© Лужбина А.А.

© Козинаки М., иллюстрации

© ООО «Издательство АСТ»

Бабуничка говорила, что перед смертью люди понимают птичий язык. Ефим этому верил, как и многим другим вещам, которые рассказывала ему бабуничка. Прислушивался к чириканью воробьев, боялся знакомого слова.

Бабуничка говорила, что родители Ефима летели в белом самолете и упали в море. Но что люди, упавшие в море, не умирают, а отращивают жабры и живут амфибиями.

Бабуничка пела колыбельную про волчка, который придет и укусит за бочок. Волчок виделся Ефиму в бегущей по потолку тени или волчий вой слышался в ветре. Тогда бабуничка стала оставлять под кроватью блюдце с молоком и сухарики. И Ефим успокаивался.

У бабунички был дом, закрытый ивой, и крыша у дома была голубая. На деревню Малые Крючки всего двадцать домов, а с голубой крышей только один. Ефим часто залезал на эту крышу, и все ладони были потом в голубых точках. Он ложился, раскинув руки в стороны, и обдумывал, как бы сделать крылья.

С крыши дома бабуничка прыгать Ефиму не разрешала, слишком высоко. Поэтому Ефим мастерил крылья и прыгал с крышки компостного ящика, а напрыгавшись с ящика – прыгал с качелей, привязанных к ветке ивы. Размахивал конструкцией из перьев и палочек или растянутым бабуничкиным цветастым платком, но все без толку.

В Малых Крючках школы не было, поэтому Ефим ходил в соседнюю деревню, в Большие Крючки. Там помимо школы пятьдесят два дома, а еще рынок, церковь, банк и клуб.

Идти было недалеко и приятно. Зимой на лыжах, а летом пешком, через колючие колоски. В Больших Крючках Ефим мог купить что-нибудь на рынке, а еще раз в месяц заходил в банк, чтобы снять бабуничкину пенсию и свое пособие. Сама бабуничка Большие Крючки недолюбливала за суету. Да и вообще говорила, что деньги не так важны, как хозяйство. А чтобы все было в порядке с хозяйством, бабуничка держала под скатертью заговоренные рожь и пшеницу.

Взрослел Ефим быстро. Молоко из блюдца под кроватью пил сам, если ночью становилось голодно. На крышу залезал теперь, только когда читал или фантазировал. На качелях качался для удовольствия, не спрыгивая. И со временем начал замечать, что ветка ивы, на которой держались качели, стала скрипеть и осыпаться голубоватой выцветшей плесенью.

Одним вечером бабуничка, сидя на скамейке, лечила руку. Рука была как неживая, землистого цвета и чуть меньшего размера, чем нужно. Бабуничка прикладывала к ней раздавленные ягоды барбариса, чтобы очистить кровь и вернуть коже розовый цвет.

Услышав хруст в ивовой ветке, подошла ближе и, наклонив голову, задумалась. Ефим раскачивался и лузгал семечки. Ветка кряхтела, птичка на верхушке неразборчиво щебетала, а где-то далеко, в вечернем тумане, кричала на ленивого мужа злая Люда.

– Ива уже старая, – сказала бабуничка, – слезай, Ефимка.

Чаще всего я просыпаюсь от криков Гуя.

– Тя-а-а-ай!

Про Гуя я знаю все. Я брала у него интервью для нашей газеты. Раньше он был мусорщиком, теперь развозит по базару золотой чай. В другой стране у Гуя остались семь старших братьев и недостроенный дом.

Гуй кричит высоко, чтобы было лучше слышно. Тетя называет его китайской чайкой. Гуй называет тетю нефритовой, потому что тетя торгует бусами.

– Гу-у-уй! – кричу я.

Из скворечника меня почти не слышно. Гуй толкает тележку, чешет нос длинным ногтем. Навстречу ему тащат ковры. Дорога для грузов в узбекский квартал идет через наш китайский.

Скворечник – место над лавкой: и склад, и спальня, и офис. В скворечнике жить выгодно. Я закрываю шторки, в темноте переодеваюсь из пижамы в уличное. Кручу одеяло вокруг подушки, прячу в пакет. Снаружи становится тише, и слышно пение Алика. Люди под это пение молятся, а кто-то старается не мешать.

Алик торгует школьной формой. Это очень красиво. В августе вся его лавка увешана белыми бантами и ее видно из любого скворечника. Алик мечтает накопить на дутор с шелковыми струнами. Это такой инструмент, похожий на грушу или на слезу.

Тетя говорит, что молиться надо с восходом солнца. Но Алик отказывается вставать до рассвета, а никто не поет так красиво, как он.

Внизу носильщики уже постелили коврики, сняли шлепанцы, опустили головы. Видно только их круглые спины и руки подо лбом. Утро на базаре – особенное время. Утром люди верят в чудо и молятся разным богам, а к вечеру выдыхаются. Тетя говорит, что на Черкизовский рынок она тоже приехала утром, вместе с мужем-китайцем. Лавка с бусами стала домом, а потом муж-китаец устал. Тете он оставил все бусы и драгоценные камни. Наверно, так же устала мама: она пришла к тете и попросила позаботиться обо мне. Тетя говорит, ей все дарят драгоценности, потому что она удачливая.

– Вот тот зеленый ковер в ромбиках, Тахир, дорогой, сколько стоит этот ковер? – спрашивает тетя одного из молящихся.

Не поднимая лица, Тахир вытягивает вверх три кривых пальца, но тетя цокает языком. Тогда Тахир прячет указательный палец и вместо него тянет мизинец.

– Женщина, есть ли бриллианты? – доносится хитрый голос.

Сбоку от лавки стоит красный блестящий мужчина. Хитрые люди всегда покупают первыми.

– Вам для поделок или на нитке? – спрашивает тетя.

– Покажите…

– Олечка, смотри-ка, твой Ха-Джун.

Ха-Джун и правда машет рукой, обходит спины молящихся. На голове у него соломенная шляпа с желтым цветком. Он живет во вьетнамском квартале на улице с колготками, но говорит, что на самом деле кровь у него корейская, как острая морковь из столовой.

– О-о-оля! – тянет Ха-Джун. В руках у него мисочки, и от них вкусно пахнет. Он вытаскивает цветок из шляпы и протягивает мне.

– Ты дорисовал статью? – смотрю по-взрослому, снизу вверх. Я ведь уже говорила, что у нас своя газета?

Ха-Джун кланяется тете, кланяется красному мужчине, вытаскивает из-за спины пачку бумаги.

– Не помни газету! Нам ее еще продавать…

Мы поднимаемся в скворечник. Ха-Джун садится на тюк и ставит мисочки с лапшой. Почти каждое утро мы завтракаем вместе, вытянув ноги на улицу. У нас с Ха-Джуном много общего. Мы оба любим базар. Базар – это наша семья.

– Лапса-а-а, – улыбается Ха-Джун и снимает с миски серебряную влажную крышку. – Жарко, горячо.

– Лапша и на корейском «лапса»?

Ха-Джун неуверенно кивает. Он говорит по-русски лучше, чем его папа. Тетя считает, что Ха-Джун общается на языке базара. Русскому Ха-Джун учится у меня. Я даже даю ему читать русские книжки, которые тетя покупает за бусины. Она мечтает отдать меня в школу.

Ха-Джун любит рассматривать мои глаза. Говорит, что это как на земной шар смотреть из космоса. Мне не нравятся голубые глаза, мне хочется такие, как у всех хороших людей. Большие и светлые глаза здесь чаще всего у плохих. Плохие – это таможенники (кроты), охранники (кабаны), сборщики денег (крысы). О них я не напишу ни строчки, потому что писать надо о тех, кого любишь.

Лапшу хорошо всасывать с таким звуком, чтобы всем вокруг тоже становилось вкусно. Тетя говорит, что я ем лапшу как конь. Лапшой во вьетнамском квартале торгует старикашка Йо-Йо, у него она самая острая. Раньше Йо-Йо торговал тапочками, но продавать их ему запретили. В тапочках нашли фенол, и кто-то отравился. Я не знаю, что такое фенол. Йо-Йо сердится, что у него под землей весь склад забит этими тапочками, и они очень красивые, особенно детские, а фенола в них мало, если тапочки до сорокового размера.

Я всасываю лапшу так громко, что Ха-Джун хохочет. Во рту горячо и остро.

– Как вьетнамцы называют Черкизовский рынок? – Я с трудом шевелю языком.

– Хо-о! – Голос Ха-Джуна поднимается и опускается именно так, как мне больше всего нравится.

– Что значит?

– Дыра.

Я втягиваю лапшу еще раз. Глаза слезятся. Алик закончил петь, и на улице снова привычный шум. Тетя говорит, что это как жить у моря. Смотрю на часы. Сегодня нам надо взять три интервью. Тексты для газеты пишу я, но, когда ленюсь, Ха-Джун дорисовывает то, что не готово.

– Покажи свою работу, – говорю.

Ха-Джун раскладывает передо мной пять экземпляров газеты. Где-то он нарисовал картинки, где-то иероглифы. Я знаю, что Ха-Джун сам придумывает эти иероглифы.

– Навруз покажет нам подземные домики, но тетя знать не должна, – говорю я чуть тише обычного. – Ты молчи.

– А-а-а…

– Но сначала – искусство.

– Кто?

– Искусство. Как это. – Я тыкаю пальцем в рисунки Ха-Джуна.

– А-а-а… Кохэку!

– Кохэку. Еще можно зайти к Арслану, у него вкусные абрикосы, он поделится с журналистами, а еще расскажет нам про свою любимую бабушку, буви…

– Кто такой абрикос?

– Абрикос – такое же вкусное, как лапса, но фрукт.

Ха-Джун удивленно открывает рот. Я видела, как он ел абрикосы, и не один раз.

– Двадцать первое августа. Напиши вот тут иероглифами. Две тысячи шесть. «Черкизовская правда» тоже напиши, такими большими буквами, как только можешь.

Ха-Джун рисует какие-то палочки и кружки.

– Ха-Джун, какая твоя мечта? – спрашиваю, потому что мне хочется рассказать про свою.

– Маленькое будущее, большое будущее?

– Оба.

– Маленькое будущее – новый фотоаппарат, большое будущее – жениться.

– А я хочу, чтобы все читали мою газету. В ней будет все, что я обожаю. И я хочу делать газету с тобой. Это будет наша правда, понимаешь?

Ха-Джун краснеет.

Мы выходим на улицу и бежим к Кохэку. По дороге нам все подмигивают, кивают, машут. Ли угощает сладкими рисовыми шариками. На базаре можно не думать о еде, а просто идти по улицам и со всеми здороваться. Тетя говорит, что на базаре жить плохо. Я с ней спорю. На базаре хорошо. Базар – это живое существо. Если его любить, то оно любит тебя.

Кохэку живет рядом, его крышу видно из моего скворечника. Он торгует разбитыми вазами. Кохэку – единственный японец на весь базар. Говорит, у него была жена-китаянка, но им пришлось уехать, потому что китаянка – это китаянка. Больше он ничего про нее не говорит, только молчит с закрытыми глазами. Когда они переехали в Россию, жена умерла, а Кохэку стал склеивать осколки ваз в новые вазы, а швы выделять золотой краской.

– Это кинцуги, – объясняет Кохэку. – Кинцуги – ух!

Руки у него белые, пальцы тонкие, кисточка размером со спичку. Я смотрю, а Ха-Джун зарисовывает. Делает одну фотографию (экономит пленку). Я пытаюсь придумать вопрос, но не могу отвлечься от рук Кохэку, потому что они кажутся ненастоящими. Я не знаю, сколько Кохэку лет, он похож на старика-ребенка. Кохэку склеивает осколки чаши так ловко, будто они сами этого хотят.

– Это, конечно, красиво, но ведь это сложнее, чем сделать новую вазу? – спрашиваю наконец я. – Это ведь битые вазы, в чем твой секрет?

Я очень люблю этот вопрос, всегда его задаю. В чем твой секрет?

– Нет битое, – говорит Кохэку. – Лишнее – нет. Сломанное – нет. Вот секрет.

– То есть такие вазы тебе больше нравятся?

– Простая чаша – сто рублей. Такая чаша, – Кохэку поднимает ту, над которой работает, – три тысячи рублей.

Мы делаем еще одну фотографию, и я даю задание Ха-Джуну к концу недели проявить пленку. Ха-Джун вытаскивает из кармана блокнот и рисует в нем квадратик и палочки.

– Фи-ло-со-фи-я, – по слогам выговаривает Кохэку и медленно моргает. – Хотите еду? Я буду лапса.

– Спасибо, Кохэку, приходи ты к нам, вечером, а пока у нас много работы.

Кохэку кивает, встает и прячется за черными шторами. На столике внутри его лавки глиняный чайник, портрет красивой женщины и фигурка какого– то бога. На базаре любят богов, и своих, и чужих, на базаре все боги – общие.

– Теперь идем к Наврузу? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам, чтобы никто не подслушал.

Тетя говорит, что в подземном городе живут те, у кого скворечник занят товаром, у кого нет денег снимать квартиру в многоэтажках у рынка, у кого большие семьи, нет своей точки и кто вообще не торговец. Под землей десять тысяч человек и нет места для туалета. Вужоу, торгующий платками, считает, что в подземном городе живет дьявол Яма и когда-нибудь он выйдет наружу. Вужоу говорит, что ад – это такой же лабиринт, Диюй. Тетя сердится, что все это ерунда, но из-за подземного города всех могут закрыть, потому что там опасно и грязно. Входы под землю спрятаны, чтобы простые люди их не замечали. Наврузу там нравится, потому что он поставил у своей койки телевизор.

– Не-е-е… Абрикос. – На лице Ха-Джуна счастливая улыбка.

– Уговорил.

Арслан живет в узбекском квартале. Каждый раз, когда мы приходим, он дарит нам фрукты. Тетя Арслана ругает, потому что он любит всех женщин. Зубы у Арслана почти полностью золотые, и Ха-Джун тоже мечтает о таких зубах, ведь золото – это к большому счастью.

– Всё тащат и тащат ковры, – ворчит Арслан, не переставая сверкать зубами. – Не знаю, что лучше: ковры, фрукты, джинсы? Столько людей здесь, столько людей…

Напротив Арслана торгует специями Лейла. На руках у нее малыш Рустам. Мне кажется, они с Арсланом как муж и жена, но почему-то не живут вместе. Малыша Рустама любят все, но Арслан любит его почти как отец.

Один раз я видела, как Лейла разматывает платок на голове. Волосы у нее очень длинные, ниже колен, и Арслан тоже смотрел на эти волосы и грыз ногти. Малыш Рустам в тот момент опрокинул ведро куркумы, и все дороги в узбекском квартале стали оранжевыми.

Арслан протягивает мне абрикос. Его руки черные, потому что на крыше у Арслана сад и ночью он ковырялся в земле. Руки грязные, а абрикос чистый, на нем блестят капельки воды. Арслан помыл абрикос водой из бутылки и держит его аккуратно, чтобы не запачкать.

– У Рустама родятся внуки, а ты так и будешь торговать фруктами! – кричит Лейла. Арслан смотрит на Лейлу и берет еще два абрикоса, но фрукты падают, а потом раздается такой звук, будто у моего уха ударила молния.

Этот звук громче любого звука, который был когда-либо на базаре. Мы падаем на землю, и я закрываю уши. Через ладони слышу высокий крик Лейлы, он будто бы в моей голове. Базар живой, ему стало больно, а когда базару больно – он в ярости.

Ха-Джун хватает меня за руку, с силой тянет вверх и в сторону. Когда мы добегаем до конца улицы, раздается еще один звук и земля под ногами поднимается. Базар встает на дыбы, и мы валимся с его спины. Рядом катятся тележки, фрукты, мусор, товары. Текут разноцветные реки, люди куда-то бегут с открытыми ртами, выпученными глазами. Ха-Джун тащит меня вперед. Из головы у него течет кровь, а лицо незнакомое и взрослое, мужское лицо.

Когда мы забегаем в китайский квартал, я вижу тетю, ее лицо тоже другое. Она кричит нам: «Скорее!» Хватает за одежду, и слышно, как трещит ткань. Мы залезаем в скворечник и сидим обнявшись. Тетя говорит, что случилось ужасное. Тетя говорит, что надо сидеть. Тетя говорит, что-то взорвалось рядом с подземным городом. Я оглядываюсь и вижу: в скворечнике не только мы. Но лица у всех другие, и я никого не узнаю. Мне кажется, что и у меня теперь другое лицо.

Через какое-то время к нам поднимается Ли и радуется, что мы целы. Он дает нам сладкие рисовые шарики, но в шариках соленые слезы. Ли говорит, что были взрывы рядом с подземным городом, сначала один, а через минуту – второй. Взрывы были в толпе, а потом началась давка. Ли думает, что взрывы устроили те, кто хочет убить базар. Ли говорит, что многие умерли, и ругает подземный город за то, что там нет счастливых людей.

Вокруг много слов, но я их почти не слышу. Я никогда не видела море, но мне кажется, оно такое же, как эти голоса. Я не понимаю ни единого слова.

– Диюй, Диюй, – говорит кто-то. – Яма ходит вниз, Яма ходит вверх.

– Мы скоро отсюда убежим, – шепчет тетя мне прямо в ухо. – Потерпи немного.

Базар будто шевелится, тихо скулит. Я встаю, раздвигаю шторы, смотрю вниз. Все выглядит по-другому. На другой земле сидит Кохэку и держит белые руки на коленях. По улице течет грязная вода, лежат брошенные ковры. Я вижу тени птиц, которые пролетают над нами. Я поднимаю голову, но небо пустое и тихое.

Я просыпаюсь по будильнику и иду чистить зубы. Через час мне в школу, а тетя едет торговать на ярмарку. Сегодня вечером у нас гости, и мы готовим праздничный стол. Сегодня вечером мы зовем всех, кого можем позвать.

В большом городе жизнь тихая и одинокая, поэтому я все еще пишу статьи для газеты. Когда становится слишком тихо – включаю музыку или телевизор. Раз в неделю ко мне приходит Ха-Джун и уносит газеты на базар. Он говорит, что все собираются вместе, читают и смотрят картинки. Когда кто-то не читает по-русски, то просто говорит то, о чем хочется говорить. Может быть, Ха-Джун все придумывает, чтобы мне не было грустно.

Но скоро и это закончится, потому что Ха-Джун тоже хочет уйти с базара. Он уже устроился на работу и копает траншеи. Он хочет заработать денег и снять себе комнату. Он хочет получить образование и купить себе костюм-тройку. Он хочет поговорить со мной о чем-то именно в костюме-тройке.

Больше всего я хочу вернуться, но я боюсь прийти на базар. Ночью я вижу, как он сворачивается в клубок и плачет. Кабаны, крысы, кроты гонят его в сторону, и базар прячется в темном лесу. Тетя говорит: раз было начало, должен быть конец.

Перед отъездом я зашла к Кохэку. Он сказал, что, если я хочу понять, как люблю базар, мне нужно уехать с базара. Он говорил что-то про любовь, про тоску и детство. Он говорил долго, то на японском, то на русском, то еще на каком-то языке. Я поняла очень мало. Тогда он махнул рукой и подарил мне чашу. Просил каждое утро пить из нее чай и думать о чем-то важном.

На теплотрассе у парка Кусково скоро зацветут одуванчики. Весна сюда приходит рано: земля нагретая, голая. Открытые канализационные люки похожи на барсучьи норы. Из одного люка торчит голова Левы, он по привычке засовывает отросшие усы за уши.

Вокруг люков зелено, прошлогодняя и новая трава вперемешку. Бегают мыши-полевки, выползают из-под камней жуки и дождевые черви. На березе рядом – птичьи кормушки из молочных пакетов. Это Егорыч пил молоко, а потом вырезал птичьи кормушки.

– Зима под землей длится дольше, – объясняет Егорыч. – Вот я и резал.

– Фьюить.

Тогда я села в собаку. Собака много чесалась, чтобы от меня отделаться. Нас привели к ветеринару. Блох нет, говорят, а постоянно чешется, что не так?

У ветеринара мы увидели девочку с хомяком. И вот я в девочке, а девочка на ВДНХ, у «Золотого колоса». Едим клубничное мороженое. На бумаге из-за этого пя́тна, письмо пахнет клубникой. Буквы стараемся писать взрослые, но девочка не слушается, поэтому каждая буква в неправильную сторону. Чувствует, что я в ней сижу. Хорошая девочка, вырастет – будет работать в таможенной службе, большой начальницей станет.

Зеленая спина впереди отходит в сторону. Олень прячет письмо в карман. На стене висит обветшалая карта Кавказа. Напротив за столом, как за партой, сидит квадратный Леший и чешет ухо. Правое плечо ниже левого, важный человек, гранатометчик.

– Куда поскачешь? – Леший косит улыбкой вправо, к низкому плечу.

– В Укок. – Олень скидывает на стол все тяжелое, сваливает патроны. Тело сразу становится легким, будто снял собственные ноги. Опустевшие штанины висят пузырями.

– Куда-а-а?

– Укок, на Алтае.

– Ты ж с Новосиба.

– Родня с Алтая.

– Смотри не кокни никого в своем Укоке. На юге тебе можно все, а на севере ничего нельзя, ема, вот всегда и возвращаются. Здесь тебе все можно, слышишь? Если вернешься – все будет можно.

Леший говорит быстро, хмыкая снова вправо.

Потом я села в старуху-соседку. У старухи дома всюду иконы. Пахнет как в церкви, мне нравится, но толку от этого ноль. Под иконами сидят черти. Копыта вытянули, зубами трещат, рожками друг о друга трутся. Когда старуха поет молитвы – черти ей подпевают.

– Ты возвращайся на новый контракт, ема, здесь твое место. – Леший лезет под парту и вытаскивает коробок с бело-сине-красной лентой. – А пока держи гумпомощь от москвичей, привет им передавай.

Олень берет коробок, поворачивается спиной. Все вокруг с оружием, а у него только штык-нож, зато всегда под рукой. Даже погранцы в Моздоке не отбирают все до конца. Знают: без оружия – как без зубов.

На выходе из штаба-сарая сидит трубач, обнимает свою трубу, как женщину. Вытянул ноги, на сапогах – килограмм глины, говна, грязи. Трубач – пьяница, а еще вор: ворует спирт, и никто его ни разу не поймал, хотя всех остальных ловили. Олень часто разговаривает с трубачом, ведь раз человек ворует, то, скорее всего, не стучит.

– Зачем тебе Алтай? – тоже спрашивает трубач, щурясь от солнечного света. – Тысячи километров отсюда. Ехать будешь месяц, через всю Россию.

– Родня у меня с Алтая. – Олень открывает гумпомощь от москвичей: вязаные перчатки, халва в шоколаде, значок с флагом, открытка с детским рисунком.

– Живая хоть родня?

– Живая. – Олень улыбается. – Письма мне пишут. На вот, понюхай. Клубника.

Трубач берет письмо, нюхает, растерянно смотрит на Оленя. Потом смеется, засовывает письмо Оленю в карман, хлопает его по плечу.

Теперь важные новости: от старухи-соседки я сяду в ее внука, мы поедем в Горно-Алтайск, будем сплавляться там по реке. Лодку подкинет, мы стукнемся головой о камень, упадем на дно. Там живут рыбы, они нерестятся в священной реке Ак-Алаха. Я сяду в такую рыбу, через несколько недель буду на месте, еще и нарядная. У этих рыб к нересту розовеет чешуя.

До Москвы добираться на автобусах, на самолете, на скрипучем поезде без белья. От Казанского вокзала билет покупать за деньги, а потому уже все по– другому. В поезде Москва – Бийск подушка свежая, непривычная. Можно ехать долго и без тошноты. В купе не солдаты, а мужики-работяги – едут домой, будут выходить по очереди на темных сибирских станциях. Когда встречаются с Оленем взглядом, пялятся вниз или друг на друга. Олень и без работяг знает, что лицо у него злое, квадратное, как у Лешего. Отросшие волосы черные с белыми пятнами, на щеке шрам, ладони в ожогах – ни одной линии.

Работяги всю дорогу шелестят игральными картами, гремят подстаканниками. Колеса стучат. Все куда-то едут, у всего есть цель. Запах еды смешивается с запахом поезда, постельного белья, немытого тела.

Следующее письмо будет ждать тебя в газетном киоске у автовокзала в Горно-Алтайске. Там продавщица днем газеты продает, а ночью превращается в голубя и летает над городом. Она знает, кто ты. Будет возможность – покроши ей хлеба.

Работяги играют, Олень спит. Через сон открывает иногда глаза: в окне за шторками мелькают ели, и чем дальше от Москвы, тем ели темнее, а облака над ними все легче, как птичий пух. Все меньше света внизу, все больше – сверху, в звездах, в солнце, в луне. То ночь, то день. Скрипит поезд. Жарко. Шелестят карты. Шепчутся мужики. Олень опускает окно, ветер дует в лицо. Пахнет теперь и елью, и цветущей сиренью, и какой-то особенной летней сыростью.

В Бийске к Оленю подходит пузатый мент, трет потные ладони, хрустит пальцами. Спрашивает, куда дорога. Говорит Оленю, что в Укоке чума, у шаманов чума, у сусликов тоже. Для Укока нужна прививка, разрешение на посещение места. Территория пограничная: рядом и Китай, и Казахстан, и Монголия. Олень кивает и идет дальше.

Теперь на автобусе до Горно-Алтайска. Автобусы старые, полумертвые, но отправляются часто. Ехать почти весь день, и желающих много: в Горно-Алтайск поезда не ходят. Мимо дороги грохочет река Катунь. На одном берегу едут люди на автобусах и машинах, на другом – на лошадях и повозках. А через сотни километров по Катуни летит рыба с розовой чешуей.

В газетном киоске и правда новое письмо. Продавщица глядит удивленно, глазки маленькие и черные, руки красные. Расчесала, видимо, человеческое тело; куда лучше быть голубем, легче. Олень берет письмо, поднимает голову: в небе облако как птица, раскрыла гигантские крылья, в клюве держит солнце.

Олень садится на бордюр, прижимает письмо к лицу. От письма пахнет как в церкви – ладаном и старым сундуком. Все буквы в неправильную сторону: старуха-соседка тоже непослушная.

Давно не была так близко к родному месту, давно не была так близко к тебе. Скоро мы будем дома.

Олень гладит письмо, и оно становится теплым, как кожа. Перед тем как уйти, он поднимается к продавщице, крошит в блюдце для мелочи хлеб.

До села Беляши автобус только послезавтра, но довезут туристы на белом уазике. Туристы расслабленные, пьяные, в яркой одежде. Спрашивают Оленя, почему-то почти без страха, глядя в глаза: зачем Укок? Там опасно, говорят, там чумные суслики, мертвая трясина, голодные медведицы стерегут медвежат. Укок, конечно, зона покоя, так его называют, заледеневшее кладбище. Сколько нашли там уже древних могил, принцессу Укока нашли и много разных других мертвых принцесс и принцев. Место сильное, конечно, его любят журналисты, эзотерики, психи. В любом путеводителе по Алтаю написано, что когда стоишь и смотришь на степь и горы – чувствуешь особенную энергетику.

И протягивают Оленю рюмку, когда дорога становится чуть ровней, будто для того, чтобы он ничего не отвечал – или, наоборот, выпил и сказал лишнее. Олень смотрит в окно, ему хочется что-нибудь объяснить. Война стерла в голове все, а истории про Укок оставила. Мать рассказывала ему про Укок, там прошло ее детство. И про принцессу Укока, Очы-Бала, она рассказывала ему еще до того, как написали об этом газеты.

Олень выпивает две рюмки, потом объясняет: богатырша Очы-Бала спала в чреве земли, над ее колодой цвела живокость, паслись овцы. Своим телом она закрывала крохотную дверку, через которую темные силы нижнего мира могут проникнуть в мир средний. Когда археологи разорили могилу, на Алтай пришли наводнения, голод, чума. Чем дольше открыт проход в нижний мир, тем больше зла в мире среднем. Наказывать надо археологов, не пускать их к святым местам, а все, что разорили, вернуть обратно…

Туристы молчат, отворачиваются. Потом кто-то говорит, что, может, и захоронят когда-нибудь принцессу Укока заново, сильно возмущена алтайская общественность. Но они, туристы, здесь ни при чем. И наливает Оленю еще.

Больше не разговаривают. За окном становится все темнее, только фары освещают дорогу. Уазик качает из стороны в сторону, как лодку.

Плавниками письмо не напишешь, так давай помолчим. Нет ни одного существа тебя важнее и преданнее.

Звезды в небе – пустота, безвременье. Вдалеке немного огоньков-окон, длинные тени невысоких домов, под ногами – грязь, подвижная и живая. Вокруг медленно ходят лошади с заплетенными в косы хвостами, овцы, козы, легкие люди, невооруженные.

Ехать дальше не на чем. Среди голосов людей и животных шумит речка Козубай. Пахнет мокрыми камнями, талым снегом, рыбьей чешуей. В горах днем лето, а ночью зима. Место для палатки слишком людное, потому опасное. Олень идет к реке, набирает ледяной воды, видит рядом чье-то крыльцо и садится на ступеньки. Все черное, он хватает эту черноту рукой: замерзшее ведро, удочки-ветки, затвердевшая сеть. Рыбацкий, видимо, домик.

Олень ложится на чужое крыльцо, смотрит в небо. Звезды кружатся, собираются то в костер, то в печь, летят горящими пепелинками. Олень поднимает руки, чтобы погреться, но вдруг открывается дверь, за дверью – женщина, в руках фонарик. Она хочет, наверное, впустить Оленя, но смотрит на его квадратное лицо, на голые поднятые руки, на щеку со шрамом. Закрывает дверь, а через минуту открывает снова, протягивает Оленю одеяло, хлеб, кувшин кумыса. От одеяла пахнет шерстью и звериной свободой, от хлеба – дымком.

Просыпается Олень через несколько часов. Небо над головой как неспелая вишня. Звезды оставили только следы. Вдалеке чуть заметны горные шапки с кольцами облаков.

Олень допивает кумыс, доедает хлеб. Достает карту, сверяется, хотя и так знает, куда идти. Дорога на юг, через Чуйскую степь, развороченная колесами и копытами, день пути. Там погранзастава, которую надо обойти стороной, а дальше по берегу реки Тархата, к перевалу Теплый Ключ. После Теплого Ключа – Укок, земля у священной реки Ак-Алаха. Там нужно найти место, которого река боится.

За спиной скрипит дверь, Олень перестает дышать. Медленно оборачивается – сзади стоит малыш лет пяти, краснощекий, чумазый. Он смотрит на Оленя с любопытством, жует огурец.

– Мальчик, есть еще огурцы? – шепчет Олень. – Огурцы в дороге нужны: и вода, и еда. Идти мне долго, несколько дней, если без остановки…

Олень улыбается, чувствует, как ползут вверх брови, морщится лоб. Малыш кивает, возвращается в дом. Олень заглядывает внутрь: в доме серые сумерки, тихо. Под детскими босыми ногами мягко скрипят половицы. Из-за угла появляется кот с рваным ухом. Малыш выходит опять, беззащитный, бесстрашный. В футболке, как в мешке, – с десяток небольших огурцов. На шее у него кожаный ремешок с белым пером и прозрачным камушком.

– Ты ведь знаешь про принцессу Укока? – спрашивает малыша Олень, перекладывая огурцы. – Был в тех местах? Я туда иду.

– Про нее теперь весь мир знает.

– Скоро она вернется в землю.

– А ты кто такой? – спрашивает малыш. Все лицо у него измазано соком, на щеке огуречное семечко. – Богатырь? Шаман?

– Я похороню Очы-Бала там, где она и лежала тысячи лет. Сделаю все, чтобы ее не нашли снова, буду защищать ее покой…

Малыш подходит к Оленю, поднимает голову, неуверенно выпрямляет руки. Глаза у него большие, блестящие. Он будто хочет обнять Оленя, и Оленю от этого неспокойно. Потом становится слышен какой– то неясный шум, и Олень отходит в сторону, а малыш прикрывает скрипучую дверь. Внутри дома гулкие голоса, шелест. Через щель выбегает кот, прячется под крыльцо.

Олень взваливает на спину рюкзак и двигается дальше. Дорога – то грязь, то каменные глыбы, всюду змейками текут ручьи. Олень вспоминает: змейки ищут проход в нижний мир, связывают его с миром средним. Солнце пытается пролезть сквозь дыру в плотной туче из мира верхнего. Из-за тумана не разглядеть ничего, и солнце окрашивает воздух в песочный цвет.

Олень сворачивает с дороги, здесь нужно идти аккуратнее. Обойти пограничников, сделать крюк, но кругом болота. Иногда кажется, что нога ступает туда, где должна бы увязнуть, а встает почему-то твердо. Будто бы кто-то снизу, из-под земли, держит Олений сапог.

Через несколько часов туман рассасывается, и видно, как летают хищные птицы, внимательно глядя вниз. Под их взглядом разбегаются грызуны, а там, где больше воды, ходят цапли. Серое пушистое пятно, похожее на валун, срывается с места, трусит в сторону. Наверно, какой-то дикий кот, может, манул.

Вскоре Олень останавливается, оглядываясь. Нет ничего: ни гор, ни деревьев – ничего выше его самого. Тихо так, будто сидишь под водой. Цапля в болоте медленно поднимает тонкую красную ногу. Опускает клюв в воду, и Олень слышит, как плещется рыба. Он подходит совсем близко, но цапля его не боится, не смотрит, будто Олень – это трава или камень, не человек, а призрак.

В рюкзаке, кроме огурцов, несколько банок тушенки и что-то еще по мелочи; надо искать еду самому, как ищут ее звери. Хоть и есть почему-то не хочется, но ведь надо же есть. Если выйти к горам – там должны быть куропатки, гуси, еще какие-нибудь птицы. Олень проводит рукой по голове – по небритому лицу и затылку. В пальцах остается седой волос, да и борода растет будто бы белая, а не черная, как раньше.

Олень идет вперед, отдыхает немного, потом снова идет вперед. Все одинаковое: одни и те же камни, ровная земля, ни единого дерева. Ноги давно уже просят отдыха, но негде спрятаться. Никогда еще Олень не был в таком открытом месте – от степи болят глаза, жмет виски. Мать говорила: Укок – ладони земли, ни единого волоса.

Олень идет и идет, много часов идет, потом останавливается у валуна. Здесь можно встать на ночь, тем более что снова начинается дождь, колючий, со снегом.

Олень ставит палатку, залезает в нее, как в нору. Достает из рюкзака штык-нож, кладет его рядом с собой вместе с камнем потяжелее. Леший говорил: никогда не спать без оружия, никогда не спать слишком крепко, а то живые потом не добудятся.

Олень достает письмо, от письма все еще пахнет ладаном, и запах тянет за собой память. Так пахло в платяном шкафу, где он прятался маленьким, глядя в замочную скважину на обои в голубой цветок. Иногда засыпал в этом шкафу, и вот теперь засыпает так же, спрятав лицо.

Неясно, сколько Олень спит, как будто бы очень долго. Просыпается от того, что снаружи ходят копыта. Олень сжимает одной рукой камень, в другую берет нож. Может, лошадь отбилась от табуна и пришла к человеку?

Олень осторожно встает на четвереньки, подбирается поближе ко входу в палатку. Если кто-то заглянет, Олень сразу же ударит его по голове. Слышится рев, похожий на ослиный, и мужской голос снаружи кого-то успокаивает.

– Кто здесь? – хрипит Олень.

– Чабан.

– Что тебе от меня нужно?

– Узнать, кто ты такой.

– Турист.

– А почему боишься? Туристы никого не боятся, даже медведя, а я не медведь, я человек.

Олень отодвигает ткань палатки, делает маленькую щелку. В щелке видно, что в отдалении стоит верблюд, груженный мешками. Рядом с верблюдом – мужичок в вязаной шапке с помпоном, ростом едва ли Оленю до плеча. Оружия у него явно нет: лицо наивное, румяное, бестолковое. Вместо одного из глаз – кожистая ямка. Одна рука держит красную уздечку верблюда, вторая болтается без дела.

– Мне просто надо одеться, – говорит Олень. – Я голый.

Мужичок улыбается, кивает, гладит верблюда. Верблюд переминается с ноги на ногу. У мужичка лицо загорелое, пережженное, почти такого же цвета, как земля.

– Одевайся и выходи, есть молоко, есть сыр. Меня Петей зовут, а тебя?

Олень смотрит через щелочку вперед, на горизонт. Между горбов верблюда видно степь, а по степи как морская пена – гигантское стадо овец и еще несколько верблюдов с тюками. От овец столько звуков, что неясно, как он из-за них не проснулся.

– Сейчас, – говорит Олень. – Мне снился плохой сон, от усталости.

Он прячет штык-нож в рукав, камень кладет у входа в палатку. Когда выходит, сразу же закрывает лицо руками: глаза отвыкли от света, а здесь все белое. И небо белое, и овечьи спины, и в воде отражается белое небо. Степь наполняется звуками: все больше блеяния овец, топота маленьких копыт, сопения верблюдов, перезвона колокольчиков.

– Плохо у тебя палатка стоит. Если будет сильный ветер – сдует; лучше ночевать в деревне или в машине, и вообще лучше от дороги так далеко не уходить…

Петя крутит головой, смотрит на Оленя то глазом, то кожистой ямкой. Скорее всего, не может понять, почему турист одет как охотник. А если Олень все-таки охотник, то почему у него ни добычи, ни оружия, ни лошади?

– По голосу ты молодой, а похож на старика, странно, – рассуждает Петя, стягивая с головы шапку. – Ты если один – будь осторожен, я подробностей не знаю, но, говорят, погранцы ищут кого-то. Кто-то бродит по степи, но никто его толком не видел. Погранцы говорят, что чумной, туристы – что опасный, а я вот просто передаю всем новости. А шаманы говорят, кадук пришел с берегов Енисея.

– Что значит кадук? – спрашивает Олень, опуская в рукаве штык-нож поближе к пальцам.

– Шаман-олень из неба. Я шаманам верю, конечно, но люди по деревне говорили, что лицо у него такое, что страшно. Ехал с туристами. Они же погранцам про него рассказали, что тот охотится на археологов. Благо их тут сейчас нет, говорят, Ак-Алаха выйдет из берегов, они все разбежались… Каша какая-то, короче, но в степи бывает все, ведь в степи не спрячешься, все как на ладони… Так как тебя зовут?

– Алексей.

Петя снова смотрит на Оленя одним глазом, потом по-птичьи поворачивает голову. Уши у Пети торчком, голова как кувшин с ручками.

– У нас в народе есть имя внешнее, есть внутреннее, у тебя одно имя?

– Одно.

Петя поворачивается теперь спиной, подходит к своим тюкам. На верблюде сбоку – кожаный мешочек с разноцветным рисунком и маленький букет каких-то горных цветов.

– Это для жены, – уточняет Петя.

– А что же ты сам его не боишься? – спрашивает Олень.

– Кого?

– Того, кого погранцы ищут.

– Мне шаманиха предсказала долгожительство, в награду за потерянный глаз. У нас многие чабаны стараются от деревни далеко не уходить, а я знаю, что проживу еще двести лет, так звучало предсказание. У нас в деревне шаманиха – мощная баба, ее отец – человек, мать – страус…

Петя снимает мешок с верблюда, садится на землю. Выкладывает вяленое мясо, сыр, хлеб, бутылку с молоком.

– Угощайся, – говорит Петя. – Кем бы ты ни был, так я тебе скажу. Я вижу, что ты хороший человек.

– Как видишь?

– Вот так, – и Петя поворачивается опять тем боком, где нет глаза.

– Сколько еще идти до центра Укока? – спрашивает Олень. – Если без отдыха. День?

– Здесь ты в обход границы пойдешь, нехорошо. Поймают – оштрафуют. Для нас штраф – это настоящая беда, мы деньгами почти не пользуемся. Лучше вернуться.

– А мне все равно.

Петя снова крутит головой. Олень приглядывается к коже на месте глаза, видит крошечное родимое пятнышко, похожее на зрачок.

– Тогда полдня идти, вряд ли больше. А зачем тебе Укок? Ты могилы не копай. Плохо это – копать могилы. Я это знаю. У шаманов нет веры, только знания, поэтому уж есть как есть. Могилы не копай, камни не двигай…

Вокруг них собираются овцы, и Петя улыбается, глядя на них. Улыбка у него белоснежная, как из рекламы. Но легче становится оттого, что что-то рядом выше земли, валунов, кустарников. Верблюжьи горбы, тюки, головы – все разной высоты, как в городе.

– Приходи, Леша, к нам вечером в деревню, наша шаманиха будет камлать. Завтра важный день, середина лета.

– Что будет делать?

– Петь, танцевать, бить в бубен, а мы будем прислушиваться. Знаешь, что значит прислушиваться? Это когда слушаешь сюда, слышишь то, что и так знаешь.

Петя бьет себя ладонью в грудь, на глазах у него слезы – то ли от солнца, то ли от чувств.

– Тогда мне здесь надо быть, – отвечает Олень. – Тогда я почти что на месте, дома…

Петя кивает, протягивает Оленю хлеб.

– Ты знаешь, все, кого я тут встречаю, дают мне что-то, почему так?

– На такой земле иначе нельзя, – отвечает Пе– тя, – каждый дает то, что у него есть.

Потом он встает на ноги. Залезает на верблюда, гладит его между ушей, щурясь на солнце.

– Пора нам, боюсь опоздать на праздник. Если надумаешь, ты приходи тоже, иди либо за овцами, либо по овечьим следам, не заблудишься.

Петя говорит, медленно едет вперед. Овцы идут за ним на той же скорости, будто их ведут за невидимый поводок.

Письма Олень читает в памяти, и чем ближе он к цели, тем громче голос внутри, тем больше радости. Священная река Ак-Алаха с каждым часом пути все шире, разливается в стороны змейками. Кажется, что и журчит все громче, будто тоже радуется.

Наконец Олень видит: река изгибается петлей, окружает небольшой островок с треугольным камнем. На островке сидит суслик – но, как замечает Оленя, сразу юркает в норку. Олень снимает разваливающиеся сапоги и ложится, прикладывая ухо к земле. Слушает, как скребется растущая трава, как стучат лапками насекомые, как двигаются в сотне километров от него овечьи стада. Как Петя рвет цветы, как ступают верблюжьи копыта, как шаманиха готовится к тому, чтобы камлать.

Олень лежит так какое-то время, прислушивается. Потом чувствует, что вода пытается его проглотить. Он не сопротивляется, опускает в воду лицо, открывает глаза и рот. Розовые рыбы плывут в прозрачной воде, как стая птиц в небе. Рядом с ними бьет горячий источник. Душа Очы-Бала просачивается внутрь живота, через рот, ласково щекочет, смеется.

Олень встает, идет босиком дальше, земля мягкая, вода теплая, внутри тела жар. Видит перед собой гору камней, у которых растет живокость. На камнях красные узоры, вокруг них черные тропинки, внутри головы громкий шепот.

В честь праздника не будет ночи. Все души верхнего мира любуются тобой. Зло затаилось, чувствует: пора возвращаться, тоже уходить домой…

Олень копает яму. Яма по чуть-чуть наполняется водой, в воде отражается небо. Внутри шепчет голос. Олень копает все глубже, видит, что на дне отверстие в виде замочной скважины. Вход в нижний мир, маленькая черная дверка.

Олень ложится на живот, лбом закрывает замочную скважину. В скважину вода не течет. Он рассматривает то, что внизу. Вспоминает, как смотрел через такое же отверстие на обои в цветочек, на занятых взрослых. Он вообще всегда любил подсматри– вать – неясно, почему так. Столько жил, столько натворил, а на самом деле – будто бы просидел всю жизнь в шкафу, не высовываясь.

«Почему ты в шкафу, олененок? Пора спать. Не хочешь? Я расскажу тебе шаманскую сказку. Ты только внимательно слушай. Почему ты не отвечаешь?»

Олень еще глубже опускается вниз, смотрит внимательно. Нижний мир кажется югом: вот сухая земля, вот ветер раскидывает песок, вот разрушенные дома́, а у до́ма – заброшенный сад. Из черной тучи лезет черное солнце, и идущий по дороге черный человек чешет ухо. На черном человеке черное пальто, под пальто – военная форма, лицо квадратное, одно плечо ниже другого.

– Дурак ты, ема. – Леший поднимает голову. – Ведь здесь все тебе было можно, а ты что выбрал?

И Олень дышит, и от его дыхания в нижнем мире поднимается пыльный ветер. Деревья шатаются из стороны в сторону, в саду перезревшие яблоки падают на землю. Олень смотрит еще какое-то время вниз, потом переворачивается на спину. «Спи спокойно, Очы-Бала, – думает Олень, – теперь зло не выйдет наружу».

Разные люди говорили Роме, что он – мапа. Он и сам ощущал себя мапой. Сын называл его папой, но подразумевал как будто бы тоже мапу.

– Ты – мапа, – говорила бабушка, и «п» у нее получалась удвоенная, спотыкающаяся. – Ира уйдет, а ты останешься, еще будешь должен.

С бабушкой разговор строился так: она выдавала что-то отвратительное, Рома спорил. Потом она оказывалась права, но из сочувствия делала вид, что не предупреждала.

Ира ушла, но в последнее время у нее было так много работы и командировок, что вернее сказать – не вернулась. После развода договорились, что папа и мама равны, а детский сад уже рядом с папой. У мамы поэтому с Егоркой будут выходные (все, кроме первых в месяце), а у папы – будни.

– А у мапы – вся неделя целиком, – бабушка набрала дыхания, но зависла на экране телефона из-за неустойчивого интернета.

– Мам, ты зависла.

Раз, два, три…

– …зеленые обезьяны, – договорила бабушка, и Рома кивнул. Может, он что-то неправильно расслышал, но это было неважно.

Поварская смена начиналась в восемь, Рома отводил Егорку в сад к семи. Людей мало, и все ходят чуть согнувшись, будто в страхе, что с неба что-нибудь кинут. Егорка шаркал тяжелыми ботинками, Рома тащил его за руку, в лицо летел колючий снег, морозило щеки, и, если посмотреть на часы, всегда было время опоздания.

Бабушка помогала понемногу, раз в неделю, иногда чаще: погулять, забрать пораньше из сада, приобнять нежно у телевизора. Рома весь день проводил в ресторане, в горячем цеху. Ему нравилось готовить, еще раз – нравилось, ну правда нравилось, но он не понимал, почему за смену он получает столько же, сколько в меню стоит среднее блюдо без мяса.

Зато спал теперь Рома так крепко, как никогда до развода: засыпал прямо в детской кровати, в процессе укладывания, а иногда даже чтения ежевечерней книжки. Егорка сначала будил его, аккуратно стучал по лбу или по носу, а потом просто засыпал рядом, закинув на папу легкие ноги. Ночью Рома просыпался от немоты в теле и шел к себе на диван, хотя спать на диване оставалось уже совсем недолго.

А наутро опять волочился февраль, месяц-старость, и нужно было куда-то идти, потому что каждый день – это будни, вечная середина недели. Собирать поварскую форму и детсадовское, одеваться, одеваться, одеваться: в три слоя одежды, а еще сверху шапка на тесных пуговицах и плюшевый воротник, обсосанный у лица.

Егорку в сад Рома чаще всего приводил первым: охранник включал свет, потягиваясь и щурясь, как гигантский малыш. Потом появлялась какая-то рыжая мама с мальчиком из другой группы: мальчик ревел, Егорка сразу же начинал кривить губы, и Роме тоже хотелось реветь.

– Ты разденешься сам? – он смотрел на часы. – Я пойду, опаздываю на работу.

Егорка отвечал что-то беззвучное, неразборчивое, как Ира во время долгих разговоров перед разводом, и в темном коридоре проносилась тень только что пришедшей на работу воспитательницы.

Рома сбегал на автобус, и отпускало его только ближе к метро, когда можно было погрузиться в новости, в картинки и мемы, в фотографии чужих людей. Пассажиры перекатывались с ноги на ногу у эскалатора, было жарко и липко, пересадка, пересадка, Рома всегда уступал место какой-нибудь грустной женщине в темно-синем, подъем – снова в холод. Потом работа на ногах, резать, резать, стругать, жарить, парить, перекур – и снова.

– Уж лучше с тобой, чем с его биологическим отцом, – говорила Ира. – Уж лучше с тобой, чем со мной, потому что я не справлюсь, а ты – справишься, он любит тебя больше всех, а с тем патлатым чмом вообще не знаком.

– Так папа я или не папа? – Рома набирал сообщение, а потом стирал.

Посветлевшее утро 8 Марта: Егорка в костюме гнома с самым маленьким стишком на всю группу, всего две строчки. Рома ерзал на жестком стуле и ворочал внутри себя что-то матерное: о пришедших родителях, о непришедшей Ире, о тех, у кого хотя бы три строчки, а не две, а то и целый стишок или, может быть, даже песня.

Бабушка сидела рядом, застыв с поднятой рукой, чтобы снять все на видео. Рома подносил рукав ко рту, потому что хотелось что-нибудь укусить. Рукав пропах фритюрницей, прогорклым маслом, как будто Рома работал не в ресторане высокой кухни, а закручивал шаурму в подворотне.

К окончанию утренника все вместе пели песню про маму, а самые высокие мальчики (Егорка им, кажется, по пояс) подарили воспитательницам вялые тюльпаны.

– Ребенку нужно есть фрукты, а то заболеет, – говорила бабушка, когда они возвращались после утренника, она – домой, Рома – в горячий цех. – А то лицо у него как гномий колпак, зеленое, весь день ведь проводит в саду…

– Да не заболеет.

– А еще надо вызвать сантехника. Под ванной у вас вечная лужа.

Рома раздраженно втянул носом воздух и пнул ледышку.

– Я видел, на выходных посмотрю, сейчас некогда.

Когда Егорка заболел – Рома впервые за пятнадцать рабочих лет взял больничный, потому что тоже чувствовал себя больным, хоть и не температурил. На кухне отпрашиваться не принято, нужно приходить любым, потому что иначе все зашиваются. Но Рома все-таки отпросился: накормил Егорку детским нурофеном и виноградом, почитал книжку, уложил на дневной сон. Егорка заснул быстро, выпятив остренький чужой подбородок, доставшийся, видимо, от настоящего папы.

Рома заснул рядом, но проснулся через час оттого, что бледное мартовское солнце нагрело ему правую щеку. Дома ощущалась весна: на подоконнике расцвел старый кактус, снаружи курлыкал голубь, а еще что-то капало. Ира предложила помочь, если у Ромы запара, и в этом тоже было что-то весеннее, оттаявшее.

– Ты хороший человек, – говорила Ира по видео, нервно отковыривая лак с ногтей. – Если бы не ты, мы бы все уже умерли, человечество бы вымерло, понимаешь?

К вечеру приехала бабушка и приготовила что-то такое, что Рома ел у нее последний раз в детстве: макароны по-флотски, а не болоньезе, компот с мягкими розовыми вишнями на дне стакана. Эта простая еда как будто возвращала силы, и потом они втроем читали Жюля Верна, и страницы книги были желтыми, хрупкими как листья. Между таких страниц всегда можно что-нибудь найти: засушенный клевер или розовый лепесток. Читая, Рома вспоминал, как впервые увидел сверток в коляске, плоское лицо в полосатой шапочке. Ира шутила: это Джабба Хат, только маленький, а ты ему теперь как отец, а точнее – без «как».

Когда спала температура, Рома с Егоркой пошли гулять в ближайший лесопарк. Выйдя из дома, сразу же нашли островок сухого асфальта и вернулись, чтобы взять мелки и скейтборд. Стоявшая у подъезда «Волга» показала удивленный стеклянный глаз: ее почти никогда не чистили, поэтому по ней можно было отслеживать времена года.

Они прошли через лес, и в особенных местах здесь проклевывались какие-то весенние нежные цветочки, которые хотелось назвать подснежниками. Рома открыл рот и подержал его какое-то время открытым, просто так.

– Я тебя люблю, – мало какие слова вызывали у него больший ужас и неудобство.

– И я тебя, – Егорка снова присосался к плюшевому воротнику, а после наклонился, чтобы понюхать цветок. – Пахнет ватрушкой.

Потом они дошли до того места, где в клетках у конюшни сидели красноглазые кролики, попробовали погладить их мягкие длинные уши, вытащить недоеденную морковь и ею же накормить кроликов снова. Уже по дороге домой за ними увязались черные бродячие собаки – за Ромой часто увязывались, ходили иногда целой стаей и оставались караулить у подъезда.

– У таких, как ты, все на шее сидят – и звери, и люди, – объясняла бабушка. – Но это от хорошего воспитания…

Вечером после ужина Рома открыл окно и прислушался: на темной детской площадке кто-то скрипел качелями, а у магазина пели песню. Кактус на подоконнике скинул цветок, но, кажется, готовил еще один. Телефон, оставленный на столе кухни, загорался снова и снова.

«Я уезжаю, – писала Ира. – Может быть, надолго: полгода, год. Что ты мне скажешь?»

За окном продолжали скрипеть невидимые качели: туда-сюда-туда-сюда. Рома пожал плечами, глядя на пустую стену, налил воды, выпил залпом. Вроде бы все равно.

«Ок», – отправил он сообщение.

На следующий день вернулось темное утро, вязкий недосып, мелкий снег под желтым фонарем. Вставали сложно, долго и снова позже, чем нужно: Рома суетно помог Егорке одеться и занялся завтраком. Яйца растекались по сковороде, босые стопы приклеивались к полу, неожиданно кончились и хлеб, и масло, и колбаса. Пожарив простую яичницу, Ро– ма позвал Егорку, но тот не отвечал. Он заглянул в детскую: Егорка, снова одетый в пижаму, лежал под одеялом, укрывшись с головой.

– Я буду всегда болеть, чтобы не ходить в сад, – сказал Егорка.

– Вставай.

– Не встану.

– Вставай!

– Не встану.

Рома подошел и сдернул одеяло, но Егорка юркнул под кровать, выскочил с другой стороны и побежал в коридор. Рома кинул одеяло в сторону, сразу же посыпались какие-то игрушки, покатились шарики, загремело лего. Рома рванул, ударился рукой о дверной косяк, но Егорка прыгнул в ванную комнату и закрылся изнутри.

Рома дергал за ручку, потом заколотил кулаком в дверь: раз – колокольчиками звякнули дверные петли, два – до хруста то ли в двери, то ли в запястье; хотел стукнуть третий – но замер, дыша с простудным хрипом, чувствуя, как мягчеют ноги.

– Сегодня дома со мной, завтра с бабушкой, – он сполз на пол, и тело было как набитый камнями мешок. – После выходных – в сад.

Щелкнул замок, открылась дверь, Егорка вышел с задумчивым и взрослым лбом, сухими щеками. Рома смотрел на него удивленно: никогда еще он не рассматривал сына с такого ракурса, снизу вверх.

– Там под ванной лужа и что-то текет, – сказал Егорка.

Он держал руки в карманах с оттопыренными большими пальцами точно так же, как их держал бы Рома.

– А еще у тебя там кровь на руке.

Кто-то постучал. Рома с трудом встал и подошел к входной двери, посмотрел в глазок. В коридоре стояла соседка этажом ниже. Рома спрятал руку за спину, открыл: у соседки была какая-то особенная, непривычная красота, родинка-муха и внимательный взгляд.

– Вы меня затапливаете, – сказала она. – Идемте, я покажу вам.

Рядом с кроватью росло лимонное дерево. Выращенное из семечка, в тяжелом крепком горшке. Листья ярко-зеленые, плотные. Сверху прохладные, внизу теплые. Смотришь через лист на свет – видишь темные капельки масла. Мимиша, глядя на листья, думала, на что они не похожи. Этот не похож на лошадь, а этот не похож на кота.

Мимиша не была поэтессой – стихи за нее писала мама. Наверно, эту историю вы уже где-нибудь слышали. Стихи казались взрослыми, непонятными, написанными на чужом языке. Мимиша читала их со сцены и на радио, Мимишу печатали в книжках. К ней приходили поэты, приносили торт «Птичье молоко» и удивлялись. Лица у них были белые и рыхлые, но не как торт – как пемза. Они садились на табуретки, мама заваривала горький чай. Мимиша рассказывала про голоса ангелов и про свое лимонное дерево. Мама придумала, что Мимиша пишет стихи под лимонным деревом. Хотя под деревом Мимиша только спала: ей так снились добрые сны о ней самой.

Мимишу много хвалили, и мама кивала, обнимала ее одной рукой. Угощала кусочками рафинада – с ними чай вкуснее. Один раз Мимише не понравились стихи, она сказала, что стихи средние. Мама открыла рот и застыла, потом написала на кусочке газеты, что слов нет. Молчала один день, второй и третий. За эти дни молчания Мимиша нашла у себя на простыне кровь. Мама пошла в магазин и купила Мимише книжку про девочек.

Когда Мимиша стала Эмилией, все тоже поняли, что стихи средние. Мама писала стихи, подходящие только маленькой девочке. Эмилия выросла тихо, окончила какое-то училище. Мама все больше сидела без дела и пусто смотрела в окно, шевеля губами. Она предложила Эмилии уехать в Москву, чтобы найти там новую славу. Эмилия сказала лимонному дереву, что ей хотелось бы остаться дома. Дерево раздуло бутончики, не похожие на снежки.

Москва была не такая, как все привычные места. Здесь Эмилию никто не знал, и она затерялась в городе не как человек – как монетка. Из дома ничего не взяла, кроме лимонного дерева: все остальное казалось ненужным. Эмилия ходила с деревом по Москве, ночевала с ним где получится. Иногда спала в парке на лавочке, а горшок ставила в изголовье. Бутончики лимонного дерева так и не раскрылись, увяли закрытыми.

Когда лето закончилось, Эмилия устроилась на простую работу, стала снимать маленькую комнату. Говорила по телефону с мамой о том, что потом не получится вспомнить. На работе Эмилии объяснили, что надо искать мужчину, – так легче; пригласили в какие-то гости. На стенах в квартире, куда позвали Эмилию, висели фотографии сестер и братьев. У них были одинаковые позы, носы и губы. Эмилия подумала, что она уже видела их в каких-то рекламных буклетах.

Когда сели за стол, Эмилия стала ждать, чтобы все устали от разговоров. Из бахромы на скатерти она сплетала и расплетала косы, но бахрома не была похожа на волосы. Когда стало тихо, Эмилия сказала, что про нее писали газеты, что про нее говорили на радио. Что поэты (даже сам К.) приносили ей торты «Птичье молоко», сидели на табуретках на кухне, пили горький чай.

Было хорошо от внимания, но не так хорошо, как мечтала Эмилия. Кто-то начал искать про нее в интернете и нашел сразу несколько таких, как она. Еще нашли три фильма, две книжки и аниме с такой же историей. Когда Эмилия вернулась домой, у лимонного дерева пожелтела половина листьев. Они выглядели не как живые и не как мертвые, а потому пугали.

На следующий день Эмилии позвонил один из гостей и предложил встретиться с кем-то. Эмилия занервничала: она подумала, что нашла любовь или новую славу. Она долго стояла у зеркала и пыталась нарисовать стрелки. Но каждый раз водила подводкой не по веку, а по воздуху.

Эмилия встретилась с каким-то мужчиной в пустом дорогом кафе. У мужчины были острые усы, бледные руки с маникюром. Мужчина не был похож на того, кто хотел бы стать мужем. Он положил на столик борсетку, постучал пальцами. Эмилия не знала, нравится ли ей, когда у мужчины накрашены ногти. Он предложил Эмилии снова стать известной и сказал, что знает про маму. Что это отдельный талант, который мало кто ценит. Куда проще быть поэтом, чем не быть, а казаться.

Мужчина предложил подписать договор, потом показывал каких-то людей, тоже похожих, – по те– лу, по духу. Он сказал, что Эмилия сможет расторгнуть договор, если захочет. Он сказал, что это надежно, когда профессионалы следят за жизнью, ведут ее по проверенному сценарию. Эмилии нужно будет часто фотографироваться, а еще подправить скулы, нос и губы. Ей нужно будет сократить имя до Ми, чтобы не было сложно и старо.

Ми согласилась: она думала про талант, не такой, как обычный талант. Что все это снова что-то такое, что она хорошо уже знает. Ей объяснили, что нужно сниматься три раза в неделю в специальном месте, дали пароль от аккаунта с фотографиями и словами.

Ми несколько раз выкладывала фото лимонного дерева, но его сразу же удаляли. Лимонное дерево росло будто бы в обратную сторону. Ми хотела спросить у подписчиков, как его можно спасти, но не успевала прочитать ответы.

Ми платили немного денег, а иногда подходили в метро, с кем-то путали. Ми не была поэтессой, а теперь не была блогером. Она переехала из маленькой комнаты в маленькую квартиру и перевезла с собой умирающее лимонное дерево. Она думала перевезти еще что-то, но все вещи казались ненужными.

Через полгода Ми уже была совсем не похожа на Эмилию. У нее было другое лицо, ее не узнали бы в родном городе. Нос почему-то стал не таким крепким, как в первые недели после операции. Скулы уплывали в щеки, нарощенные ресницы кололи веки, их нужно было постоянно менять. С новым лицом было неудобно, как с новой обувью. Ми хотела позвонить куда-нибудь, чтобы ей помогли, но звонить было некуда: как правило, это ей звонили.

В одно утро она не смогла зайти в свой аккаунт, ее не позвали на новую фотосессию. Ми посмотрела на свою страничку со стороны, там продолжали выкладывать фотографии. Девушка из новых постов была очень похожа на Ми, но выглядела привлекательнее. Наверно, нарощенные ресницы держатся у нее вечно, а нос твердый и маленький.

Скоро закончились деньги, нечем было платить за квартиру. Ми почему-то подумала, что поняла это заранее. Ми вернулась на старую простую работу, ее там никто не узнал. В ее аккаунте множились фотографии все той же новой девушки. А в один вечер появилось объявление, что Ми устраивает встречу с подписчиками в каком-то там клубе.

Из клуба был онлайн-репортаж: Ми с мамой, с друзьями и даже с новой любовью. За их спинами играет оркестр, в нем много трубачей, а еще есть большой барабан. Мама вздрагивает от взрывов хлопушек, ее губы шевелятся, будто она на кухне смотрит в окно.

Ми рассказывает про свою жизнь, она – маленький поэт в маленьком городе. Ми рассказывает про торт «Птичье молоко», про голоса ангелов, про книжки и радио, но молчит про лимонное дерево. Теперь Ми – это кто-то, не знающий про лимонное дерево. Ми поднимает бокал, произносит «чин-чин» и смотрит внимательно в камеру.

Телефон разрядился, в черном экране видно только ее отражение. Она легла под лимонное дерево; ощущение было как после экзаменов. Кажется, эту историю больше никто не вспомнит. Оставшиеся здоровые листья были похожи на головастиков. В следующем году дерево может дать первые лимоны. Завтра утром она придумает себе имя, не похожее на те, что были.

Мой пугливый Ирис сбежал из левады и объел соседские елки. Лапы этих елок свисали над главной дорогой, как волшебные яблоки: подходи и ешь. Ирис и съел всё, до чего мог дотянуться, пока я его искала. Когда он увидел меня, то пошел навстречу, размахивая хвостом и по– лошадиному улыбаясь. Я улыбнулась так же, потому что люблю подражать животным.

Я повела Ириса домой, но замерла на перекрестке, услышав дикий вопль. С косой березы у моей головы взлетели птицы. Стало тихо, я медленно обернулась: ко мне бежал сосед в красных резиновых сапогах. Он кричал что-то неясное, а когда приблизился – резко остановился. Его лицо испугало меня еще больше вопля. Глаза маленькие, будто недавно ими заряжали пистолет. Дутый нос заваливается на сторону.

Сосед дал рассмотреть себя, а потом прохрипел, чтобы я платила за елки. Эти елки какой-то особенно редкой породы и дорого стоят. Я ответила правду: деревья не могут быть чьими-то, они не рабы и принадлежат только самим себе.

Сосед обозвал меня чокнутой шлендрой и сказал, что я не могу обучать верховой езде, что у меня вялая шизофрения. Я хотела расспросить его о вялой шизофрении, но не успела. Он продолжил, что нужно отобрать мою конюшню и всех животных, даже крольчат, и собак, и куриц. Меня нужно увезти в дурку или в тюрьму, а может быть, – в зоопарк.

Я набрала воздуха и стала орать в ответ. На наш ор с третьей дороги перекрестка подбежала еще одна соседка. Она ходила ко мне заниматься верховой ездой и всем рассказывала, что приехала сюда писать книгу. У нее городской вид и приятный голос (потому что тихий). Она пользуется духами и пахнет не как человек, а как вещь. Кони ей поэтому не доверяли. Вчера я видела, как она читает в лесу, сидя на неудобном пеньке, и грызет яблоко.

Писательница говорила что-то, но казалось, что она просто открывает рот и двигает бровями. Я кинула в соседа хлыстиком, но не попала.

Я снова закричала правду: сосед запускает по пятницам петарды, и все животные этого боятся. Он громко включает музыку, когда выпивает со своими дикими друзьями. А главное – у соседа живет собака Нана, которую он запирает в сарае и не кормит.

Сосед тряс телефоном в кулаке, а потом поднес этот кулак к уху. Он стал звонить в полицию и юлил глазками по сторонам. Писательница говорила лишнее, пытаясь нас успокоить. Я заплакала, Ирис высоко заржал, в небе сгущались темные тучи. Солнце исчезло. Мы с Ирисом пошли домой, не оборачиваясь.

Когда я плачу, со слезами выходят слова, и мне нечего говорить. Взгляд писательницы прожигал мою спину ненужным сочувствием. Кажется, она плелась за нами, и мы пошли быстрее. Сосед говорил с полицией по телефону, но я уже не могла разобрать ни слова. Я чувствовала себя совершенно раздавленной.

Этого соседа я разгадала месяц назад, когда услышала грустный вой собаки Наны. Не помню, чтобы какая-либо собака так жалостливо скулила. Он привязал ее к своей драгоценной елке, и Нана плакала от голода и страха, заматывая поводок на своей шее. Я кинула ей через забор булочку с маком, потому что другой еды у меня не было. Но на крыльцо вышел сосед и, напялив красные сапоги, сказал, что я хочу отравить его собаку. Тогда мне стало все ясно. Душа моего соседа жирная, в бородавках и слизи. Мятая, бесцветная, горбатая и плешивая. Она свернулась клубком в его брюхе и икала. Икота души – признак того, что та наелась грехов. Мой сосед – полнейший безумец.

Я завела Ириса в денник на первом этаже, а потом сидела на лавочке, покачиваясь от волнения. Удивительно, как рано темнеет в ноябре: по одной появлялись звездочки. Они перекатывались и дрожали, я чувствовала, как они разглядывают мой мир. Потом меня кто-то позвал, и это снова была соседка– писательница. В белой шапке с вязаными косами она напоминала странного альпиниста. Стояла под фонарем, сложив руки. Я спряталась от нее в конюшне, дожидаясь, когда же она наконец свалит. Кажется, один раз мы встретились взглядом. Она была готова перелезть забор, и к ней с лаем подбежала моя охранница, алабайка Маруся.

– Мне ваш конюх о вас кое-что рассказал! – закричала писательница под Марусин лай. – Пожалуйста, вы мне очень нужны!

– Я с вами не разговариваю! – крикнула я. Мне было страшно от такого внимания.

– Что? Я вас не слышу! – писательница достала какие-то бумаги и трясла ими. – Откройте! Хотя бы яйца мне продайте!

Маруся лаяла громко. Лошадиные души в конюшне были ярко-изумрудными. Я села в дальний денник и пыталась пропитать себя их светом, как ромовую бабу пропитывают сиропом. Я часто подражаю животным, так делали и древние люди. Это называется красивым греческим словом, которое я всегда забываю.

Маруся легла рядом, положила свою горячую крупную голову на мое больное колено. Она похожа на кошку тем, что лечит раны и боли.

– Спасибо, дорогая Маруся, – шепнула я ей.

Писательница ушла через полчаса, и я задала коням ночное сено, закрыла на сон конюшню. Вернулась в свою часть дома на втором этаже, но совсем успокоиться не получалось. Я постригла волосы машинкой еще короче обычного, до ежика. Выпила ромашковый чай, сразу весь чайник, а еще нюхала лаванду, массировала виски и волшебные точки на стопах. На блюдце в середине спальни дымил шалфей. Я сняла тяжелые серьги, браслеты и кольца. В кровати долго крутилась: голова после стрижки казалась незнакомой, хотелось снять и ее, как сережку.

Но я все-таки уснула, хоть и как-то не так, с другой стороны кровати. Ноги были там, где обычно лежала подушка. Вместо снов приходили цвета: красный, желтый и снова красный. Кожа зудела, хотелось снять ее, чтобы найти под ней новую, спокойную кожу.

Я проснулась оттого, что в денниках на первом этаже забили копытами кони. Кони разбудили Марусю, она низко и грустно залаяла. Я посмотрела на часы – не было еще пяти. Моя спальня прямо над животными, поэтому я все слышу. Кони знали: я тут, наверху, – и всегда звали меня, если что-то не так.

В спальне черно, только нитка лунного света между закрытыми шторами. Шума снизу все больше, вот и испуганное ржание, и топот. Куры кудахтали. Включив свет во дворе, я выглянула в окно: по леваде бродила горбатая лошадь, напоминающая сломанную игрушку. Лошадь сделала хромой круг и подошла к остаткам вечерней каши, огрызкам промерзшей моркови.

Накинув куртку и взяв хлыст, я выбежала во двор. У левады стояла не лошадь, а молодая лосиха. Я застыла: удивленно рассматривала ее лицо, неловкие, слишком круглые уши. Наверное, лосихе страшно от первого мороза и опустевшего к зиме леса. Она никогда не видела снега и недавно оторвалась от родителей. Егеря еще не начали оставлять в лесу солонцы, она пришла ко мне за едой. Ее беленькая, похожая на дымок душа была как пар из большого рта.

Мне захотелось подойти ближе, но лосиха первая рванула с места. Разъехалась нелепыми тощими ногами по льду, со стоном понеслась на меня. Я сделала бестолковый шаг и замерла, а лосиха пробежала так близко, что я ощутила прикосновение шерсти, запах облепихового жмыха из каши для моих лошадей. Может быть, лосиха дыхнула тем, что у них своровала. Я упала на лед и почувствовала край копыта, оно напомнило мне острую кошачью лапу. Потом стало тихо. Вместо красного цвета пришел белый. Я подумала, что дымок нельзя ухватить, им можно только любоваться. Самый свободный в этом мире – дымок.

Я очнулась от собачьего запаха, от того, что мой нос облизывала взволнованная Маруся. Она не могла понять, почему я решила подойти так близко к дикому животному из опасного темного леса. С ее языком ко мне возвращалось тело: пришла новая боль в спине и ребрах. С трудом встав, я потрогала свою голову, цела ли, и зашла в конюшню. Животные были спокойны.

В волчьей стае есть такие особи, которые помогают перевозбужденным сородичам. Они подходят к тем, кто не может успокоиться, и вылизывают уголки их ртов.

Может быть, и у людей тоже есть какой-то секрет, но они слишком мало знают о себе. Я ищу этот секрет уже много лет, но еще не смогла найти. У животных все намного проще.

Я купила этот дом потому, что он совершенен. Может быть, в нем многое не работает или не достроено, но он для меня как живой. У него есть окна-глаза и двери-уши. Чем больше живых душ у него внутри, тем ему радостнее.

Там, где я родилась, не могло быть ни одного животного. Только раз я увидела крысу, а лошадки были только игрушечные. Их ноги казались бархатными, и мне нравилось их гладить. Я гладила их так много, что лошадиные коленки стерлись до пластика. Я расчесывала их хвосты, и они вываливались, оставляя в игрушечном теле круглые черные дырочки.

Мне нравится, что здесь все вместе: и человек, и звери, и насекомые. Вокруг бегают колючие ежи и хищные лисы. В лесу летают свободные птицы. В городе или рядом с ним я всегда ощущала бездну. Из этой бездны сквозило и завывали разные голоса.

Предыдущий хозяин дома отдал мне его почти бесплатно. У него было доброе большое лицо, усыпанное родинками и крохотными кратерами. Если в человеке есть что-то неидеальное, с ним вполне можно иметь дело.

В конюшне теперь было тихо. Конь Каштан кашлял, он уже неделю кашлял: в нем как будто поселилась маленькая простуженная старушка. Каждый день я заливала ему сено кипятком и успокаивала как могла: бронхит очень удивлял Каштана, он не понимал, зачем ему кашлять. В денниках нет сквозняков, здесь иногда теплее, чем в моей собственной спальне. Но может быть, Каштан вспотел под попоной, а я оставила его мокрым на ветру. Мне было стыдно за это.

Юзуф привычно развернулся задом и раскачивался из стороны в сторону от плохого настроения. Его изогнутая, арабской породы душа раскачивалась вместе с ним. Летом он ходил гладким, а к холодам отрастил бороду, и его ноги покрылись смешным мехом. Душа Юзуфа зимой тоже стояла закутавшись в шубу.

Ирис в соседнем стойле нервничал до дрожи, потому что боялся всего, даже дрожащего на ветру листочка. Ирис – мой любимый конь, мы с ним очень похожи своей бестолковостью. В кармане моей куртки лежало старое яблоко. Я протянула его Ирису, и тот подошел ближе: вот его длинная красивая морда.

Маруся скользнула мимо коней, мимо моих ног и спряталась в дальнем углу, где лежала ее любимая косточка и плюшевая такса, с которой я срезала глаза-пуговицы.

– Все хорошо, – сказала я животным. – Еще час сна, и будем гулять.

Во дворе посыпал первый снег. Выглянув из конюшни, я всмотрелась в небо, как ребенок; еще чуть-чуть – открыла бы рот. Где-то вдалеке загорались и гасли окна.

На своем этаже я снова заварила ромашковый чай и читала новости, портила себе настроение. С людьми мне давно все понятно, особенно с городскими: от них никогда нельзя ждать хорошего. Но лысый почтальон кидает мне газеты в почтовый ящик, и я читаю их, чтобы не забывать, какими могут быть люди.

Я отправила газету в мусорку, остановившись на второй криминальной странице. Мне жалко было жертв, жалко преступников, жалко живых, жалко убитых, я не могла понять, почему нельзя жить спокойно и просто не обижать друг друга.

К семи утра пришел конюх, и я надела шапку, чтобы не смущать его короткой стрижкой-ежиком. У конюха добрая душа, потому что ему помогают его африканские предки, они бьют в барабаны и весело танцуют. Его лицо мясистое и черное, такое простое, как сервированный к завтраку стол.

Его родители работали в Москве в посольстве маленькой африканской страны, где всегда сухо и идет война. Конюх любит животных, потому что они воюют честно. У конюха под темно-серым русским тулупом всегда яркие летние рубахи. У него длинные и мягкие уши, иногда мне хочется их потрогать. Он искал работу строителем, но я быстро разгадала его душу и предложила помогать мне с конями. Жаль, что теперь мой косой сарай никто не починит.

Конюх принес разноцветных беспородных щенят, найденных где-то у помойки в строительном мешке, а еще букет рыжих засохших фонариков – в капюшоне. Сначала он протянул мне фонарики. Я люблю сухие цветы. Если собираю букет в саду – всегда дожидаюсь, чтобы цветы увяли и высохли. Многие выкидывают их раньше, потому что не понимают, что́ в цветах самое ценное.

А таких щенят я вижу раз в месяц, люди приносят их мне и говорят всегда одно и то же: на конюшне не бывает лишних животных, возьми и вот этих, псы будут охранять твой большой и безлюдный дом. Но не все могут стать своими, не все могут стать семьей.

Щенята просили маму-суку, а не меня, это было понятно. Конюх жался и улыбался, пытаясь повернуть щенков мордами, а не тощими крысиными хвостиками. Белки́ его глаз и зубы были снежного цвета.

– Думал, может, одного возьмешь? – подмигнул мне, чтобы задобрить.

Маруся недовольно тявкнула, но я и так знала: она не хочет других собак, ей нравится жить одной с конями, кроликами, курами и человеком.

– Попробуй раздать, – сказала я закуривая. – Ты их нашел, так что разбирайся сам. Так будет правильно. Вот этими руками, которыми ты их взял, надо отдать.

– А этот, рыженький? – конюх одного, бежевого, поднес прямо к моему лицу. – Редкий цвет. Возьми, хозяйка.

– Я курю, не надо ему дышать дымом.

Конюх сделал шаг в сторону, и я снова затянулась, с прищуром глядя в небо.

– Слушай! Ты сказал писательнице, что я вижу души. Она будет теперь меня доставать. Зачем ты это сказал?

– Она спросила, почему ты либо со всеми ссоришься, либо, наоборот, ото всех прячешься. – Конюх затряс ушами от волнения, и я почувствовала себя еще увереннее. – Я сказал, что ты просто заранее знаешь, что все вокруг – сволочи. Кроме животных. Возьми рыжего, ну?

– Нет. – Я задавила сигарету сапогом, потом подняла ее и выкинула в помойное ведро. – Свои проблемы думай сам.

Я спряталась у себя дома и ощущала, как конюх бесится: его душа достала барабан и била со всей дури от ярости.

Пока конюх ходил по участкам, пристраивая щенят, нужно было замочить утреннюю кашу коням: овес, отруби, жмых. Налить воды Ирису: у всех коней автопоилки, а Ирис ее боялся и пил из ведра. Посы́пать ледяную дорожку от денника к леваде песком и опилками, чтобы копыта коней не скользили. Пару лет назад один конь из дальней конюшни поскользнулся на льду и ударился головой насмерть: он часто приходил ко мне во сне и жаловался на глупую смерть.

Разобравшись со двором, я отбивала денники, закладывала свежее сено. После любого неудачного движения вилами мне простреливало тело насквозь, от пальца до уха, через синяк-копыто. Потом я забрала несколько голубых яиц у моих редких породистых несушек, чтобы сварить их и кинуть в щи.

Конюх к обеду вернулся довольный, с пустыми руками. Я пошла с Ирисом по просеке к дальнему полю. Летом здесь все в цветах: незабудках, васильках и даже маках. Чтобы им появиться цветущими летом, зимой нужно хорошенько прогнить, затаившись под снегом и мертвыми листьями.

Иногда я останавливалась, чтобы что-нибудь рассмотреть. Запутанные ветви деревьев похожи на роспись гелевой ручкой. Над ними снежные облака с дырочками для чистого неба. Такое небо бывает только тогда, когда все идет к долгому холоду, – так, по крайней мере, объясняла мне моя тетя. Жаль, что она уехала: я совсем не успела пожить с нею, чтобы чему-нибудь научиться. Она работала в старой аптеке с деревянными стенами и по-особому относилась к жизни: верила, что для всего есть лекарство.

Тетя говорила, что ей не нужен рецепт и болезнь она распознаёт по положению спины. Что все женщины нашей семьи очень чувствительны и поэтому горбятся от переживаний. Если бы я разговаривала с ней сейчас, то спросила бы, почему она нас не вылечила от этой чувствительности каким-нибудь волшебным порошком.

Ирис шевелил ушами и искал, что можно откусить или чего можно испугаться.

– Пойдем, пойдем к елкам, – сказала я. – Только не к соседским, ими можно отравиться.

В глубине леса стояли елки-великаны, куда красивее соседских. Они кормили бесплатно: Ирис потянулся к ним с большой радостью, а после стал есть собравшиеся на листьях сугробики. Потом Ирис попросил снять с него все лишнее и катался спиной по земле, дрыгая копытами. Я легла рядом с ним, пыталась сделать так же, как он, и получила огромное удовольствие.

Когда мы пошли в сторону дома, у просеки через березы белела шапка писательницы. В руках у нее были лыжные палки, и мне стало ее немного жалко. Чудачка, еще рано для лыж.

Из кармана ее пальто торчал ежедневник и горлышко странной бутылки. Заметив меня, она сразу же пошла ко мне навстречу с вежливой улыбкой, которые мне так не нравятся. Я резко развернула коня.

– Вы правда видите души? – кричала она мне в спину. – Как такое возможно?

Я увеличила скорость. Удивительно, как хранится в лесу первый снег. Будто его собрали в блюдце и сберегли, окружив нужной температурой. Я тоже так берегу своих животных – и сама себя тоже так берегу.

– А мои занятия? – кричала писательница. – Мы ведь хорошо начали! Вы так хорошо преподаете!

На самом деле я плохая учительница. Но верховую езду преподавать легко. Ездят ведь кони, а люди просто сидят сверху и делают вид, что управляют ими, как велосипедом.

Выбравшись из одной просеки в другую, мы подошли к моим любимым гнутым березам. Вдруг кто-то в соседней роще взорвал петарду, и я больно прикусила язык. Ирис с громким ржанием встал на свечку, я чудом удержалась, не скатившись с его красивой спины на землю, не ударившись снова больными ребрами.

Я спешилась и успокаивала Ириса: через ладонь я ощущала лошадиные мысли, в них сидел сосед и болтал ногами в красных сапогах. В плену моей головы зарождался вчерашний вой. Ирис решил, что снова съел что-то неправильное и что за это его наказали громкой петардой.

– Я уверена, что это он взрывает петарды! – сорвалась я на Ириса.

Мои слова подтвердила Нана: она выбежала из рощи, виляя хвостом и поскуливая. Я поцокала языком, и Нана дала погладить себя по голове, прощупать торчащие ребра. Она обнюхала мои ноги, а после побежала дальше.

– Когда-нибудь я тебя выручу, – шепнула я себе под нос.

На обратном пути мы заглянули в маленькую местную церковь. Я люблю церкви: мы с мамой ходили в похожую, это было свободное место. Мама ходила исповедоваться, а у меня никаких грехов тогда еще не было. Мамин священник был с такой бородой, в которую хотелось уткнуться лицом.

Пока Ирис стоял у входа (животных не пускали, потому что у них тоже не бывает грехов), я рассматривала иконы и потертые росписи на стенах. Мне нравились изображенные в этой церкви люди: красивые лица, а за лицами – нимбы, масляные блинцы. Иконы в нашей церкви очень старые, и я думала о том, как много людей вот так смотрели на них и думали почему-то о вкусной еде, а не о святости.

– Вы хотели бы поговорить со мной? – голос сверху.

– Оставьте меня, пожалуйста, в покое, – ответила я.

– Я здесь.

Я обернулась и увидела батюшку. Из-под коротковатой рясы у него торчали мирские ноги.

– Может быть, вам нужна какая-то помощь? – Батюшка смотрел на меня так же, как я смотрела на Нану.

– Мимесис! – я хлопнула себя рукой по лбу. – То греческое слово, которое я всегда забываю! Мимесис!

Ирис заржал, и я вышла из церкви.

С конюхом мы общаемся невнимательно, но каждый рабочий день я кормлю его щами, которые заготавливаю на двоих и сразу же на неделю. Отдельно я сварила два голубых яйца, скорлупу отложила для поделок, а яйца кинула в щи для сытости. За окном снова снег – наверно, уже четвертый. Щи конюх ел с таким аппетитом, что мне было приятно за свою стряпню.

После щей ели овсяное печенье, выдавливая на него сгущенное молоко из тюбика. Конюх рисовал сгущенкой лица: два глаза и улыбку. Из своего печенья я выковыряла весь изюм, потому что не переношу его. К печенью конюх выдул чайник иван-чая, потом резко встал и сунулся в мой туалет.

– Каждый раз забываю, что у тебя в сортире нет двери, – он развел руками, а я смотрела на него какое-то время молча.

– Дверь есть в гостевом туалете, – я громко поставила чашку и вытерла салфеткой рот. – Ты же гость? Вот и иди туда.

Потом конюх предложил мне поиграть в дурака, но я сначала не соглашалась. В карты играют, чтобы убить время, а мне не хотелось его убивать, уж лучше дальше пить чай и вытаскивать изюм из печенья ну или заняться двором и чисткой лошадей.

Но конюх стал меня уговаривать, и я зачем-то согласилась. Через минуту игры он начал мухлевать, прятать карты в рукава оранжевой рубахи. Я не понимала, как африканский негр может так по-скотски играть в дурака. От злобы я кинула ему в лицо все, что держала, включая козырного туза. И хотела кинуть что-нибудь еще, но под рукой были только изюм, салфетки и моя любимая чашка с флагом какой-то теплой страны, кажется Франции. Конюх смеялся, а я не понимала, почему он смеется, когда обманывает, это полное безумие.

– Жульничать меня научили в школе, – объяснял через смех конюх. – А чему плохому научили тебя в детстве?

– Курить и выпивать, – придумала я, тоже почему-то начав смеяться. Говорят, смехом заражаются.

Конюх с пониманием закивал. Закинув под столом ногу на ногу, он стал по-шулерски тасовать карты.

– А чего вы постоянно ссоритесь с Игорьком? Ну, который из двенадцатого дома. Он хороший мужик… называет меня шоколадным, приглашает к се-бе в гости, когда мается. Ему постоянно скучно. Мы часто сидим с его друзьями вот так, как с тобой сейчас.

– Это тот живодер? В красных сапогах?

– Ну, Игорек…

Я почувствовала, как лицо разогревается все больше. Я встала, чтобы отойти в сторону, и повернулась к конюху спиной. Скучно! Ему скучно!

– Он запускает петарды и пугает всех животных, он считает, что я должна платить за деревья, которые свешиваются на общую дорогу, – с закрытыми глазами я начала загибать пальцы. – Но самое ужасное – собака Нана. Когда он уезжает в город, то запирает ее в сарае. Там нет отопления, нет еды, нет подстилки, нет общения… Его душа совсем гнилая. Может, ему так скучно, потому что его душа покрыта плесенью.

Конюх засмеялся в голос, и я сжала столешницу так сильно, что рукам стало больно.

– Я предлагал ему сегодня щенка, а он сказал, что от тебя возьмет только деньги, и то по безналу, чтобы не запачкаться. А еще спросил, когда у тебя к коням прибавятся зебры.

Конюх зацокал языком, как дурак.

– То есть он еще и расист! И ты это терпишь!

– Почему? Зебры здесь жить не станут, потому что замерзнут. Им не наденешь такой вот замечательный русский тулуп. Это не расизм, это юмор. Я вот не обижаюсь. А ты понимаешь юмор?

– Если он взял щенков, тебе придется вернуть их обратно! Или я сейчас же пойду и сама верну их…

– Он сказал, что за елки возьмет деньгами, а не щенками.

– Я заберу у него Нану.

– Зачем? Господи, да что вы привязались друг к другу?

– Нана страдает.

– Щенков бы взяла. Почему не взяла щенка? Нана – простая дворовая собака. Живет, как жили ее предки и как живут все ее щенята!

Я подошла близко к конюху и уставилась на его уши. Удивительно, какие они длинные и мягкие: наверно, если натянуть такое ухо сильнее, то дотянешься до плеча.

Конюх вроде бы хотел у меня еще что-то спросить, открыл рот, но не спросил. Я отвела взгляд от его ушей и посмотрела в глаза. Мы стояли друг напротив друга, и конюх дал мне руку. Приобнял так, будто я была вазой, которую нужно перенести из одной комнаты в другую. Я почувствовала, что одним движением он все испортил.

– Ты с ума сошел? – спросила я.

– Как меня зовут, знаешь? – конюх обиженно отдернул от меня руку и стал застегивать пуговицы тулупа.

– Что?

– Я тебе десять раз уже говорил, как меня зовут, ты запомнила? Не настоящее имя, так хотя бы русское?

– Дима?

Конюх закатил глаза. Распахнув дверь, он сделал несколько шагов вперед, а потом обернулся снова:

– Как можно видеть душу, если она сидит внутри? Ты выдумываешь? Скажи мне честно.

– А ты откуда знаешь, где она сидит?

Конюх набрал побольше воздуха, но вместо слов облизнул губы. Я почувствовала, что сейчас заплачу. Его душа поднялась к потолку и зависла над дверным проемом, заткнув ладонью свой рот. Моя душа всегда прячется, но я могу ее хорошо представить. Кажется, она могла бы биться головой о стену.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, стоя на ступеньках, а потом ушел. Почему-то я поняла, что работать со мной он больше не станет. Хотя, может быть, все равно вернется, потому что нам было хорошо друг с другом, а испортил все он, а не я.

Чтобы успокоиться, я отрабатывала коней на корде: прицепив крючок с веревкой, кони радостно бегали по кругу. Я думала тоже побегать по кругу, но сил не было. Человеческое взяло свое.

Выпал пятый снег.

Вечером ко мне снова приходила писательница, но я ей не открыла. Я знала, что ей нужно: она хотела сделать мою историю чьей-то. Я читала все эти книжки, где жизни перерабатывают, как плохое мясо на сосиски, чтобы стало увлекательно и понятно. Она хочет сделать мою жизнь такой, чтобы угодить другим.

Я не ем мясо, хотя меня всегда восхищали падальщики: они переплавляют в своих животах живое в мертвое, как будто это не живот, а алхимический сосуд. Зато в моем старом холодильнике всегда много разных овощей. Часть из них, холодных, невкусных, я покупаю в соседнем магазине. Какую-то часть – замораживаю с лета.

Сегодня вечером мне захотелось приготовить перцы и кабачки на костре. Помню, как впервые оказалась в свободном лесу и мы делали шашлыки. Там был мамин знакомый, который сказал мне: ты – человек без пупка. Я тогда гадала, мог ли господь забыть кому-то сделать пупок. Потом поняла, что он вообще многое позабыл.

Коней я покормила, почистила и завела в денники, а сама села у костра вместе с Марусей. Нет ничего приятнее, чем костер зимой: искры поднимались в черное небо и делали вид, что они звезды. Маруся тоже сидела у костра, потому что к старости полюбила сухое тепло и жаловалась на артрит. Я знала, что впереди особенная ночь.

Через тихий ветер стало слышно, как скулит Нана. Ветер брал ее голос в щепотку и приносил в мою голову. Тонкий ласковый вой одинокой собаки, которой нужна любовь, а еще тепло, еда и свое место.

– Он снова уехал со скуки и оставил Нану од– ну, – сказала я Марусе, и она дернула ухом. – Он наверняка уехал в город, я чувствую это. Если она дома без него, то от одиночества грызет книжки, и он запирает ее в сарае вместе с вилами, граблями и газонокосилкой…

Маруся отвернулась и, чихнув, посмотрела снова на огонь. Я не понимала, почему Маруся совсем не проявляет сострадания.

– Будь здорова, – сказала я. – Понимаю, что тебе хочется жить одной собакой, но мы должны спасти Нану. Нельзя быть таким эгоистом и думать только о себе.

Маруся долго чесалась, а потом ушла в конюшню, к своей безглазой таксе.

Вой не прекращался. Из своего покосившегося сарая я взяла фонарик и лом, потому что видела на соседском красивом сарае гигантский, с собачью голову, замок. Я шла по дороге с ломом в руке, прошла мимо перекрестка и свернула к дому соседа. Я знала, что делаю правильно, и чувство правильности грело меня изнутри. Я была совершенно спокойна. Дом соседа стоял темный, покинутый, слышно было только, как в ледяном сарае скребется Нана. Калитка легко открывалась изнутри. На крыльце стояли соседские красные сапоги, подсвеченные круглой луной и звездами. Наверное, я могла бы сейчас наброситься на соседа с ломом, если бы он помешал мне спасти несчастную Нану.

Осторожно пройдя мимо входа в дом, я подошла к сараю. Замок на двери весил килограммов десять, не меньше. Где-то вдалеке зажглось окно, и я присела на корточки. Было слышно только мое дыхание, изо рта тянулся пар. С корточек я заметила, что замок не был защелкнут. Я решила, что это добрый знак.

Я открыла дверь и посветила фонариком внутрь сарая. Худощавая грустная Нана лежала на коврике в углу, а вокруг нее собирался лед и снег, будто хотел съесть ее заживо. Миска стояла пустой. Нана побежала ко мне навстречу, и мне показалось, что стало светлее от радости.

Душа у Наны была белая и маленькая, напоминала вялый цветок ландыша. Я позвала ее с собой, но Нана ходила кругами, размахивая хвостом. На гвозде у двери висел поводок, я сняла его и прицепила к ошейнику Наны. Я потянула, и она пошла за мной. Я подошла к красным сапогам соседа, потому что решила один из них закинуть на крышу. Нана огрызнулась, и я не стала так делать.

Дома нас встретила недовольная Маруся. Какое-то время мы сидели втроем: собаки не нравились друг другу и, если бы обе были моложе, стали бы рычать и кусаться.

Я дала Нане еды в деннике, и та поела с большим удовольствием. Не зная, куда ее деть, чтобы не смущать Марусю и других животных, я поднялась в свою спальню, а Нану повела за собой. Я легла в кровать, и Нана легла рядом, я пыталась окутать ее всей любовью, на которую была способна. Я накинула на нас пуховый платок и включила старую желтую лампу.

– Я понимаю, что такое тюрьма, – сказала я Нане, и она посмотрела на меня испуганными блестящими глазами. – Я тоже родилась в тюрьме. Людей иногда сажают в такой же сарай, если они напортачили. Тюрьма – это здание без света, с решетками и колючей проволокой. Комнаты в тюрьме – это гробы, из которых иногда выпускают гулять. Я прожила в таком гробу первые свои три года и мало что помню, кроме игрушечных лошадок и крысы. Потом маму выпустили, но ей снова захотелось в тюрьму. Я часто приходила к ней в гости и вспоминала то, что забыла. Сейчас я думаю, что ей было не так уж и плохо, раз она хотела вернуться. Но ты такая, как я. Ты тоже родилась в несвободе и с этим вот злым человеком. Здесь ты будешь свободна. Знаешь, кто научил меня видеть души?

Нана стала вырываться из-под пухового платка, спрыгнула с кровати на коврик и свернулась рядом клубком. Я хотела лечь рядом с ней, но все-таки осталась в кровати. Я подумала, что Нана нашла себе новое место и хочет, чтобы оно было только ее.

После мне снилась вода, протекающая из уха в ухо. Вытекающая куда-то во двор, утекающая в землю. Может, батюшка был прав и мне правда хотелось поговорить.

Ранним утром Нана разбудила меня, потому что ей нужно было на улицу. Я выпустила ее и наблюдала за тем, как она бегает по участку, обнюхивая свою землю. Ее душа радовалась новому дому. Маруся вышла из денника и села у голой яблони. Нана терлась рядом с поводком, а потом скребла калитку – хотела гулять. Я пригласила Марусю пройтись с нами, но та грызла кость, повернувшись задом. Кони смотрели на меня с обидой, потому что я не делала работу для них.

Я хотела надеть поводок, но просто кинула его в карман, и мы вышли свободно. Зимнее медовое солнце подсвечивало сугробы. Я чувствовала, что это моя собака, она не уходила далеко от моих ног. Я чувствовала, что мы как сестры, которые могут спасать друг друга.

Но где-то просигналила машина, и Нана, подпрыгнув, резко побежала от меня в сторону. Я никогда не видела, чтобы собака бежала так быстро: лапы обгоняли ее голову. Она бежала в сторону дома соседа, а я осталась стоять с пустым поводком на все том же чертовом перекрестке. Нана перепрыгнула забор и пропала.

Я медленно вернулась домой. Двор засыпало седьмым снегом. После такого снега не видно голой земли. Не было ничего видно вокруг, и стало тише. Я занялась конями, и мы всё делали молча. Все души куда-то спрятались. Я поняла, что иногда мне особенно сложно. Мне казалось, что мир рассыпается.

Когда писательница снова подошла к моей калитке, я бинтовала копыта Юзуфу. Юзуф арабской породы, и у него очень нежные копыта. Писательница поздоровалась со мной, и я кивнула в ответ.

– Можем встретиться в баре, – сказала я.

Вы бы видели ее лицо.

В бар я приходила раз в несколько месяцев: пила пиво с шоколадным вкусом и ела фисташки. Чаще всего я садилась за дальний столик и надевала что-то темно-зеленое, чтобы сливаться с занавеской. В баре жил попугай, который разговаривал разными голосами и ругался фразами, переделанными, чтобы стало смешно.

Писательница же сюда явно заглядывала часто. Она привычно села за столик, который мне не нравился.

– Кто рано встает – тот далеко от работы живет, – сказал попугай.

– Почему вы решили все-таки поговорить со мной? – спросила писательница все с той же вежливой улыбкой, достав мятый блокнотик.

Кто-то включил музыку.

– Мне интересно, как будет выглядеть моя история, если вы ее перемелете. Мне интересно, как выглядела бы моя жизнь, если бы ее было увлекательно читать.

– Вы правда видите души?

Я кивнула. Сейчас, когда меня об этом спросили, я стала сомневаться. Я чувствовала себя так неловко, будто лежала голой на холодном столе.

– Я не грустный, я трезвый, – сказал попугай и разложил свой хвост веером.

В бар зашел сосед. Он поменял красные сапоги на черные городские ботинки. Сел у барной стойки так, чтобы я не могла его видеть, но он видел меня.

– Я пишу серию захватывающих детективов, где главному герою, частному сыщику, помогает экстрасенс, – затараторила писательница, надев очки. – Он расследует пропажу детей и параллельно переживает распад своей семьи; так он вступает в отношения с экстрасенсом. Это любовный детектив. Ваш конюх сказал, что вы видите души. Волонтеры рассказывали, что вы помогали искать пропавшего ребенка два года назад. Я нашла о вас данные, что ваша мать сидела в тюрьме за убийство. Это все звучит чрезвычайно увлекательно. Расскажите, пожалуйста, свою историю.

Я думала, все будет по-другому. Вроде бы начала говорить, но слов слышно не было. Писательница смотрела на меня округлив глаза, демонстрируя внимание.

– Как именно вы видите души?

– Я подражаю животным. Это они видят души. Это называется мимесис.

Писательница поморщилась.

– Почему ты со всеми скандалишь? – прокричал с барной стойки сосед.

– Меня выгнали из дома за непосещаемость, – сказал попугай.

Я сделала вид, что не услышала соседа, и смотрела на писательницу не моргая. Нам принесли пиво.

– Про таких людей нельзя писать, – услышала я за своей спиной. – Дайте следователю нормальную бабу.

Писательница достала пудреницу и посмотрела не на меня, а в зеркало. Я подняла скатерть и юркнула куда-то под стол. Никто не замечал, что меня больше не существует. Писательница удивленно смотрела по сторонам. Сосед заказал еще пива. Скрипнула дверь бара, и зашли конюх и батюшка. Они отряхивали снег с курток. Писательница нервно дергала ногой.

– В целом экстрасенса можно и выдумать, – сказала она кому-то.

Я подумала, что запросто бы исчезла, если бы не мои звери. Если бы не Ирис, не Юзуф, не Каштан и не Маруся, которые держали меня, как взрослых держат их дети. Если это тоже тюрьма, то она нравится мне куда больше. По крайней мере, без такой тюрьмы меня бы, наверное, не стало.

– Да это наша местная юродивая! – орал сосед. – Но, знаешь, когда она совсем запирается дома – становится скучно! Когда ее нет, мне как-то не по себе. Кажется, что все слишком нормально!

– Каждый на своем месте, – сумничал батюшка.

– Иногда мы встречаемся в баре! – снова проорал сосед, и кто-то чокнулся большими пивными стаканами.

К столику подошли худые ноги официанта.

– Можно мне сосиски к пиву и картошку фри? – сделала заказ писательница.

Посидев еще немного под столом, я пробралась по стенке к выходу и пошла домой. Улица была абсолютно пустой. Маруся встретила меня у калитки, виляя хвостом.

У левады стояла лосиха. Маруся ее совсем не боялась. Вот уж точно, душа как дымок: никогда не ухватишь, только любуешься. Еще ей можно подражать. Хорошо, что я вспомнила греческое слово, мимесис. Вот оно какое, это слово.

Лосиху я назову Кларой. Имена людей необязательно запоминать. Какое-то время после ссор и встреч в баре они перестают меня донимать. Я облизнула себе уголки рта, и мне стало спокойнее. Клара вышла под лунный свет. Какая же ты красивая, Клара.

Мрамза не смотрит на последнюю парту. Давид и Татащ рисовали не на бумаге, а друг на друге. У них зеленые лица, желтые волосы, красные руки.

– Поставите двойку – я стану таким же, как Аста Чагава! – стонет Татащ, когда раздается звонок. – Мне надо закончить школу, а учителя злые, ну Мрамза Хосовна!

Мрамза знает вроде бы, что вестись нельзя, но ставит им в журнале тройки. Вдавливает ручку так глубоко, что цвет чернил из синего становится черным. Давид и Татащ проходят мимо ее стола, заглядывают в журнал и гогочут. Когда их уже не видно, Мрамза шепчет беззвучно, что Аста, может, и не оканчивал школы, но по рисованию был отличником. У Мрамзы над столом висит рисунок с пятиногим барашком, этот рисунок для нее сделал Аста. Каждая нога барашка обута в черный человечий сапог, и, когда Мрамзе тяжело, она рассматривает эти сапоги.

Мрамза выходит на школьный двор. Прячет в кошелек обручальное кольцо, застегивает пиджак до последней пуговицы. Идет по тропинке – прыг на бетонные плиты, отсюда видно узкую полоску моря, цветущие кусты, волосатую пальму, а еще многоэтажку. Окна многоэтажки то темные, без стекла, то белые, со стеклопакетами. В одном из белых живет Мрамза, но идет она не домой, а от дома.

У Мрамзы большая голова, худая шея, сутулые плечи. На улице тепло, но ей холодно, потому что стыдно. Она выходит к железнодорожным путям, только поезда здесь не ходят. Все вокруг заросло дикой розой, папоротником, закрутилось вьюнком. Над ручьем шелестит шелковица, скидывает зрелые ягоды и листики. Мрамза срывает несколько ягод, и пальцы становятся фиолетовыми. Она вспоминает, где рядом с домом растет шелковица, если спросят муж или мама, почему у нее такие грязные руки.

Из покосившейся будки выглядывает собачка с пятнистым носом и бежит за Мрамзой, как за хозяйкой. Мрамзе хочется почесать ее за ухом, но собачка останавливается, кусает свой плешивый бок, и Мрамза отходит. Вдоль путей – разноцветные домики, в каких-то из них живут, а где-то только фундамент остался и дырявый забор. От забора к забору бродят цыганки в платках, в пестрых юбках. У домов сидят в клетках волнистые попугайчики, чирикают, чешут клювы.

Когда стемнеет, цыганки возьмут попугайчиков на руку и пойдут в центр, к морю, гадать русским туристам. Мрамзе тоже как-то нагадали большую любовь, семейное благополучие, восемь детей. Она пошутила тогда, что работает учительницей в школе и детей у нее не восемь, а шестьдесят. И после краснела, потому что цыганки в ответ хохотали, а муж сердился.

В сумке у Мрамзы детские рисунки, бумажные журавли, учительская премия, завернутая в газету, скотч. Вдалеке видно ущелье с заросшими боками, с каменным лицом, глядящим на море. Там уже ни людей, ни домиков, даже собака убежала куда-то. От тугого пучка гудит голова, и Мрамза вытаскивает из волос жесткие шпильки.

Железнодорожные пути раздваиваются: одни ведут сквозь ущелье, а вторые, едва заметные, в колючие заросли. Мрамза выдыхает, лезет через колючки, потом смотрит по сторонам и улыбается. Вот зеленая поляна, за ней море, и даже крапинки кораблей блестят вдалеке. Рельсы заканчиваются у горной стены, а в тупике стоят грузовые вагоны, в которых Мрамза хранит секреты. Она проводит тут по два часа каждый вторник, а если повезет, то и в пятницу. В эти дни по расписанию школьный кружок, на который никто не приходит.

Здесь случаются камнепады, и камни разбросаны по всей поляне, будто чьи-то игрушки. Еще на поляне ромашки, сваленный кучей чернющий уголь, гигантские ржавые шурупы и гайки, а по вагонам ползет виноград. Мрамза идет к вагону, забирается внутрь: в глубине темно и душно, ближе к выходу лежит свернутое одеяло. Рядом – огрызки, высохшие косточки персиков и черешни, вьются мелкие мушки. Сложены книги, и Мрамза берет одну, чтобы рассмотреть обложку. В страницах вырезана ямка и спрятан абхазский нож с деревянной ручкой. Мужчины любят ножи, даже дети ходят в школу с ножами, даже дети…

– Мрамза Хосовна?

К вагону подходит Аста, в руках у него ведро воды, а на плече полотенце. Аста красивый, узкий и вытянутый, как молодое деревце. Он ставит ведро на землю, не пролив ни капли, и отгоняет насекомых.

– Я принесла кое-что, – улыбается Мрамза.

Аста приближается, от него пахнет медом и морем. На поясе у него еще один нож, нос перепачкан черешневым соком.

– Ты ведь тоже делал это, ты помнишь? – Мрамза отрывает зубами кусочки скотча, вешает детские рисунки на стены вагона. В темноте мало что видно, но ей кажется, что становится светлее от журавлей и барашков, от того, что на всех рисунках желтое солнце. – Твой был красивый барашек, Астик, очень красивый.

– Самый красивый у Кати был, я думаю так.

Аста сегодня сердитый – Мрамза чувствует его настроение и кусает в задумчивости губу. Он смотрит на землю, а не в глаза и вытаскивает нож, чтобы поковырять ржавую шелуху вагона.

– Да нет же, что красивого в идеальном барашке, там нет свободы, у этих отличниц, зубрилок… – аккуратно говорит Мрамза.

– Кажется, у моего барана пять человечьих ног было?

– Я повесила твоего барашка в кабинете, он до сих пор там висит, и, когда его вижу, я вспоминаю о тебе, дорогой.

Мрамза улыбается, пытается поймать взгляд Ас– ты. В школе и правда можно думать о чем угодно, и здесь тоже можно. Только дома нельзя, ведь мама мужа сказала, что читает чужую память, как книгу. Мрамза вроде и не верит маме, но когда смотрит в ее глаза, то боится. Глаза у мамы черные, и ресницы толстые от туши, похожи на лапки жуков.

Страшнее всего Мрамзе вспоминать день, когда Аста после урока обнял ее за талию, сжал и пошевелил пальцами. Страшно вспоминать любовный сон или как выкурила сигарету. А еще как своровала у мужа деньги прямо из кармана его рубашки или как стала таскать в грузовой вагон вещи. И как там же укрыла Асту, будто и его тоже украла, как вещь.

Аста сидит на ступеньке вагона, а Мрамза собирает ромашки, чтобы сплести венок. Ромашка к ромашке, мало кто плетет так же красиво, как она. Потом опускается, протягивает Асте завернутые в газету деньги. Скидывает на землю квадратные туфли, ставит стопы на нагретую траву.

– Мужчина не берет у женщины деньги, – говорит Аста низким голосом и смотрит на газету с таким видом, будто видит в ней плохую новость.

– Это мой подарок. А это у тебя что?

Мрамза слюнявит палец и стирает с носа Асты пятнышко сока.

– Меня поймают! – Аста резко отстраняется, поднимает руки к небу. – Я слышал утром голоса детей! Они обязательно скажут, что здесь прячется кто-то. Бог все видит!

– Здесь ходят мальчики, но это ерунда, никто сюда не придет. Мало ли кто может жить в вагоне? Никому нет дела. Ты видел в том черном углу мой секретный мешок? Там есть все: и горелка, и мягкий коврик, и чача. Еще немного, и можно будет бежать…

Мрамза останавливается, чтобы не рассердиться; на уме у нее еще много слов. Местные босоногие мальчишки правда ходят здесь по вершинам, она видела их несколько раз.

– Слушай, Аста, слушай! – продолжает Мрамза. – Ты знаешь про такое место, Псху? Это высоко в горах. Там есть где жить, и зимой туда не пробраться. Там можно переждать зиму, а потом пересечь границу, когда все про нас забудут.

– Тебе зачем это? Зачем со мной идти? Зачем помогать?

– Мне хорошо с тобой…

Аста сердито дышит.

– Я виноват перед всем городом, Мрамза Хосовна.

– Пожалуйста, называй меня Мрамзой.

– Я не могу тебя так называть! Я мог бы называть тебя мамой, но я уже взрослый мужчина и мне не нужна мама, чтобы заботиться, я сам о себе забочусь. Дай мне думать, помолчи.

Мрамза трясет коленкой. Встает, подходит к горе, смотрит наверх. Она часто смотрит на гору. Камни складываются в ступеньки, и на последней желтеют цветы. Над ними в голубом небе бледная круглая луна, а между луной и цветами как будто чья-то голова. Мрамза моргает несколько раз – и головы уже не видно. Мягкие ромашки падают на землю. Ну и ладно, Мрамза соберет новые, пока Аста думает. Она поднимает одну, шепчет, отрывает лепестки. Любит – может полюбить. Любит – может полюбить. Ромашка висит в руке, увядшая как шнурок.

– В горах тропы узкие, не пройдешь плечом к плечу, так рассказывал отец! – кричит ей Аста. – Либо одному идти, либо друг за другом, от старшего сына к младшему. Как я могу взять с собой учительницу, слушай? Ты замужняя женщина, как мне отмыться потом от такого греха?

– Твоя семья думает о твоем грехе, но не думает о своем! – хрипит Мрамза. – Они думают тебя убить, это ли не главный грех?

Семья и соседи разговаривали с Астой три раза. За длинным столом, но без еды и вина, как с мертвецом. Среди деревьев вокруг стола тоже сидели люди, чтобы цокать языком и качать головами. Мрамза напросилась на разговор как любимая учительница Асты, говорила с ним за всю школу. Тоже качала головой, трясла пальцем. Вот только сказала она ему совсем не то, что говорили другие. Прошептала, что у нее есть план, а еще – что знает место, где можно спрятаться.

Когда Аста сбежал к Мрамзе, его отец кричал и плакал. И все женщины плакали, и Мрамза тоже на всякий случай плакала и даже вырвала клок волос. Отец смял в кулаке фотографию Асты, вышел к сердцу двора, кинул ее в песок и растер ботинком. Мрамза сказала Асте: возвращаться нельзя, тебя могут убить.

– Сбежим в Псху, Аста, скажем, что мы муж и жена. Ты ведь актер, Аста, я так думаю. Сыграй мне мужа ради нашего спасения. Тебе же не было стыдно, пока не…

– Ты не видела этот фильм, – стонет Аста.

Мрамза кивает. Но Мрамза видела. Про фильм знал весь город, вся школа гудела о нем каждый день. Мрамза тогда завернулась в платок, чтобы купить кассету в ларьке. В этом ларьке на окраине города у фильмов даже нет названий. Вся очередь к ларьку без лиц и в черном, никто не показывает ни глаз, ни носа, ни даже пальца. «Дай мне тот фильм, где Астик Чагава», – прошептала продавцу Мрамза.

Аста в фильме такой красивый и голый. Мрамза так себе все и представляла. Даже в школе, когда он шевелил пальцами на ее боку, Мрамза чувствовала через ребра такое, чего никогда до этого не чувствовала. Эти горячие пальцы могли прожечь пиджак Мрамзы, как раскаленный утюг.

Асте сказали, что фильм отправят в Америку, заплатили сто долларов за съемку. Он сразу же прогулял все деньги и всё забыл. В Америку фильм не попал, а все кассеты раскупили родственники.

– Аста!

– Это ветер, – мягко говорит Мрамза. – Если хочешь, спрячемся в вагоне.

– Аста! Аста!

От ущелья тянутся, как дым, голоса, и голосов все больше. Мрамза прыгает в темноту вагона, хватает мешок и деньги.

– Я тебя спасу! – кричит Мрамза, выпучив глаза. – Просто нужно бежать вместе! Иначе каково мне будет одной?

В гору Мрамза карабкается быстро-быстро, ей кажется, что она – серна. А еще ей кажется, что Аста лезет следом, и она старается ступать легко, чтобы его не завалило камнями. Мрамза забирается наверх, но за ее спиной до самого моря не видно ни одного человека. Только многоэтажки-коробочки, маленькие игрушечные гаражи, белесый след от самолета.

С другой стороны ущелья доносятся голоса. Мрамза скидывает пиджак и подходит к самому краю. Волосы у Мрамзы то прямые, то кудрявые, и все разных цветов. Седые, каштановые, черные.

Вот внизу стоит отец Асты, а вот его соседи и одноклассники. Мрамза видит, как люди выходят к рельсам. И бабушки, крохотные и горбатые, и дедушки с портретами предков – все они пришли стыдить его, трясти клюками и ахать.

Мрамза подходит к краю обрыва, волосы развеваются как змеи. Она широко открывает рот и кричит:

– Уходите отсюда, или прыгну!

Внизу не становится тише, ветер тащит голос в горы. Людей под ногами все больше, будто весь город пришел, вся страна. Мрамза делает шаг вперед, и по ущелью катятся камушки. Внизу из колючих кустов медленно выходит Аста. Голова опущена, спина сутулая. Аста подходит к отцу, падает на колени к его ногам.

В животе у Мрамзы крутится тошнота. Она делает теперь шаг назад, спиной, еще один и еще. Оборачивается к горам: здесь тропинки как ветка сосудов, перепутанные серые ниточки. Такие, что и правда плечом к плечу не пройдешь. Мрамза закидывает мешок на спину и вытирает рукавом потный лоб.

Варя грела ноги у батареи, в задумчивости посасывая косу. На стене висел чей-то портрет, рядом – круглые часы с ажурными стрелками. Все привычно: и пустая квартира, и батарея, и заснеженный притихший Талнах за окном.

Стрелки докрутились до трех, значит, надо идти на сольфеджио. Варя одевалась долго: колготки до подмышек, рейтузы до пупка, шерстяные гольфы до колен. Больше всего мерзнут ноги, потом уже живот, а последней мерзнет голова.

На улице – черно-белая фотография: лавочку совсем засыпало снегом, пунктирный забор, худые деревья. На дереве проорал ворон, но Варя не смогла поднять голову: слишком туго замотан шарф. У гаражей мальчики лепили снежную бабу с сиськами, кинули в Варю снежком, но мимо. У одного из мальчиков свалилась шапка, волосы под шапкой мокрые, взъерошенные, а уши красные.

В Талнахе все ходят то вверх, то вниз, никогда не ходят ровно. Ровно ходят в Норильске – он тут, рядом. Если в пятом микрорайоне подняться по Черной тропе, при ясной погоде видно Норильск. Там дороги прямые, широкие, а в Талнахе – холмы, горки, дырки.

Варя шла аккуратно и медленно, как учил ее кто-то. Потом вспомнила, что в кармане у нее леденец, и остановилась. Расковыряла зубами фантик, закинула леденец в рот. За спиной загудела машина: круглоглазые жигули ползли через снег.

Жигули остановились рядом, медленно опустилось окно. На пассажирском сиденье – красивая тетя в черных прямоугольных очках. На Варю дунуло бензином и клубничной жвачкой.

– Подвезти тебя? – спросила тетя и сняла очки.

Глаза добрые, с голубыми тенями, а бровей нет – только тонкие веточки. Тетя была похожа на певицу Наташу Королёву.

Варя сделала шаг в сторону, в сугроб, чтобы посмотреть на водителя. За рулем сидел дядя с большими усами, большим носом, большими ушами, без шапки.

– Согреешься хоть! – продолжала тетя, доставая из сумочки бутерброд с колбасой. – Хочешь?

Талнахцы режут колбасу тоньше, хлеб – толще. Варя подошла к задней дверце, открыла ее и села внутрь.

– Мне на Горняков остановите, – сказала Варя низким голосом, как в маршрутке. – У музыкалки. Пожалуйста, спасибо.

Варя укусила бутерброд, и во рту все смешалось: и колбаса, и хлеб, и леденец.

– Позже там остановимся, а пока к нам едем, – ответила тетя и включила рекламу на радио очень громко.

– Нет, мне надо, пожалуйста, сразу на Горняков, или я выйду.

Слова затерялись в песне про стоматологию, жигули заревели от скорости. Разогнавшись, взлетели на какой-то кочке, и дядя выругался матом. Папа водит куда аккуратнее, хотя Варю давно никуда не возили.

Они выехали из поселка по Строителей, переехали речку Талнашку. Варя думала открыть дверь, вывалиться из машины и куда-нибудь кубарем укатиться. Или, может, она что-то путает, не так услышала, неправильно поняла?

– Будешь плохо себя вести – заставим из Талнашки воду пить! – Дядя переорал радио и крепче вцепился в руль. Тетя посмотрела строго, сдвинув брови-веточки, а потом стукнула дядю по колену, но как-то не по-настоящему.

Все дети в Талнахе знали историю про девочку Галю. Ее украли, убили, тело нашли по весне в почерневшем сугробе в лесу. Говорят, Галя ходит привидением по лесу как неприкаянная. Варя это слово не понимала, но ей казалось, что это что-то о ледяном, как у Кая, сердце.

Про Галю рассказывали детям, чтобы те не шлялись по задворкам, не разговаривали с незнакомыми, не пили, не курили, не барагозили. Но от неприкаянности было страшно, а от тети в машине – наоборот. Даже дядя был не очень страшный, хоть и ругался матом на дорогу, деревья и мусор. Тетя дула клубничные пузыри, улыбалась в зеркальце, подпевала радио. Варя слушала ее голос, он едва пробивался сквозь песню, как писк недолетевшего комара. Тот самый голос, очень знакомый Варе по любимой волшебной песне.

Когда остановились, снег кончился. Впереди высилась каменная стена-гора, а над ней небо – разбавленные чернила. Тетя вышла из машины, и Варя сразу же вышла за ней. Размотала шарф, посмотрела наверх. В небе было видно след от самолета. Потом посмотрела на тетю: каблуки, короткая кожаная юбка, колготки в широкую сетку. В Талнахе зимой так красиво никто не ходит.

– Вы – Наташа Королёва? – Варя больно закусила губу, до крови.

Дядя громко засмеялся, а потом вместо смеха почему-то даже закричал, и тетя опять его стукнула, теперь по шее. А Варе она улыбнулась, подошла поближе и наклонилась прямо к лицу. От тети пахло клубникой и нескафе (Варе нельзя).

– Ну ты спалила. Можешь меня называть тетей Наташей. А его – дядей Тарзаном. Тебя ведь Варя зовут? Телефон твой – это вот?

Тетя показала бумажку с Вариным телефоном и адресом. Ногти у тети были все разные: то длинные, то короткие. Все мамы в Талнахе ногти стригут так, чтобы не было видно белого. И себе стригут, и детям, и мужьям.

– Откуда вы знаете?

– Знаем. И родители твои скоро узнают.

– А что вы скажете?

– Что хотим за тебя немного денег, ну?

Зашли в какой-то косой зеленый дом. Там было тепло, пахло дровами и сеном – так у Вариного деда пахнет тулуп. Варя сняла шубу, повесила ее на гвоздик и забралась на горячую настоящую печь, закрытую одеялами и чьей-то шкурой в дырочках. В голове роились вопросы, Варя отгоняла их, как мух, а они возвращались снова. Сколько за нее попросят денег? Случайно так получилось или специально? А что, если денег нет?

В комнату зашла тетя Наташа, сняла сапоги, в сапогах были некрасивые серые носки. Она подошла к печке, танцуя руками, а еще смеялась, прицокивая языком. В Талнахе так делают только пьяницы, а еще так делала в кино кавказская пленница Нина. Варя ерзала на печке, чесалась: ей захотелось тоже поцокать и потанцевать, но она стеснялась.

– Тебе телик включить? – спросила тетя Наташа, прислоняясь к печи сначала животом, а потом ладонями. На запястье под золотой тонюсенькой цепочкой виднелся белый бугристый шрам.

– А может, вы мне лучше споете? «Маленькую страну»? Хотя бы припев?

В голове заговорил чей-то голос: видимо, от жары и такого внимания стало казаться, что все теперь можно. Раз тетя Наташа танцует и улыбается, почему бы еще и не спеть?

– Попозже спою! – шепнула тетя Наташа и сунула Варе в руку пульт в пленке. – Сиди пока.

– Кристин, подойдешь? – дядя Тарзан затопал у входа ногами.

Варя осталась одна, с телевизором. На печке так горячо, что пришлось снять рейтузы и даже шерстяные гольфы. Варя подумала, что если жить с такой печкой в доме, то холод на улице не страшен, потому что даже в животе жарко.

По телевизору шла ерунда, Варя смотрела в него просто так, как дома в чей-то портрет. Вроде бы все хохотали, но Варя не понимала ни слова. В комнату вернулась тетя Наташа, она села на пол и стала красить ногти на ногах в красный. Иногда она поднимала голову, смотрела в телевизор и улыбалась. Варя думала медленно, плавясь от жара: зачем красить ногти на ногах, если там всегда колготки, шерстяной носок, сапоги или домашние тапочки? Тетя Наташа предложила накрасить ногти и Варе тоже, но Варя вежливо отказалась и еще раз попросила спеть.

Хохотать закончили, начались новости, и тетя Наташа говорила Варе, как хотела бы жить в Талнахе. В Норильске дым клубится вместо облаков, заводы, трубы, а в Талнахе воздух, и лес с водопадами, и грибы, и ягоды, и зайцы с кабанами, и медведи, и звезды.

Снова затопали ноги дяди Тарзана, он громко распахнул дверь в комнату. Он пришел, как приходят домой: поставил на пол пакеты с какими-то продуктами, и если бы Варе не было так жарко, она бы кинулась в этих пакетах ковыряться.

Вечер тянулся приятно. Они втроем смотрели новости, ели хлеб и сырые сосиски с кетчупом, а потом шоколадные вафли. Варя съела четыре сосиски и почти всю упаковку вафель. Стало сонно: от печного жара, мягкого света и сытости. От какой-то приятной усталости, как после театра или в Новый год. Тетя Наташа сидела у дяди Тарзана на коленях, как красивая птичка. Дядя дал ей какие-то деньги, и тетя Наташа спрятала их в лифчик, а потом не застегнула блузку, так и ходила. По телевизору начался неинтересный мультфильм.

– А если за меня не заплатят? – спросила Варя.

Луна светила в комнату кругло и желто, как настоящий фонарь, и будто подглядывала, чтобы потом все разболтать, выдать секрет. Хотя Варя просто спросила, она не хотела говорить чего-то плохого.

– Ни разу еще не было, чтобы талнахцы да не заплатили, – сказала тетя Наташа.

– Ты уж зла не таи, не таи зла… – забормотал дядя Тарзан, свесив пьяную большеухую голову.

– Мама работает, а потом идет в сад за Колюней, – заныла Варя. – А у папы новая жена. Ему сюда долго ехать.

– Мы подождем. И много не просим.

– За Колюню дали бы больше. Могу сказать, в какой он ходит сад.

Варя снова легла на печь, и тетя Наташа накрыла ее одеялом. Было жарко, как никогда не было: дальше некуда, только обжигаться. Потом на печку залезла тетя Наташа, она была такая же маленькая, как Варя, но горячее, а еще можно было почувствовать ее голую кожу. Тетя Наташа запела тихонечко и почему-то очень фальшиво.

– «Есть за горами, за лесами маленькая страна, там звери с добрыми глазами, там жизнь любви полна…»

Где-то внизу храпел дядя Тарзан, а по телевизору начались взрослые передачи.

– «…Маленькая страна, маленькая страна, кто мне расскажет, кто подскажет, где она, где она?» Я дальше плохо помню. Всегда пою под магнитофон, понимаешь?

Варя понимала. Они лежали какое-то время вместе, а дядя Тарзан внизу как-то особенно громко всхрапнул и выключил телевизор.

А потом, уже будто под утро, в какой-то рыжеватой черноте Варю разбудили, надели на нее шубу и посадили опять в жигули. Они приехали на снежный пустырь у черного леса, Варя вышла из машины пошатываясь. Напротив стояла мама: маленькая, в затертой дубленке, лица почти не было видно. Чуть дальше стоял дед с Колюней. Одной рукой он держал Колюню, а другой – топор. Варе вдруг стало стыдно за все, что произошло: и за танцы, и за неприличную радость, и за то, что сдала брата.

Мама прижимала к груди пакетик, открыла его, внутри были деньги. Варя подумала с какой-то сонной, неловкой гордостью, что ее семья – талнахцы, что они всегда платят за своих детей. Тетя Наташа мягко ткнула Варю в спину, чтобы та шла вперед, и после этого толчка кольнуло морозом ноги. Дед поднял топор повыше, и кто-то заплакал. Варя подумала, что это она плачет, или тетя Наташа плачет, или Колюня, а может, кто-то из леса, но до конца было не ясно.

За спиной заревели жигули, и Варя остановилась, не оборачиваясь. В ее голове играла «Маленькая страна». Какая же приставучая песня, какая же приставучая…

На рассвете закинули леску в гладкую воду. Завтракали бутербродами с сыром, пили мятный чай из термоса. Отцу шли семги, Феде – мелкие пескари.

Когда развернули лодку к берегу, рыболовный крючок проткнул отцу ладонь. Федя испугался, а отец даже в лице не изменился. Насвистывая песенку, вытащил крючок, насадил на него червяка и снова закинул удочку. Через минуту выловил из Мезени длинную пятнистую щуку.

Уже на берегу Федя остался стеречь ведра с рыбой, а отец нырнул в реку. Небо давило облаками, было похоже на бугристое одеяло. Федя сидел на отцовских сапогах, поджав покусанные комарами но– ги. Ковырял пальцем дырку в малиновом свитере, смотрел, как отец плывет баттерфляем в отражении елок и неба.

На другом берегу кто-то махнул рукой. Отец крикнул в ответ, вышел из воды на той стороне. Федя тянул шею, но так и не понял, кто там стоял. После разговора отец снова нырнул и выбрался из воды рядом с Федей. Лицо у отца стало непривычное, будто кто-то его обидел. Глаза казались большими, рот маленьким. Он сказал, что дядя спрашивал, не видели ли они мальчика на велосипеде. Не видели. Здесь только один мальчик, и он не умеет кататься.

Когда пришли домой, мама и сестра Олечка спали в беседке под марлей. Отец зашел в дом и закрыл всюду окна, задвинул шторы. Дом стал выглядеть так, будто из него все ушли по делам.

Федя со скуки начал бегать кругами, прыгать через грядки. Споткнулся о корешок и разбил коленку, но плакать не стал. Взял сачок и пошел ловить бабочек, а когда проходил мимо отца – свистел его песенку. Даже остановился и постучал ногой так же, как он.

Отец смотрел внимательно, не двигаясь. От его сигареты в небо поднималось дымное облачко. Федя уселся рядом, сгорбился с сачком, как сторож с ружьем. Поднял какую-то веточку, делал для себя вид, что курит. Веточка была горькой и гадкой.

После обеда Федя и Олечка собирали землянику. Федя ягоды ел, а Олечка размазывала, чтобы сделать косметику: румяна, помаду, духи. Она подошла к бочке с застойной водой посмотреться в нее, как в зеркало. Но быстро вернулась: сказала, что папа с мамой о чем-то шепчутся.

Федя прокрался к крыльцу, заглянул в дом. Мама сразу же вышла, хлопая на ходу комаров. Вытерев руки о юбку, обняла Федю, расспросила, как прошла рыбалка. Федя взял мамину мягкую ладонь, приложил к щеке. От ладони пахло помидорной веточкой или, может быть, мятой.

– О чем вы говорили с папой? Что случилось?

– Теперь вам нельзя гулять без взрослых.

– Почему?

– Все потом.

– А на стройку мне завтра можно?

– Папа туда не пойдет. Одному, конечно, нельзя.

– Он обещал научить меня строить дом.

– Это не так приятно, как тебе кажется.

– Папа обещал.

– И что?

Федя отошел в сторону. Олечка сидела неподалеку и лепила из пластилина фигурки. Все руки у нее были измазаны земляникой. Увидев, что Федя сердится, Олечка позвала его играть. Они дошли до старого дуба в дальнем углу участка. Рядом висели качели, скошенные на правый бок. В дубе чернело дупло, занятое пластилиновым городом: домиками с мебелью, человечками, животными, небывалыми существами.

– Слепила нас. Это ты, а это папа, мама и я. А это вся наша деревня вместе со сказками, которые тут рассказывают.

Федя опустился на корточки у дупла. Олечка и правда слепила дом, похожий на их дом. Семью, похожую на их семью. Северный кентавр Полкан прятался в саду и ел калину. Вот только пластилиновый отец был слишком большой, а пластилиновый Федя – слишком маленький, даже меньше Полкана.

Мама помахала детям. Федя и Олечка пошли в дом, их таким движением обычно звали на какао. На террасе мама ждала их, глядя в окно, закинув ногу на ногу, поддерживая туфлю одним пальцем. Федя подумал, что мама очень красивая и добрая.

Все вчетвером сели за круглый стол. На подоконнике стояла вазочка с подсохшими васильками. Подсыхая, васильки из сиреневых становились бледно-розовыми. На одном из васильков была крошечная паутина.

– За рекой исчезают люди. Подробностей нет. Вести себя тихо. За забор не ходить. Всегда быть на виду у взрослых. Дом закрывать на замок и на цепочку.

– А гулять в поле можно?

– Нельзя.

– А вдвоем гулять в поле можно?

– Нельзя.

– Это маньяк?

– Тебе страшно?

– Нет.

– А на стройку мы вместе пойдем?

– Я возьму отпуск. Буду вас охранять.

– У нас же есть милиционер, дядя Коля.

– Он не справляется. И ему нужно ловить преступника. Как он сможет за вами следить?

– Это тебе сегодня на том берегу сказали?

– На том берегу меня спросили, не проезжал ли тут мальчик на велосипеде. Родители потеряли мальчика. Это большое горе.

– А давно исчезают люди?

– Неважно.

– Зачем они кому-то нужны?

– Я не знаю. И не хочу знать.

– Мы останемся жить в деревне?

– Мы вернемся в город, если преступника не поймают.

Отец смотрел то Феде в глаза, то в белое блюдце. В блюдце лежали крошки от овсяного печенья. Кто съел овсяное печенье? Отец съел?

Федя подумал, что если бы они объединились, то обязательно бы поймали преступника. Тем более преступники ходят ночами, а летом все ночи белые.

Деревья стояли беззвучно. Куры вели себя тихо. От грядки к грядке летали бабочки-капустницы. Мама показывала Феде первый созревший помидор, хвасталась им без слов и уходила к другим помидорам в теплицу. Олечка лепила разноцветные фигурки. Вылепила солнце и ангелов с дудками. Отец укреплял дом. Вешал замки, затворы, цепочки. Мама, когда смотрела на это, закатывала почему-то глаза.

Федя решил охранять Олечку. Иногда лежал рядом с ней и читал книгу – то про себя, то вслух. Иногда смотрел, как Олечка лепит. Иногда маршировал недалеко от нее и крутил палкой. Залезал на дерево и высматривал преступников.

Поделки у Олечки становились всё меньше. Мама шутила, что Олечка скоро подкует пластилином блоху. Когда Олечка была с отцом, Федя охранял дупло дуба, а не Олечку и разглядывал, что там за фигурки. Ему казалось, что они дышат и по чуть-чуть шевелятся. На пластилиновом подоконнике стояла вазочка с васильками. Федя опустил лицо близко-близко: на васильке белела точка паутины. Фигурки мамы и папы почему-то стояли далеко друг от друга и смотрели в разные стороны. Северный кентавр Полкан куда-то ушел.

Через несколько дней отец сказал, что будет по ночам дежурить, и Федя вызвался помогать. Договорились, что он посидит допоздна, а потом пойдет в кровать. Поставили скамейку с той стороны, где курятник. Мама принесла ватрушки и сладкий мятный чай.

Поле шевелилось от ветра, чесало травами облака. Петух покачивался на заборе, веселил Федю, но быстро спрятался в курятник и с кем-то там подрался. Федя сначала разговаривал, бормотал ерунду от усталости, а потом боролся со сном уже молча. В траве ему чудились черные люди в пальто и шляпах, что они лезут через забор, но, когда Федя всматривался, всегда это было что-то другое: ветер, птицы, тени деревьев. Феде было страшно, но он знал, что показывать страх – не по-мужски. Вместо страха можно посвистеть, как папа, но Феде надоело свистеть.

Отец сидел рядом и почти не моргал. Иногда тоже начинал разглядывать что-то или курил. Голова Феди становилась тяжелой, а шея неудобной. Он заваливался на отца и резко вскакивал.

– Заснул?

– Не. Пойду на качели.

Федя на всякий случай взял палку и пошел к дуплу. Из дупла выглядывал пластилиновый город. Человечки разных размеров, мебель, посуда, домашние животные. Вот тот же петух на некрасивых лапах из розового пластилина. Вот какие-то грибы, вот папины сигареты, вот мамины туфли.

Федя сел на корточки, взял себя-фигурку в руки. Потом взял отца и поменял им местами головы, на время. Вернул человечков в дупло, прошел вдоль забора, постукивая по нему палкой. Повторил еще раз про себя, что, как только погуляет, вернет снятые головы на место.

В нос ударил мерзкий запах, какого Федя никогда не чувствовал. В дальнем углу участка стояли забытые ведра с рыбой. В одном из них лежала уродливая минога, смотрела белесыми глазами в ватное небо. Федя заглянул в ведро и отпрыгнул. Минога будто бы открыла круглый рот, показала маленькие кривые зубы и подмигнула.

Федя замер на секунду и побежал обратно к курятнику.

– Папа, ты там ведра оставил, вся рыба протухла!

– Так это ты ведра нес? Что же ты не сказал?

– Мы вместе несли! И ты нес, и я нес!

– Не шуми. Это уже не важно.

Отец достал сигарету, не отводя глаз от поля.

– Иди спать, уже очень поздно.

Федя медленно заморгал. Все было такое же, как утром, когда рыбачили, и как днем, когда вешали замки. Непонятно только, вчера это было или сегодня, а может, вообще неделю назад. Федя вернулся в дом, залез к маме под одеяло. Мама обняла его рукой через сон, потому что даже во сне привыкла обнимать.

– Все спокойно?

– Да.

– Ты к себе иди спать, ты уже большой, это папино место.

– Пойду сейчас, пойду.

– Не страшно тебе дежурить было?

– Нет.

– Ты признайся.

– Я вообще ничего не боюсь. Мама, там у забора ужасная тухлая рыба.

– И как это мы про нее забыли? Завтра надо будет выкинуть…

– Там мертвая минога подмигнула мне из ведра.

– А что сказала?

– Молчала.

Мама повернулась на бок, чуть слышно пробормотала что-то про то, что кажется. Потом про отца – чтобы тот следил бы лучше за рыбой, а не за полем.

Федя пошел спать к себе. Рядом с его кроватью на диванчике под лоскутным одеялом спала Олечка. Плюшевый заяц накрывал ее голову ухом. Перед тем как заснуть, Федя подумал почему-то, что уж лучше бы он тоже родился девочкой.

Наутро отец чистил охотничье ружье. Федя подошел и попросил его этому научить, отец согласился. Они разобрали ружье на несколько частей. Федя делал все кое-как. Уронил ершик, перепачкался маслом и чистящей пастой: сначала руки испачкал, потом одежду, лавочку и даже растущие поблизости флоксы. Отец почему-то не сердился, а громко, непривычно смеялся и хлопал Федю по спине.

– Когда мы поедем на стройку?

– Когда поймают преступника.

– А если его не поймают? Ты мне обещал.

– Значит, не поедем.

– Я тогда сделаю свой собственный дом.

– Ну сделай.

– И свое оружие тоже сделаю.

– Ну сделай.

Федя сходил в угол участка, взял из беседки старую полосатую простынь. Глядя на отца, накинул простынь на угол забора. С другой стороны вкопал палочки, привязал простынь к палочкам. Тухлая рыба куда-то исчезла, будто ее и не было. Из кухни шел вкусный запах, Олечка ходила по участку довольная. Наверно, мама испекла калитки с картошкой, чтобы не было грустно.

Федя сидел под простыней и точил палки-стрелы. Позади него кривился трухлявый пенек с муравейником, муравьи носили листики и кусочки зем– ли. Иногда Федя на них отвлекался. В заборе двигалась деревяшка, и Федя решил сделать бойницу. Когда двигал деревяшку туда-сюда – совсем вы– ломал. Так получился меч, а в заборе получилась дыра.

Федя сделал из палок стрелы для лука, еще из одной – копье. За обедом Олечка смотрела на него внимательно, как будто что-то узнала. Федя съел суп, спрятал еще горячую калитку в карман и сразу же вернулся под простынь – продолжать работу.

Поле зеленело, через бойницу виднелись крыши соседних домов. Половина этих домов стояла заброшенная, потому что многие переезжали в город. Только поле было такое же, как до того, как люди сюда пришли. И поле не знает, что люди теперь исчезают. Эта мысль Федю встревожила, показалась ему чужой и взрослой. Он сложил губы трубочкой, чтобы посвистеть.

В зеленой траве появилось рыжее пятно. Федя решил, что ему опять кажется, но потом стало видно не только рыжую голову, но и руль с блестящим звоночком, и колеса велосипеда. Рыжий Ваня подъехал к забору и удивленно уставился на Федино лицо, торчащее из дыры в заборе. Чтобы поздороваться, Федя наполовину вылез из бойницы.

– Ваня! Ты что же, один ходишь?

– Не хожу, езжу.

– Люди же исчезают.

– Куда?

– Опасно ходить, люди в поселке исчезают.

– А вы сами чего дома сидите? Мама говорила, у вас ветрянка.

– Папа сказал, маньяк в поселке.

– Да какой маньяк? Петюня убежал из дома, но потом передумал.

– Исчез мальчик на велосипеде.

– Я не исчез. Я просто долго катался. А осенью уеду в Архангельск, навсегда. В деревне ловить нечего.

– Скажи-ка, откуда у тебя такой красивый велосипед?

– Это новый. Отец привез из Москвы.

– Дашь покататься? Только я не умею. А еще мне нельзя гулять.

– А как тогда будешь кататься?

Федя вылез еще немного из бойницы, до колен.

– Я тебе дам калитку, а ты мне дашь покататься и никому не расскажешь.

– Ну ладно. Только ты на моем новом велосипеде не падай. Педали крути вперед, если что. Руль не отпускай.

Ваня сел у забора, а Федя залез на велосипед. Сначала завалился в сторону, а потом будто бы что-то понял. Проехал осторожно по узкой тропинке через поле, выехал к ручью. В ручье видно было круглые камни, пузырьки и изумрудные водоросли. Федя попробовал проехаться и по воде тоже, но было неудобно. Сделал еще один круг по тропинкам и вернулся к дому. Потом пожал Ване руку и попросил его приехать завтра.

На следующий день Федя сразу же пошел гулять в поле. Мечом рубил лебеду, потому что сердился. Ваня катается всюду на велосипеде, почему же ему, Феде, нельзя?

Когда Федя повернул к дому, у бойницы сидела Олечка и болтала ногами. В руках у нее был букет кровохлебки.

– Я тоже хочу кататься на велосипеде. Если дашь покататься на багажнике, я никому про тебя не скажу.

– А если мама с папой увидят?

– Не увидят, они ссорятся.

Федя каждый день выходил за забор, а Олечка – через день. Иногда они гуляли вместе, иногда катались на велосипеде, а Ваня бегал за ними, спал или читал книжки возле Фединой бойницы. Как-то раз Федя и Олечка вернулись и увидели у бойницы маму. Лицо у нее было такое же красивое, но грустное. Федя хотел придумать, как ему выкрутиться, но мама не была похожа на маму, которая вот-вот начала бы ругаться.

– Дай мне покататься, Федюня. Мне Ваня разрешил. Сто лет не каталась.

– А если маньяк придет?

– Маньяки только там ходят, где папа. Не волнуйся.

Мама села на велосипед и поехала в поле. Федя смотрел на ее фигуру в белом платье. Мама ехала и, кажется, улыбалась. Федя подумал, что это благодаря ему мама теперь улыбается. Она ездила туда– сюда, растворялась в зеленом поле, потом появлялась снова.

Теперь они гуляли втроем – то вместе, то по очереди. Мама иногда смотрела за детьми из бойницы, иногда возвращалась в дом, иногда спала в беседке. Отец почти каждый день дежурил и смотрел на другую сторону поля. Феде было его жалко, поэтому иногда они дежурили вместе.

Когда ночи стали темнее, отец начал чаще свистеть свою песенку. Мама закрывала двери на все замки, приносила отцу чай, гладила его по руке.

Один раз в середине лета отец вскочил со своей скамейки и, глядя в поле, выстрелил из ружья. Мама стояла за его спиной с чаем, пролила этот чай на белое платье. Куры взлетели, закричали, захлопали крыльями, но быстро затихли. В поле никого не было, только ветер качал траву и цветы. У дома стало так тихо, что Федя услышал, как прыгнул кузнечик. Мама кинула пустую чашку в поле.

Когда ночи совсем почернели, Федя узнал, что мама подала на развод. Отец остался в деревне, а они втроем уехали в Архангельск, в старую мамину квартиру. Олечка сложила пластилиновые фигурки в коробку и взяла с собой. В новой квартире она убрала коробку под кровать и стала лепить что-то другое.

Иногда Федя приезжал к отцу, чтобы сходить на рыбалку. Отец рассказывал, что люди здесь все еще исчезают. Он стал худее, острее, вся старая одежда теперь ему велика.

Он учил выживать в лесу, разжигать костер из мокрых веток и вязать узлы. Как-то взял Федю на стройку – объяснял, как правильно пилить и бить большим молотком. Федя запомнил что-то, но на стройке ему не понравилось, хотелось в город. В городе у него был велосипед, своя комната и что-то другое, новое.

Кожа у Маргариты в родинках и веснушках, а еще пахнет морем. Кончик ее косы прячется под одеялом, и коса кажется бесконечной.

– У нас вот это здание – школа, – Маргарита показывает пальцем в открытое окно.

Режиссер смотрит на ее палец, потом уже на то, куда Маргарита показывает. Подходит к окну: напротив такой же дом, как у Маргариты, но по двору вокруг кучи сваленных рюкзаков бегают загорелые дети.

У каких-то детей Режиссер уже выучил имена, хотя никогда с ними не общался. Дети просто бегают всюду, а кто-нибудь взрослый кричит им что-то из открытых окон.

У всех домов здесь открыты окна.

– Надо Кеше намазать коленку йодом… или промыть хотя бы, – говорит Маргарите Режиссер.

– Ох, и правда. – Маргарита встает, накидывает выцветший халат на ночную рубашку. – У него всегда грязные разбитые коленки! В любую погоду.

Режиссер вспоминает, что про него в детстве тоже так говорили. Но он коленки разбивал в одиночестве, а здесь почему-то все взрослые как родители, а все дети как будто общие. Можно подойти к соседке, и она накормит тебя обедом.

– Кеша! – кричит Маргарита. – Кеша!

Идет к холодильнику, достает творожную запеканку.

– Кеша, иди сюда! – Маргарита снова кричит в окно.

Когда Режиссер выходит из ее дома, то оборачивается, и настоящее сразу же представляется ему воспоминанием. Маргарита подзывает Кешу через открытое окно, а на Режиссера не смотрит.

Солнце печет беспощадно.

– Абакан, – голос Оператора.

– Новосибирск, – а это Ассистент Оператора.

– Краков.

– Воронеж.

– Жопа!

Оба смеются.

В обеденный перерыв Режиссер снова идет к Маргарите. Она уже совсем другая, и коса свернута на затылке в бублик. Режиссер видит, как много у Маргариты седых волос, они будто обсыпаны сахарной пудрой.

– Сейчас покажу тебе, что увидела интересного, – говорит.

– Покажи.

Маргарита подходит к одной из своих ровных и чистых грядок, поднимает улитку с ярко-зелеными рогами.

– Что это, как думаешь? – спрашивает Маргарита.

– Рога. Никогда таких не видел.

– Это гусеница-паразит. Она ест эту улитку изнутри.

– Гадость.

– А ты что не на съемках?

– Там сорок в тени, Рита, невыносимо. Перерыв.

– Ну так и здесь столько же. – Маргарита вздыхает, пожимая плечами. – Не знаю, можно ли спасти?

Она поднимает на ладони улитку. Потом отламывает от яблони веточку и с интересом ковыряет веточкой у улитки под панцирем. Режиссер отворачивается: он и сам чувствует эту палочку под своими ребрами уже несколько дней.

– Нужно веточкой попасть туда, где улитка дышит, – объясняет Маргарита. – Тогда паразит уйдет…

В дальнем углу участка – большое дерево. Все деревья высохшие и полуголые от солнца, а у этого вся крона ярко-зеленая. Из кроны свешиваются голые загорелые ноги, болтаются туда-сюда. На одной паре ног – сандалии. Наверно, девочка.

– Получилось! Вывалилось.

На террасе мягкий сквозняк. Пахнет хвоей и водорослями. Режиссер с Маргаритой пьют чай со смородиновым желе.

– Хотел бы я остаться тут навсегда, – говорит Режиссер, зажмурившись.

Во рту сладко и кисло, как будто слюна изменила вкус. Маргарита наливает чай в блюдце и ничего не отвечает.

Из школы дети сбегают прямо с уроков. Они подсматривают за съемками, прячась в изогнутых соснах. Звукорежиссер жалуется на шум: ветер, детский смех и ор. Потом все это вычищать, перезаписывать.

– Дима, ори тише! – кричит куда-то в сосны Звукорежиссер.

– Кто из них Дима? – спрашивает Второй Режиссер, оборачиваясь.

– Уже спрятался…

Приезжие – обгоревшие и уставшие, местные – коричневые и живые. Песок такого странного цвета, тела сливаются с песком. Видно только улыбки и яркие плавки.

– Люди из глины, – чей-то задумчивый голос.

– Они что, и на уроках сидят в плавках? – Второй Режиссер расстегивает верхнюю пуговицу рубашки и дует себе на грудь.

– Москва!

– Абакан.

– Да уже был Абакан. Что тебе дался этот Абакан?

– Оттуда я родом.

– Ладно. Новосибирск.

– Канберра.

– Чего?

– Столица Австралии.

– Я не верю. А Сидней?

– Давай поспорим.

– На что спорим?

– Если проиграешь – побежишь голым этой ночью по пляжу.

– Может, мне остаться с тобой? – спрашивает Режиссер вечером Маргариту, глядя на то, как она месит тесто. – Морские сцены почти досняли. Скоро в город, я мог бы задержаться хотя бы на день…

– Я видела, что там за последние сцены.

– Как тебе?

– Достаточно пусто. Посмотрел – и всё забыл.

– И что мне делать?

– Спустись в погреб и принеси огурцов к ужину.

Режиссер идет босиком. В погреб ведут каменные шершавые ступени. Внизу прохлада, и Режиссер сидит просто так какое-то время. Если бы дети знали про погреб Маргариты, давно бы уже здесь всё разнесли.

В ушах всегда шум моря, даже если заткнуть уши. Море снится, а кровать, когда Режиссер один, будто качается на мягких волнах.

Если Режиссер у Маргариты – кровать стоит твердо, как на асфальте.

– Почему так, Маргарита?

– Не понимаю, о чем ты вообще; я всегда стою твердо, даже когда лежу.

– А ты спускаешься к морю?

– Иногда. У меня все, что есть, наверху.

Он хочет что-то ответить, но вместо этого засыпает. С Маргаритой он спит по-детски: сон всегда сильнее, чем его желание что-либо сказать или сделать. Нет сил сопротивляться.

Утро свежее и выцветшее, в нем тоже хочется остаться. Небо слегка затянуто облаками, но еще час – и будет опять так, как вчера. Жарко, очень жарко.

– Маргарита, а откуда у тебя в шкафу столько мужской одежды?

– Так это от умершего мужа.

– А зачем хранишь?

– Так хорошая одежда, может, пригодится кому?

Она подходит к шкафу и достает рубашку с вышивкой. Вышивка – какие-то деревья, и корни тянутся до самого низа.

– Вот это я сама шила, и эти брюки я шила сама. В одних он умер, а эти я оставила.

– Так давай, раз он умер, я буду в том, что осталось, жить?

– Только живи, пожалуйста, не как он, а по-другому. Это мой тебе такой совет.

Сценарист, которого зря потащили на съемки, спал до обеда в тени сосен. Дети мешают съемкам, но его они так и не разбудили. Никто не стал его будить, а к вечеру Сценариста увезли с солнечным ударом в местную больницу.

– И хрен бы с ним, – прошептал Звукорежиссер Ксюше из массовки, а она спрятала смех в ладонь. – Не сценарий, а полное фуфло.

– Елец!

– Цюрих.

– Х-х-х-х…

Смеются до слез.

– Всем надоело про злых ментов. Надоело про ментов, любых. Вообще надоело.

Режиссер взглядом ищет в камнях стекляшки. Перед глазами от яркого солнца кружатся веснушки и родинки с плеч Маргариты.

– Я не знаю, слышишь? Не знаю я!

Вот одна стекляшка, но совсем неказистая.

– Наверно, какой-то детали достаточно. То есть ладно, пускай он все-таки избивает продавца кукурузы. Но потом останавливается, резко, и у него звонит телефон, а вместо звонка – кошачье мяуканье?

Режиссер проводит рукой по волосам, а волосы как будто чужие, какие-то незнакомые, мягкие кудри.

Море спокойное и похоже на стекло. Детям скучно смотреть на съемки, они играют друг с другом в салочки.

– Тихо! – орет Второй Режиссер, и дети, услышав его, становятся еще громче. – Никогда не буду заводить детей, господи. А с ментом что? Намажьте ему уже руки кровью по самые локти!

На площадке Режиссер разговаривал бы только с местной Ксюшей из массовки. Она постоянно набивает рот виноградом, потому что голодная из-за своей диеты. У Ксюши странные глаза: на одном из них зрачок кажется расколотым.

– А о чем фильм? – спрашивает Ксюша и прыскает в Режиссера соком из виноградины.

– Ты не читала сценарий?

– А зачем? Сценарий очень скучный. Да и я в твоем фильме просто красиво плаваю.

– Я тоже в нем плаваю, но некрасиво.

– Да ну тебя. Это фильм про курортную любовь?

– Можно было бы спросить Сценариста, но его больше нет с нами.

Ксюша смотрит своими странными глазами в море.

– Вот этого видишь чувачка, кто он?

– Не знаю. Но он давно уже работает, таскается с Художником по костюмам.

– Он Преследователь.

– То есть?

– Ходит за мной всюду, особенно в отеле.

– А ты же местная?

– Местная, но до дома мне далеко и через горы. Живу в отеле.

– И что он?

– Он за мной следит. Но ты не беспокойся. Теперь я за ним слежу. Посмотрим еще, кто кого переследит. Я уже знаю, в каком номере он живет и во сколько завтракает.

– Нью-Йорк.

– Красноярск!

– Коломна. Нет, пускай лучше Клин. Никогда там не был.

– Нижний Новгород. А в Нью-Йорке был, что ли?

– Туда я и не хочу. А в Клин хочу. Там почтальон на гербе, видел? И вроде храм есть какой-то, ну или церковь.

– Не видел, надо будет посмотреть.

– Д – Дмитров. Под Дмитровом у меня дача. До озера на велосипеде – пять минут. Не море, конечно, но зато не так жарко. Кончится эта хрень – приезжай ко мне на рыбалку.

Режиссер пригласил Маргариту на ночное свидание, но она не пришла.

После половины бутылки он сидит на пляже и думает о том, что мог бы остаться здесь навсегда.

Режиссер репетирует в уме, что скажет жене. Хотя зачем говорить? Она и сама все знает. Они всегда все знают. Две его дочки – вроде не совсем еще взрослые женщины, но тоже уже научились всё знать, а особенно – про него.

Режиссер наливает себе еще вина, вываливает в стаканчик весь винный камень со дна бутылки. В шум волн вклинивается чей-то хохот. По берегу бежит голый и будто бы знакомый мужчина. Значит, все-таки Канберра?

Режиссер ложится на камни и рассматривает не– бо. Находит Большую Медведицу. Жена появляется в его мыслях перед сном и говорит отчетливо:

– Ты ведь все равно уедешь отсюда, а мы все равно не разведемся, я тебя знаю. Ты много говоришь, мало делаешь…

Режиссер засыпает, но через полчаса просыпается. В отель возвращается через дом Маргариты. Рядом на лавочке сидят двое взрослых парней, очень на нее похожих. Пьют чай.

Он подходит с другой стороны. Там окно, которое выходит на школу, и оно открыто, и Маргариту видно в этом окне.

– Маргарита! – шипит Режиссер из розовых кустов. – Маргарита!

– Ой! Ты?

Она подходит к окну.

– Ты любишь меня, Маргарита?

Лицо ее становится печальным.

– Ты только, пожалуйста, не расстраивайся, – шепчет ему Маргарита, наклонившись поближе.

– Да все нормально… Нормально все.

Режиссер понимает совершенно отчетливо: он никогда больше не увидит Маргариту.

– Послушай, – говорит местная Ксюша из массовки. – Опусти нож, и давай попробуем договориться. Если ты меня убьешь – все будут знать, что это ты. Я всем рассказала, что ты меня преследуешь.

Преследователь вытягивает нож вперед, как шпагу. Руки у него дрожат. Ксюша могла бы его оттолкнуть, убежать, наверняка могла бы. Или ударить лампой.

– Снимай! – кряхтит Преследователь и показывает ножом на кружево ночной рубашки. – Вот это снимай!

– И как ты пролез ко мне с пятого этажа на третий? Я ведь тоже за тобой следила.

Преследователь тяжело дышит. За его спиной колышется штора. Нож трясется.

– В восемь часов ты завтракаешь, – продолжает Ксюша. – Потом звонишь домой, но разговариваешь с ними очень быстро, не больше минуты. После завтрака у тебя полчаса до начала съемок, и ты дрочишь в номере – потому что чем тебе еще заниматься? – Ксюша расстегивает пуговицы ночной рубашки. – Потом идешь работать в нашем дерьмовом фильме, но даже в этом дерьмовом фильме Режиссер не знает, кто ты вообще такой и чем конкретно занимаешься…

Преследователь падает куда-то вниз и громко всхлипывает. Трясется теперь еще больше: жалостливо, болезненно, коленки прижаты к подбородку. Из-под его пижамных штанов торчат голые костлявые щиколотки, стертые до крови пятки.

– Ну ладно, ладно тебе… – шепчет Ксюша. – Все будет нормально.

Она вытаскивает нож из его расслабленной руки, гладит по волосам и мокрому лицу.

В больнице Сценарист открывает заметку в телефоне. Он чувствует прилив энергии, потому что наконец отделался от жара.

Она – водитель автобуса, – он быстро, яростно печатает. – Она за рулем и уже отъехала немного от остановки. Стоит на светофоре. Он – полицейский*, просит пустить его в автобус. Но она не открывает двери, потому что боится нарушить правила. По правилам она уже не может открыть дверь, хотя любому другому – открыла бы. Тогда он ложится под колеса автобуса. Красный свет меняется на желтый.

Пометка: жанр – романтическая комедия.

*Возьмем того же Актера, что всегда у нас в роли мента.

В день отъезда они решили посмотреть, как над морем восходит солнце.

– Ты знаешь, – говорит Оператор, – я в детстве так любил играть в города, потому что мой отец вообще не знал, о чем со мной можно говорить, вот мы и играли каждый вечер, всей семьей.

Ассистент Оператора откладывает черный мешок, и внутри мешка гремят бутылки. Оператор скручивает провода в ровные аккуратные гнезда.

– С тобой интересно играть, – отвечает Ассистент Оператора.

Актер ищет рингтон с кошачьим мяуканьем, но нигде не может найти. Тогда он решает записать мяуканье живой кошки.

Он смотрит по сторонам, наклоняется под каждую машину. Потом вдруг видит кота: рыжего, с рваным ухом. Тот умывается совсем рядом, но, как только Актер достает телефон, сразу же убегает.

– Тебя боятся коты из-за того, что боятся ментов! Коты ведь без регистрации, без документов, а еще преступники! – смеется с безопасного расстояния какой-то мальчишка, кажется Дима.

– Я никогда больше не буду играть ментов, – говорит Актер.

– Никогда не заведу детей, всегда знал, что чайлдфри, – жалуется Второй Режиссер, сидя вместе со Звукорежиссером в фойе отеля. – Никогда – не заведу – детей.

– А ты женат?

– В разводе.

– И что, жена тоже не хотела?

– Не хотела. Да нам и так было тесно. Мы с женой в одной комнате, теща – в другой.

– Ну так понятно, почему тогда не хотели детей. – Звукорежиссер смеется и всасывает с громким звуком остатки кока-колы из стаканчика. – У меня бы с тещей за стенкой не встал бы.

Второй Режиссер задумчиво смотрит в пол.

– Теща, кстати, была золотая… Никогда не ел ничего вкуснее того, что она готовила. А сколько доброты, ума. Когда она умерла, я понял, какую женщину любил на самом деле…

Звукорежиссер откладывает стаканчик.

– …Но было уже поздно.

Девочка в сандалиях выходит из своего дома и выносит скляночку зеленки.

– Иди сюда! – говорит она строго.

Кеша подходит поближе. У него всегда разбиты коленки.

– Иди, иди! – говорит девочка.

Теперь в руках у нее красный садовый шланг.

Она промывает Кеше свежую рану и долго старательно дует.

Из кармашка чистого выглаженного платья вытаскивает ватную палочку и смазывает ее зеленкой.

– Ну, с богом…

Кеша зажмуривается. Девочка в сандалиях подносит зеленую ватную палочку к его колену. Сосредоточенно открывает рот.

Кеша молчит. Девочка в сандалиях мажет половину, потом смотрит на Кешу – из его глаз текут слезы.

Мария протерла очки и надела их снова. Над трехэтажками тревожное небо, вдалеке синие горы, по бокам лес торчком. Беременная соседка развешивала во дворе белые простыни, вокруг нее бегал черный плешивый пес. Крохотная мать Марии сидела на лавочке, глядя на вспоротый травою асфальт.

Мария зашла в подъезд: внутри пахло то ли рыбой, то ли луком, в подбитое камнем окно сквозило со слабым свистом. Камень лежал рядом. Туфли Марии царапали ступеньки, потому что набойки сточились до гвоздиков.

Мария скрипнула дверью квартиры, сняла туфли и дальше пошла босиком. Дома на столе маленький ноутбук: крылатые сердца летали по экрану, лопались пузырями. Мария села на табуретку, убрала очки и накрасила губы.

– Расскажите о себе, – на экране появилась женщина в городском бежевом костюме. В окошке справа расплывчатая Мария: бледное лицо, узкие плечи, на заднем плане бесцветные обои.

– Меня зовут Мария.

На улице зашумел дождь. Женщина молча смотрела на Марию, а Мария ждала нового вопроса, потому что ей нечего было рассказать. От отсутствия вопроса она стала искать в голове собственные слова, но там сидели только неподходящие истории. О змее-медянке, они с дедом видели такую в начале недели. О том, как они пытались починить туфли Марии и сделали набойки из старой шины. Набойки продержались день и совсем не цокали, уж лучше голые гвозди.

– Еще что-то? – женщина посмотрела в сторону.

Мария улыбнулась наверху, а внизу вжала ногти в коленки. Если бы это был не видеозвонок, то всю одежду можно было бы снять и вывернуть наизнанку и, вывернутой, надеть снова. Так приходят новые решения.

– Я окончила школу. Может быть, хочу уехать в большой город и дальше учиться, если бы появились деньги.

– Вы ждете этого от спонсора?

– Чего?

– Образования.

– Может быть, я не знаю.

– Почему вы хотите работать у нас?

– Мне кажется, что у меня получится. Из нашего города многие работают так.

– Как?

– В эскорте.

– А что за город?

Женщина заглянула в какие-то бумаги.

– Грибница, – сказала Мария.

– Извините?

– Такое название, это… ну…

Мария не понимала, как объяснить то место, в котором она живет, потому что название ближайшей железнодорожной станции чаще всего тоже не знали.

– Ладно. Главное, чтобы наш округ, мы с другими округами не работаем. Есть ли у вас качества лидера?

– Есть.

– Умеете ли вы работать в режиме многозадачности?

Мария не понимала, что такое многозадачность, но в объявлении о наборе девушек было написано о высоком интеллекте и обширных знаниях.

– Умею.

– Языки?

– Есть.

– Какие?

– Русский.

– Кем вы видите себя через пять – десять лет?

Мария закрыла глаза и увидела, но не себя, а мужчину из недавнего сна. Лицо его было неясно, будто рисунок недосушили и размазали пальцем. И голос, который звал: Машуля, Машенька, а потом почему-то Машрутизатор, Машрукция…

– Мария?

– Может, спонсор нашел бы для меня какое– нибудь дело, но мне сейчас сложно сказать. Салон красоты, например, или картинная галерея.

Женщина кивнула с маленьким скользким смешком, который мог показаться икотой.

– А что лучше: салон или картинная галерея? – спросила она.

Мария занервничала еще больше, потому что всегда нервничала, когда нужно было выбирать.

– Я бы взяла и то и другое.

Молчание.

– Мне бы хотелось работать ночью, потому что ночью я себе больше нравлюсь, – добавила Мария зачем-то.

– А что меняется ночью?

– То, что днем кажется ерундой, ночью кажется важным.

Женщина посмотрела на Марию с жалостью.

– Ладно, по делу. У нас в Барыше…

– Где? Извините.

– На станции Барыш есть клубничное поле, в нем мы проводим встречи.

– В грядках?

– Ну, для многих это экзотика, а знакомым можно сказать, что едешь собирать ягоды. – Женщина снова икнула. – На станции тебя встретят с табличкой «Клубника». Скинь мне место и паспорт свой, чтобы секретарь оформил документ. У тебя ведь есть паспорт?

Вмутном самогоне солнце горит по-особенному. Оно будто внутри, в бутылке, а еще там небо и облака. Софа смотрит через бутылку наверх, а после льет самогон на могилу. На том свете самогона нет, поэтому надо вот так поливать.

Муж приходит во сне каждую ночь и ласково что– нибудь просит. Стоит как живой, только моложе, худее. Вокруг стены земляные, могильные, голова в паутине. Иногда паучок сидит на его ухе и тоже смотрит на Софу. Жалобно смотрит, будто и не паучок это, а котенок.

– Тесновато, скучно, – жалуется муж. – Принеси-ка мне, Софочка, знаешь что…

Софа бьет по мягкой кровати ладонью, тихо бьет, чтобы не проснуться. Но приносит, конечно, как не принести, когда жалко? Самогон так самогон, а еще тыквенные семечки, корочки черного хлеба с чесноком и подсолнечным маслом. Соли побольше: на том свете любят почему-то соль.

Софа собирается на могилу к мужу, как много лет назад на свидание. Надевает тяжелые прохладные бусы, мажет за ушком цветочными духами. Сев на трамвай до кладбища, Софа подмечает тех, кто выйдет с ней на конечной. Они касаются друг друга взглядом, улыбаются мельком, потому что знают общий секрет. Нет ведь никакой смерти, как до смерти жили, так и после живут, нет смерти, и бояться ее не нужно.

Одна, рыжая, с волосами до пояса, в пальто цвета «пыльная роза». Тоже носит еду на могилу, льет не самогон, а ягодный чай из термоса, крошит земляничное печенье. Рыжая голова пестреет через елки и могильные камни, бледная рука поправляет волосы. На безымянном пальце золотое колечко, а второе лежит на могиле, никто не берет. Все знают: мужское колечко, и с чужим мужиком лучше не связываться, тем более с мертвым. Мертвый всегда приходит только к настоящей жене, больше никому не нужен.

Софа и рыжая идут по главной аллее медленно и спокойно, как слонихи через зеленое поле. Называют друг друга соседками, просят, если надо, соль или сахар. Софа жалуется с улыбкой, что муж становится почему-то капризнее. На этом свете был офицером: с жесткой кроватью, твердым телом, бесцветным голосом. Зато теперь расслабился, надел флисовую пижаму, тапочки с меховой стелькой. Разговаривает с Софой по-детски, а под самое утро изображает почему-то обезьянку, ухает, чешется. Когда начал баловаться – Софа впервые заметила, что у мужа на спине родимое пятно в форме купола. До этого, получается, его голую спину никогда и не видела.

Рыжая удивляется. К ней муж приходит всегда ночь через ночь, в одно и то же время. Одет привычно, но не как на войну, как на парад: фуражка цвета морской волны, блестящие сапоги, на кителе сверкают ордена – победил то есть. Вокруг ни подземных насекомых, ни пыльных облаков, ни сора. Горит костерок, готовится гречневая каша, всегда только гречневая каша, и костерок никогда не гаснет. Хотя на этом свете даже запах гречневый муж не переносил, и рыжая, когда получалось, напоминала: гречневую кашу нельзя не любить, в ней много железа.

– Одна у нас теперь слабость, много едим сладкого, – рыжая задумчиво трет себе лоб. – А еще курим. Ты, если сигареты просит, в землю их вставляешь или на камень кладешь?

– Бросил мой прошлым летом, слава богу! – Софа говорит, а потом думает: вдруг рыжая сглазит? – Но зато стал много пить самогону…

– Да, я видела.

Рыжая кивает, сворачивает на свою дорожку, перекидывает через плечо тяжелую косу. Садится на скамеечку у могилы мужа, и Софа вздыхает, опуская уголки губ. Все у рыжей на месте, и фотографии в рамочках, и открытые на картинках книги, и блестящие вазочки. Могут некоторые женщины создать уют: в шалаше, в землянке, в подвале, даже на могиле – могут.

Софа возвращается на привычное место и внимательно смотрит по сторонам. Сколько на кладбище таких, как она? Много, много. С одной из могил встает ожидающая, через кусты видно ее неловкий зеленый берет. Ожидающая думает, что ей вот-вот умирать: держит в нагрудном кармане куртки украшения, во рту – золотые монеты, и все – для того света.

Ожидающая стелет на землю надушенный платок, раскладывает на нем свои ценные вещи. В середине платка, прямо в нарисованном тюльпане, – две белые нитки. Софа спросила как-то ожидающую: зачем же нитки, без иголки, без пуговок, без одежды, требующей починки? Та приложила руку ко рту, отвернулась, вытащила монеты. Потом сказала, что хочет сделать из ниток на том свете качели. Софа тогда еще долго сердилась: ну что это за неуместная детскость? Вместо того чтобы о муже заботиться, думает только о своем веселье.

Софа сидит, а над ее головой прыгают белки. Она хотела бы их приманить, но местные белки не берут угощений. Бегают по елкам и березам то вверх, то вниз, и снова и снова. Софа вздыхает и кладет на могилу блинчик с красной икрой. Себе берет тоже, вот только икра как желе: мягкая, безвкусная, не лопается.

Кто-то запел про ясень, Софа крутит головой: это буйная. Буйная тоже хочет на тот свет, но берет смерть в свои руки. Один раз подготовилась особенно тщательно: пришла с лопатой и граблями, с какой-то широкоплечей хамоватой великаншей. Легла в ямку и закрыла глаза, а великанша стала ее закапывать. Но кладбищенская сторожиха зазвенела в колокольчик и вызвала прямо к могиле полицию. Полицейка выписала штраф за порчу земли, а еще пробила великаншу по базе преступниц. Оказалось, великанша многих закапывает, а потом со своими подругами обносит освободившиеся квартиры.

Софа думает, что на том свете не хотят своим женам недоброго. Смерти нет, и бояться ее не нужно, но и мучить себя просто так нельзя. Вот бродит здесь плачущая, ей муж-рядовой приснился по горлышко в соленой воде. Попросил меньше плакать, а если без слез никак, то передать ему купальные принадлежности. Теперь лежат у его могилы полотенце, плавки, красивые черные ласты…

Софа вздыхает, а сторожиха звенит в колокольчик: через пять минут кладбище закроется. Софа собирает вещи в мешочек, едет на гремучем трамвае опять до конечной, домой. У газетчицы покупает газету, кивает у подъезда толстой нарядной соседке. Ужинает супом, после супа хозяйничает: надо вытереть пыль, перебрать белье и еще много чего сделать по дому. Краем глаза Софа глядит в телевизор, там новая президентша говорит о том, что наступило мирное время. Софа не реагирует, ей без разницы, смерти все равно нет и бояться ее не нужно. А может, и вообще ничего нет: что мир, что война, что жизнь, что смерть – лишь бы не трогали, а еще не лишали бы утешения.

Где-то в девять Софа ложится, жалобно скрипнув кушеткой. В руках любимые бусы, Софа перебирает их, как будто четки. Но во сне пустота: стены земляные, паучок сидит ласковый, слизняки и многоножки, а мужа нет. Потом вроде бы какое-то шуршание, и Софа улыбается, в волнении шевелит ногами. Выходит из земляной черноты муж, но какой-то другой, непривычный. Седая борода торчком, пижама болтается, как на скелете, и будто ветерок ее продувает через острые бедра и ребра.

– Пора мне, – говорит. – Призывают…

Муж тянет себя вниз за бороду и снимает мягкие тапочки.

– Как это пора? – охает Софа. – Куда призывают? Опять?

– Раз зовут – я пойду, бегать не буду. Говорят, белкой мне надо быть.

– Не понимаю тебя. Какой еще белкой?

– Перерождаюсь в белку.

Софа чувствует, как бусы в ее руках становятся почему-то горячими. Она перебирает бусины пальцами, и каждая следующая бусина все горячее.

– А я? – кричит Софа. – А секрет про тот свет? А то, что нет никакой смерти? Я ради чего тебе верила? А блины? А самогон? А хлебные корочки?

– Так ты, Софиечка, перерождайся тоже. Будем с тобой бегать вверх и вниз. Орехи прятать. К зиме седеть, а потом обратно. Шишками щелкать.

– А если я не хочу? – ругается Софа и сама себе удивляется. Думает: уговори, уговори…

Муж пожимает плечами, делает шаг назад.

– Если не хочешь со мной, то орешки принеси… лесные… миндаль не неси, самогон – тоже. Я та белка, у которой на спине будет черное пятно в форме купола, помнишь? Родимое пятно мое.

– Сволочь ты, – Софа чешет глаза. – И те, кто призывает тебя, – сволочи!

И кидает в мужа раскаленные бусы, но он уворачивается, делая замысловатый кувырок через голову. Исчезает на взлете в разноцветном тумане, только дым от него, как после фейерверка. Софе хотелось бы крикнуть, потопать ногами, а может быть, даже подраться…

Но она поворачивается со спины на бок, и на другой стороне кровати – какая-то особенная, прохладная простыня. С той прохладной стороны пришел к Софе новый сон: спокойный, глубокий, как давно уже не было.