Снова те ощущения, их ни с чем не перепутать, и они так же сильны, как тогда, пятнадцать лет назад: трудно дышать, и все его существо разрушается. Рассыпается самая его сердцевина.

Эта чудовищная смесь изумления и ненависти возникает, лишь когда он чувствует, что его предали.

Как сегодня – в офисе на семнадцатом этаже башни «Этуаль», будто парящем в пустоте, он внезапно становится одним целым с этой пустотой, сливается с космическим вакуумом, растворяется в нем, пока его партнер по бизнесу снова и снова повторяет неловкие объяснения.

Как вчера – вернее, пятнадцать лет назад, – в уютном кабинете, где стоял темно-зеленый диван «Честерфилд», большой письменный стол из черного дерева и несколько таких же стульев, обитых золотистым бархатом, куда он приехал с матерью, чтобы присутствовать на оглашении завещания.

Он все понял в тот момент, когда, толкнув дверь, увидел высокого бородатого парня, существенно моложе себя. Эта характерная линия роста волос. Этот выпуклый лоб, эта смуглая кожа, одно плечо слегка выше другого. Он дрогнул, словно дерево от удара топора – от первого, самого сильного и жестокого, который ему когда-либо наносили: от удара, лишившего его остатков невинности и избавившего от глубокой печали, которую он чувствовал после смерти отца.

Итак, у него есть брат. Наполовину брат, наполовину есть.

Итак, его дорогой и любимый папочка, который так внезапно умер от менингоэнцефалита – хотя был в отличной для своих семидесяти шести лет форме (каждое утро в любую погоду он пробегал пять километров и гордился здоровым сердцем и давлением как у юноши), – так вот, его отец произвел на свет и затем старательно скрывал еще одного ребенка.

Желая развеять последние сомнения, адвокат произнес:

– Позвольте представить вам Эрнеста Вильстрёма, младшего сына покойного господина Бауэра.

Юноша разглядывал Эдди с легким любопытством, пытаясь найти в старшем брате что-то общее с ним самим, но Эдди был копией матери – среднего роста, крепкого телосложения, с темно-русыми волосами и светлой кожей. Охваченный мыслями, проносившимися у него в голове, об этом их различии он подумал прежде всего. Тайный сын, которого не было ни на одной фотографии, о котором не прозвучало ни слова ни в одном разговоре, ни в одной речи – а Вальтер Бауэр упоминал о своей семье при каждом удобном случае, – тот, кого почти не существовало, кого даже на похороны не позвали, оказался пугающе похожей, возмутительно точной копией отца, в то время как «официальный» сын, на которого с самого рождения отец возлагал надежды, тот, кем все гордились, кого поддерживали, кто на любом торжестве стоял в первом ряду, не унаследовал ни одной его черты.

Следующая мысль оказалась еще ужаснее. Эрнест Вильстрём, в отличие от Эдди, явно не был ни удивлен, ни встревожен. Он обо всем знал. Он не выглядел осунувшимся от горя, как Эдди, который, с тех пор как умер отец, почти не спал. Эрнест не скорбел. Более того, казалось, он испытывает облегчение, как человек, дождавшийся завершения долгих и утомительных, но неизбежных формальностей. Отец умер, что ж, значит, можно заняться чем-то еще. Он не испытывал никакого желания добиваться справедливости, не чувствовал ни утраты, ни боли. Разве что легкое презрение с оттенком безразличия. От него ничего не скрывали. Когда он стал достаточно взрослым, чтобы понимать такие вещи, мать рассказала ему об обстоятельствах, при которых он появился на свет, – о романе на одну ночь с начальником; о том, как она пыталась этого избежать, но он был очень настойчив, и в конце концов она уступила; о соглашении, которое они заключили, когда она поняла, что беременна. Ей было сорок четыре года, она уже давно жила одна и не надеялась стать матерью, и вот судьба подарила ей невероятный шанс, от которого она не смогла отказаться. Она успокоила Вальтера – ей от него ничего не нужно; все, чего она хочет, – это ребенок, независимость и чтобы ее оставили в покое. Она пообещала, что не станет ему докучать и сохранит тайну, если он поступит так же. Вальтер взял на себя расходы на образование и лечение ребенка и завещал сыну четко оговоренную часть своего состояния, взамен потребовав лишь одного – права дать ему имя: Эрнест. Мальчик рос, креп, лишнего не спрашивал – на вопросы об отце он отвечал правду: «Он далеко. В другом городе. На другом конце страны». Мать очень постаралась, чтобы их разделяло как можно больше километров.

Все это Эдди узнал позже. А сейчас он переживал встречу с жестокой реальностью: отец растил его во лжи, хотя пожар рано или поздно должен был разгореться. Он тысячу раз мог обо всем рассказать старшему сыну, но предпочел молчать. Эдди так хотел брата или сестру, а отец, глядя ему в глаза, говорил, что у них идеальная семья и любое вмешательство нарушит хрупкую гармонию, которая царит между ними тремя. Но своим имуществом распорядился четко и аккуратно: бо́льшую часть состояния еще при жизни передал жене, а сыновьям оставил равные шестизначные суммы.

Ах да, Лоретта.

– Мама… Ты знала?

– Что за вопрос, Эдди… Конечно, нет.

Она смотрела в пол, опустив голову, и невозможно было понять, действительно ли она потрясена или просто играет роль в этом спектакле. Эдди уже никому не верил. Его родители всегда были одним целым. Тридцать пять лет они любили друг друга, и страсть их не угасала – так он думал до сих пор. Часто ссорились, но всегда мирились. Возможно ли, что Вальтер скрывал ребенка от Лоретты? Что вообще знал Эдди о том, насколько малодушен был его отец в своей личной жизни?

А возможно, мать тоже лжет. Чем больше Эдди думал об этом, тем менее вероятным казалось ему, что рациональный и предусмотрительный Вальтер передал бы почти все свое состояние жене, рискуя, что она узнает об измене, затем потребует развода и все заберет себе. Нет, Эдди видел в этом доказательство заключенного между ними соглашения или, по крайней мере, того, что отец покаялся: «Я предал тебя, у меня есть ребенок, но это никак не отразится на нашей жизни, на твоем благополучии. Вот, дорогая, я так тебя люблю, что отдаю тебе все, что создал».

Эдди промолчал. Он всегда считал, что лучше отпустить виновного, чем наказать того, кто ни в чем не виноват. Если Лоретта действительно ничего не знала – ведь она взяла его с собой, – значит, сейчас потрясена не меньше, чем он. Значит, и ее сердце разбито дважды: смертью человека, которого она любила, и его предательством. Если это так, несправедливые подозрения лишь сделают ей больнее.

Он подписал бумаги, которые перед ним положили, и вышел из комнаты. Никто не пытался его остановить – ни невозмутимый Эрнест, ни Лоретта с натянутой, будто приклеенной к лицу улыбкой, ни юрист, перебиравший документы.

Сидя в машине, он позвонил Норе. Сказал, что случилось нечто невероятное и очень важное: у него есть брат. Брат, которого отец сначала ему не дал, а потом… украл. Брат, с которым у него теперь ничего не выйдет – слишком поздно. В десять, в двенадцать лет еще могут возникнуть общие воспоминания, крепкие связи, можно ссориться, защищать друг друга, любить и ненавидеть. Но время упущено. Это не брат, который появился из ниоткуда, это чужак, возможно, даже враг – кто знает. Это противопехотная мина, и он на нее наступил. Эрнест не виноват, ни в чем не виноват. Он не просил, чтобы его рожали, не собирался расти без отца и даже не претендовал на часть наследства. Однако самим своим существованием он разрушил жизнь Эдди. И отныне тот больше ни в чем не может быть уверен. Он даже не знает, как правильно дышать.

– Может быть, не все еще потеряно, – негромко проговорила Нора. – Но это тяжело, я понимаю. Помни, я люблю тебя всем сердцем.

После его звонка она выключила компьютер и графический планшет и сказала коллегам, что ей нужно срочно уйти. Она так спешила, что забыла надеть пальто. На шоссе свернула не туда, проехала лишние четыре километра, едва не врезалась в ограждение. Когда она открыла дверь их дома, Эдди бросился к ней и обнял так крепко, что она испугалась, как бы он не сломал ей ребро. Но она его не остановила. Эдди почувствовал, как ее любовь изливается на него, заполняет его, подобно живительной влаге, вспомнил, что она – истинный смысл его жизни, его будущее, его утешение. Он ласкал ее, целовал губы и пальцы, покусывал ногти, плакал – с ней он мог позволить себе быть уязвимым. Всего раз, один только раз, ведь он хотел, чтобы она знала: он – ее опора, но сейчас он должен дать выход своей боли, а потом он снова возьмет себя в руки и построит нечто великое и нерушимое. Пусть фундамент его детства рушится – живые корни их с Норой семьи дадут новые побеги.

Следующие несколько дней они не возвращались к тому, что произошло, хотя тень случившегося нависала над каждым их словом. Однажды утром Нора все-таки решилась заговорить. Эрнест еще был в городе, ожидал завершения последних формальностей, и после этого он уедет за сотни километров, исчезнет из их жизни.

– Дети не должны расплачиваться за ошибки родителей. Давай пригласим его. Вдруг ему захочется прийти? Что, если нам потом всю жизнь придется жалеть? Будь что будет.

Они были женаты всего несколько месяцев, но любили друг друга гораздо дольше. И абсолютно доверяли друг другу.

– Нам не о чем говорить. Это будет мучительно.

– Зато для тебя в этой истории не останется белых пятен. На Лоретту тут надеяться не приходится…

Накануне Эдди ездил к матери. Но едва он упомянул об оглашении завещания, как она остановила его:

– Не нужно вонзать нож в старые раны, мой мальчик, больше ничего не хочу об этом слышать, ты меня понял?

– Понял, мама.

Однако Эдди казалось, что нож вонзился не в старые раны, а ему в живот.

И он уступил Норе, но пусть Эрнесту позвонит она сама. Он боялся говорить с ним, приглашать к себе – стоило подумать об этом, как в глазах начинало темнеть, слова путались, отказывались выстраиваться в предложения. Когда Эрнест услышал в телефоне мягкий, теплый и искренний голос Норы, то сразу согласился, понимая, что бояться нечего – в этом приглашении нет ни подвоха, ни угрозы. Ему тоже не хотелось потом ни о чем сожалеть.

Следующим вечером он появился у них на пороге с бутылкой хорошего вина в руках.

Братья оказались настолько разными, насколько это вообще возможно. Эдди – ему тогда было тридцать два года – окончил одну из лучших бизнес-школ в стране и строил карьеру. Он работал стратегическим консультантом в крупной компании. Он высоко ценил труд. Главным в его жизни было навязанное Вальтером стремление к успеху, измеримому и осязаемому, который, в свою очередь, был необходим для достижения главной цели: он хотел создать семью с Норой, окружить ее заботой, сделать все возможное, чтобы горячо любимая жена была счастлива.

Нора была художницей, творческой натурой, и делала такие красивые украшения, что на улице ее нередко останавливали и спрашивали, где она такие нашла. Эдди хотел, чтобы она перестала работать графическим дизайнером и занялась любимым делом. У него был план: купить красивый дом с большим садом, где будут играть их дети, и с мастерской для Норы – просторной и хорошо оборудованной. Ради этого он готов был вкалывать по пятнадцать – восемнадцать часов в день, почти все выходные проводить на работе, соглашаться на невыполнимые требования и сроки, разгребать лавину писем, терпеть сколько понадобится. Нора была его топливом.

Эрнесту недавно исполнилось двадцать три года, и ни о чем подобном он не думал. Он, можно сказать случайно, выучился на автомеханика: они с матерью жили рядом с автомастерской, где ремонтировали кабриолеты шестидесятых годов, английские и американские автомобили пятидесятых и обслуживали спортивные гоночные машины. Он был тем самым мальчишкой со щеками, перемазанными машинным маслом, который с пяти лет крутился под ногами у механиков. Он был готов мести полы, выуживал крошечными пальчиками болты, провалившиеся в радиатор или карбюратор, и в конце рабочего дня выпрашивал разрешение сесть за руль. Он любил запахи смазки, бензина, сварки, звук, с которым режут и гнут металл, гул вентиляторов. Ему нравилось сидеть с рабочими, слушать, как они мечтают хоть раз прокатиться на машинах, которые реставрируют, но на которых им никогда не доведется ездить.

Он хорошо учился, лучше всего ему давался французский – он любил читать и отлично писал сочинения. Для матери стало неожиданностью его решение бросить школу, однако препятствовать она не стала. Ей хотелось, чтобы он был счастлив, а счастлив он бывал, только с головой нырнув в мотор, с дочерна перепачканными руками. Так и продолжалось, пока он не получил первую настоящую работу в гараже, где чинили в основном фургончики, разбитые спешившими на рынок поставщиками. Хозяин гаража однажды вечером напился, затащил его в покрасочную камеру и попытался избить. Они сцепились на холодном бетонном полу. Хозяин был втрое тяжелее, он расплющил его своим мягким и мерзким телом, не давал дышать. Но ярость в помутившемся сознании Эрнеста победила ужас и отвращение. Ему удалось схватить разводной ключ и нанести удар. Он бил снова и снова, пока кровь не залила пол, заляпанный краской и лаком, а хватка хозяина не ослабла.

Эрнест встал, привел себя в порядок и ушел, прихватив из кассы то, что ему причиталось. Он никому не рассказал о том, что произошло, хозяин мастерской тоже молчал. С тех пор Эрнест больше никогда не устраивался на постоянную работу, особенно в гараж. Матери, которая видела, как он изменился, он объяснил, что от запаха бензина у него болит голова, – то же самое он сказал Эдди и Норе, как и любому другому, кто его спрашивал. С одной сезонной работы он переходил на другую: весной – в садах, летом – на пляжах, зимой – в горных ресторанах. Случались у него и мимолетные романы, истории на одну ночь и даже на неделю, но на большее он не был готов. Он полюбил независимость, свободу от любых привязанностей. Работал он ровно столько, сколько требовалось, чтобы хватало на самое необходимое, и если все это было похоже на бегство, понимал это только он.

В тот вечер Нору поразило, что каждому из братьев жизнь другого казалась полной опасностей и в то же время лишенной смысла: существование Эрнеста было совершенно неупорядоченным, существование Эдди напоминало упрямую, бесконечную гонку.

За десертом она спросила, что они собираются делать с наследством.

– Я стану партнером, – ответил Эдди. – Давно об этом мечтал. Куплю долю в компании, я уже говорил с Томасом. Ну и, конечно, куплю дом. Для нас, Нора.

– А я куплю и переделаю грузовик, – ответил Эрнест. – Я уже присмотрел подходящий. Старый «Берлье». Установлю солнечные панели, все необходимое, чтобы ни от кого не зависеть… Остаток отложу – вдруг я доживу до старости.

– Однако… – заметила Нора и наполнила бокалы.

Они разошлись поздно ночью, помахав друг другу на прощание. Никакой волшебной искры между братьями не промелькнуло, но этого никто и не ждал. Эдди и Эрнест отнеслись друг к другу с уважением, понимая, что никогда не станут близки и связывать их будет лишь общая ДНК и – в какой-то степени – Нора. Она заставила их пообещать, что они будут встречаться хотя бы раз в год. Эрнест заинтриговал и тронул ее. И потом, у них было так мало родных… Втроем они были словно маленькое созвездие. Эта мысль ей понравилась.

И все получилось. Эрнест не забывал сообщать ей о своих постоянных перемещениях. Когда родилась Лени, Нора отправила ему открытку, и с тех пор он каждый год тоже присылал открытку на день рождения их дочери. Эти отношения так и продолжались – на расстоянии, но большего Эдди и не выдержал бы. Каждый раз, встречаясь с Эрнестом, он снова узнавал черты отца и снова чувствовал жгучее разочарование.

И вот Эдди уже не тридцать два года, а сорок семь. Пятнадцать лет пролетели словно мгновение, словно закончился длинный и трудный заплыв, требующий невероятных усилий, но все-таки приносящий удовлетворение – все препятствия остались позади, опасные повороты пройдены, цели достигнуты. Если задуматься, то больше всего удовольствия принесли первые десять лет. Затем все стало меняться.

Сначала он нашел этот великолепный дом, старой постройки, в очаровательном и тихом городке всего в пятнадцати километрах от их нынешнего жилья. Чтобы приобрести его, он влез в кредит на двадцать лет, совершенно не беспокоясь о будущем, – столь безоблачным оно ему казалось. Вместе с Норой они отремонтировали пристройку и превратили ее в мастерскую. Нора, как и планировалось, ушла с работы и открыла свое маленькое дело. Эдди устроил в подвале тренажерный зал и домашний кинотеатр. Сделано. Сделано. Сделано. А потом появилась Лени. Она стала центром их вселенной, и все полетело кувырком, помчалось с бешеной скоростью. Хотя вряд ли тот период их жизни можно назвать оздоровительной пробежкой: в роддоме свирепствовал неизвестный вирус, и через несколько часов после рождения дочери врачи предупредили Нору и Эдди, что ребенок может не выжить. Организм Лени отвергал все, что в него попадало, девочка стремительно теряла вес, и никто не мог понять причину и не знал, как это остановить.

Эдди часами баюкал ее на руках, разговаривал с ней, ночи напролет не сводил с нее глаз, умолял бороться, сопротивляться напавшей на нее дряни. Неделями твердил, как сильно ее любит и будет любить каждую секунду своей жизни, тайно предлагал дьяволу сделку: пусть забирает все что угодно, лишь бы оставил ребенка. И однажды утром – пуф! – все прошло. Лени была спасена. Ее маленькое тельце победило, теперь оно удерживало в себе растворы от обезвоживания, ножки снова стали пухлыми, щечки – розовыми, она улыбалась, и воспоминания о жестокой борьбе вмиг остались в прошлом. Лени росла и больше никогда не болела – разве что насморк иногда, – словно вирус, не убив, сделал ее невосприимчивой к любым болезням.

В этом была немалая заслуга Норы: она стала буквально одержима здоровьем Лени. Сама готовила и строго следила за тем, чтобы каждый прием пищи был сбалансирован, использовала сезонные фрукты и овощи, проверяла состав гигиенических и чистящих средств, пристально изучала, из чего сшита одежда, – страх перед новой катастрофой не отпускал ее ни на минуту. Именно в это время начались страдания Эдди.

До того как родилась Лени, между Норой и Эдди существовало невероятное влечение, и он думал, что так будет всегда: одного прикосновения было достаточно, чтобы оба оказались на грани оргазма, слившись воедино, жадные до ощущений, готовые на любой эксперимент, который подсказывало воображение. Ничего подобного Эдди до встречи с Норой не испытывал; это стало для него смыслом жизни и причиной отдавать ей всего себя. Его сердце взрывалось от любви в то же мгновение, что и он сам.

Однако рождение дочери и вирус словно перезапустили их отношения, и новые «настройки по умолчанию» оставляли желать лучшего. Нора стала не так доступна – и телом, и мыслями, – она избегала его прикосновений, и Эдди это принял, искренне, по-настоящему, хотя было непросто. Ведь по своей природе он был понимающим, старался поступать правильно, быть хорошим мужем – как он это себе пуcть и немного смутно представлял, – даже если потребности Норы приходилось теперь ставить выше его собственных, довольствовался он малым. Эдди убедил себя, что это естественный этап, особенно учитывая обстоятельства: в конце концов, даже те пары, которым не выпало подобных испытаний, после рождения ребенка сбавляют темп или вообще берут паузу.

Он был уверен, что Норе скоро начнет не хватать их былой страсти – как не хватало ему – и она почувствует ту же пустоту. Но появлялись все новые заботы: сначала они долго пытались завести второго ребенка, пока наконец не смирились с тем, что придется обойтись одним; затем в жизни Лени появился тамблинг – удивительный вид спортивной гимнастики, о существовании которого Эдди и Нора даже не подозревали. Подруга привела Лени в местный спортивный клуб, и там она впервые пробежала по акробатической дорожке и прыгнула, продемонстрировав невероятные способности, которые тут же привлекли внимание тренера. «Будущая чемпионка», – вот что тогда сказал Джона Соу. Лени едва исполнилось одиннадцать. Всем было очевидно: такая подвижная и гибкая, она идеально подходит для тамблинга, и ей самой этот спорт будет приносить радость. Эдди и Нора перешли на новый этап. Тамблинг теперь занимал все больше места в их жизни. В выходные Лени (и сопровождавшая ее Нора) почти не бывали дома. По воскресеньям Эдди просыпался один. Это было немного грустно, но он поддерживал дочь – не было ничего лучше, чем видеть, как она прыгает и кувыркается, как она счастлива. Он оплачивал ее участие во всех соревнованиях, в том числе зарубежные поездки, и нередко брал на себя часть расходов клуба.

Их отношения с Норой изменились: секс перестал быть необычным и яростным, стал более нежным и предсказуемым. Жизнь теперь подчинялась строгому расписанию, но Эдди не жаловался: они по-прежнему любили друг друга, в этом не было никаких сомнений. И эта любовь давала ему надежду, что все еще наладится.

Ожидая возможности вернуться в потерянный рай, он с головой ушел в работу. Тем, кто упрекал его, что всю жизнь он посвящает труду, Эдди отвечал, что всю жизнь отдает жене и дочери – и это его устраивает, потому что нет на свете ничего, что могло бы быть для них слишком хорошо или слишком дорого. Их общее будущее строится здесь и сейчас, в эти важнейшие годы закладываются основы их благополучия. Коварная, подтачивающая силы усталость накапливалась, но Эдди верил: придет время, когда можно будет отдохнуть, когда станет легче, – ради этого он и трудился. Они ведь еще так молоды. А пока нужно быть мужественным и набраться терпения, вот и все.

Если подумать, во всех сферах жизни повторяется одна и та же кривая взлетов и падений: сначала всплеск энтузиазма, затем трудности, – а потом, если все идет как надо, появляются силы для нового подъема. Вот и с Томасом так же – пламя сначала вспыхнуло, затем погасло. Когда Эдди получил диплом, отец познакомил его с этим человеком, который был намного старше него: они принадлежали к одному кругу – как рыбы в одном аквариуме, – посещали те же рестораны, те же клубы, время от времени работали вместе. Едва увидев Эдди, Томас сразу понял, что тот добьется больших успехов. Молодой человек отличался острым аналитическим умом, нестандартным мышлением, безупречной дисциплиной и невероятной стрессоустойчивостью. Их будущее партнерство было лишь вопросом времени и организации финансов, и после смерти Вальтера все необходимые бумаги были подписаны без промедления.

Помимо работы над текущими делами, Томас поручил Эдди руководство аналитическим центром, который разрабатывал новые методы и стратегии. Попросил его сосредоточиться на том, что составляло основу, самую суть их бизнеса, а за собой оставил управление финансами, подбор кадров, развитие – все то, что казалось Эдди ужасно скучным. Возникшее между ними взаимное уважение, постепенно переходящее в дружбу, сблизило их настолько, что каждое утро они начинали с чашки кофе и обсуждения насущных вопросов.

Компания стремительно росла, получая одну награду в сфере экономики за другой, наращивая астрономические цифры оборота, мелькая в колонках специализированных газет и журналов, вызывая ажиотаж у кадровиков. Это продолжалось примерно десять лет – лучших лет в жизни Эдди, несмотря на усталость, стресс и нарастающий кризис, а также полную разочарований личную жизнь.

Однако взлет компании постепенно свел на нет его отношения с Томасом. Их расписания перестали совпадать, от утренних встреч пришлось отказаться. Теперь Томас раз в неделю присылал письмо, в котором излагал основные направления развития. А Эдди со временем начал ощущать некий дискомфорт, как будто в горле першит – дышать не мешает, но раздражает, все никак не проходит и заставляет задуматься: а что, если это какой-то серьезный симптом?

Теперь Эдди понимает: увы, именно так все и было. Неизлечимый рак разъедал компанию изнутри. Когда першило в горле, это инстинкты кричали: «Берегись, Эдди! Ты спишь, а ветер крепчает, крылья мельницы вертятся слишком быстро». И вот он, не веря своим ушам, слушает Томаса и молится, чтобы все это оказалось дурным сном. Компания терпит крах. Еще несколько дней – и выбора не останется: всё продадут за гроши, и покупатели растерзают добычу на части. Ничего уже не спасти, пути назад нет, чуда не произойдет. Томас кается, признает свою вину: слишком много управленческих ошибок, слишком дорого обошлись и сделки, которые он заключал ради внешнего роста, и услуги консультантов, ездивших по его поручению в десятки стран. Томас хотел, чтобы на него работали лучшие, и чтобы заполучить таких специалистов, обещал им немыслимые зарплаты, но наступил кризис, рынок просел… Компания вся в долгах, и Эдди об этом, конечно, известно, но он полагал, что все под контролем. Однако оказалось, что это не так.

– Эдди, я делал все что мог. Признаю́, я недооценил ситуацию. Нужно было пересмотреть тарифные сетки, я слишком увлекся, правда. Но я до последнего был уверен, что мы выкарабкаемся – переждем трудности, переживем бурю. Но главные инвесторы нас бросили. Мерзавцы. И теперь все пропало.

Больше, чем банкротство, Эдди угнетают предательство и ложь. Падение было медленным, но каждый раз, когда он начинал задавать вопросы, Томас успокаивал его. Подтасовывал события, показывал цифры, схемы, устраивал обеды с банкирами, доставал билеты на предпремьерные показы, акулы сужали круги вокруг них, а он, наивный, даже не пытался вникать. Эдди доверял компаньону, несмотря на тревожные сигналы: влиятельные партнеры внезапно уходили, уводя за собой клиентов; кредиторы начинали требовать денег. Он считал, что их с Томасом связывает особая дружба и можно не бояться удара в спину и подковерных игр.

Ему хочется плюнуть Томасу в лицо. Кажется, его вот-вот стошнит на лакированные мокасины старшего партнера. Черт. Сколько всего он принес в жертву компании, сколько всего вложил! Он думал: «Ну, еще три года, максимум пять, а потом продам свою долю». Семья будет обеспечена на много поколений вперед, и я смогу наконец проводить время с родными». А теперь у него ничего нет. И он сам в этом виноват.

Блестящий ум не заметил опасности так же, как когда-то не замечал, как врет ему Вальтер. Его жизнь – затянувшаяся на горле темная петля, наследие лживого отца уничтожено лживым партнером. Эдди стыдно за самого себя, за то, что он считал себя неуязвимым, а Томас продолжает лепетать оправдания. Эдди думает о Норе и Лени: как он им скажет, что все потерял – лишился денег, а в ближайшее время лишится и работы? Что останется от мужа и отца, который должен быть сильным, должен заботиться о них?

Он пытается подсчитать: ипотека, расходы на привычный образ жизни, налоги, планы Норы открыть бутик и торговые точки в крупных супермаркетах – на это он тоже обещал дать денег, – а еще соревнования Лени. Утром жизнь казалась такой простой, а сейчас все рушится.

Он не отвечает Томасу. Чувствует, что может сорваться, врезать ему по морде или сделать что-то более страшное. Ему плохо, так плохо, и он выходит из кабинета, хлопает дверью, и консультанты в опенспейсе провожают его испуганными взглядами. Он вылетает на парковку, бросается к машине, едет прочь из города, открыв окно, чтобы не потерять сознание. Сворачивает на проселочную дорогу, останавливается и сидит в машине, словно в убежище. Телефон отключен. Вокруг расстилается желто-зеленый ковер – под теплым ветром колышется рапс. Если бы он вышел из машины и сделал несколько шагов, то заметил бы, что стебли облеплены тлей. Увидел бы, что за всей этой красотой скрывается болезнь, неизбежный упадок, трагедия. Но он неподвижно сидит, навалившись на руль. Мир вокруг перестал для него существовать.

К семи часам вечера он снова заводит машину и едет домой, хотя обычно остается в офисе до одиннадцати – если, конечно, они не приглашены куда-нибудь на ужин. Нора и Лени на кухне, готовят домашнюю гранолу. Эдди очень бледен.

– Все в порядке? – встревоженно спрашивает Нора.

– Джона дал нам рецепт, – перебивает Лени. – Для завтрака! В нем полно энергии! Это и для тебя тоже, папа!

Эдди смотрит на дочь, которая отмеряет овсяные хлопья. Она поворачивается к нему и улыбается. Волосы собраны в пучок, на лице макияж – наверное, репетирует перед соревнованиями. Какая же она красивая… Ей всего тринадцать лет, но выглядит она на все пятнадцать.

– Я просто устал, – отвечает он. – Все в порядке, мои дорогие.

Джона лупит боксерскую грушу, а хотел бы избить себя самого. В просторном пустом зале, где светятся лишь зеленые указатели аварийных выходов, среди четко очерченных форм – беговых дорожек, стоек с гантелями, лавок, брусьев, – он пытается справиться с бурей, которая бушует внутри. Задушить ярость, которая поднимается в его душе в самый неподходящий момент – всякий раз, когда, казалось бы, можно почувствовать себя счастливым. Если бы он не был так одинок, если бы у него были друзья и семья, мог бы он открыться им – или все решили бы, что он безумен? Но ведь он и есть безумец, разве нет? Ведь ни друзей, ни семьи ему не нужно…

Он снова наносит удар, потом выходит на улицу и бежит – пять километров, десять… Еще не так поздно. Трижды он встречает знакомых: школьного учителя, секретаршу из мэрии, мужчину с собакой. Они кивают ему – он местная знаменитость. Клуб побеждает все чаще, о нем постоянно пишут в местной газете. Недавно у Джоны даже брали интервью для государственного телеканала – у бывшего чемпиона, а теперь тренера малоизвестного, но захватывающего вида спорта, спорта высоких достижений, который тем не менее слишком часто относят к второстепенным. Люди пытаются привлечь его внимание, порой даже не осознавая этого. Он притягивает окружающих – и мужчин, и женщин, – и это происходит почти всегда. Так уж он действует на них. Он, и его большое смуглое тело, широкий шаг, массивные скульптурные бедра и плечи, а возможно, и загадка, таящаяся в его взгляде, в его молчании, в его мраке.

Сегодня он должен бы радоваться: он победил в межрегиональном чемпионате. Точнее, это Лени победила – в категории тринадцати-четырнадцатилетних спортсменов. Ни на миг не дрогнув рядом с более старшими и опытными соперниками. Изящная и уверенная в себе, она в прямом смысле слова взлетела на первое место. Она подняла кубок, и он будто снова увидел, как два года назад она впервые шагнула босиком на гимнастическую дорожку. И в этот момент он понял, куда сможет привести ее. Не только потому, что она вся была словно из упругой резины – из той, что нужна для самых прыгучих мячей, – не только потому, что идеально выполняла связку – рондат[2] и обратное сальто, – которую раньше делала только в унылом школьном спортзале. А потому, что в ней было то, что мог распознать только он: свет, который пробивается наружу, голод и жажда, огонь.

И это до сих пор не дает ему покоя. Он пытается понять, что за огонь пылает в этом ребенке. Он уверен: чтобы прыгать, взлетать, крутиться так быстро и так высоко, нужно гореть изнутри. Нужно бросать вызов законам равновесия, смотреть в лицо опасности, не бояться разрывов и травм. В нем самом пылал этот огонь, когда в свои восемь или девять лет он принял приглашение шагнуть на ковер, – чтобы усмирить пламя, медленно тлевшее в его душе с тех пор, как он потерял родителей, пламя, взметнувшееся так высоко, когда умерла его приемная мать.

Но тогда перед ним неожиданно распахнулась дверь. Тренер из соседнего клуба пришел в приют, чтобы показать им незнакомый вид спорта. Джона уже был большим, сильным и полным ярости. Нескольких месяцев хватило, чтобы он начал выделяться на фоне остальных. Когда он добился первых успехов, тренер, опасаясь, как бы он не сбился с пути, объяснил ему: нужно строго следовать дисциплине, сопротивляться соблазнам и юношеским порывам. Он видел немало зазнавшихся подростков: настоящие бомбы, которые рано или поздно взрывались у него в руках, чаще всего – на пороге успеха. Но для Джоны это предупреждение было излишним. Он давно усвоил, к чему приводят такие виражи: к холодному полу, на котором ты находишь своих родителей – в отключке.

И даже если с этого холодного пола ты попадешь в объятия новой матери, и тебе снова станет тепло, и ты снова поверишь, что можно быть любимым, обрести семью, снова стать чьим-то ребенком, и пусть для нее это всего лишь работа – брать на воспитание детей, которые больше никому не нужны, детей, которых у нее были десятки, и каждого из них она любила, что бы там о ней ни говорили, – все равно рано или поздно пол под твоими ногами вновь станет ледяным, потому что приемной матери, чтобы стать такой хорошей приемной матерью, пришлось пожертвовать молодостью, энергией и здоровьем, и однажды она, едва дожив до пятидесяти семи лет, тоже упадет и больше не встанет. И тогда все погружается во тьму и в то же время вроде как проясняется. Открывается истина: ничто не вечно, все, что похоже на любовь, на тепло и безопасность, непременно исчезнет.

Джона усвоил урок. С тех пор он полагался только на себя. На себя и на адреналин, эндорфины и дофамин. Он отдал себя тамблингу полностью, без остатка. Спорт удержал его на плаву, превращая дрожь и боль в виртуозную акробатику: сначала он стал подающим надежды юниором в клубе рядом с приютом, затем вошел в элитную группу, получил чемпионский титул и наконец уже взрослым попал в этот город и стал тренером благодаря счастливому случаю, совпадению – мэр оказался бывшим спортсменом и с ностальгией вспоминал прошлое.

Мало кто способен понять Джону, многие шепчутся за его спиной: он, должно быть, совершенно не в себе, если ведет такую жизнь. Но в этом все дело: чтобы так выкладываться – превозмогая себя, превозмогая боль, от пяти до пятнадцати тренировок в неделю, – нужно либо все потерять, либо никогда ничего не иметь. Однако, насколько ему известно, в посыпанной тальком ладошке маленькой Лени, наоборот, зажато все, что обычно заставляет сдаться, то, что лишает воли: материальный комфорт, обеспеченное будущее, а главное, избыток любви. Особенно материнской. Ее мать совсем не похожа на других: на модно одетых и накрашенных женщин, которые привозят детей на занятия и бросают на Джону кокетливые взгляды. Он давно наблюдает за этой терпеливой женщиной, которая сама расшивает стразами и пайетками костюмы для всей команды, с нежностью поправляет прическу дочери и старается держаться в стороне и никого не отвлекать. В ней есть нечто завораживающее, притягательное. Что-то, что он узнаёт, но не смеет назвать, то, что трогает его до глубины души, волнует и сбивает с толку.

Отец Лени – совсем другое дело. Он появляется только на крупных соревнованиях, да и то не всегда. А если все-таки находит время, чтобы прийти, то почти не отрывается от телефона. Но он – главный спонсор клуба, и Лени так благодарна ему, так гордится, понимая, как важен его вклад. Она еще ребенок, но уже знает: деньги – движущая сила, здесь – как и везде. Без нового помоста для выступлений, без возможности ездить по всей стране она бы не достигла такого уровня, какой бы талантливой и храброй ни была.

Джона тоже благодарен. Однако что-то его тревожит, что-то мешает, но он объясняет это гнетущим чувством, которое возникает, когда от кого-то зависишь. Семья Бауэр занимает слишком много места в его жизни. Лени появилась тогда, когда он начал задумываться о будущем, о том, есть ли какой-то смысл в его работе: уже пять или шесть лет никто из его учеников не занимал достойного места на пьедестале. Лени заполнила пустоту, которая начала подтачивать его изнутри. Помогла обрести равновесие, дала опору, но Джону постоянно преследует странное, навязчивое ощущение несоответствия между тем, кто эта девочка такая, между тем, что она имеет, и тем, к чему так отчаянно стремится. Он привязан к этой маленькой, но удивительно зрелой душе. Он возлагает на нее надежды, они вдохновляют его, но и пугают тоже. Он боится, что она изменится, внезапно потеряет интерес к спорту, исчезнет, а вместе с ней и свет, который она излучает.

А еще есть Нора. Она заполняет его мысли – к матери добавился еще и образ женщины, за которой он украдкой наблюдает, и в его груди ноет, когда она наклоняется к дочери, и кожа в ложбинке на ее шее пульсирует, и в этой ее нежности таится такая необычная красота, что Джону будто разрывает на части.

И наконец, Эдди Бауэр, «королевский орел» – не благодаря своей довольно заурядной внешности, а из-за размаха крыльев его возможностей. Приземлившись – или скорее вторгшись – на территорию Джоны, он накрывает Лени и Нору своими крыльями, защищает их и в то же время удерживает. И самого Джону тоже держит в своих когтях.

Джона в ужасном смятении. Его одолевает предчувствие, что он неумолимо приближается к невидимому пока повороту, за которым все изменится. И он отправляется на пробежку. Он бежит по улицам, а ночь опускается, обнимает его, успокаивает. Шаг за шагом, пожирая асфальт, кроссовки несут его к тесной и хорошо знакомой квартирке у вокзала, где никто не задает вопросов и можно забыться в объятиях Сольвейг, Индиры или Эмили – или еще кого-нибудь с таким же выдуманным именем. Они будут щедры и нежны и ради него сделают исключение – подарят поцелуй, которого другим клиентам не полагается. Но Джона Соу не просто клиент. Он потерянный ребенок, и, хотя пути, которыми все они следуют, совсем непохожи, их души узнаю́т друг друга по запаху.

На обратном пути он заходит в зал – обязательная остановка. Собирает разбросанные полотенца, моет раковину, подметает пол, хотя уборщица приходит дважды в неделю. Подбирает забытые учениками вещи: жилет, резинки для волос, зарядку для телефона. Затем поднимается наверх – в свою квартиру, которую предоставил ему город. Она гораздо больше той, что он мог бы себе позволить на зарплату тренера. Три комнаты, и в двух из них почти ничего нет.

Он вспоминает, как впервые оказался здесь сто лет назад. Сотрудница мэрии показывала ему квартиру, и Джона удивился – зачем одинокому человеку столько места. Она ответила, многозначительно улыбнувшись, что обстоятельства могут измениться. Он на это ничего не сказал. Самые долгие его отношения длились два года. Они с той девушкой были в одной команде, и для Джоны все это было только ради секса, а она ожидала большего. Закончилось все очень плохо – слезами и криками. С тех пор он позволял себе только случайные, спонтанные встречи, как правило, после соревнований. А потом появились Сольвейг, Индира, Эмили.

Мысли уплывают куда-то, и Джона вдруг понимает: его жизнь – всего лишь плавание, и он, словно капитан торгового судна, по привычке следит за грузом и движется вперед, не испытывая от этого никакого удовольствия. Став свидетелем долгой битвы за жизнь, которую вела физиотерапевт клуба, боровшаяся с агрессивным раком, он испытывает некоторое чувство вины. Ведь она отдала бы что угодно, лишь бы вылечиться, и знала бы, как распорядиться временем, которое для него ничего не значит. Он закрывает глаза, пытаясь отыскать в глубинах памяти слова, которыми утешала его приемная мать: «Ни один ребенок на свете не заслужил того, что случилось с тобой. Живи беззаботно, мой хороший, живи счастливо».

Она была очень доброй. Защищала даже его родителей, говорила, что они, такие юные, тоже не виноваты в том, что на их пути разверзлась разрушительная бездна. Она говорила: отказавшись от родительских прав, они приняли трудное, но правильное решение.

Все было не так просто, он узнал это намного позже. Его отец оказался в тюрьме, а мать скрылась, не оставив адреса. Ни один из них и никакой другой родственник больше не давали о себе знать. Все, что осталось Джоне от биологических родителей, – это воспоминание о том, как он сидит рядом с их неподвижными телами. Все, что осталось от приемной матери, – откровение о том, что любовь существует, и о том, как она недолговечна. В его душе как будто что-то раздавили – словно яростно растоптали насекомое. Если бы не тамблинг, он, вероятно, тоже оказался бы в тюрьме, или на кафельном полу, или умер бы уже. Но он бегал, прыгал, кувыркался, чаще летел вверх тормашками в воздухе, чем стоял на земле, парил, дышал во всю силу легких. И от прыжка к прыжку, от медали к кубку результат был налицо. Он твердо стоит на ногах. Он отпраздновал с Лени новую победу, его поздравляли, фотографировали, снимали на видео. В очередной раз на страницах соцсетей появились его улыбка и сияющее лицо Лени – и неудобные вопросы заметены под гимнастическую дорожку, похоронены на несколько дней. На несколько часов.

После того безупречного, головокружительного выступления – рондат, фляк[3], фляк, фляк, обратное сальто, скорость, кувырки – Лени уселась на стул в ожидании оценки и награды. Повернулась к сидящей на трибуне матери, и Джоне вдруг показалось, что между ними протянулась длинная серая нить, сотканная из тревожных теней. Он наклонился к Лени, накрыл ее руку своей:

– Все хорошо, дорогая?

– Да, все в порядке, – ответила она.

Нить исчезла. На экране появилась оценка – невероятная и абсолютно заслуженная. Публика аплодировала, скандировала: «Лени! Лени! Лени!» – ее имя уже начинало приобретать известность. Нора вскочила, вскинув руки к небу, сбежала с трибуны, обняла дочь и махнула Джоне – присоединяйтесь! Они танцевали и пели, образовав круг, став одним существом, одним целым, опьяненные радостью. Это длилось всего несколько секунд. Они словно были в раю.

Серая нить… Джона уже почти забыл о ней, когда несколько недель спустя ему позвонил Эдди Бауэр и без всяких предисловий сообщил, что значительно сокращает финансовую помощь. У него другие планы, и главное – он думает о будущем дочери.

– Будем говорить прямо, Джона, зачем ей тамблинг? Столько часов потрачено на тренировки, Лени должна была посвятить их учебе. Она блистает на помосте, но едва успевает в школе, а сейчас она в том возрасте, когда нельзя ошибиться с выбором, нельзя путать хобби с профессией.

Его голос спокоен и тверд, это голос человека, который привык вести переговоры и презентации, привык принимать решения, голос, который заставляет Джону исподволь чувствовать какую-то ущербность, мешает ответить. Да и что он мог бы сказать? Каждый распоряжается своими деньгами как хочет: Эдди Бауэр ни перед кем не должен отчитываться – разве что перед женой и дочерью.

Из тренерской со стеклянными стенами Джона смотрит на пустой зал. Этот удар нелегко выдержать. Он спрашивает Эдди, осознает ли тот, что мечта Лени под угрозой, понимает ли, как сильно заденет ее это решение, сколько боли всем принесет. Джона выходит из себя, но Эдди перебивает его, и теперь он тоже рассержен, он повышает голос, дает понять, что не собирается слушать упреки. Кто Джона такой, чтобы намекать ему, что он плохой отец? Что хочет подрезать крылья своему ребенку. Что не замечает ее таланта, ее способностей, стремлений. И кстати, кто из них двоих действительно отвечает за Лени? Кто связан с ней навсегда, кого касаются ее беды и радости? Кто думает о будущем, а кто живет одним днем? Легко «гладить по шерстке», Джона, попробуйте-ка побыть тем, кто наполняет миску и чистит лоток. Да, Джона Соу, возможно, вы не в курсе, но иметь семью – значит выполнять и грязную работу, когда это требуется. Справляться с трудностями, принимать решения, которые не всем понравятся, распределять ресурсы, учитывая потребности каждого. Простите за прямоту, Джона, но я думаю, вы не можете судить, тем более меня.

Джона потрясен: все это кажется ему правдой и в то же время возмущает. Он смотрит на фотографию, которая стоит перед ним на столе: Лени, сияющая и грациозная, приветствует жюри. Девочка, которую он любит всем сердцем – он что, действительно это подумал? – никогда не жалуется, несмотря на неизбежные травмы и мозоли, не ноет, не просит перерыва, как другие. Она хочет лишь одного – чтобы ей позволили идти быстрее, подниматься выше. А теперь ее предают. Их предают.

Пауза затягивается. Эдди заканчивает разговор:

– Старина, вы ее тренер. И если вы оба действительно так хороши, как все говорят, то справитесь сами.

Джона думает: катись ты к черту, Эдди Бауэр.

Она отправляется в город – прогуляться. У нее давно вошло в привычку двигаться, когда она чувствует, что с нее хватит. Еще в детстве, когда слушать перешептывания родителей становилось невыносимым, когда они были недовольны ею или встревожены, когда ругали ее и она чувствовала себя виноватой, она тайком выбиралась из дома, вылезала из окна, кралась по карнизу, пачкая белые колготки, которые мать заставляла ее носить. Цеплялась за перголу, спускалась по узловатым виноградным лозам, спрыгивала на дорогу, пробегала несколько десятков метров и долго сидела на холме или в кустах, а затем, успокоившись, возвращалась домой.

Она шагает, и сегодня ей больше, чем когда-нибудь, кажется, что в голове проясняется – если только не сбиваться с ритма. Ненужные, плохие, мутные мысли отделяются, рассыпаются, оставляя на поверхности лишь самую суть. Она почти не замечает неба, подсвеченного красным. Вдали пылают холмы, хотя весна еще только началась, и если бы она подняла глаза, то увидела бы черные столбы дыма и пожарные самолеты, прочесывающие район. Заметила бы, как изменился воздух, которым она дышит, почувствовала бы тревогу, которую испытывают сейчас многие местные жители. Но ее мозг в плену невероятной новости, которую сообщил Эдди: он уходит из консалтинговой фирмы, которой столько отдал, где так вырос и столькому научился, где раскрыл свой потенциал и в которую были вложены не только его силы, но и наследство. Ее муж не собирается переходить к конкурентам или выгодно продавать свою долю, хотя он упомянул, что компанию собирается поглотить крупный игрок на рынке. Ему не нужны ни новая должность, ни новые обязанности, ни повышение зарплаты, нет, он хочет начать новую жизнь. Так он сказал. Еще он говорил о любви и о том, что у него открылись глаза; о том, как быстротечно время, – и это звучало странно. Норе показалось, что Эдди повторяет чужие слова, банальности, клише. Он больше не хочет, чтобы их жизнь шла параллельными, редко пересекающимися путями: на одной движущейся ленте – он, на другой – Нора и Лени. Он резко повернет и нагонит любимых… «Любимые» – это его слово. «Мои любимые».

Она никому не смогла бы объяснить, что чувствует. Это отчетливое ощущение ловушки, челюстей, которые смыкаются и вот-вот поглотят ее, хотя внешне все хорошо. С ней такое было уже трижды.

В первый раз – почти двадцать пять лет назад, в холодные декабрьские выходные. Нужно было готовиться к экзаменам в университете, но родители настояли, чтобы она приехала на рождественскую вечеринку, которую устраивали в их районе. Туда приходили семьями – есть пироги, петь хором, пить горячее вино с корицей. Нора помнит, как ей было неловко, когда она, в слишком толстом пальто и теплых сапогах на стершейся резиновой подошве, поскользнулась и опрокинула стол со сладостями. Она помнит недовольные лица тех, кто смотрел на пол, усыпанный раздавленными эклерами и брауни; помнит несколько секунд тишины, как будто все вокруг замерло, чтобы усилить ее стыд. Она помнит молодого человека, который опустился на колени рядом с ней и встревоженно сказал, что у нее на лбу синяк. Он представился: Эдуа́р Бауэ́р, но лучше просто Эдди. Он любезно помог ей подняться, и атмосфера в зале тут же изменилась: не только потому, что между ними промелькнула искра – стоило их вспотевшим, перепачканным пальцам соприкоснуться, – но еще и потому, что Эдуар Бауэр был не просто кем-то там.

Он был сыном «хозяев замка» – так называли владельцев огромного дома из кирпича, возвышавшегося над другими домами; их слепящее богатство заменяло дворянский титул. Возможно, она раз или два встречалась с ним в детстве. Потом Эдди отправили в престижное закрытое учебное заведение, и он превратился в блестящего и уверенного в себе молодого человека, который, следуя по стопам влиятельного отца, пробуждал в окружающих те же зависть и алчность, надежды и фантазии.

Именно тогда Нора впервые увидела ловушку: в настороженных взглядах Лоретты и Вальтера Бауэр, которые, заметив интерес сына, внимательно разглядывали ее с головы до ног, и в довольной улыбке ее родителей. В сделанной мимоходом фотографии, на которой они с Эдди уже выглядели как пара. Ей показалось, что между их семьями заключается негласный договор: милая девушка, умная и талантливая, но значительно менее обеспеченная, чем юноша – родители Норы уважаемые люди, врачи, но капитала у них нет, – не бросит тень на династию Бауэров, соединив с ней свою судьбу. А взамен обретет завидное положение в обществе и финансовую стабильность.

В мгновение ока перед Норой будто прочертили прямую дорогу, окруженную такими высокими стенами, что через них никогда не перебраться. Она увидела себя – крошечную марионетку среди готовых сожрать ее великанов. Этот образ задержался перед ее глазами всего на несколько секунд и вскоре исчез, его спугнул стук ее бешено бьющегося сердца – в этот самый момент она влюбилась. Как и Эдди, который уже потерял от нее голову. С тех пор их любовь только усиливалась, и Нора была уверена, что никогда в жизни не будет счастливее. Когда Эдди сделал ей предложение, то́ видение явилось из глубин ее памяти как обжигающая пощечина – Норе было стыдно, что она запятнала историю их любви дурными мыслями.

Во второй раз это произошло, когда они переезжали в новый дом. Нора была взволнована и абсолютно счастлива: этот дом был всем, о чем они мечтали, – огромное старинное здание с просторными, залитыми светом комнатами, с деревянными балками, с восхитительным садом, где росли кедры и магнолии, и с пристройкой, в которой по индивидуальному проекту оборудовали мастерскую, – и все это в очаровательном и спокойном маленьком городке.

Нора руководила ремонтом, продумывала каждую деталь: форму дверных ручек, складки штор, сочетание цветов, освещение – и, конечно, свой рабочий стол, инструменты и шкафы, в том числе промышленные стеллажи, переоборудованные для хранения фурнитуры. Эдди щедро оплатил бо́льшую часть работ – того, что получала Нора, едва хватило бы на краску для кухни. И вот результат – такое волшебное место.

Когда последняя коробка была разобрана, Эдди поднял тост:

– За будущее! За твою новую жизнь! Больше никакого офиса, авралов, идиотских клиентов, которые тебя не заслуживают. Это начало твоей свободы, моя любимая!

Когда Эдди предложил Норе уволиться и полностью посвятить себя искусству, она сперва удивилась: она знала, что действительно талантлива, но никогда не думала о том, чтобы открыть свое дело. Но Эдди взял бумагу и ручку, стал выписывать цифры, чертить колонки и графики, рассчитал затраты на материалы, электричество, упаковку, транспорт, логистику – и при этом осыпал ее поцелуями. Она создаст свой бренд, говорил он, и его глаза горели. Пройдет совсем немного времени, и ее работы будут нарасхват. А пока он станет ее спонсором, советником, проводником в темном лесу бюрократии. Его энтузиазм глубоко тронул ее. Нора бросилась ему на шею: как же она любит этого человека, который больше всего на свете желает ей счастья, как она любит этого дальновидного и пылкого мужчину. Как же ей повезло! Да, ответила она, я согласна.

Но почему же именно это слово – свобода – вызвало у нее приступ паники? Звон в ушах разрывает барабанные перепонки, и вот она покидает свое тело, видит себя скорчившейся на полу камеры, серые бетонные стены медленно сдвигаются, безжалостно пожирая пространство. И острое осознание, что она вот-вот исчезнет навсегда: вскоре от нее не останется ничего, даже атома.

Эдди коснулся ее щеки, и Нора вернулась в реальность. Глубоко вздохнула, и все вокруг постепенно заняло свои места – с негромким шипением и треском, как на экране старого телевизора, который наконец поймал сигнал далекой антенны. Все прояснилось, но еще несколько часов она чувствовала тревогу и не могла понять – отголосок ли это ее глупых мыслей или страх оказаться сумасшедшей, которой место в психушке.

В третий раз это случилось после родов. Нора вспоминает, как начала задыхаться, когда врач в роддоме сообщил жестокую правду: Лени, которой было всего несколько часов, может умереть в любой момент. Скорее всего, умрет. Неизвестный вирус вытягивал из ее маленького, худенького тела все силы, и никакое лечение, никакие лекарства не помогали. Норе, измученной тяжелыми родами, показалось, что она летит вниз, сорвавшись с вершины абсолютного счастья, на которую вознеслась, услышав первый крик дочери, падает и падает в бездонную пропасть страдания.

Она вспоминает бессонные, полные ужаса ночи, когда, склонясь над пластиковым кувезом, посылала небу безмолвные мольбы. Вспоминает, как лицо горело от постоянных слез, вспоминает свои онемевшие руки, которые уже не могли качать ребенка, вспоминает чувство вины и ужасные мысли, что лучше закончить все разом, приблизить неизбежное. Она часами смотрела в окно, представляя, как легко из него выпрыгнуть, прижав младенца к груди. Насколько это было бы проще для них обеих.

Но однажды утром тело Лени неожиданно перестало отвергать растворы от обезвоживания. Иммунная система, до сих пор не проявлявшая никакой активности, вдруг включилась и победила врага. Нора вспоминает объятия Эдди, и как они плакали от облегчения, и свой восторг. И сразу вслед за этим – сомнения: природу вируса никто не смог объяснить, так где же гарантия, что он не вернется завтра, через пять лет, через десять? Тогда и появились эти видения: две фигуры, скованные наручниками, мать и дочь, увязающие в зыбучих песках, бредущие к неизбежному концу, и огромные стальные щипцы сдавливают горло, не позволяя задать терзающие ее вопросы. Хотела ли она этого ребенка на самом деле или просто уступила требованиям общества, в котором почему-то считается, что женщина может быть успешной, только став матерью? От какой части себя она отказалась той ночью, когда выбросила противозачаточные таблетки в корзину для мусора, стоявшую в ванной?

Лени негромко захныкала, и наваждение исчезло. И Нора снова почувствовала вину и ущербность: ты ужасная мать, если в твоей голове проносятся такие видения. Она поспешила загнать их в самый дальний уголок памяти, и вскоре ее жизнь, жизнь всех троих, начала расширяться, расти, наливаться, становясь счастливой, круглой и полной, замешанной на мощной, животной любви к ребенку. Внезапные вторжения звуков, образов и мрачных мыслей прекратились.

И вот, спустя тринадцать лет, перед ней снова ловушка. Нора думала, что все позади, что она окончательно исцелилась, однако ее тело опять дрожит, хотя новость, которую она узнала, вроде бы прекрасна. Эдди меняет свою жизнь, чтобы стать ближе к ней. У него есть четкий план: он переделает гостевую комнату в кабинет, они снова начнут обедать вместе – этого, по крайней мере в будни, не случалось уже много лет. Они станут двумя свободными и независимыми электронами, двумя успешными, поддерживающими друг друга предпринимателями. Эдди начнет сам выбирать клиентов, заказы и график – у него есть связи, от заказов не будет отбоя. Наконец они станут устраивать вечеринки, он будет целые выходные проводить с семьей, сможет позволить себе длинный отпуск. Без команды, без ассистентов – дорогая, все это пустая трата времени и денег, современные цифровые инструменты гораздо эффективнее и экономнее. Ему больше никто не нужен.

Эдди нервничал, излагая свой план. Энергично жестикулировал, подчеркивая свои слова. Что-то во всем происходящем казалось ей неправильным, но, не сумев понять, что это, не зная, как назвать, она позволила потоку слов литься дальше. Именно тогда и возникло видение: огромный шар для боулинга несется прямо на нее, человечка-кеглю, одну среди многих других. Она увидела, как ее сбивает с ног, расплющивает, раскатывает, смешивает с землей, – она неподвижна, но все еще жива, и по ней вот-вот прокатятся другие шары и пройдут чужие равнодушные ноги.

– Главное, мы снова будем вместе, – убеждал ее Эдди. – Проклятая контора нас разделила. Посмотри, кем мы стали: уже почти соседями. Лучшими друзьями. Но мне этого недостаточно. Я скучаю по тебе. Скучаю по твоему присутствию. По твоему телу.

Он обнял ее, запустил руку в лифчик, сжал грудь.

– Как раньше, да? – прошептал он. – Любовь днем и ночью, в нашем собственном часовом поясе, в нашей вселенной. Сначала мы двое, а потом уже все остальное.

Он увлек ее в спальню. Нора думала, что он повалит ее на кровать, но он подошел к шкафу и достал платье, которое она не надевала… сколько? Так давно, что уже и не вспомнить. Потрясающее платье с разрезом сбоку.

– Хочу, чтобы ты его надела. Сейчас, – прошептал он.

Она бросила взгляд на открытую дверь, в коридор. Подумала о Лени за стеной.

– Сделай мне приятно, Нора. Мне это нужно.

Он протянул ей пару туфель на высоком каблуке. Она не знала, что говорить, как реагировать. Это было не приказом, а мольбой. И она надела платье. И туфли – и почти сразу почувствовала, как они натирают.

– Моя жена, моя красавица-жена, моя любимая. Как я тебя хочу.

Они занимались любовью, стоя у окна с задернутыми шторами. Нора все еще думала о Лени, но бояться было нечего: после ужина дочь переключилась на любимое – помимо тамблинга – занятие: надев наушники, она смотрела ролики, и до родителей ей не было никакого дела. На пике наслаждения Нора вновь ощутила то опьяняющее чувство, которое испытывала еще до рождения дочери, – взрыв, направленный внутрь, а вслед за ним душа и тело, плавясь, сливаются воедино. Она тоже прошептала Эдди, как сильно любит его, обожает, все будет хорошо. И сама удивилась этим словам – «все будет хорошо». Разве может быть иначе?

Эдди уснул. Удивительно – не было и десяти часов вечера. Рухнул на кровать, даже не сняв рубашки. Нора решила, что его вымотали такие внезапные перемены в жизни. Она прилегла рядом на несколько минут, уткнулась лицом ему в шею, слушая, как их дыхания сливаются в одно. Она была в смятении. Через некоторое время она встала, сняла платье, растерла ноющие пальцы на ногах, переоделась в хлопковые штаны и белую футболку. Она спустилась на кухню, желая почувствовать успокаивающий холод плитки босыми ступнями. Налила себе бокал холодного белого вина, пытаясь унять сердце, растревоженное мыслями, которые она гоняла по кругу. На краю сознания маячил шар для боулинга, готовый снова опрокинуть ее во тьму. Она думала о том, как решение Эдди изменит их жизнь, о повседневных делах, от которых придется отказаться, о драгоценных днях одиночества в мастерской, прерываемых лишь приносящими радость тренировками Лени, о том, что их отлично отлаженному тандему с дочерью, в котором каждая с уважением относилась к чужому пространству и каждой хватало места, придет конец.

Она одернула себя: сила семьи, а тем более пары, – в способности подстроиться, адаптироваться к переменам, они справятся. Следующие два или три бокала помогли ей провалиться в вязкий сон. И когда на следующий день Эдди объявил, что в конце месяца, то есть через десять дней, уходит с работы, – Нора просто сказала:

– Жду с нетерпением.

Прошло пять недель. Она помогла Эдди перенести кровать из гостевой комнаты в подвал, расставить мебель – он забрал с работы свой письменный стол, большое офисное кресло, кофемашину и даже книжные полки и люстру. Странно для человека, стремившегося к кардинальным переменам, но, в конце концов, он ведь оставался в той же профессии – видимо, этим все объяснялось. Эдди был очень напряжен, иногда мрачен, но и это можно было понять – ему нужно было выстроить свой небольшой бизнес, заключить первые контракты, а это оказалось совсем не просто. Два-три раза в день он заходил в мастерскую и прижимался к ней, чтобы она почувствовала его желание, и, если она не торопилась ответить, брал ее за руку, толкал к стене и задирал юбку. Он потребовал, чтобы старые джинсы она теперь надевала только для работы в саду или ремонта, – в шкафу полно прекрасной одежды, которую он ей дарил, ведь она подчеркивала ее красоту; одежды, которую она сама с радостью когда-то выбирала, вещей, которые никогда не выходят из моды, что за глупость оставлять их на вешалках, чтобы они старели и портились, ведь теперь он здесь, чтобы наслаждаться ими, чтобы любоваться ею. Она согласилась. Чаще всего он мешал ей и отвлекал в самый ответственный момент – когда она включала паяльник или работала с перламутром. Но она позволяла ему это, ведь дело было не в сексе – несмотря на его порой грубые движения, это было нечто гораздо большее, она чувствовала это в его горящих глазах, в интонациях, в словах, которые повторялись сотни раз и захватывали ее: «Ты нужна мне, мне нужна моя жена, моя половинка, моя звезда».

Он любит ее больше всего на свете, да, это точно, и она любит его так же, а может быть, даже сильнее. Однако время идет, дни сменяют друг друга, а Нору что-то тяготит. И этим утром она, воспользовавшись тем, что Эдди уехал на встречу, отправляется на прогулку, чтобы разобраться со своими мыслями, найти причину тревоги, которая заставляет ее чувствовать, что она снова в ловушке, понять, откуда в горле комок, а в животе тяжесть. Пройдя несколько километров, она вдруг понимает: дело не в решении мужа, а в его неожиданности. Эдди всегда спрашивал ее мнение, если речь шла о чем-то важном, но эту тему он никогда не поднимал. Он поставил ее перед фактом, и пусть это касается его карьеры, но ведь их общая жизнь теперь тоже меняется. Вот что ее тревожит, угнетает и огорчает. Эта мысль заставляет ее остановиться. Нора озирается и видит, что ноги принесли ее к спортзалу. Не так уж и странно: это место хорошо ей знакомо, почти каждый день она бывает здесь с Лени, и не потому, что та не может дойти сама – они живут рядом, – а потому, что Норе нравится проводить послеобеденные часы, глядя, как дочь тренируется, а Лени нравится ее присутствие; в их тайном товариществе она черпает вдохновение и силу.

Стоя перед закрытой дверью, Нора смотрит на вывеску клуба и ощущает теплый ветерок, слышит щебет птиц, гнездящихся на деревьях, которые растут вдоль улицы. Это успокаивает и возвращает к жизни – красивой, безопасной и естественной, – вновь приносит чувство полноты и свободы. Она глубоко вздыхает.

– Рановато для тренировки, – за спиной у нее раздается веселый голос Джоны. – Надеюсь, Лени еще в школе.

Нора вздрагивает, оборачивается: Джона, захлопнув багажник машины, направляется к дверям с большой коробкой в руках.

– Очиститель воздуха, – объясняет он. – Нора, вы это чувствуете? Запах дыма… Пока едва заметен, но становится все сильнее.

Нора ничего не чувствует.

– На севере и на востоке пожары, – продолжает Джона. – Только посмотрите на небо вон там… Кажется, что это далеко, но ветер уже доносит запах гари. И я уж точно не позволю своим ученикам дышать этой дрянью.

Она поднимает голову и наконец замечает на небе красные отсветы.

– Нора, сегодня не стоит выходить на улицу. Не лучший день для прогулок. Возвращайтесь домой. Будем надеяться, что огонь перестанет пожирать леса.

Она вспоминает письмо, которое недавно пришло от Эрнеста. Брат мужа предпочитает писать, а не звонить. Он присылает редкие, но длинные письма, в которых идеально выстроенными предложениями рассказывает о природе – о диких, нетронутых местах. В города он заезжает лишь затем, чтобы пополнить запасы. В последнем письме Эрнест жаловался, что пришлось перебраться поближе к деревушке – не удалось найти место для стоянки рядом с водой, ручьи и речки пересохли.

Джона сражается с коробкой. Нора бросается вперед, чтобы придержать ему дверь. Он слегка задевает ее, и она чувствует теплое дуновение – наверное, порыв ветра.

– Могу помочь с установкой, – предлагает она.

Она ничего не планировала заранее. Но что-то подсказывает, что в спортзале ей будет лучше, чем в любом другом месте. В огромном зеркале на дальней стене она видит свое отражение. Волосы собраны в хвост, глаза не накрашены – Эдди она показалась бы неухоженной, это точно.

Она понимает, что Джоне ее помощь не нужна. И что он тоже это понимает, но ей так не хочется возвращаться домой.

– Если кто-то хочет помочь, я всегда только за, – улыбается Джона.

Воткнув Айрис в волосы лиловый колокольчик, она фотографирует подругу на телефон, пьет воду из спортивной фляжки. Девочки пробираются по тропе, заросшей дикой пшеницей, сорными травами – чертополохом, ладанником, крапивой, которые тут намного выше, чем они думали. Если бы Лени знала, что земля окажется такой сухой, что все так разрослось, она бы зашла домой – надеть джинсы и что-нибудь с длинным рукавом. Но все случилось внезапно – и эта вылазка, и буйство природы, – из-за необычной жары, которая стоит в последние дни. Айрис дождалась Лени после тренировки и сказала, что все собираются у пруда. Будут пить газировку и есть чипсы, слушать музыку, возможно, купаться, а может, и танцевать. Все – значит, и Свен Йенсен тоже. Юное сердце Лени забилось быстрее. Она не будет есть, не будет пить; уже два года, как она следует жесткой дисциплине и контролирует свое тело. Два года, как отказалась от сладкого – без всякого сожаления, потому что удовольствие, которое она когда-то испытывала, съев конфету или кусок жирного сыра, кажется теперь таким ничтожным по сравнению с тем восторгом, с тем всплеском адреналина, который настигает ее, когда она отрывается от земли и взлетает выше чем на четыре метра. Но она могла бы посидеть рядом со Свеном, мальчиком с темными кудрями. Кто знает, может быть, ей даже удалось бы поговорить с ним, не трясясь от волнения. Простая мечта, то, чего хотят почти все ее ровесники, – держаться за руки, целоваться, чувствовать, что во всем мире остались только вы вдвоем… Но для Лени все гораздо сложнее. Большинство сверстников восхищаются ее достижениями и победами, аплодируют, когда по просьбе учителя физкультуры она с готовностью демонстрирует все, чему научилась, но сильнее восхищения – зависть и даже ненависть. Потому что школа подстраивается под ее расписание, потому что ей дают больше времени на выполнение домашних заданий, потому что она окружена вниманием воспитателей, учителей, директора. Они не знают, что такое ее жизнь на самом деле. Постоянное давление – от нее везде ждут лучших результатов: в спорте, в школе, в семье.

Она обязана всегда быть в прекрасной физической форме, безупречно выглядеть, соответствовать растущим ожиданиям, ведь это и есть цель: постоянно добиваться большего – несмотря на усталость, вопреки гормональным бурям, из-за которых она каждый месяц на несколько дней погружается в бездны отчаяния.

И неважно, что каждый день приходится работать в две смены: сначала – уроки, потом – тренировки, не считая времени, которое уходит на то, чтобы приготовить здоровую еду, на заботу о суставах, на ледяные ванны и слезы усталости под подушкой. И неважно, что другие собираются у ворот школы, болтают, шутят, играют, ходят в гости друг к другу, становятся настоящим кланом, внутри которого у нее на глазах рождается любовь, завязывается дружба; они перебрасываются шутками, понятными им, но не ей; она никогда не будет одной из них. Лени старается быть хорошей подругой, держаться скромно, но, несмотря на все усилия, ее считают инопланетянкой, избалованной, избранной. Она с одинаковой яростью и настойчивостью бьется в классе ради оценки за контрольную по математике и в спортзале ради баллов за упражнения, но слухи, что к ней особое отношение, что оценки ей завышают, не утихают.

У привилегий, которыми она пользуется, высокая цена. Приходится нагонять школьную программу, сидеть над учебниками и конспектами Айрис, ее единственной настоящей подруги. Каждый раз, когда учителя проходят между рядами, раздавая проверенные работы, дыхание Лени учащается.

Она никогда не была отличницей, математика и французский даются ей непросто, она серьезно относится к учебе, но звезд с неба не хватает и, несмотря на свои спортивные успехи, боится плохих оценок. Но еще больше она боится разочаровать родителей. Особенно отца. Она бы все на свете отдала, чтобы понять, что с ним происходит. Он всегда так гордился ею, был к ней так добр. Поддерживал, когда она получала первые награды. Он часто приходил домой поздно, в одиннадцать, в полночь, но никогда не забывал зайти к ней в комнату и поцеловать ее. Обычно она уже спала, но он всегда перекладывал на другое место ее любимую игрушку – бежевого кролика с затертым брюшком и ушами, которые уже раз десять пришивали обратно. Этот кролик был с ней с рождения, и отец сажал его то на тумбочку, то на стул, и даже прятал в одной из ее туфель – чтобы утром она увидела и поняла: он к ней заходил.

Получая медаль за победу в городском чемпионате среди участников десяти – двенадцати лет, она видела слезы у него на глазах. Когда Джона, ее тренер, объявил, что со следующего года она переходит в элитную группу, отец угощал шампанским весь клуб. Сколько раз он подхватывал ее и шептал на ухо: «Моя прелесть, моя радость, ты невероятна, будь счастлива, верь в себя, я всегда буду рядом, все, что я делаю, – это для тебя, Лени, для тебя и для твоей матери».

Почему эта жизнь вдруг перестала ему нравиться? Он сказал, что хочет больше времени проводить с семьей, хочет видеть, как растет дочь, – ведь, по его словам, все это время он жил на Луне, а Лени с ее матерью – на Марсе. В то утро он выглядел совершенно счастливым, протягивая ей тарелку с яичницей. Он улыбался и, уходя на работу, пожелал им хорошего дня. Ничто в его голосе и поведении не предвещало того, что случилось потом. Вечером он уже был другим, когда ворвался на кухню. Глаза у него как-то странно запали. Он едва взглянул на Лени. Попросил Нору выйти с ним в сад, к инжирному дереву, которое они посадили после рождения дочери, – сказал, что хочет поговорить с ней наедине. Лени очень удивилась и подумала: что такого он хочет сказать? Подумала: а что, если у него есть любовница, подумала о разводе, у нее было достаточно времени, чтобы представить себе весь сюжет и его последствия. А если родители разойдутся, значит ли это, что они продадут дом, переедут в другой город, далеко от клуба? При этой мысли она застыла – не потому, что семья рушилась, а потому, что придется уехать, забыть о тамблинге, о Джоне, о чемпионате элит, ведь таких клубов и тренеров, как Джона, нигде больше нет. С тем же успехом можно было бы просто выпустить ей кишки… Однако родители вернулись в дом и сказали: отец всего лишь уходит с работы, чтобы открыть свой бизнес. По их мнению, это хорошая новость. Вероятно, так оно и было – никакой любовницы, никакой угрозы семейному счастью, ни переезда, ни других катастроф. Отец устроит себе кабинет в комнате для гостей. Раньше это была «комната дяди Эрнеста», но тот приезжал очень уж редко и предпочитал ночевать в своем фургоне – даже зимой, когда снег укрывал машину толстым белым одеялом.

Родители очень старались убедить ее: «Ты рада, Лени, да? Счастлива за папу, правда? Для нас троих так будет гораздо лучше!» И она сказала то, что они хотели услышать, ведь решение уже было принято. Все равно никто не стал бы ее слушать. Даже если бы она высказала свои опасения. Они не воспринимали ее всерьез, все еще считали ребенком. Они любили ее и были щедры, с этим не поспоришь, но если дело касалось чего-то помимо школы и спорта, то места в общем разговоре для нее не было.

Они видели перед собой только хорошенькую девочку с косами и сильными ногами, хотя она давно уже была взрослее многих взрослых – знала, что значит держать себя в узде, что такое боль и что всего нужно добиваться тяжелым трудом, знала, каково это – смиряться с неудачей, стремиться к совершенству, преодолевать себя, как знает это любой высококлассный атлет, и неважно, сколько ему лет – двенадцать или тридцать. Чтобы узнать все это, приходилось проживать несколько жизней одновременно. Она умела в одно мгновение оценить ситуацию, увидеть и ловушки, и возможности. Она замечала малейшие изменения вокруг себя, вибрацию тел, скрытые эмоции – у нее был этот дар, которым наделены чемпионы и люди искусства, – и в тот вечер, когда отец переступил порог кухни, она сразу поняла: происходит что-то опасное, то, что необратимо нарушит их экосистему, станет спусковым крючком грядущих изменений. Но она просто кивнула: «Конечно, я счастлива».

Она помогла отцу передвинуть мебель, выгрузить из машины коробки, которые он привез с бывшей работы, настроить новый принтер и повесить на стену фотографию, сделанную на пустынном пляже во время последнего отпуска, который они провели на другом конце планеты.

Прошло несколько дней, и ее предчувствие подтвердилось. Отец начал раздражаться по мелочам. Ругал ее, если она оставляла что-нибудь на тарелке или задерживалась в ванной. Он начал проверять ее школьные тетради, домашние задания. Однажды утром подсчитал ее средний балл и заметил, что он снизился. Отец спросил, понимает ли она, как важна учеба, не путает ли реальную жизнь со спортзалом. Он упрекал ее в легкомыслии, небрежности, безответственности. Он прекрасно видел, что это ее ранит и она едва сдерживает слезы, но прекратил ее критиковать, только когда вмешалась мать.

– Ей всего тринадцать, – напомнила Нора.

И тут он будто опомнился. Попросил прощения за жесткие слова, обнял ее, но доверие, существовавшее между ними, было уничтожено – по крайней мере, для Лени. Она удвоила старания из страха, что любая плохая оценка даст ему повод снова прицепиться к ней и засомневаться, стоит ли ей и дальше заниматься тамблингом. Оценки улучшились – ценой нового физического и морального истощения, которого отец не заметил и даже похвалил себя за то, что вовремя вмешался.

– Видишь, ты могла лучше.

День за днем она сдерживала поднимавшуюся внутри бурю. Черпала силы во взгляде матери, в легком движении ее брови, которое означало: не обращай внимания, – когда отец опять становился напряженным и неприятным. Нора очень серьезно попросила ее во всем его поддерживать, терпеть перепады настроения, замечания и вопросы: в конце концов, он ведь отказался от прежней стабильности, которая до недавнего времени приносила радость, принял этот вызов ради их общего блага. Мать объяснила дочери: менять работу не так-то легко. Эдди приходится искать новые возможности и одновременно вести дела, он один у штурвала и в то же время должен сам вычерпывать воду из трюма. На его плечах огромный груз, и он не может потерпеть неудачу, ведь он их главный кормилец.

Так Лени пришла к выводу, что независимость – это свобода с цепями на ногах и мечом, приставленным к горлу. Эта мысль, возможно, пригодится ей позже, когда настанет пора делать собственный выбор. А пока, несмотря на легкую горечь, оставшуюся от разговора с матерью, и ощущение, что ей следует ценить непрошенную жертву, которую приносят ради нее, она чувствовала благодарность к матери за то, что та наконец стала считать ее взрослой. И в главном она была с ней согласна: отец поступил так, потому что любит их. С этой мыслью было легче терпеть.

На самом деле, Лени согласилась бы на любую ее просьбу. Норе удавалось быть матерью-защитницей, сохраняя при этом необходимую дистанцию. Она понимала, какое место тамблинг занимает в жизни дочери. Понимала с того момента, когда Лени впервые пробежала по гимнастической дорожке и ее тело наполнилось космической энергией, когда она начала прыгать, кувыркаться, крутиться, и мир вокруг будто замедлился, открывая ей доступ в неведомое измерение, позволяя пережить то, что навсегда изменит ее жизнь, и почувствовать запредельный восторг от владения своим телом, когда она приземлилась на носочки, с идеально ровной спиной, гордо и уверенно поднятым подбородком и взглядом, устремленным в бесконечность.

Понял это и Джона Соу, который пригласил их в тренерский кабинет.

– Послушайте, мисс, вместе мы могли бы достичь очень многого. Что вы на это скажете?

В то время Лени еще жила в обычном мире. Была веселым ребенком, которого приглашали на дни рождения, любила играть с друзьями на школьном дворе, весной – гулять среди полей, зимой – кружиться на катке, летом – есть мороженое. Переход в среднюю школу прошел легко благодаря Айрис – они с Лени стали неразлучными подругами. Ходили в кино, бродили по магазинам, сидели на центральной площади, весело плескались в фонтане. Часами болтали обо всем и ни о чем, мечтали о любви. Вместе возвращались домой после уроков – то к одной, то к другой, – и делали уроки. Ни прошлое, ни будущее их не тревожило; как у большинства детей в их возрасте, у них не было ни особых целей, ни желаний. Затем отец Айрис, обеспокоенный тем, что дочь совсем не занимается спортом, предложил им сходить на пробное занятие по тамблингу, и жизнь Лени внезапно изменилась. Весь мир свернулся, как огромный мягкий блин. Тамблинг поглотил все прежние маленькие радости, привычки, ритуалы. Всё, кроме Айрис, которая после нескольких неудачных попыток бросила занятия – но не подругу.

Нора колебалась лишь мгновение, прежде чем записать дочь в спортклуб. Лени выполнила сальто, и перед глазами Норы промелькнул длинный список угроз здоровью: тяжелые травмы, вывихи и переломы, разрывы мышц, ушибы головы, сотрясения мозга… Она успела подумать о жестких спортивных диетах, о том, как эти занятия внешне и внутренне изменят еще не закончившее формироваться тело. Лени будто услышала все эти мысли, разделила с ней и впустила в себя – потому что росла в тени той своей болезни, в тени катастрофы, омрачившей взгляд ее матери, и в этой тени между ними зародилась невидимая для других связь, прочная, нерушимая любовь.

– Мам, все будет хорошо, я уверена. Запиши меня, – сказала она.

И Нора записала. Вихрь, закруживший Лени, захватил и ее – и она почувствовала его истинную, глубинную суть.

Конечно, не обошлось без нескольких растяжений и пары тендинитов, но больше за два года ничего особенного не случилось. Нора подстроила свое расписание под Лени, она приходила на каждую тренировку, но оставалась в стороне, не вмешивалась. Не пыталась навязывать свои идеи или критиковать. Не показывала страха, когда Лени разучивала новое сложное движение. Месяц за месяцем Нора помогала расставлять и убирать гимнастические снаряды, наводить порядок, украшать зал. Она стала официальной портнихой команды и сшила самую красивую форму, в которой клуб когда-либо выступал. Она возила юных спортсменов на соревнования, сидя за рулем микроавтобуса, делала бутерброды, утешала проигравших, наклеивала пластыри, бинтовала лодыжки. Джона шутил, что, если кто-нибудь узнает о том, сколько всего она делает, их начнут штрафовать за допинг. Лени думала, что лучшей матери во всем мире нет и быть не может. А еще она думала, что нет на свете тренера лучше, чем Джона, потому что ему было точно известно, на что способно ее тело, он понимал, когда она устанет, еще до того, как она сама начинала чувствовать усталость. Он был таким сильным, таким талантливым. Когда он показывал ей движения, она чувствовала, как его аура наполняет зал. Когда он осторожно прижимал ее к себе, поднимал ее руку или ногу, обхватывал ее спину, поправлял осанку, она чувствовала поддержку сверхъестественной силы. В их общении все было так естественно и просто. За два года они пережили несколько поражений и одержали множество побед. Джона оказался прав: вместе – втроем – они могли достичь очень многого.

Если только ничто не помешает им двигаться дальше.

С тех пор как отец принял то свое решение, Лени полна сомнений. Несколько раз она заставала родителей, когда они о чем-то совещались вполголоса. Они клялись: это никак не связано с ней или с клубом, но она не верила. Разве что-то еще может их волновать? А еще мать изменилась. Иногда казалось, что улыбка Норы существует отдельно от ее лица. Ужинают они теперь всей семьей, и она всегда элегантно одета, с макияжем, как будто они собираются в ресторан. Это странно. За столом отец часто накрывает руку матери своей, смотрит ей в глаза, и Лени кажется, что в его взгляде так много секретов, которые ей не разгадать. Как будто все сидящие за столом – и она, и ее родители – что-то скрывают.

Айрис идет впереди, их разделяют несколько метров. Ноги Лени исцарапаны колючками, мокрая от пота футболка липнет к телу. На кого она будет похожа, когда они доберутся до пруда?

– Стой, – вдруг говорит Айрис. – Что-то горит.

Она останавливается и указывает вперед, туда, где проплывает серое облако, похожее на клубы дыма. Лени вспоминает о пожарах: в нескольких десятках километров отсюда горят леса. Она думает о пепле, которым ветер осы́пал землю под инжиром в их саду, о розоватом небе, о резком горьком запахе, который разбудил ее посреди ночи, – но тут, она уверена, что-то другое. Серое облако становится плотнее, его очертания меняются, оно приближается с едва слышным гудением, расстилается над почти пересохшей рекой с берегами, поросшими камышом и вербейником. Листья дрожат, трава колышется, воздух начинает вибрировать. Лени вдруг понимает, что происходит, хотя в это трудно поверить. Она хочет закричать, предупредить Айрис, но инстинкт велит сжать губы, зажмуриться, согнуться, спрятать лицо и молиться. Кричать уже поздно. Комариный рой обрушивается на девочек, накрывает их, проникает в каждую щель, пробирается под одежду. Они молча отбиваются, несколько бесконечных минут катаются по земле, потрясенные, поверженные. Внезапно рой поднимается, закручивается спиралью и исчезает за вершинами деревьев – так же быстро, как появился.

Девочки медленно распрямляют руки и ноги. Кожа покрыта следами укусов, которые на глазах опухают и начинают ужасно чесаться. Щеки покраснели и раздулись, как будто у обеих свинка. В волосах Лени земля и травинки, колени в ссадинах. Она плачет от ярости и от того, что нужно признать очевидное: на пруд она не попадет. Жаль, ведь если бы она туда добралась, то увидела бы, что посиделки на берегу отменились, а чистая вода превратилась в отвратительную жижу, в которой кишат личинки: власть насекомых утвердилась, и никто не рискнул оспорить их господство. Так что она ничего не пропустила. Лени встает, она оглушена, все тело болит. Она думает, что, наверное, несколько дней не сможет тренироваться. Придется терпеть и не расчесывать укусы, иначе останутся следы. Придется умолять маму, чтобы разрешила не ходить в школу, – ведь она никому не может показаться на глаза с таким лицом. Особенно Свену Йенсену.

Она чувствует себя уродливой, никчемной, глупой. Она ненавидит себя, пытается понять – что это вообще было?!

В конце концов ее подруга будто подводит черту под случившимся.

– По крайней мере, мы живы, – вздыхает Айрис. – Я думала, настал конец света.

Он катает тефтельку ножом по тарелке.

– Невкусно? – спрашивает Лоретта.

Она никогда не блистала кулинарным талантом, а теперь, в семьдесят семь лет, ей и подавно уже трудно управляться на кухне. Но Эдди сидит над полупустой тарелкой не потому. Просто ему не хочется есть. За три года он похудел килограммов на десять. Аппетит пропал, и его ничем не пробудить – ни кукурузой, ни жаренными на углях креветками, ни даже сочными апельсинами, собранными в здешних садах, а ведь раньше Эдди с наслаждением впивался в них зубами. Его желудок истерзан язвами. Стоит что-нибудь съесть – чтобы просто держаться на ногах или когда он ужинает с Норой и Лени и нужно притворяться, – и начинаются мучительные судороги и жжение.

– Мама, я уже сыт.

– Тогда я сделаю тебе кофе.

Он опускает голову. Если он ее поднимет, то встретится взглядом со своим отражением в зеркале, которое висит на стене, оклеенной обоями. Одно дело – знать, что все пропало, другое – презирать себя и ненавидеть и совсем другое – смотреть фактам в глаза. Прямо в глаза. В глаза тому, кем он стал.

– Спасибо, мама.

Он боится того момента, когда Лоретта поставит перед ним чашку с дымящимся кофе и подтолкнет к нему пальцем толстый конверт. И молча улыбнется, соблюдая условия соглашения. Она пообещала больше не поднимать разговор о том, что случилось. Он сказал: «Если появятся хорошие новости, ты об этом узнаешь». Она ответила: «Хорошо, дорогой». Он навещает ее дважды в месяц; дважды в месяц она готовит пачку денег и вкусный ужин. Она не идеальная мать, но любая мать способна понять, какое унижение, какое страдание, какое мучительное чувство беспомощности испытывает ее ребенок. Ее светловолосый красавец-сын теперь болезненно бледный.

Он допивает кофе, медленно убирает деньги во внутренний карман пиджака. В первые месяцы он принимал эти подарки с облегчением и оптимизмом. Первое потрясение прошло, и боевой дух вернулся к нему. Он был готов бороться, вновь добиться успеха, ведь теперь все зависит только от него. У него хорошие связи, полно друзей, они занимают высокие должности в крупных компаниях, они обеспечат его работой, которая принесет доход. Достаточно всего нескольких клиентов – и можно будет сохранить привычный образ жизни и за несколько лет вернуть капитал, который во время разговора с Томасом испарился у него на глазах.

Конверты от Лоретты – временная мера.

Эта чрезмерная уверенность в своих силах и заставила его солгать Норе. Он думал, что защищает ее от лишних неприятностей. Так он себе говорил. Теперь же, когда все предельно ясно, когда грязь, поднятая за три года, осела наконец тяжелым слоем сожалений и горечи, его глазам явилась голая истина. Он лгал, не только оберегая Нору, но и ради того, чтобы защитить собственное эго, сохранить образ преданного мужа и отца, который он создавал с самого начала их отношений, образ блестящего и компетентного профессионала. Какая глупая ошибка. Во всем виноват тот, кто привел их к погибели, тот, кто обманул, кто манипулировал, – старый мерзавец Томас. Конечно, для Норы это было бы ударом, но она бы поняла и пошла дальше, такой уж у нее характер. Доля Эдди в компании, его призрачный капитал оставались для нее лишь некой идеей, бесплотной информацией, смутной перспективой, что в будущем их семья может сказочно разбогатеть. Сама она о таком даже не мечтала. Ее это почти пугало. Она ценила благополучие и возможность заниматься творчеством, которые предоставил ей Эдди, но роскошь как норма жизни, принятая в семье Бауэров, казалась ей абсурдной, нелепой, даже вредной – роскошь отдаляла их от реальности, она была причиной отвратительного отношения к окружающим, основанного на самомнении, зависти и лицемерии. Потеряв все это, Нора не стала бы переживать. Она бы переживала за Эдди, потому что знала, как болезненно он переносит предательство. Она бы вместе с ним стала искать другие варианты. Возможно, посоветовала бы устроиться на работу к конкурентам.

Но он ничего ей не сказал. Он вбил себе в голову, что должен немедленно изменить свою жизнь. Он застрял в вымышленной реальности. Как игрок, который, уже потеряв деньги, продолжает вновь и вновь делать ставки, проигрывать и отчаянно верить в призрачное везение. Он отказывался замечать первые признаки поражения, когда люди, которым он доверял, начали говорить – не прямо, а намеками, используя раздражающе сложные выражения, – что не могут доверить развитие своей компании человеку, чья собственная фирма потерпела крах. Сколько раз он слышал: «Эдди, речь не о тебе, не о том, на что ты способен, мы-то знаем, что ты отличный специалист, но и ты пойми нас, совет директоров этого не одобрит…» Независимый консультант – для крупной компании это несерьезно. Эдди пытался возражать, но было сложно – не мог же он признаться, что на протяжении многих лет брал плату за трех человек там, где и одного было достаточно, завышал почасовую оплату, включал ненужные услуги в договор.

В первый год он заключил три контракта. Этого было катастрофически мало. Денег, чтобы поддерживать уровень жизни, к которому они привыкли, не хватало. Тогда еще можно было все рассказать Норе, но он этого не сделал. Он продолжал скрывать, сколько получает, и тратил сбережения, затыкал дыры, утаивал истинное положение дел. Он давал деньги на отпуск и обучение, покупал Лени новый телефон и спортивную форму, а Норе – материалы и инструменты, оплачивал ужины в ресторане и тысячу других расходов – ежедневные покупки, которых он даже не замечал, пока в деньгах не было недостатка и можно было тратить огромные суммы на органический кофе, биопродукты, одежду из натуральных тканей, лишь бы Нора не беспокоилась о здоровье Лени, ведь это поддерживало уверенность Эдди в том, что он все делает правильно.

В то время он в конце каждого месяца тщательно изучал банковские выписки, с тревогой ожидая появления красной линии, но, вопреки всякой логике, продолжал верить, что на следующий год все наладится и первые контракты станут прекрасным началом. Однако на следующий год один из клиентов ушел от него, а новых не появилось.

Мозг начал сбоить. Будто задыхался в черепной коробке. Ночи теперь разваливались на куски, Эдди просыпался в поту, задыхаясь или с ужасной головной болью, а когда пытался прижаться к Норе, чтобы успокоиться, она отстранялась, отодвигалась на другой край кровати, словно во сне чувствовала его ложь, его неудачи – и, как он думал, его неспособность выполнять свою роль, словно знала, что он достиг предела своих возможностей. Но чем отчетливее он видел, как они отдаляются друг от друга, тем больше терялся, а чем больше терялся, тем отвратительнее вел себя с ней, потому что не мог ни поделиться своей тревогой, ни рассказать о том, что его душит.

Его состояние стало серьезно беспокоить Нору. Она расспрашивала его, почти умоляла объяснить, в чем дело. Именно тогда он окончательно слетел с катушек.

– Эдди, скажи, что не так.

– Ничего. Я в порядке.

– Ну я же вижу. Ты так напряжен, мрачен. Наверняка есть какая-то причина. Пожалуйста, доверься мне. Это связано с твоими делами?

– Ты действительно хочешь знать?

– Конечно.

– Прекрасно, тогда я скажу: моя жена отворачивается от меня в постели, вот что не так. У нас тут теперь мать, тренер, полная вдохновения творческая личность, а жены нет – она мертва. Вот что не так. Мне достаются объедки: если ты не слишком устала, не слишком занята своими делами или тренировками Лени, если у тебя хорошее настроение, вот тогда – да, тогда я могу получить немного любви. Я бросил работу, ушел из офиса, чтобы быть ближе к тебе, но все осталось по-прежнему. Я хотел согреться у огня, а попал под холодный душ.

– Значит, это со мной что-то не так?

Нора старалась не заплакать. Эдди ненавидел себя. Почему ему нужно ранить ее, обвинять? Почему он не может опустить щит, отвлечь ее внимание чем-то другим? Просто поговорить, перестать врать? Он хотел, чтобы она обняла его сейчас, как только она умела, провела рукой по лбу, пообещала, что они справятся. Он хотел, чтобы она все поняла сама и ему не пришлось бы ничего объяснять. Он бы тоже хотел поплакать, прижать ее к груди, попросить прощения за несправедливые слова. Но это было невозможно. Невозможно сказать правду. И он купил ей роскошный букет.

На третий год его мучения стали еще более ужасными. Последние надежды исправить положение исчезали одна за другой. Редкие клиенты – маленькие банки – платили мало и часто с задержками или же объявляли о банкротстве, обвиняя Эдди в том, что он не сумел их спасти. А потом, в начале весны, один известный торговый центр предложил Норе открыть у них свой магазинчик. Она вернулась со встречи взволнованная, счастливая – он давно не видел ее такой. И стала рассказывать о том, сколько нужно будет вложить – суммы с четырьмя нулями хватит на аренду, витрины и оплату персонала; прибыль, конечно, будет очень скромная, но у нее будет главное: узнаваемость бренда. Нора была такой красивой в тот день – с расшитой бисером повязкой на голове, с мелкими морщинками в уголках глаз она выглядела даже более очаровательной, чем в тридцать лет. На ней было одно из тех платьев, которые он так любил, – длинное, легкое, с цветочным узором; оно будто танцевало вокруг ее бедер. В горле у Эдди тут же образовался ком, провалился в желудок. Цифры черными пятнами мелькали перед глазами, звуки становились все глуше, дышать было все труднее, пол уходил из-под ног. Эдди покачнулся и рухнул в кресло. Нора подумала, что у него сердечный приступ. Вся ее радость в одно мгновение исчезла. Она бросилась звонить семейному врачу, умоляла приехать как можно скорее.

Врач ничего серьезного не обнаружил. Диагноз – паническая атака. И это было худшее, что мог услышать Эдди. Он бы предпочел узнать, что умирает. Эта мысль время от времени его посещала: умереть и больше не врать, не чувствовать собственного ничтожества, вырваться из бесконечно закручивающейся спирали, которая с каждым днем сжимала его все сильнее. Умереть было бы не так уж и плохо… Нора узнает правду, но это уже не будет иметь никакого значения – для него. И для нее тоже – ведь мертвым все прощают. Страховки на случай его смерти хватит и ей, и Лени. Но паническая атака? Это означало потерю лица. Вопль, сообщающий миру о том, кем он стал – слабым человеком, ни на что не годным мужем.

Нора с изумлением смотрела на Эдди, который вскочил, как будто ему вкололи адреналин, и выпятил грудь. Ему внезапно стало намного лучше. Он проводил врача, извиняясь за то, что пришлось потревожить его из-за ерунды, сказал в свое оправдание, что в последнее время очень устает. Закрыв дверь, он успокоил Нору:

– Видишь? Все в порядке. И не переживай о своем проекте, деньги будут.

– Я и не переживала, – растерянно ответила она. – Но за тебя я волнуюсь.

Она смотрела на него с любовью, которую в последнее время им не удавалось выразить словами. Ночью она подобралась к нему со своей стороны кровати. Она целовала его, ласкала, она хотела его, и он тоже страстно хотел ее. Они слились воедино и одновременно достигли оргазма. Эдди казалось, что его будто вывернули наизнанку.

На следующий день он проверил счета: сбережений не осталось. Он уже отменил большинство подписок, договорился о рассрочке по налогам, отменил ежегодный заказ коллекционных вин, давно урезал свою страховку – и теперь ездил с предельной осторожностью, не рисковал, чтобы не дай Бог не попасть в аварию по своей же вине и не платить за ущерб. Уже несколько недель он не ожидал никакого поступления денег и мог рассчитывать только на помощь матери.

В отличие от Норы, Лоретта прекрасно знала о крахе фирмы и о том, в каком положении оказался Эдди. После смерти Вальтера она продолжала принимать гостей, каждую неделю устраивала ужины с приглашенным шеф-поваром. Ее салон стал своего рода деловой Швейцарией – здесь собирались старые друзья, конкуренты, партнеры ее мужа и обменивались конфиденциальной информацией, направляемые ее благосклонным вниманием. О том, что крах неизбежен, ей стало известно еще до того, как об этом узнал сам Эдди. Услышав, как именно Томас предал ее доверие, она сразу поняла, что почувствует сын: дежавю, сбой в матрице, как будто всё, что исходило от его отца, всё, так или иначе связанное с ним, оказалось заражено плесенью, и споры рано или поздно должны были отравить воздух, которым он дышит. Конечно, она винила Эдди в том, что он оставался слеп и беспечен там, где Вальтер был бы осторожен, недоверчив и предусмотрителен. Но Эдди был ее единственным сыном, и она будет его защищать. Именно ей принадлежала идея с конвертами. Она поддерживала Эдди во всем. Верила в него и в его план – начать все заново, в одиночку. И тоже считала, что Норе лучше ничего не говорить, пока не удастся вернуть потерянное. Лоретта считала, что ее связей хватит, чтобы обеспечить сына клиентами. Она начала закидывать удочки, обращаться ко всем этим важным шишкам, которые с удовольствием собирались за ее столом и были обязаны ей – или ее мужу. Но ничего или почти ничего не вышло. Влиятельные люди не нуждались в услугах того, кто потерпел крах. Теперь они презирали его и избегали, как будто невезением можно было заразиться.

Лоретта видела, как ее сын медленно идет на дно. Как под глазами у него появляются круги, как тают его мышцы, а в волосах проглядывает седина. Она слышала, как он нервно постукивает указательным пальцем по столу, мрачно глядя перед собой. Она увеличила количество конвертов, но этого все равно было недостаточно. Для того чтобы инвестировать в проект Норы, требовалось гораздо больше.

Эдди назначал все больше встреч, старался заводить все больше полезных знакомств, но все было напрасно. Он почти перестал спать, в голове без остановки крутились безумные, отвратительные мысли. Наконец он дошел до того, что начал желать смерти своей матери. По ночам, в бреду, он думал: ей уже семьдесят семь, пожила – и хватит, пора пустить сына к наследству – и на этот раз ему не придется ни с кем делиться. Она ведь уже почти на двадцать лет пережила любимого человека! Сколько ее друзей унесли инсульт или рак, сколько погибло в авариях или в результате неудачного падения? Для ее поколения семьдесят семь лет уже очень неплохо. Он думал о «Глоке», который отец хранил в тумбочке у кровати на случай, если в дом вломятся грабители. «Умри, умри», – шептал он на границе сна и яви и в ужасе просыпался – ведь он любил свою мать, очень любил, и она его тоже любила. А теперь, когда Нора начала отдаляться, любовь Лоретты была ему нужна как никогда, иначе он останется совершенно один. Позже он тайком забрал пистолет. Безопаснее держать его подальше от Лоретты, так он подумал.

Решение пришло в одну из таких кошмарных ночей. Опасаясь разбудить Нору своими метаниями, Эдди вылез из постели и начал бродить по дому в надежде избавиться от преследовавших его мыслей. Он прошел мимо комнаты Лени. На днях она сказала, что хочет перекрасить ее, и первое, о чем он подумал: а во сколько это обойдется? Но потом он посмотрел на это с другой точки зрения. Дочери уже шестнадцать лет. Она взрослеет, ей хочется оборвать связь с детством. В памяти Эдди возникло множество образов, запахов, ощущений – вот они поздно возвращаются из гостей, и он несет ее, спящую, на руках, осторожно укладывает в постель, целует в шею. Вот она хохочет, откинувшись назад, ухватившись за жесткую гриву деревянной лошадки, – а он, задыхаясь, бежит вслед за ней вокруг карусели. Вот первый школьный день: на ней красный беретик, и она не плачет, а вот он – да. Вот впервые побеждает на соревновании и получает первую медаль: ее прямая спина, ее улыбка, ее радость – и его радость. Тамблинг. Эдди гордился, что Лени добилась таких успехов в этом необычном спорте. Тогда он был доволен тренером. Джона Соу знал свое место. Не забивал его дочери голову глупыми, несбыточными обещаниями. Теперь все изменилось. Тамблинг перестал быть для Лени увлечением, он стал ее целью в жизни – если, конечно, можно считать жизнью время, бо́льшую часть которого ты прыгаешь и бегаешь в закрытом помещении, с руками и ногами, покрытыми тальком.

Это было весело, когда Лени еще не исполнилось двенадцати, а он купался в деньгах, но веселье затянулось. Он больше не может платить за безделье дочери. Он ожидал, что в старших классах она будет больше стараться, выберет профессию, которая обеспечит ей будущее, познакомится с миром бизнеса, начнет интересоваться, как там все устроено, и узнает, что иногда – довольно жестко. Она должна выстроить себе крепость, научиться рассчитывать только на себя, не доверять мечтам о славе и словам всяких манипуляторов. Те, с кем приходится конкурировать в реальной жизни, бывают гораздо более жестокими, чем те, с кем соревнуешься на спортивной площадке, – и он хотел, чтобы дочь была во всеоружии. Он сократил свое участие в расходах клуба, ограничившись минимально допустимыми взносами, не только ради того, чтобы сэкономить, – так он заботился о ее будущем. А вот Джона Соу использует Лени в своих эгоистических интересах. Он выжмет из нее всю энергию, всю жизненную силу, а затем, когда она завоюет самые высокие награды и часть успеха он заберет себе, на смену ей явится другая. Что тогда будет с его дочерью? Что станет ее убежищем? Интересно было бы услышать ответ тренера. Однако говорить об этом с Лени невозможно, не вызвав лавину упреков.

– Ты ничего не понимаешь! – бросила она ему несколько дней назад. – Хватит расписывать мое будущее наперед. Ты рассуждаешь как дед.

Конечно, она не назвала его стариком, но он услышал: старый дурак, бумер.

– А сейчас ты спросишь, где я вижу себя через десять, двадцать, тридцать лет? – продолжала она. – Если хочешь знать: нигде, папа, я не вижу себя нигде. А ты, если бы вдруг открыл глаза?

О, он их открыл. И прекрасно видел, где находится его дочь: ровно посередине между матерью и вездесущим тренером. И очень далеко от него. Так далеко, что хотя они и разговаривали, но больше не понимали друг друга.

Дверь скрипнула, и поток тяжелых мыслей прервался. На пороге появилась раздраженная Лени.

– Папа, уже три часа ночи! Что ты тут бродишь? Ты меня разбудил. А ведь тебе прекрасно известно, как сон для меня важен!

– Вообще-то, я пока у себя дома!

Вот она, гениальная идея. Дом принадлежит ему, и только ему. Он может заложить его, выиграть время, пока не придумает что-нибудь получше. Пока не наберется смелости поговорить с Норой. В конце концов, сейчас нужно всего лишь заполнить бумаги и дать обязательство, которое он непременно выполнит. Он получит деньги, а Нора – свой магазин. На все остальное хватит конвертов.

Он вернулся в постель и тут уже заснул каменным сном. На следующий день он назначил встречу в банке с человеком, который уже предоставил ему больше кредитов и овердрафтов, чем следовало бы, – кое-где фамилия Бауэр еще сохраняла свою магическую силу. Разговор был сложным. Эдди выглядел ужасно, дергался от нервного тика, руки у него тряслись так, что кофе выплескивался на стол, но у него были аргументы и умение загипнотизировать словами любого собеседника.

– Это деньги для моей жены. Она получила предложение открыть свой магазин, это потрясающий проект, не сомневайтесь. Бутик в популярном торговом центре – бизнес взлетит как ракета. У меня недостаточно свободных средств, вам это, конечно, известно, но я не могу лишить ее подобной возможности. Нора невероятно талантлива. Буду с вами честен – я совершал ошибки. И намерен серьезно пересмотреть свои дальнейшие планы. Все пошло не так, как я предполагал. В работе независимого консультанта слишком много давления. Я подумываю о другом направлении.

– Прекрасно, мистер Бауэр, прекрасно.

Залог одобрили. Банку было известно, сколько стоит дом Эдди. Почти никакого риска. Возвращаясь домой, Эдди купил винтажное шампанское. Ему стало немного лучше. Он был уверен, что принял, наконец, правильное решение – и теперь все может измениться. В банке он говорил, легко подбирая слова, но в то же время был честен. Возможно, именно в руках Норы ключ к решению всех проблем. Если она, конечно, серьезно займется своим бизнесом. Если станет уделять этому чуть больше времени. И чуть меньше – Лени, тренажерному залу, пожеланиям Джоны Соу, вышиванию купальников для выступлений, разъездам на микроавтобусе. Вернувшись домой, он неслышно прошел в мастерскую и стал смотреть, как Нора, сидя к нему спиной, сосредоточенно и внимательно вырезает кожаный шнурок. Несколько прядей, выбившихся из пучка, упали ей на шею, на светлую кожу… Эдди внезапно испытал прилив желания. Он чувствовал себе воином-триумфатором, вернувшимся с поля битвы. Он заслужил награду. В окно был виден дом, отделенный от мастерской садом, он опустил жалюзи. Нора вздрогнула и обернулась, моргая. В полумраке худая, дергающаяся фигура Эдди была похожа на привидение.

– Любимая, у меня хорошие новости. С твоим делом полный порядок. Нужно это отметить, правда? Снимай же скорее блузку…

Нора вспотела, ее ногти почернели от работы с кожей и металлом, руки отекли от жары. Накануне они поссорились из-за Лени. Эдди не хотел, чтобы дочь принимала участие в национальном чемпионате, который должен был состояться в следующем месяце, – придется пропустить школу, да еще и Нора собиралась поехать с ней. Эдди упрекал жену в том, что она перестала заботиться о нем, наплевала на его потребности и желания. Он произносил жесткие, обидные слова. Сказал, что в этой комбинации из трех элементов – Нора, Лени, Джона Соу – для него места не нашлось. Он говорил о своем одиночестве, о том, что как будто впрягся и тянет за собой тяжелую повозку, на которой отплясывает эта троица. Он кричал Норе: «Я словно бессловесная скотина, рву жилы ради вас, ради жены, ради дочери, а вы ничего не видите, не понимаете! Я скоро сдохну!» Нора выглядела такой несчастной, видя, как он страдает, такой потрясенной… Так испугалась того, что приняла за паническую атаку или приступ безумия, что замерла на месте.

– Ну же, любовь моя?..

Положив кожаный шнурок на стол, она с глубоким вздохом расстегнула блузку. Она выглядела такой печальной, что у Эдди разрывалось сердце.

Лоретта провожает Эдди до порога. Она открывает дверь, внезапный порыв ветра швыряет пригоршню пыли на рубашку ее сына. Он отряхивается, одергивает пиджак, проверяет, на месте ли конверт.

– Ох, – говорит Лоретта, – теперь ты весь в пятнах. Мало нам было жары. Если еще и ветер начнется… Ты заметил, что творится с растениями? Прямо беда. Все засыхает.

– Ну, не все, – отвечает Эдди. – Ничего страшного, мама, я переоденусь дома.

Она просыпается от необычного звука. Открывает глаза и на мгновение слепнет от солнечного луча, пробившегося сквозь ставни. Чувствует тошноту. В кровати пусто. Эдди уже ушел. Это даже хорошо: исчез шлейф уныния, который теперь постоянно тянется за ним, отчего в комнате сразу становится темнее. Если он что-то говорит, а говорит он все меньше, все реже, то его слова как острые ножи – все, что она делает, никуда не годится, она ничего не понимает, не проявляет к нему интереса, думает только о дочери или изображает начинающую художницу, не способную развить свой талант в нужном направлении, а ведь он столько денег вбухал в ее мастерскую. Не такой был план, повторяет он снова и снова. А какой, какой был план? Нора чувствует себя виноватой, но в чем? Она предала его, это правда, но он об этом не знает. И можно ли это считать предательством, если это был единственный способ выжить, не позволить себя уничтожить? Она всегда поддерживала его, всегда вдохновляла, но, кажется, он об этом забыл; он теперь до краев полон страданием. Он непостоянен, непоследователен. Он набрасывается на нее, ранит, а потом, после того как удар нанесен, обнимает, смотрит с отчаянием, молча взывает о помощи, как будто она должна облегчить его ношу, исцелить, положить конец мучениям, – но она бессильна, она не знает, как он оказался в этой адской воронке, которая уже три года высасывает все из их отношений, из их семьи, из их счастья.

Одно время она думала, что это последствия ошибки, которую он совершил, решив изменить свою жизнь. Бо́льшая часть его профессиональной жизни прошла в крупной юридической фирме, в гудящем, вибрирующем улье – такой она себе представляла его работу, – где сотни телефонов разрываются от звонков, сотни каблуков стучат по лестницам, где распахиваются и закрываются сотни дверей в кабинеты, полные людей, собравшихся на важную встречу, где без умолку вещают сотни телевизоров, настроенных на бизнес-каналы. Она думала: вот чего ему не хватает – искрящей от напряжения атмосферы, огромных денег, стоящих за каждой папкой с документами, разговоров с важными людьми. Вот в чем он отказывался признаться даже себе: он не мог, глядя в глаза жене, сказать, что был счастливее, когда работал по четырнадцать часов в сутки, а с ней виделся лишь мельком.

Однажды, через год после того как Эдди уволился, они вдвоем ужинали в ресторане. Эдди снова начал жаловаться на своих клиентов, и Нора, воспользовавшись этим, решила поговорить с ним.

– Нора, я больше не могу иметь дело с посредственностью… Эти тупицы не видят дальше собственного носа! Я для них слишком хорош. Черт подери, я работал с международными компаниями! Я ведь не просто кто-то там!..

– Вот именно, Эдди! Пора с этим заканчивать. Не всем нужно заводить свой бизнес. Скучные клиенты и рутина, повседневные дела, рассылка счетов, планирование расходов, отчеты – ты же все это терпеть не можешь. Ты тонешь в этом, угасаешь!.. Послушай, о нас, обо мне ты можешь не переживать. Мне тоже не по душе такая жизнь. Я не хочу видеть тебя в таком состоянии. Позвони Томасу, вернись в компанию. Я уверена, он только этого и ждет.

За несколько дней до этого разговора Нора решила тайком написать бывшему партнеру мужа. Она долго подбирала слова, чтобы тактично и осторожно подготовить почву. Томас был известным ценителем джаза, и Нора прикинулась, будто хочет посоветоваться насчет сюрприза для Эдди – редкой пластинки, которую собирается ему подарить. В конце письма она добавила: «Как жаль, вы были такой замечательной командой! Иногда я задаюсь вопросом: не жалеете ли вы оба о том времени».

Томас ответил короткой фразой: «Дорогая Нора, я жалею гораздо больше, чем ты можешь себе представить». И сообщил, где найти пластинку, о которой она спрашивала. Нора преисполнилась надеждой.

Однако вечером в ресторане, услышав о Томасе, Эдди побледнел и начал кричать:

– Нет ни малейшего шанса, что я туда вернусь! НИ МАЛЕЙШЕГО, Нора, ты понимаешь?! Мое место здесь, рядом с семьей! Но, может быть, тебе это не нравится? Может, тебе больше нравится муж, которого никогда нет рядом?

Норе вдруг показалось, что весь ресторан прислушивается к их разговору. Что она оказалась в пьесе и Эдди – режиссер, а она не знает текста. Она вжалась в стул.

– Это все неправда. Не по-настоящему, – шептала она. – Этого не может быть.

Только не мы. Только не с нами, – думала она.

Перед ее внутренним взором встала картина: Эдди перед ней на коленях, собирает брауни, его сияющая улыбка, вспыхнувшая между ними страсть…

Они молча доели десерт, он проверил счет, слегка вздернув бровь, что означало: столько денег… за это?

Она была растеряна. Вернувшись домой, она прижалась к нему, поцеловала. Он грубо оттолкнул ее:

– Нора, мне не нужны подачки. Меня не интересует секс в качестве извинения, утешения или способа провести время.

Ближе к полуночи он явился в ее прибежище – в мастерскую. Протянул ей чашку горячего чая и апельсиновый мармелад, который она так любила.

– Нора, я идиот. Прости меня.

Больше она никогда не заводила разговора ни о его увольнении, ни о Томасе.

Как получилось, что прошло всего три года – и ее счастливая жизнь куда-то делась? На смену радости явились пугающая безысходность и ощущение нависшего над ними несчастья. Видения, которые преследовали ее когда-то, кажутся теперь пророчествами. Дом давит на нее, стены сжимаются, мерзкая слизь засасывает, проникает в поры, едва позволяет дышать. Нет, она не сдается, она борется, даже если вокруг почти ничего не видно. Делает все, чтобы никто не заметил ее надломленности и того, как она задыхается. Из последних сил собирает остатки прежней себя – по кускам. Нора преуспела в умении маскироваться. Красивое платье, цветы в волосах, золотой браслет на запястье, на щеки – немного румян. Она слишком дорожит теми, кого любит, чтобы обрушивать на них свое отчаяние. В первую очередь речь об Эдди. Он этого не вынесет. Несмотря на все его вспышки гнева, постоянное нарушение ее границ и нападения, когда он так ранит ее, она ни разу не усомнилась в существующей между ними любви, глубоко пустившей корни, неизменной.

А еще есть Лени – она тоже не выдержит такого груза. Ей шестнадцать, она уже не ребенок, но этого все равно недостаточно. Она стоит у порога, за которым начинается новый этап ее жизни – жизни молодой женщины, она ищет ответы на главные вопросы. Ей нужна сильная мать, верная, стойкая и надежная союзница – та, что всегда рядом. Та, что примет любой ее выбор, даже самый неожиданный. Ей нужны эти бесценные, восстанавливающие силы минуты, когда она забирается к Норе в постель, сворачивается у нее под боком и вновь становится любимым, требующим заботы ребенком.

А еще есть Джона.

Иногда Нора думает о подозрениях Эдди, о его обвинениях и о том, какую роль они сыграли в том, что потом произошло. Эдди стал одержим сексом. После рождения Лени – уже тогда – он показывал свое разочарование, но довольно быстро смирился с тем, что Нора теперь не та, что их общий ритм изменился и нужно найти компромисс. Все это было как-то связано с гормонами, с усталостью, с тем, сколько сил у нее остается, с либидо. Одну привилегию он потерял, зато приобрел другую – он получил семью, чудесную дочь. Так было, пока он не принял то проклятое решение. Неужели все дело было в физической близости? Он начал постоянно требовать ее тела. «Я хочу свою жену! Нора, ты ведь моя жена», – твердил он, будто желая убедиться, что она по-прежнему принадлежит ему. Если она уделяла слишком много времени Лени – а она уделяла, все больше и больше, поскольку дочь стала чаще принимать участие в спортивных соревнованиях, – это его раздражало. Если она одевалась второпях и забывала накраситься, он видел в этом пренебрежение к себе. И наносил удар.

– Ты больше совсем на меня не смотришь. Куда подевались мы? Я уже не человек, а какой-то робот, вроде твоего кухонного комбайна. Он месит тесто для пирогов, а я зарабатываю деньги для тебя и нашей дочери.

Это было так несправедливо – говорить о деньгах: ведь сам-то он, получив долю в фирме, стал владельцем небольшого состояния. Когда-то они вместе приняли решение, что Нора перестанет работать дизайнером и будет развивать свой талант. Она тогда колебалась. Ей не нравилось, что она будет зависеть от мужа, но Эдди настоял. А теперь бросал ядовитые намеки, надеясь, что она начнет чувствовать себя обязанной ему.

– Я все для вас делал. И продолжаю делать, чего бы это мне ни стоило. А что ты делаешь для меня, Нора?

– Я не знаю, чего ты хочешь. Уже не знаю.

Хотя она знала. В моменты, когда напряжение достигало пика, успокоить его могло только обладание ею. Он пытался повернуть время вспять, вновь обрести связь с прежним Эдуаром Бауэром, с тем не ведавшим преград молодым человеком, у которого было все, чего только можно пожелать. С тем, кому завидовали из-за его происхождения, возможностей, власти, жены. Вне ее тела он был всего лишь обычным парнем, чей бизнес провалился, – еще один спутник среди тысяч других, заполонивших небеса делового мира. Вот почему он так сильно ее желал. Все дело было в неразрывной связи между сексом, деньгами и умением побеждать. В истории, старой как мир.

Нора была доказательством того, что он еще на что-то способен.

Она отдавала ему себя, скрывая грусть от того, что ему так плохо, что он никак не может начать ту новую жизнь, которую выбрал сам. После, разомкнув объятия, они молча лежали в постели. Он часто брал ее руку в свою, нежно сжимал, целовал кончики пальцев. Это означало: забудь мои выходки, внезапные вспышки, глупые слова, помни только, как я люблю тебя, дорогая. Но иногда он смотрел на нее так пристально, будто пытался увидеть насквозь, допытывался, получила ли она удовольствие и как это было: сильнее или слабее, дольше или короче. И однажды вопросы превратились в обвинения.

– Скажи честно: у тебя есть любовник, да? Я это вижу! Ты меня больше не хочешь.

– Эдди…

Нора на мгновение задумалась: возможно, дело в том, что это он изменяет ей. Если у него роман, это объяснило бы, почему он такой издерганный. Она неделями наблюдала за ним и была поражена, заметив, что он все меньше заботится о гигиене, о том, как выглядит. Иногда он два дня подряд надевал одну и ту же рубашку, не брился. И был скорее похож на того, кто отчаялся, чем на того, кто собирается кого-то соблазнить. Эдди было почти пятьдесят лет, и это только все усугубляло.

Приближался его день рождения, и он все чаще отпускал желчные замечания о своем возрасте – он уже стар, это начало конца, лучшее позади. Услышав, как Нора и Лени обсуждают праздничное меню, он встревожился и заявил, что не хочет никаких внезапных гостей. Нора подумала, что он имеет в виду бывших коллег, например Томаса, и увидела в этом подтверждение своих догадок: он жалеет о том, что ушел, а свое теперешнее положение считает поражением, и ему трудно с этим смириться. Они почти ни с кем не виделись. Один-два раза в год Эдди принимал приглашения соседей или ужинал с Эрнестом, когда тот оказывался поблизости, но это случалось редко. Насколько им было известно, сейчас Эрнест был на другом конце страны; он прислал брату посылку с двумя вялеными форелями – подарок на вес золота, писал он в открытке, сопровождавшей подарок: температура воды в реках и озерах повышается, рыба гибнет, потому что ей нечем дышать.

Ознакомившись с содержанием посылки, Эдди усмехнулся:

– Не только рыбе нечем дышать.

– Что это значит?

– Хорошо, если можешь жить как подросток. Сегодня тут, завтра там, и никакой ответственности. Особенно когда тебе сорок с лишним. Легкая жизнь! Не всем так повезло.

Нора не видела в выборе Эрнеста ни легкости, ни везения. Зато видела смелость и дальновидность. Она понимала, чего стоит его свобода, и восхищалась им. Однажды ночью ей приснилось, что она пьет мятный чай, на плечах у нее покрывало, расшитое красными и желтыми розами. Ей снилось, что она за рулем своего фургона, ей легко и радостно, она едет среди бескрайней колышущейся под ветром азиатской степи. В этом сне не было ни Эдди, ни Лени. Глупый сон, конечно, но ей было так хорошо в нем, что даже жаль просыпаться.

– Мне кажется, это очень красиво – я имею в виду подарок. Твой брат сам поймал эту форель.

Нора возлагала определенные надежды на этот особенный день. Пятьдесят лет – особая веха, возможность начать с чистого листа, взять новый старт. Она пригласила Лоретту. Умоляла Лени быть помягче – отношения дочери с отцом были натянуты до предела, Лени не выносила, когда Эдди начинал с насмешкой говорить о тамблинге или читать ей нотации о будущем. Лени пообещала хотя бы на несколько часов взять себя в руки. Она даже помогла Норе с покупками, чистила овощи, готовила соусы, присматривала за духовкой. Она воткнула свечи в торт, красиво накрыла на стол. Потом вышла на улицу, чтобы нарвать форзиций для букета. Это был март, пятница, восьмой час вечера. Целую неделю стояла солнечная погода, а теперь снова похолодало. Небо стало каким-то мутным, деревья громко шелестели. Лени вернулась в недоумении.

– Мам, ты слышишь? Этот шум… И небо такого цвета… Как бетон…

Нора подошла к окну. Мимо промелькнула какая-то приземистая тень. Нора вздрогнула.

– Лени, там какое-то животное!..

Ее прервал глухой рокот, надвигавшийся на дом со всех сторон. И вдруг на них обрушился ливень, вода била в стекла, лупила по крыше, заливала сад. Эдди появился откуда-то и как загипнотизированный уставился в окно.

– Библейский потоп на мое пятидесятилетие! Если уж это не знак, что я проклят… Полюбуйтесь, дамы: мои лучшие годы утекают в канаву…

– Папа, это не смешно.

– Я и не шучу, дорогая.

– Ты слышал что-нибудь об изменении климата? О засухе, которая угрожает стране, планете, всему человечеству? Так что дождь на твои пятьдесят лет – это, наоборот, благословение. Ты мог бы порадоваться, но тебе, конечно, больше нравится ныть.

– Хватит, – остановила их Нора. – Подумайте лучше о Лоретте.

Отец и дочь замолчали. Лоретта жила в двадцати километрах от них. И была уже в пути, где-то под проливным дождем. Она хорошо водила машину, но в почти восемьдесят лет ее реакция была не такой быстрой. Они сидели молча. Эдди, стиснув зубы, смотрел то на часы, то на дверь. Лени постоянно проверяла телефон, а Нора молилась, чтобы с Лореттой не случилось ничего плохого, немного стыдясь того, что в глубине души больше волнуется об Эдди: если его мать разобьется в его день рождения, он этого не переживет.

Дождь постепенно стихал. Нора приоткрыла окно. Резкий запах влажной земли, осыпавшихся цветов, подземной жизни, выбитой струями из-под земли, наполнил дом, вошел в легкие. И вдруг два круга теплого света проступили сквозь серую дымку.

– Вот она! – радостно воскликнула Лени.

Это была Лоретта. Руки в перчатках изящно лежали на деревянном руле автомобиля – дорогого, английского, вдвое моложе нее. Со свойственной ей осторожностью она, когда ливень усилился, укрылась на заправке. Рядом с ней все казалось таким простым…

– Лени, детка, теперь-то ты понимаешь: от меня не так просто избавиться!

И все расхохотались. Напряжение спало, Эдди наполнил бокалы, и все вместе они выпили за его день рождения. Он улыбался. Нора окинула взглядом их маленькую компанию – четыре таких разных, но при этом крепко связанных друг с другом человека, – и на мгновение ей показалось, что трудности скоро останутся позади. Наверное, она слишком зациклилась на том, что происходило у Эдди с работой. Наверное, недооценила этот этап – кризис среднего возраста. Нужно задуть свечи, перейти через мост, попрощаться с какой-то частью молодости – вот и все.

Когда наступило время десерта, она верила, что все будет хорошо. Она была счастлива, когда положила перед мужем красиво упакованную коробочку.

– С днем рождения, любимый.

Эдди разорвал бумагу, увидел фирменный кожаный футляр дорогих часов и окаменел. Откинул крышку кончиком указательного пальца – великолепные часы, те самые, о которых он давно мечтал. Сердце Норы забилось быстрее – это был роскошный, потрясающий подарок, на который она одолжила денег у родителей; подарок, который она готовила больше года. Но он не произвел ожидаемого эффекта. Наоборот. Эдди изменился в лице. Они с Лореттой обменялись напряженными взглядами, как будто говорили на понятном только им языке, и вдруг он начал кричать:

– Нора, это твой подарок?! На какие же деньги ты его купила? Уж, наверное, не на те гроши, которые зарабатываешь своими безделушками? Кому в итоге придется за это платить? Черт подери, ты думаешь, я сру деньгами? Думаешь, можешь тратить, не считая? Да ты ненормальная, ты просто спятила!

Нора остолбенела. Лени бросилась к ней, обняла, защищая.

– Давай-давай, утешай ее. Вот кто у нас жертва… – пробормотал Эдди. – Это ведь я плохой. Ну что, довольны? Испортили мне день рождения!

– Мне пора, – негромко проговорила огорченная Лоретта.

Нора медленно поднялась со стула.

– Я вас провожу.

Она накинула пальто. Когда они вышли на улицу, она встала на краю тротуара, чтобы убедиться, что никто не помешает ее свекрови выехать. Лоретта выглянула из машины.

– Мне так жаль. Пожалуйста, наберись терпения. Ты же знаешь, он хороший парень.

Нора закрыла калитку. Достала телефон и написала Лени, чтобы та не волновалась: ей просто нужно пройтись.

Дождь продолжал моросить, и она, не оглядываясь, шла и шла сквозь него. Не плача, ни о чем не думая. Ее разум будто замер, а сердце в груди разбухло. Ей казалось, что она посреди огромной ледяной пустыни и горизонта не видно. Ноги несли ее сами, обходя тускло светившие фонари. У спортзала она подняла голову, посмотрела наверх: два окна были освещены. Она ничего не планировала, ничего не представляла себе заранее. Она оказалась здесь просто потому, что нигде больше оказаться не могла.

Так все и произошло. В результате цеплявшихся друг за друга мелких происшествий и крупных событий, случайных толчков и невольно нанесенных ран, неловкостей и недоразумений. Она была повержена, потеряна, у нее не осталось ни оружия, ни патронов. Она больше не хотела бороться – сил не осталось. Она позвонила в дверь, в домофоне раздался голос Джоны. И в этот самый миг она почувствовала, как тонкая струйка жизни снова побежала по ее венам.

Несколько мгновений спустя он уже стоял на пороге и с удивлением смотрел на нее, словно никогда раньше не видел – отчасти так оно и было. Это была другая ее версия – черные тени с блестками, двенадцатисантиметровые шпильки, золотое платье под наброшенным на плечи пальто.

– Нора?

У нее подкосились ноги.

– Джона, – прошептала она, – Джона, помоги мне.

Он успел подхватить ее, когда она, лишившись сил, уже сползала по стене. Он бережно отнес ее к себе, уложил на старый кожаный диван. Он собирался встать, но она удержала его, прижавшись к нему. Так они и лежали, совершенно неподвижно. Прошел час, и она сказала:

– Лени ждет, мне нужно идти.

– Конечно. Лени важнее всего.

И больше ни слова не было сказано.

Эдди спал, когда она толкнула дверь в их спальню. Он уже выпил бутылку шампанского и, пьяный, громко храпел. Она легла рядом, все еще чувствуя нежное тепло Джоны. И не смогла заснуть. Утром, когда Эдди проснулся, он увидел, что она сидит на краю кровати. Он оделся, завязал галстук и бросил на нее взгляд, полный черной злобы. И вышел, насвистывая: «С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя…»

Джона и Нора занялись любовью три недели спустя, после тренировки. Нора дождалась, когда Лени и ее друзья уйдут, и предложила помочь – навести порядок в зале. На этот раз она точно знала, что делает. Она хотела снова почувствовать ту нежность, снова оказаться как будто вне времени. Он не торопил ее. Она сама толкнула его на спортивные маты, прижалась своими губами к его. Он нервничал, входя в нее, неловко извинился, но она прижала палец к его губам: «Пожалуйста, молчи». Ей казалось, что она возрождается. Он обещал, что станет заботиться о ней, все будет как она захочет, по ее правилам, важнее всего то, что нужно ей и, конечно же, Лени. Нора и так давно это знала. Она знала о нем все – пять лет они проводили втроем по пятнадцать – двадцать часов в неделю, пять лет делили трудности, боль и отчаяние, горели энтузиазмом, строили планы, пять лет он относился к Лени не только как к чемпионке, но и как к своей дочери.

Конечно, Нора чувствовала вину, особенно когда встречалась взглядом с Эдди или когда он касался ее тела, но роман продолжался: время, проведенное с Джоной, помогало ей терпеть Эдди рядом с собой. Она уже не могла любить одного, не любя другого. Эдди был израненным и страдающим существом, с примотанной к груди взрывчаткой, со спичкой в руке, к которому нельзя приблизиться, не навредив себе. А Джона стал для нее убежищем, местом исцеления; он помогал ей восстановиться. Каждый раз, когда у мужа случался очередной кризис, она обретала покой в объятиях любовника. И если Эдди говорил только о смерти, Джона стал источником, питавшим ее жизненные силы.

Когда Нора поняла, что Джона влюбился и отношений, которые приходится скрывать, ему мало, что он тоже строит планы, что у него свой взгляд на их будущее, что ему нужна женщина, будущая мать его детей, семья, когда ему тоже что-то понадобилось, когда он начал открыто показывать свою боль и гнев, когда покой, который она обретала в его объятиях, исчез, сменившись удушьем, было уже слишком поздно: течение несло ее в лодке без весел и руля.

Нора тянется к тумбочке, к стакану воды, пьет. Свет становится ярче, шум не прекращается. Она открывает жалюзи.

Она замечает его внизу – он роет землю толстым носом. Она сразу узнает зверя, которого видела несколько месяцев назад, вечером, в день рождения Эдди. Огромное, чудовищное животное. Она инстинктивно делает шаг назад, хотя и находится в безопасности. Сад весь перекопан, земля усеяна поломанными цветами.

– Этого не может быть, – шепчет она. – Откуда ты здесь, в центре города? Мне все это кажется… Безумие возвращается… Уходи, прошу, исчезни!

Животное оборачивается, черная жесткая шерсть поднимается дыбом, как будто оно слышит ее. А потом продолжает рыть землю.

Больше всего на свете он ненавидит просить.

Он вспоминает, как однажды пришел в ярость, – ему было лет пятнадцать, он возвращался из школы и увидел, что какой-то прохожий оскорбляет мужчину, который сидел на тротуаре: «Убирайся, грязная тварь, найди работу, от тебя воняет, ты пугаешь детей». Джона уже стал сильным и мощным зверем, он схватил прохожего за воротник – он готов был его уничтожить, готов был крушить все вокруг, ему нечего было терять. Но мужчина, сидевший на земле, сказал: «Парень, не лезь не в свое дело».

Жизнь была настоящим клубком, и он только учился распутывать ее узлы.

Обращаясь к директору торгового центра, он произносит целую речь – продает образ Лени, обещает напечатать баннеры, разместить логотип супермаркета на футболке, в которой она будет выступать, рассказать об этом в интервью. Ему стыдно за то, что его чемпионка, ее грация и талант будут связаны с этим вульгарным, уродливым местом, созданным ради наживы, – ей это точно не понравится, но выбора нет, нужны деньги, больше денег, а ее отец лежит на своем золоте, как собака на сене.

– Лени Бауэр… Она имеет какое-то отношение к Эдуару Бауэру? Я недавно встречался с ним, он предлагал мне один проект. Ничего, правда, не вышло, но это неважно. Вы его знаете?

– Немного. Так вот, по поводу чемпионата…

Даже здесь, в этом безликом офисе, тень Бауэра преследует его. Тело Джоны напрягается, готовое к битве, но битвы не будет, ведь он связан по рукам и ногам. Нужно молчать, подчиняться, довольствоваться тем немногим, что дают.

Когда они впервые встретились, ему показалось, что это поворотный момент в его судьбе. Он стоял у края площадки, а Эдди подошел к нему плавной и уверенной походкой – так ходят те, кто стоит выше других. Услышав вопросы, которые Эдди задавал с немного рассеянным видом, Джона сразу понял, что́ тот думает о тамблинге: приятное времяпрепровождение, развлечение, ненастоящий спорт, что-то вроде цирковых забав. Для своей дочери он хотел чего-то большего, более благородного – он думал о верховой езде, о фехтовании. Если бы решение принимал только он, то положил бы этим занятиям конец, но рядом была Нора, она слушала Джону, смотрела, как кувыркается Лени, она увидела уникальный путь, открывавшийся перед дочерью, и огонь, пылавший в ее глазах. Нора попросила, и Эдди дал клубу денег: в то время он не мог ей отказать. Он подписал чек на огромную сумму – огромную по сравнению с тем, что было у Джоны; для Эдди это, конечно, был пустяк. А потом он отступил в тень.

Пять лет спустя Джона все еще чувствует руку, которую Эдди покровительственно положил ему на плечо: «Надеюсь, Соу, мне не придется об этом пожалеть».

Мысль о том, что рано или поздно этот человек станет проблемой, засела в голове Джоны как ржавый гвоздь.

Первые два года Эдди Бауэр присутствовал на самых важных соревнованиях. Прежде чем выбежать на площадку, Лени бросала взгляд в его сторону, и ее грудь вздымалась, как будто сердце вдруг начинало биться сильнее, как будто улыбка отца прибавляла ей сил. Как только судьи объявляли оценки, она бросалась в объятия родителей, а Джона, видя, насколько они близки, испытывал смутное волнение и ждал, когда ритуал завершится и Лени снова подойдет к нему. Он не показывал разочарования. Не смел нарушать ее покой эгоистичными упреками: Лени была не такой, как другие его ученики, которых приходилось иногда подгонять; она страстно и яростно отдавала всю себя тамблингу; блестящая, изобретательная, настоящее сокровище, она сливалась с воздухом, как птица, как эльф. Необыкновенное существо, будто комета, сияющая на его небосводе. Джона заставлял молчать свою боль – боль ребенка, сидящего на ледяном полу рядом с отключившимися родителями, боль ребенка, не знавшего любви. Ради Лени он прятал ревность и ярость так глубоко, что однажды совсем забыл о них.

Они научились общаться одним движением ресниц. Он передал ей все, что знал, все без остатка. Она научилась контролировать дыхание, черпать силы в самой себе, отгораживаться от всего мира и исполнять свой номер как по нотам, в стаккато. За несколько секунд она выворачивала наизнанку любые правила. Выигрывала соревнования в своей категории: десяти-двенадцатилетних спортсменов, затем – тринадцати– и четырнадцатилетних. Вручая ей медаль, мэр так оценил ее настойчивость: «Не довольствуясь достигнутым, всегда стремиться к большему – вот ваш девиз, Лени Бауэр. Примите наши поздравления».

Когда Лени попала в элитную группу, Эдди Бауэр угощал весь клуб шампанским и, передразнивая мэра, поднял тост: «Все выше и выше, к элите элит, – вот ваш девиз, Лени Бауэр. Примите наши поздравления!»

Он и не подозревал, насколько далек от истины. Лени двигало не желание получать награды и титулы, а ослепительное чувство, что ей открывается доступ на священную территорию. Сама жизнь пылала в ее груди.

С тех пор многое изменилось: поздравления остались в прошлом. В один прекрасный день Эдди Бауэр внезапно решил, что тамблинг вреден для его дочери – пустая трата времени. Всего лишь хобби, а не центр, вокруг которого должна строиться ее жизнь. Господин Бауэр получил престижное образование, он занят высокоинтеллектуальной работой, Господин Бауэр зарабатывает баснословные деньги и точно знает, что лучше для Лени. Господин Повелитель Мира перекрыл финансирование и заявил Джоне: «Если вы оба действительно так хороши, как все говорят, то справитесь сами».

Иногда Джона задается вопросом: как Эдди Бауэру удается быть таким плохим отцом и мужем? Как ему удается не видеть, что его настоящие сокровища – это жена и дочь? Как он может так глупо терять их? Потому что он их теряет – это вопрос нескольких дней, возможно, часов.

Три года. Три года Джона восхищался ими, любил их, поддерживал. И ничего не просил. Не брал тайком. Только отдавал. Он выслушивал Лени и утешал ее, когда она приходила в зал мрачная и печальная после очередной ссоры. Повод для скандала находился всегда: она слишком шумела, или выпила последнее молоко, или получила плохую оценку… Джона старался не осуждать ее отца – сначала он даже его защищал. Он был не из тех, кому нужно все сломать и разрушить.

Но в тот день, когда ближе к полудню зазвонил телефон и он услышал, как Лени шепчет: «Джона, спаси нас! Джона, помоги!», и он помчался в пустой сквер, где в этот раскаленный от жара час никого не было и Лени с Айрис прятались в кустах, и увидел сквозь листву косящий желтый глаз, темную жесткую шерсть, сутулую спину и подумал: наверное, это волк – каким бы странным ни казалось это предположение… В тот день, когда собака или волк появилась перед ним и он был готов дать отпор опасности, явившейся в любом обличье, он, Джона Соу, крупный хищник, полный животной ярости, превосходящий дикостью всякое живое существо на много километров вокруг… В тот день, когда, шурша сухой листвой, дикий зверь исчез, почуяв его силу, а Лени, дрожа, бросилась к нему, он почувствовал, что находится там, где должен. На своем месте.

Сначала Лени позвонила отцу, но услышала голос на автоответчике: «В настоящий момент я занят. Свяжусь с вами позже». Эдуар Бауэр сам, без посторонней помощи, уничтожал самое ценное из того, что у него было.

Тогда Лени позвонила матери. Нора была в гостях у своих родителей. В одну и ту же секунду они обе подумали об одном и том же: до клуба всего сто метров.

Джона.

Конечно, кто же еще?

Что ему сразу понравилось в Норе, что поразило его и перевернуло весь его мир – мир человека, который считал себя сделанным из стали и думал, что сердце у него механическое, – так это нежность, с какой она смотрела на дочь. Как она касалась ее головы, поправляя заколку, а затем отступала, исчезала – когда Лени подходила к стартовой линии, пальцами ног пробуя сопротивление воздуха. Как бережно относилась к ней, никогда не забывая о том, как остро та на все реагирует, выполняла ее просьбы, боялась нарушить ее сосредоточенность, четко видела границу между взрослым и ребенком, бок о бок существовавшими в ее дочери. Была предельно внимательна и готова защитить ее, если понадобится, в то же время сохраняя простоту и легкость. Была как его приемная мать – но эта мысль лишь на мгновение мелькает в его голове, мечется в ней словно перепуганная птица, случайно залетевшая в комнату, он тут же прогоняет ее, и ему становится немного больно.

Он даже не заметил, как Нора вошла в его жизнь, – ведь она приходила не одна, их было двое, чемпионка и ее мать. Нора продвигалась вперед сначала медленно, шаг за шагом, затем все быстрее и быстрее – после тех слов ее мужа: «Если вы оба действительно так хороши, как все говорят, то справитесь сами». После того как Эдди встал у них на пути, спутал все карты, изменил правила в свою пользу.

Нора стала приходить чаще. Предложила Джоне помощь, и он согласился, потому что видел: здесь ей легче дышать, ее лицо прояснялось, едва она переступала порог зала. И еще потому, что Лени была этому рада. Как и он сам, если уж быть до конца честным. День за днем, месяц за месяцем их тройственный союз становился все крепче, все устойчивее. Прислонившись к нему, мать и дочь восстановили свои права на земли, брошенные их мужем и отцом. Засохшие поля вновь покрылись цветами, предвещая возвращение радости.

Он ничего не ждал взамен. Иногда у него вдруг начинала кружиться голова, если мимо проходила женщина, от которой пахло теми же духами, что и от Норы. Иногда он закрывал глаза в объятиях Индиры или Сольвейг и видел ее, только ее, ощущал ее дыхание. И конечно, вздрагивал, если она задевала его руку, когда они вместе складывали чистые полотенца или когда он протягивал ей стакан холодной воды после того, как они заканчивали убирать гантели. Дрожь становилась сильнее, когда он показывал ей упражнения, – она жаловалась на постоянную боль в спине, на капризные шейные позвонки, и он прекрасно знал, почему она так напряжена и кто в этом виноват. Проводя руками поверх ее футболки, он мягко нажимал пальцами, находил болевые точки, и она выпрямлялась, расправляла плечи, будто сбрасывая груз усталости, и становилась ослепительно красивой, и дело было не в тонко очерченном профиле или узкой талии – внешность у нее была, в общем-то, самой обычной, – а в атмосфере, которая ее окружала, в необыкновенном ощущении, которое возникало в ее присутствии. И если потом, в самом конце, она ложилась на коврик и он помогал ей тянуться, внутри у него тут же начинал звучать тревожный сигнал, напоминая о долге, который сковывал его, об обязательствах: Нора была матерью Лени, ничто не должно нарушить заведенный порядок, поколебать спокойствие девочки и заставить ее усомниться в нем.

Не он стал причиной того, что случилось. Стены его крепости были надежны. Он никогда не переступал границ назначенной ему роли, он знал свое место. Научился довольствоваться мимолетными ощущениями. Но однажды вечером Нора постучала в его дверь, мертвенно-бледная, потерпевшая кораблекрушение, в своем золотом платье. Он сразу понял, что Эдди нанес очередной удар, снова причинил ей боль, из-за него она в таком отчаянии. И вмиг под ногами у него разверзлась пропасть.

Позже, несколько дней спустя, когда она направляла его руку, когда отдала ему всю себя, когда любила его всем телом, всей душой, самые сильные ощущения принес ему не секс, хотя Джона пережил самое мощное наслаждение в своей жизни; сильнее всего было не чувство, что он растворяется, тонет в ее теле, и не то, как она засыпает у него на груди, а самым сильным было чувство осознания, что наконец-то сомкнулся круг, изначальной точкой которого была Лени. Самым сильным было понимание, что все, происходящее с ним прежде, обрело смысл.

И вот теперь он словно идет по канату. Рано или поздно им придется выбраться из этого опьяняющего тумана. Нельзя бесконечно прятаться, хотя Нора уклоняется, избегает разговоров об этом. Он уверен, что Лени их поддержит. Он станет для нее опорой и оплотом, так же как стал всем этим для Норы. Когда они вместе, то образуют единое целое, когда они втроем, находится решение всех проблем, появляется цель, между ними возникает особая связь.

С тех пор как Джона начал видеть все по-другому, он осознал, что жил до сих пор в безвоздушном пространстве, сквозь которое тянулась лишь бесконечная гимнастическая дорожка. Ему тридцать семь лет, а он еще не начинал жить. Время пришло.

Нора просит молчать, и он чувствует себя раздавленным. Она уходит, стоит ему заговорить о будущем, близком или отдаленном. Возражает, если он осуждает Эдди. Она бросает ему в лицо, что он ничего не знает о ее муже, ничего не знает о том, что значит жить на руинах, и ничто не вечно. Она не понимает, какую боль причиняет ему. Всего несколько слов, и Джона снова видит своих матерей – биологическую и приемную.

Ничто не вечно, это правда.

Их первая ссора: он упрекает ее в том, что ей не хватает мужества. Она уходит, он тоже выскакивает на улицу и бежит, не глядя по сторонам, бежит, пока легкие не начинают болеть. Воздух такой плотный, огромные стаи скворцов кружат над головой, тучи черных птиц пульсируют, сливаясь и распадаясь, застилая небо, колени Джоны подгибаются. Он вернется, вытянется на постели и, если повезет, провалится в небытие, лишенное снов.

Он пишет Норе:

– Ты права. Не будем спешить.

На нем одежды мудреца, но сам он, Джона, – воплощенный хаос.

Болезненный спазм застал ее врасплох: кровь появилась, когда она надевала купальник, в котором собиралась выступать. Заполнила пространство между бедрами, струйкой сбежала по правой ноге, прочертив на коже лишнюю венку. Лени растеряна: она ожидала месячных лишь через несколько дней. Накануне она почувствовала знакомую подавленность, но списала все на обстановку в доме – на необычную взвинченность матери, на замечания отца, вызывающие глухое раздражение, на копившуюся уже несколько месяцев в ней самой распирающую вязкую злость, на тяжелое небо, неутихающий ветер, ворчание вселенной.

Лени встала, чтобы оценить ущерб и привести себя в порядок. Кровь все еще текла. Широкий ручей – коричневый, красный, розовый – исчезал в сливе душа. Она вспомнила, чему ее учил Джона: любая неприятность – еще одна возможность убедиться, что справиться можно с чем угодно. А если что-то не в твоей власти, тогда иди ему навстречу, откройся, растворись в нем, позволь себя поглотить. Отличный совет, вот только купальник испорчен, придется тренироваться в спортивном костюме.

Чувствуя легкую дурноту, она выглядывает из раздевалки. Мама сидит у стола Джоны в большом кресле из потертой кожи, голова опущена, глаза закрыты. Необъяснимая тревога внезапно захлестывает Лени. Она кричит:

– Мама!

Нора вздрагивает, и странные картины, возникшие в воображении ее дочери, исчезают.

– Лени, что случилось? Я не глухая!

Какие бы ни были у ее матери проблемы – а Лени точно знает, в чем их причина: жить с отцом стало невыносимо, затянувшийся эксперимент давно пора сворачивать, три года невероятных усилий, три года упрямства и отвратительного настроения, которое он холит и лелеет, как редкое растение, отказываясь признавать очевидное, хотя рано или поздно ему все равно придется или изменить свое решение, или уйти от них, – так вот, несмотря на любые проблемы, ее мать продолжает делать все, что от нее требуется. Нора для Лени – это источник, опора, убежище. Но она еще и женщина, которой скоро исполнится пятьдесят лет… Однако трещина, идущая через весь земной шар, коснется и ее. Она дарит свою любовь, не замечая пропасти, в которую соскальзывает и ее дочь, и другие дети.

Лени давно не надеется, что родители заметят опасность – и, следовательно, когда-нибудь поймут ее выбор. Она довольствуется молчаливой поддержкой Норы и старается не сердить отца разговорами о будущем. Осознав масштаб проблемы, в первые несколько лет Лени пыталась поделиться своими страхами с родителями: она понимала, что еще слишком мала, чтобы уложить в голове всю информацию, понять цели политиков, способы и средства, которые они используют. Но родители уклонялись от разговора. Уверяли, что решение будет найдено, – все эти пустые фразы, Боже, даже в тринадцать лет все понимают, какая это чушь. Родители ловко меняли тему, начинали обсуждать ее учебу, профессию, которая могла бы ей подойти, выбирали, куда поехать в отпуск. Они продолжали жить, как будто ничего или почти ничего не поменялось. Прошло три-четыре года, международных конфликтов становилось все больше: экономических, военных… Климат становился непредсказуемым, в его механизме что-то сломалось, льды таяли, ураганы бушевали, вулканы просыпались, трещины углублялись, землетрясения и наводнения уничтожали города, леса горели, каждую неделю – новая катастрофа, каждую неделю – новый конфликт, жуткие кадры, чудовищные цифры, мертвые тела, люди, утонувшие в море, задохнувшиеся от жары, замерзшие насмерть, погибшие от загрязнения окружающей среды, отравленные, истощенные, обезвоженные, уничтоженные пулями и бомбами… Каждую неделю страданий, бедности, болезней, насилия, безумия становилось все больше – но все это происходило далеко от их дома. Лени говорила о разрушениях, о необратимых последствиях, а родители вздыхали: «О, Лени. Все в порядке. Столько людей над этим работает. Да, климат слетел с катушек, но выход обязательно будет найден. Лени, плохие новости повышают рейтинги, а хорошие дохода не приносят – это один из принципов журналистики. Послушай, планета страдает, это правда, но все не так ужасно, как кажется».

Каждый вечер в новостях показывали какие-нибудь катастрофы и политиков, которые ловко обходили неудобные вопросы, и они привыкли. Полные благих намерений, они даже сортировали мусор, устанавливали системы для сбора дождевой воды, использовали фильтры для воды. Но по большому счету им было все равно. Они жили, наслаждались, строили планы, и волновало их только одно: поспевает ли медицина за исследованиями по увеличению продолжительности жизни.

Их встроенная программа не учитывала возможности всемирного коллапса, а если и учитывала, то в такой далекой перспективе, что они к тому времени забудут собственное имя. После них хоть потоп. Та же встроенная программа, вероятно, не позволяла им увидеть серьезную угрозу, которая нависла над будущим их дочери. Они продолжали смотреть на Лени любящим взглядом и сочувственно улыбаться: неравнодушная молодежь, это так прекрасно!

Да вы издеваетесь…

Лени чувствует грусть и отчаяние, когда думает обо всем этом. Перед глазами у ее родителей то же, что и у нее, но видят они совершенно другое. Они динозавры двадцать первого века, близится вымирание, человечество вот-вот исчезнет с лица земли, а они по-прежнему начинают фразы с этого: «В моем возрасте ты поймешь…» или «Вот когда у тебя будут дети…» И даже хуже: «Поймешь, когда сама начнешь оплачивать счета». Это навязчивая идея ее отца: дочь должна «хорошо зарабатывать», «найти свое убежище», он только об этом и говорит, целый день может мусолить метафору о финансовой подушке. Можно подумать, деньги защитят ее от катастрофы. Да, она будет платить по счетам, как и все ее поколение. И даже малыши, те, кто сегодня только появился на свет, уже обречены – они будут платить с процентами. Она не знает, сколько времени у нее осталось, и даже если проживет она долго, неизвестно, какой будет эта жизнь.

Она не станет тратить все силы на учебу, получая знания, которые устареют еще до того, как она закончит учиться. Или на получение профессии, которая либо исчезнет раньше, чем она отправит свое первое резюме, либо людей из нее вытеснит искусственный интеллект. Она будет довольствоваться тем, что предложит ей жизнь; возьмет все, до чего сможет дотянуться, постарается избежать тьмы, если уж не избежать гибели, будет двигаться все быстрее, становиться сильнее. Весь ее план сводится к одному слову – тамблинг. На площадке и в воздухе, на эти восемь или десять секунд, она попадает в другую реальность, испытывает экстаз, достигает вершин блаженства, все остальное исчезает, даже конец света, – вырваться на десять секунд из земного притяжения, коснуться пола, и снова и снова взлетать туда, где ничто и никто до нее не доберется, и пусть отец думает что хочет. А видит он только это – выступление длиной всего десять секунд; можно подумать, чем оно короче, тем менее благороден спорт, – и он ранит ее: дни, месяцы тренировок ради ничтожных десяти секунд, насмехается он, худшая инвестиция в его жизни! Он предупреждает ее: задумайся, дорогая, ты отдаешь все, что у тебя есть, свои лучшие годы, но что останется тебе? Ничего, кроме, может быть, болей в связках и суставов, изношенных раньше времени.

Он знает, что такое боль, – Лени это видит. Она помнит времена, когда они были счастливы, когда она была всем для него, а он – всем для нее, когда он ножом писал ее имя на тостах с джемом, когда крутил ее в воздухе, на вытянутых руках, и они валились на пол как пьяные; отец так гордился ее первыми соревнованиями – тогда он еще говорил «тамблинг», а теперь называет это «уроками гимнастики», как будто это какой-то кружок в местном клубе. Он страдает, она это видит, между ними раньше была такая тесная связь, она понимала его, едва услышав, как он щелкает языком, как вздыхает, как открывает дверь, приходя с работы, и она все еще чувствует его: его страдание, его горечь. Иногда ей хочется броситься ему на шею, когда он входит в кухню – медленно, как будто на ногах у него кандалы, – но что-то внутри сопротивляется и удерживает ее: отец должен сам справиться со всем этим, неудачи с работой и последствия плохих решений не оправдывают эту беспросветную тьму, она не согласна с тем, что его эго настолько важнее всего остального, что он даже стал забывать, кто он такой, забывать обо всем, чем владеет, материальным и нематериальным. И главное, он причиняет боль ее матери. Нора никогда ничего ей не объясняла, только жаловалась на ужасное настроение Эдди, но все равно оправдывала его: твоему отцу сейчас нелегко, Лени, и мне тоже, но не переживай, мы справимся, мы любим друг друга. Это чушь. Лени несколько раз видела, как мама плачет у себя в мастерской. И в ее голове, капля за каплей, начали копиться сомнения. Но Джона перекрыл кран. Однажды она увидела, как он быстро обнял Нору. Оставшись с Лени наедине, Джона нажал на детонатор.

– Не подумай ничего такого, Лени, просто твоей матери была нужна поддержка. Я знаю, мне, наверное, не стоит говорить, но твой отец… Хм-м-м, твой отец был…

Он никак не мог закончить фразу, и Лени сделала это вместо него:

– Грубым?

Джона вздохнул.

– Лени… Прости меня… Я ничего не знаю… Я не должен был… Это их дело, правда? Сосредоточимся на работе. Главное тут – это ты.

Никаких объяснений больше не требовалось. Несколько дней назад, на праздничном ужине по поводу своего дня рождения, отец отвратительно повел себя с ее матерью. Так что она прекрасно представляла себе, о чем речь, да и вообще много чего понимала. Сосредоточиться? Это совсем другое… Для этого нужно прогнать образы, вопросы, предположения. Джона: терпеливый, надежный, спокойный. Ее отец: раздражительный, уязвимый, непостоянный. И между ними Нора: усталая, чувствительная, любящая.

– Ты чемпионка, Лени. Используй свой разум.

Это было шесть месяцев назад. Она справилась. Да, она чемпионка. Она заставила себя собраться. Обуздала измученный разум, вновь расставила фигуры по местам: родителей, тренера. Она не позволит тому, что творится в семье, отвлечь ее от главного.

Теперь нужно повторить движения. Джона стоит рядом – сосредоточенный, руки сложены на груди. «Давай, Лени, каждая минута на счету!» Он выделил время на эту тренировку – с ней одной. Соревнования через месяц, ей предстоит состязаться с лучшими спортсменами страны.

Лени предлагает начать с тренажеров: спина, руки – заниматься акробатикой в спортивном костюме неудобно. Спазмы внизу живота уже начались, она не хочет рисковать. Примерно полчаса назад Нора ушла за чистым купальником и скоро вернется.

Они направляются к шведской стенке, и вдруг начинают пронзительно выть сирены. Кажется, что резкий звук вот-вот просверлит стены насквозь. Они останавливаются, ожидая, когда все стихнет. Это, наверное, учебная тревога или технический сбой, но сирены не умолкают, их вой все громче, он заполняет пространство, заставляет сердце биться все чаще. «Что-то случилось, – говорит Джона с непривычной серьезностью, – стой здесь, я посмотрю». В зале довольно темно, тусклый свет проникает в три узких прямоугольных проема под самым потолком. Лени машинально поднимает голову, и в этот самый момент порывом ветра и дождя в окно швыряет ворону. Лени вскрикивает, на стекле остается липкий красно-белый след, Лени не знает, удалось ли птице улететь, или она упала на землю и сейчас умирает, она думает о крови, о месячных, которые не должны были начаться сегодня, о порыжевших листьях, которые слишком рано засохли и теперь ковром устилают их сад, о перекопанной земле, о собаках, похожих на волков, о судьбе, о том, что она всегда знала, во что всегда верила, чего всегда боялась. Джона открывает дверь и тут же снова ее захлопывает, небо внезапно потемнело. «Там ветер, – говорит он, – слишком сильный ветер и дождь. Но почему сирены воют? Не знаю, пойду наверх, оттуда лучше видно».

Она идет за ним в его квартиру, где никогда еще не бывала. Войдя в темную, мрачную комнату, не сразу понимает, что эта темнота, вся эта атмосфера ненормальна: в гостиной несколько больших окон, они выходят на юг – и сейчас тут все должно быть залито солнцем. Она должна отчетливо видеть диван, кофейный столик и чашку с остывшим кофе, но весь город будто накрыло темным колпаком. Деревья снаружи похожи на огромных кукол с вывернутыми из суставов руками, повсюду валяются сломанные ветки, дождь усиливается, еще несколько секунд – и вот уже бурный поток мчится по улицам, под арками, мимо витрин, отталкиваясь от стен, тащит за собой мусор и осколки стекла. Лени и Джона подходят к окну и смотрят как завороженные. Внезапный грохот заставляет их выйти из оцепенения – на крыше дома напротив хлопает лист железа, и они тянутся, привстают на цыпочки, припадают к стеклу, чтобы лучше видеть, и наконец в нескольких километрах отсюда замечают: чудовищная воронка, вихрь, водоворот движется по прямой, проносится по городу, всасывая все на своем пути, воздвигнувшись от неба до земли, выплевывая темные сгустки, в которые страшно всматриваться. Лени в страхе поворачивается к Джоне. И по его глазам понимает: он с ужасом думает о том же, о чем и она, – смерч движется по центральной улице, на которой стоит дом Бауэров.

Некоторое время они молчат. Невозможно произнести то, что они только что осознали. Лени дрожит. Джона схватился за голову, будто пытаясь удержаться на месте, чтобы ветер не унес его, – хотя здесь, в доме, все спокойно. Окна целы, и только вой сирены и дождь, хлещущий по стеклам, свидетельствуют о катастрофе – и, возможно, еще кровь, которая течет по бедрам и теперь пачкает спортивный костюм.

Джона первым нарушает молчание. «Твоя мама, – говорит он, – там твоя мама». Лени и так это знает, но Джона словно будит ее, заставляет выйти из оцепенения. Он ищет свой телефон, она ищет свой, они оставили их внизу, Лени – в раздевалке, Джона – в кабинете. Они мчатся по лестнице, Лени хватает сумку, телефон, видит три сообщения от Айрис, но не читает их, и больше ничего – мама не звонила, и Лени с бешеной скоростью строчит: «Ты в порядке? Где ты? Мам, ответь, ты в безопасности? Мама, пожалуйста, ответь». Потом звонит ей, но попадает на голосовую почту, телефон вибрирует, это снова Айрис – Лени не отвечает, она идет к Джоне.

– Где твой отец?

Лени понятия не имеет. Возможно, он тоже там, в своем кабинете, и эта мысль на мгновение ее успокаивает, потому что в одном она уверена: если отец дома, он сделает все, чтобы защитить маму, забудет все обиды, закроет ее собой от опасности. И вдруг она понимает, как это глупо: нет, никого он не защитит. Если он там, то оба, и отец и мама, в опасности, обоих ожидает встреча с надвигающимся ужасом, и отец перед ним так же беззащитен.

– Позвони ему, – говорит Джона.

Лени набирает номер, гудки – четыре, пять, включается голосовая почта. Она смотрит на дверь.

– Я пойду туда, – говорит она.

– Ни за что, – удерживает ее Джона. – Здесь ты в безопасности. Нужно дождаться, когда замолчат сирены. Давай поднимемся, оттуда видно, что там творится.

Лени позволяет увести себя и едва не падает на каждой ступеньке, не чувствует ног, хотя обычно может пробежать марафон и не устать, может прыгнуть выше, чем лошадь, поднявшаяся на дыбы.

Джона вглядывается в горизонт.

– Смотри, все закончилось, – говорит он.

В это трудно поверить. Ад разверзся на десять минут, не больше. Дождь все еще хлещет, но потоки воды на улице становятся менее бурными, спадают, снова показались тротуары. Там, где прошел смерч, висит огромное облако пыли. Вой сирен, предупреждающих об опасности, сменился звуками сирен скорых, аварийно-спасательных, пожарных и полицейских машин.

– Я должна идти, – говорит Лени. – Я должна знать.

– Конечно, – отвечает Джона и берет ее за руку. – Помни, я с тобой. Ты не одна. Что бы ни случилось, я рядом, и все будет хорошо, твоя мама умная, сильная, она знала, что делать, ты должна в нее верить.

Из каждого дома, из каждого здания выходят ошеломленные люди – узнать, все ли в порядке. Все на месте, лишь несколько небольших повреждений от ветра и дождя, город почти уцелел – только через весь центр идет широкая полоса разрушений.

Выйдя из спортивного зала на улицу, Лени чувствует, что вернулась в свое тело. Она хочет только одного – найти маму, возможно, и папу, остальное неважно, даже Айрис, даже Свен не важны. Она бежит и плачет, плачет и молится, до ее дома всего метров сто, а вокруг – только обломки, крики, стоны, мольбы. И вот они – ворота, вернее, место, где они стояли, – от них ничего не осталось, только два квадратных столба, на которых они висели, и прямо перед ними – мужчины в форме, в шлемах, натягивают ленту, перекрывая проход. Лени не понимает, дышит ли она, не понимает, как ей удается выдавить из горла хоть звук, она рычит: «Это мой дом, мне нужно туда, там моя мама, я должна ей помочь», но мужчины ее не пускают и не слушают объяснений: «Не мешайте, мэм, это наша работа, мы здесь, чтобы помочь пострадавшим». Джона удерживает ее, а спасатели направляются туда, где раньше был ее дом, ее родное гнездо. Отсюда, от ворот, уже видно, насколько все ужасно: крыша сорвана, перегородки между несущими стенами разрушены, сад и мастерская исчезли под грудами металла, досок и камней, сбоку торчит керамический пьедестал от раковины. Телефон Лени вибрирует, ее сердце вздрагивает, но это не Нора, это Лоретта: «Боже мой, Лени, я только что узнала! Смерч! Где ты? Как мама? Как дом? В каком он состоянии? Подожди, твой отец скоро приедет, он обедал у меня. У него была встреча с компанией, которая торгует сельхозоборудованием. Он недалеко. Я тоже могу приехать». Лени перебивает ее: «Бабушка, я не могу сейчас говорить», потому что мужчины в шлемах возвращаются, подходят к Джоне и отводят его в сторону – но все чувства Лени обострены, и она слышит их, как будто они шепчут ей прямо в ухо: «Извини, старик, – говорит тот, кто выглядит главным, – не думаю, что там есть кто-то живой. Видел эти руины? Весь дом буквально рассыпался. Лучше бы увести отсюда девочку».

Джона сжался, согнулся, как будто стал ниже на десять сантиметров, он потрясен и едва не теряет сознание.

– Надо продолжать, надо искать дальше, вы же не собираетесь сдаться так быстро. Она жива, наверняка жива, вы просто не знаете Нору Бауэр.

Он оборачивается в тот самый момент, когда Лени бросается вперед: прыжок – и она окажется по ту сторону ленты, и мы еще посмотрим, кто прав. Он кидается на нее, валит на землю, обхватывает руками. Нежно гладит по голове, по щекам и тоже плачет. Он говорит ей:

– Лени, найди своего отца.

Он толкает дверь в бар-ресторан. Здесь, в промышленной зоне, заведения работают без перерыва с одиннадцати утра и до полуночи. Этот бар оформлен в стиле Дикого Запада – скамьи, обитые искусственной кожей, длинные деревянные столы, пыльные рамки с фотографиями ковбоев, меню на огромной грифельной доске, как в мясной лавке, клетчатые фартуки. Здесь готовят для крепких парней, для тех, кто целый день вкалывает, для усталых дальнобойщиков – им нужны калории, стейки и жареный картофель, им нужно отвлечься, забыть о бесконечных зданиях из гофрированного железа, о белом неоновом свете на складах, о парковках, тянущихся до горизонта. Эдди собирается только выпить пива. Он обедал у Лоретты, недалеко от того места, где у него была назначена встреча, которая так и не состоялась, хотя он явился минута в минуту, с полным пакетом документов: директору внезапно пришлось уехать, он вам перезвонит.

– Если вас это устраивает, – уточнила секретарша с дежурной вежливостью.

Эдди заставляет себя улыбаться, пытается сохранить достоинство.

– Было бы идеально, – отвечает он.

Это слово подходит как нельзя лучше. Он падает, и его падение почти идеально. Сегодня мелкий управляющий местной компании даже не счел нужным позвонить ему и предупредить о своем отсутствии. Имя Эдуара Бауэра больше ничего не значит. Он давно уже перестал считать письма, сообщения и звонки, на которые не получил ответа. Кому теперь есть дело до его времени? До его жизни?

Это удар в живот, и нанесен он тому, кто и так едва держится на ногах. И пустота. Пустота вместо того головокружительного часа, которого ему хватило бы, чтобы убедить, доказать, выиграть. И наконец заключить контракт. Других планов у него нет, ни одной зацепки. Он нащупывает в кармане деньги, полученные от Лоретты. Сначала он отказывался их брать – предыдущий конверт она дала ему три дня назад, и в нем было много, – но она настояла. Он думает: а что, если она предчувствовала очередное его унижение?

В ресторане тихо. Почти три часа дня, два столика заняты – женщины допивают кофе, трое мужчин у бара молча пьют, уставившись в экран на стене. Новостной канал: война, засуха, инфляция, нехватка рабочей силы… «Молодежь работать не хочет, – жалуется ландшафтный дизайнер, – они теперь носятся со своим психическим здоровьем. – Он показывает пальцами кавычки, чтобы любому стало понятно: вот что лично он думает о «психическом здоровье». – Не желают начинать работу с утра пораньше, чуть что – берут больничный, увольняются, стоит сделать замечание, такие неженки, а я вот не могу все бросить, даже если поясница отваливается, не могу уволиться, если клиент недоволен! Я не могу позволить себе такой роскоши, кто-то должен управлять самолетом. Особенно если этот самолет – все, что у тебя есть».

Эдди охвачен состраданием и тревогой. Он везде узнаёт соратников по несчастью, их ярость, отчаяние, одиночество, измотанность. Это его руки сжимаются в бессильном гневе, его горло перехватывает от сдержанных слез, его губы пытаются не произносить ужасные слова.

– Пиво?

– Виски безо льда.

Несколько месяцев назад он был у врача – во всем теле не прекращались ужасные боли, он думал, это что-то серьезное. Врач поставил диагноз – сильный стресс, выписал антидепрессанты, дал контакты психолога. Эдди выбросил все, и рецепт, и листок с контактами. Смешно! Разве можно пойти к незнакомому человеку и вывалить ему свои тайны? Рассказать, что он все потерял по собственной небрежности, глупости, наивности? Бередить старые раны – такое лечение вы предлагаете?

– Вам станет легче, если вы поделитесь своими переживаниями. Беседы с психологом конфиденциальны. Лекарства тоже помогают. Боль утихнет, и вы сможете более отчетливо увидеть всю картину.

Сил спорить у него не было. Если человек, который десять лет учился, не способен понять, в чем дело, значит, надеяться больше не на что. Он единственный пилот в кабине самолета, и, если так пойдет дальше, значит, не сегодня завтра он разобьется.

Он идет в дальний угол, подальше от остальных. Залпом осушает стакан. Виски ему никогда особо не нравился, но одно из его достоинств он признает – быстро ударяет в голову. Как будто затрещину получил. Его мозг и так перегрет, странно, что ему захотелось обжечь его еще и алкоголем, но другого способа избавиться от мыслей, крутившихся в голове, он не знает. Больше всего ему нравится не первый момент, когда нейроны будто получают удар электрошокером, а наступающее позже онемение, когда мысли становятся вязкими. Большую часть времени он держит себя в руках, он знает, что может скатиться, и не хочет в один прекрасный день обнаружить себя в кругу анонимных алкоголиков, он и так уже достаточно разрушил свою жизнь и жизнь своих близких, но сегодня ему это просто необходимо, чтобы пережить позор и справиться с тоской. Он поднимает руку, щелкает пальцами, подзывая официантку, но она не слышит, полностью захваченная тем, что происходит на экране. И не только она. Женщины поднялись из-за столиков, мужчины слезли с барных табуретов, все столпились у нее за спиной, и Эдди наконец понимает – происходит что-то необычное. Он тоже встает и подходит к ним. Нижняя часть экрана перекрыта красной полосой, по ней бегут слова: сообщение о ливне, о приближении смерча. Он узнаёт ведущего прогноза погоды, тот быстрыми жестами указывает на картинку у себя за спиной: «Невероятно! – кричит он, выпучив глаза. – Просто невероятно, мы в прямом эфире, смотрите, это кадры с камеры, установленной у въезда в город, напоминаю, высота вышки, на которой размещена камера, девяносто метров, нам видно всю равнину, Боже, какое ужасное зрелище, но в то же время уникальное! Непредсказуемое погодное явление! Еще несколько минут назад все было в порядке, а теперь начался ливень, смерч разрушает город, захватывает и сметает все на своем пути, ущерб, конечно же, огромен, все наши мысли с теми, кто сейчас, пока я говорю с вами, противостоит этому монстру, наши мысли с пострадавшими, с жертвами, нет, вы только посмотрите! Изображение, конечно, нечеткое, облачность, дождь, в воздухе пыль и обломки – все стало черно-белым, но главную улицу видно просто отлично – она разрушена, деревья вырваны с корнем, груды обломков, зияющие дыры, мы знаем, что это за место – это сквер, а вот бывшая табачная фабрика – все, что от нее осталось. Увы, мы знаем, каким сильным может быть ветер…»

Голос ведущего слабеет или это Эдди отключается? Вид его разрушенного дома – он узнал его по столетним кипарисам, некогда величественным стражам, охранявшим его сад, а теперь поваленным на землю, – отпечатался на сетчатке его глаз. Голоса официантки и посетителей едва доносятся до него. Телефон вибрирует, он не вынимает его из кармана, пытается унять свое сердце, дыхание. Эдди возвращается за стол, хватается за грудь – как больно, – сползает по дивану, ложится, одна из официанток подбегает, склоняется над ним: с вами все в порядке? Он кивает, да, все в порядке, машет рукой, оставьте меня в покое, и поворачивается лицом к стене.

Голоса становятся громче. Кто-то утверждает, что видел, как унесло машину, холодильник, кровать, кто-то твердит, что это невозможно, такого не бывает, затем женщина кричит: «Все закончилось! Закончилось!» Изображение на экране застывает, и только в маленьком квадратике видно, как из депо выезжают пожарные машины. Несколько комментаторов в студии обсуждают увиденное – это невероятно, похоже на конец света. Город в идеальном состоянии… и только в центре вдоль главной улицы тянется широкая полоса разрушений.

– Как будто дьявол прошел с газонокосилкой, – кричит самый остроумный из них.

Эдди сжимается, потеет, хотя в баре не жарко, он обращается к своей боли, которая будто молотом плющит его сердце: убирайся, проваливай! Нужно во что бы то ни стало собраться с мыслями, черт, черт, черт, бормочет он и плачет. Официантка подходит снова:

– Вам нехорошо? У вас там близкие?

В кармане снова звонит телефон, близкие, да, жена и дочь, они в порядке, в это время они всегда в спортзале, далеко от всего этого бедлама, чертова гимнастика их спасла… Наверное, это они ему звонят, и еще Лоретта, чтобы сообщить то, что он и так уже знает: дом разрушен… Мастерская, сад – все в руинах, им нужна его помощь, они звонят ему, чтобы он со всем разобрался, чтобы успокоил их, ведь он – мужчина, он – глава семьи, ему отведена роль защитника, вот кто он в первую очередь, вот чего они ждут от него.

– Я принесла вам воды. Выпейте, успокойтесь: там уже все закончилось!

Он думает о банке, о залоге: все действительно кончено. Смерч уничтожил последнюю надежду. И Нора ничего не знает, не понимает, что они все потеряли, и на этот раз – безвозвратно. Он думал, что уже достиг дна, но нет, оставалось еще место, чтобы вырыть могилу.

Официантка положила ему на лоб холодное мокрое полотенце. Он поднимается, чувствуя только боль. Ничего, кроме боли. Сколько времени прошло? Телефон снова вибрирует, чертов телефон, он думает о Лени, о любимой дочери, о ее будущем – оно погублено его ошибками, его упрямством, уничтожено за три года, пока он принимал все эти неверные решения, топил в своем отчаянии жену и дочь, ранил своих любимых.

Он встает и отталкивает официантку, пошатывается – не от выпитого виски, а от безысходности, от растерянности, кидает деньги на стойку, открывает дверь ресторана, подставляет лицо моросящему дождю, капли воды смешиваются с его потом, он дышит, стоя посреди жуткого бетонного пустыря, и теперь он знает, что делать, – он идет к машине, официантка окликает его, бежит за ним:

– Вы забыли портфель!

– Оставьте себе, – говорит он. – Вдруг однажды вы заинтересуетесь сельхозмашинами… Там полный пакет документов.

В его глазах вспыхивает тусклый огонек, и официантка умолкает, ставит портфель на землю и уходит. В этой стране полно чокнутых. Никогда не знаешь, на кого нарвешься.

Он садится за руль, немного медлит. Ветер стихает, небо очищается, будто вознаграждая его за то, что он принял наконец правильное решение. Пульс снова в норме, он больше не чувствует боли, только в спине слегка покалывает. Он хвалит себя: молодец, Эдди. Он сделает, что должен, и они полюбят его еще сильнее. Они увидят, он был предусмотрительным и никогда не переставал о них заботиться: три года назад, когда он пересматривал свою страховку, ему хватило ума – а возможно, это было предчувствие? – чтобы не тронуть единственную из них, ту, что важнее всего. Теперь у него ничего нет, но это неважно, потому что сегодня вечером его жена и дочь будут наконец в безопасности. Они получат небольшое состояние, которое откроет перед ними все дороги. Конечно, сначала они будут горевать… Он помнит тот день, когда ему стало плохо и Нора думала, что он умирает, он увидел и ее страх, и любовь. Им будет тяжело – ей, Лени, Лоретте, – а потом все пройдет, они продолжат жить, и гораздо лучше, чем сейчас. Ну, может быть, все, кроме Лоретты: смерть ребенка – огромный удар, но она уже достаточно пожила и вскоре его нагонит. Он вспоминает тот вечер в день его рождения, когда шел ливень, и как у него мелькнула мысль, что, наверное, было бы неплохо, если бы его мать погибла в аварии: он бы получил наследство, продал все, чем она владела, у него появились бы деньги и он смог бы выкарабкаться. Теперь ему стыдно за этот цинизм, хотя то был всего лишь миг и никто ничего не узнал. Когда он умрет, Лени станет единственной наследницей Лоретты.

Что ж, Эдди, можешь дышать свободно: все решено.

Пора. Он заводит машину. И больше не дрожит. Осторожно выезжает из промышленной зоны, едет, не превышая скорости, испытывая странное, приятное чувство, будто внутри он совершенно пуст, будто он не живой человек, а лишь оболочка из плоти. Мысли блуждают, но это не мешает вести машину, он точно знает, куда направляется: в то тайное место, куда приезжает, когда становится совсем невмоготу и нужно подумать. Здесь, в десяти километрах от города, все так спокойно, лишь несколько веток на земле и лужи свидетельствуют о том, что недавно тут бушевал ураган. Он сворачивает на проселочную дорогу, открывает окна, вдыхает запах влажной земли, вздрагивает, когда колеса проваливаются в раскисшую колею, наблюдает за полетом встревоженных птиц. В полях уже готовят землю для посева, для следующего сезона, для следующего урожая – он этого уже не застанет.

Отъехав подальше от главной дороги, он глушит двигатель. Внезапно чувствует усталость и решает немного отдохнуть. Нет, он не передумал, он не боится боли – все произойдет мгновенно; вероятно, он даже ничего не почувствует. Это просто последний подарок, который он делает себе, последние минуты наедине с природой, в которой он сейчас растворится.

Ну вот. Он совершенно спокоен. Тянется к бардачку, достает отцовский пистолет и говорит серьезно, обращаясь к нему: «Что ж, старик, пора за дело». Проверяет, заряжен ли он, кладет его себе на колени. Осталось еще одно дело – и можно умирать: надо попросить прощения у своих любимых, пообещать им, что он будет ждать их там, наверху, или где-то еще, и по-прежнему будет заботиться о них.

Они должны знать, как много значили для него и как ему жаль.

Он берет телефон, чтобы написать письмо, и видит на экране сообщение от Лени.

«Папа, возвращайся скорее, они сказали, что мама погибла».

Он крепко сжимает руку Лени. Ее отец скоро будет здесь, и ему придется разжать пальцы, отпустить ее, вернуться на свое место – место тренера. Уже целый час его терзают самые мрачные мысли. Он надеялся, что Эдуар Бауэр больше не вернется. Как будет несправедливо, если Нора пострадала или, страшно подумать, если с ней случилось что-то еще, а ее муж остался цел и невредим. Нечестно, если Лени будет искать утешения у него, у этого человека. Где он был, пока вся страна следила за ураганом, не отводя глаз от ужасных разрушений? Где он был, когда его дочь сидела на корточках, потерянная, оцепеневшая, перед руинами их дома? Чем он был занят, когда спасатели потребовали отойти и он, Джона, поднял Лени на руки и понес, а ее ноги болтались, стукались о его правое бедро, а голова лежала у него на груди, в которой билось его разбитое сердце?

Он злится: что это за отец, которого никогда нет рядом, который и теперь явится через час после того, как все закончилось, что это за отец, который давно забыл о своей роли, а с последствиями его постоянного отсутствия и равнодушия приходится иметь дело ему, Джоне… А теперь этот отец явится как ни в чем не бывало и потребует то, что принадлежит ему по праву.

На самом деле винить Джоне надо только самого себя. Это он уговорил Лени позвонить Эдди. Даже настаивал – потому что любил, потому что знал: так надо. Потому что в глубине души понимал – ураган уничтожил все, что было плохого между Лени и ее отцом. Катастрофы, как и смерть, странным образом стирают след обид, нанесенных близкими. Лени нужен отец, и Джона понял это раньше нее.

Они сидят на ступенях мэрии. Спасатели заканчивают устанавливать палатки, развешивают плакаты с инструкциями для пострадавших. Джона поднимает глаза: длинное голубое лезвие разрезает серое небо, и кажется, что там, наверху, еще идет война между добром и злом, между светом и тьмой. Воздух наполнен звуками: воплями сирен, гулом толпы. Собравшиеся требуют объяснений, которых никто не даст. Они хотят знать, кто виноват, что смертоносный ураган прошел здесь, а не там, кто решил, кому смотреть на руины, в которые превратилась их жизнь, а кому жить как раньше, отделавшись легким испугом. Несколько десятков метров в ту или другую сторону – и все могло бы быть иначе. Это не та трагедия, которая объединяет пострадавшие города, не землетрясение, не прорыв дамбы, уничтожающий целую долину, здесь теперь есть хорошая и плохая сторона улицы, есть те, кому повезло, и те, кому нет.

Джона не верит в Бога. Потерю одной матери он еще мог бы понять, но с утратой второй был не в силах смириться. Священник, который иногда приходил в приют, рассказывал о свободной воле, о том, что Бог дал людям свободу выбора и они сами должны отвечать за свои поступки, но Джона был возмущен: выходит, Господь оставил себе что полегче, а самое трудное свалил на других. Священник потрепал его по голове:

– Ты еще маленький, Джона. Позже ты все поймешь.

Что ж, вот оно, это позже. Но он видит лишь очередное подтверждение своей теории. Если рушится дамба, можно обвинять инженеров в ошибке, владельцев строительной компании в коррупции. Если земля уходит из-под ног и тысячи людей гибнут, обвиняют застройщиков или чиновников, нарушивших стандарты безопасности. Жадность, погоню за выгодой, желание сделать побыстрее и попроще, – все это можно объяснить свободой выбора, Бог тут ни при чем. Но здесь? Кто скажет, почему монстр из ветра и воды внезапно обрушился на эту улицу, на этот район, на Нору? Кто объяснит эту логику – человеческую или божественную? Что это, случай, совпадение? Нет, это судьба.

Его собственная судьба, думает Джона, решена уже очень давно: ничто не вечно. Все заканчивается.

Он смотрит на Лени. Ее взгляд блуждает, она сжалась, обхватила колени руками, волосы рассыпались по плечам, ее юная красота потускнела. Он хотел бы облегчить ее страдания, но сначала ему нужно справиться со своими, собраться, подготовиться к неизбежному: Лени и Эдди, дочь и муж Норы, заберут все горе себе, боль от потери матери и жены, вновь оттеснят его на место, которое он уже давно покинул, – и он вновь станет всего лишь одним из множества знакомых Норы. Он должен скрывать боль любовника, возлюбленного, того, кто сходит по ней с ума, того, кто еще вчера утешал ее поцелуями, чья душа сливалась с ее душой; теперь он должен спрятать свои страдания, склониться перед законной семьей.

– Вон он, – внезапно говорит Лени. – Папа здесь.

Она вскакивает и, плача, бросается к человеку, который только что появился и которого при других обстоятельствах Джона, возможно, и не узнал бы – так сильно он изменился, так постарел. Джона давно не видел Эдди, неужели всего за год он так осунулся, стал бледным, как призрак? Где тот надменный властелин мира? Джона смотрит, как Эдди обнимает Лени – молча, дрожащими, неуверенными руками. И на его лице, несмотря на все, что Джоне известно, несмотря на все, что он в нем ненавидит, он читает отчаяние.

– Они сказали, что мама не выжила! Папа, это я виновата! Она не должна была туда ехать…

– Лени, ты не виновата. Никто не виноват, – отвечает Эдди.

Это мы еще посмотрим, думает Джона. Он уверен, что рано или поздно во всем обвинят его. А если не его, то тамблинг. В цепочке причин он – центральное звено, идеальный виновник.

– И потом, ничего еще точно не известно, – говорит Эдди.

– Что же нам делать? – спрашивает Лени. – Я хочу вернуться туда, вдруг… вдруг…

– Давай не будем мешать спасателям. Я отвезу тебя к бабушке.

Лени отстраняется, отступает. Какое пронзительно трогательное движение – плавный шаг, вытянутый носок. Даже в этот трагичный момент ее грация выплескивается наружу.

– Папа, я не поеду к бабушке, это слишком далеко. Сними номер в гостинице.

– В городе только две гостиницы, и в них уже нет мест.

– Тогда квартиру! Ты же сам говоришь: деньги все решают.

– Да?! – вдруг взрывается Эдди. – Я так говорил? Значит, я был дурак. Деньги не вернут твою мать, Лени.

Лени, задохнувшись, сгибается. Достаточно одной фразы, и она снова превращается в потерянного, напуганного ребенка, ей снова не шестнадцать, а шесть – восемь лет.

– Прости! – восклицает ее отец. – Лени, прости меня! Я сам не знаю, что говорю. Дорогая, прости меня.

Он делает шаг к дочери, но она отступает. Джона смотрит на них, на двух человек, которых пожирает одно несчастье, один страх – тот, что душит и его самого, страх за Нору Бауэр.

– Лени, подожди.

«Подожди». Наверное, это безумная мысль: двое мужчин, которые не испытывают друг к другу никакого уважения, но которых объединяет нечто большее. Так что подожди и доверься мне.

– Вы оба можете жить у меня. Квартира большая.

Посмотри на меня, Лени. Квартира большая, и я сделаю для тебя все: буду терпеть твоего отца, мы станем жить рядом, как два зверя, которые согласились на это ради твоего блага, ты вернешься к учебе, продолжишь тренировки, потому что ты – сама жизнь. Наша жизнь, и его, и моя. Моя уж точно. Его? Будет видно. Посмотри на меня, Лени, я не сдамся, мы продолжим искать ее, здесь или где-то еще, пока не найдем след, пока не обнаружим тело, пока не придется признать, что ее больше нет, и как-то жить дальше, но, прошу тебя, доверься мне.

Они смотрят друг на друга, все трое. Кажется, будто никого больше нет, они одни, парят в пустом пространстве. Ничего не слышат и не видят, не замечают не утихающей вокруг суеты.

– Папа, пожалуйста, – умоляет Лени.

Джона думает о свободе выбора. Думает: зачем все это? Неужели он так и не усвоил урок, который преподали ему обе матери? Все, к чему он привязывается, в конце концов погибает. Он жил, как крупный зверь в клетке, которая защищала его, бродил вдоль прутьев, но сбегать не собирался, понимая, как это опасно. Почему же он все-таки вышел наружу? По какому праву позволил себе любить? И вот результат.

– Пожалуйста, – повторяет Лени.

Биологическая мать и приемная мать исчезли у него на глазах. Вот они живы, а в следующую секунду их уже нет. Теперь нет и Норы, матери всех матерей. Он растерян, оглушен, мужчина повержен мальчиком, женщина, которую он любил, отступает перед матерью, он чувствует, что ошибается, но в ком, в чем? Голос Эдди возвращает его на землю, и он внезапно слышит, каким этот голос стал безжизненным, невыразительным, нерешительным.

– Хорошо, Джона, спасибо. Мы ненадолго.

– Я покажу дорогу, – говорит он.

Джона идет первым, тяжело переставляя ноги. Честно говоря, он уже жалеет о своем предложении, он не из тех, кому нравится чем-то жертвовать ради других. Как бы далеко он ни заглядывал в свою память, там нет никого, кто делил бы с ним его жизнь; постель – да, но до утра почти никто не остается. Одиночество – его сокровище, и вот он уже растрачивает его. Что ему делать со своей болью? Где теперь укрыться, когда он захочет избавиться от нее, выпустить ее на волю? Перевести дух, в конце концов? Он оглядывается. Лени с отцом идут за ним, движутся по инерции, глядя в землю, – его маленький потерянный отряд. Его чемпионка, за пять лет не проронившая ни слезинки, захлебывается от рыданий. Она плачет о своей матери, плачет о доме, плачет, чувствуя пустоту, как будто теперь, несколько часов спустя, когда первое потрясение прошло, реальность вновь нанесла удар. Лени цепляется за пиджак отца, закрывает глаза, чтобы он вел ее, но Эдди Бауэр – сам всего лишь тень, и Джона чувствует, как на его плечи ложится груз, – держись, Джона, все рухнет, если и ты упадешь.

Они молча проходят через спортзал, поднимаются по лестнице. В квартире легкий беспорядок, так мало вещей, несколько дисков, несколько книг, чашки с холодным кофе на столе. Джона и Лени переглядываются – здесь, стоя у этого окна, они видели, как погибает город, здесь осознали опасность, здесь их коснулось предчувствие катастрофы. А невыносимее всего то, что небо совсем прояснилось и солнце сверкает так оскорбительно ярко.

В квартире две комнаты, в одной пусто, только несколько гантелей в углу.

– Спать можно на ковриках для йоги, – говорит Джона и гонит прочь неуместные мысли о том, что эти коврики давно пора заменить. Когда-то пожертвования Эдди Бауэра позволяли покупать новые сразу, как только старые изнашивались, но теперь клуб остался без основного спонсора, и приходится пользоваться тем, что есть, хоть это и сказывается на качестве работы.

Его мысли перескакивают: от ковриков – к тренировкам, от тренировок – к чемпионатам; он представляет себе трибуны, вот на одной из них Нора, вот Нора в его объятиях, Нора вся в ссадинах, погребенная под завалами, и ему приходится приложить огромные усилия, чтобы не показывать своих чувств, задвинуть их подальше.

«Ладно, – говорит он, – за дело, вдвоем мы справимся за минуту».

Не произнося ни слова, они обустраивают комнату, временное убежище. Время от времени их глаза встречаются. Взгляд Эдди необычно пустой, движения медленные, как будто он в свинцовом скафандре. Лени стоит на пороге, смотрит на них, тяжело дыша, словно только что выполнила сложную гимнастическую комбинацию, и когда они заканчивают, она тянет отца за собой – хочет, не теряя ни минуты, вернуться к руинам.

– Давай, папа, может, с тобой нас пропустят, нужно идти, ты ведь даже не видел, что стало с домом!

– Видел, – отвечает Эдди. – Я видел по телевизору, я все видел, но да, идем… – его голос снова слабеет, слов не разобрать, нужно прислушиваться, чтобы хоть что-то услышать. Неважно, Джоне нет дела до того, что он говорит, лишь одно он понимает ясно: его с собой не позвали.

Мгновение он колеблется, хочет пойти с ними, убедить их, что может быть полезен, но затем отказывается от этой мысли, оставляет им дубликат ключей. В глубине души он знает, что ему лучше остаться. Он ждет, когда закроется дверь, он знает, что ему нужно, и идет в зал – спортивная форма еще на нем, – снимает обувь, моет руки, натирает ладони тальком, встает у начала гимнастической дорожки, вдох, пробежка, прыжок, еще один, переворот, еще один, беги, Джона, прыгай, крутись, раз уж так нужно, крутись, пока силы тебя не покинут, пока не вывернешь жизнь, как перчатку, там, наверху, нет ничего, кроме огня, который тебя обжигает, ничего, кроме головокружения. В пустом зале звук прыжков отскакивает от стен, наполняет Джону, он чувствует облегчение, но нужно остановиться – силы покидают его, он уже не так силен и вынослив, как в двадцать лет, не так гибок, как тогда, когда был учеником, даже решительности ему уже не хватает. Он поднимается к себе, ему немного лучше. Лени и ее отец ушли сорок пять минут назад, он задергивает шторы, чтобы создать полумрак, усилить свое одиночество, сворачивается на диване в позе эмбриона, берет телефон, читает последнее сообщение Норы, он вдруг так счастлив, что сохранил его – хотя она требовала, чтобы он все стирал, уничтожал любые следы их общения, – это нейтральные, осторожные слова: «Спасибо, спасибо за все, до скорого», и это именно то, что думает он: спасибо, спасибо за все, и вдруг, неожиданно для себя, он набирает ее номер, телефон прижат к уху, раздаются гудки: один, два, три, четыре… и вдруг он вздрагивает: трубку снимают, и его сердце разлетается на части.

«Нора, – говорит он, – о, Нора, ты жива, Нора, милая, любимая, Нора, неужели Бог все-таки есть?!»

В трубке кто-то дышит, всего секунду, и затем – тишина.

Огромная ветка с густой листвой – наверное, тополь, он точно не помнит. Его что-то хлестнуло и ударило – вот что он запомнил, вот эти ощущения, но больно не было, он чувствовал вкус крови во рту, едкий и устойчивый, и жар в руке, и еще усилия, чтобы оставаться в сознании, чтобы понять, что с ним произошло; несколько минут он не мог говорить, потом услышал крики, и еще шел ливень, и мокрая земля забила ноздри и уши. Он помнит, что не мог больше стоять, его тошнило, он закрыл глаза и лег в грязь, держась только за голос Айрис, еле слышный, как шепот. Все остальное – что произошло дальше и как это было – ему рассказала Айрис.

Правая рука загипсована до кончиков пальцев, так что Лени может держать его только за левую. Она сжимает ее. И не знает, как еще показать, как он для нее важен и что она его слушает. Теперь, когда в голове прояснилось, она пытается навести порядок в своем сердце.

Три дня назад она наконец перезвонила Айрис, но была еще слишком взволнована, чтобы понимать, что та ей говорит, – Свен Йенсен пострадал, и это как-то связано с ней, с Лени. Ей нужно было пережить утрату, исчезновение матери, нужно было принимать решения, связанные с последствиями ужасных событий. И во всем этом Свен не был на первом месте.

В тот вечер она так долго надеялась на чудо. Час за часом спасатели продолжали разбирать завалы; когда стемнело, вдоль пути следования смерча установили прожекторы: поиски продолжатся до тех пор, пока не будут найдены все пропавшие. Спасатели обратились к родственникам, друзьям, зевакам с просьбой разойтись, натянули красно-желтые ленты вокруг зоны работ; приехали еще экскаваторы, еще грузовики, еще люди в снаряжении и касках. Из квартиры Джоны эти прожекторы казались Лени огнями вдоль посадочной полосы, проложенной через центр города.

Если бы только мама могла спуститься по трапу самолета…

Но чуда не произошло.

Часов в восемь вечера отец вдруг решил приготовить одно из тех блюд, которые выдумывала Нора, чтобы дочь получала сбалансированное питание. Рис, сезонные овощи, яйца – это и многое другое он купил, когда они наконец ушли от их разрушенного дома, у которого стояли, потрясенные, постепенно осознавая, что потеряли не только Нору. У них больше ничего не было, абсолютно ничего, кроме предметов первой необходимости, которые им выдали в качестве гуманитарной помощи. Ни пары носков, ни зубной щетки, ни сменной футболки, ни упаковки тампонов для Лени. Нужно было решать насущные проблемы, а составление списка утраченного имущества – того, что имело материальную или сентиментальную ценность, – отложить на потом.

Метаморфоза, произошедшая с отцом, поражала Лени. Двух или трех часов ему хватило, чтобы выбраться из бездны, вернуться в мир живых. Серый призрак, который, шатаясь, стоял на ступенях мэрии, внезапно исчез. Кровь вернулась к лицу Эдди, спина выпрямилась, голос зазвучал уверенно. Он взял ее за плечи и твердо сказал: вместе мы справимся. Он обнял ее и прошептал: «Папа рядом. Я позабочусь о тебе, дочка, моя дорогая, моя любимая, сделаю все, что нужно, что бы ни случилось, что бы ни произошло». Услышав это, она почувствовала огромную растерянность – эти слова означали не только то, что мамы, скорее всего, больше нет, но и то, что вся та любовь, которую испытывал к ним Эдди, вернулась с новой силой, а она уже настолько в нее не верила, что еще недавно была готова заменить ее другой.

Отец обнял ее, и она почувствовала, как в ребра ей впивается телефон, который она несколько минут назад спрятала в лифчик. Она нашла его на тротуаре, под куском кровельного железа. У Норы был необычный рингтон, голос Сары Воан пел: «The shadow of your smile, when you are gone, will color all my dreams»[4]. И когда Лени услышала его, ее сердце подпрыгнуло, и еще раз – когда она увидела на экране имя Джоны Соу, и снова, когда услышала вздох, услышала отчаяние Джоны, – и правда набросилась на нее. Джона и ее мать. К счастью, отец был далеко, говорил с командиром спасателей. Она поспешила выключить телефон, нужно было успокоиться, привести в порядок мысли, чувства, справиться со страхом. Со страхом, который охватывает, когда видишь, как твой мир продолжает рушиться, со страхом от того, что она могла бы обрадоваться этим отношениям, могла бы даже их желать, и, возможно, они возникли из-за нее. Сколько раз она думала, что Джона был бы ей гораздо лучшим отцом? И еще она боялась того, что будет, если Эдди об этом узнает – сейчас, когда они только что переехали к Джоне. Он взбесится, увезет Лени к Лоретте, и многому настанет конец – прежде всего тамблингу. И еще она боялась, что ее находка – подтверждение того, что спасатели копают в нужном месте, ведь мать никогда не расставалась с телефоном, это была их с Лени живая связь, они писали друг другу по десять раз в день, если только обе не находились в спортзале. И значит, Нора где-то рядом, совсем рядом, под обломками, и не может выбраться.

Лени спрятала телефон на груди, чувствуя себя солдатом, который сжимает в руке гранату с выдернутой чекой и не знает, сколько осталось до взрыва.

Позже, когда они молча сели ужинать, она подумала об отце: вот он, наивный, учтиво наполняет стакан Джоны и единственный за столом не знает, что жена ему изменяла. Затем она подумала о Джоне, которому приходится молчать о тревоге, терзающей его, и о том, чего ему стоило дать приют врагу и сопернику. Наконец, она подумала о матери, погребенной под руинами, живой или мертвой, о своей матери, которой нет сейчас с ними, о замершем солнце их галактики.

Она чувствовала себя предательницей и преданной, жалкой, беззащитной. И не смогла проглотить ни куска.

– Лени, нужно поесть, Лени. Пожалуйста.

– Твой отец прав, Лени.

– Папа, я не хочу есть. Я пойду в душ.

Она заперлась в ванной. Перебрала три комбинации цифр, чтобы разблокировать телефон Норы: день своего рождения, день рождения отца, день свадьбы родителей. Дата свадьбы подошла. Появились последние сообщения – от Джоны. «Где ты, Но?!!», «Так волнуюсь за тебя», «???». Вот как он называл ее – Но. А как называла его Нора? Когда и где они встречались, когда это началось? Кто кого соблазнил? Часто ли они занимались сексом? Голова Лени наполнилась образами, и она яростно вышвырнула их прочь. То, что на краткий миг показалось ей понятным, теперь стало невыносимым. Последние три года родители постоянно ссорились, но этим всего не объяснить, ссоры не отменяли любви, нежных взглядов, беспокойства и внимания, которое они проявляли друг к другу. Лени почувствовала, что ее тоже обманули. Она прокрутила экран вниз, пролистала страницы в поисках ответов, в поисках хоть какого-то объяснения, и вдруг появилась сине-белая иконка – Remote-psy. «Психологи онлайн». И конечно, она знала, что этого делать нельзя, это нарушение правил, вторжение в личную жизнь, но, в конце концов, ее мать первой нарушила правила, переступила границы, – и, свайпнув, она открыла личные сообщения.

Слова Норы хлынули ледяным разрушительным потоком: «Мне нужна помощь, доктор, я на пределе, на грани, я не знаю, кто я, доктор, – мать, жена, партнерша, любовница, утешительница, нянька, сиделка, помощница, доктор, я существую, только если меня кто-то видит, по умолчанию, втайне, я день, если они – ночь, и ночь, если они – день, я их зеркало, отражение их бед, надежд, амбиций, разочарований, я инструмент, скилл, функция, миссия, я их проводник через ад, броня и боксерская груша, но на самом деле, доктор, никакой Норы Бауэр нет, Норы Бауэр больше не существует, стены сжались, сомкнулись, раздавили меня, поглотили; мне стыдно, доктор, хочу, чтобы вы знали, я понимаю, как много у меня есть, я живу в огромном доме, у меня любящая семья, моему финансовому положению многие позавидуют, я делаю красивые украшения, мне должно быть стыдно страдать, я будто избалованный ребенок, что за неприличные переживания, я часто думаю: это ведь занятие для богатых – прислушиваться к себе, искать себя, если потерял себя из виду; вы скажете, что это не так, ведь это ваша работа, ваш хлеб, и каждый имеет право признавать свою боль, не сравнивая с чужой, но мне стыдно, поверьте, и поэтому я играю свою роль: поддерживаю, подставляю плечо, улыбаюсь, соответствую ожиданиям, я там, где меня ждут, там, где нужна, я – тысяча женщин, но мне хочется быть одной, единственной, той, чей силуэт уже не разглядеть, чьего голоса не услышать, я не могу дышать, нет сил, доктор, яркий свет меня душит и отшвыривает в пустоту, огромную и бесконечную, в моем теле пусто, если не считать свинцовой тяжести, вот почему я обращаюсь к вам, доктор, я устала от сражений, лжи, требований, кошмаров, я тону, доктор, а они продолжают чего-то требовать от меня, и когда падают, и когда поднимаются, они живут и утверждают, что любят меня, и поверьте, я тоже стараюсь любить, да я и люблю их, я бы умерла за них, встала бы под пули, не колеблясь, но любовь не имеет с этим ничего общего, или, может быть, она и есть причина всего, это вы мне скажите, доктор, хотя это неважно, ведь я тону, но улыбаюсь, готовлю смузи, пеку яблочные пироги, вышиваю купальники, сажусь за руль микроавтобуса, надеваю платья с открытой спиной и туфли на шпильках, крашу веки синими и серебряными тенями, поливаю камелии, нанизываю жемчуг, турмалины, топазы, я делаю все и ничего не делаю, перехожу из одних рук в другие, один из них заставляет меня волноваться и пугает, другой вытирает мои слезы и пугает, но, доктор, мне так трудно дышать, я так устала, я бегу вперед и вперед, но туннель становится все длиннее, тянется все дальше, и я прекрасно вижу, что выхода нет, что мне делать, что сказать? и кому? иногда, доктор, мне хочется уснуть и больше не просыпаться».

Лени привалилась к стене, чтобы не упасть. Вот оно: граната взорвалась, оглушая, разрушая опоры. Она научилась защищаться от неопределенности, от перечеркнутого будущего, от будущего, обрезающего крылья, – нужно только ухватиться за настоящее, прижаться к матери, позволить взгляду скользить по хаосу картинок над ее столом, по фотографиям, сделанным, когда она, Лени, была ребенком, подростком, на них она почти всегда с родителями, в ресторане, на фоне школы, где-нибудь на каникулах, вот фотографии с тренировок и соревнований, вот она между Джоной и матерью или в воздухе, над площадкой; нужно только бежать быстрее, давай же, Лени, прыжок, кувырок, переворот, – но все кончено, наступил ее личный конец света, и начало ему положил не этот смерч, нет, все случилось гораздо раньше, где-то у истоков ее жизни; и она никогда не узнает, когда все началось, потому что ее мать лежит где-то, в нескольких сотнях метров отсюда, и не ответит на ее вопросы; почему ты ничего не говорила? неужели меня тебе было недостаточно? Была ли хоть капля правды в твоих объятиях, в колыбельных, которые ты пела, в обедах, которые готовила? Ее мать хотела уснуть и не просыпаться, ну что ж, ее желание сбылось – стены, о которых она говорила, действительно ее уничтожили. Думала ли она о дочери, когда обрушилась крыша? Когда провалился пол? Думала ли о муже? О Джоне? Правда ли, что когда смерть приходит, меняются приоритеты и взгляд на жизнь? Нет больше огромного дома, нет любящей семьи, все обратилось в прах – разве это не меняет расклад?

Она смочила водой щеки, лоб, волосы, пытаясь вернуть контроль над разумом, ошеломленным и недоумевающим. Нужно решить, что делать с тем, что она узнала. Что делать с любовью к матери, что делать с восхищением Джоной, с неведением отца, с его гордостью? И с ее собственным телефоном, который не умолкал – Айрис звонила снова и снова. Лени привстала на цыпочки, потянулась к форточке, все стекло было в размазанных по нему ветром мертвых насекомых. Ночь была ясной. Вдали, в дрожащем свете прожекторов, можно было разглядеть клубы пыли, поднятые экскаваторами. Ей показалось, что она получила ответ: работы продолжаются, значит, ничто еще не закончено, ничто не определено. Значит, она не обязана принимать решение прямо сейчас. Она глубоко вздохнула и перезвонила Айрис.

И вот теперь она сидит рядом со Свеном. На площади полно веселых детей, и кажется, что ничего и не было, ей все приснилось, она вернется домой и увидит, как мама режет фрукты на кухне, выложенной португальской плиткой. Все в порядке, только лужайка пострадала от ливня. Смерч прошел в стороне, далеко, их часть города уцелела.

Но что-то не так в этой картине. Дети играют, смеются, толкаются, лазают по металлическим конструкциям, качаются на веревках, и она вспоминает, что сегодня суббота. В это время она должна быть в зале. Но вот уже три дня у нее ни одной тренировки, а за целых пять лет такое случалось, только если она уезжала на каникулы или на экскурсию с классом. Она смотрит на лицо Свена, на его исцарапанные лоб и щеки, на его руку, всю в синяках. Свен ранен, хотя ему и не пришлось встретиться с монстром – во всяком случае, не лицом к лицу, его задело по касательной; когда начался дождь, он был на футбольном поле вместе с одноклассниками, вместе с Айрис. Поднялся страшный ветер, и они увидели, как растет воронка, как начал формироваться смерч, как он двинулся к городу, и они испугались, ведь он мог изменить направление, они вспомнили правила: не прятаться под деревьями, найти укрытие, и бросились в придорожную канаву, дождь хлестал так сильно, что струи отскакивали от их спин, небо будто обстреливало их стальными шариками, порывы ветра смешивались с зарядами воды, все грохотало, их обливало грязью, на них сыпались обломки ветвей и камни, Айрис дрожала, еще одна девочка плакала, и вдруг он подумал о Лени, не о своей семье, не о своем доме, он подумал о Лени и вдруг отчетливо представил себе путь от точки, где возник смерч, до другого конца города, испытал панический страх, выкрикнул ее имя и не услышал, как Айрис кричит в ответ, что Лени в безопасности, Лени в зале, и он почувствовал абсурдный, инстинктивный, глупый порыв, он хотел видеть, хотел знать, и он поднялся на ноги. В этот момент его и ударила ветка, с размаху. Он попытался закрыться рукой, защититься, и результат известен: легкое сотрясение мозга, двойной перелом, многочисленные синяки и порезы.

Когда они начали встречаться, Лени уже три года была в него влюблена, но старалась держаться на расстоянии. Она предчувствовала, что любовь принесет только проблемы, она наблюдала за парами среди своих друзей, видела, как вспыхивала между ними страсть, как приходили разрушительные печали, видела, какое место любовь занимает в их жизни, и это была проблема, не имевшая решения, – в ее жизни места для любви почти не оставалось, все было отдано тамблингу. Когда она замечала Свена на школьном дворе, в конце коридора, наверху лестницы, когда выходила из школы и он улыбался ей, сидя на своем мотоцикле, у нее кружилась голова, она чувствовала опьянение, ноги внезапно слабели; иногда, по ночам, она мечтала о нем и просыпалась, влажная и трепещущая, с рукой между бедер. Вот это она ненавидела больше всего – потерю контроля над единственным, что она могла контролировать: над своим телом. Она то приближалась, то отдалялась, и было очевидно, что его тоже к ней тянет, но она боялась этого притяжения, которое могло заставить их шагнуть навстречу друг другу. Она задумывалась о том, что управляет ее чувствами, ведь она так мало говорила с ним… Возможно, это его взгляд, его красота – хотя его темные кудри и смуглая кожа не всем показались бы красивыми. И тут она тоже чувствовала внутренний протест: влюбиться из-за чего-то настолько несущественного, из-за одного только взгляда, манеры держаться, очертаний лица… но может быть, дело в чем-то другом, более важном, что недоступно ее пониманию? Но тогда нужно принять как факт, что магия любви существует, ее родители всегда так яростно защищали эту идею – сами они влюбились с первого взгляда, они были уверены, что их души знали друг друга раньше, и вот, можете видеть, что у них получилось. Лени не хотела ни заводить роман-однодневку, ни «становиться парой» – это выражение казалось ей совершенно нелепым, – особенно в четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать лет, хотя в школе все только об этом и говорили. Все, что предполагало какое-то развитие в будущем, она исключала из своей жизни как заранее обреченное на провал. Конечно, ей было больно видеть Свена с другой девушкой, но она убедила себя: чувства – всего лишь результат работы мозга, способ защиты от перегрузок, способ расслабиться между тренировками, отвлекающий ее всякими образами, развлекающий ощущениями, не похожими на те, что она испытывала в зале, прыгая и кувыркаясь.

Это могло продолжаться бесконечно, если бы не тот странный зимний вечер… Уже несколько дней стояло необычное тепло, солнце светило, как в апреле, небо стало слишком ярким, зацвели вишни. Айрис уговорила Лени поехать на вечеринку к приятелю ее приятеля: в отличие от Лени, она постоянно с кем-нибудь встречалась, не обращая внимания на злые языки, и ждала того, с кем ей наконец захочется остаться. И вот она, кажется, нашла такого человека.

Музыка гремела, дом пульсировал от света, десятки старшеклассников танцевали, слившись в плотную и возбужденную толпу. Лени стало душно, она вышла на улицу, уселась на скамейку рядом с бассейном, затянутым на зиму тентом, и тут к ней подошел Свен. Она сказала, что не может танцевать: ее тело подчиняется только определенным ритмам, и она не хочет рисковать и нарушить отработанный годами механизм движений, он ответил, что считает тамблинг своего рода танцем, искусством, и у нее перехватило дыхание. Свен лазил по деревьям в окрестных лесах, проходил полосу препятствий – тоже по-своему танцевал. Он улыбнулся, и сердце Лени расширилось, взламывая броню, которую она так старательно наращивала. Они еще долго говорили и не могли наговориться, потом встали, обошли дом и в сарае, стоявшем в саду, у стены, между вилами и граблями, впервые поцеловались и занялись любовью – ну почти, потому что презерватива у них не оказалось, а Лени, хотя и была девственницей, прекрасно понимала, чем рискует. Она почувствовала, как ее охватывают незнакомые, не поддающиеся описанию чувства. Она была счастлива и, что гораздо важнее, испытывала облегчение оттого, что можно сложить оружие, прекратить изнурительную борьбу с самой собой. Но на следующий день Свен позвонил, он хотел взять ее с собой на полосу препятствий и говорил, захлебываясь от возбуждения: «Местность тут не лучшая, но в горах – совсем другое дело, вот увидишь, тебе понравится, я уверен, я за тобой заеду». Его слова вызвали у Лени тревогу. Она почувствовала угрозу, приближение опасности, троянский конь в крепости, последствия уже начались. Свен требовал от нее того, чего она не могла ему дать: времени, постоянного доступа к ее мозгу и телу, совместных планов на будущее. Да, он тоже занимался спортом, но, как и все остальные, не понимал, что значит быть профессиональным спортсменом.

Она перебила его. Сказала, что сожалеет, что это было временное помешательство, он ей очень нравится, правда, но продолжать отношения будет трудно, невозможно. Она услышала, как дрогнул его голос: «Да? Ладно, хорошо». Но все было не хорошо. Закончив разговор, она почувствовала, как в ней самой что-то надломилось. Пошатнулась, как боксер, пропустивший удар в челюсть. Это был чистый нокаут.

Потом они часто виделись в школе. И каждый раз замирали. Между ними будто пробегала волна – настолько мощная, что Айрис ее заметила. Они были словно два зверя, ослепленные светом фар. Но и за рулем сидели они сами.

Лени наконец находит в себе силы заговорить. Просит прощения за то, что раньше не звонила, не пыталась узнать, как у Свена дела.

– Я думала только о маме. До меня до сих пор не доходит, что наш дом разрушен.

Она как будто открыла дверь, и Свен тут же стал ломиться внутрь.

– Они ничего не нашли?

– Ничего.

В эти три дня Лени и ее отец по очереди дежурили у места, где велись спасательные работы. Они искали информацию о смерчах, о том, сколько процентов выживает в подобных катастрофах, узнали, что иногда жертву может унести за сотни метров. Они обследовали окрестности, прочесывали поля, бродили по лесным тропинкам. Они знали, о чем все думают: рано или поздно кто-нибудь заметит руку или ногу под куском кровли, который еще не успели убрать, под бетонным блоком, и все будет кончено.

– Наверное, это очень тяжело. Ты поэтому пока не тренируешься?

При одном упоминании о тамблинге Лени вздрагивает. Покрывается потом. У нее как будто ломка – стоило пропустить один день, и она сразу это чувствует. Судороги, усталость, сердце колотится и, кажется, уменьшается мышечная масса. Ее разум тоже страдает – так, что не выразить словами.

– Все сложно.

– А как же чемпионат? Я видел постер в торговом центре.

Ах да. Рекламные баннеры у входа в торговый центр, и вся парковка завешана ими. «Мы все с Лени Бауэр». Какие они уродливые, кричащие. Джона предупреждал, что без спонсора не обойтись и придется терпеть – постеры, коктейль с директором, билеты на соревнования… Лени думает о Джоне, о тяжелом взгляде, каким он смотрит на нее, о его молчании. Переживает ли он за их общее спортивное будущее? О соревнованиях, ради которых они столько работали? Каждый пропущенный день – это упущенные возможности. И для Норы, и для Лени, и для него. Но ни Джона, ни Лени не решаются об этом заговорить.

– Не знаю, – говорит она. – Отец всегда считал тамблинг развлечением. Я нужна ему сейчас.

– А твоя мама? Что бы она подумала?

– Хороший вопрос.

– Она ведь поддерживала тебя, да?

Да, поддерживала. Так ей казалось. Но вот уже три дня, как Лени во всем сомневается. Каждая фотография в семейном альбоме заставляет ее задаваться вопросами. Она пытается разобраться, где здесь любовь, а где страх, отчаяние, ложь. Терзает память, возвращаясь к самому началу, к тому времени, когда она только начала заниматься спортом. Нора всегда сопровождала ее, боясь, как бы она что-нибудь себе не повредила. Малейший румянец на ее щеках, малейшее покраснение кожи приводили мать в ужас, но вскоре это прошло. Было видно, как ей приятно поддерживать дочь, – она так заботилась о костюмах, сама делала серебряные заколки, которые удерживали сетку для волос, вскидывала кулак, когда Лени, ее гордость и предмет восхищения, с прямой спиной выходила к судьям. Радость в ее глазах была слишком велика, чтобы быть неправдой.

– Думаю, она была счастлива видеть меня счастливой. Видеть меня живой.

Свен встает, делает, прихрамывая, несколько шагов, поворачивается. Деревья за его спиной качаются на ветру. Воздух теплый, ласковый.

– Лени, осторожно!

Она оглядывается. В нескольких метрах от нее яростно сражаются два пса – два крупных черно-подпалых добермана грызут друг друга за горло, рычат, катаются по земле, поднимая пыль, за которой ничего не видно. А рядом орут друг на друга их хозяева, готовые броситься в драку, полные той же звериной жестокости, хотя их собаки так похожи, что могли бы быть братьями. Лени с криком шарахается в сторону.

Один из псов лежит на земле, повернувшись мордой в ее сторону. Он как будто смотрит на нее. А возможно, он мертв. Она опускает глаза: брызги крови прочертили красную дугу на ее кроссовках.

– Они сошли с ума, – шепчет она. – Мир сошел с ума.

Свен берет ее за руку.

– Пойдем отсюда, – говорит он, – тебе больше нельзя терять время. Наверное, еще слишком рано видеть тебя счастливой, но я хочу видеть тебя живой.

Он бы никому не рискнул признаться, но это правда: сегодня вечером он чувствует себя хорошо. Боль не прошла, она все еще здесь, но за эти три дня он ее приручил. Нужно было это сделать – или сойти с ума. И он нашел в себе силы уменьшить боль, превратить ее в фоновый шум, звон в ушах, с которым он теперь учится жить.

Он наблюдает за Джоной, который, опираясь руками о барную стойку, ждет заказ.

Он готов.

Первые часы – о них он почти ничего не помнит, только вспышки, ощущения, необработанные данные – смерч, отчаяние, пустота в животе, он готовился умереть, сообщение от Лени – Нора погибла, почти наверняка, и это нарушило все его планы; уверенность, что он должен защитить свою дочь: он не оставит ее сиротой. Он уже достаточно сделал для того, чтобы разрушить свою семью, уничтожить свое будущее. Все остальное поглотил адреналин, заставил отложить на время другие вопросы. Он вернулся к роли отца, мужа, взял на себя самое трудное – сообщить новость близким, – спасатели почти не оставили им надежды. Эрнест проявил сочувствие – гораздо больше, чем Эдди мог ожидать, засы́пал их сообщениями, он переживал обо всем: о том, где они будут жить, об их душевном состоянии, об их планах, о здоровье Лени. Это взволновало Эдди, ведь до сих пор он считал Эрнеста не совсем настоящим братом, но теперь все менялось, связь между ними становилась очевидной, почти осязаемой – несмотря на расстояние; связь, которая Эдди казалась невозможной. Он почувствовал себя не таким одиноким. Поддержка Эрнеста помогла ему осмыслить то, что он услышал от родителей Норы – на следующий день после катастрофы теща позвонила и предложила забрать Лени. Они с мужем справятся, уверяла она, смогут пережить горе, если Нора действительно погибла, они еще довольно молоды, они позаботятся о Лени, вырастят ее. И потом, давайте будем честными, добавила она, все прекрасно знали, в каком состоянии находился Эдди и как их дочь страдала до того, как пропала.

Ему было больно узнать, что Нора рассказывала им о том, что между ними не все гладко, что жаловалась на него, – ведь, поженившись, они договорились не рассказывать другим о себе, не позволять им судить себя и влиять на себя. Реакция родителей Норы напомнила ему о том, каким мужем он стал – не оправдавшим надежд, не выдержавшим испытания, – но так было до смерча. А теперь он взял себя в руки – ради дочери – и никому не позволит встать у него на пути.

На второй день он вернулся туда, где работали спасатели. Накануне он почти не спал, образы Норы и разрушенного дома, накладываясь друг на друга, всю ночь проплывали у него перед глазами.

Он увидел старика-соседа; тот стоял как вкопанный перед руинами. За день до смерча он уехал к родственникам, а вернувшись, обнаружил, что все уничтожено – целая жизнь, полная воспоминаний. Он плакал, закрывая лицо руками. Когда Эдди и Нора переехали, эта пара жила здесь уже больше тридцати лет. Эдди наблюдал, как они стареют, заботятся о саде, перекрашивают ставни и, если позволяет погода, завтракают на террасе, окруженной голубыми гортензиями. Однажды утром соседка умерла от инсульта. Сосед продолжал ухаживать за садом, выходить по утрам на солнце. Он садился, сутулясь, в свое кресло со стальными завитками, наливал две чашки чая, ставил на стол тарелку с печеньем.

– Эдди, она была здесь, со мной, я слышал ее шепот, когда цветы шевелились. Теперь все кончено, проклятый смерч унес ее, и теперь я потерял ее навсегда.

Он был похож на ребенка, измятого и сгорбленного годами, раздавленного бесконечным горем. Волна боли и грусти, поднявшись из глубины, захлестнула Эдди. Он обнял старика и плакал с ним, плакал о своей любви, о своей любимой, ненаглядной, унесенной смерчем, исчезнувшей, он вспоминал их последний разговор, утром они снова поругались, он сказал ей ядовитое «хорошего дня», он не поцеловал ее, не сказал, что любит больше всего на свете, больше жизни, а ведь это была правда; но нет, он лишь посмотрел на нее со злобой, с несправедливой злобой, потому что от этого ему на мгновение становилось легче. Вот что Нора услышала от него напоследок: язвительное «хорошего дня».

На лоб ему упала капля, затем другая. Небо потемнело, снова начался дождь, выстукивая по железу утомительную, надоедливую мелодию, унося с собой мусор. Эдди разжал объятия, отстранился от старика. У ограничительной ленты валялась одна из накладных петель ворот того особого серого цвета, который выбрала Нора. Он поднял кусок металла, медленно провел по нему пальцами, посмотрел на то, что осталось от их дома. И вдруг почувствовал странное облегчение: его посетила уверенность в том, что он нашел решение главного уравнения в своей жизни. В условиях говорилось о движении и нагрузке, о долгах и рабстве и о законах движения свободных потоков. Все стало ясным, все стало возможным, потому что больше нечего было терять. Нет больше дома и мастерской, нет бизнеса, офиса, мебели, не нужно биться, чтобы их сохранить, – и, в силу печальных обстоятельств, больше не нужно искать деньги на тот проект Норы, нет кредитов. Банк быстро вернет деньги, большая часть все еще на счетах его жены, остальное покроет страховка. Есть еще потребительские кредиты, по которым он уже сто раз перезаключал с банком договор, давно и прочно уйдя в минус, надолго лишившись сна. Что ж, катастрофа позволит передоговориться в сто первый раз, а может, и вовсе списать долги. Кто откажет ему после трагедии, которая забрала у него все, почти все? Остается машина, которая стоит не так много, но исправно работает, и мобильный телефон. И еще остается Лени.

Головокружение, опьянение, чувство потери и освобождения, воздвигнутое на пьедестале несчастья, и лишь одна тень все омрачала – рано или поздно Лени станет известно, что он разорен и полностью зависит от Лоретты, и это удача и бремя, везение и тяжесть, пригибающая к земле. Будет ли она по-прежнему любить его, узнав о его неудачах и лишениях? Сможет ли, будучи такой молодой, понять те деликатные причины, которые заставили его лгать Норе? Он прогнал прочь и тень, и вереницу вопросов. У него был план. Он вернулся в квартиру Джоны и попросил у него блокнот и ручку. Просмотрел на телефоне сайты с предложениями о работе, выбрал несколько вакансий – операционный директор, собеседования где-то рядом, в тридцати – сорока минутах езды на машине. Зарплату предлагали едва ли в треть от того, что он зарабатывал в лучшие годы. Услышав, чем занимаются потенциальные работодатели, он бы тогда засмеялся или бежал без оглядки – производство мясных полуфабрикатов, переработка отходов, сеть учреждений для пожилых людей, торговля запчастями для бытовой техники, – но теперь ему не было до этого дела, смерч распылил его эго на молекулы. Он подготовил резюме и написал мотивационное письмо – недавние события заставили его покончить с предпринимательством, писал он, стабильность ему теперь важнее, чем личная прибыль. Он разослал пять одинаковых писем и стал терпеливо ждать возвращения Лени. Они собирались продолжить поиски в окрестностях.

Шагая по лесу под проливным дождем, Эдди чувствовал себя лучше, чем когда-либо. В тот день они много чего нашли: куски пластика, погнутый гриль, несколько пар обуви, веревку, на которой все еще висела одежда, сумку, осколки посуды. Десятки раз им казалось, что они видят, как впереди кто-то идет, но это ветер шевелил листву. Никаких следов Норы. Спустя два часа бесплодных поисков силы Эдди начали иссякать: энергия угасала, вытекала, как из дырявой бочки, тело вновь тяжелело от тревоги. Лени шагала вперед, не поднимая глаз от земли. Вчера вечером она заперлась в ванной – вероятно, чтобы поплакать в одиночестве, и с тех пор не произнесла почти ни слова. Он хотел, чтобы она поверила – ему можно довериться, он готов взять на себя ее боль, нести вместе со своей, но как?! В последние месяцы он был таким плохим отцом… Вдруг она остановилась и, подняв руки к небу, издала ужасный вопль, стенание, от которого сердце Эдди разорвалось: «Мама, мама!» И Эдди закричал вместе с ней: «Нора!» Чтобы Лени знала – он тут, рядом, всегда будет с ней, но она бросилась на него и стала молотить кулаками, залитая дождем и слезами: «Молчи, молчи!» И он ничего не мог ей сказать, ничего не мог сделать.

В тот же вечер он получил ответ от компании, занимавшейся переработкой мусора. Им срочно требовался сотрудник, встречу назначили на следующий понедельник. Пульс Эдди участился. Человек, стоявший на коленях в лесу, исчез, на смену ему явился храбрый боец – хаос эмоций мчал Эдди вперед, как вагончик на американских горках, вниз и вверх на бешеной скорости. Нора, Лени, падение, попытки удержаться на ногах, Бог знает, как ему удавалось не сбиваться с курса. В следующую секунду перед его глазами мелькнули брюки, изорванные о колючие кусты, его насквозь мокрая куртка. За последние сорок восемь часов он уже дважды ездил к Лоретте за конвертами на расходы – им нужны были деньги, чтобы купить самое необходимое. Жалкие пособия, которые удалось получить от благотворительных организаций и мэрии, выплатят только в конце месяца. О том, чтобы купить новую одежду, не могло быть и речи, поэтому пришлось спросить у Джоны, не мог бы тот одолжить ему свой костюм. За последние два дня его отношение к тренеру очень изменилось. Несмотря на их прежние разногласия, Джона был сдержан и внимателен. Он тоже участвовал в поисках. Он был потрясен исчезновением Норы и встревожен молчанием Лени. С того дня, когда произошла трагедия, она больше не упоминала о тамблинге. Вернувшись из школы, сразу поднималась в квартиру и даже не заходила в спортзал, будто вычеркнула последние пять лет из своей жизни. Джона мог бы поговорить с ней об этом, Эдди знал, как много значил для его дочери национальный чемпионат, весь этот труд, жертвы, награды, утешение, которое спорт приносил ей, и как много это значило для Джоны, для его карьеры и будущего. Для Лени это было словно еще одно горе, еще одна потеря, которой она даже не осознавала, добавившаяся к другой невосполнимой утрате. На том уровне, которого она достигла, тренировки для нее были жизненно необходимы, как вода и пища, но она лишала себя этого, будто намеренно причиняя себе боль. Однако Джона не поднимал этот вопрос, очевидно, проявляя сдержанность и уважение к серьезности их положения. Он ограничился заботой об их материальных нуждах. И Эдди был этим тронут.

Итак, выбора не оставалось: ему был нужен костюм. Он сказал, что не нашел в городе ничего подходящего. Повторять дважды не пришлось, Джона сразу предложил: у него есть почти новый костюм. Он купил его благодаря Лени – или ради нее: чтобы достойно представлять ее на официальных мероприятиях.

– И для того, чтобы искать спонсоров. Ну, вы понимаете, Эдди…

Да, Эдди понимал. Он выстрелил себе в ногу, а пуля срикошетила в дочь. Он оставил клуб без поддержки, а получилось, что за свои ошибки он наказал Лени. Он ничего не ответил Джоне и просто надел костюм. Пиджак оказался слишком просторным, рукава и штанины – слишком длинными. Эдди был очень худой и гораздо ниже Джоны, и в этом костюме он выглядел нелепо. Он подумал: если бы Нора была здесь, она бы ушила пиджак за две секунды, укоротила брюки, подшила края, они не лежали бы складками на ботинках.

– В группе еще одна мама хорошо шьет, – негромко и спокойно сказал Джона, как будто догадавшись, о чем он думает, и, возможно, для того, чтобы смягчить боль от только что выпущенной стрелы. – Завтра будет тренировка, она привезет сына, и я попрошу ее помочь.

– Думаю, вы делаете все это в основном ради моей дочери, – сказал Эдди. – В любом случае спасибо. Я верну вам костюм.

– Это не срочно. Думаю, в ближайшее время он мне не понадобится.

Видимо, некоторые слова могут снять проклятие, хотя тот, кто их произносит, об этом не знает. На следующий день дверь спортзала открылась, и на пороге появилась Лени. Вместе с мальчиком, которого Эдди раньше не видел. Она изменилась: выглядела усталой, осунувшейся, но лицо излучало мягкий свет. Парень прихрамывал, правая рука у него была в гипсе, лицо все в синяках, но он, кажется, боли не чувствовал.

Лени подошла к Джоне и заявила:

– Я снова буду тренироваться.

Бармен возвращается с заказом. Джона относит все на маленький квадратный столик, за которым сидит Эдди: два пива, два сэндвича. Уже почти полночь. После общей тренировки Лени еще больше трех часов отдельно занималась с тренером. Тот парень, Свен, сидел у края площадки, рядом с Эдди, и они смотрели, как она отрабатывает движения. В зале раздавались возгласы Джоны, его глубокий и уверенный голос. Их слаженность в работе была впечатляющей, вместе они выглядели потрясающе. Эдди подумал о Норе, о тех днях, когда она поддерживала дочь, сидя на жесткой скамье, которая не щадит сейчас ни его спину, ни спину Свена. Он почувствовал себя ужасно несчастным и одновременно очень счастливым. После тренировки он помог Джоне собрать инвентарь и предложил выпить – им обоим это было нужно.

И вот они молча пьют и едят. Несколько минут назад, по пути в бар, Эдди заговорил о чемпионате. Они шли рядом, и как-то само собой вышло, что Эдди стал обращаться к Джоне на «ты». Он спросил, какие у Лени шансы, и Джона ответил: все зависит от того, выдержит ли ее психика. Лени выдающаяся спортсменка, но в первую очередь она шестнадцатилетняя девочка, на которую обрушилось столько горя. Невозможно угадать реакцию ее мозга в тот момент, когда она окажется перед трибунами и станет по привычке искать глазами свою мать.

Инициатива переходит к Джоне. Он говорит, что ему неловко, но он должен обратиться к Эдди с просьбой. Он просит это не в обмен на свои услуги, речь идет не о его гостеприимстве и костюме, а о судьбе Лени, но раз уж Эдди заговорил первым!.. Чемпионат через три недели и за пятьсот километров отсюда, а Лени нужен весь возможный комфорт, чтобы повысить шансы, пора покупать билеты, бронировать отель – хороший отель, и желательно взять сопровождающих: болельщики тоже важны для победы, не меньше, чем качественное питание или удобная форма, это большие расходы, но оно того стоит, вот почему он рискнул поднять вопрос:

– Не мог бы ты пересмотреть свою позицию, хотя бы на время, не мог бы ты нам помочь, у клуба совсем нет денег, а Лени заслуживает того, чтобы ей дали шанс.

Эдди будто получил удар в живот. Он бледнеет. Джона в испуге вскакивает, он думает, что у него приступ, что он задыхается, но Эдди останавливает его жестом:

– Дай мне минуту, Джона, сядь, пожалуйста.

Он смотрит на этого человека, который принял его в своем доме, который делит с ним место и время, который понимает его боль, этот человек был рядом с его дочерью все три года, пока он, Эдди, погружался в эгоистичное отчаяние. Он смотрит на Джону, и что-то в нем ломается: он так устал и больше не хочет ничего выдумывать, не хочет врать, только не Джоне, он залпом допивает пиво и начинает говорить, рассказывает все как есть, всю правду, о том, что его предали самым жестоким образом, он потерял состояние, у него нет ни гроша, уже три года он играет в кошки-мышки с судебными приставами и живет на то, что дает ему мать, – с этими словами он достает из кармана деньги, чтобы оплатить счет. Он рассказывает Джоне, как тяжело ему было скрывать свой провал, свою нищету от Норы, от Лени, как он выдумывал предлоги, чтобы сократить расходы, – с тамблингом оказалось проще всего; как брал кредиты в банках по всей стране, продолжая глупо надеяться, что он выкрутится, что все еще можно исправить, как он был ослеплен эгоизмом, но прежде всего – иррациональным чувством, что обязан любой ценой заботиться о жене и дочери, об их будущем, что обязан давать им все, чего они хотят. Нора вышла за него замуж, она полюбила сильного, блестящего, богатого человека, поверила обещаниям, что он обеспечит ей беззаботную жизнь, а он был так глуп и цеплялся за это обещание, как утопающий за сдувшийся спасательный круг, он все испортил, во всем ошибся, если бы он был честен, это не остановило бы смерч, но их история с Норой не закончилась бы горечью и молчаливой враждой, ведь они так любили друг друга.

– Джона, если бы ты знал, как мы любили друг друга. Это было грандиозно…

Он умолкает, переполненный эмоциями. Джона потрясенно смотрит на него.

– Я должен был быть честным с Норой, – продолжает наконец Эдди. – Но Лени – это другое. Лени еще слишком молода. Ей и так трудно справляться с тем, что на нее навалилось. Я не хочу давать ей лишний повод для переживаний, не хочу, чтобы у нее возникали новые вопросы. Я рассказываю тебе все это, Джона, потому что мы должны объединить усилия и поддержать ее. И еще я чувствую, что могу тебе полностью, безоговорочно доверять.

Он бегает. Десять, пятнадцать, двадцать километров. Маршрут, который он выбрал, проходит по улице, где жила Нора. Каждый раз, пробегая там, он сбавляет скорость, всматривается, прислушивается – и ничего… Ничего, кроме свиста птиц, треска веток, шорохов, рычания – здесь бродят собаки и крысы, птицы гнездятся на обрушившихся крышах, пауки плетут сети между стенами, покрытыми плющом и жимолостью. Джона думает о словах «царство животных». Животные возвращают себе то, что отняли у них люди, им нет дела до боли и утрат, они – добыча и хищники, они удовлетворяют свои инстинкты и, когда приходит время, умирают, если не без боли, то по крайней мере без сожалений. Он хотел бы быть животным и больше ни о чем не думать.

Три дня подряд, на рассвете или ночью, он бегает. Он держится, только загоняя себя до полусмерти. Усталость – его плащ-невидимка. За ней он прячет боль, тревогу, лихорадочную дрожь, вопросы. Где Нора? Жива ли она еще? Не ее ли дыхание он тогда слышал? Не ее ли последний вздох? Он отказывается в это верить. Команды спасателей продолжают работу, расчищают, обрабатывают район. Три дня – время, когда пора произойти чуду. Пора совершиться невероятному, потому что разум, логика, здравый смысл заставляют думать о страшном: если она еще жива, значит, борется где-то за свою жизнь – одна, не в силах пошевелиться, и все, что у нее есть, – дождевая вода, слава Богу, дожди идут каждый день; а что, если на нее напали дикие звери? – он думает о той собаке, похожей на волка, которая чуть не набросилась на Лени меньше недели назад, а что, если Нора в коме, или потеряла память, испытав шок, или ее похитили и она в руках у плохих людей; что, если она ослабела, и на нее напали, и где-то держат теперь против ее воли. Могло произойти что угодно, даже самое невероятное.

Они распределили задачи. Эдди взял на себя общение с экстренными службами и мэрией и вместе с Лени обыскивал окрестности. Джона обзвонил больницы и частные клиники в радиусе примерно пятидесяти километров. Он расклеил объявления по всему городу – улыбка Норы, перечеркнутая надписью «Помогите найти человека». Но это не принесло никаких результатов, кроме одного, неожиданного для них всех.

Когда Джона позвал Эдди и Лени к себе, он сделал это не по доброте душевной. Он хотел, чтобы Лени была рядом с ним, потому что чувствовал: он может сделать для нее больше, чем родной отец, и Нора хотела бы этого, он был уверен, она бы хотела, чтобы ее дочь чувствовала себя в безопасности, чтобы у нее была опора, хоть какая-то рутина посреди чудовищного хаоса. А еще тамблинг: он не прекращал думать о национальном чемпионате, конечно же, он не мог говорить об этом, когда трагедия только произошла, но то, что спорт отошел на задний план, было побочным ущербом, который сегодня казался неважным, но завтра это могло сильно повлиять на карьеру Лени, на ее планы. А здесь, всего в нескольких метрах от зала, она рано или поздно услышит зов ковра. Если бы он мог забрать только девочку, а отца оставить на улице, он бы так и сделал. Он презирал Эдди Бауэра, его высокомерие, неразборчивость, врожденную властность. Он считал его плохим отцом и отвратительным мужем. Когда он представлял Нору в его постели и Лени в его объятиях, его тут же накрывала волна ярости, ему хотелось стереть его с лица земли. В тот момент, когда он понял, что Нора больше не вернется, он всерьез подумал, что судьба промахнулась. Погибнуть должен был Эдди. Но вот он, живой, и это уже другой человек. Он больше не говорит с Джоной как с глупым вассалом. Он сломлен исчезновением Норы, не знает, что делать, когда видит, как Лени страдает, и тем не менее сохраняет прагматичность и ясность ума. То, в чем его дочь нуждается здесь и сейчас, заботит его больше, чем компенсации материального ущерба и заявления в страховые компании. Он ни в чем не винит тамблинг – хотя Нора попала в смерч из-за глупой истории с купальником, – он признает, что это случайность. Едва поселившись у Джоны, он сразу сказал, что будет готовить еду, мыть посуду, убирать в квартире и даже в спортзале. Эдди Бауэр с тряпкой в руках? Это нужно было увидеть, чтобы поверить. Когда Лени стала мрачной и молчаливой и начала постоянно запираться в ванной, он перебрался на диван в гостиной, чтобы дать ей больше места, где она могла бы побыть одна.

Спать – это сильно сказано. Выходя в шесть утра на пробежку, Джона видел, как Эдди лежит с широко раскрытыми, неподвижными глазами, но потом он вставал, готовил завтрак для Лени и делал вид, что все в порядке. Это роднило их с Джоной – оба прекрасно умели притворяться. Это сходство было невыносимо, сбивало с толку. Джоне хотелось по-прежнему ненавидеть Эдди. Было бы гораздо проще, если бы тот оставался отвратительным и эгоистичным типом. Раньше Джона чувствовал, что у него есть право, даже что-то похожее на долг, вмешиваться в жизнь Норы и Лени, занять законное место, принадлежавшее Эдди. Так он восстанавливал порядок и справедливость. Теперь все было едва ли не наоборот. Он чувствовал вину не за то, что любил Нору и Лени и считал их своими, а за то, что так жестко и поспешно осудил того, кого постепенно начинал уважать, – а все из-за чего? Из-за мелочей вроде отсутствия у Эдди интереса к тамблингу и нескольких фраз, вырванных из контекста, которого он раньше не знал? Джона чувствовал вину за то, что недооценил, как сильно Эдди любит Лени, – и сегодня вечером он получил яркое подтверждение этому, когда Эдди сказал, что чемпионат важнее всего. Он чувствовал вину за то, что недооценил, как сильно Нора, Лени и Эдди любили друг друга. Слова Эдди о полном, безоговорочном доверии сводят его с ума. Он хранит слишком много тайн. Он не хочет быть опорой мира, и уж тем более этого маленького мира. Не хочет разрываться между ее доверием и его доверием. Он никогда не был лжецом – до сих пор. Разумеется, ему приходится играть свою роль в пьесе под названием «жизнь в обществе», он может вежливо улыбаться директору торгового центра или матери ученика, которая считает своего сына, сделавшего три кувырка, новой надеждой тамблинга, но это условности, они только на пользу общему делу. А вот с Эдди дело обстоит иначе – здесь речь идет о сути вещей, о правде. Почему он произнес тогда такие сильные слова? Вдруг Джоне в голову приходит мысль: а что, если это ловушка? Это стало бы разочарованием, но он вполне допускает такую возможность. Он вспоминает тот телефонный звонок. Эдди был у их разрушенного дома, когда он набрал номер Норы. И вполне мог быть тем, кто ответил. Тогда доверие, о котором он говорил, может оказаться инструментом мести, способом помучить его.

«Нет, Джона, это бред», – одергивает он себя. Эдди Бауэр ответил на звонок, услышал твой дрожащий голос, слова любви и не потребовал объяснений? А что, если это была Лени?

Эту мысль он задвигает в самый дальний угол. Пусть это покажется смешным, но ему нужно, чтобы кто-то ему верил. Неужели Эдди рассказал бы о своих неудачах, о своем поражении любовнику жены? Джона видит, что крутой поворот, произошедший в отлаженной жизни Эдди Бауэра, тяжело того ранил. Да, Эдди поднялся на ноги, но все еще недостаточно твердо стоит на них, чтобы так манипулировать людьми.

Джона заканчивает пробежку. Душ он примет в спортзале, мысли, которые изо дня в день терзают его, легче уходят здесь, в тишине раздевалки. Он пытается прогнать видения – лицо Норы преследует его тут повсюду. Нужно сосредоточиться, сегодня был почти хороший день: Лени возобновила тренировки и будет выступать на соревнованиях, Эдди ее поддерживает.

Увидев приближающийся ураган, ребенок, сидевший на холодном кафельном полу, замер. Он всегда ждал, когда все обрушится, и в глубине души не был удивлен. Катастрофа, исчезновение людей – ничего необычного, это в порядке вещей. К чему он не был готов, так это к удушающей пустоте, которую почувствовал после. Без Норы, а потом и без Лени – ведь и она, можно сказать, исчезла, – он оказался в вакууме. Без любви и присутствия Норы, без энтузиазма Лени, без их общей мечты он был роботом без цели и желаний. И как ни странно, к жизни его вывел Эдди. Он вернул Джоне надежду даже раньше, чем Лени появилась в зале с тем парнем.

Прежде чем подняться в квартиру, Джона осматривает оборудование. У них с Лени осталось три недели на тренировки. Сделать предстоит очень много, а шансы на победу малы. Ни ей, ни Эдди он этого не скажет. Физическая форма Лени не пострадала, несколько дней перерыва можно наверстать, она не потеряла ни мышечной массы, ни гибкости. Проблема в другом – где-то между сердцем и разумом. Сегодня на тренировке ей не хватило того запала, который раньше помогал выходить за пределы возможного. Отсутствие матери, отчаяние, чудовищная неопределенность сказывались на том, как она двигалась, но появилось кое-что еще – нечто более коварное, с более непредсказуемыми последствиями.

Их симбиоз нарушен. Снаружи никто бы этого не заметил, их взаимодействие кажется идеальным – Лени реагирует на каждый сигнал, предугадывает замечания, все как всегда. Но его беспокоит изменившаяся вибрация, тусклый свет, ломаная волна, невидимая для других, и он не знает, можно ли это исправить.

Он кашляет. За несколько дней температура на улице упала на двадцать градусов. Воздух ледяной, большинство растений замерзло, деревья покрылись инеем. Эдди уверен, что простудился во время одной из вылазок, которые они с Лени до сих пор регулярно совершают. Надежда очень слабая, но он цепляется за нее и поддерживает внутри себя, чтобы не отступить. Рука дочери в его руке – этого достаточно, чтобы заставить его держаться, но он по-прежнему не знает, как справиться с неопределенностью. Иногда ему кажется – знать наверняка, что Нора умерла, было бы легче, и ему стыдно за это.

– Тебе бы выпить горячего чая, – советует Джона. – Там есть автомат. Пойдем.

Рано утром они выехали на машине Эдди. Лоретта забронировала номера в мотеле и вручила сыну конверт, достаточно пухлый, чтобы денег хватило на всю поездку. Она предложила поехать с ними, но Лени не захотела видеть рядом никого, кроме отца и тренера. Даже Айрис, даже Свена.

Эдди останавливается на первой заправке у выезда из города: бензина почти не осталось. Заправив бак, аккуратно встряхивает шланг, чтобы ничего не пролилось мимо, – бензин снова подорожал. В голове мелькает мысль: придется еще раз пересмотреть предстоящие расходы.

– Сходите за напитками, я заплачу, – говорит он.

Джона и Лени вылезают из машины. На них зимние куртки клуба, темно-синие с большими белыми буквами, это Нора написала их в прошлом году. Эдди снова видит ее, склонившуюся над рабочим столом, она хотела узнать его мнение, а он оттолкнул ее, ревнуя к тому времени, которое она отдавала Лени, клубу, Джоне, ему было так больно, он чувствовал себя таким одиноким, хотел, чтобы все ее внимание принадлежало только ему, как будто она была перед ним в долгу, как будто, если она радовалась чему-то или испытывала интерес к кому-то еще, кроме него, даже к дочери, это означало, что она предает, бросает его.

Он кладет на прилавок новенькую купюру. Мужчина за кассой хмурится, он редко видит такие крупные и сомневается, стоит ли брать, – что, если это фальшивка? И тут он видит Джону, который протягивает Эдди чай.

– А, это вы, – вздыхает он с облегчением. – Давно не виделись! Отличная команда. А ваша жена не с вами?

Джона отступает, проливая горячий чай себе на брюки.

– Это не его жена, – сердито говорит Лени. – Это моя мама.

– О, не стоит так заводиться из-за пустяков, – отвечает заправщик.

– Она пропала, – объясняет Эдди. – После смерча. Но вы же не знали.

Все молчат.

– Я слышал о поисках пропавших… – смущенно говорит мужчина. – Но не думал, что… Чай за мой счет.

Эдди забирает деньги. Он слышит, как хлопает дверца машины, оборачивается: Лени уже в машине на заднем сиденье, уткнулась носом в холодное стекло.

– Она хочет, чтобы мы поторопились, – говорит Джона. – Нам еще долго ехать.

Они приезжают сразу после полудня. Чтобы сэкономить время, они вели машину по очереди. Джона хотел, чтобы Лени успела пару часов отдохнуть, собраться с мыслями перед ожидающим ее испытанием. Эдди оглядывается по сторонам, ему кажется, что он в чужой стране. Он часто бывал в этом городе, когда еще работал в компании, но тогда он летал на самолете, и здания делового района, которые он видел с высоты, выглядели как башни из лего, ткни пальцем – и развалятся. Сегодня все по-другому. Стойка регистрации в скромном мотеле на окраине, – от спортзала, где будут проходить соревнования, его отделяет только большая парковка, для Лени это идеальное место. Эдди смотрит в окно, и огромные здания вдалеке угрожающе нависают над ним. Если посмотреть в другую сторону, можно увидеть деревья, темной каймой окружившие подножие горы. Пригород и торговый район захватили широкую, раскинувшуюся между двумя обрывистыми склонами долину, где когда-то росли буки, дубы и ели.

Эдди пытается набрать воздуха в легкие, но получается с трудом. Что это – вирус, который мешает дышать? Или тревога за Лени? Пока они ехали, дочь не проронила ни слова. Она внезапно помрачнела после той остановки на заправке, после того, что сказал заправщик, и снова подумала: как странно, что с ней нет матери, подумала о поисках и о том, как все изменилось – в первую неделю все только ими и занимались, по телевизору только об этом и говорили, но потом и власти, и журналисты устали, ни новой информации, ни интересных подробностей, ни пятен крови, ни изорванной одежды, ни свидетельств, зрителям нужен новый повод для переживаний, – а также после того, как ее отец протянул ту купюру, чтобы заплатить за бензин. Лени удивилась, как и три недели назад, в супермаркете. Она серьезно задавалась вопросом, откуда у него наличные, ведь теперь все платят картой или телефоном. Бог знает, что она себе представляла, пытаясь разгадать эту загадку. Эдди думал, что ей будет легче, если он скроет правду, но вышло наоборот, он только заставил ее беспокоиться еще больше.

– Ну вот, – бормочет он себе под нос, – бедняга Эдди, все ты делаешь не так.

Он собирался поселиться вместе с Джоной. Они бы сняли три отдельных номера, если бы могли, но, хотя тамблинг и не самый популярный вид спорта, национальный чемпионат привлек немало людей. Они приехали поздно, и осталось только два свободных номера. И конечно же, Лени должна немного побыть одна. Он берет сумку, останавливается.

– Детка, можно к тебе на минутку? Я ненадолго.

– Конечно, папа.

Она идет впереди. Они заходят в ее номер; стульев тут нет, и они садятся близко друг к другу на кровать, застеленную покрывалом какого-то непонятного цвета. Эдди вспотел. Хотя на улице так холодно, что окна изнутри запотели. Лени прикасается к его лбу.

– Ты что-то неважно выглядишь. Тебе нужно лечь.

– Позже, Лени. Сначала давай поговорим, если ты не против. Мне невыносимо это молчание между нами. Тебе тяжело, да и мне, честно говоря, тоже. К тому же я говорил с Джоной, и мне кажется, что…

Лицо Лени застывает.

– Нам не обязательно говорить, папа.

– Думаю, что обязательно. Лени, если последние месяцы меня чему и научили, так это тому, что лгать тому, кого любишь, – плохая идея.

Она встает, подходит к окну, напряженная, руки скрещены на груди, будто на ней смирительная рубашка.

– Ну, если ты так считаешь.

– Так вот, – продолжает Эдди, – начну с того, что три года назад я потерял все свои деньги. Наши деньги.

– А, – говорит Лени. – Вот в чем дело.

Эдди наливает стакан воды, откашливается.

– Помнишь Томаса? В общем, тебе тогда было всего тринадцать, и я сказал вам с мамой, что хочу изменить свою жизнь. Но все было намного сложнее, фирма обанкротилась, я наделал ошибок, и мы оказались разорены. Из-за меня. Мы все потеряли. Я справлялся кое-как, и только благодаря твоей бабушке. Эти пачки наличных не какие-то грязные деньги, это все от нее. Я по уши в долгах, у меня нет никаких доходов, дом… ты видела, что с ним стало… Кроме того, он был заложен. Так что буду честен с тобой: путешествия по всему миру, когда мы тратили деньги не считая и достаточно было щелкнуть пальцами, чтобы получить все, что хочешь, – это в прошлом. Мне так жаль, что я лишил тебя стабильного будущего – безопасного, простого, обеспеченного, но ты должна знать: я нашел работу, я начинаю через неделю, мы снимем квартиру, я постараюсь избавиться от долгов и думаю, что мы справимся.

Она подходит ближе и с тревогой смотрит на него.

– Папа, я знаю, тебе трудно это понять, но, думаю, у меня нет никакого будущего. И ты этого не изменишь. Никакие деньги не изменят.

Взмахнув рукой, она указывает на парковку за окном и дальше, на спортзал, едва различимый за плотной белой пеленой.

– Смотри, какой снегопад, скоро все заметет… А на прошлой неделе мы умирали от жары. А до этого был ураган и наводнения, а еще раньше – лесные пожары. Сколько бы у тебя ни было денег, они не смогут это остановить. Папа, ни о чем не жалей, я не собираюсь путешествовать по умирающему миру. Мое единственное будущее – сегодня, а сегодня – соревнования. Наша единственная утрата не твои акции и даже не наш дом. Наша единственная утрата – это мама.

Эдди смотрит на дочь. Впервые он слышит не белый шум, который издает маленькая девочка, а логичные, рассудительные слова зрелой молодой женщины, и от того, что она говорит, ему становится грустно, но в то же время он чувствует гордость. Он думает о Норе, ей бы тоже было грустно, и она тоже гордилась бы.

– Кстати, о маме, – вдруг говорит Лени, но тут же умолкает, потому что Эдди снова начинает бить кашель.

Он встает на трясущихся ногах. Она вздыхает.

– Папа, иди ложись. Потом поговорим. Отдохни, ты нужен мне на трибуне.

Она улыбается. Ее теплый взгляд наполняет его и успокаивает лучше, чем любое лекарство.

– Я буду там, моя девочка, я буду там, чтобы тебя поддержать.

Он едва сдерживается, чтобы не выругаться. Он только что наступил в припорошенную снегом темную мягкую кучу. Слишком поздно заметил ее, пробираясь между машинами на переполненной парковке. Уже пошел обратный отсчет, соревнования начались – сегодня девушки, завтра юноши, первыми выступают самые юные, а категория «Элита», где Лени, – через два часа. Нужно заполнить бумаги, проверить условия тренировки, оборудование. Он поднимает ногу, разглядывает подошву и задается вопросом: кто мог навалить столько дерьма. Осматривается по сторонам, настороженно прислушиваясь, ожидая услышать рычание, затем пытается очистить подошву о снег, трет ее об асфальт, надеясь стереть вонючие следы. Это трудно, вокруг почти ничего не видно: снег валит без остановки, на земле и крышах машин уже толстый ковер толщиной сантиметров тридцать, не меньше. Джона поднимает голову. Спортивный комплекс с огромным стальным куполом кажется призрачным видением. И только приглушенный звук объявлений, доносящихся из огромных динамиков, напоминает, что здесь проходит важное мероприятие – чемпионат.

Он трясет ногой, стряхивая тающий снег, холодная вода пропитала носки и край спортивных штанов, пробирает до костей. Он направляется к спортзалу, входит внутрь, попадает из одного мира в другой: снаружи – ужасный холод, серость и белизна, пронизывающая сырость, а в холле – яркие огни, столпотворение гимнастов, чиновников, зрителей, только что закончились квалификационные соревнования среди одиннадцати-двенадцатилетних спортсменов, у входа в раздевалку кто-то принимает поздравления, кто-то плачет, кто-то обнимается. Главный зал чуть дальше, примерно в десяти метрах. Спортивная федерация позаботилась о том, чтобы зона для разминки была отделена от площадки для выступлений. Джона подходит к стойке, заполняет бумаги, получает бейдж. Он надевает его на шею и вдруг остро ощущает отсутствие Норы. Сует руку в карман и нащупывает медальон с цифрой три, который она подарила ему задолго до того, как начался их роман. Она видела в этой цифре особый смысл, магию, тройка символизировала гармонию, союз, идеальный баланс – не слишком мало, не слишком много; развитие и достижение; начало, середину и конец; прошлое, настоящее и будущее, все вместе – тело, душу и дух. Прямой путь, истину, жизнь.

«И Святую Троицу, – пошутил тогда Джона. Мать, дочь и я, Святой Дух. И для нас троих нет ничего невозможного».

Что же будет с ними теперь, когда их уже не трое?

Он возвращается в мотель. Снегопад усилился, он опускает голову: вот болван, забыл шапку на стойке. Он был сбит с толку словами, которые едва слышно сказала ему президент федерации. Она хочет встретиться с ним перед его отъездом, поговорить о будущем, уточнила она, – и нет, речь не о Лени, а о нем. Она хочет усилить свою команду, и он – один из самых очевидных кандидатов. Пусть он покажет сегодня, на что способен, пусть его спортсменка победит, и тогда она сможет предложить ему новую работу. Ей примерно сорок лет, она знаменитая спортсменка, чемпионка, на протяжении многих лет занимавшая верхние ступени пьедестала, он всегда восхищался ею. Она этого не знает, но ее предложение потрясло его. Джона никогда не думал о том, чтобы оставить свой клуб в провинциальном городке. Даже когда ему было невыносимо скучно – еще до прихода Лени. Он принял свою судьбу. Он просто ждал смерти. Для большинства людей смерть – громкое слово, серьезное дело, но для него это просто то, что однажды случится и принесет облегчение, настолько бессмысленной ему казалась жизнь. Лени изменила ее траекторию, Нора прочертила ее еще ярче, и он почувствовал доселе неведомое желание жить, ему показалось, что у него есть миссия, роль, особый путь, который нужно пройти, он поклялся привести Лени на вершину и, заменив отца, всегда заботиться о ней – и о ее матери, лучшей матери на свете. Он наконец понял, в чем смысл жизни, но на город обрушилась буря, смерч унес Нору и принес Эдди, отца вместо матери, – и вопреки всякой логике, тот оказался хорошим отцом… Этого не было в контракте, который, как ему казалось, он подписал с судьбой.

Прошло три недели, и у Джоны не осталось иллюзий, пусть даже Эдди и Лени все еще не готовы смириться с реальностью. Нора мертва, мертва, мертва, а он… буря вернула его в исходную точку, и в будущем его ждет очень немногое: провести еще некоторое время с Лени, пока однажды она не отправится дальше, к новым горизонтам, новым целям и новым победам. Существовать, а не жить, тренировать славных, но бездарных детей, бегать по вечерам до изнеможения, время от времени заглядывать к Сольвейг или Эмили. Ждать, когда явится смерть и на этот раз не промахнется.

Но вдруг он услышал:

– Мы могли бы многое сделать вместе, – сказала президент федерации. – Присоединяйтесь ко мне. Таких тренеров, как вы, я больше не знаю. Вы нужны мне.

Он нужен.

Он вежливо стучит в дверь номера, хотя, черт побери, это и его номер тоже. Ответа нет, он заходит. Эдди лежит на кровати, глаза у него блестят, он с трудом поднимается, кашляет и снова падает на подушку.

– Ты как? – беспокоится Джона. – Ты же не сможешь пойти на соревнования Лени.

– Конечно смогу, и ты меня не остановишь, – бормочет Эдди. – Мы с ней поговорили. Все прояснили. Я ей обещал.

– Ладно, – говорит Джона. – Пойду поищу что-нибудь. Наверняка здесь где-то есть аптека. Сироп. Хотя бы витамины…

– Ты и так уже много сделал, Джона.

Джона не отвечает. Он берет ключи от машины. На парковке он стряхивает рукавом снег с лобового и заднего стекол, садится, заводит машину, медленно трогается с места. Здесь, на окраине, снегоуборщики появятся не скоро. Он дрожит, хотя печка работает вовсю. Дворники с трудом справляются со снегом, колеса проскальзывают. «Осторожно, – говорит он себе вслух, – будь осторожен, Джона, не вздумай сейчас все испортить».

Он останавливается на красный свет, и в ту же секунду из-за снежного занавеса выступает невысокая фигурка, темноволосый мальчик, лет восьми – десяти, не больше, в простенькой джинсовой куртке, застегнутой до самого горла. Без перчаток, в руках у него ведро и резиновый скребок. Прежде чем Джона успевает что-то сказать, мальчик начинает чистить лобовое стекло, но снег все идет, его усилия кажутся напрасными. Джона опускает боковое стекло, чтобы окликнуть его, и видит его ноги: штаны на мальчике слишком короткие, они не закрывают икры, из дырявых старых кроссовок торчат пальцы. Сердце Джоны сжимается от бессилия и гнева. Он думает о тех, кто считает себя родителями этого мальчика, – наверняка валяются на белом кафельном полу, пока их сын снова и снова счищает снег со стекла, с пустым взглядом, опустив голову, стуча зубами. Он хотел бы забрать его с собой, согреть, утешить, защитить, но это невозможно. Он нужен Лени, он нужен Эдди, нужен президенту федерации, и он отворачивается и с отвращением думает обо всех, кто проехал здесь раньше, о тех, кто проедет потом, обо всех, кто, как и он, оставит этого ребенка на произвол судьбы и будет плохо спать этой ночью – однако завтра настанет новый день. Мальчик ничего не просит, его руки движутся медленно, губы посинели, потрескались от холода, он не жалуется, это маленький робот. В поисках мелочи Джона шарит в карманах, но там ничего нет, кроме медальона. Он осматривает салон, это машина Эдди, он не знает его привычек, может быть, в подстаканнике завалялась пара монет, но и там пусто. Он тянется к бардачку, открывает его и видит «Глок».

Его мысли сворачиваются штопором. Он держал в руках револьвер – очень давно, когда еще жил в интернате. Вернее, когда постоянно сбегал оттуда; теперь он давно живет как самый обычный человек и с оружием больше дела не имеет. Он думает: никто не станет держать в бардачке пистолет, если у него нет точного плана. Он думает о планах, которые могли быть у Эдди, о веских причинах, которые подтолкнули его спрятать тут «Глок». Думает о словах, которые тот только что произнес: «Ты и так уже много сделал». Он смотрит на мальчика, который продолжает свою монотонную работу. «Извини, – думает Джона, – в этой машине нет ни монет, ни сэндвича, ни теплого шарфа, ничего для тебя, ни малейшей надежды, только мощный пистолет. И он заряжен».

Он будто во сне, в полудреме – из-за холода, а возможно, из-за этого ребенка. Потребовалась минута, чтобы он наконец очнулся и услышал, как позади сигналят другие машины.

Он убирает пистолет в карман куртки, захлопывает бардачок, жестом велит мальчику отойти. Трогается с места.

Она заканчивает приводить себя в порядок. После отборочного тура Лени почувствовала, что прядь на виске выбилась из прически. Закрыв глаза, она на мгновение снова ощущает прикосновение пальцев Норы, скользящих по ее голове, закручивающих волосы в пучок, закрепляющих его – не слишком высоко, не слишком низко. Она снова чувствует, как губы матери касаются ее щеки – осторожный поцелуй, чтобы не испортить макияж. Отсутствующая мать заполняет собой всю раздевалку. Ее нежный взгляд, когда она закрывала дверь, уходя на трибуны, полная поддержки улыбка.

Лени убирает в сумку расческу и косметичку – все, что у нее осталось от прошлого: спортивная сумка и принадлежности, спортивный костюм, который она взяла с собой в тот день, куртка, чудом оставшаяся в клубе, и телефон Норы. Она не расстается с ним ни на минуту, регулярно заряжает, иногда включает на секунду, чтобы увидеть на экране фото, которое отец сделал в их саду. Мать обожала эту фотографию – луч света, золотая трещина в грозовом небе падает на них, окружая божественным сиянием. Она прекрасно помнит тот день, ей, наверное, было двенадцать, как только они сфотографировались, началась гроза, загрохотал гром, они побежали в дом, спасаясь от дождя, и Лени бросилась в объятия Эдди. А Нора смеялась: «Чего ты боишься? Мы в безопасности!»

В мотеле она чуть не рассказала отцу обо всем. Когда увидела, что он доверяет ей. Он говорил с ней как со взрослой, о любви и о лжи. Но у него внезапно поднялась температура, и это оказалось временным спасением – отсрочило необходимость принимать тяжелое решение. Если она поймет, что должна открыть правду, придется рассказать обо всем – и о романе Норы и Джоны, и о том, в каком ее мать была отчаянии. Два удара ножом в его сердце, но ради чего? Правда не вернет маму, только усилит боль. Но если она ничего не скажет, ей придется одной нести этот груз. Невыносимо хранить тайну, о которой другому неизвестно, хотя она имеет к нему самое прямое отношение. Разве, отказываясь говорить правду, она сама не становится соучастницей преступления? Разве не она теперь обращается с отцом как с ребенком? Что она за дочь, если может молча смотреть на то, как зарождается его дружба с человеком, который – и она это знает! – предал его? Что она за дочь, если не может по-настоящему возненавидеть Джону?

Но она промолчала. Вот и прекрасно. Сейчас она понимает: вряд ли можно было выбрать худшее время, чтобы посеять хаос. Через несколько дней все изменится, они с отцом переедут в новую квартиру. Избавившись от неловкого соседства, она сможет как следует все обдумать.

Она слышит свое имя. Нужно возвращаться на площадку, скоро начнутся финальные соревнования. Ее результат – лучший, поэтому выступать она будет последней. Она видит тренера, ищет среди зрителей отца, не находит и начинает волноваться. Джона предупредил, что во время квалификационных соревнований Эдди будет отдыхать – Лени совершенно точно допустят к соревнованиям, так что на этом этапе никаких сюрпризов, кроме несчастных случаев, не ожидается. Но вот финал – совсем другое дело.

– Я дал ему жаропонижающее, – объясняет Джона. – Велел принять теплую ванну. Он придет. Но даже если будет слишком слаб и не сможет прийти, мысленно он с тобой.

Не в силах удержаться, Лени говорит:

– И все-таки это странно. То, что вы теперь лучшие друзья.

– Мы помогаем друг другу, – отвечает Джона. – Это другое. Соберись, ладно? Ты должна взять эту медаль.

Она уже не уверена, хочет ли этого. Пять лет она бегает и прыгает, спасаясь от страха. Соревнования – ее союзник. Это бесконечная лестница: за каждой пройденной ступенью появляется новая. Пять лет соревнования держат ее сознание в коконе, как паук, обвивающий нитью добычу – добычу, которая сама согласилась быть пойманной. Пять лет – профессиональному спортсмену всегда есть чем заняться вместо того, чтобы любить, тусить с друзьями, жить как обычный подросток. Спортсмен всегда занят. Война началась? Кто-то умер? Оставьте сообщение, спортсмен отправился биться за медаль.

Но смерч все перевернул вверх дном. Соревнования ее больше не интересуют. Не потому, что теперь она смотрит в будущее с большим оптимизмом. Она по-прежнему будет рада, если доживет до сорока и умрет не слишком мучительной смертью. Все так же уверена, что точка невозврата давно пройдена и технологический прогресс не спасет человечество.

Но что-то все-таки в ней изменилось, и это не внезапно появившаяся надежда – она нашла новый способ быть свободной. Вместо того чтобы убегать, она решает вернуться в мир и брать все, что можно, наслаждаться, исследовать. Она больше не стремится ни к званиям, ни к наградам, она хочет ощущений на грани, ей нужны изумление, трепет и возбуждение, опьянение, головокружение – и не только на гимнастической дорожке. Она думает о матери, о словах, которые та выбрала, когда говорила о туннеле: ты идешь по нему, а он становится все длиннее, все длиннее… Внезапно человечество представляется ей муравейником: внутри темно – и каждый в своем туннеле. Но Лени не станет трудолюбивым насекомым, которое выполняет поставленную задачу, а потом умирает, не привлекая к себе лишнего внимания.

– Смотри, – внезапно говорит Джона. – Вон он.

Лени переводит дух. Отец пробирается между сидящими на трибуне зрителями, он увереннее держится на ногах, идет к своему месту – напротив дорожки, несколько рядов вверх за спинами судей. Он улыбается ей, радостно машет рукой.

– Если не собираешься делать этого для себя, – добавляет Джона, словно догадавшись о том, что творится у нее в душе, – сделай для него.

– И для тебя, – отвечает она.

– И для меня, – соглашается он.

Зрители беснуются. Организаторы требуют тишины, Лени закрывает глаза, она не хочет видеть соперниц, не хочет знать, что у них за программа и как они с ней справляются, она погружается в себя, запирается в подземелье, куда никому нет хода, слегка сгибает ноги, держит прямо спину, вытягивает руки, выпрямляется – несколько ритуальных движений, и она больше не привязана к времени и пространству, все, что ее окружает, отодвинуто на край сознания – голос в микрофоне, аплодисменты зрителей, крики тренеров, – она парит, пока Джона не хлопает ее по плечу:

– Лени, твой выход, пора!

Лени Бауэр расправляет грудь, делает глубокий вдох, делает шаг вперед, и для нее тут же наступает тишина, она – сила и восторг, мощь и тайна, все затаили дыхание, она взлетает все выше, прыгает и подскакивает, нереальная и потрясающая, десять секунд – десять секунд, во время которых она прикасается к самой сути жизни, растворяется в ней, десять полных чистой радости, прекрасных секунд, в бесконечности, до последнего сальто. Изящное приземление, ноги вместе, руки подняты, поклон судьям, и она поворачивается к зрителям, которые аплодируют ей, к отцу, который вытирает слезы, направляется к Джоне, он ждет у края дорожки.

– Ты ее заслужила, – говорит он, – эта медаль твоя, чемпионка, ты была грандиозна, невероятна.

Он обнимает ее, но она не обнимает его в ответ, ее сердце замерло – между двумя трибунами, у дверей, ведущих в холл, она видит фигуру, мираж, галлюцинацию, а может, это безумие, – но она узнаёт лицо, которое так часто целовала, каким маленьким оно кажется отсюда, из центра зала.

– Отпусти, Джона, оставь меня!

Она вырывается из его объятий, зрители продолжают аплодировать, поднимают волну на трибунах, Джона ничего не понимает.

– Лени, давай сядем, – говорит он, – жюри сейчас выставит оценки.

Но Лени не слушает его, она бежит.

Она расталкивает локтями людей, собравшихся у трибун, – зрители хотят ее поздравить. Мчится мимо раздевалок, выбегает в огромный зал, освещенный десятками неоновых ламп, гимнастки группами стоят у буфетных столов. Смотрит направо, налево, пытается успокоить сердце, унять тревогу.

С трибуны Эдди видит свою дочь – кажется, она бежит к раздевалкам. Ее лицо напряжено, наверное, она плохо себя чувствует, неужели он ее заразил, или это из-за того, сколько сил ей пришлось потратить, чтобы судьи и зрители увидели эти ослепительные десять секунд. Он знает, иногда после интенсивных тренировок ее тошнит. Он думает, идти за ней или нет, и решает не идти – она вернется, чтобы получить медаль. На площадке устанавливают пьедестал, и никто, кажется, не замечает ее отсутствия. Джона разговаривает с президентом федерации, пожимает ей руку. Это особенный день, золото на национальном чемпионате, итог и новое начало, он гладит медальон в кармане, кто-то из организаторов окликает его: где же наша чемпионка? Джона смотрит на трибуну. Он уже сто раз видел, как Лени после своего блистательного выступления взлетает на трибуну, но Эдди стоит один, приложив правую руку козырьком ко лбу. Пьедестал установлен, протокол должен быть соблюден. Еще одна категория среди женщин, затем мужчины, Джона чувствует раздражение, спешит к раздевалке, стучит, спрашивает гимнасток, которые готовятся к выступлению. Лени никто не видел. В приоткрытую дверь он видит ее куртку, висящую на крючке, под ней на скамье – ее сумка с логотипом клуба. Он возвращается на площадку – может быть, они разминулись, но и там ее нет. Раздражение сменяется недоумением. Президент федерации объявляет о начале церемонии награждения. Джона вынужден извиниться за отсутствие Лени: говорит, что она внезапно почувствовала недомогание. Президент в недоумении, но сохраняет спокойствие, берет микрофон и хорошо поставленным голосом сообщает:

– Лени Бауэр не сможет лично получить медаль, проблемы со здоровьем, пожелаем ей скорейшего выздоровления.

Аплодисменты и разочарованные возгласы заглушают ее слова. Она подает знак помощнику, звучит сигнальная сирена.

– Время серебра! – восклицает она.

Вот и все, для Лени все кончено, думает Джона. Он больше не испытает тех переживаний и той радости, которые чувствуешь, когда твоя ученица с гордо поднятой головой получает награду. Он не знает, чего в нем сейчас больше – злости или беспокойства. За спиной у него кто-то стоит, он оборачивается – это Эдди, он хочет знать, где его дочь.

– Она исчезла, – вынужден сказать Джона.

Лени снова видит ее у главного входа. И это не просто фигура – волосы собраны в конский хвост высоко на затылке, из-под слишком большого пальто видны красные брюки, которые были на ней в тот день. Ее мама жива. Мама. Ноги начинают подкашиваться, трудно дышать, фигура удаляется, она не может позволить ей исчезнуть, только не в этот раз, она бросается к двери – и сразу становится очень холодно, темнота окутывает купол и заливает окрестности, все вокруг подернуто снежной пеленой. Ее босые ноги погружаются в ледяную грязь, очертания предметов размыты, стоянка похожа на кладбище брошенных машин. Тело Лени движется все медленнее, борется с переохлаждением. Она издает крик – жалобный стон.

– Мама!

Это отобрало у нее последние силы. Она слабеет, ее губы горят, вокруг все серое и черное, и кажется, что голова сейчас лопнет, живот под синтетической тканью синего купальника сводит спазмами. Нужно двигаться, нужно вернуться в помещение, согреться, но руки и ноги онемели, ей трудно думать, на мгновение она закрывает глаза, как будто от этого в голове должно проясниться, и вдруг что-то тяжелое накрывает ее, и она чувствует знакомый запах, аромат амбры и кожи, она вздрагивает и уже знает – еще до того, как видит, она слышит, всей собой впитывает мягкий голос, шепчущий: «Не простудись».

Джона и Эдди сохраняют спокойствие, повторяется трагедия, которую они уже пережили, но на этот раз все должно кончиться иначе. Джона собрал свои вещи и вещи Лени, Эдди несет сумку дочери, они идут через холл, думая об одном и том же – о молчании Лени, о ее кротком смирении перед будущим.

– Она сломалась, – говорит Джона, – и теперь прячется где-то здесь – в туалете, под лестницей, – только так я могу это объяснить.

Эдди согласен с ним, как он мог не замечать очевидного: морально она была не готова. Он винит себя за то, что заставил ее участвовать в соревнованиях, никакое выступление, каким бы прекрасным оно ни было, не стоит страданий его дочери. Они направляются к главному входу.

– Рано или поздно она появится, – говорит Джона.

И тут Эдди замечает синий купальник:

– Вон она, – кричит он, – они там, снаружи, обе.

Джона делает шаг вперед и тоже их видит, всего в нескольких метрах, растворенных в тенях и в то же время различимых. Нора обнимает Лени, кутает в свое пальто. Эдди бежит:

– Нора! Нора!

Сердце вот-вот разорвется, он не знает, не понимает, действительно ли видит это, или ему только кажется, он замечает босые ноги Лени, посиневшие в снегу, синие, как ее купальник, подхватывает дочь на руки, прижимает к себе, смотрит на Нору, он еще не готов поверить в чудо, разрывается между необходимостью согреть Лени, отнести ее внутрь и паническим страхом, что Нора снова исчезнет, что это всего лишь странный сон, который лопнет, как мыльный пузырь, если он сдвинется хоть на миллиметр. Он поворачивается к Джоне, застывшему не от холода, а от потрясения – он перебрал все варианты, абсолютно все, кроме одного, кроме того, что мать, лучшая мать на свете, может просто уйти; она могла умереть, оказаться в коме, ее могли похитить, ранить, но убежать и оставить ребенка, повернуться к нему спиной, пусть даже все вокруг в руинах, пусть тебе страшно, – нет, этого она не могла. Он подходит ближе, она выглядит совершенно здоровой, на щеках румянец, твердо держится на ногах, и он рычит:

– Как, Нора?! Как ты могла? Как посмела?!

– Джона, замолчи, – шепчет Лени.

– Нужно вернуться в тепло, – говорит Нора. – Я пойду с вами.

– Ты не можешь… Это невозможно, – повторяет Джона. – Ты не могла так поступить. Просто уйти.

– Но я это сделала, – отвечает Нора. – Я ушла.

– Думаю, что я понимаю, – негромко говорит Эдди. – Молчи, Джона. Мы поедем в мотель.

Он перехватывает Лени поудобнее, она весит меньше пятидесяти килограммов, но для него, такого худого и слабого, это целая тонна, но неважно, он удержит ее. Она утыкается лицом ему в шею:

– Папа, скорее!

Он поднимает голову и в этот момент видит вытянутую руку Джоны, пальцы Джоны, сжимающие «Глок», направленный прямо на него, на них. Последняя мысль, которая мелькает в его голове: что за бред?

– Что ты делаешь, Джона, почему? – кричит он.

Рукой он начинает пригибать голову Лени в надежде защитить ее. Но не успевает, барабанные перепонки лопаются от выстрела – или от крика Лени, – он чувствует, как силы покидают его, падает на снег, а вместе с ним и дочь.

Она была в комнате дочери, когда завыли сирены, разрывая уже изодранное ветрами небо, выдергивая ее из оцепенения. Сколько времени она сидела, задумавшись, перед шкафом? В нем все так аккуратно – ряды туфель на нижней полке, колготки в ящиках, футболки и свитеры разложены по цвету и ткани… Свет внезапно померк, в окна начал хлестать дождь, все случилось так быстро, сирены продолжали выть, ветка ударила в стекло, усеяв комнату осколками. Нора отступила к стене, страх, страх, страх, в открытое окно она увидела соседние сады, перевернутые стулья, изломанные кусты, потоки воды, несущиеся с крыш, и поняла, что происходит. Она видела немало репортажей о торнадо, ураганах, бурях, там советовали спрятаться в ванне, если больше некуда, она так и поступила – свернулась клубком, звуки усиливались, смешивались внутри нее и вокруг, сверху и снизу, треск, дрожь, грохот, глухие удары, ночь наступила посреди дня, она закрыла глаза, чтобы смерть оказалась внезапной, подумала о Лени: дочь с Джоной, в безопасности; подумала об Эдди: он далеко, и в следующий миг ее сердце оборвалось, как будто ее сбросили с обрыва, все ее органы будто расплющились, желудок, легкие, кишечник, все тело летело вверх тормашками, она выгнула спину, упираясь руками и ногами в стенки ванны, она была камнем на праще, ядром на катапульте, парализованная мощью ветра, просто пытаясь выжить. Время сжалось, сознание расширилось, глаза зажмурились, по ту сторону век метались черные пятна, последняя серия толчков качнула ее лодку, и та остановилась. Через несколько минут она осмелилась медленно открыть глаза, она была жива, лежала в ванне, заваленной ветками, листьями, кусками гипса и цемента, на пропитанном водой ковре из мха и папоротников. Она села, не подумав о том, что могла быть ранена, но, похоже, не была, ну, может быть, ребро треснуто или сломано, догадалась она, прислушиваясь к своим ощущениям, царапины, множество синяков, – она оказалась на краю леса, совсем недалеко от дома.

Еще не оправившись от потрясения, она прошла, пошатываясь, несколько метров, и вдруг увидела впереди огромное пространство, покрытое руинами, все было разрушено, стены обвалились, крыши обрушились или исчезли, унесенные смерчем. И когда она смотрела на эти разрушения, из самых ее глубин поднялась тревога, мощная потребность, возникшая вовсе не в результате размышлений – хотя позже, думая о причинах своего поступка, она поняла его логику, – тот же инстинкт выживания, что заставил ее вцепиться в края ванны, теперь приказывал бежать со всех ног, скрыться в лесу, исчезнуть.

Она мчалась между деревьями и кустарниками, несмотря на судороги, сводящие икры, пальцы, плечи, несмотря на головокружение, спотыкаясь о корни, налетая на стволы, она добралась до тропы, которая шла через лес, и побежала дальше, пока не выскочила на поляну. Серое небо постепенно прояснялось, светлело. Успокойся, Нора, подумай, куда ты идешь? Ее методичный ум заработал, оценивая ситуацию, возможности, у нее не было ничего, ни документов, ни денег, но вернуться назад невозможно, один взгляд в сторону города вызывал у нее приступ паники. Ответ, неожиданный и очевидный, дала ей сама природа, подсказав место, где она могла бы найти убежище. Она знала название деревушки и ее приблизительное местоположение, нужно только как можно скорее добраться до ближайшего вокзала, в пятнадцати километрах отсюда. Она продолжила идти не помня себя, словно в забытьи, мозг работал на максимальных оборотах, меньше чем через три часа она добралась до вокзала, уже стемнело, но несколько поездов еще шли на север, она села в первый – если появятся контролеры, она скажет, что ее ограбили, женщина ее возраста, ее вида не вызовет подозрений. Контролеров не было. В зале ожидания она села рядом с молодыми людьми, которые тоже куда-то ехали, они предложили ей газировку и чипсы. Она заснула там, в неудобном кресле, и спала без снов и кошмаров. На рассвете она умылась в туалете, причесалась, подошла к первому автобусу, который шел на восток, и рассказала водителю свою короткую историю, завершив ее словами: «Я возвращаюсь домой». В каком-то смысле так оно и было. Она возвращалась к себе. Четыре часа спустя она увидела деревушку с невысокими домами и узнала его – точно как на открытке. Она пошла по грунтовой дороге, ведущей к старой овчарне, и увидела фургон Эрнеста. Тиски, сжимавшие ее легкие, будто разжались, и она поняла, что достигла конца пути. Она громко позвала его по имени, и он, ошарашенный, выскочил из-за фургона, за которым собирал помидоры. Эдди звонил ему накануне, рассказал о смерче, о разрушениях, о ее исчезновении, о том, как они с Лени напуганы, а теперь жена брата стоит перед ним, с трудом подбирая слова – она едва начала находить ответы на вопросы, которые сама же себе задавала. Она бросилась к нему на грудь, и слова наконец полились:

– Я задыхалась, Эрнест, я и правда должна была умереть от чего-то более ужасного, тяжелого, мощного, чем ураган, я не знаю, чем это доказать, но точно знаю, я слишком долго проходила мимо своей жизни, и это моя вина, никто не заставлял меня сходить с пути, идти другой дорогой, но, Эрнест, стоит только подумать об этом, стоит только об этом заговорить, и у меня подкашиваются ноги, перехватывает дыхание, я рассыпаюсь на куски, мне нужна пауза, передышка, я прошу у тебя убежища, и если ты не можешь мне его дать, позволь мне остаться хотя бы на одну ночь, и завтра я уйду, но, Эрнест, я не вернусь, я пойду дальше, на север или на восток, я не вернусь обратно.

Он чувствовал себя как любовник, к которому она прибежала тайком, как соучастник преступления, и ему это не нравилось, восемнадцать лет назад он нашел брата не для того, чтобы теперь потерять его или стать его врагом, но он согласился – на некоторое время, потому что боялся, что если откажет, она сделает, как сказала, и никогда не вернется, и это он будет виноват, потому что с того самого момента, когда она распахнула перед ним дверь почти двадцать лет назад, он испытывал к ней особое чувство, он был ей должен – и теперь возвращал этот долг.

Он больше не произносил имен Эдди и Лени, хотя каждый день старался узнавать, как у них дела. Они почти не разговаривали – она поняла, что ему нужны тишина и одиночество. Она помогала ему ухаживать за огородом, набирать воду, собирать бузину и яблоки в соседнем саду. Она надевала его одежду, пока ее вещи сохли после стирки, они были слишком большими, и она выглядела смешно в его штанах, подхваченных прищепкой, в его брюках с подтяжками, которые ей приходилось подворачивать десять раз. По вечерам он доставал из чехла гитару и играл песни семидесятых, «Girls will be boys and boys will be girls, It’s a mixed up, muddled up, shook up world, except for Lola»[5], а потом они ложились спать в фургоне, повернувшись друг к другу спиной, и вставали вместе с солнцем. Эрнест готовил кофе, подавал чашку Норе, она говорила спасибо – и все, и потом каждый занимался своим делом. Но однажды вечером Нора запела вместе с ним: «Hey babe, take a walk on the wild side»[6], вечер был таким мягким, дул ветерок, качались травы, «Jackie is just speeding away, Thought she was James Dean for a day, Then I guess she had to crash»[7], к ней вдруг вернулась юность, когда она ездила с друзьями в походы, когда они вместе целовались под заброшенным мостом и танцевали дни и ночи напролет до тех пор, пока не падали от усталости. Все они давно отдалились друг от друга, даже Нора с ее лучшей подругой, Лиз, они обедали раз в неделю, когда Нора еще работала дизайнером, а теперь пишут друг другу раз в год, подводя итог прошедших месяцев, и каждое из этих писем – длинный список событий из жизни их мужей и детей и всего пара строк о себе, потому что на большее не хватает сил или потому что говорить уже не о чем. Возможно, все было бы иначе, если бы они не отказались друг от друга, думает Нора. Машинально сует руку в задний карман, чтобы достать телефон, и с этого маленького и бессмысленного жеста начинаются изменения. Из пустого кармана возникает тень той связи, той нити, которая связывала ее с дочерью, слышится неумолкающий шепот тысяч сообщений, которыми они обменялись. Их любовь, словно смятый листок бумаги, внезапно развернулась в ее сердце. До этого самого момента она даже не думала о том, чтобы связаться с семьей. Иногда ей становилось грустно, когда в памяти мелькали образы Лени, Эдди, родителей и даже Джоны, но она не жалела о своем решении: у нее не было выбора, она не бросила их, она просто спасала свою жизнь. Но в тот вечер, когда пальцы, не найдя телефона, нащупали грубую ткань брюк, она подумала об огромном целом, в которое складывается все, что она потеряла, о своих компромиссах, просчетах, незаметных отклонениях, которые привели молодую, свободную девушку, какой она была в свои пятнадцать лет, сюда, к этому фургону. Она подумала о том, чему научила Лени, что передала ей, иногда сама того не желая, о привычке жить по накатанной, о том, что теперь исторгло ее саму из ее жизни. Она думала о своей любимой дочери, более ловкой и легкой, чем птица, о ее смехе, в котором все еще звучало детство. Она думала о тамблинге, об энергии, рожденной отчаянием, которое она отказывалась замечать. Точки соединились в ее душе, как на рисунке из детской раскраски, и глубокий смысл ее побега наконец проявился.

Они поехали туда, где должен был состояться чемпионат. Они приехали позже, чем хотели, с каждым километром погода становилась все хуже, приятная свежесть сменилась холодом, затем превратилась в ледяную стужу, дороги завалило снегом. Нора дрожала на пассажирском сиденье, и по мере того как они приближались к цели, все сильнее становилась тревога, с которой под конец она едва могла справиться. Наступил вечер, темнота становилась все непрогляднее из-за метели, и вот появился купол спортивного зала, его звуки, музыка, огни, Эрнест набросил ей на плечи свое пальто.

– Поспеши, – сказал он. – Делай все, что считаешь нужным.

Нора вышла из машины, ноги едва держали ее.

– Давай! – подбадривал Эрнест. – Я обязательно тебя дождусь.

Она шла через грязь, окружавшую спортивный зал, запачкала свои красные брюки, подошла к площадке, где проходили соревнования; участницы сменяли друг друга, некоторых она знала, серьезные соперницы, но мысли ворочались медленно, она видела все как в тумане, и вот появилась Лени в своем синем купальнике, ее любимая, потрясающая дочь, крепкая, прямая, бросающая вызов всему залу. Нора шагнула вперед, Лени выбежала на дорожку, опасные и великолепные движения, десятисекундная вспышка, и Нора, невидимая, парила рядом с дочерью, потом Лени приземлилась, встала, их глаза встретились, и ее взгляд испепелил Нору, сжег все планы, слова, жесты, тщательно подготовленные в пути, она снова почувствовала себя беспомощной и сбежала; она убежала, хотя все в ней хотело остаться с дочерью; в зале звучали аплодисменты и радостные крики, она пробивалась к выходу в холл, вытирая рукавом слезы, она ненавидела себя, чувствовала себя жалкой, она вышла, на парковке было темно – даже непонятно, куда идти, и вдруг услышала крик: «Мама!» Она обернулась – ее дочь, ее маленькая девочка, ее ребенок босиком шел к ней по снегу, и это зрелище, этот крик заставили ее очнуться, она бросилась к Лени, сняла пальто и укутала ее, прижала к себе, чтобы согреть своим теплом, и не было больше ни ненависти, ни страха, ни сомнений, ни желания бежать, была только ее безграничная любовь.

– Ты вернулась, – прошептала Лени, – ты вернулась, мама, ты жива.

– Я жива, – ответила Нора. – Я вернулась, чтобы убедиться, что ты тоже жива, не только для других, но и для себя.

Она не успела договорить: Эдди выбежал на улицу и бросился к дочери, а за ним Джона, Эдди и Джона, потрясение Эдди и радость в его глазах, потрясение Джоны и злость, исказившая его лицо.

Она видит его раньше других: плотную тень среди других теней, темнее темноты, которая окружает их, массивную и враждебную форму, бесшумно возникшую за спиной Эдди. Нора замирает, медведь готовится прыгнуть, она видит его напряженные мышцы, широко открытую пасть, блеск в желтых глазах, она видит, что происходит, видит трагедию, которая приближается, но тут Джона достает оружие, вытягивает руку, выстрел гремит в сердце Норы, кровь заливает снег, пачкает ее брюки, зверь рычит, пошатывается, отступает, исчезает в ночи, Эдди падает, а вместе с ним и дочь.

Нора бросается на колени рядом с Эдди, Лени отползает, потрясенная, тоже в крови. Прежде чем попасть в медведя, пуля ранила ее отца, прошла навылет сквозь его плечо. Эдди тяжело дышит.

– Все будет хорошо, – говорит он, – все в порядке, не переживай.

Нора берет его за руку; несмотря на холод, ее рука влажная от пота, их пальцы переплетаются, время перематывается назад, они больше не здесь, на этой ледяной парковке, они сидят друг перед другом на рождественской вечеринке, в ярко освещенном, украшенном гирляндами зале, собирают с пола раздавленные брауни и эклеры, он говорит: «Меня зовут Эдуар Бауэр, но лучше просто Эдди». Она устало улыбается, она смотрит направо, налево: вокруг ни давящих стен, ни зыбучих песков. Она выпускает его руку, встает и думает: да, все будет хорошо.