Василий Макарович Шукшин (1929–1974) – писатель, актёр, режиссёр, кумир нескольких поколений отечественных читателей и зрителей.
Откуда взялось это настоящее чудо? Как Шукшин шёл к своим победам? Кто окружал его в детстве, юности, на пике успеха? Кто были его женщины? Что он думал о Родине и о мире?
Авторы выстраивают свою версию жизни и творчества Василия Макаровича Шукшина, опровергая документами и свидетельствами расхожие, обывательские слухи о Мастере, однако не скрывая всей известной им правды о нём. Одному из них, писателю и драматургу Евгению Попову, Шукшин когда-то лично дал путёвку в русскую литературу, другой – прозаик, поэт, журналист Михаил Гундарин – почти всю жизнь провёл рядом со Сростками, на Алтае.
v 1.0 – создание FB2 – (nvcvet)
© Гундарин М.В., Попов Е.А.
© ООО «Издательство АСТ»
Художественное оформление – Елена Лазарева
Фото В.М.Шукшина на переплёте – Анатолий Ковтун
Может возникнуть резонный вопрос: зачем ещё одна книга про Василия Шукшина? Если книг о нём и без того предостаточно, и среди них есть – замечательные. Тем более, что некоторым совсем молодым россиянам его имя сейчас почти ничего не говорит: у них свои «гуру» из отечественных или зарубежных классиков монетизированной литературы, куда Шукшин – не вписывается.
Порой кажется, что Шукшин сегодня – невзирая на все фестивали, фильмы, диссертации и памятники – становится уходящей натурой. Легендарная оболочка есть – а что под ней осталось?
Одно время думали, что всё: ушла советская власть, ушёл быт, ушли люди, этот быт населявшие, отчего и мир Шукшина от нас как-то отдалился. А потом оказалось – ничего подобного! Наши люди – не изменились.
Вот мы и хотим разобраться, каков Шукшин – сейчас, в нашей очередной «новой жизни», в 20-х годах XXI века. Каким он был при жизни (ведь людей, общавшихся с ним, остаётся всё меньше и меньше). Кто подсказал простому сибирскому Василию, что главное – не какой царь нынче правит Россией и какое в ней общественно-политическое устройство, а – Любовь. В немыслимых условиях любовь – к Родине, матери, женщине, землякам. Ведь только так может выжить страна и люди, её населяющие.
Таинственным образом, простыми словами и картинами он сумел задеть те Божьи струны тёмной российской души, которые существуют даже у самого отъявленного злодея нашей страны, той страны, где вечно пляшут и поют, сажают, выпускают, убивают, рожают, режут, молятся, возносят, ниспровергают, каются и грешат снова.
Где огромные просторы для многих ограничены тесным пространством тюремной камеры или блочной квартиры, где не зарекаются ни от сумы, ни от тюрьмы, а земное человеческое существование никогда не было комфортным и предсказуемым.
Где любое начальство – враг по определению, и следовало убить царя, чтобы на семьдесят лет погрузиться в обыденный ад колхозов, коммуналок, партсобраний, доносов и всенародного ликования по указанным всё тем же начальством поводам вроде упорного освоения нищей страною космоса или успехов построения социализма в так называемых «братских странах», которые сейчас кроют Россию почём зря.
Где женщина из хранительницы домашнего очага стала тёмной тенью обабившегося советского мужика, той самой тенью, что посягает на существование разлагающегося оригинала, замещая его, пытаясь превзойти его неизвестно в чём – то ли во власти, то ли в пьянстве и разврате, то ли в стремлении к тому навязываемому всем нам прогрессу, куда она летит, как бабочка на свет дачной лампочки Ильича.
Сегодня Россия осталась один на один со всем остальным, враждебным или равнодушным, миром, и многих русских беспокоит: а выстоим ли? Найдём ли то, что позволит нам остаться независимыми, честными и гордыми?
Так у кого же, как не у Василия Макаровича, искать в это время совета и поддержки? Ведь про тех, кто спит и видит расчленение и уничтожение России, у него тоже сказано – например, в пророческой притче «До третьих петухов». Он и это предугадал.
Вот почему его судьба, его способность выжить и состояться с каждым годом всё важнее и важнее для понимания того, «что с нами происходит». С душой русского человека, да и самой Россией.
Впрочем, мы приступаем к делу.
1929, 25 июля – в семье Макара Леонтьевича Шукшина и Марии Сергеевны Поповой родился сын Василий.
1933, 28 апреля – отец Шукшина расстрелян в Барнауле.
1936, март – мать Шукшина выходит замуж за Павла Николаевича Куксина.
1941, июль – отчим Василия уходит на фронт.
1942, май – Павел Куксин пропал без вести в боях под Москвой.
1944, сентябрь – Василий, закончив семь классов школы, поступает на учёбу в Бийский автомобильный техникум. Техникум, проучившись два с половиной года, не закончил.
1947, апрель – покидает Сростки. Работает чернорабочим на предприятиях Подмосковья и соседних областей.
1949, август – призван во флот.
1951, июль – приезжает на побывку в Сростки.
1952, декабрь – признан врачами негодным к военной службе со снятием с учёта. Возвращается в Сростки.
1953, 31 августа – получает аттестат зрелости. Октябрь – устраивается на работу директором вечерней школы в Сростках.
Е.П.: В мире нет ничего случайного. И – родись Шукшин не в Сибири, – это был бы совсем другой писатель и кинематографист.
М.Г.: Не просто в Сибири – но на Алтае, а это особый регион. И Сибирь, и вроде не совсем Сибирь. Некоторые исследователи сегодня утверждают, что как раз Алтай Шукшин любил, а Сибирь в целом, так сказать, оценивал объективно – видел и плохое, и хорошее:
Образ Сибири в его произведениях моделируется согласно традиционной для русской литературы системы негативных представлений: «это Сибирь-матушка, она “шуток не понимает”»; о судьбе переселенцев в Сибирь: «Там небось и пропали, сердешные… <…> ни слуху ни духу». Идеальные смыслы делегированы Алтаю: «Трудно понять, но как где скажут “Алтай”, так вздрогнешь, сердце лизнёт до боли мгновенное горячее чувство… <…> Дороже у меня ничего нет». У Шукшина Сибирь как бы перетягивает на себя негативные коннотации, а Алтай, малая родина, – позитивные, глубоко личные, максимально ценные.[1]
Е.П.: Шукшин и Алтай оценивал объективно, судя по персонажам. Но Сибирь действительно сама по себе, отдельный регион. Как отдельными регионами в России являются средняя полоса, Кавказ, Юг. Вы много лет прожили на Алтае и, надеюсь, согласитесь, что мой Красноярский край и ваш Алтай – это скорее подрегионы особого региона. Сибиряк – он и в Енисейске сибиряк, и в Абакане, и в Барнауле.
М.Г.: Мало того, я житель Алтая потомственный – моя мать Галина Александровна родилась в 1941 году в деревне Озерки, это от шукшинских Сросток, если напрямик, километров 70. Так что они с Василием Макаровичем успели побыть недальними соседями, ведь 70 километров для Сибири – это полная ерунда. Более того, в начале семидесятых моя бабушка по матери переехала ещё ближе к Сросткам – в Лесное, а это километров 20, если по реке Катуни. В «Калине красной» мать Егора Прокудина живёт в деревне Сосновка, что в 19 километрах от села Ясное, и герой называет себя «здешним». Так что и я отчасти для жителей Сросток был «здешним» – ведь в деревне я обычно проводил всё лето. Часто бывали мы с моей бабушкой Анной Фёдоровной и в Бийске, через который в те времена много раз проезжал Шукшин. Поэтому я, маленький, даже мог его видеть.
Е.П.: Мою мать тоже звали Галина Александровна, только она 1918 года рождения. Её предки попали в Сибирь во второй половине XIX века. Крестьянами до этого были в окрестностях Таганрога и Мариуполя, в тех местах, где сейчас бушует «специальная военная операция». Поселились в селе Емельяново, где нынче красноярский аэропорт. А «отцовские» в Сибирь попали чуть ли не во времена Ермака. Один из пра-пра-пра, священник, взял в жёны местную «ясашную татарку» – так русские тогда именовали коренное население Сибири. Так что и я, можно сказать, из коренных, однажды даже записал себя при переписи населения кетом – есть такой небольшой народ, живущий на севере Енисея в районе Туруханска…
М.Г.: А что касается того, сибиряки ли жители Алтая… Конечно, сибиряки. По всем параметрам, включая мировосприятие и самооценку. Но сибиряки – особые, как и красноярцы, омичи, кемеровчане… Само слово «сибиряк» – это ведь нечто усреднённое. Конечно, есть общие черты, но хватает и региональных различий. По-разному в каждую из областей Сибири попадал народ, разными делами в них занимался.
Жители Алтая – крестьяне прежде всего, в основном потомки столыпинских переселенцев начала прошлого века и тех, кто рванул на новые земли ещё раньше, после отмены крепостного права. В середине XX века в край попало немало рабочих и научно-технической интеллигенции: эвакуация. Многие тут и остались, пополнив галерею характеров, описываемых Шукшиным. Ну и плюс некоторое количество потомков русских первопроходцев – казаков, горных рабочих. А также коренные жители – ойроты, теленгинцы. Так что Шукшин – «крестьянский» сибиряк. И как крестьянин, он к вольным, шалым людям и к горожанам всегда относился с неким подозрением. Таких на Алтае изначально было меньше, чем, например, в соседнем шахтёрском Кемерове или Новосибирске – до которого от Сросток по прямой, строго на север, всего-то километров 400.
Е.П.: То есть всё равно Шукшин – сибиряк. Всякий, кто его читает, не может не отметить огромное влияние на всё, о чём он пишет, «Сибирского мифа», в сути которого неплохо бы для начала разобраться.
Один из ключей к трактовке этого мифа вот в чём: Сибирь – это одновременно и земля свободы (здесь не было крепостного права, пригляд начальства был не таким строгим, как по ту сторону Урала), и земля ссылки-каторги.
Об этом Шукшин писал и в предисловии к двум моим рассказам, напечатанным в «Новом мире» (1976 г., № 3), после чего я, извините великодушно, проснулся знаменитым:
Сибирь… Огромная, прекрасная, суровая часть России, и она продолжает осваиваться. Обывателю там ещё неудобно, человеку энергичному, угловатому – вольнее, ибо всяких клеточек меньше, не так гнетёт мнение «княгини Марьи Алексевны» – она туда ещё не приехала.
За эту «Марью Алексеевну» цензура сей его пассаж из предисловия выкинула, и он был опубликован только через десять лет, когда благополучно (надеюсь и сплёвываю через левое плечо) закончились мои – жизненные и литературные –
В районе нынешней Саяно-Шушенской ГЭС имелась до затопления деревня, где жил некий Федька, который, когда ему вздумается, выплывал на моторке «под банкой» на середину Енисея, глушил мотор, растягивал гармонь и начинал орать частушки, изобилующие «ненормативной лексикой». Енисей там раньше был бешеный, впереди – порог-водопад. Федька вместе с лодкой падал в пучину – и всегда ухитрялся выгребать. Смертельный этот трюк он проделывал множество раз и оставался живым до самой своей мирной смерти от водки.
Сибирь и есть те самые, по ироническому народному определению, «места не столь отдалённые», где к тому же «вечно пляшут и поют», где пословица «от сумы да от тюрьмы не зарекайся» является не пожеланием, а руководством к действию, и где «отсидевший» вовсе не является изгоем общества, как, например, в крупных российских городах, где подобная энергичная публика, помыкавшись на воле, чаще всего отправлялась обратно за решётку.
М.Г.: Как писал один сибирский «сепаратист» (по крайней мере, в этом его обвиняло ГПУ) Леонид Мартынов, обращаясь к власть имущим:
У учёных есть такое понятие: «штрафная колонизация». И знаменитая работа Николая Ядринцева «Сибирь как колония» тоже во многом про это. Но ещё больше – про отношение центральной власти к Сибири как к гигантскому ресурсу.
А вот что писал Ядринцев в восьмидесятых годах позапрошлого века про особый тип сибиряка:
Нам остаётся ещё указать на одну черту местного характера, отмечаемую путешественниками и этнографами. Этою чертою, отличающею русское население на Востоке, признаю́т «наклонность к простору, воле и равенству». Нельзя сказать также, чтобы это воспитание индивидуальной жизни прошло бесплодно. Оно закалило местный характер, приучило к труду, самостоятельности и самодеятельности.[2]
Ядринцев, один из первых сибирских публицистов и общественных деятелей, входил, вместе со своим учителем Григорием Потаниным, в разгромленную властями группу «сибирских областников».
Судьба его весьма примечательна. Коренной сибиряк, родился в 1842 году в Омске, отец – купец, мать – бывшая крепостная, а сам он – интеллигент с тонкой душевной организацией. Учился в Санкт-Петербургском университете, был в ссылке на Севере, потом вернулся в Сибирь, изъездил её вдоль и поперёк, писал очерки, издал знаменитую в своё время книгу с говорящим названием «Русская община в тюрьме и ссылке», издавал и свою газету… За сбор коллекции сибирских трав и минералов получил Золотую медаль Русского географического общества. Предпринял экспедицию в Монголию, где отыскал столицу Чингисхана, о чём с большим успехом рассказывал на лекциях в Париже. А умер – от несчастной любви: отравился в 52 года! Произошло это в столице Алтая, Барнауле; там Ядринцев и похоронен.
Сколько несоединимого, казалось бы, в одном человеке! Вспоминают, что он изысканно одевался, носил всегда свежие изящные перчатки и использовал духи. Галстуки менял каждый день, а то и два-три раза в день, из нагрудного карманчика его пиджака кокетливо высовывался кончик шёлкового платка. При всём том, кстати, и выпить крепко любил. Настоящий сибиряк, что тут скажешь.
Но главным трудом Ядринцева стала именно «Сибирь как колония», вызвавшая резкое неудовольствие тогдашнего начальства. Царское правительство публициста-вольнодумца преследовало, да и при советской власти его не печатали, хотя и называли улицы его именем. Сегодня идеи Ядринцева и других «сибирских областников» поднимают на щит те, кто считает, что Сибирь серьёзно отличается от России, а сибиряк – от жителя среднерусских равнин, и это должно быть как-то учтено в общегосударственной политике (чего не было никогда – и вряд ли будет, увы).
Е.П.: Жаль, если не будет. Впрочем,
Уже для Ядринцева было несомненно, что первоначально русское население Сибири формировалось и пополнялось двумя категориями людей: теми, кто был настолько социально активен, что не мог сидеть на своём клочке земли, «под барином», и рвался к чему-то большему, и теми, кому «сибирский транзит» был любезно предоставлен государством – опять же, за их чрезмерную активность.
Третьим составляющим элементом народа Сибири, как вы видите на опыте моей родословной, стали местные жители. В большинстве своём они охотно ассимилировались с пришельцами – культурно, религиозно и лично. Оттого у сибиряков сплошь и рядом просвечивает в лицах нечто иноземное, а обладатель ФИО «Иван Иванович Иванов» частенько оказывается, например, стопроцентным якутом.
Это стихотворение сибирского поэта по фамилии, что характерно, Баульдауф тоже приведено Ядринцевым.
М.Г.: А вот цитата из его «Сибири как колонии» – ну прямо как сегодня написано:
В настоящее время много говорят о вывозе сибирских богатств, о сбыте их вне её пределов путём улучшения путей сообщения, но не мешает подумать и о том, к чему послужит этот вывоз при нерациональных и хищнических способах эксплуатации – к чему, как не к окончательному расхищению, истреблению и истощению последних запасов и произведений природы. Истощение это замечается на каждом шагу: это видно в выгорании лесов, в истреблении зверя, в вывозе сырья и в истощении почвы.
Тут всё китайцев обвиняют, что они сибирский лес рубят и вывозят, а если верить Ядринцеву, для грабежа Сибири никаких китайцев не надо, столичные деятели справляются запросто.
Так во все времена и было. Поэтому желающих поговорить о большей самостоятельности Сибири всегда хватало. Между прочим, идеи Ядринцева и Потанина не пропали даром: их последователи активно трудились на ниве культуры и просвещения всё начало XX века, один из идейных «областников» даже возглавил независимое сибирское правительство после революции. Но был быстренько свергнут Колчаком, установившим диктатуру. А мечта о независимой Сибири, казалось, была так близка к осуществлению!
Е.П.: Так и после революции идеи областничества не пропали: Леонид Мартынов вместе с группой товарищей за них и загремел. Правда, отделался ссылкой; времена были ещё сравнительно вегетарианские. Но как интересно: в 1927 году молодые омские поэты создают тайную литературную группу «Памир», главной задачей которой заявлена борьба с «партийным руководством литературной Сибирью», а политическим идеалом – независимая Сибирь. Почему «Памир»? Название группы предложил Мартынов: вершины Памира мыслились как граница при развитии Сибири на Юг, выходе на прямые контакты с Азией. Пусть, мол, Россия общается с Китаем и Индией – через нас, сибиряков!
В те годы написано его знаменитое стихотворение, которое среди сибиряков популярно и до сих пор; я его помню с юности:
М.Г.: Бог весть, знал ли это стихотворение Шукшин… Но его Разин ведь как раз прикидывает: не податься ли в Сибирь, чтобы спастись там от царских слуг и повторить судьбу Ермака? Процитирую Шукшина:
Сибирь для Разина – это Ермак, его спасительный путь, туда он ушёл от петли. Иногда и ему приходила мысль о Сибири, но додумать до конца эту мысль он ни разу не додумал: далеко она где-то, Сибирь-то.[3]
Это как раз про Разина, в его духе – и нож за поясом, и украденные – взятые в полон – девицы…
И для Шукшина Сибирь становится, особенно под занавес жизни, местом, куда неплохо бы вернуться в конце концов (хотя и едва ли реально). А в начале жизни – наоборот, надо оттуда вырваться.
Е.П.: Он и мне это говорил: мол, тебе надо уезжать из Красноярска. Три пути-дороженьки – выбирай любую: или посадят за длинный язык, или сопьёшься, или, что хуже всего, станешь комсомольским писателем, будешь сочинять романы о том, как это замечательно – ГЭС в тайге строить. Мне кажется, что он и к бегству молодёжи из деревни относился очень и очень хладнокровно, как к чему-то естественному и неизбежному. Они хорошие, это их потом город портит.
М.Г.: Одно дело – уехать, другое – проделать обратный путь. Но важно то, что в принципе обратный путь возможен, что – есть куда возвращаться. Об этом же писал и сам Шукшин в поздней статье «Слово о малой родине» (1974):
Я живу с чувством, что когда-нибудь я вернусь на родину навсегда. Может быть, мне это нужно, думаю я, чтобы постоянно ощущать в себе житейский «запас прочности»: всегда есть куда вернуться, если станет невмоготу. Одно дело жить и бороться, когда есть куда вернуться, другое дело, когда отступать некуда. Я думаю, что русского человека во многом выручает сознание этого вот – есть ещё куда отступать, есть где отдышаться, собраться с духом. И какая-то огромная мощь чудится мне там, на родине, какая-то животворная сила, которой надо коснуться, чтобы обрести утраченный напор в крови. Видно, та жизнеспособность, та стойкость духа, какую принесли туда наши предки, живёт там с людьми и поныне, и не зря верится, что родной воздух, родная речь, песня, знакомая с детства, ласковое слово матери врачуют душу.[4]
В книге «Геопоэтика В.М.Шукшина», написанной земляками Василия Макаровича – барнаульскими литературоведами Татьяной Богумил, Александром Куляпиным и Еленой Худенко, – про этот обратный путь и мотив возвращения в текстах Шукшина тоже говорится:
Блуждания главного героя второй книги романа «Любавины» Ивана (Владимир – Калуга – Подмосковье) заканчиваются тюрьмой «за драку с поножовщиной». После чего он (из Москвы) едет в родную Баклань, чтобы начать новую жизнь. Примерно тот же путь проходит Ольга Фонякина («Там, вдали»). Название большого города, в котором разворачивается действие первой половины повести, в тексте не указано, но расположен он в европейской части страны. Мечтая о возвращении на родину, Ольга чётко обозначает маршрут: «А потом поедем. Будут мелькать деревеньки, маленькие полустанки… Будут поля, леса… Урал проедем. Потом пойдёт наша Сибирь…»[5]
Хотя возвращение в деревню было одной из болезненных для него тем. Как он прошёлся в «Энергичных людях» по писателю, который призывает всех ехать в деревню, а сам и не думает покидать своё уютное городское гнёздышко! И сколько горечи в рассказе «Выбираю деревню на жительство», где персонаж идёт на городской вокзал, чтобы потолковать с деревенскими мужиками, мол, где бы мне лучше поселиться…
Е.П.: …причём понятно, что никогда никуда он из города не выедет.
Так ведь и сам Шукшин писал в рабочих заметках: «Не могу жить в деревне. Но бывать там люблю – сердце обжигает». Хотя ведь и бывал последние годы – не слишком часто. Привязан был к кинопроцессу: снимал, ездил по стране с показами своих фильмов…
М.Г: Но скучать по Сибири он не переставал – как по некоему «утраченному раю». Процитирую ещё раз барнаульских литературоведов:
Алтай Шукшина наделён отчётливыми признаками рая: «И прекрасна моя родина – Алтай: как бываю там, так вроде поднимаюсь несколько к небесам. Горы, горы, а простор такой, что душу ломит. Какая-то редкая, первозданная красота».[6]
Про райскую красоту родных мест – и про путь «туда-обратно» – Шукшин писал всё в той же статье о малой родине, уже процитированной нами выше (к слову, при первой публикации в журнале «Смена» в 1974 году статья имела название иное – и весьма характерное: «Признание в любви»):
Редко кому завидую, а завидую моим далёким предкам – их упорству, силе огромной… Я бы сегодня не знал, куда деваться с такой силищей. Представляю, с каким трудом проделали они этот путь – с севера Руси, с Волги, с Дона на Алтай. Я только представляю, а они его прошли. И если бы не наша теперь осторожность насчёт красивостей, я бы позволил себе сказать, что склоняюсь перед их памятью, благодарю их самым дорогим словом, какое только удалось сберечь у сердца: они обрели – себе, и нам, и после нас – прекрасную родину. Красота её, ясность её поднебесная – редкая на земле. Нет, это, пожалуй, легко сказалось: красивого на земле – много, вся земля красивая… Дело не в красоте, дело, наверное, в том, что даёт родина – каждому из нас – в дорогу, если, положим, предстоит путь обратный тому, какой в давние времена проделали наши предки, – с Алтая…[7]
Е.П.: И всё же снова про Алтай! Хотя тут, может быть, просто факт: предки пришли на Алтай, он про это и говорит. Пришли бы в Красноярск – говорил бы про Красноярск.
М.Г.: …но это тогда, следуя нашей же с вами логике, был бы не Шукшин, а какой-нибудь другой писатель.
«Исход» предков на Алтай Шукшин последовательно мифологизировал – и в романе о Степане Разине, и в некоторых рассказах, – но специалисты, конечно, давно разобрались, откуда в Сибирь пришли Шукшины. В 1998 году в Бийске вышла книга Анастасии Пряхиной «Родословная Шукшина», там есть родословное древо вплоть до первой половины XIX века.
Итак – предки писателя родом из села Толкаевка Бузулукского уезда Самарской губернии. Причём обе ветви – и материнская, Поповы, и отцовская, Шукшины. Прибыли они на Алтай с разницей в 30 лет – Шукшины в 1867 году, а Поповы в 1897-м. Через два века после восстания Разина. Считается, что фамилия Шукшин – мордовского происхождения, мордва-мокша. Но всё ещё интереснее: самарские краеведы считают, что, вероятно, в Толкаевке Шукшины и Поповы были близкими соседями, и Шукшины, благополучно устроившись на новом месте, пригласили на Алтай и Поповых.
Е.П.: Но почему переселились Шукшины и Поповы из своего Бузулукского уезда? И почему – именно на Алтай?
М.Г.: Начнём с географии. А то жители Центральной России, особенно москвичи, вечно всё путают.
Есть сегодня два Алтая – Алтайский край и Республика Алтай. Коренных жителей тут живёт не очень много, в основном – приезжие, русские; есть и казахские деревни. Республика Алтай – это горы, вплоть до границы с Монголией и с Китаем. Алтайский край – севернее: на востоке, где граничит с Кемеровской областью, – тайга, на западе, где граничит с Казахстаном, – степи, а в основном – поля, перелески и чудесные предгорья. Сростки – ближе к предгорьям; с легендарной небольшой горы Пикет видны очертания гор настоящих.
Строго с севера на юг, от Новосибирска до самой границы, идёт федеральная трасса. На ней находятся Барнаул и Бийск. Последний до революции был богатым купеческим городом, местные купцы сильно задавались перед барнаульцами – были зажиточнее! В Бийске сохранилось множество архитектуры в стиле сибирский модерн, правда, в основном – в очень плохом состоянии, а во времена детства и юности Шукшина (да даже и моего, в семидесятых) архитектура была посохраннее; в центре, около базара, это был целый ансамбль, несколько кварталов.
Федеральная трасса от Новосибирска до границы называется Чуйский тракт. Это «красивая, стремительная дорога, как след бича, стеганувшего по горам», писал о нём Шукшин. Причём исторически Чуйский тракт – это именно трасса Бийск – горный Кош-Агач. По-настоящему тракт интересен, да и опасен до сих пор – именно в горах.
Прокладывали его ещё до революции, в тяжёлых условиях. Осыпи, пропасти… Активно участвовал в этом другой писатель-сибиряк, Вячеслав Шишков. Был он инженером-дорожником, да не простым инженером – возглавлял все изыскательские работы.
Очень рекомендую посетить в Бийске музей Чуйского тракта – он в старинном здании, как раз в начале пути в Сростки. Есть в Бийске и памятник Чуйскому тракту: один из немногих в мире памятников дороге. На пьедестале – та самая примитивная «трёхтонка»-АМО из народной песни «Есть по Чуйскому тракту дорога, много ездит по ней шоферОв… Был один там отчаянный шОфер, звали Колька его Снегирёв…»
В горах нет железной дороги, она кончается в Бийске, и всё основное передвижение здесь ведётся как раз по Чуйскому тракту и дорогам, от него отходящим.
Село Сростки находится как раз на Чуйском тракте, между Бийском и горами. На север до Бийска – 35 км, до Барнаула – около 200 км. На юг до Горно-Алтайска – 54 км. Мимо Сросток, в общем, не проедешь! И так было всегда. А значит, всегда оно было богатым селом, все торговые потоки шли через Сростки. Старое село, между прочим, особенно по сибирским меркам – 1804 или 1805 год основания! А первое упоминание этого названия в исторических документах вообще относится к 1747 году.
В древности здесь проходил Мунгальский тракт, упоминания о котором содержатся ещё в китайских хрониках тысячелетней давности. Но более-менее современный вид трасса от Бийска стала приобретать только в двадцатые годы (кстати, тех же сросткинцев, как и других окрестных крестьян, обложили личной трудовой и гужевой повинностями).
Незадолго до рождения Шукшина, в 1925 году, автомобили Госторга впервые совершили семь рейсов по всей трассе до Кош-Агача. В 1926 году по тракту прошли первые трактора, появление которых среди местных жителей, как вспоминают, вызвало большой переполох. В годы войны по тракту гоняли гурты скота из Монголии, перевозили вообще все грузы – это Шукшин ещё застал. Дорогу строили в том числе и заключённые, о чём сам Шукшин вспоминал в рассказе «Чужие» – как носил им молоко. По тракту подросток Шукшин отправился в горы, в Онгудай, учиться на бухгалтера, к крёстному Павлу Сергеевичу Попову.
Фильм «Живёт такой парень» – это как раз про Чуйский тракт, здесь его и снимали. Любой старожил укажет места съёмок – ну, насколько они подлинные, это, конечно, вопрос… Например, показывают домик на берегу Катуни, где якобы происходила знаменитая сцена сватовства Кондрата Степановича и тётки Анисьи, хотя всем – и самим гидам тоже, думаю, – известно, что снималась эта сцена – в декорациях на студии.
Изначально село было образовано крестьянами, приписанными к Алтайским горным заводам; на жительство сюда переселилась также часть горно-заводских рабочих, мастеровых и казаков, отбывших срок службы. Но сильнее всего народу в Сростках прибавилось – после отмены крепостного права, когда из европейской России хлынули переселенцы. Земля! Много земли! Вот что их привлекало. Плюс вода (река Катунь) и мягкий климат.
Поэтому вполне правдоподобный сценарий: приехали по чьему-нибудь совету сюда Шукшины, осмотрелись, понравилось – позвали своих знакомцев Поповых. Ну а через какое-то время их потомки породнились. Обычная история!
Е.П.: А вот что писал про Катунь Шукшин в киноповести «Живёт такой парень», воспевающей Чуйский тракт:
И ещё есть река на Алтае – Катунь. Злая, белая от злости, прыгает по камням. Бьёт в их холодную грудь крутой яростной волной, ревёт, рвётся из гор. А то вдруг присмиреет в долине – тихо, слышно, как утка в затоне пьёт за островом. Отдыхает река. Чистая, светлая – каждую песчинку на дне видно, каждый камешек.
Помимо перечисленных вами, сюда бежали ещё и старообрядцы, которые хотели найти место, где бы их не притесняли, где они установили бы свои порядки и законы. Селились высоко в горах; тут до сих пор остались их общины. Целая легенда возникла – о блаженной, райской стране Беловодье.
Незадолго до рождения Шукшина, в 1926 году, Николай Рерих предпринял экспедицию на Алтай в поисках своего варианта Беловодья – таинственной Шамбалы. По мнению Рериха, отсюда, с Алтая, из Сердца Азии, «шли все учения и вся мыслительная мудрость».
М.Г.: Замечу, что поклонники Рериха едут на Алтай до сих пор. Правда, простой народ дал им меткую характеристику – ищущие Шамбалу для местных жителей просто «рерихнутые».
А с поисками Беловодья связано много интересных историй. Мифическая страна свободы, где текут молочные реки в кисельных берегах. Но белёсый цвет воды в Катуни ведь и вправду напоминает молочный! Это не могло не поражать пришельцев из европейской России. А по юго-западной части Алтая, которая после революции по малопонятным причинам была отдана Казахстану, течёт река Бухтарма, похожая по цвету на Катунь, – тоже молочная река!
Так вот Беловодье обрело и реальное содержание: в долинах Бухтармы и Катуни стали селиться семьи старообрядцев, сформировав своеобразную этнографическую группу – так называемых «бухтарминских каменщиков». Селились они на нейтральной территории, вне правового поля соседних государств, между нечёткими границами Российской империи и Китая. Бухтарминские каменщики были зажиточными и вплоть до начала коллективизации представляли замкнутое и локальное общество, со своей самобытной культурой и сильно ограниченными внешними контактами.
Но Беловодье, конечно же, есть миф, вечная народная мечта о граде Китеже, где всё устроено «по справедливости». В старообрядческом рукописном сочинении «Путешественник», распространявшемся в первой четверти XIX века, написано, что в Беловодье нет воровства и других преступлений, нет светского суда, а управляют всем – народ и духовные власти.
Е.П.: А вот что утверждает Алексей Варламов в своей биографии Василия Макаровича:
Шукшин никогда об этом прямо не писал, но можно предположить, что идеалом общественного устройства была для него вольная Русь, Беловодье, которое много веков искали на Алтае предки его земляков. И в этом смысле Василий Макарович был человеком утопического склада мышления, долгое время верившим в то, что народ способен сам, без государства, без чиновничества, без царя, без Церкви, устроить жизнь на разумных началах, если ему не станут мешать. (И, к слову сказать, географический фактор тут играл свою роль: Алтай в силу исключительного природного, климатического положения, удалённости от центра был территорией самодостаточной, нуждавшейся в государстве гораздо меньше, чем зоны рискованного земледелия, голодающие губернии или пограничные с Западом области, без государства прожить неспособные и хорошо отдающие себе в том отчёт.)[8]
М.Г.: Уж не знаю, насколько этот идеал был Шукшиным осознан и сочтён хоть сколько-нибудь реальным – кем-кем, а утопистом-мечтателем Василий Макарович точно не был, несбыточные идеалы его мало занимали…
Но про Алтай в целом – верно. Думаю, во многом справедливо предположение и о Беловодье как о стране крестьянской утопии, которая не могла не привлекать Шукшина просто как потомка многих поколений земледельцев и человека, выросшего на земле.
Е.П.: Есть анекдот про храбрых геологов, покорителей неведомых пространств, которые вдруг обнаружили на таёжной недоступной высоте простого мужичка, сидящего на пеньке. «Мужик, ты как сюда попал?.. Ты что здесь делаешь?» – изумляются они. «Я здесь живу», – скромно отвечает мужичок.
М.Г.: Вот именно: в Сибири люди – живут.
Е.П.: Самое главное, что надо знать о матери Шукшина: она его очень любила. И он её любил. Всё.
М.Г.: Причём это была в высшей степени деятельная любовь. Мать, например, помогла ему выправить паспорт – что было в то время величайшей сложностью, ведь паспорта крестьяне получили только в 1974 году. Вот выдержка из постановления № 677 Совета министров СССР от 28 августа 1974 г.:
Гражданам, проживающим в сельской местности, которым ранее паспорта не выдавались, при выезде в другую местность на продолжительный срок выдаются паспорта, а при выезде на срок до полутора месяцев, а также в санатории, дома отдыха, на совещания, в командировки или при временном привлечении их на посевные, уборочные и другие работы выдаются исполнительными комитетами сельских, поселковых Советов депутатов трудящихся справки, удостоверяющие их личность и цель выезда.[9]
То есть официального разрешения на то, чтобы покинуть Сростки, Василию Макаровичу пришлось бы ждать – до конца жизни!
Конечно, существовало множество лазеек – легальных, полулегальных и нелегальных вовсе. Было бы желание рискнуть. И поэтому дело прежде всего не в самом факте получения паспорта, а в том, что мать поддержала Василия в его намерении уехать из деревни, и даже сама помогла ему решить вопрос с документами.
Е.П.: Постановляет этот совет! Разрешили, благодетели!
…Да, широка была советская власть! Но это-то как раз не удивительно.
Удивительнее другое: что Мария Сергеевна, мать Шукшина, что-то такое необыкновенное сразу же в Васе почувствовала. Ведь какая мать не хочет, чтобы её сын находился – при ней? Но она, похоже, с его самого раннего детства поняла, что Васю ждёт – большой путь, и на этот путь постоянно сына направляла. Поняла, что масштаб его – не укладывается в рамки родной деревни, и ему не след зарывать свой талант крестьянским трудом в землю, а надо лететь, как в сказке, за леса, за моря. Звучит, пожалуй, чересчур сентиментально, но сентиментальной Мария Сергеевна точно не была. Иначе не выжила бы в сибирской деревне одна, без мужа, с двумя детьми.
М.Г.: Дадим слово ей самой:
Всю жизнь и пласталась, чтобы только детей до ума довести. Меня за это иногда сёстры осуждали. А я каждый день хотела скорее к детям прийти, рассказать им что-нибудь доброе, хорошее. Ещё когда Вася маленький был, то дед, Сергей Фёдорович, бывало, говорил мне: «Береги детей, Мария, а особенно Васю. Он у тебя шибко ноне умный, не по годам.[10]
Угадал старик – если учесть, что, когда говорят в таком смысле об уме, имеют в виду и собственно сообразительность, и талант. Ишь, какой умный – вырастет, художником станет. Или – умный он у тебя, в прокуроры пойдёт.
Е.П.: В прокуроры, говорите? «Поэт в России больше, чем поэт», как мы знаем от Евгения Евтушенко. А писатель, пожалуй, на Руси поважнее будет и министра, и прокурора. Хотя для деревни прокурор ближе, но министр – понятнее. Шукшин писал матери из ВГИКа:
Недавно у нас на курсе был опрос, кто у кого родители… У всех почти писатели, артисты, ответственные работники и т. д., доходит очередь до меня. Спрашивают: кто из родителей есть? Отвечаю: мать. Образование у неё какое? Два класса, отвечаю. Но понимает она у меня не менее министра.[11]
М.Г.: Интересно, правда такой опрос был, про родителей, – или Шукшин просто хотел сделать матери приятное? Я вот совершенно уверен во втором. Василий Макарович был склонен рассказывать о себе и своих делах настоящие легенды…
Е.П.: Причём сочинять – и рассказы, и, предположим, легенды – он, по его собственным словам, научился как раз у матери.
Шукшин писал очень трогательные письма матери всю жизнь. Как правило, приукрашивал положение дел, выбирал слова, осторожничал. Но в этом обидного для матери ничего нет. Взрослые дети вообще о многом умалчивают, сглаживая острые углы, когда общаются с родителями (если они и вправду взрослые), и это, наверное, правильно.
М.Г.: Биография его матери вкратце такова. Мария Сергеевна была сибирячкой в первом поколении. Она родилась в 1909 году уже в Сростках, и было их, детей, в семье семеро. Она – седьмая. Ходила в начальную школу, два там было класса или целых четыре, это теперь уже неважно. Вышла замуж до двадцати, а в двадцать два она – уже мать Василия и Натальи (первенец родился в 1929-м, дочь на два года позже). Дважды овдовела – в 22 года и в 31. Проводила сына из дома в 38, с тех пор виделась с ним не так чтобы часто (пусть и регулярно).
По признанию всех, кто с ней общался, – Мария была сильной натурой. Хохотушкой и даже улыбчивой назвать её было нельзя. На взгляд городских она даже казалась мрачноватой и, чего уж тут греха таить, – грубоватой.
Е.П.: Сильной натурой был и сам Шукшин. Надо полагать, что совсем уж идиллическими его отношения с матерью не были… И вот здесь тону его писем доверять нельзя: письма ведь это литература, а жизнь – совсем другое. Мы увидим, что Василий Макарович одно с другим не путал. Поэтому в смысле взаимоотношений с матерью ранний его отъезд и нечастые визиты, возможно, предотвращали большие ссоры…
М.Г.: Шукшин писал:
Мать любит своё дитя, уважает, ревнует, хочет ему добра – много всякого, но неизменно, всю жизнь – жалеет.[12]
Жалость – простая, бескорыстная, всегда на Руси рифмующаяся с любовью – вот что, думаю, было самым главным для Василия Макаровича. И чего он ни в ком другом не мог бы найти никогда. Интеллектуальное участие, глубокое понимание, общность творческих интересов и так далее – этого хоть отбавляй. Женского внимания ему тоже хватало. А вот жалость к знаменитому писателю, артисту и режиссёру – была только у матери. Как этого не ценить!
Е.П.: Жалость. Да. Помните тот бродячий народный сюжет, где пьяный сын бежит за матерью с горящей головней, а она всё причитает: «Смотри, сынок, руки не обожги»?
Или вот рассказ Шукшина «Материнское сердце», где мать пытается вызволить сына из тюрьмы:
Жалко сына Витьку, ох, жалко. Когда они хворают, дети, тоже очень их жалко, но тут какая-то особая жалость – когда вот так, тут – просишь людей, чтоб помогли, а они отворачиваются, в глаза не смотрят. И временами жутко становится…[13]
Я вот подумал: она схоронила обоих мужей, отношения с которыми, как свидетельствуют многочисленные источники, были не самыми идеальными; осталась одна. Не сделал ли Шукшин матери поистине царский подарок в романе «Любавины»? Там есть Мария Сергеевна Попова (девичья фамилия матери, её имя и отчество). Она в романе – прямо идеальна, красива; внешне и внутренне. И она – любима! Сразу трое мужчин – и каких! – её любят: «природный пахарь» Егор Любавин, коммунист Кузьма Родионов, простодушный силач Федя Байкалов – каждый по-своему. Чего, возможно, не хватало ей в жизни, – Мария Сергеевна получила в книге сына…
М.Г.: А в жизни, к сожалению, Марии Сергеевне повезло меньше.
С отцом Василия и Натальи жизнь её была непростой, да вдобавок ещё и очень-очень краткой. Начиналось-то всё романтично – она сбежала от семьи, не одобрявшей союза с Шукшиными (бывшие земляки, семьи Шукшиных и Поповых, к двадцатым годам XX века основательно рассорились). Собственно, не в восторге была и семья Шукшиных. Но сказано – сделано. Их брак, скрепя сердце, признали и те, и эти.
Что интересно, Макар Леонтьевич Шукшин, будучи женихом, скрывал от невесты свой возраст: он был моложе на четыре года. Боялся, что взрослая девушка не согласится выйти за него, почти подростка. Мария Сергеевна говорила, что Макар Леонтьевич был хорошо развит физически, поэтому выглядел старше своих лет. Ну вот, уговорил…
Шукшин в записях к «Любавиным» писал об этом так:
А потом жили неважно.
Отец был на редкость неразговорчивый. Он мог молчать целыми днями. И неласковый был, не ласкал жену. Другие ласкали, а он нет. Мама плакала. Я, когда подрос и начитался книг, один раз хотел доказать ей, что не в этом же дело – не в ласках. Она рассердилась:
– Такой же, наверное, будешь… Не из породы, а в породушку…
Работать отец умел и любил. По-моему, он только этим и жил – работой. Уезжал на пашню и жил там неделями безвыездно. А когда к нему приезжала мама, он был недоволен.
– Макар, вон баба твоя едет, – говорили ему.
– Ну и что теперь?
– Я ехала к нему, как к доброму, – рассказывала мама. – Все едут, и я еду – жена ведь, не кто-нибудь. А он увидит меня, возьмёт топор и пойдёт в согру дрова рубить. Разве не обидно? Дура была молодая: надо было уйти от него.[14]
При этом он очень любил детей и на жену руки не поднимал. Был, по воспоминаниям, высоким, красивым, медлительным… Похоже, по темпераменту Шукшин пошёл всё же в мать.
В реальности семейная жизнь Марии Шукшиной кончается так: Макара ночью уводят чекисты. В «Любавиных» – другой, жуткий сюжет: красавицу Марью Сергеевну убивает из дикой ревности её муж, Егор.
Е.П.: Что они там прожили, бедные, – года три всего?.. Не успели, поди, даже притереться друг к другу.
А потом всё кончилось – Макар был расстрелян. Всего 22 года ему было…
Пишут, что ни за что. Между прочим, таинственная история. В 1933 году Большой террор ещё не начался; это, скорее, отголоски Гражданской войны, закончившейся всего-то лет десять назад. А шла она в Сибири с таким же ожесточением, как и по всей стране. Если не круче – варнаков и башибузуков здесь было больше, чем в европейской России. Оружие практически у всех было, хотя бы охотничье.
Уж больно тогда коммунисты надоели сибирякам: продразвёрстку заменили продналогом, а хлеб всё равно дочиста отбирают. И в колхозы велят записываться. Почему бы не и пальнуть одного-другого коммуниста, поджечь им чего-нибудь, – думает иной лихой «тёмный» сибиряк. Намёками на это полны «Любавины». Уж больно хорошо, до подробностей, писатель знает быт мужиков, подавшихся в бандиты.
М.Г.: А нам известно со слов Марии Сергеевны – как всё это было на уровне семьи.
Ночью зашли, он выскочил в сенцы, ну а в сенцах на него трое и навалились. Ребята перепугались. Наталья дрожит вся, а Василий губу прикусил аж до крови: мама, куда это батю? А самого как лихоманка бьёт…[15]
Шукшин писал:
А когда взяли отца, она сама же плакала. Всё ждала: отпустят. Не отпустили. Перегнали в Барнаул. Тогда мать и ещё одна молодая баба поехали в Барнаул. Ехали в каких-то товарных вагонах, двое суток ехали. Доехали. Пошли в тюрьму. Передачу приняли.
– Мне её надо было сразу уж всю отдать, а я на два раза разделила, думаю: пусть знает, что я ещё здесь, всё, может, легче будет. А пришла на другой день – не берут. Нет, говорят, такого.[16]
С самого начала Марию Сергеевну преследовали дурные предчувствия. Вот пересказ сна, приснившегося Марии Сергеевне после ареста мужа; тут характерны и ощущения молодой женщины, оставшейся с двумя маленькими детьми:
Только-только его забрали. Весной. Я боялась ночами-то, ох боялась. Залезу с вами на печку и лежу, глазею. А вы – спите себе, только губёнки оттопыриваются. Так я, грешным делом, нарочно будила вас да разговаривала – всё не так страшно. А кого вам было-то!.. Таля, та вовсе грудная была. Ну. А тут – заснула. И слышу, вроде с улицы кто-то постучался. И вижу сама себя: вроде я на печке, с вами лежу – всё как есть. Но уж будто я и не боюсь ничегошеньки, слазию, открыла избную дверь, спрашиваю: «Кто?». А там ишо сеничная дверь, в неё постучались-то. Мне оттуда: «Это мы, отроки. С того света мы». «А чего вы ко мне-то? – это я-то им. – Идите вон к Николаю Погодину, он мужик, ему не так страшно». – «Нет, нам к тебе надо. Ты нас не бойся». Я открыла… Зашли два мальчика в сутаночках. Меня всю так и опахнуло духом каким-то. Приятным! Даже вот не могу назвать, што за дух такой, на што похожий. Сели они на лавочку и говорят: «У тебя есть сестра, у неё померли две девочки от скарлатины…» – «Ну, есть, говорю. И девочки померли – Валя и Нюра». – «Она плачет об их, горюет?» – «Плачет, говорю. Жалко, как же». – «Вот скажи ей, штоб не плакала, а то девочкам от этого хуже. Не надо плакать». – «Ладно, мол, скажу. А почему же хуже-то от этого?» Они мне ничего не сказали, ушли. Я Авдотье-то на другой день рассказала, она заплакала: «Милые мои-то, крошечки мои родные, как же мне не плакать об вас?..» Да и наревелись обои с ей досыта. Как же не плакать – маленькие такие, говорить только начали, таких-то ишо жалчее.[17]
Возможно, это была весточка от Макара. Но тут нюанс в чём: о смерти мужа Мария Сергеевна – не знала. Сообщили ей об этом только в 1956-м. Сердцем чувствовала, что Макара в живых нет, – а подтверждения не имела. Как увидим, поверила она сердцу и была права.
Е.П.: Отцом Василий Макарович мог бы называть и отчима, Павла Куксина, – но этого не случилось. Вообще, семья для Шукшина – это мать, сестра, и только.
М.Г.: Хотя позже он утверждал, что Куксин был – хороший человек. Но в детстве Василий отчима не признавал, сердился на мать за её новое замужество.
Макара арестовали в 1933-м, Мария Сергеевна вышла замуж через три года, 11 марта 1936-го, за Павла Николаевича Куксина из соседнего села. Ему было 35 лет, и был он – что удивительно для деревенского жителя в таком возрасте – холостяком.
Кстати, Куксины – одни из первопоселенцев Сросток, их фамилия известна с начала XIX века.
Е.П.: Тут надо понимать, в каких кошмарных обстоятельствах оказалась Мария Сергеевна после ареста мужа. Это касалось и материального положения, и отношения односельчан.
«Сибулонки» (от Сибирского лагеря особого назначения) – так называли «добрые» сибирские крестьяне жён заключённых многочисленных лагерей тех лет. Деревенский мир «сибулонок» сторонился. Кто-то, конечно, помогал, но в целом семьи посаженных становились изгоями.
Терпеть такое было не в правилах Марии Сергеевны. Она поменяла в документах фамилию детей на свою. Вася Шукшин стал Васей Поповым. (А как Василий Попов снова стал Шукшиным – то отдельная история.) И развелась с Макаром, который мог бы ещё быть жив, несмотря на все её предчувствия и «голос сердца». Но даже живым – помочь ни ей, ни детям он не мог в любом случае. Это, думаю, и стало решающим фактором. Кто-то такое мог бы назвать и предательством… Думаю, и называли, особенно семья Макара – родня Василия по отцу. Но мы знаем: это был вопрос выживания. Выйти снова замуж – едва ли не единственное, что она могла сделать для этого.
М.Г.: Скарлетт О’Хара из «Унесённых ветром» Маргарет Митчелл выходила замуж, чтобы сохранить своё поместье; матери Шукшина нужно было совершить куда большее – сохранить и вывести в люди своих детей.
Е.П.: Да и самой уцелеть. То, что происходило после ареста Макара, Шукшин впоследствии описал в рассказе «Самые первые воспоминания» («Солнечные кольца»):
Нас хотели выгнать из избы. Пришли двое: «Вытряхивайтесь». Мы были молоды и не поняли серьёзность момента. Кроме того, нам некуда было идти. Мама наотрез отказалась «вытряхиваться». Мы с Наташкой промолчали. Один вынул из кармана наган и опять сказал, чтоб мы вытряхивались. Тогда мама взяла в руки безмен и стала на пороге. И сказала: «Иди, иди. Как дам безменом по башке, куда твой наган девается». И не пустила – ушли. А мама потом говорила: «Я знала, что он не станет стрелять. Что он, дурак, что ли?»[18]
Шустрил – местный активист Яша Горячий (Прохоров), «страшный маленький человек с рыжей бородой» (характеристика Шукшина). Василий Макарович позже вспоминал, как Яша нашёл у них в доме на полатях берёзовые чурки из березняка рядом с селом, который было запрещено рубить, а мать говорила: «Ну, смотри, Яша. Не доактивничать бы тебе…». Яша её не тронул – а вот Екатерину Кондратенко, которая отказывалась отдать ему костюм только что арестованного мужа, он избил. И опять вспоминаются соответствующие эпизоды из «Любавиных».
При этом Мария Сергеевна постоянно ждала, что придут и за ней. Об этом вспоминала её дочь Наталья:
После того, как забрали отца, мама всё время ждала прихода тех же людей с той же целью. <…> в старый мешок были уложены нехитрые пожитки. Сверху в этом мешке всегда лежала чугуночка. В этой чугуночке мама варила кашу или затируху (вкрутую замешанное и растёртое в крошки тесто). Помню, сварит мама затируху, выложит в чашку, а чугуночку вымоет и снова уложит в мешок, который всегда стоял в сенцах у двери. Жили всегда в страхе и всегда были готовы к ночному стуку и слову «собирайтесь».[19]
М.Г.: И опять Мария Сергеевна пошла против мнения семьи будущего мужа. Куксины рассуждали просто – столько девок кругом, а Павел, видный жених, выбрал сибулонку с двумя детьми! Видимо, поэтому семья и переехала из Сросток – сначала в райцентр, потом в Бийск. Кстати, по инициативе энергичной Марии Сергеевны. Во-первых, как писала Наталья, «мама узнала, что в Бийске есть годичные курсы кройки и шитья, и ей очень захотелось научиться шить». Ну а во-вторых, в Сростках ей, вероятно, было не вполне комфортно – та же семья Шукшиных ей так до конца и не простила отказа от родного мужа Макара Шукшина (как это было расценено ими). Повторим, что о гибели мужа Мария Сергеевна узнала только в 1956-м.
Потом, уже перед войной, вернулись обратно в Сростки. Отсюда Куксин и ушёл на фронт в 1941-м.
Как жили между собой Мария и Павел? По деревенским меркам, наверное, неплохо; шумных скандалов вроде не наблюдалось. К детям Павел Куксин относился хорошо.
Автор книги о Шукшине, барнаульский журналист и писатель-краевед Сергей Тепляков приводит любопытное свидетельство местных жителей. Софья Матвеевна Пономарёва, соседка Шукшиных, рассказывала, что Мария Сергеевна ревновала мужа, которому по работе (он был заготовителем кож) часто приходилось ездить по округе, устраивала целые сцены:
Приедет он назад. Она начинат его и начинат. Мария Сергеевна: ты там у женщин был. Она ревниста была. Хуу, чо делала: «Собирайся и уходи». Он счас соберётся, к родителям уйдёт, Павел. Ночует там ночь, она пойдёт к нему: «Пойдём, Павел, пойдём». Опеть дружно с ей живут.[20]
Обратите внимание: жена выгоняла мужа из дома к его родителям! Не очень типичная для деревни ситуация.
Однажды Мария Сергеевна, придя с работы домой и застав мужа выпивающим с гостем, другим заготовителем, смела со стола всю посуду. «Она карахтерна была», – вспоминала Софья Матвеевна. Хорошее определение, очень подходящее матери Шукшина!
При этом Куксин о детях не забывал, в том числе – о ершистом пасынке. Наталья вспоминала:
Павел Николаевич работал заготовителем кож, ездил по сёлам на лошади и, возвращаясь, всегда привозил нам сладости. Больше всего мне нравились баночки с леденцами. А Вася демонстративно отказывался от подарков, делая вид, что он от него ничего не возьмёт, так что обе баночки доставались мне. Но когда мы оставались одни, Вася изображал такую просящую мину, что мне становилось его жаль, и я делилась с ним лакомством.[21]
Е.П.: Да, Павел, видно по всему, тоже хороший мужик был, не хуже Макара…
Он ушёл на фронт – в числе первых, в июле 1941-го. Мало из них, того первого призыва, уцелело. Вот и он – пропал без вести под Москвой…
М.Г.: А вот сон, приснившийся Марии Сергеевне перед отправкой отчима Шукшина на фронт:
Как забрали наших мужиков, то их сперва здесь держали, а потом в Бийск вон всех отвезли – в шалоны (эшелоны. –
Конечно, Мария Сергеевна горевала – но надо было жить дальше. И хотя бы в психологическом плане она с детьми себя изгоем на этот раз не чувствовала. Вдова фронтовика – не сибулонка. «На фронт из села ушло 466 человек, а вернулось 230, неполная половина», – такие данные о Сростках приводит Сергей Тепляков. Хотя то, что сообщили о Павле – пропал без вести, – всё же не было однозначным: иногда такие люди возвращались…
Е.П.: Так и из тюрем и лагерей тоже возвращались. Но рассчитывать на это Мария Сергеевна не могла. За пропавшего без вести даже пенсии не полагалось. А вдруг он в плену или у Власова? Так что курсы кройки и шитья Марии Сергеевне явно пригодились.
Нелегко пришлось в военные годы жителям сибирской деревни! Вот характерный штрих к тем временам из воспоминаний Надежды Ядыкиной (Надежда Алексеевна Ядыкина (Куксина) – дальняя родственница писателя (в четвёртом поколении, по линии Поповых), создатель первого школьного музея В.М.Шукшина в селе Сростки, открытого в 1976 году.), сверстницы Васи:
Ранним утром наши мамы выходили на улицу, смотрели, где идёт дымок из трубы, и шли туда с шуфелем (совком) за горящим кизяком, чтобы разжечь свою печь. Ведь спичек-то не было.[23]
Что интересно – даже в послевоенную пору, когда одиноких женщин было куда больше, чем мужиков, к Марии Сергеевне снова приходили сваты! Однако в третий раз замуж она так и не пошла. «Раз, говорит, мне бог дал вдовой жить, буду вдовой. Одна буду растить детей», – вспоминала её сестра Анна Сергеевна Козлова.
Исследователи находят эхо этого сватовства в рассказе Шукшина «Племянник главбуха»: Витька, тринадцатилетний мальчишка, вдруг узнал, что мать собралась замуж, приехал к ней, спросил. Она сначала всё отрицала, а потом «села к столу и заплакала. Плакала, и сама не понимала отчего: от радости ли, что сын помаленьку становится мужчиной, от горя ли, что жизнь, кажется, так и пройдёт… Так и пройдёт». Так и прошла.
А ещё вспомните великолепный фильм Германа Лаврова и Станислава Любшина «Позови меня в даль светлую» (1977) по одноимённой киноповести Шукшина (куда вошёл и процитированный рассказ), где Любшин замечательно играет богатенького провинциального зануду-алкаша, сватаюшегося к вдове (Лидия Федосеева). А её сын, которого эта жалкая личность пытается по-отцовски учить уму-разуму, чинит ему всякие пакости.
М.Г.: Но всё-таки Мария Сергеевна, при всей своей энергичности и стойкости, конечно, была живым, подверженным и настроению, и страхам, и суевериям человеком. Сама признавалась много-много лет спустя: в момент отчаяния, когда осталась одна, без Макара, хотела свести счёты с жизнью, отравившись угарным газом. И ещё – не стала сохранять ребёнка от Куксина, поддалась уговорам и наговорам – мол, своего он будет больше любить, чем твоих… О чём потом, в старости, жалела.
Е.П.: Судить её – не нам.
Для всех нас главное, что она совершила свой личный подвиг – сберегла и воспитала для России такого человека, как Василий Шукшин.
Старшая дочь Шукшина, Екатерина, волею судеб родная внучка знатного советского писателя и партийного функционера Анатолия Софронова, как-то сказала про отца – грубовато, но в общем по делу:
Главной женщиной для Василия Макаровича была его мать… Их всю жизнь связывала пуповина толщиной в руку. Если посмотреть фотографии, камень заплачет, с какой надрывностью они друг друга любили. Жизнь врозь была для него мучением.[24]
Я, когда это прочитал, невольно подумал, что все жёны Шукшина мастью были, пожалуй, в его мать.
М.Г.: Но стоит сказать и о другой женщине из семьи Шукшина – младшей сестре Наталье, Тале, как он её называл.
В раннем детстве она была «баловливая», он, как старший, её сдерживал. Воспитывал. Таля, в отличие от брата, любила отчима. И, как мы уже говорили, в отличие от брата всю жизнь провела недалеко от матери. Закончила Новосибирский физмат, работала учителем в школе. В последние годы жизни много сделала для сохранения памяти о Василии Макаровиче. Наталья оставила интересные воспоминания* о Василии Макаровиче, очень искренние.
Е.П.: Что характерно: Мария Сергеевна так воспитала сына, что о сестре он всегда помнил, заботился о ней. Это тоже ведь одна из тревог любой матери: чтобы дети держались друг друга.
М.Г.: Да, она с вполне законной гордостью рассказывала своему врачу, Людмиле Формель:
Сызмальства сестрёнку баловал, опекал. Когда у Наташи муж умер, всё бросил и на похороны прилетел. А потом завалил письмами, в которых её постоянно успокаивал. Как-то организовал ей и племянникам отдых на Чёрном море, где он и сам по работе находился. Дорогу оплатил и всем знакомым, друзьям наказал на пересадках их встречать и всячески помогать. Очень сильно любит крестников Серёжу и Надю, он им вместо отца родного. Только племянникам позволяет «мешать» во время работы: отставляет все свои дела и с удовольствием выполняет их прихоти. Он и сейчас Наташу поддерживает: деньги на первый взнос за кооперативную квартиру дал.
Е.П.: И вот что интересно: в 1961 году любящий брат писал ей:
Таленька, я люблю в тебе маму – ты от неё много взяла, и сама этого не замечаешь. Я люблю в тебе, что ты русская. Что ближе тебя у меня на земле никого нет.[25]
То есть – и сестру он оценивал как будто через мать. Имевшую, к слову, поистине русский характер, в который входит способность в критические моменты показывать настоящие чудеса. Здесь, наверное, уместно вспомнить и другой «русский характер» – актрису Лидию Николаевну Федосееву-Шукшину, многолетнюю спутницу Василия Макаровича, которая стала самым близким ему человеком ещё в 1964 году, когда его будущее было для многих весьма туманным.
М.Г.: Увы, Наталья в чём-то повторила судьбу матери – овдовела в 30 лет, осталась с двумя детьми. Слава богу, времена были совсем другие, да и Василий имел возможность помогать, и помогал всем, чем мог.
Но, по всем отзывам, Наталья была всё же куда мягче матери, хотя и очень на неё походила внешне. Вот воспоминания ученицы Натальи Макаровны, Надежды Князевой, много лет возглавлявшей библиотеку в Сростках, – и о сестре Шукшина, и о нём самом говорящие много:
Наталья Макаровна пришла к нам в седьмом классе, сразу нам всем понравилась: красивая, обаятельная, милая молодая женщина. Как учитель была замечательная, объясняла доступно, старалась, чтобы до каждого дошло. Очень эмоциональная, не так, как другие, лишь бы рассказать…
Относилась к нам ко всем одинаково, никого не выделяла, справедливая. Душой болела за каждого ученика. Двоих мальчиков, которые жили в интернате, она поселила на квартиру к Марии Сергеевне, чтобы они могли лучше готовиться к экзаменам.
Один раз к нам на классный час приходил Василий Макарович, и мы с раскрытыми ртами слушали о съёмках в кино, о работе режиссёра. Потом он с нами на выпускном вечере ходил на гору. Поднялись от кладбища, прошли через всю гору к Катуни, над Бакланью. Там пели песни, играли, веселились, и он с нами, и Наталья Макаровна во всех играх принимала участие. А потом он нас всех до дому проводил, каждого.
Тогда же пообещал показать, как делают фильм. Потом, в конце июня, а может, в начале июля за нами пришёл автобус киностудии им. Горького, мы сели и поехали в Манжерок, где снимался фильм «Ваш сын и брат». Жили мы в палатке на берегу Катуни, а съёмочная группа – в школе. Целую неделю мы наблюдали за съёмками. К нам часто приходил актёр Ванин, тогда ещё молодой и сильный. Василий Макарович тоже бывал, снабжал нас продуктами… Я до сих пор это всё помню.[26]
Вот ещё воспоминания дочери Натальи Макаровны, то есть племянницы Шукшина:
Она была истинно женщиной, и эмоции захлёстывали её. Если горе – то через сердце, с глубокими шрамами на всю оставшуюся жизнь, если радость, то до детского хлопанья в ладоши и приплясывания. Умела в любой ситуации оставаться сама собой, с чувством юмора, оптимизмом, добродушием…[27]
Е.П.: Между прочим, сестра не одобрила установку грандиозного памятника Шукшину на Пикете. Знаменитая бронзовая скульптура Вячеслава Клыкова, высотой вместе с постаментом – около пяти метров, весом свыше двадцати тонн. Место роскошное – вершина горы, видно всё на много километров. Не понравился пафос. Говорила так:
Зачем его подняли и закрыли от людей? Ведь он с людьми должен быть. Зачем ему эта высота? Он уже на такой высоте, на которую нам не подняться… С любой точки села, с любого места я его вижу. Это невыносимо. Моё сердце просто этого не выдержит…[28]
М.Г.: Наталья Макаровна умерла в 2005 году, ей было 73. Похоронена – на сельском кладбище в Сростках, рядом с матерью. Пусть и вдали от брата, увы…
Но – рядом с местом его рождения. Итак, великий русский писатель, актёр и режиссёр Василий Макарович Шукшин родился в деревне Сростки 25 июля 1929 года…
М.Г.: Когда пишешь о детстве такого человека, как Василий Шукшин, невольно ищешь проявления величия в самом нежном возрасте. Сказывается житийный канон – ждём чудес уже от младенцев! Судя по воспоминаниям людей, знавших Шукшина в детстве, они тоже пытаются найти в его мальчишеской жизни что-то такое… отличающее Василия от обычного деревенского пацана. Получается – не очень.
Е.П.: Смешно! Подобные «проявления величия» ещё в XVIII веке пародировал великий английский писатель Лоренс Стерн. В его романе «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» некий дядя Тоби предрекает грандиозное будущее своему племяннику, наблюдая за тем, как ребёнок… запускает обыкновенный волчок.
М.Г.: Вот и про Василия Макаровича сейчас нечто подобное можно вычитать – написанное, разумеется, задним числом.
Е.П.: А кстати, стоит ли относить Шукшина именно к «деревенским пацанам»? У меня есть сомнения насчёт применимости к нему канона «босоногое детство моё», воспетого тысячами даровитых и бездарных поэтов-почвенников.
Во-первых, Сростки – это большой населённый пункт, некогда – райцентр, расположенный рядом со вторым по величине городом Алтайского края, Бийском. Во все времена в Сростках жило примерно три тысячи человек. Для Европы и даже европейской России – это вполне городской масштаб! Большие Сростки даже неформально делились на районы, со своими названиями, совсем как в городах, – Баклань, Мордва и др.
Во-вторых, там, конечно, существовал колхоз, но сростинцы занимались отнюдь не только крестьянскими делами. Не будем забывать о Чуйском тракте, проходящем по селу, который давал дополнительные возможности и соблазн заработка. Многих сростинцев магистральная трасса на Юг, в Монголию, действительно кормила – они гоняли скот, потом стали шофёрами или механиками. Отчим Шукшина, Павел Куксин, был заготовителем, то есть скупал у жителей окрестных мест продукцию их личных подсобных хозяйств. Например, телячьи шкуры. То есть был чем-то вроде советского коммивояжёра. Уж никак не крестьянином! Мария Сергеевна Шукшина тоже служила: сначала техничкой в райкоме партии, затем парикмахером.
А что жили в избах, скотину держали, – так подобным образом жили на всех городских окраинах и в маленьких городах по всей стране. Мы жили – в центре старого Красноярска, но в деревянном доме, и держали корову и кур – до самых шестидесятых, когда дом сломали и всех его обитателей расселили в пятиэтажки без лифта. Так было – и в Красноярске, и в Барнауле, и уж тем более в небольшом Бийске. Когда Шукшин мальчиком уехал туда учиться в техникум, он, думаю, сильного внешнего отличия «города» Бийска от «села» Сросток не заметил (другое дело, что с «городскими» он не сошёлся, и внутренне город был всё же иным, чем деревня, – но это отдельная тема). Да что там Красноярск, Барнаул, Бийск? В Москве в те годы так же на окраинах жили! Например, на Преображенке, – об этом мне рассказывал писатель Фридрих Горенштейн.
М.Г.: Про Василия Макаровича правильно пишут: «уехал мальчиком». Именно мальчиком. Даже если бы считать Сростки деревней, то сколько Василий в ней прожил? Всего-то до 15 лет. Да ещё из этих пятнадцати лет – год он с отчимом и матерью провёл в Бийске. Потом уехал в бийский автомобильный техникум, а когда вернулся – сразу же, в 1947 году, покинул родину почти навсегда (возвращался ещё после армии, чуть больше года в родном доме прожил).
Другое дело, что, вне зависимости от биографии, «деревня» для него навсегда осталась – символом, концептом, противостоящим «городу».
Не будем забывать также, что быть подчёркнуто «особым», «отличающимся» – например, «деревенским» человеком в столичной тусовке (и даже демонстративно носить сапоги) – иногда оказывалось даже выгодным. В том числе и при общении с высшим киноначальством, настроенным подозрительно к москвичам-фрондёрам…
Е.П.: Тут вспоминается Сергей Есенин, покинувший родную деревню при первой же возможности, и потом не часто там бывавший, но любивший себя именовать «последним поэтом деревни». При этом – воспевавший сельскую жизнь, можно сказать, гениально! Или Фазиль Искандер с Валентином Распутиным, считающиеся «почвенниками». Особенно последний, родившийся в деревне, но потом бывавший там преимущественно во время летних каникул. Искандер и Распутин ничем не отличались от почти всех советских детей их и нескольких следующих поколений, бывших горожанами максимум во втором поколении, а значит, имевших многочисленную сельскую родню.
Да и мы с вами, Михаил, хоть и городские, но лето проводили в деревне: я – в Красноярском крае, деревня Сухая Емельяновского района, вы – и вовсе рядом со Сростками. Спал на сеновале, косил траву для коровы. Эх, какие шанежки стряпала двоюродная бабушка Настя!
М.Г.: Моя мать уехала из алтайской деревни Озерки (до Сросток – меньше 100 километров, но, в отличии от них, это настоящая глушь) тоже в 16 лет. Поступила в химический техникум, потом в Томский политехнический институт – и никогда о своём отъезде не жалела. Но в воспитательных целях не раз мне указывала на преимущества деревенских характеров – прямоту и безыскусность. На что я, будучи подростком, коварно ей замечал: «Раз деревенские люди такие хорошие, что ж ты среди них не осталась?» Тут она начинала сердиться, воспитательный процесс прерывался, чего мне и было надо. Царствие ей Небесное.
Е.П.: Понимаете, драматическая основа большинства произведений Шукшина – это именно «промежуток», «жизнь между»: между городом и деревней. Тяжело приживаться в городе – но ведь и домой возврата нет! Не трагедия, но драма. Эту драму молодой Шукшин испытал сполна на себе.
М.Г.: В замечательном цикле рассказов «Из детских лет Ивана Попова» (как мы помним, именно Поповым он был записан матерью после ареста отца) внешние контуры жизни юного Василия и его персонажа, предположительно ровесника, совпадают. Так что мы вправе рассматривать этот небольшой цикл, созданный уже зрелым писателем, не как документ, конечно, но как своеобразные лирические мемуары. Хронологически рассказы начинаются с того момента, когда семья героя-рассказчика переезжает ненадолго в Бийск.
Фазиль Искандер создал гораздо более обширный цикл про детство Чика, мы об этом писали в «опыте художественной биографии» «Фазиль», но мне кажется, что Шукшин – куда в большей степени Иван Попов, чем Искандер – Чик.
Кстати, здесь мы видим литературную игру, в которой многие Шукшину почему-то отказывают. А он был мастер этой игры, настоящий виртуоз! В частности, очень любил преобразовывать реальность так, чтобы было «всё как в жизни», но всё-таки иначе. Мы это видим по «Любавиным», где практически все его близкие и односельчане вроде бы те, даже фамилии совпадают, – да не те. Вне зависимости от того, носят они свои подлинные имена, известные Шукшину, или писатель их придумал. Но «Любавины» – ранняя вещь; впоследствии он будет играть ещё искуснее.
В семидесятые годы станет популярным приём, когда автор пишет от первого лица, и даже героя зовут точно так же, как его самого, – но это совсем не он! Ярчайшие примеры – Сергей Довлатов, Эдуард Лимонов. Их герои «Серёжа» и «Эдичка» отнюдь не равны авторам (чего некоторые до сих пор понять не могут). Вот и у Шукшина герой по имени Иван Попов совсем не равен реальному Ивану Попову, шукшинскому родственнику (троюродный брат по матери) и другу.
Настоящий Иван Попов школьнику Шукшину гармошку подарил! А потом стал сибирским художником, профессором в Новосибирске, и Василия Макаровича не раз изображал.
При этом персонаж Иван Попов, повторю, – это во многом альтер эго Шукшина. Сам по себе приём – выдавать свои сочинения за «дневник одного знакомого» – в литературе нередкий, но вот чтобы этот знакомый был реальным человеком, и ты, писатель, словно берёшь напрокат его личность и паспортные данные, – это, согласитесь, весьма оригинально.
Как бы то ни было, цикл рассказов «Из детских лет Ивана Попова» – бесценное свидетельство о детстве Василия с десяти лет. Что было раньше – можно узнать из воспоминаний сестры Шукшина, его деревенских знакомых и ровесников.
Е.П.: Да что было? После ареста отца жили совсем плохо, потом как-то наладилось…
О Шукшине в его ранние школьные годы вспоминают, что он был очень миловидный, кроткий был и совестливый, – но очень уж нервный. Можно сказать и по-другому – очень восприимчивый. В том числе – горячо откликался и на произведения искусства:
Васю трясло мелкой дрожью, он весь был во внимании, ничего не слышал и не видел кругом, кроме происходящего на сцене.[29]
Это его одноклассник Александр Куксин вспоминает, как Вася услышал чтение стихотворения Константина Симонова «Сын артиллериста». Помните такое?
М.Г.: Ну как же. Наизусть
Е.П.: А я вот не помню. С детства корчил из себя оппозиционера, хотя им не был… Что мне Симонов? Мне Евтушенку и Вознесенского подавай. «Свежести! Свежести! Хочется свежести! Свадебной снежности и незаслеженности». Или «В век разума и атома мы – акушеры нового. Нам эта участь адова по нраву и по норову»…
М.Г.: …И самую главную коллизию – верно, как раз и взволновавшую юного Василия, – хорошо помню. Дееву нужно послать на смертельно опасное задание сына своего погибшего друга. Жалко. Но долг есть долг.
К счастью, всё кончилось хорошо. Лёнька исполнил долг и выжил. Помню, в детстве, читая, так переживал! А я ведь младше Шукшина почти на 40 лет! Всё равно работало.
Судя по всему, в детстве интересовала Васю и музыка. Про песни народные можем это предполагать, хотя бы судя по его фильмам, да и сам он об этом говорил. А про эстраду даже имеется мемуарное свидетельство. Перед войной кто-то из родни отчима привёз из города граммофон. Большая редкость! Слушали пластинки. Василий, представьте себе, отдавал предпочтение иностранным. Танго «Рио-Рита» и «У водопада», фокстрот в исполнении оркестра Генри Холла…
Е.П.: Ай-я-яй! «Аксёновщина» прямо какая-то! А с другой стороны, есть у Василия Макаровича в миниатюре «Куплеты» из цикла «Выдуманные рассказы» (несмотря на название, по факту документальных, автобиографических) такая запись: «…ходил к бабке Шукшихе (года 4 было) и пел матерные частушки – чтоб покормили»[30]. Вот вам и оркестр Генри Холла…
М.Г.: Известны и два эпизода, связанные с первыми сценическими опытами Василия.
Четвероклассник Шукшин на концерте в честь 1 мая играл Лентяя, у которого от лени подушка приросла к голове: «Он идёт к врачу. И врач начинает отрывать подушку. Перья летят. Все хохочут».
Другой эпизод. Шла война, школьный драмкружок решил поставить военную пьесу, чтобы «обязательно со стрельбой». В каком-то журнале нашли подходящий отрывок. Ролей пять – два красноармейца и три фашиста. Шукшин играть фашиста наотрез отказался! Незадолго перед этим пропал без вести отчим, его можно понять… Тогда Васе поручили произвести «выстрел» за сценой и погасить в финале свет. Выдали настоящее ружьё, но с холостыми зарядами. И вот самый драматичный момент. Немецкий офицер предлагает пленному красноармейцу выступить по радио: сказать, что немцы с ним хорошо обращаются, и призвать других сдаваться. Красноармеец соглашается, но, подойдя к микрофону, начинает говорить совсем другое: «Убивайте, уничтожайте фашистов!». Его пытаются оттащить от микрофона, он не даётся, немец тянется к кобуре и… кобура не расстёгивается! Красноармеец тянет время, крича в микрофон: «Убивайте гадов!». Немец, поняв, что с застёжкой кобуры ему не справиться, идёт врукопашную – подбегает к красноармейцу и даёт ему по лицу. Тот бьёт его в ответ, немец делает несколько шагов назад, сталкивает декорацию из столов и брезента и вместе с ней падает. И в этот самый момент заждавшийся сигнала Василий решает, что уже пора, – и палит из ружья! Бедный красноармеец, оставшись один на разрушенной сцене, от растерянности снова кричит: «Убивайте, уничтожайте фашистов!». Сцена разрушена, публика от смеха плачет и валится со скамеек. Но пьесу-то надо доиграть! Немец всё же расстёгивает кобуру и достаёт пистолет, Василий перезаряжает ружьё, картинка и звук наконец сходятся – выстрел гремит, красноармеец героически погибает. Шукшин гасит лампу, в темноте слышен только хохот и одобрительный топот зрителей…
Е.П.: Тут замечу, что вряд ли этот эпизод был судьбоносным для Шукшина. К тому же, можно подумать, он только и делал, что стихи Симонова и «Рио-Риту» слушал, да в школьной самодеятельности играл! Нет: работал, как и все сельские дети.
С сестрой сидел. Со скотиной «управлялся». Хулиганил понемногу. Да и в колхозное поле работать выходил. Причём сам туда рвался, где хоть что-то платили, – жили-то очень скромно. А чему удивляться – война! Каждый кусок хлеба дорог.
Мать уговорила бригадира, и Василия взяли водовозом на табачную плантацию. Было ему тогда 12 или 13 лет. «Клопик сидит за бочкой, его прямо не видно. Гляжу на него, аж сердце заходится»[31], – вспоминала много лет спустя Мария Сергеевна. Василий никак не мог совладать с быком, на котором нужно было возить воду. А из-за этого и выработки никакой, трудодней мало:
Идёт, идёт по дороге, потом ему почему-то захочется свернуть в сторону. Свернул – бочка набок. Я бил его чем попало. Бил и плакал от злости. Другие ребята по полтора трудодня в день зашибали, я едва трудодень выколачивал с таким быком. Я бил его, а он спокойно стоял и смотрел на меня большими глупыми глазами. Мы ненавидели друг друга.[32]
Однажды порвался хомут, Василий починил его, располосовав на ленты-верёвочки свою рубаху. «Вечером приходит домой, нагишом заходит», – вспоминала его тётка Вера Сергеевна Буркина.[33] Мать его, надо полагать, чуть не прибила – хомут-то хомутом, имущество колхозное, а носить больше нечего! Сама была не рада, что отдала Васеньку на поля. К счастью, бригадир привёз потом два метра ткани на новую рубаху.[34] На этом, в общем, карьера Шукшина-крестьянина и завершилась.
М.Г.: Интересно, что младший земляк Шукшина, Валерий Золотухин, вспоминал, как и его посылали водовозом в детстве подрабатывать, но он тоже учудил: заткнул дыру в бочке – полынью! Вода стала горькой, непригодной для питья. Мужики, мягко говоря, не обрадовались…
А что касается того быка, то немаловажно и то, что случилось дальше:
…забили моего быка. Трое мужиков взяли его и повели на чистую травку – неподалёку от избушки. Бык покорно шёл за ними. А они несли кувалду, ножи, стираную холстину… Я убежал из бригады, чтобы не слышать, как он заревёт. И всё-таки услышал, как он взревел – негромко, глухо, коротко, как вроде сказал: «Ой!». К горлу мне подступил горький комок; я вцепился руками в траву, стиснул зубы и зажмурился. Я видел его глаза… В тот момент, когда он, раскорячив ноги, стоял и смотрел на меня, повергнутого на землю, пожалел он меня тогда, пожалел.
Мяса я не ел – не мог. И было обидно, что не могу как следует наесться – такой «рубон» нечасто бывает.[35]
Не знаю, так ли было всё на самом деле, но здесь чувствительная душа видна вполне. А вместе с тем, удивительным образом, с этой «высокой» эмоцией соединяются ощущения подростка, который не может наесться вдоволь. Тем более, мяса! Но переживания – важнее желудка… Кстати, не эта ли особенность организма приведёт молодого Шукшина к тяжёлой язве?
Процитируем ещё одно описание летнего труда из цикла «Из детских лет Ивана Попова»:
Мы жнём с Сашкой Кречетовым. Сашка старше, ему лет 15–16, он сидит «на машине» – на жнейке (у нас говорили – жатка). Я – гусевым. Гусевым – это вот что: в жнейку впрягалась тройка, пара коней по бокам дышла (водила или водилины), а один, на длинной постромке, впереди, и на нём-то в седле сидел обычно парнишка моих лет, направляя пару тягловых – и, стало быть, машину – точно по срезу жнивья.
Оглушительно, с лязгом, звонко стрекочет машина, машет добела отполированными крыльями (когда смотришь на жнейку издали, кажется, кто-то заблудился в высокой ржи и зовёт руками к себе); сзади стоячей полосой остаётся висеть золотисто-серая пыль. Едешь, и на тебя всё время наплывает сухой, горячий запах спелого зерна, соломы, нагретой травы и пыли – прошлый след, хоть давешняя золотистая полоса и осела, и сзади поднимается и остаётся неподвижно висеть новая.
Жара жарой, но ещё смертельно хочется спать: встали чуть свет, а время к обеду. Я то и дело засыпаю в седле, и тогда не приученный к этой работе мерин сворачивает в хлеб – сбивает стеблями ржи паутов с ног.
Е.П.: Но надо понимать, что Василий в юном возрасте не вкалывал до изнеможения с утра до ночи, а подрабатывал лишь летом. Как это делали и делают все дети всех времён и народов, при капитализме ли, при социализме ли. Городские – курьерами, например, деревенские – в поле. Я тоже лет до десяти ошивался около продовольственного магазина, где меня тётки за копейки нанимали играть роль «ребёнка» (с ребёнком тётке давали сахара в два раза больше нормы). Паспорт получил – грузчиком подрабатывал на макаронной фабрике. И не от хорошей жизни. Тяжёлая, надо сказать, была работа.
М.Г.: Пожалуй, более важными были другие эпизоды детства – например, ночная рыбалка, про которую автобиографический герой Шукшина вспоминает очень охотно, причём – как о первом именно мужском деле:
Как нравилось мне, каким взрослым, несколько удручённым заботами о семье мужиком я себя чувствовал, когда собирались вверх «с ночевой». Надо было не забыть спички, соль, ножик, топор… В носу лодки свалены сети, невод, фуфайки. Есть хлеб, картошка, котелок. Есть ружьё и тугой, тяжёлый патронташ.
– Ну всё?
– Всё вроде…
– Давайте, а то поздно уже. Надо ещё с ночёвкой устроиться. Берись!
Самый хитрый из нас, владелец ружья или лодки, отправляется на корму, остальные, человека два-три, – в бечеву. Впрочем, мне и нравилось больше в бечеве, правда, там горсть смородины на ходу слупишь, там второпях к воде припадёшь горячими губами, там надо вброд через протоку – по пояс… Да ещё сорвёшься с осклизлого валуна да с головой ухнешь… Хорошо именно то, что всё это на ходу, не нарочно, не для удовольствия. А главное, ты, а не тот, на корме, основное-то дело делаешь…[36]
Есть возможность сравнивать: там, в поле, – своего рода развлечение, приключение; здесь – всё серьёзно: инициация, превращение в мужчину.
Е.П.: Были и менее легальные забавы. Пацаны – может, от голода, но, скорее, из озорства – лазили в чужие огороды: за огурцами, за ранетками в сад деда Зозули… «Другой раз подкараулит – всыплет. Не подкараулит – убежали»[37], – вспоминал друг Шукшина Вениамин Зяблицкий.
М.Г.: Ещё один эпизод описывает Сергей Тепляков в книге «Шукшин. Честная биография». Пацаны сделали налёт на пасеку. Причём якобы именно Василий придумал, как таскать рамки из улья, не приближаясь к нему, – в кузне выковали длинную металлическую трость, чтобы доставать их с безопасного расстояния. Он же и всё распланировал: кто открывает ульи, кто тащит рамки, кто караулит… С добычей мальчишки бросились к Катуни, кинули рамки в воду, чтобы пчёлы всплыли, – и начался пир! Но тут одна оставшаяся в рамке пчела укусила Веню Зяблицкого, другая – Василия… Щёки вздулись, глаза заплыли! И больно, и смешно, и мёду хочется… Потом друзья отсиживались на чердаке, ожидая, чтобы опухоль хоть немного сошла.
Е.П.: Судя по этим историям, при всей чувствительности и восприимчивости, характер у подростка был далеко не ангельский. И чем дальше, тем ядрёнее. С материнским норовом «ндрав» подростка сшибался, аж выбивая искру.
Характерен эпизод, когда десятилетний Шукшин, сопротивлявшийся переезду в Бийск, устроил такую штуку: демонстративно закурил, провоцируя отчима на агрессию. Дескать, даст тот мальчишке подзатыльник, он пожалуется матери, а мать отчима прогонит, раз ребёнка бьёт. Однако интересно и развитие ситуации: огорчившийся отчим обещал рассказать всё матери – и тут уж сам ребёнок взмолился этого не делать. Знал, что мать за такое его отстегает и не задумается. Но отчим – не рассказал.
М.Г.: Учился парнишка так себе. К школе никакого особого интереса не испытывал. Немногословный, смотрящий несколько исподлобья, но чувствительный и искренний троечник – вот его обобщённый образ глазами одноклассников и знакомых. Душой компании не был. Хулиганом тоже. Держался немного в стороне.
Но если требовалось – мог и проявить себя! Однажды свою ровесницу, уже упоминавшуюся нами Надежду Ядыкину, Шукшин спас из-под копыт табуна, который гнали по улице на водопой:
И тут мы слышим – гул, скачут, уже близко! Вася перебежал через улицу, толкнул меня в сугроб и сверху закрыл собой.[38]
Е.П.: При этом он много читал. Многие вспоминают, что постоянно ходил с книжкой, даже на поле ездил с ней – и читал во время коротких перерывов в работе. Читающий троечник в советской школе – это отнюдь не парадокс. Ну, не интересна, не нужна ему школьная программа. А к чтению – тянет. Нормально!
Однако с педагогической точки зрения Василий Макарович относился к чтению безобразно: проглатывал буквально всё, что под руку попадалось. Набор был дичайший. Читал, что вытащит с полки, всё подряд, «вплоть до трудов академика Лысенко».
Особенно поразительна история, где фигурирует ученик Шукшин и книжный шкаф, который выставили во время ремонта из класса, и был этот шкаф, если называть вещи своими именами, пытливым школьником взломан. Книги перекочевали к Васе на чердак. В конце концов пропажа обнаружилась. Сначала думали, что плотники извели книги на самокрутки. Плотники всё отрицали, но им никто не верил. Тут бы нашему герою выйти и во всём признаться, но нет – он такого не сделал, и этим – отнюдь не мучился: «Раньше всего другого, что значительно облегчает нашу жизнь, я научился врать», – так вспоминал о своём детстве Шукшин.
М.Г.: В общем, понятно, почему всполошилась мать. Как она сама вспоминала:
Появилась у Васи «болезнь» – увлёкся книгами. Всегда у него под ремень в брюках была книга подоткнута. <…> Читал и по ночам: карасину нальёт, в картошку фитилёчек вставит, под одеялом закроется и почитывает. Ведь, что думаете, – однажды одеяло прожёг. Стал неважно учиться, я тогда и вовсе запретила строго-настрого читать. <…> Так нет – стал из школьного шкапа брать тайно от меня. Ох, и помаялась я с ним, не знала уж, что и делать дальше, как отвадить от чтения-то![39]
С «карасином», кстати, помогал жилец, занимавший полдома, – секретарь райкома (некоторые утверждают, что он даже подарил Василию какую-то лампу типа коптилки – читай, мол, просвещайся).
За чтением не оставалось времени на учёбу. Пошли двойки и тройки… И Мария Сергеевна объявила чтению решительную войну: так, обнаружив тайник на чердаке, книги она просто сожгла! Годы спустя она говорила, что будто бы классный руководитель успокаивал её: «Не надо его ругать, пусть читает, у него – способности». Но, видно, не успокоил.
Но, кроме опасений за успеваемость, появились и довольно курьёзные страхи – о них вспоминает сестра Наталья:
Мама боялась, что он зачитается и «сойдёт с ума».[40]
Некоторые соседи говорили, что Вася может свихнуться от чтения – дескать, такие случаи были…[41]
Е.П.: Я тоже помню этот распространённый среди «простых людей» миф. «Зачитался!» – так определяли они причину психической болезни различных «умников».
М.Г.: Шукшин не сдавался, боролся с запретами как мог. Проявляя порой и «военную хитрость» – об этом рассказывает сестра Наталья:
Все его школьные учебники были без корочек. Когда мы были дома, он в эти корочки от учебников вкладывал художественную книжку, ставил её на стол и читал. Мы видели, что у него, например, «География», а через некоторое время он ставил перед собой «Историю» или «Арифметику».[42]
Но мать у Василия Макаровича, как мы уже знаем, была такова, что подобными методами её было не провести. Сергей Тепляков в своей биографии Шукшина описывает её «ответные меры» на хитрость сына:
Но Мария Сергеевна заметила, что он слишком скоро перелистывает страницы – разве так быстро задачи решаются? «Мама начала немилосердно бороться с моими книгами. Из библиотеки меня выписали, дружкам моим запретили давать мне книги, которые они берут на своё имя…» – вспоминал Шукшин.
<…> Потом Шукшин признавал её правоту: «Я почти ничего не помнил из прочитанной уймы книг, а значит, зря угробил время и отстал в школе».[43]
Помогла делу Анна Павловна Тиссаревская, учительница, из эвакуированных ленинградцев. Она составила список нужных и полезных книг. Василий смирился, вернее, принял новые правила игры. Мать, скрепя сердце, тоже пошла на компромисс – эти книжки хоть не вредные. Чтение продолжалось, но уже, к счастью, без академика Лысенко. (Тиссаревскую много позже разыщут в Питере краеведы, о Шукшине и списке книг она, увы, не вспомнит – мол, много у меня было таких пытливых мальчиков.)
Мемуаристы вспоминают о виденных у Шукшина книгах. «Таинственный остров» и «Дети капитана Гранта» Жюля Верна, проза Лермонтова, «Маленький оборвыш» Джеймса Гринвуда, «Алтайские робинзоны» Анны Киселёвой… Максим Горький, Островский, Некрасов, Достоевский и Гоголь – «толстые книги, такие теперь не издают».
Таковы странности нашей жизни. Фазиль Искандер зачитывается в Абхазии переведённым на русский Шекспиром, Аксёнов читает в Магадане запрещённого Мандельштама, – а сибиряку Василию Шукшину «Маленький оборвыш» Джеймса Гринвуда не мешает поглощать Достоевского, Некрасова и Гоголя.
Е.П.: Кстати, в рассказах из цикла «Из детских лет Ивана Попова» есть поразительный фрагмент, «Гоголь и Райка». Рассказчик вспоминает, как читает зимней ночью вслух «Вия». Сестра заснула. Мать его прерывает – страшно. Страшно и ему самому, но он храбрится. И вот как реальная жизнь поправляет, корректирует вымысел:
– Ты не бойся, сынок, спи. Книжка она и есть книжка, выдумано всё. Кто он такой, Вий?
– Главный чёрт. Я давеча в школе маленько с конца урвал.
– Да нету никаких Виев! Выдумывают, окаянные, – ребятишек пужать. Я никогда не слыхала ни про какого Вия. А то у нас старики не знали бы!..
– Так это же давно было! Может, он помер давно.
– Всё равно старики всё знают. Они от своих отцов слыхали, от дедушек… Тебе же дедушка рассказывает разные истории? – рассказывает. Так и ты будешь своим детишкам, а потом, может, внукам…
Мне смешно от такой необычайной мысли. Мама тоже смеётся.
– Вот чего, – говорит она, – побудьте маленько одни, я схожу сено подберу. Давеча везла да в переулке у старухи Сосниной сбросила навильник. Она подымается рано – увидит, подберёт. А жалко – добрый навильник-то. Посидишь, ничего?
– Посижу, конечно,
– Посиди, я скоренько. Огонь не гаси. С печки не слазь.
Мама торопливо собралась, ещё сказала, чтоб я никого не боялся, и ушла. Я стал думать, что я опять не отдал должок (семнадцать бабок) Кольке Быстрову – чтоб не думать про Вия.
Но дальше происходит такая трагедия, что куда там Гоголю. Их единственная, любимая корова Райка должна вот-вот отелиться. Рассказчик думает и о Гоголе, и о Райке. Реальность и вымысел путаются у него в голове. А ещё через какое-то время кто-то убьёт их корову – ткнёт вилами в живот. Чтение, литература оказываются рядом не только с «враньём», но и со смертью.
Мотив «Гоголь, Райка, вилы» возникает и в «Калине красной», где «откинувшийся» зэк Егор Прокудин рассказывает, с чего началась его «беда».
М.Г.: Книги книгами, но, начиная уже с двенадцати лет, Василий несколько раз уезжал из Сросток. Например, был непродолжительный опыт поездки по Чуйскому тракту в далёкий горный Онгудай – учиться на бухгалтера (а точнее, счетовода) к родственнику матери.
История эта прекрасно описана им в трагикомическом рассказе «Племянник главбуха». Там действует хулиганистый подросток Витька (персонаж более хулиганистый, чем сам Шукшин), которого отправляют на перевоспитание к дяде, а тот сажает его в контору, заставляя заниматься скучнейшими и нелепыми делами, вроде перемножения чисел… Характерно: Витька сильно скучает по матери, однако:
Витька любил мать, но они, к сожалению, не понимали друг друга. Витьке нравилась жизнь вольная. Нравились большие сильные мужики, которые легко поднимали на плечо мешок муки. Очень хотелось быть таким же – ездить на мельницу перегонять косяки лошадей на дальние пастбища, в горы, спать в степи… А мать со слезами (вот ещё не нравилось Витьке, что она часто плакала) умоляла его: «Учись ты ради Христа, учись, сынок! Ты видишь, какая теперь жизнь пошла: учёные шибко уж хорошо живут». Был у них сосед-врач Закревский Вадим Ильич, так этим врачом она все глаза протыкала Витьке: «Смотри, как живёт человек». Витька ненавидел сытого врача и одно время подумывал: не поджечь ли его большой дом?
Ну и Шукшин, уже от себя, признавал, что вся эта бухгалтерия пришлась лично ему, как и его персонажу, поперёк души.
Е.П.: Тем не менее, через пару лет он уже самостоятельно и совершенно добровольно отправится в Бийск, учиться в автомобильный техникум. И на этом его деревенское детство закончится. Ох, как ему (да и другим деревенским паренькам) придётся там непросто!
М.Г.: Читаешь его рассказ о техникуме из цикла про Ивана Попова – и, натурально, сердце кровью обливается. Воспоминания соучеников Шукшина по техникуму (он ушёл туда учиться из Сросток с компанией односельчан) добавляют, как говорит молодёжь, «жести».
Во-первых, их не приняли местные, «городские». Мы говорили, что с точки зрения географической и социальной Сростки никак нельзя считать «настоящей» деревней; в конце концов, сростинцы из техникума ходили домой в Сростки, в бане помыться, – пешком. Рядом! Но подростковая вражда типа «банда на банду» этого всего не учитывает – бывает, бьются насмерть две соседних улицы. Классика жанра: социальная наука разделения на «свой-чужой».
Городские ребята не любили нас, деревенских, смеялись над нами, презирали. Называли «чертями» (кто черти, так это, по-моему, – они) и «рогалями». Что такое «рогаль», я по сей день не знаю и как-то лень узнавать. Наверно, тот же чёрт – рогатый. В четырнадцать лет презрение очень больно и ясно сознаёшь и уже чувствуешь в себе кое-какую силёнку – она порождает неодолимое желание мстить. Потом, когда освоились, мы обижать себя не давали. Помню, Шуя, крепыш парень, подсадистый и хлёсткий, закатал в лоб одному городскому журавлю, и тот летел – только что не курлыкал. Жарёнок в страшную минуту, когда надо было решиться, решился – схватил нож… Тот, кто стоял против него – тоже с ножом, – очень удивился. И это-то – что он только удивился – толкнуло меня к нему с голыми кулаками. Надо было защищаться – мы защищались. Иногда – так вот – безрассудно, иногда с изобретательностью поразительной.
Но это было потом. Тогда мы шли с сундучками в гору, и с нами вместе – налегке – городские. Они тоже шли поступать. Наши сундучки не давали им покоя.
– Чяво там, Ваня? Сальса шматок да мядку туясок?
– Сейчас раскошелитесь, черти! Всё вытряхнем!
– Гроши-то куда запрятали?.. Куркули, в рот вам пароход!
Откуда она бралась, эта злость – такая осмысленная, не четырнадцатилетняя, обидная? Что, они не знали, что в деревне голодно? У них тут хоть карточки какие-то, о них думают, там – ничего, как хочешь, так выживай. Мы молчали, изумлённые, подавленные столь открытой враждебностью. Проклятый сундучок, в котором не было ни «мядку», ни «сальса», обжигал руку – так бы пустил его вниз с горы.[44]
Е.П.: Велик соблазн предположить, что именно тогда у Шукшина и начало складываться противопоставление «деревня-город». Тоже по принципу «свой-чужой». Научили его бийские подростки, хоть спасибо им говори.
Алексей Варламов, автор одной из лучших биографий Шукшина, недавно рассказал мне то, что не успело войти в его книгу: в этом Бийском техникуме русскую литературу преподавал сосланный в мае 1944-го на Алтай член Союза писателей СССР, потрясающий поэт-фронтовик Давид Кугультинов, вся вина которого заключалась в том, что он по национальности – калмык. Вряд ли Шукшин запомнил его. Кугультинова в апреле 1945-го арестовали, он отсидел свою «десятку» в Норильске, но потом стал кумиром калмыцкого народа, калмыцким Пушкиным. Шукшин же техникум через два с половиной года бросил, а вскоре и вовсе Алтай покинул. А вдруг они всё-таки общались – поэт, принятый в союз перед войной, восемнадцати лет, и «книгочей» Шукшин? Мы этого теперь никогда не узна́ем.
М.Г.: А время было суровое – война только что кончилась… Вот что рассказывал соученик Шукшина Александр Борзенков (он же Шуя из процитированного выше рассказа):
В общаге было холодно. Спали на двухъярусных кроватях. Кто-то придумал бросить на второй ярус доски и застелить их тряпьём – получились полати, на которых спали вповалку, чтобы не замёрзнуть. Топили печку, за дровами ходили на Бию, по которой с верховьев к зиме гнали плоты. Разбирать их и таскать брёвна приходилось по колено или по пояс в воде.[45]
Не хватало еды. За еду кололи дрова учителям, убирали снег, топили бани.
Голодные были, как волчата. По карточке 600 граммов хлеба выдавали да в столовой трижды в день – мисочку баланды из гнилой картошки с капустой. А мы ведь росли.[46]
Сергей Тепляков упоминает яркий – словно из кинофильма! – эпизод из той голодной жизни мальчишек:
Как-то раз на реке разбило плот, на котором везли сыр. «Мы, прослышав об этом, – как тараканы, к берегу», – говорит Борзенков. На лодках и плотиках выбрались к месту крушения, цепляли сыр баграми, крючками, палками… Запасов хватило до апреля.[47]
Родные поддерживали их как могли – да откуда у них самих-то было взяться деньгам и даже продуктам! Мария Сергеевна продавала вещи. Пришлось продать даже гармонь, подаренную «настоящим» Иваном Поповым, – за пуд муки.
Не было одежды и обуви. Шукшин среди зимы остался без варежек, в фуфайке с короткими рукавами – и без развалившихся валенок… Александр Борзенков припомнил на этот счёт курьёзный случай:
Вечером, уже поздно, сидим у себя в комнате (у нас самая большая комната была, четырнадцать человек жили, и самая холодная), слышим, в коридоре – тук-тук. Чьи-то каблучки. Не иначе, думаем, дежурная учительница с проверкой. Они нас не забывали. Но вот открывается дверь и входит Василий. Глянули на него – мать честная! К рукавам фуфайки этакие приставки пришиты из красной шерстяной кофты, а на ногах – дамские войлочные боты на высоких каблуках! Мы за животики схватились![48]
Это учительница английского помогла, поделилась чем могла… Ну, что делать – обувь наладили, общими усилиями каблуки обрубили топором. В этих ботах и частях учительской кофты так и проходил Шукшин ту зиму. Вот картина была!
Вопрос: зачем ему было терпеть всё это, когда рядом Сростки, где всё же родной дом и без куска хлеба не останешься?
Е.П.: Что-то вело его, что-то выталкивало из деревенского уюта. Причём и мать в тот раз была против: она хотела, чтобы Василий учился, но в десятилетке, и жил дома.
Но вот что читаем в рассказе «Самолёт» из цикла про Ивана Попова – герой, первый раз попав в город, видит это чудо на аэродроме:
И так он нежданно открылся, этот самолётик, так близко стоял, и никого рядом не было – можно подойти и потрогать… Раньше нам приходилось – редко – видеть самолёт в небе. Когда он летел над селом, выскакивали из всех домов, шумели: «Где?! Где он?» Ах ты, Господи!.. Я так и ахнул. Да все мы слегка ошалели. <…> Он мне, этот самолёт, снился потом. Много раз после приходилось ходить горой, мимо аэродрома, но самолёта там не было – он летал. И теперь он стоит у меня в глазах – большой, лёгкий, красивый… Двукрылый красавец из далёкой-далёкой сказки.[49]
Самолёт тут, понятно, только метафора – полёта, высоты и так далее. Ради такой мечты можно было вытерпеть многое! И Шукшин – терпел.
М.Г.: Ну да. Только не дотерпел – из техникума-то его выгнали. Едва ли он этим был расстроен: учиться здесь ему было неинтересно. Физика-математика не давались (то-то он удивлялся, когда сестра пошла по этой стезе и закончила физмат). На уроках он, по собственному признанию, «петухом пел». В прямом смысле этого слова! С учителями отношения испортил, даже с той, что так помогла ему с одеждой…
Думаю, механиком или шофёром становиться ему расхотелось окончательно, а к городу он за это время присмотрелся – и кое-что в нём понял. Например, то, что прижиться там, или даже «покорить город», – ему, Василию, вполне по силам. Но – не через техникум.
Да и хорошо, может, что не доучился. Стал бы техником-механиком по ремонту и эксплуатации автотранспорта, работал бы, как все, на Чуйском тракте… Хотя в это верится с трудом. Нет: всё равно сбежал бы, рано или поздно.
Е.П.: Шукшин вернулся из техникума не солоно хлебавши – и почти сразу уехал снова. То есть: не столько обратно домой в деревню его тянуло, сколько Бийск, получается, оказался недостаточно велик и хорош для него. Как и стезя механика или шофёра – «тесновата кольчужка». Бог знает, откуда такая тяга к большему у деревенского паренька. Но именно тогда, в момент ухода из дома, она проявилась впервые, и потом – уже не покидала его никогда.
М.Г.: У группы «Калинов мост» из недалёкого от шукшинских мест Новосибирска есть знаменитая песня примерно на эту же тему:
Но, замечу, что уходили все – по-разному. Вариант ухода молодого Шукшина был довольно радикальным. Он не просто уходил «день и ночь обнимать», но – покидал мать и младшую сестру, оставлял их без кормильца. Конечно, с расчётом на счастливое будущее, но если даже предположить, что он сам твёрдо верил в это будущее, шёл, так сказать, «за звездой», – то его мать и сестрёнка верить в это были не обязаны.
Однако Мария Сергеевна, похоже, действительно верила в сына, отчего и поддержала Василия. Если бы она упёрлась, настаивая на своём (а мы видели, что она умела это делать очень хорошо), – возможно, всё сложилось бы иначе. Более того: если бы она не выхлопотала тогда сыну паспорт, он бы и не смог никуда из Сросток деться.
Е.П.: А может быть, мы напрасно драматизируем? Ушёл из дома в 17 лет… Обычное дело! Двоюродный брат Шукшина, тот самый художник Иван Попов, покинул свой дом так же рано, попал на Дальний Восток, где работал после ремесленного училища на заводе. Я сам в 16 лет объехал во время каникул полстраны, путешествуя то в компании, то в одиночку, как придётся, порой совсем без денег, а в 17 лет направился в Москву, поступил в Геологоразведочный, тоже мать оставил (отца уже не было), и тоже всё было не так просто.
Всё равно Шукшин ушёл бы, пусть на пару лет позже – например, после армии, которая деревенских парней разбрасывала по всему огромному Союзу. Взял бы и завербовался на Север, где рубль был «длинный», о чём знала вся страна. Так делали многие выходцы из деревни, и не больно кто-то из них о своих деревенских родных думал в такой ситуации. Жизнь такова, что в родном гнезде не усидеть.
А вот история с паспортом – и правда удивительная. Тогда ведь у крестьян паспортов не было. Потому и армия, дающая документы, так ценилась.
М.Г.: Большинство исследователей сходится на том, что Мария Сергеевна, тогда работавшая парикмахером (ценный, редкий для села кадр!), как-то сумела обаять секретаря райкома, и тот помог Василию.
Е.П.: И Василий Макарович всю жизнь был благодарен матери за это.
В паспорте, кстати, он был записан как «Шукшин», а не Попов. Тоже не очень понятно, почему Василий сменил детскую фамилию. Вероятно, что «Поповым» он именовался со слов матери, а в метрике так и оставался Шукшиным. Поэтому никакого секрета и глубокого смысла в возвращении отцовской фамилии, возможно, и нет.
Нет, Шукшин – он и есть Шукшин. И именно с ударением на второй слог. По-сибирски-то ударять надо на первый, как и ударяли отродясь Шу́кшиных. Вроде как Па́ньшиных или Ве́кшиных. По-сибирски, а также по-мордовски, замечу, так и положено. Есть легенда, что на последний слог, вроде как на французский манер (Луи Сели́н, Андрей Маки́н, виконт де Бражело́н), Василий Макарович стал «ударяться» уже учась во ВГИКе, оказавшись среди столичной публики. А свои доармейские и армейские университеты проходил как Шу́кшин.
М.Г.: Воспоминания об уходе из дома остались у него на всю жизнь. Причём очень тяжёлые, даже травматические воспоминания:
Больно вспоминать. Мне шёл семнадцатый год, когда я ранним утром, по весне, уходил из дома. Мне ещё хотелось разбежаться и прокатиться на ногах по гладкому, светлому, как стёклышко, ледку, а надо было уходить в огромную неведомую жизнь, где ни одного человека родного или просто знакомого, было грустно и немножко страшно. Мать проводила меня за село, перекрестила на дорогу, села на землю и заплакала. И понимал, ей больно и тоже страшно, но ещё больней, видно, смотреть матери на голодных детей. Ещё там оставалась сестра, она маленькая. А я мог уйти. И ушёл.[50]
Здесь, кстати, Василий Макарович как будто себя оправдывает – мол, уйдя, помог матери. Мы-то сейчас понимаем, что всё было не совсем так. Что он, уже не ребёнок, мог работать, зарабатывать, содержать семью. Семнадцать лет, большой парень, добытчик. Но – ушёл.
Е.П.: Мы понимаем – но не смеем осуждать. Нам, пусть на нас не сердятся традиционные «почвенники», дорог великий писатель земли русской Василий Шукшин, а не сростинский мужичок Василий Попов.
Да и мать пошла на эту жертву, повторим ещё раз, сознательно. Но мало было отпустить сына, нужно было дождаться его, или хотя бы вестей от него. А их не было несколько месяцев. Вот это – испытание для матери! Надо думать, костерила сама себя на чём свет стоит за то, что отпустила своего Васеньку в чужие люди.
Дошло до того, что сестра Василия Макаровича, Наталья, подделала письмо от сына к матери! Увидела у соседки письмо от её сына. Почерк был похож на Васин, да и содержание – подходящее: мол, простите, долго не писал, ждал общежитие, подпись, дата, адрес – город Черемхово. «Я обрадовалась такому письму: оно могло успокоить маму», – объясняла Наталья Макаровна. Она стащила письмо, запечатала его в конверт, на деревяшке для ниток вырезала «штемпель» с названием города и датой, шлёпнула «печать» и отнесла матери: «Она до слёз обрадовалась, читает, руки трясутся». Мария Сергеевна спросила, что за город Черемхово, Наталья соврала, что под Москвой; уже потом выяснила, что он – в Иркутской области… Но мать вроде поверила, успокоилась.
…Только через месяц пришло настоящее письмо от Василия. На штемпеле значилось – «Калуга».
М.Г.: Вполне обоснованный страх Марии Сергеевны насчёт чужих людей. Думаю, и сам Шукшин опасался, что может попасть – на самое дно. Он ведь говорил много лет спустя в одном из интервью:
Послевоенные годы. Кто повзрослее, тот помнит эти голодные годы… У нас, в Сибири, это было страшно. Люди расходились из деревень, попадали на большие дороги. И на больших дорогах ожидало всё этих людей, особенно молодых, несмышлёных, незрелые души… И пошли, значит, тюрьмы, пошли колонии…[51]
Е.П.: Да более того, ведь существует легенда, что и он таки попал в банду!
М.Г.: Такая уж красочная история, что надо её рассказать. Биограф Шукшина Владимир Коробов приводит полученное им в 1978 году письмо казанского профессора Бориса Никитчанова, который, будучи совсем молодым человеком, весной 1946 года повстречал на городском рынке в Казани одного необычного парня из шайки, промышлявшей воровством и грабежами, и тот объяснил ему причины своего нахождения среди преступников:
Я у них учусь играть, да и хороший литературный материал можно получить. Он так и сказал: «литературный материал», а я, помню, сильно поразился таким особенным, «писательским» словам. Но как это он «учится играть»? Видимо, на моём лице было недоумение, и он добавил:
– Да, я писатель, а впрочем, я не знаю ещё, кем буду. У меня, если хочешь знать, ещё и огромный талант артиста.
…Мы присели на кучу битой штукатурки, щепок, щебня. Парнишка стал развивать мысль о необходимости странствий, напомнил о моём земляке – волжанине А.М.Горьком и его «университетах».
– Откуда бы мог узнать так Горький о жизни Челкаша, вот ты скажи? – наседал он на меня. – Этого не напишешь, если сам не соприкоснёшься!
…А потом глянул на меня невыразимо ясными глазами и попросил тихо:
– Дай мне хоть сколько-нибудь, а то они мне не поверят.
Я молча достал три рубля и протянул ему. Он быстро сунул их в карман и зашептал:
– Я отдам тебе их, отдам, но, наверно, не скоро. Ты уж меня не осуждай…
– Кончай, писатель, паровоз уходит! – крикнул громко сухопарый верзила.
Мой знакомец сначала медленно, словно нехотя, стал отворачиваться от меня, а потом как-то быстро встряхнулся, и меня, помню, поразило его лицо – так оно сразу, в мгновение, переменилось. От меня уходил уже другой человек – гораздо взрослее, строже и надменнее того парнишки, который со мной только что разговаривал.
Шпана быстро удалялась, а он приостановился ещё, махнул мне рукой и почти выкрикнул:
– Шукшин моя фамилия, Василий Макарович, не забудь! Может, ещё услышишь…[52]
Е.П.: Как сказал бы Станиславский – «Не верю!». Красиво, но нереалистично. Слишком «литературно», вплоть до последней реплики: «может, ещё услышишь». И по хронологии – не подходит: тут про весну 1946-го, а покинул деревню Шукшин только в 1947 году.
Хотя понятно, откуда возникают подобные истории. Влияние популярнейшей у народа в те годы, не забытой и сейчас «Калины красной»: мол, знал Шукшин тех, с кого Егора Прокудина списал, лично! Потому таким живым, убедительными вышел герой! Но Прокудин в первую очередь всё-таки деревенский мужик, сын, муж, а уголовник – в третью или пятую. В этом его реалистичность. Вот его же коллеги по уголовному миру как раз не очень-то реалистично, почти китчево показаны, какая-то оперетка, «Свадьба в Малиновке», блатной рОман, несмотря на блестящую игру актёров, того же Георгия Буркова.
А главное, Шукшин действительно жил в мире, тесно соприкасавшемся с миром уголовного дна, обменивавшемся с ним персонами. Это мир неквалифицированных рабочих, мир бараков, которые в каком-то смысле ещё хуже лагерных – потому что из тех выпускают, а в этих можно всю жизнь провести… И с трудягами бок о бок жили настоящие уголовники, только что расконвоированные. Жёсткий, иерархичный мир советской армии и военно-морского флота, известный Шукшину тоже не понаслышке. Ну и деревенский мир – откуда уходили в блатные, куда возвращались из лагерей. Вполне достаточный опыт.
М.Г.: Кстати, в Бийской колонии для несовершеннолетних был прекрасный музей Шукшина. Угодившие на малолетку Василия Макаровича сильно ценили. Об этом писали корреспонденты газеты «Алтайская правда»:
Этот музей появился после памятной встречи, которая произошла у писателя с подростками, осуждёнными к лишению свободы, в 1967 году. Многие уверены, что в фильме «Калина красная» передано настроение, которое Шукшин почувствовал, общаясь с теми, кто отбывал наказание. Мальчишки из колонии участвовали в спектаклях по Шукшину. Месяц до чтений и месяц после вся колония разговаривала языком его персонажей. Ребята очень часто были и режиссёрами спектаклей.[53]
Е.П.: Кстати, с «блатными» Шукшин умел себя вести. Владимир Коробов приводит (со слов сценариста Игнатия Пономарёва) случай, когда Василий Макарович бесстрашно, быстро и ловко отшил урку, угрожавшего людям у пивного ларька, похвалявшегося, что он только что из заключения, и вымогавшего нагло кружки с пивом у мужиков. У него это так здорово получилось, что урка – здоровенный детина! – поспешил тут же извиниться и был таков.
М.Г.: Итак, в банду Василий Макарович всё же не попал, а работал в Подмосковье и недалёких от столицы городах, вроде Владимира или Калуги. Вот названия этих славных организаций: «СОЮЗПРОММЕХАНИЗАЦИЯ», ГОРЕМ-5 («Головной ремонтно-восстановительный поезд»)… С мая по август 1948 года трудился на строительстве электростанции на станции Щербинка Московско-Курской железной дороги.
Отсюда, из рабочих бараков, где молодые рабочие из деревень жили вперемежку со вчерашними зеками, он уже стал писать домой (пауза была то ли несколько месяцев, то ли вообще полгода!). Такая жизнь длилась два года. Стоило ли ради этого бросать родную деревню и Алтай!
Мы про этот период от самого Шукшина ничего узнать не сможем, но довольно красочную картину оставил в своих мемуарах Владимир Войнович, работавший неподалёку на аналогичной рабочей позиции несколькими годами позже. Его предприятие относилось к железной дороге, как и несколько шукшинских; по большей части они занимались разборкой старых путей. Думаю, контингент и условия труда были теми же, что и в «шукшинской конторе». На работу, даже на самую чёрную, в Подмосковье нельзя было устроиться человеку без подмосковной прописки. Войновичу, как до него Шукшину, повезло, что их предприятия были приписаны к другим регионам. Вот что он вспоминал:
«Путевой машинной станции ПМС-12 требуются путевые рабочие. Одинокие обеспечиваются общежитием». Я уже тысячи подобных объявлений прочитал и знал, что во всех случаях под одинокими, которые обеспечивались, имелись в виду в Москве москвичи, в области жители Подмосковья… Поехал по указанному адресу: платформа Панки. Там на ржавых, заросших травой запасных путях поезд: с десяток товарных вагонов-«телятников» и два пассажирских. И свершилось чудо, объяснимое тем, что ПМС эта самая была приписана к посёлку Рыбное Рязанской области, а здесь находилась якобы в командировке. В её задачу входил ремонт путей от Казанского вокзала до станции Раменское… Общежитием назывались те самые «телятники». Товарный вагон делился на две половины с тамбуром посередине. Справа и слева узкие клетушки, превращённые в купе с четырьмя полками, плитой, отапливаемой дровами, и полочкой у окна вместо стола. Одно такое купе занимали, естественно, четыре человека, каждый со всем своим имуществом, обычно помещавшимся в одном чемодане.
А вот кто работал в этой самой ПМС – Войнович приводит рассказ одной своей «сослуживицы»:
Я из колхоза убегла. Ну, надоело, ей-бо, надоело. Цельное лето с утра до ночи не разгибамши, карячиси, карячиси, трудодней тебе этих запишут тыщу, а как расчёт, так фигу под нос подведут, ты, говорят, на полевом стане питалась, шти с мясом лопала, кашу пшённую трескала, вот ещё и должная колхозу осталась, скажи спасибо, что не взыскуем. А зимой там же скучища. Клуб нетопленый, парней нет, все разбеглись. Девки с девками потопчутся под патефон, да и по домам, да на печь.[54]
Е.П.: Как-то пренебрежительно и не очень-то умело Войнович здесь, в мемуарах, передаёт сельскую речь! В ранней, практически «деревенской прозе», в повести «Мы здесь живём», напечатанной в 1961 году в «Новом мире», он относился к своим персонажам более бережно.
Шукшин бы так о «коллегах», какими бы они ни были, писать бы не стал. У нас есть тому доказательство – рассказ «Мечты». Изложенная от первого лица история молодого парня из деревни, тоскующего в городе на тяжёлой, скучной, грязной работе (как раз такой, какой был занят Шукшин после отъезда из Сросток) и пытающегося вместе с приятелем, таким же деревенским, найти хоть какую-то отдушину в этой беспросветности. Чтобы отдохнуть от набитого как сельди в бочке в бараках или телячьих вагонах «контингента», они ходят… на кладбище:
Скулила душа, тосковала: работу свою на стройке я ненавидел. Мы были с ним разнорабочими, гоняли нас туда-сюда, обижали часто. Особенно почему-то нехорошо возбуждало всех, что мы – только что из деревни, хоть, как я теперь понимаю, сами они, многие, – в недалёком прошлом – тоже пришли из деревни. Но они никак этого не показывали, и всё время шпыняли нас: «Что, мать-перемать, неохота в колхозе работать?».
Вчерашние деревенские и далеко ещё не городские, застрявшие в промежутке, – излюбленная Шукшиным категория персонажей. Они и мучаются, и сами мучают. Он ведь и сам «застрял», и очень крепко!
М.Г.: От люмпен-пролетарской компании и колоритных соседей он в те два года, которые вынужден был обретаться среди них, пытался избавиться неоднократно. Например, два раза подавал заявления в военное училище. Кстати, в описании этого самого поступления-непоступления в военное училище сам Василий Макарович, как минимум, небрежен – очередной случай его мифотворчества, «жизнестроительства», игры в биографию. В автобиографии 1953 года Шукшин пишет: «В 1947 г. я был зачислен в военное училище, но по собственному желанию был отчислен», а в автобиографии 1966 года – что по дороге в училище потерял документы и «в училище явиться не посмел».
Е.П.: Так или иначе, но, думаю, он служить бы не стал всё равно. Он и срочную вон не дослужил: списали по болезни. Хотя, что характерно, все медосмотры находили его здоровым. Видно, испортил себе желудок ещё до армии, на чёрной пролетарской работе, а на флоте здоровье подорвал окончательно.
Вопрос: почему именно в военное училище он рвался, а не в институт? Ответ: у него ведь не было аттестата о среднем образовании, а в военные брали и таких. Конечно, можно было ради аттестата поучиться в вечерней школе, но, как видно, условия тяжёлой работы сделали это невозможным.
М.Г.: В общем, призыву на срочную службу Шукшин, полагаю, даже обрадовался. Ведь угроза застрять надолго, а то и на всю жизнь в малоквалифицированных работягах становилась реальностью. Так же, как до этого – в колхозниках. Нет: бежать, бежать оттуда!
Убежал. Попал во флот. Служил неплохо. Отмечен начальством. Но… Опять он оказался «дяревней»!
Я долго стыдился, что я из деревни и что деревня моя чёрт знает где – далеко. <…> Служил действительную, как на грех, на флоте, где в то время, не знаю, как теперь, витал душок некоторого пижонства: ребятки все в основном из городов, из больших городов, ну я помалкивал со своей деревней.[55]
Е.П.: И тут «деревня» ни к месту оказалась! Но, по крайней мере, матрос Шукшин за время своей недолгой службы много книжек прочитал. И в отпуск сходил, произведя на всех деревенских девиц – огромное впечатление. Настоящий фурор произвёл! В том числе – на свою будущую жену. Как же, бравый моряк! Из легендарного флотского Крыма!
Хоть и сухопутный крымский моряк, надо заметить, был Василий Макарович, – о чём, естественно, он особо не распространялся. Мария Сергеевна вон до конца жизни была уверена, что её сынок служил на крейсере, плавал по бурным морям, чуть там не погиб. (Это к слову об откровенности его рассказов матери.)
Но должен ведь кто-то и на берегу обеспечивать работу флота. Тем более, что служба радиста Шукшина отмечена благодарностями, он успел стать старшим матросом. Причём служил в секретной радиочасти, где и дисциплина, и требования, надо думать, были ого-го какими. Вахта – шесть часов, после чего двенадцать часов «отдыха», а точнее – политзанятия, учёба, хозяйственные работы, личное время (поспать-то надо), и снова вахта…
А он ведь ещё и «книжки читал» – что надо было умудриться успевать при таком жёстком графике службы. Причём читал не только беллетристику, но и учебники, так как очень хотел сдать экзамен за среднюю школу экстерном, что ему удалось сделать только после окончания службы. Наверстать сразу три класса – задача труднодостижимая. Поэтому – нервничал, мучал себя… Может, и от этого здоровье потерял.
М.Г.: Владимир Коробов пишет о его тогдашних ощущениях очень патетически:
Он чувствовал себя каким-то преступным растратчиком своего прежнего времени, строго судил себя за это и даже не пытался выслушать другой голос, который его вполне извинял, объяснял, что не он в том виноват, а жизнь так неудачно складывалась. Но Шукшин в этот период уже начал
Иван Попов, родственник, друг, давший имя шукшинскому альтер эго, получил от него с флота очень гневное, ругательное письмо. Потом Василий Макарович объяснял двоюродному брату:
Да разозлился вдруг чего-то. Вместе росли, вместе коров пасли, а ты вон уже на художника учишься, а я всё ещё – ни Богу свечка, ни чёрту кочерга. Не столько на тебя, если разобраться, рассердился, сколько на себя…[57]
Что характерно: беспокоился он о других, что ушли далеко, догнать было трудно! А догнать хотелось. И – перегнать.
При этом служба во флоте дала Василию Макаровичу некое право чувствовать себя – настоящим мужчиной, главой семьи. И писать сестре и матери письма, полные очень пафосных нравоучений:
А вообще у меня есть для тебя хороший совет: смелее во всем, везде и всюду. Побеждает тот, кто не думает об отступлении, кто, даже отступая, думает о своём. Итак, спеши, девушка![58]
Е.П.: Увы, и экзамен на аттестат он на флоте не сдал, и срочную свою службу не дослужил. Шукшин был зачислен на службу 1 января 1950 года, служить предстояло четыре года. Получилось – почти в два раза меньше.
Матрос Шукшин с гастритом попал в Главный военно-морской госпиталь Черноморского флота, и через месяц, в декабре 1952 года, был списан со службы.
М.Г.: Интересно, что впоследствии о флоте и флотской службе он не напишет совсем ничего, зато сыграет в кино несколько «морских» ролей. Например, бывшего матроса Стёпку Ревуна в фильме «Алёнка» (1961, реж. Б.Барнет), рыбака Жорку в картине «Какое оно, море?» (1964, реж. Э.Бочаров), морского офицера Николая Ларионова в кинофильме Игоря Шатрова «Мужской разговор» (1968). Будем считать, хоть для них служба ему пригодилась.
Е.П.: На фильме «Какое оно, море?» он встретил Лидию Николаевну Федосееву, которая вскоре стала Шукшиной. Именно тогда завязался этот ярчайший союз, длившийся потом всю отмеренную ему Господом жизнь, до самой его смерти…
М.Г.: С флота Шукшин вернулся не в подмосковный барак, но – в материнский дом, в Сростки. Недолго он прожил здесь, чуть больше года, успев, однако, сделать многое: получить аттестат зрелости, к чему так упорно, но безуспешно тянулся во время службы, поработать в школе, жениться и опубликовать первые в жизни статьи.
Е.П.: Можно сказать и иначе: приехал, чуток пожил, и покинул деревню – теперь уже навсегда. Покинул и молодую жену, что вызывает теперь большое осуждение пишущих о нём моралистов. В такой реакции есть своя справедливость. Тем более, что Мария Шумская была, судя по всему, хорошей, любящей женщиной. Василия она никогда после не осуждала ни устно, ни письменно. А имела, можно смело сказать, все права на это. Оставалась, судя по фото, красавицей до самой старости. А вот как её описывают очевидцы в молодости – их свидетельства приводит Тамара Пономарёва:
Мария одевалась лучше всех местных девушек. Если у других на ногах были сапоги из свиной кожи – Шумская щеголяла в хромовых, блестящих. Сверстницы прятали свои ноги под штаны (мода такая тогда в сибирских деревнях была), которые торчали из-под юбки, а Мария гуляла в жёлто-коричневых тонких чулках. Все шили костюмы из толстого материала, называемого шевиотом, – она носила бостоновую юбочку и красивую импортную кофточку.[59]
Непростая девушка! Ну, Шукшин таких непростых и выбирал обычно. Или они его выбирали, что мы увидим из дальнейшего его жизнеописания.
М.Г.: Со своей первой женой Шукшин познакомился ещё в детстве – она приезжала в Сростки к родне. Личное знакомство продолжил во время своего флотского отпуска. Писал потом письма и ей, и сестре Наталье – чтобы та доложила, как ведёт себя Шумская (они вместе учились в Новосибирске). Писал сурово и ревниво:
Ты говорила, что она виновата совсем немножко. Уж лучше бы она была виновата совсем, полностью. А потом, что такое в вашем (девичьем) понятии – немножко? Это – наверно, пройтись до дома, ну, поулыбаться… Вот так немножко. Мы-то тут думаем, что нас там ждут, а там – увы![60]
Да и позже, уже после возвращения со службы, ревновал её – бешено. Об этом вспоминает односельчанка Александра Ивановна Наумова (Карпова):
…он из больницы в полосатом больничном халате ночью пробирался к Шумским. <…> Он к ней никому подходу не давал. Помню, Ваня Баранов был в неё до безумия влюблён, и даже травился из-за неё. Но Шукшин его к ней всё равно не допускал.[61]
Самой Маше Шукшин писал с флота тоже довольно сурово, во всяком случае, назидательно:
Я часто думаю о нас с тобой, и мне ясно, что мысли наши не расходятся. Нужно только не изменять этому образу мыслей, нужно найти силы выстоять в борьбе с житейскими трудностями. Мне будет труднее, Маша, чем тебе. Ты последовательно и спокойно делаешь своё дело.[62]
А перед возвращением домой, на 1952 Новый год прислал ей открытку с таким вот пожеланием: «
Е.П.: В одном из интервью Мария Шумская откровенно призналась: здоровой была, а счастливой – нет. Так что сбылось пожелание Шукшина… И ещё, отвечая на вопрос «Вы никогда не жалели, что вышли замуж за Василия Макаровича?», сказала:
Не жалела, конечно. Он у меня вот тут остался – в сердце… Это не проходит. Вот говорят, что нет любви. Есть она – единственная. Единственная… А у него, наверное, не так всё было…[63]
М.Г.: По поводу причин расставания Шукшина и Шумской есть множество разноречивых версий. Конечно, не обошлось без «сама виновата». Дескать, как пел когда-то Окуджава, «всё тенью была – никуда не звала». Не вдохновляла на великие свершения. Хотела обычной, хорошей жизни. Но кто женщину за это осудит!
Между прочим, Шукшин мучился по поводу расставания с ней, во многих его текстах мы находим горькие слова о том, что герой (персонаж) винит себя за причинённую первой жене боль.
Всю жизнь сердце плакало и болело. Не было дня, чтобы он не вспоминал Марью. По первости хотел руки на себя наложить. С годами боль ушла. Уже была семья – по правилам гражданского брака – детишки были. А болело и болело по Марье сердце…
Это – из рассказа «Осенью». Нечто подобное находим и в другом рассказе – «Письмо», в котором Шукшин, кстати, вспоминает о первой встрече с Марией Шумской в подростковом возрасте:
Она была приезжая – это поразило моё воображение. Всегда почему-то поражало. И раньше, и после – всегда приезжие девушки заставляли меня волноваться, выкидывать какие-нибудь штуки, чтобы привлечь к себе их внимание…
Откровенное, между прочим, признание! Многое проясняющее в сложных отношениях Шукшина с женщинами…
Судя по имени главного героя (Иван П.), рассказ предназначался для цикла «Из детских лет Ивана Попова» – но Шукшин не включил его ни в один из прижизненных сборников. Только в 1988 году Лидия Федосеева-Шукшина передала рукопись не публиковавшегося ранее рассказа в газету «Советская Россия». Ещё в «Письме» есть такие строки:
Много лет спустя Мария, моя бывшая жена, глядя на меня грустными, добрыми глазами, сказала, что я разбил её жизнь. Сказала, что желает мне всего хорошего, посоветовала не пить много вина – тогда у меня будет всё в порядке. Мне стало нестерпимо больно – жалко стало Марию и себя тоже. Грустно стало. Я ничего не ответил.
По воспоминаниям ближайшего друга Василия Макаровича, оператора фильмов «Печки-лавочки» и «Калина красная» Анатолия Заболоцкого, которые приводит Тамара Пономарёва, однажды во время съёмок они с Шукшиным проезжали по Чуйскому тракту. Минуя посёлок Майму, Шукшин вдруг тихо и задумчиво, с тайной печалью произнёс:
Здесь живёт моя любовь, моя первая жена. Это единственная женщина, перед которой я виноват.[64]
Так думал сам Василий Макарович – но, как мы знаем, женщин, которые его считали виноватым перед ними, было ох как много…
Е.П.: Одни утверждают, что у Шукшина были четыре жены: первая – Мария Шумская, с которой он формально «расписался» в 1956-м, уже приехав из ВГИКа на каникулы, вторая – сразу после института, начинающая актриса и студентка ВГИКа Лидия Чащина (1964–1967), третья – Виктория Софронова, дочь Анатолия Софронова, драматурга, поэта и партийного функционера, одиозного редактора «Огонька».
Другие резонно замечают, что «официальных жён» у Шукшина было всего лишь две: первая любовь, Мария Шумская, и последняя, Лидия Федосеева-Шукшина, а с Викторией Софроновой и Лидией Чащиной он не регистрировался.
О многочисленных его романах с московскими красавицами и умницами мы упоминать не будем. Всё – недостоверно, зыбко, приблизительно, как в песне «Под окном черёмуха колышется», где имеются слова «жаль, что люди много говорят».
Но надо обратить внимание на то, что, «вспоминая» Шумскую в рассказах, Шукшин постоянно подчёркивает её имя: Мария. Самое значимое для него женское имя. Так звали его мать, уж не говоря о понятных всем символических, евангельских смыслах.
М.Г.: А вот каким был сам Шукшин в период своего возвращения из армии в Сростки, по воспоминаниям Шумской:
Скрытный, малоразговорчивый. И очень такой целеустремлённый. Мы много о книгах говорили. Когда книги читал, брал всё положительное к себе. И полушутя старался походить на «великих». На Джека Лондона, на Ленина, даже и на Сталина («Знаешь, буду носить сапоги, как Сталин»). Когда ходил в библиотеку, всегда брал и художественную литературу, и Маркса, Энгельса, Ленина. Многое брал и стремился быть известным, как они.[65]
А, собственно, на каких основаниях Василий так важничал? На момент начала их отношений с Шумской он ровным счётом никто, человек без среднего образования, недослуживший матрос-сирота… А она, помимо своей красоты и стильности, практически дипломированный педагог!
Е.П.: Любопытно, что фамилию Василия молодая жена не взяла. Осталась Шумской. Потом объясняла это так: мол, сразу поняла, что Василий выйдет в большие люди, и к его знаменитой в будущем фамилии примазываться не желала. Ну, как-то неубедительно, признаться, это лично для меня звучит.
Может, богатая родня была против? Или уже тогда понимала, чувствовала, что брак их – ненадолго?
Есть, например, свидетельство от односельчанки и знакомой, которая утверждала, что они поругались – сразу же после бракосочетания:
После регистрации Вася пришёл домой из загса. Один, без Марии. Рванул на себе рубаху и давай восклицать: «Вот это женитьба! Ну и женился!».[66]
Как ни крути – она сама отказалась ехать с ним в Москву; он предлагал. Если бы согласилась – может, всё по-другому пошло бы. А может, и нет. Но говорить, что он, студент-москвич, бросил деревенскую жену, – на мой взгляд, несправедливо.
М.Г.: Да, уезжал он от Шумской вроде как и не навсегда. Обещал писать. И писал даже. Потом только стали доходить слухи о его студенческих романах… Якобы в столицу даже отправился на разборки его тесть, состоялся у них тяжёлый разговор в общаге…
Но окончательно их отношения были разорваны только ближе к окончанию ВГИКа.
Е.П.: Мария Ивановна Шумская прожила долгую – и достойную – жизнь. Работала учительницей немецкого в сёлах, была замужем (но детей не было). Приезжала на каждые шукшинские чтения в Сростки. Умерла совсем недавно, в 2021 году, в возрасте 90 лет. Но Василия Макаровича помнила – всю жизнь. И вспоминала, повторю, только добром.
М.Г.: Если смотреть на изгибы судьбы Шукшина, то, конечно, эти полтора года в Сростках оказались важны для него отнюдь не женитьбой. А, например, получением документа, открывавшего дорогу к высшему образованию, да и вообще к большой жизни. Не очень просто и не очень гладко, но закончить школу – удалось: 31 августа 1953 года Шукшин получил аттестат зрелости, сдав экзамены за курс средней школы экстерном. В аттестате на четырнадцать предметов всего три пятёрки – по истории СССР, географии и Конституции СССР. Четвёрок – шесть: по литературе, алгебре, естествознанию, всеобщей истории, астрономии, химии. Троек – пять, причём одна из них – по русскому языку; ещё одна – по английскому.
Надо сказать, что готовился он – серьёзно; учебники штудировал и дома, и переплывая на другой берег Катуни, чтобы никто не мешал. Но правда и то, что на великовозрастного экстерна учителя смотрели, мягко говоря, очень доброжелательно. Местный, отслужил, книжки читает, красавец…
Алтайский краевед Василий Гришаев в восьмидесятые годы побеседовал с учителями, принимавшими экзамены у Шукшина. Поставившая ему тройку по русскому Зоя Васильевна Белякова пояснила: это самое большее, что она могла сделать для будущего классика русской литературы: «Я ещё старалась сильно не придираться. Хотелось помочь парню выйти на дорогу».[67] Так что байка о том, что он сделал во вступительном сочинении при поступлении во ВГИК кучу грамматических ошибок, а Михаил Ильич Ромм, которому приглянулся абитуриент, написал поверх сочинения «АТЛИЧНО!», возможно, и не лишена оснований.
А вот что о проблемах уже с языком английским вспоминает другая учительница Шукшина:
Василий Макарович никак не мог сдать английский язык. У нас специалиста не было, а в Бийск он дважды ездил, но никого не нашёл: все в отпуске были. В одну из таких поездок с ним приступ случился, он же с язвой желудка с флота приехал. Мария Сергеевна прямо вся изболелась за сына. Как встретимся, она: «Ой, как же Васе-то помочь? Всё ведь он сдал, кроме английского». Пошла я к директору школы и говорю: «Николай Николаевич, ну что мы парня будем мучить? Он ведь дальше учиться собирается. Из-за английского год потеряет, а ему и так уже двадцать четыре. Что ему английский? Не знал он его и знать не будет. Давайте ему поставим тройку в аттестат, и дело с концом». Николай Николаевич формалист был большой, от буквы ни на шаг, а тут сразу согласился. Да и я была не меньше его щепетильной в этих вопросах, а тут взяла грех на душу. И не каюсь. Дали парню дорогу.[68]
Е.П.: Во всём земляки ему дали дорогу – и в комсомол помогли вступить, и в партию, и директором школы назначили… Василий Макарович «мягкой силой» умел добиваться того, что ему нужно. Тут, с одной стороны, сказывалась вечная нехватка в деревне образованных, толковых, малопьющих мужиков, а с другой – Сталин как раз приказал долго жить, оттепелью повеяло – и сын репрессированного получил шанс сделать карьеру и по педагогической, и по комсомольской линии.
Весьма интересно в свете этого вольное гипотетическое рассуждение Алексея Варламова:
Перед ним наконец-то распахнулись двери готового к подъёму социального лифта: он мог бы пойти и по партийной, и по советской линии, а верхнее образование получить в высшей комсомольской или партийной школе, мог дослужиться до первого секретаря райкома, а то и выше – взяли бы в обком партии в Барнауле (на Алтае начальников с артистической жилкой всегда любили, а после 1956 года на волне хрущёвской оттепели шукшинская трагическая биография обернулась бы ему во благо). Глядишь, позвали бы в свой черёд в Москву, а там, если пофантазировать, пошёл бы ещё дальше (вспомним название шукшинского рассказа «Смелые идут дальше», а уж кто был смелый, если не Шукшин!) – и вот уже не податливый, похожий на говорливого старика Баева из «Бесед при ясной луне» Михал Сергеич Горбачёв, а Василь Макарыч, играя желваками, затеял бы на Руси перестройку, но другую, народную, справедливую, и тогда уж, будьте любезны, так и остался бы честным строителем уважавший быструю езду крепкий мужик Борис Николаевич Ельцин, не наломал бы дров, не узнала бы его порушенная Родина того унижения, которое ей пришлось испытать под конец XX века, не сдала бы своих соотечественников, не легла бы на рельсы вместо обещавшего сделать это президента.[69]
М.Г.: Лихо! Мечта! Но несбыточная. Уже на уровне крайкома (а не обкома, кстати, – Алтай был краем, а не областью) его бы съели… А впрочем, он и в комсомольские секретари района не пошёл, хотя некоторые мемуаристы об этом писали как о свершившемся факте. Отказался! Да ещё и заявил, по некоторым свидетельствам, «всё равно работать не буду». Дерзко!
Е.П.: А вот Василий Белов как раз тогда, в юности, на партийно-советскую стезю уверенно ступил. Осенью 1958 года стал первым секретарём Грязовецкого райкома комсомола Вологодской области, членом КПСС. Это не помешало ему позднее написать замечательный и, на мой взгляд, совершенно антисоветский роман «Кануны» – о том, как большевистская коллективизация разорила Россию. А ещё позже стать народным депутатом СССР, членом Верховного Совета СССР (1989–1991), членом ЦК КПСС… «Широк русский человек!»
М.Г.: Вместо партийной карьеры с сентября 1953 года Шукшин преподавал русский язык и литературу в школе, а с октября стал ещё и директором. Проработал он там один учебный год. Но директором школы Шукшин был своеобразным.
Во-первых, стоит учесть, что это была школа вечерняя (в городах такие называли – «школа рабочей молодежи»), то есть – для взрослых. Учились и балбесы, и люди с суровой биографией, и бунтари, которым обычная школа поперёк горла вставала. Требования к ученикам и учителям были умеренными.
Однако вышестоящие инстанции их контролировали постоянно. В архивах сохранился приказ райотдела образования от 1951 года, ещё до явления Шукшина:
За уклонение от участия в организации работы по ликвидации неграмотности и малограмотности, за недобросовестное отношение к этому серьёзному вопросу директору Сростинской средней школы объявлен выговор с занесением в личное дело.
А осенью 1952-го Сростинский отдел народного образования отмечает, что:
…директора, заведующие школ, учительские коллективы недостаточно занимаются организацией работы по ликвидации неграмотности среди взрослого населения. Так, планы и задания по ликвидации неграмотности и обучению малограмотных из года в год не выполняются ни одной школой. Директора и завшкол не имеют плана обучения неграмотного и малограмотного населения.
Во-вторых, имеются свидетельства, что учитель и директор Шукшин с учениками (ровесниками!) был не прочь и выпить… Благо, среди них были и те, с кем Василий некогда учился в младших классах обычной школы. Так что дистанции, особого пиетета не было и быть не могло.
То-то на вопрос односельчанина Геннадия Кащеева «Где работаешь?» он ответил:
Скажу – засмеёшься. В школе учителем и директором. Подвернулся – попросили поработать.[70]
Добавлю: не пройдёт и десяти лет, как актёр Шукшин сыграет роль учителя в фильме Ю.Победоносцева «Мишка, Серёга и я» (1961).
А вот как сам Шукшин оценивал свою учительскую работу много лет спустя, в статье «Монолог на лестнице»:
Учитель я был, честно говоря, неважнецкий. Без специальности, без образования, без опыта. Но не могу и теперь забыть, как хорошо, благодарно смотрели на меня наработавшиеся за день парни и девушки, когда мне удавалось рассказать им что-нибудь важное, интересное и интересно. Я любил их в такие минуты. И в глубине души не без гордости и счастья верил: вот теперь, в эти минуты, я делаю хорошее настоящее дело. Жалко, мало у нас в жизни таких минут. Из них составляется счастье.[71]
Но учительство – учительством, а на директоре лежали важные административно-хозяйственные функции. Забота об имуществе учебного заведения, например. Впрочем, так как школа вечерняя и дневная располагались в одном здании, имущество их было как бы объединённым, и за него всё же отвечал прежде всего директор школы дневной, Николай Николаевич Жабин.
Интересные факты приводит журналист из Барнаула, биограф Шукшина Сергей Тепляков:
В Государственном архиве Алтайского края хранится паспорт Сростинской средней школы № 32. Там перечислено всё, что имелось в школе в 1950–1954 годах: парты, грифельные доски, рабочие инструменты. Из паспорта можно, например, узнать, что в школе были автомобиль (правда, неисправный), лошадь (в то время как их требовались четыре), а также чучела и скелеты в кабинете биологии…
В контексте шукшинской истории интереснее всего, пожалуй, библиотека. Книг школа имела немало – более 700 томов, больше всего – по разделу русской дореволюционной литературы. Школа выписывала восемь газет: краевые «Алтайская правда» и «Сталинская смена», районку «Боевой клич», центральные «Комсомольская правда», «Правда», «Учительская газета», «Литературная газета», «Пионерская правда». И 23 журнала![72]
Е.П.: Всё же Василий Макарович изрядно преувеличивал, когда на вступительных экзаменах во ВГИКе сводил свою директорскую работу к добыванию дров, во время которой, мол, не до чтения Толстого. Про то, что он ещё и литературу там преподавал (а учителю литературы не читать Толстого – странно), Шукшин перед приёмной комиссией и вовсе благоразумно умолчал… Впрочем, и самого этого разговора, скорее всего, просто не было – но мифы о его поступлении во ВГИК мы ещё обсудим.
А пока стоит заметить, что в вечерней школе учитель Шукшин вёл сначала 13 часов, затем 16 часов (согласно ведомостям о зарплате), преподавал русский и литературу не только в 7-м классе, но и в 5–6-х классах, а ещё иногда замещал учителя немецкого языка даже в дневной школе! Это, конечно, особенно интересно, учитывая отношения Василия Макаровича с иностранными языками… Ну и общественная нагрузка, как без неё – 11 ноября 1953-го он был единогласно избран секретарём учительской комсомольской организации при Сростинской средней школе. Эту должность Шукшин исполнял вплоть до своего отъезда в Москву на учёбу.
М.Г.: Комсомол и партия были бы полезны как минимум для того же поступления. 29 апреля 1954 года его кандидатуру рассмотрели на бюро райкома. Вопросов было всего два: знает ли он Устав КПСС и сколько лет ему было, когда «был взят отец по линии НКВД?». В обсуждении прозвучал и такой комплимент: «По вопросу выпивки – он очень сдержанный и часто сдерживал друзей». Проголосовали единогласно. Шукшин стал кандидатом в члены КПСС.
Хорошо, в общем, Василий себя проявил в Сростках. Когда собрался уезжать – отпускать не хотели. Есть такое свидетельство: Фёдор Доровских, первый секретарь Сростинского райкома партии, когда-то помогший юному Василию с паспортом, сказал его матери: «Если Василию не нравится учительство, мы могли бы подыскать ему другую работу. Вы бы поговорили с ним». Мария Сергеевна ответила: «Как-нибудь выдюжу. Пусть едет, там он больше пользы принесёт, где долю-то ищет».[73]
Е.П.: При этом подозревать его в каком-то скрытом критицизме по отношению к власти и партии мы не имеем никаких оснований. Фиги в кармане у него не было, а было здоровое, прагматическое намерение играть по правилам – и выигрывать. Нормальная такая крестьянская черта. По правилам, которые установлены на данный момент «начальством».
Если мы почитаем его первые опубликованные работы – а это статьи в «районке» – опять же не увидим никаких отклонений от официальной линии. Например, были публикации о вечерней школе. «Учиться никогда не поздно», которая вышла 11 октября 1953 года в газете «Боевой клич». 10 декабря 1953-го в той же газете печатается статья «Больше внимания учащимся вечерних школ». Директор и учитель Шукшин в статьях добросовестно поднимает проблемы работы вечерней школы:
Довольно богатый опыт имеет и наша районная вечерняя школа. За несколько лет работы она многим дала возможность дальнейшего обучения в средних учебных заведениях (очных и заочных). Товарищи, оканчивая 7 классов вечерней школы, поступают в техникумы, училища, школы специального обучения, блестяще выдерживая вступительные экзамены.
М.Г.: Исследователь из Барнаула Дмитрий Марьин проанализировал первые публикации Шукшина. И вот его выводы:
Назидательность, митинговый, пропагандистский стиль, констатация, в общем-то, банальных, но идеологически верных положений, обилие готовых лексических и фразеологических штампов, обычных для советских СМИ («сознательность трудящихся масс», «царской России», «полного торжества коммунизма в СССР», «задача коммунистического воспитания», «рабочим классом и колхозным крестьянством» и т. п.). Здесь очевидно сказался опыт выступления автора на комсомольских собраниях, участие в агитационных мероприятиях, что не могло не отразиться на стилистике статей. Особенно явно указанные черты присутствуют в статье «Учиться никогда не поздно», что практически обезличивает её, лишает авторской индивидуальности. Видно, как в своём первом появлении перед читателями (пусть и малотиражной, но газеты, которую читают соседи, односельчане – т. е. люди, хорошо знавшие автора) будущий писатель ещё невольно или боится, или стесняется своего слова, а потому предпочитает «спрятаться» за обезличенными, но зато бесспорными идеями и готовыми, «проверенными», не могущими вызвать ни у кого сомнения штампами. Таким образом, в обеих статьях, в целом, отсутствует одно из главных свойств языка зрелой публицистики Шукшина – непринуждённость акта коммуникации, понимаемая как естественная речь, лишённая напряжения, неловкости.[74]
Е.П.: Ну, какая такая «непринуждённость акта коммуникации» – в районной газете, да ещё и в 1953 году!
Однако, если хорошо вчитаться, то увидим, что и здесь Василий Макарович не так-то прост. В статье «Больше внимания учащимся вечерних школ» видны уже юмор и ирония, причём своеобразные, шукшинские:
На вопрос: «Почему Вы не учитесь?» товарищи Соколова Р., Дегтярева М. и другие из колхоза «Путь к коммунизму», тяжело вздохнув, отвечают: «Да куда уж нам…». Причём этим «старушкам» по 25 лет.
Некоторые комсомольцы, записавшись в школу, решили, что они выполнили свой долг, что теперь можно со спокойной душой проходить мимо школы… на танцы.
М.Г.: Дмитрий Марьин находит в первых опубликованных опытах Шукшина связь с его последующими работами:
Шукшин настойчиво утверждает незыблемую для него самого истину: культурный уровень человека напрямую зависит от его уровня образования. «Повышение своего общеобразовательного и культурного уровня – это то, что мы называем гражданским долгом перед Родиной» <…> Языковой особенностью зрелой шукшинской публицистики, проявившейся уже в ранних статьях, является диалогичность повествования. <…> Заглавия некоторых статей представляют по форме вопрос, ответ на который содержится в тексте статьи («Как привлечь мастеров?», «Как нам лучше сделать дело», «Как я понимаю рассказ»). В.М.Шукшин в каждом произведении настроен на диалог, на дискуссию, сознательно драматизирует повествование. Нередко в качестве приёма, диалогизирующего монолог, выступает риторический вопрос. <…> В статье «Учиться никогда не поздно» в качестве приёма организации экспрессии Шукшин использует повтор. Главная идея, которую автор хочет донести до сознания читателя, повторяется в тексте трижды: в заглавии статьи «Учиться никогда не поздно», в трансформированном виде в реплике «молодёжи и взрослых» – «Мне поздно учиться» и в предложении «Учиться никогда не поздно – мысль не новая, но столь верная, что её необходимо высказать ещё раз». При этом две последние фразы образуют антитезу (поздно учиться – учиться никогда не поздно), ещё один из характерных для публицистики В.М.Шукшина приём создания экспрессии.[75]
Е.П.: Думаю всё же, что в ранних статьях Василия Макаровича ничего, выделяющего его из числа прочих сотрудников «районки», по сути дела, нет.
А про учительство он, полагаю, и правда размышлял всерьёз уже тогда. В одном из поздних интервью, в беседе с корреспондентом газеты «Советская культура» К.Ляско, он говорит:
Мне обидно видеть, как роль учителя на селе теряет своё значение… Как много значил учитель в селе! К нему шли за советом, старались оградить от лишних хлопот… Горько это сознавать, но своё значение учитель на селе утрачивает. Что происходит?[76]
М.Г.: Ну, это было потом. Предполагаю, что к концу первого и единственного своего учебного года в качестве учителя и директора Шукшин больше размышлял не о проблемах сростинских лоботрясов, уклоняющихся от учёбы, а о скором отъезде на свою собственную учёбу. У него ведь был выбор – не поступить ли, например, в местный, горно-алтайский (а это всего 60 километров от Сросток) пединститут? Имеются сведения, что Василий Макарович ездил в Горно-Алтайск, узнавал, что да как, даже договаривался со знакомыми на предмет временного проживания. Но потом от этой мысли отказался. Опять – «тесновата кольчужка»? Москва ждала?
Е.П.: В нём была какая-то особая русская внутренняя сила, какая-то подспудная энергия, которая не давала ему спокойно существовать, а заставляла жить и действовать. Эта сила, которая увела его сначала из сросткинского дома, а потом и вообще с Алтая, выталкивала его наверх как живое человеческое тело из воды.
…Москва ждала – и дождалась в конце концов.
1954, 20 июня – направляет заявление во Всесоюзный государственный институт кинематографии с просьбой допустить его к сдаче экзаменов. 25 августа – зачислен на первый курс ВГИКа в мастерскую М.И.Ромма. Сентябрь – избран секретарём комсомольской организации курса.
1955, ноябрь – принят в члены КПСС.
1956, 16 августа – женится на односельчанке М.И.Шумской. Осень – снимается как актёр в учебном фильме А.Тарковского и А.Гордона «Убийцы».
1957, лето – направлен на режиссёрскую практику на Одесскую киностудию, где приглашён М.Хуциевым на одну из главных ролей в картину «Два Фёдора» (выходит в прокат в 1958 году).
1958, август – в журнале «Смена» опубликован рассказ «Двое на телеге».
1959–1960 – активно снимается в кино («Золотой эшелон», «Простая история», «Алёнка» и др.).
1959, 29 июля – получает на партийном собрании во ВГИКе строгий выговор с занесением в учётную карточку за хулиганство.
1960, лето – осень – снимает дипломный фильм «Из Лебяжьего сообщают». Декабрь – защищает во ВГИКе диплом с оценкой «отлично».
Е.П.: Когда я думаю о том, что́ предпринял Василий Макарович летом 1954 года, решительно рванув в столицу, где у него не было ни кола ни двора, ни друзей, ни знакомых, – меня больше всего удивляет даже не то, как он решился на такую резкую жизненную перемену, не обращая внимания на мнения, желания и надежды начальства и родни (крепко подводя их, по сути дела), а то, почему именно ВГИК возник на его трудном пути наверх? Ведь ВГИК – это учебное заведение, куда стремились тысячи юношей и девушек страны, где конкурс доходил до сотни человек на место!
М.Г.: Есть версия, что всё вообще произошло случайно. У Владимира Коробова читаем беллетризованную версию такой легенды:
Он уверенно, как ему казалось, и поспешно вошёл в тенистый двор на Тверском бульваре, уверенно и быстро разыскал приёмную комиссию и… столь же быстро вышел оттуда, совершенно растерянный и потерянный, чувствуя внезапное полное изнеможение. Присел, не помня себя, на одну из лавочек в сквере. Такого подлого удара судьбы он не ждал. Ну ладно бы – не выдержал экзамены, не прошёл по конкурсу: горько, жалко, но… понятно. А тут…[77]
«Тенистый двор на Тверском бульваре» – это Литинститут, где вы сейчас преподаёте. Речь здесь идёт о том, что Шукшин якобы не знал о творческом конкурсе, который надо проходить обязательно и на который он безнадёжно опоздал. Могло ли быть такое? Сомнительно. Дальше у Коробова ещё интереснее:
Тут… к нему подошёл молодой Евгений Евтушенко, чья поэтическая звезда уже начинала всходить и чья эстрадная популярность была уже не за горами… Молодой Евтушенко разговорился с “простым парнем”, внимательно оглядел нелепый – полусолдатский-полуматросский, составленный частью из собственной форменной одежды и военной, неплохо сохранившейся в нафталине на дне сундука одежды деда – наряд Шукшина и полусерьёзно-полушутя изрёк: «Иди-ка ты, паря, во ВГИК, на режиссёрский. Там сейчас борются с формалистами и космополитами, там такие, как ты, “рабочекрестьяне”, нужны…»[78]
Е.П.: Ай, молодца, Евгений Александрович! Здорово Коробову загнул «паря»!
Не откажу себе в удовольствии привести ещё известную цитату, на этот раз из мемуаров Василия Белова, практически «антипода» Евтушенко, – мол, если бы не казус с Литинститутом,
неизвестно, по какому пути пошёл бы дальше Василий Макарович Шукшин, то ли скользкой тропой всяких эйзенштейнов, то ли каменистым шляхом Шолохова. Так решаются судьбы русской культуры: то гавкающими церберами, то ехидным щебетом столичных пташек.[79]
М.Г.: «Церберы и пташки» – это конечно, красиво, но кто ж поверит в такую наивность Шукшина, якобы поехавшего неизвестно куда? Жизнь уже крепко научила его так не рисковать. Да и не в шукшинском это было характере.
Даже если учесть, что нечто подобное говорил и сам Василий Макарович. Он ведь про себя и не такое ещё рассказывал!
Уже поступив во ВГИК, Шукшин писал своей невесте Марии Шумской (отношения с ней они в то время, напомню, ещё официально не оформили): «Ты знаешь, мои документы были в институте кинематографии». Шукшин, если верить этому письму, пытался – неудачно! – их забрать и передать в некий «исторический». (Историко-архивный?) Но – почему не забрал? Объяснение – удивительное!
Прихожу в приёмную комиссию, а там столпотворение – человек 700 (я не преувеличиваю) стоят друг за другом – сдают документы. К вечеру я дождался своей очереди и спросил: здесь мои документы? Мне коротко бросили: «Здесь. Вы допущены к экзаменам. Следующий!» Ну что мне было делать? Я посмотрел на окружающих меня людей, и вдруг меня взяло зло: кругом ни одного человеческого простого лица – одни маски – маски приличные, вежливые, культурные, московские, утончённые и т. д. и т. п. И я решил побороться с ними.[80]
Можно из этого вывести жизненное кредо Василия Макаровича, идеологию бойца и борца, – но как по мне, это сказано в качестве оправдания перед невестой за то, что остался учиться в Москве (а не оформился на заочное в «исторический», как обещал ей), причём оправдания – неубедительного.
Сегодня мы имеем точное доказательство, что приведённые выше (и многие другие) легенды – легендами и остаются. Документы Шукшина именно во ВГИКе, а не в Литературном или в Историко-архивном институте оказались совсем не случайно. Сохранилось письмо в приёмную комиссию ВГИКа, посланное ещё из Сросток. Написано всё определённее некуда:
«Директору Всесоюзного
Государственного института кинематографии
От гр. Шукшина Василия Макаровича
Заявление
Прошу разрешения сдавать вступительные экзамены в институт кинематографии на Режиссёрский факультет.
К заявлению прилагаю все необходимые документы.
Решение мандатной комиссии прошу направить по адресу:
Алтайский край, Сростинский р-н, с. Сростки
Шукшину Василию Макаровичу.
20 июня 1954 г.
В.Шукшин
Буду очень благодарен за возможно скорый ответ»[81].
Итак, ВГИК был выбран Шукшиным изначально, именно туда и именно на режиссуру уезжал поступать Шукшин тем летом из Сросток.
Но почему кино? Особой страстью к этому виду искусства юный Шукшин, кажется, не пылал. К литературе он пристрастился куда больше.
Тут нам не обойтись ещё без одной легенды – о случайной встрече на улицах ночной Москвы – с суперзвездой советского киноискусства Иваном Александровичем Пырьевым, знаменитым кинорежиссёром, кавалером трёх орденов Ленина, автором «Трактористов» и «Кубанских казаков», и – земляком: Пырьев тоже родился на Алтае. Он-то, дескать, и посоветовал юноше поступать во ВГИК. Легенду эту Шукшин, судя по количеству упоминаний о ней в мемуарах разных людей, рассказывал всем и каждому. Вероятно, каждый раз по-разному. Плюс сами пересказчики вносили своё.
Что ж, если такая встреча и могла быть – то ещё до службы в армии (второй раз, как видно по отправленному из Сросток в приёмную комиссию письму, Шукшин ехал в Москву уже с чёткой целью), то есть ориентировочно в 1949 году, когда замотанный нудной, тяжёлой работой юный деревенский парень вырывался из своего барака побродить по столице. Вот как об этой встрече рассказывал сам Шукшин под запись интервьюера:
После войны я совсем мальчишкой ушёл из села… Исколесил всю страну и очутился в Москве. Помню, нужно было мне где-то переночевать, а денег не было. Пристроился я на скамейке на набережной. Вдруг около меня остановился какой-то человек – покурить, видно, вышел. Познакомились. Оказалось – земляки. Он тоже из Сибири, с Оби. Узнав, что я с утра не ел, повёл меня к себе. Допоздна мы с ним чаи гоняли и говорили, говорили…
Это был режиссёр Иван Александрович Пырьев. Он мне рассказал о кино, о жизни. Что-то у него тогда не ладилось, вот и «выложился» перед незнакомым парнишкой. Когда мы встретились лет через десять, он меня и не узнал, а я этот разговор навсегда запомнил.[82]
Е.П.: Что-то мне подсказывает, что и тут не обошлось без преувеличений. «Негде переночевать», «с утра не ел», «скамейка на набережной» – знать, ровно напротив знаменитой высотки на Котельнической, где жили Пырьев и Ладынина… Прав Алексей Варламов, уж очень это похоже на этюд, словно перед нами «хорошо расписанная сценка о случайной встрече маститого кинорежиссёра и доверчивого простодушного провинциала»[83]. Больше Шукшин с Пырьевым никогда не увидятся, а если бы такая встреча имела бы место, Василий Макарович нашёл бы возможность об этом случае Пырьеву напомнить. И вообще, уж больно на эпизод из любимого Шукшиным в юности «Мартина Идена» похоже.
Но – снова соглашусь с Варламовым – в этих ли обстоятельствах, или куда более скромных, нечто подобное с молодым Шукшиным скорее всего случилось. Может быть, бродя по Москве, он просто увидел Пырьева, выходящего из шикарной машины под ручку с Ладыниной (их портреты как знаменитейших кинодеятелей тогда тиражировались широко и были известны каждому). И решил: буду таким же! Пробьюсь! Для этого – пойду работать в кино!
Ну ладно, выбрать-то он ВГИК выбрал, но ещё поступить туда надо было! При конкурсе, как мы уже говорили, этак в сто человек на место. Мастерскую в этот год набирал знаменитый Михаил Ромм, как раз в то время переживавший творческую эволюцию: из эталона соцреализма с «Лениным в Октябре» он превращался в гуру кинолибералов со своими поздними фильмами «Девять дней одного года», «Обыкновенный фашизм». В его мастерскую могло попасть меньше тридцати человек. Вдумайтесь: меньше тридцати – на всю огромную страну, бредящую кино за неимением других доступных удовольствий!
Так что будем откровенны: Шукшину отчаянно, невероятно повезло оказаться в этом ряду. Но что было, кроме везения? Может быть, его точный расчёт на специфические советские реалии? Вспомним, что в легенде о встрече с Евтушенко фигурировали некие «космополиты и формалисты», с которыми во ВГИКе якобы боролись, и простой сибирский парень Шукшин тут был бы очень к месту. ВГИК, самый рассадник вольномыслия, потомственные эстеты, московские мальчики и девочки осаждают приёмную… И тут такой флотский деревенский паренёк! Таких брать надо без экзаменов! Такие ребята – не подведут! Вот слова Василия Макаровича в передаче его друга, оператора Анатолия Заболоцкого (он пришёл учиться во ВГИК чуть позже):
Поступал на режиссёрский – после пяти лет службы на флоте, имел привилегию – вне конкурса, а знания, ясно, «корабельные».[84]
«Корабельные» – то есть минимальные знания. А вот «вне конкурса» для бывших военнослужащих и насчёт «пяти лет службы на флоте» – это Василий Макарович чисто по-флотски загнул. Хотя существовал вполне эффективный для попадания в любой вуз и хорошо всем, жившим при советской власти, известный набор плюсов: КПСС, армия, пролетарское (крестьянское – даже лучше) происхождение. Абитуриент Шукшин, «из крестьян», отслуживший моряк, был кандидатом в члены КПСС.
Шукшин подготовился к поступлению творчески. Прежде всего – принарядился. Его однокурсник, режиссёр Валентин Виноградов, вспоминал:
Когда я увидел его впервые, он показался мне на диво странным. Какой нормальный человек придёт поступать во ВГИК в гимнастёрке и солдатских сапогах? Сразу пошёл слух: Шукшин – сын секретаря Алтайского обкома партии, и поэтому поступит по блату. Потом, конечно, выяснилось, что это не так.[85]
Звучал и другой вариант: сын репрессированного секретаря райкома. «Сын мужика Макара» – такого варианта не было.
Говорят за Андрея Тарковского, поступавшего одновременно с Шукшиным, знаменитый отец-поэт просил замолвить слово перед Михаилом Роммом самого Виктора Шкловского и киноведа Ростислава Юренева. Но за Шукшина-то просить было – некому! Оставалось надеяться на сапоги…
М.Г.: Сапоги сапогами, а экзамены надо было сдавать – всерьёз. Русский и литературу, историю народов СССР… Плюс выполнить творческое задание – написать текст на тему «Вестибюль ВГИКа. Лето. Настоящие дни». Потом пройти творческий конкурс в два тура…
Результаты абитуриента Шукшина были таковы. Историю он сдал на отлично. За русский и литературу письменно (сочинение) и устно получил четверки (имея тройку в аттестате, напомню). Письменная работа (о ней мы ещё скажем, она заслуживает отдельного разговора) – опять отлично. Теперь предстояло пройти два тура творческого конкурса. То есть преодолеть самое страшное и самое главное препятствие для всех абитуриентов. Преодолел. Каким чудом? Вот уж тут – легенда на легенде!
Вот одна из них в передаче Анатолия Заболоцкого. Шукшин рассказывал ему следующее:
В приёмной комиссии, на моё счастье, был Николай Охлопков. Он сам сибиряк, в ту пору – в славе. Он – земеля – меня вытянул на розыгрыш, спросив: «А где теперь критик Белинский. Я ему подыграл: «Кажись, помер?». И про «Войну и мир» честно сознался: «Не прочёл – толста больно». Он оценил моё признание. А думаешь, московские мои сокурсники знатоками Толстого были? Охлопков, царство ему небесное, отстоял моё поступление в режиссёры.[86]
Вот ещё одна история, от помощницы Ромма Ирины Жигалко:
Ромм просит абитуриента рассказать, как он видит сцену скачек в «Анне Карениной». Шукшин молчит. Ромм предлагает другую сцену, не столь сложную. Шукшин молчит. Потом, мрачно: «Я не читал “Анну Каренину”… Разрешите идти?» Не дожидаясь ответа, повернулся к двери. «Отставить!» – скомандовал Ромм. Шукшин остановился. «Если вас примут, обещаете прочитать “Анну Каренину”?» – «Обещаю. За сутки!» – «Толстого так не читают. Даю вам две недели».[87]
Вот ещё более знаменитый вариант истории из воспоминаний Александра Митты – вариация предыдущего.
На экзамене М.И.Ромм попросил Шукшина:
– Расскажите мне о Пьере Безухове.
– Я «Войну и мир» не читал, – простодушно сказал Шукшин. – Толстая книжка, времени не было.
– Вы что же, толстых книг никогда не читали? – удивился Ромм.
– Одну прочёл, – сказал Шукшин. – «Мартин Иден». Хорошая книжка.
Ромм возмутился:
– Как же вы работали директором школы? Вы же некультурный человек! А ещё режиссёром хотите стать!
И тут Шукшин взорвался:
– А что такое директор школы? Дрова достань, напили, наколи, сложи, чтобы детишки не замёрзли зимой. Учебники достань, керосин добудь, учителей найди. А машина одна в деревне – на четырёх копытах и с хвостом… А то и на собственном горбу… Куда уж тут книжки толстые читать…
Вгиковские тётки были счастливы – нагрубил Ромму, сейчас его выгонят. А мудрый Ромм заявил: «Только очень талантливый человек может иметь такие нетрадиционные взгляды. Я ставлю ему пятёрку».[88]
В общем, непрочитанный Лев Толстой так или иначе присутствовал во многих версиях.
А вот что вспоминал сам Шукшин, выступая значительно позже, на публике. Тут уж обошлось без Толстого.
Конечно, не забуду, как на собеседовании во ВГИКе меня Охлопков – сам! – прикупил… Я приехал в Москву в солдатском, сермяк сермяком… Вышел к столу, сел. Ромм о чём-то пошептался с Охлопковым, и тот, после, говорит: «Ну, земляк, расскажи-ка, пожалуйста, как ведут себя сибиряки в сильный сибирский мороз?» Я, это, напрягся, представил себе холод и ёжиться начал, уши тереть, ногами постукивать… А Охлопков говорит: «Ещё». Больше я, сколько ни думал, ничего не придумал. Тогда он мне намекнул про нос, когда морозно, ноздри слипаются, ну и трёшь было… Потом помолчал и серьёзно так спрашивает: «Слышь, земляк, а где сейчас Виссарион Григорьевич Белинский работает? В Москве или Ленинграде?» Я оторопел. «Критик который?..» – «Ну да, критик-то…» – «Дак он вроде помер уже!..» А Охлопков подождал и совсем серьёзно: «Что ты говоришь!» Смех, естественно, вокруг, а мне-то каково?..[89]
Охлопков или всё же Ромм сыграли главную роль в его институтской первой удаче? Василий Макарович говорил то так, то этак… Но всё же, думаю, Ромм. Ещё одна цитата из шукшинской статьи 1969 года, как раз об авторе киноленинианы Ромме:
Абитуриенты в коридоре нарисовали страшную картину: человека, который на тебя сейчас глянет и испепелит. А посмотрели на меня глаза удивительно добрые. Стал расспрашивать больше о жизни, о литературе. К счастью, литературу я всегда любил, читал много, но сумбурно, беспорядочно… Ужас экзамена вылился для меня в очень человечный и искренний разговор. Вся судьба моя тут, в этом разговоре, наверное, и решилась.[90]
Е.П.: Шукшинский «официальный», «авторизованный» вариант поступления вроде и тот, да на деле не тот, что звучит в легендах, в том числе и рассказываемых им самим годы спустя. Например, пассаж про Белинского и Охлопкова. Обратите внимание: Заболоцкому Шукшин говорит, что так пошутил, подыграл Охлопкову. А говоря «от себя» аудитории – признаётся, что допустил оплошность и расстроился от этого. «А мне-то каково».
Единственный несомненный факт тут всего один: Шукшин поступил в элитный вуз, обойдя сотни желающих. И ещё факт, в котором можно быть
При этом отношение Василия Макаровича к Ромму впоследствии было, как говорится, сложное… Особенно после защиты диплома.
М.Г.: В общем, полностью вымысла от правды в вопросе о том, почему именно ВГИК был выбран Шукшиным и как он в него поступал, отделить уже невозможно. Да и не стоит, наверное. Василий Макарович, как мы видим, сам сочинял свою судьбу. Делал это увлечённо и талантливо.
Но вот о чём мы можем судить совершенно определённо: о первых его текстах. Если не считать газетных заметок, а лучше всё-таки их не «считать», первые законченные сочинения Шукшина – это три творческие работы, написанные им при поступлении во ВГИК. Тут есть точная датировка – август 1954 года. Сами тексты сохранились в архивах ВГИКа, опубликованы. Даже авторская их оценка есть, чего в отношении многих других работ Шукшина мы не наблюдаем. До первого
Е.П.: Эссе под названием «Киты, или О том, как мы приобщались к искусству»[91] – одна из тех работ – Шукшину, при всей его требовательности к самому себе, даже нравилось. Во всяком случае, вспоминал он его пятнадцать лет спустя – с удовольствием:
Был 1954 год. Шли вступительные экзамены во ВГИК. Подготовка моя оставляла желать лучшего, специальной эрудицией я не блистал и всем своим видом вызывал недоумение приёмной комиссии. Насколько теперь понимаю, спасла меня письменная работа, которую задали ещё до встречи с мастером. «Опишите, пожалуйста, что делается в коридорах ВГИКа в эти дни» – так приблизительно она называлась. Больно горяча была тема. Отыгрался я в этой работе. О чём спорим, о чём шумим, на что гневаемся, на что надеемся – всё изложил подробно.[92]
Речь в этом тексте шла о социальной справедливости, причём в очень острой форме, в такой, какая в более зрелых вещах будет скрыта, затушёвана. А здесь прямо: есть Мы – и есть Они. Они – «киты», элита. Мы – большинство, народ. Процитирую это сочинение. Оно и правда о многом говорит, многое пророчит!
Среди нас неминуемо выявляются так называемые киты – люди, у которых прямо на лбу написано, что он – будущий режиссёр или актёр. У них, этих людей, обязательно есть что-то такое, что сразу выделяет их из среды других, обыкновенных. Вот один такой: среднего роста, худощавый, с подлинялыми обсосанными конфетками вместо глаз. Отличается тем, что может, не задумываясь, говорить о чём угодно, и всё это красивым, лёгким языком. Этот человек умный и хитрый. У себя дома, должно быть, пользовался громкой известностью хорошего и талантливого молодого человека; имел громадный успех у барышень. Он понимает, что одной только болтовнёй, пусть красивой, нас не расположить к себе – мы тоже не дураки, поэтому он вытаскивает из чемодана кусок сала, хлеб и с удивительной искренностью всех приглашает к столу. Мы ели сало и, может быть, понимали, что сала ему жалко, потому понимали, что слишком уж он хлопотал, разрезая его и предлагая нам. Но нас почему-то это не смущало, мы думали, что это так и следует делать в обществе людей искусства.
Разговор течет непринуждённо, мы острим, рассказываем о себе, а выждав момент тишины, говорим что-нибудь особенное, необыкновенно умное, чтобы сразу уж заявить о себе. Мы называем друг друга Коленькой, Васенькой, Юрой, хотя это несколько не идёт к нам.
В общем гаме уже выявляются голоса, которые обещают в будущем приобрести только уверенный тон маэстро. Здесь, собственно, и намечаются киты.
Человечек с бесцветными глазами и прозрачным умом рассказывает, между прочим, о том, что Тамара Макарова замужем за Герасимовым, что у Ромма какие-то грустные глаза, и добавляет, что это хорошо, что однажды он встретил где-то Гурзо и даже, кажется, прикурил от его папиросы. И всё это с видом беспечным, с видом, который говорит, что это – ещё пустяки, а впереди будет ещё хлеще.
Незаметно этот вертлявый хитрец одолевает нашим вниманием и с видимым удовольствием сыплет словечками, как горох. Никто из нас не считает его такой уж умницей, но все его слушают – из уважения к салу.
Почувствовав в нём ложную силу и авторитет, к нему быстро и откровенно подмазывается другой кит – человек от природы грубый, но нахватавшийся где-то «культурных верхушек». Этот, наверное, не терпит мелочности в людях, и, чтобы водиться с ним, нужно всякий раз рассчитываться за выпитое вместе пиво, не моргнув глазом, ничем не выдавая своей досады. Он не обладает столь изящным умом и видит в этом большой недостаток. Он много старше нас, одевается со вкусом и очень тщательно. Он умеет вкусно курить, не выносит грязного воротничка, и походка у него какая-то особенная – культурная, с энергичным выбросом голеней вперёд.
Он создаёт вокруг себя обаятельную атмосферу из запаха дорогого табака и духов.
Он, не задумываясь, прямо сейчас стал бы режиссёром, потому что «знает», как надо держать себя режиссёру.
Вечером киты поют под аккомпанемент гитары «сильные вещи». Запевает глистообразный тип, запевает мягким, приятным голосом: «Ваши пальцы пахнут ла-аданом…»
Второй подхватывает мелодию, поёт он скверно и портит всё, но поёт старательно и уверенно. Мы слушали, и нас волновала песня.
Только всем нам, пожалуй, странно немножко: дома мы пели «Калинушку», читали книжки, любили степь – и даже не подозревали, что жизнь может быть такой сложной и, по-видимому, интересной.[93]
Элементы культурного кода будущего Шукшина, вплоть до самых зрелых его рассказов, здесь налицо. Например, внешние атрибуты «китов», выделяющие их из общей массы, обозначенной как «мы». Не зря Василий Макарович в своих рассказах будет так цепляться к костюмам, галстукам, шляпам, обладатели которых с помощью одежды пытаются доказать, что они «другие», не из народа. Или, как сказали бы нынешние «киты», – не из «быдла».
Да, уже здесь, в этой совсем ранней работе затевается серьёзный разговор о том, что такое настоящее искусство, а что, извините, фуфло. «Киты» как раз и есть олицетворение всего ложного, показного, фальшивого в искусстве. С каким сардоническим удовольствием Шукшин их показывает!
Приближался день экзаменов, и киты наши как-то присмирели и начали уже поговаривать о том, что их могут не понять. В день экзаменов они чувствовали себя совсем плохо.
Наверное, правду о себе они чувствовали не хуже нас. Когда наконец один из них зашёл в страшную дверь и через некоторое время вышел, у нас не было сомнения в том, что этот – провалился. Мы с каким-то неловким чувством обступили его в вестибюле и начали закидывать ненужными вопросами.[94]
Приёмная комиссия разобралась, кто настоящий, а кто нет! В жизни всё будет совсем иначе, и так просто от врагов-«китов» Василию Макаровичу не избавиться. Уж, скорее, они от него избавлялись… Правильной комиссии в будущем не нашлось. Замечу, что убедительность этому этюду придают точные детали. Например, сало, которое с удовольствием поедают и кривляки, и «мы». Шукшин никого не обличает, а
М.Г.: Здесь, помимо прочего, много стилистических и композиционных приёмов из «зрелого» Шукшина. И повтор-усиление, и элементы диалогов, прямых и косвенных. Детали действительно точные и экспрессивные. Ну и его ирония, конечно, – такая злая, с подковырками. Я согласен с Шукшиным, что именно это эссе, а не сапоги и не мнимое дуракаваляние, стало решающим аргументом в решении Ромма взять в свою мастерскую автора такого текста!
Е.П.: Да и два других задания были выполнены вполне на уровне. Например, рецензия[95] на фильм «Верные друзья» Михаила Калатозова, который с восторгом приняла и «оттепельная публика», и «народ», показала главную претензию, которую взрослый Шукшин будет предъявлять любому произведению искусства: расхождение с жизнью.
Малоубедителен образ молодого врача в Осокино. Она много говорит, лицо наивное и подобострастное. А ведь она – единственный врач-хирург в местечке. Это не могло не сказаться на её манере держаться.[96]
Вроде как наивно звучит. И сейчас, да и тогда, ему бы ответили: ну, мало ли какие хирурги бывают, откуда ты знаешь, не обобщай. А это не пустое обобщение – но требование целого и нового творческого метода, который начал формироваться прямо в эти дни, не прошло и года после смерти Сталина. Тем и интересны эти студенческие «эссе»: мы – в мастерской будущего большого художника, он как будто прямо при нас, торопясь, чтобы успеть, приступает к своей грядущей работе. Это касается и приёмов текста: например, Шукшин говорит как будто «за» героя:
Нехода знает, что за это ругают – за непонимание смысла критики, – а когда будут ругать, прежде всего скажут: вот, тов. Нехода полагает, допуская критику, он подрывает свой авторитет.[97]
Очень нешаблонно для абитуриента! Рецензент, кстати, похвалил автора за увлечение мелочами. Деталями, уточнили бы мы. И это для начинающего – тоже большая редкость, начинающие в основном всё вывести на вселенский уровень хотят. Или банальщину лепят.
М.Г.: А третье сочинение, казалось бы, вышло попроще первых двух. Но тоже любопытно по-своему. Это именно сочинение по литературе, на тему «В.В.Маяковский о роли поэта и поэзии». Ничего этакого, нового, интересного нам абитуриент Шукшин не открыл, конечно. Даже само сопоставление имён кажется странным и нелепым: где Маяковский – а где Шукшин. Но! Василий Макарович, как всегда блестяще, продемонстрировал «игру по правилам». Он много и точно цитирует малоинтересного ему поэта. А кроме него – целыми предложениями! – Ленина и Сталина. Текст преисполнен вполне достойного пафоса – не крикливого, но уважительного. На высоте и формальные приёмы: например, антитеза:
Одни утверждали, что поэт должен парить над жизнью, увлекая за собой читателя, которому тоже надоели грязь и скука земной жизни. Другие, напротив, утверждали, что поэзия только тогда и будет играть сколько-нибудь заметную положительную роль, когда она изберёт своим творческим объектом обыденную жизнь…[98]
Шукшин хвалит Маяковского за готовность «отзываться на злобу дня», «копаться в будничных мелочах», внимание к «людям труда», за интерес ко всем сторонам «новой общественной жизни». Отдельно стоит обратить внимание на одну примечательную фразу из этого сочинения:
Значительную часть своих стихотворений Маяковский помещал в газетах, считая это очень удобным, ничуть не зазорным для маститого поэта.[99]
Впоследствии так будет поступать и сам Василий Макарович – широко публиковать свои рассказы в самой что ни на есть периодической печати, причём – нелитературной.
Е.П.: В общем, легенды легендами, сапоги сапогами, а высокий класс абитуриент Шукшин всё-таки показал. То ли ещё будет впереди!
М.Г.: И вот поступивший Шукшин первым делом пишет письмо своей, оставленной в далёкой Сибири гражданской жене (и тут уж никаких стилистических приёмов, иронии и прочего, что он так блестяще продемонстрировал только что во вступительных сочинениях):
Родная моя, меня гнетёт чувство несправедливости. Ведь можно подумать, что я просто обманул тебя. Милая, поверь моей совести, что, когда ты в Бийске спросила меня ещё раз, не совсем ли я еду, и я ответил, что ни в коем случае нет, – я не обманывал тебя. Я говорил, что думал… Маша, я думаю, что я учусь, работаю во имя нашего будущего счастья. Я не мыслю своего благополучия без тебя. И поверь, не ради славы я остался здесь, а ради интересной
Думаю, он и сам верил, что так и будет. Но в Москве у него началась совсем другая, непредсказуемая жизнь. Места в ней Марии Шумской, увы, не нашлось.
М.Г.: Шукшин поступил во ВГИК в 1954 году – в эпоху перемен. Достроили (к моменту поступления Шукшина даже ещё не до конца) корпус вуза на улице Вильгельма Пика, это совсем рядом с ВДНХ. Сдали в эксплуатацию общежитие не слишком далеко от корпуса, у платформы Яуза. До этого занятия проходили в соседней киностудии им. Горького, а обитали студенты кто где. Будущий друг и соратник Шукшина Анатолий Заболоцкий, пришедший в институт на год позже, вспоминал:
Жили в зимних дачах, арендуемых институтом у владельцев по Ярославской железной дороге. Мне выпало жить на станции Мамонтовка. Утром чуть свет бежали на электричку. Если в начале седьмого не проснёшься – на первую пару лекций не поспеешь. Мёрзли в этих дачах и на платформе, зато каким же раем показалось новое общежитие, куда переселились на следующую осень: четверо в одной комнате! Пятый этаж – женский, четвёртый этаж – режиссёрский, на третьем – сценаристы и киноведы, на втором – художники и операторы. После холодных веранд пахнущее краской общежитие в Ростокино грезилось родным домом.[101]
Однако главным было – не общежитие и не новый корпус: после смерти Сталина повеяло оттепелью, и советское кино сразу же среагировало на эту тенденцию. (Как увидим, очень чутко уловил эти веяния мастер Шукшина и Тарковского Михаил Ромм.)
Для студентов было гораздо важнее, что заканчивалась эпоха малокартинья, когда студии могли выпустить не более одной-двух лент в год, а значит, росла потребность и в кинематографических кадрах.
Стали появляться и в советском прокате, и – особенно – в просмотровых ВГИКа немало свежих зарубежных картин. Вообще, крепло международное сотрудничество, невиданное ещё пару лет назад: в год поступления Шукшина делегаты ВГИКа, парижского ИДЕКа, Мадридского киноинститута, Польского, Чехословацкого киноинститутов и представитель Союза продюсеров США учреждают в Канне Международный центр связи школ кино и телевидения (СИЛЕКТ).
Тогда же во ВГИКе начинается подготовка иностранных студентов. В основном для стран Восточной Европы – Болгарии, Румынии, ГДР, Венгрии, Польши и Чехословакии. (Учился парень из ГДР и на одном курсе с Василием Макаровичем.) Плюс Африка и Азия – как и во всех вузах столицы.
Некоторые мемуаристы вспоминают, что Шукшин то ли подрался, то ли пытался подраться с негром… История эта, как и множество других случаев из жизни Шукшина, имеет немало вариантов, но в целом это очень похоже на очередной «шукшинский миф» – хотя бы потому, что исследователи отыскали в архивах стенограмму собрания по исключению Василия Макаровича из ВГИКа за драку. Так вот: никакого негра в материалах дела нет и в помине! Есть – поляк. Но и его Шукшин не обижал – наоборот, они с ним вдвоём, посидев в ресторане гостиницы «Турист» (через дорогу от ВГИКа), напали по пьяному делу на сотрудника милиции! Как в том анекдоте: не негр, а поляк, не его бил, а бил вместе с ним… Вот что говорится в протоколе собрания:
Вместе с поляком знакомым в день 15-летия Польской Народной Республики напились и дебоширили на улице и подрались с милиционером. После чего обоих забрали в милицию. Затем их отпустили, после чего поляк сразу же уехал к себе на родину, а на Шукшина было заведено дело в милиции. Тогда Шукшин подал заявление в партбюро института с просьбой об оказании ему человеческой помощи, чтобы не допустить его до тюрьмы, которая ему грозила, и дать ему характеристику положительную, кроме того, за Шукшина ходатайствовал известный народный артист и режиссёр Ромм. Благодаря этому дело Шукшина в следственных органах было прекращено. Но здесь мы должны всё же примерно наказать товарища Шукшина и предостеречь его в дальнейшем от дурных поступков. Партбюро решило вынести ему строгий выговор с предупреждением и занесением в учётную карточку.[102]
В обсуждении судьбы Шукшина участвовал ректор ВГИКа Грошев, секретарь парткома Никифоров. Сам Шукшин сказал (так это занесено в протокол):
Я не пьяница, но как-то так получается, если случайно выпью, то обязательно теряю волю над собой и совершаю непростительные поступки. Даю слово никогда больше не пить.[103]
Ну, это он, так сказать, погорячился. Дело было в 1959 году, ещё лет десять после этого Василий Макарович выпивал крепко и, прямо скажем, выпивши был весьма часто несдержан…
Е.П.: Наобещал коммунистам с три короба – и ладно, зато остался в вузе, тем более уже был на выпускном курсе и активно снимался в кино. Из-за такой ерунды и правда могли человеку судьбу сломать. Может, с негром драка была в другой раз? Потому как в истории Василий Макарович попадал регулярно… И в милицию дорога была ему знакома. Всё по пьяной лавочке!
М.Г.: Да, надо сказать, что выпивал он в студенчестве – крепко. Да и женщинами интересовался (и они им).
Александр Гордон, однокурсник Шукшина и будущий муж сестры Андрея Тарковского, Марины, пишет:
Водку пили частенько, иногда теряя чувство меры. Режиссёр Алексей Сахаров рассказал мне как-то о таком эпизоде из этой зловредной серии: по коридору общежития, как по деревенской улице, раскачиваясь из стороны в сторону, шли, обнявшись, Шукшин и Гордон, и очень «музыкально» горланили: «Бывали дни весёлые…».[104]
<…> Говорили обо всём: о ролях, о сокурсниках, о женщинах. Вася – глаза щёлочкой, смеются – поправляет: «О бабах, Саня, о бабах, так правдивее».[105]
При этом Шукшин был – особенно на первых курсах – рьяным комсомольским активистом. Потом и в партию вступил. На втором курсе, в ноябре 1955-го. Напомним, поступал во ВГИК он кандидатом в члены, хотя многие пишут, что он к тому времени уже был «партейным», как говорят в Сибири. Но достоверно известно, что он был комсоргом курса, потом членом вузовского комитета комсомола. Досталось от него, например, звезде шестидесятых Людмиле Гурченко; об этом вспоминала однокурсница и подруга Гурченко, актриса Инна Выходцева:
Надо было видеть, как он проводил собрания – распекал подражателей Запада на чём свет стоит, камня на камне от них не оставлял. И повезло же Люсе Гурченко попасть под его горячую руку! Люся ведь во всём подражала Лолите Торрес – исполнительнице главной роли в культовом тогда фильме «Возраст любви». И Шукшин выступил с повесткой: «О подражании Люси Гурченко Лолите Торрес». Уж Вася Люсю пропесочивал, пропесочивал… Потом перешёл на уговоры: «Ну, зачем тебе сдалась эта Торрес? Ты пой лучше наши, русские песни». Но Гурченко заявила: «Что хочу петь, то и буду!». За это ей «поставили на вид», то есть сделали строгое предупреждение.[106]
Особенно жёстко выступал Шукшин-активист против стиляг, которых, кажется, ненавидел вполне искренне. Писал Ивану Попову, троюродному брату:
Пробовал развернуть кампанию против стиляг – в райкоме получил благодарность, в институте врагов.[107]
Ясное дело, вгиковская публика во все времена была примоднённой. Пятнадцать лет спустя, в статье «Мода»[108], Шукшин напишет:
Я в своё время боролся с узкими брюками, и не так уж это было безобидно. Только не поднимается рука – бить себя в грудь. Не могу… Чем были плохи узкие штаны? Да ничем. Меньше пыли подымали с пола, некая экономия материи. Правда, ничего особенного в них не было. Отчего же возня была? Вот почему. Если, например, армия молодых людей зашагала по улицам в узких штанах, то часть их, этак с батальон, обязательно выскакивает вперёд и начинает отчаянно обращать на себя внимание. И они-то, думая, что они народ крайне интересный, смелый, скоро начинают раздражать. Потому что искусства одеваться здесь нет, а есть дешёвый способ самоутверждения. Здесь налицо пустая растрата человеческой энергии, ума, изобретательности – почему же на это не указать? Другое дело, мы указывать не умеем. В борьбе за их (этого батальона молодых людей) самостоятельность утрачиваем разум и спокойствие. Я, например, так увлёкся этой борьбой, так меня раззадорили эти «узкобрючники», что, утратив ещё и чувство юмора, всерьёз стал носить… сапоги. Я рассуждал так: они копируют Запад, я «вернусь» назад, в Русь.[109]
То есть и 15 лет спустя, вроде бы даже осуждая сам себя, посмеиваясь, он к стилягам остаётся беспощаден. Про шукшинские сапоги мы ещё поговорим, это интереснейшая деталь! Но отметим, что он здесь снова мистифицирует – будто бы стал носить сапоги только после своей борьбы с «узкобрючниками». Ничего подобного! В воспоминаниях современников сапоги фигурируют с самого момента поступления во ВГИК, так что стиляги, в противовес которым Шукшин якобы надел сапоги, точно ни при чём.
Вступая в партию, Шукшин написал в заявлении кратко и красиво:
Прошу принять меня в чл. КПСС. Со всем, что делает Партия, – согласен. И сколько хватит сил и ума, буду помогать строить коммунизм.[110]
Рекомендацию ему дал сам Михаил Ромм:
Тов. Шукшин дисциплинированный, сознательный, упорный в труде и глубоко преданный партии человек, пришедший во ВГИК с большим жизненным опытом. Несмотря на пробелы в первоначальном образовании и недостаточный запас накопленных знаний, он преодолевает свои недостатки и является одним из лучших студентов моей мастерской.[111]
Судя по отзыву Ромма, Василию Макаровичу приходилось нелегко, особенно вначале. Сам он признавался позднее в беседе с киноведом Валерием Фоминым:
Приехав учиться в столичный вуз из деревни, долгое время чувствовал себя как-то очень растерянно. Здесь всё было по-другому. Даже говорили как-то совсем иначе. Я стеснялся своего деревенского говора, слов, к которым привык и которых здесь никто не произносил. И чтобы не выделяться, пытался даже какое-то время переучиться говорить – и выражаться, как все начитанные, образованные московские ребята. Помню эту мучительную пору. И насмешки над собой, и свой собственный стыд перед тем, что уродовал, коверкал свою мысль, потому что коверкал слово. И, пройдя эту ужасную школу говорить не своим языком, возненавидел и себя и других, кто так же поступал. И на всю жизнь невзлюбил всякую манерность изложения.[112]
Перед ним стоял соблазн, знакомый каждому, кто приехал в столицу из глубинки (как и мы с вами когда-то): стать таким же, как условные «все», ассимилироваться, – или упорно оставаться иным, пусть это даже внешне будет походить на конфронтацию. Совершенно очевидно, что Шукшин ассимилироваться – не желал.
Путь из далёкой провинции, из деревни в столичный вуз, а затем в творческую, или научную, или управленческую среду – это самое обычное дело, и через какое-то время бывшего крестьянина почти не отличить от горожанина. Этим путём, кстати, прошли почти все однокурсники Василия Макаровича: коренных москвичей в роммовской мастерской было всего-то шестеро. Меньше четверти!
Шукшин выделялся – сознательно. Один его внешний вид чего стоил!
Многие считали (например, Василий Белов), что ещё во ВГИКе Шукшин пошёл на конфликт с будущим киноокружением. Анатолий Заболоцкий сочувственно цитирует высказывание шукшинского друга и соратника, оператора Александра Саранцева:
Совершенно ясно, что во ВГИКе с первого курса, а может, ещё и с абитуриентских ступенек этого учебного заведения, конфликт Шукшина обострился окончательно, стал социально и этически вполне им осознанным… Вне этого конфликта с окружением – нет Шукшина. Писателя. Режиссёра. Актёра…[113]
Е.П.: Не соглашусь ни с Беловым, ни с Заболоцким. Это не было ассимиляцией – но не было и конфронтацией, сплошным, непрекращающимся конфликтом. Возможно, только в самом начале, когда Шукшин гонял стиляг… Потом его игра стала – сложнее. Вот что он говорит в статье «Ещё раз выверяя свою жизнь…»:
…до поры до времени я стал таить, что ли, набранную силу. И, как ни странно, каким-то искривлённым и неожиданным образом я подогревал в людях уверенность, что – правильно, это вы должны заниматься искусством, а не я. Но я знал, вперёд знал, что подкараулю в жизни момент, когда… ну, окажусь более состоятельным, а они со своими бесконечными заявлениями об искусстве окажутся несостоятельными. Всё время я хоронил в себе от посторонних глаз неизвестного человека, какого-то тайного бойца, нерасшифрованного.[114]
В общем, «молчи, скрывайся и таи»! Очень откровенное признание! И – своеобразное решение основной проблемы настоящего, талантливого творца: как войти в советское искусство, но не стать, извините за тавтологию, советским «совком».
М.Г.: Отношения Шукшина с товарищами действительно были двойственными. С одной стороны, он был парнем компанейским. К тому же поступил во ВГИК уже 25-летним, и с таким жизненным опытом, который многим его младшим однокашникам и не снился. В таком возрасте разница в 5–7 лет – очень важна! Судя по воспоминаниям, он многим казался благожелательным старшим товарищем. Молодые ребята понимали – он мудрее их, что ли.
Иногда называют Шукшина застенчивым, но это – бред собачий. Ходил он тихо, говорил негромко, больше молчал, вообще не любил высовываться, но по тем взглядам, что бросал он на окружающих, особенно если удавалось поймать эти взгляды, когда он не замечал, что за ним наблюдают, не оставалось сомнений, что он цену себе знает и людей видит насквозь.[115][116]
Это из воспоминаний уже упомянутого оператора Александра Саранцева, который поступил во ВГИК на год раньше Шукшина.
Александр Гордон подтверждает:
С однокурсниками Шукшин держался ровно и доброжелательно. Никого особенно к себе не приближал, наблюдал же и интересовался – всеми: и теми, что попроще, и молодой московской интеллигенцией, её взглядами, вкусами, повадками. Делал это незаметно, деликатно, но видел всех и каждого – насквозь.[117]
Другой сокурсник Шукшина, режиссёр Валентин Виноградов, говорит ещё определённее:
Шукшин в жизни играл роль горьковского Луки – всегда всех утешал, особенно когда учился во ВГИКе. По своему уму и опыту он был взрослее всех. Всегда вдумчив и серьёзен. Шукшин не мог не вызывать уважения у однокурсников, которые то и дело просили у него совета. За него все переживали. Вася был отличником, и когда однажды ему светила тройка за сценическую речь, весь курс стал на его защиту, бойкотируя посещение занятий по этому предмету. Преподаватель Алла Наумова плакала из-за того, что студенты повели себя так жёстко, но потом всё же поставила Васе четвёрку. Шукшин всем помогал, поэтому не ответить ему взаимностью было бы преступлением.[118]
Студенты бойкотируют преподавателя, чтобы поддержать товарища! Редкий случай. И даже если в рассказе есть преувеличение, оно вполне характерно – Шукшина действительно на курсе уважали.
Однако были и те, кто его недолюбливал. Некоторые, зная Шукшина не слишком близко, считали его активистом-карьеристом.
Даже Анатолий Заболоцкий признаётся:
Шукшина я в ту пору не принимал, как с сибиряком здоровался, и не более того, старался не разговаривать. Осуждал однозначно.[119]
Потом они познакомились поближе – и стали друзьями на всю жизнь.
Знаменитый киновед Наум Клейман в беседе для проекта «Устная история» приводил и причины недовольства однокурсников:
Надо сказать, что Васю Шукшина мы во ВГИКе очень не любили, потому что Вася ходил в кирзовых сапогах, гимнастёрке и телогрейке – специально, презирал всех этих… и Андрея, своего сокурсника. Были у нас комсомольские патрули, которые этих низкопоклонников-«узкобрючников», как их называли… У нас были во-о-от такие брюки, а эти ходили в «дудочках», «дудочки» надо было доставать за валюту, у нас таких вещей не было. Так вот, Вася на комсомольском собрании ВГИКа – что всех возмутило – сказал, что он бы бритвами резал всех этих «узкобрючников», в том числе Андрея Тарковского. Мы были на втором курсе, думаю, в то время он для меня был воплощением совершенно тёмного сознания.[120]
Кстати сказать, и Клейман изменил своё мнение о Шукшине, восхитившись его ролью в фильме Марлена Хуциева «Два Фёдора», а потом и пообщавшись поближе.
Самого же Шукшина, думаю эта ситуация вполне устраивала. Нравиться всем и каждому он отнюдь не стремился. Когда было надо для дела – да, мог обаять кого угодно. С товарищами по курсу и по общежитию был, как видим, очень приветлив, всегда помогал. А остальные – пусть думают что хотят.
А насчёт Тарковского – это ещё не факт; Клейман мог перепутать или привести это имя для весомости. Тарковский всё же входил в «ближний круг» товарищей Шукшина (отнюдь не друзей при этом!), а к этому кругу отношение у Василия Макаровича было особым.
Но, с другой стороны, это внутреннее разделение на «них» – «китов», как было сказано во вступительном эссе, и «нас» (а вернее – «меня»), так сказать, будущего «китобоя», существовало и в отношении близких товарищей. И оно не могло не прорываться.
Характерны воспоминания выпускника сценарного факультета ВГИКа Марка Гаврилова:
Вася постоянно, особенно в пьющей компании, подчёркивал: мол, мы от сохи, мы ваших кантов-аристотелей на этом самом… видели. Нам бы чего попроще.
Я вот, например, задыхаюсь в ваших каменных мешках. Где тот бугорок, на который можно присесть? Сплошные асфальтовые поля… <…>
Ходил Вася всегда в галифе и солдатских сапогах. А надо учесть, что многие вгиковцы были из интеллигентных и обеспеченных семей. Хватало тут и детей корифеев литературы, искусства, кино, культуры. <…>
И вот как-то глубокой ночью дверь нашей комнаты № 306 вгиковского общежития распахнулась. На пороге – Вася Шукшин. Слегка покачивается с пятки на носок в своих «смазных сапогах». Может, и подвыпивший, но вообще-то у него манера была такая – покачиваться, беседуя с кем-нибудь. Мы вчетвером уже в постелях. <…> Настоящий театр одного актёра для четырёх зрителей, возлежащих, подобно римским патрициям. И уж очень красиво рисуется выразительная шукшинская фигура в дверном проёме, подсвеченная тусклой коридорной лампочкой.
– Так мы ведь не только частушки да похабные анекдоты имеем, – будто продолжает разговор Шукшин, – кой-чего и посущественней могём. Публика желает? Не смеем отказать! Я – Гамлет, принц датский!
И он исполнил монолог Гамлета. Блистательно.
Принц превратился в одного из потом уже знаменитых шукшинских чудиков. Но мы, ошарашенные, тогда этого не поняли.
За неимением занавеса датско-алтайский Гамлет-Шукшин хлопнул дверью.[121]
Прорвалось! Вот я какой, мол, на самом деле. Я, может, на самом деле принц датский. А так всё прикидываюсь деревенским простаком!
Е.П.: Ну вот и Гаврилов вспоминает про знаменитые шукшинские сапоги. Про них написаны даже стихотворения! Например, Евгением Евтушенко в 1976 году. Думаю, что поклонники Евгения Александровича не обольют меня презрением, если я скажу, что оно не из лучших у этого, столь чтимого мной поэта, – однако нам важен сам факт появления подобного текста.
М.Г.: Среди прочего в этом стихотворении есть такие строки:
Кирза – дешёвый материал; по сути – это многослойная пропитанная хлопчатобумажная ткань. Изобретена ещё в годы Русско-японской войны, в начале XX века, широко применялась во время Великой Отечественной. После войны кирзовые сапоги были признаком самой простой прослойки советского населения, прежде всего крестьян, ну и городских пролетариев. Понятно, что из неё шились лишь голенища: низ ладился из кожи. Более дорогой альтернативой кирзовых были хромовые сапоги, из натуральной кожи. Их носили офицеры. Сомневаюсь, что Шукшин носил именно кирзачи, да и заплатки ставить ему было на них уж точно ни к чему. Думаю, в нормальных щеголял, в хромовых.
Е.П.: А я считаю, мог и в кирзе ходить! Хромовые да яловые «прохоря» не всем были по карману. А «выдать» их бывшему солдату-моряку было некому. Хотя из московских интеллигентов мало кто мог на глаз кирзу от хрома отличить.
М.Г.: Шукшин ходил в сапогах и полувоенной форме как минимум лет десять – с момента поступления во ВГИК до окончания своего первого фильма «Живёт такой парень». Причём если при поступлении он мог ссылаться на то, что недавно демобилизовался, и другой одежды нет, то потом и такой «объективный» предлог пропал. Честно говоря, предлог этот сразу был сомнительным, способным обмануть разве что простодушных московских интеллектуалов: с момента демобилизации до поступления в институт прошло полтора года, можно было обзавестись и одеждой, и обувью, да и форма на Шукшине была то флотская (бушлат), то солдатская (гимнастёрка). Скорей всего, всё это было куплено им где-нибудь на Тишинке, не исключено – что специально для создания образа.
Е.П.: Что интересно, намеренно выделяясь из ряда, Шукшин рисковал даже перестараться. Кто-то из вгиковцев вспоминал, что это было похоже на «партийную униформу», и выглядел он не как «человек от сохи» из низов, а как районный сталинский бюрократ!
М.Г.: С переодеванием в «народное» часто бывает так. Пётр Чаадаев утверждал, что славянофил Константин Аксаков оделся так «национально», в кафтан и шапку-мурмолку, что народ на улицах принимал его за… персиянина. К тому времени никто уже в России мурмолок не носил.
А эстета «нетрадиционной ориентации», поэта Михаила Кузмина, в начале XX века в нарочито русской одежде (косоворотка и те же сапоги) не пускали в рестораны и демонстративно не узнавали на улицах знакомые. Собственно, на такой эффект Кузмин и рассчитывал. При том, что одетых так же, как он, было в России полным-полно – но они не ходили по ресторанам на Невском проспекте, а отдыхали в скромных трактирах и шалманах… Шукшин и Михаил Кузмин – что может быть дальше друг от друга! Но сознательный выбор вызывающей одежды их объединил…
Как написала одна современная исследовательница, «дресс-код» Шукшина «сформировался как маркер шукшинской этико-эстетической концепции и важнейшая репрезентативная часть его персонажной системы».[122] Вот посмеялся бы над этой словесной конструкцией Василий Макарович, да и крепким словцом, гляди, по ней бы прошёлся, – но, полагаю, был бы доволен: его поняли. А при жизни-то – не очень понимали, зачем ему весь этот маскарад…
Вспомним, впрочем, что и Есенин, появившись в эстетских салонах, щеголял в валенках.
Е.П.: Очень интересно про сапоги Шукшина и его первые ботинки рассказывала лично мне Белла Ахмадулина, но подробности этого рассказа таковы, что я не уполномочен делиться ими с читателями…
Но у неё про эти сапоги есть упоминание и в небольшом мемуарном очерке[123] о Шукшине. Воспоминание относится к 1963–1964 годам, когда она снималась в фильме «Живёт такой парень». Итак, по мнению Ахмадулиной,
сапоги ему не столько единственной обувью приходились, сколько – зна́ком, утверждением нравственной и географической принадлежности, объявлением о презрении к чужим порядкам и условностям.
При этом, считает Белла Ахатовна, Шукшин навоображал себе лишнего по поводу тех домов, где они тогда бывали и где его сапоги и правда смотрелись диковинно:
Люди, на чьём паркете или ковре напряжённо гостили эти сапоги, совсем не таковы были, чтобы дорожить опрятностью воска или ворса. Но он причинял себе лишнее и несправедливое терзание, всем существом ошибочно полагая, что косится на его сапог соседний мужской ботинок, продолговатый и обласканный бархатом, что от лужи под сапогами отлепётывают брезгливые капризные туфельки.
Несправедливо, с точки зрения Ахмадулиной, Шукшин ругал и Пастернака, изображённого в сапогах на знаменитом фото, где поэт работает в своём переделкинском саду.
– В сапогах! – усмехнулся тот, о ком пишу и тоскую.
Так или приблизительно так кричала я в ответ:
– Он в сапогах, потому что работал в саду. И я видела его в сапогах, потому что была осень, было непролазно грязно в той местности! А ты…
М.Г.: Тут фигура умолчания. Ахмадулина явно хотела продолжить в таком духе: его-то сапоги – оправданы ситуацией, а твои – показуха! Но промолчала, и даже нашла оправдание для самого Шукшина:
Одного-то он наверняка никогда не постиг: нехитрого знания большинства людей о существовании обувных магазинов или других способов обзаводиться обувью и прочим вздором вещей. И всё же – в один погожий день он по моему наущению был заманен в ловушку, где вручили ему свёрток со вздором вещей: костюм, туфли, рубашки… Как не хотел!
Е.П.: А вот мне она рассказывала, что, когда Шукшин раскрыл подаренную ею книжку стихов Пастернака, которого снова стали издавать после его смерти, то удовлетворённо заметил, глядя на фотографию: «А
М.Г.: Белла Ахатовна, кстати, и сама была не чужда «семантизации» своего внешнего облика. Как вспоминает Борис Мессерер в книге «Промельк Беллы»[124], будучи за границей, супруги сумели посетить Владимира Набокова в Швейцарии за два месяца до смерти писателя. Частью образа, который муж-художник «нафантазировал» для Беллы – специально для встречи с легендой, – стал как раз предмет обуви. Совершенно несвойственный для гражданина СССР облик Беллы составили рубашка с жабо, лосины и фантазийные коричневые ботфорты – как жест противопоставления серости и грязи окружающей действительности советской власти, «иссушающей» и лишающей индивидуальности. Надеюсь, Набоков, всюду видящий знаки и символы, такой код оценил.
Про ботфорты Ахмадулиной пишет и мемуарист:
…сапожки-ботфорты, перчатки, мушкетёрский плащ, кружевные манжеты – дырка на дырке как высший писк моды, широкополая шляпа, жабо… Атос, помноженный на Миледи, плюс-минус корень квадратный из прозрачной полусферы под куполом цирка, в которой накручивает рискованные, смертоопасные виражи отчаянная мотогонщица… Это – Белла.[125]
Может, и Шукшин потому и не хотел принимать от неё «штатской» одежды в подарок, что не желал выходить из образа, из созданного им самим «семантического поля».
Нехитрый эпатаж Василия Макаровича вполне действовал на подверженную сословным предрассудкам московскую тусовку. То есть он добивался своего. Ахмадулина в фильме «Монолог» 2007 года вспоминает, как успокаивала хозяев описанных выше домов:
Я хозяевам говорила: «Вы ещё потом вспомните, кто к вам в мокрых сапогах приходил, ещё рассказывать будете».
И Владимир Коробов приводит слова, обращённые к Ахмадулиной и случайно услышанные самим Шукшиным:
Однажды он отошёл из-за стола умыть холодной водой разгорячённое лицо и услышал нечаянно, как хозяин дома, член Союза писателей, называющий себя поэтом, но подвизавшийся в основном как переводчик, рифмующий подстрочники, сказал: «Белла, как можете Вы, такая изящная, такая интеллигентная, общаться с этим сибирским сапогом, с этой грязью…» Шукшина затрясло, вбежав в комнату, он выпалил в адрес «интеллигента-литератора» несколько оскорбительных слов и едва удержал себя от оскорбления действием. В других домах до подобных инцидентов не доходило, хозяева вели себя умнее, но Шукшин с его великим и тончайшим человеческим и художественным чутьём почти всегда верно улавливал чуждость ему, внутреннюю холодность той атмосферы, в которую он, стараниями поэтессы и её друзей, попадал.[126]
Так что Василий Макарович рассчитал всё абсолютно правильно: бил в цель, становясь антикодом для «культурной элиты». «Я – не вы; я – другой» – вот смысл этого нехитрого послания.
Никакой ассимиляции! Только победа!
Е.П.: Кстати, «аэропортовская тусовка», да и настоящая «элита», например, Лев Копелев, была в восторге от прозы «деревенщиков». Считали их, по традиции демократов XIX века, солью земли (вне зависимости от качества их литературных произведений). «Вы же понимаете, Женя, что Распутин – великий писатель, и его “Матёра” – великая проза», – говорил мне Копелев.
Но Василий Макарович, на мой взгляд, – крупнее и «деревенщиков», и «космополитов».
М.Г.: Характерно, что после победы фильма «Живёт такой парень» в Венеции Шукшин эпатировать публику своим внешним видом практически перестал. «В поле», на съёмках, конечно, сапоги и фуфайку носил (а как без них в нашей глубинке), да и то кожанку предпочитал. (Анатолий Заболоцкий вспоминает, как они с Шукшиным во время съёмок «Печек-лавочек» обзавелись кожанками у спекулянтки – по 75 рублей за вещь. Именно в этой тужурке Шукшин потом снимется в «Калине красной»![127]) А в гостиные стал надевать костюмчик и туфли. Теперь за него говорили не сапоги, а лавры победителя. Но до этого во вгиковские времена было ещё ой как далеко…
Е.П.: Шукшин стал тем Шукшиным, каким мы его знаем, именно благодаря ВГИКу. Известны слова Сергея Бондарчука:
Кто-то писал, что Шукшин, дескать, пришёл поступать во ВГИК тёмным парнем, а институт сделал из него человека. Неправда всё это. Он пришёл туда Василием Шукшиным – и всю свою жизнь был самим собой… Его коренной чертой было первородство, которое необычайно редко встречается.[128]
Но что-то я сомневаюсь, что без огромного багажа знаний и умений, полученных во время учёбы, Василий Макарович смог бы написать то, что написал. А фильмов своих он точно бы не снял.
Любой алмаз нуждается в огранке. Плюс, конечно, новая среда, знакомства, существенно облегчившие ему «путь наверх». Никакому первородству всё это не мешает, а только помогает.
М.Г.: Алмаз гранили жёстко. Стоит помнить, что в мастерскую Михаила Ромма были приняты изначально 28 человек, а закончили вуз – всего 17. Отчисление по профнепригодности было не пустой угрозой, а частью образовательного процесса. Бездарные режиссёры советскому кино были не нужны. Кроме того, не следует забывать, что в этот год мастерскую набирал не только Михаил Ромм, но и Сергей Герасимов. Студенты конкурировали не только между собой, но и с ребятами из соседней мастерской.
Учёба была – напряжённейшая:
Во ВГИКе той поры достаточно было получить двойку по специальности – и ты автоматически отчислялся… Кроме лекций, каждый день были ещё репетиции: ты или ставишь свой отрывок, или занят артистом у товарища. Домой приходил в десять-одиннадцать часов вечера. А надо было ещё готовиться к семинарам по истории марксизма, военной подготовке… И – читать, читать, читать…[129]
Это слова режиссёра и киноактёра Андрея Смирнова, учившегося в следующем наборе мастерской Ромма.
Шукшин эмоционально писал матери, что устаёт во ВГИКе – как при корчёвке пней.
Е.П.: Однако имелись и бонусы – например, прикосновение к тому, что для «народа» было тогда недоступно, вроде просмотров современного и классического западного кино. Или – знакомства со звёздами, уже состоявшимися или будущими. Ведь тогда уже блистали (вчера ещё никому не известные) Николай Рыбников («Весна на Заречной улице» Марлена Хуциева), Михаил Козаков («Убийство на улице Данте»), обладающая дерзким и независимым характером Людмила Гурченко, которая после безумного успеха «Карнавальной ночи» проснулась знаменитой… А Шукшин, как мы помним, столкнулся с этой звездой в роли активиста, и ей пришлось оправдываться на собрании за подражание Лолите Торрес и пение западных шлягеров.
Кстати, сама Гурченко потом утверждала, что попала в «Карнавальную ночь» случайно, и не без влияния женского обаяния (за которое её и критиковали комсомольцы, включая Шукшина):
1956 год. Лето. Я перешла на третий курс Института кинематографии, мне двадцать лет.
На роль Леночки Крыловой в фильме «Карнавальная ночь» пробовалось много актрис. Я на пробе пела песню Лолиты Торрес из кинофильма «Возраст любви». Все говорили, что я на неё похожа, и мне это нравилось. Я так её копировала, что, если закроешь глаза, не отличишь, кто поёт – Лолита Торрес или я. Это всех приводило в восторг, а меня ещё больше.
Но кинопробы я не прошла. Обо мне на худсовете не было и речи. Роль Леночки начала другая актриса.
Я шла подпрыгивающей походкой по коридору студии «Мосфильм» в огромной широченной юбке, затянутая в талии так, что Лолите Торрес и не снилось. Голова моя, с колечками и чёлочкой, была чуть ли не вдвое больше талии. В моде были нижние юбки. Если другие девушки носили одну, то у меня их было две, да такие накрахмаленные, что лучше мне было не садиться… И я весь день была на ногах. Вечером еле-еле доплеталась до общежития – пешком, троллейбусом, электричкой – и падала мёртвая. Зато фасон держала целый день!
Я шла по коридору студии «Мосфильм». На лице у меня было написано: «Всё хочу, всё могу, всех люблю, всё нравится». Навстречу шёл Иван Александрович Пырьев. Я ещё больше завихляла, ещё выше подняла подбородок. Пырьев поднял голову, увидел меня, поморщился, а потом лицо его заинтересованно подсобралось, будто он увидел диковинного зверька.
<…> Мы пришли в третий павильон. Пырьев подошёл к главному оператору: «Вот актриса. Ты сними её получше. Поработай над портретом – и будет человек».[130]
И, конечно, парня с Алтая не могли не ослепить прославленные режиссёры, они же Мастера ВГИКа – Лев Кулешов, Юлий Райзман, Сергей Герасимов. Шукшин, разумеется, знал их с юности. Он мог видеться и с легендами советского кино, актёрами и актрисами, чьи фотографии висели в домах «простых людей» по всей стране, «от Москвы до самых до окраин»: Михаил Жаров, Алла Ларионова, Марина Ладынина, Элина Быстрицкая, Любовь Орлова… А про его встречу с тем же Иваном Пырьевым, якобы предопределившую всю его судьбу, существует целая легенда (мы уже рассказывали о ней).
Василий Макарович писал матери о ВГИКе отнюдь не только как о «корчёвке пней». Думаю, он специально подбирал факты, чтобы мать могла им гордиться – ну и при случае хвастаться односельчанам:
Учиться страшно интересно. Говоришь, смотрела «Бродягу». Они здесь были – в институте у нас – индийцы-то. И сам этот бродяга, и все, кто с ним. Фильм «Бродяга» сделал Радж Капур, т. е. тот, кто играет бродягу. Он режиссёр этой картины и сам в ней играет. Вот, чтобы ты поняла, на кого я учусь. Ну, а дела мои идут замечательно. Только вот времени не хватает…[131]
Замечу, что слава «индийского Чарли Чаплина» Раджа Капура, равно как и его музыкальных фильмов («Бродяга», «Господин 420»), в Советском Союзе зашкаливала. «От Сибири до Ташкента» население мурлыкало слова из непонятного русским, но весёлого языка песен Капура. Это даже нашло отражение в городском фольклоре:
А тут – Радж Капур собственной персоной! Можно было и потерпеть тяготы учёбы.
М.Г.: Кстати, о тяготах. Со студентами работали ассистент по режиссуре Нина Станиславовна Сухоцкая, ассистент по актёрскому мастерству Анатолий Умбертович Стабилини, ассистент по монтажу Евгений Николаевич Фосс – знаменитые в мире тогдашнего кино люди! Василий Макарович упоминал в письме Ивану Попову, что изобразительное искусство им преподают в Третьяковской галерее, и это великолепно. Курс зарубежной литературы читала Нина Александровна Аносова, об изобразительном искусстве Европы с древнейших времён и до современности рассказывал Илья Иоганович Цырлин, о русском искусстве – Сергей Сергеевич Третьяков. Историю зарубежного кино преподавала Валентина Сергеевна Колодяжная, русского и советского – Сергей Васильевич Комаров.
Е.П.: Особо надо сказать об ассистентке Михаила Ромма, доценте ВГИКа Ирине Александровне Жигалко (1912–1976), которая сыграла в профессиональной жизни многих будущих режиссёров, в том числе и Шукшина, огромную роль. У мастера свои задачи и куча дел (например, на киностудии), а кто со студентами постоянно? Ассистент!
Ирина Александровна была незаурядным человеком. Начинала она с ГИТИСа и работала режиссёром в театре, затем перешла в кино. Вот что пишет о ней Павел Глушаков в статье «Первые литературные опыты Василия Шукшина» в «Вопросах литературы»:
В 1936 году Жигалко поступила в Киноакадемию ГИКа, где её учителями были С.Эйзенштейн, М.Ромм и Л.Кулешов. <…> В 1952 году защитила диссертацию на тему «Репетиция в кино», получив степень кандидата искусствоведения. После этого началась педагогическая деятельность Жигалко, продолжавшаяся без малого 30 лет во ВГИКе, в мастерской Ромма. Под её руководством обучались профессии режиссёры, ставшие впоследствии признанными мастерами отечественного кинематографа: В.Шукшин, А.Тарковский, А.Михалков-Кончаловский, В.Трегубович, А.Митта, Д.Асанова, А.Смирнов, С.Соловьёв, В Абдрашитов. <…>
По свидетельству Э.Долинской, Ирина Александровна трепетно относилась к Василию Шукшину: «К Шукшину она относилась по-матерински. Кстати, он бывал у нас на даче вместе с Тарковским. Ирина Александровна часто рассказывала о Шукшине, когда ещё он не был известен».
<…> среди сотен поступающих именно Жигалко разглядела, по её словам, «необыкновенный талант Шукшина» и настояла на приёме его во ВГИК.[132]
Записки и воспоминания Ирины Жигалко – бесценны: без них о студенчестве Шукшина мы бы почти ничего не знали.
М.Г.: Да, очень важные свидетельства были оставлены ей. Именно от Жигалко мы узнаём, что́ было 1 сентября 1954 года, когда первокурсник Шукшин перешагнул порог элитного советского вуза. Сначала – по традиции – первокурсники посмотрели чаплинские «Огни большого города». Потом была вступительная беседа мастера. Михаил Ильич Ромм вдохновенно говорил – импровизировал! – два часа о профессии кинорежиссёра.
А на другой день показывали себя уже сами первокурсники – читали рассказы, стихи и басни по своему выбору. Шукшин «исполнил» рассказ Максима Горького «Двадцать шесть и одна».
А уже 4 сентября первокурсники должны были показать «самостоятельно придуманные этюды на простейшие действия с воображаемыми предметами».[133] Шукшин показывал работу косца. Александр Гордон вспоминал[134], как Шукшин вышел на площадку сцены, скинул с плеч какой-то предмет, но сделал это таким образом, что стало понятно – пиджак. Затем снял с другого плеча воображаемую косу. Вот он точит лезвие с помощью бруска и начинает потихоньку, со знанием дела, продвигаться вперёд, размахивая ею. Сразу было видно – человек в курсе, как это делается по-настоящему. Затем, как бы притомившись, присаживается на перекур. Достаёт из кармана кисет с табаком, скручивает самокрутку и закуривает. Всё это делалось до такой степени натурально, что казалось, все чувствуют запах скошенной травы в поле.
Запомнился этот эпизод и Жигалко. Она пишет:
Позднее мы видели Шукшина в фильмах, срезающего настоящей косой настоящую траву. Но то, что мы видели задолго до того, в этом учебном «этюде с воображаемым предметом», накрепко запало в память. И не только в мою…[135]
Очевидно, имеется в виду эпизод в фильме «Печки-лавочки». Владимир Коробов, ссылаясь на те же мемуары Ирины Жигалко, описывает упражнения студентов в мастерской так:
А вот ещё этюд – «действия в разных обстоятельствах с тем же предметом». Шукшин – с трубкой, заведённой им ещё на флоте. Вот он «закуривает под дождём», вот – «тоскует», кусая трубку на скучном собрании, а вот «курит», сосёт мундштук совершенно голодный, а так вот «положено» курить «в радиорубке»…
Ещё одно упражнение – «этюд на перемену отношений»: Тарковский и Шукшин, бывшие якобы в ссоре, заключают «перемирие»…
А вот задание «репортаж». Спустя годы его будут снимать на плёнку. А пока это – «письменная» тема. В рабочем дневнике Жигалко значится: «Шукшин – “Глаза”. Глубоко и метко, психологически точно написана сцена проводов новобранца в армию… Но всё же хотелось бы более чёткой организации материала… То, что действие не развивается, нельзя ставить в упрёк студенту: задание нарисовать то, что видишь, картинку жизни, – это задание выполнено. Метко написаны портреты…» «Тарковский – “Во вторую смену”. Легко пишет… Отличные наблюдения весеннего города: сосульки, воробьи в луже, грузовик, из кузова которого капает вода».[136]
Следующий этап – развёрнутые микроспектакли. Как вспоминает однокурсник Шукшина Александр Гордон:
Уже на первом курсе ВГИКа на уроках мастерства студенты придумывали сцены, писали тексты, разыгрывали их на площадке среди деревянных кубов, крашенных морилкой, и пыльных занавесей, помнивших ещё С.М.Эйзенштейна. Мы, и это было очень азартно, были одновременно и сценаристами, и режиссёрами. На первых порах фантазией не блистали, опирались на прожитое, на личный опыт.[137]
Например, Андрей Тарковский написал сцену по свежим впечатлениям о своей работе в геологической партии.
Александр Гордон упоминал и о недюжинных шукшинских успехах:
Вот он играет сцену с Диной Мусатовой из «Поднятой целины» Шолохова. Сцена парная, ночная, любовная. Лушка ему сильно нравится. Только словами высказать это трудно. Давыдов-Вася закуривает самокрутку, глядит куда-то в сторону, искоса поглядывая на партнёршу, держит долгую паузу. В самых драматических моментах сцены сдержанно-равнодушен. А получалась сильная страсть. Как магнитом притягивал он к себе зрительское внимание, не делая при этом никаких особых усилий.
Затаив дыхание, сидели на прогонах или экзаменах опытные педагоги и студенты других курсов: на их глазах рождался новый талант. Таких талантливых от Бога людей называют самородками, а раз этот самородок так ярко проявил себя, то и повалили ему крупные народные роли из советского и классического репертуара – Давыдов из «Поднятой целины», Григорий Мелехов из «Тихого Дона», Фома Гордеев. Заполучить себе Шукшина в отрывок была мечта многих. Мне повезло – я работал с Васей над ролью Фомы Гордеева. Это была сцена с Софьей Медынской, женщиной старше Фомы, красивой, то ускользающей подобно змее, то доступной. Её прелестно играла Ариадна Шпринк.[138]
При этом лидером по показам на курсе Шукшин не был, у других получалось ещё убедительнее. Однако и отчисление «за профнепригодность» ему явно не грозило.
Е.П.: А опасность мнимой не была. Напомню: несколько человек из мастерской Ромма были с такой формулировкой отчислены уже на первом курсе.
Шукшин же весь первый год держался на хорошем уровне. 15 июня 1955 года состоялось заседание кафедры по результатам первого учебного года, его протокол сохранился. Декан факультета К.А.Тавризян даёт оценку работам студентов на площадке: «Понравился Шукшин… На курсе очень сильное ядро – Виноградов, Шукшин, Мусатова, Гордон, Дзюба». Причём Тарковский не попал в этот перечень. «Тарковский, безусловно, талантлив, но неровен» – такой была характеристика Тавризяна.
М.Г.: Идём дальше вместе со студентом Шукшиным. Второй курс. Шукшин играет Старика в учебном спектакле по рассказу Александра Серафимовича «У обрыва». О том, как он готовился к роли, вспоминает Ирина Жигалко:
Рассказ произвёл на Шукшина сильное впечатление. Я лично знала Серафимовича (ещё в студенческие годы подружилась с его семьёй). Василий настойчиво допрашивал: каким Серафимович был в жизни, как слушал (слушать собеседника Серафимович умел превосходно), как говорил? Очень интересовала Шукшина драматическая история рассказа, написанного в разгар революции 1905–1907 годов; интересовали Шукшина и географические подробности (в частности, на какой большой реке происходят описываемые в рассказе события).[139]
Серьёзный подход, ничего не скажешь! Может, именно благодаря этому в актёрских дисциплинах Шукшин делал успехи? Но ещё, надо признать, у него сразу открылась способность «держать», завораживать зрителя. А это, извините, в вузе не сформируешь. Это – от Бога.
Е.П.: Не удивлюсь, если актёрский талант стал открытием и для самого Василия Макаровича. Нет никаких данных о том, что он как-то «актёрствовал» в детстве, а его школьные опыты, как мы помним, были скорее неудачны. Но неожиданно открывшийся актёрский дар в жизни его поддержал, да ещё как! Помог поверить в себя – на пути к дару режиссёрскому и дару литературному.
И вот что интересно: актёрство как способ показа реальности он сразу стал осмыслять, рефлексировать по этому поводу, причём – в художественной форме. Примечательный фрагмент про это есть в его раннем рассказе «И разыгрались же кони в поле».
Там Миньку, учащегося на артиста, посещает проездом на курорт отец, председатель колхоза, Кондрат (считается, что в основу истории положен визит к Шукшину его дяди, тоже Шукшина, Александра Леонтьевича). Минька, выпив с отцом коньяка, излагает тому своё понимание актёрского дела – со ссылкой на педагогов.
– Вот ты, например, человек, – заговорил он, слегка пошатываясь. – И мне сказали, что тебя надо сыграть. Но ведь ты – это же не я, верно? Понимаешь?
– Понимаю. – Кондрат шёл ровно, не шатался. – Тут дурак поймёт.
– Значит, я должен тебя изучить: характер твой, повадки, походку… Все выходки твои, как у нас говорят.
– А то ты не знаешь?
– Я к примеру говорю.
– Ну-ка, попробуй мою походку, – заинтересовался Кондрат.
– Господи! – воскликнул Минька. – Это ж пустяк!
Он вышел вперёд и пошёл, как отец, – засунув руки в карманы брюк, чуть раскачиваясь, неторопливо, крепко чувствуя под ногой землю.
Кондрат оглушительно захохотал.
– Похоже! – заорал он.
Прохожие оглянулись на них.
– Похоже ведь! – обратился к ним Кондрат, показывая на Миньку. – Меня показывает – как я хожу.
Миньке стало неудобно.
– Молодец, – серьёзно похвалил Кондрат. – Учись – дело будет.
– Да это что?.. Это не главное. – Минька был счастлив. – Главное: донести твой характер, душу… А это, что я сейчас делал, – это обезьянничанье. За это нас долбают.
– Пошто долбают?
– Потому что это не искусство. Искусство в том, чтобы… Вот я тебя играю, так?
– Ну.
– И надо, чтобы в том человеке, который в конце концов получится, были и я и ты. Понял? Тогда я – художник…
Наверняка именно этому учили Шукшина во ВГИКе.
М.Г.: Перед нами система Станиславского в максимально кратком изложении. «Чтобы в том человеке, который в конце концов получится, были и я, и ты». Хоть вешай в качестве девиза перед актёрским классом! Система, как мы знаем, востребованная и в Голливуде.
Е.П: Однако тут есть кое-какая закавыка. Шукшин-то ведь – не на актёра учится. С актёрством у него всё в порядке, и это ещё сказано недостаточно сильно. В высшей степени всё хорошо у него с актёрством! Скоро уже и настоящие роли пойдут в кино, и не маленькие. А вот именно что требуемые от студента режиссёрские навыки – даются ему не без труда… А то он вовсе и сам – тормозит, упирается. У той же Жигалко читаем:
Многое встречало его сопротивление, и это «многое» включало в себя… основные элементы профессии кинорежиссёра. За свою педагогическую практику не припомню, пожалуй, такого последовательного внутреннего сопротивления студента (именно внутреннего!) специфическим для кино способам раскрытия мира: монтажу и соответственно монтажному видению (его Ромм всячески развивал у студентов), мизансцене (в лекциях, прочитанных студентам первого курса, то есть и Шукшину, – а лекции Ромма Василий всегда слушал внимательно, можно сказать, жадно – Михаил Ильич определил мизансцену как «главное режиссёрское оружие, первое, основное»). Этими и другими видами «режиссёрского оружия» Шукшин в студенческие годы пользовался неохотно. В несколько упрощённом виде взгляд его на съёмку можно определить так: достаточно установить аппарат, актёрам хорошо играть перед ним, а всё остальное – от лукавого. Ромм его выслушивал, он выслушивал Ромма, но каждый оставался при своём.[140]
Шукшин, как мы знаем, при всей склонности к
М.Г.: Это смотря для кого базовому. Мы помним, что наставником самой Жигалко был Эйзенштейн. С огромным пиететом относился к автору «Броненосца “Потёмкин”» и Ромм. А для Эйзенштейна и его последователей монтаж и правда был важнейшим элементом киноповествования. Для них – но не для Шукшина. Его (особенно в те годы) скорее привлекали работы неореалистов, где повествование было не рвано-монтажным, но плавным, будто документальным, в ритме самой жизни…
Е.П.: Тем не менее, через сопротивление (может, и самому себе) Шукшин преуспел и в режиссёрских штудиях. Говоря об итогах следующего, второго курса, Ромм отметил:
Мастерская держится такими людьми, как Тарковский, Гордон, Китайский, Дзюба… Шукшин – одарённый человек. Пять очень сильных режиссёров дают надежду на хорошее будущее, если хорошо сложится их судьба.[141]
М.Г.: При том, что шукшинская курсовая работа доделана не была.
Сейчас отснял свою курсовую работу (звуковую). 150 м. По своему сценарию. Ещё не смонтировал. Впервые попробовал сам играть и режиссировать. Трудно, но возможно. Это на будущее.[142]
Так писал он Ивану Попову. На окончание фильма не хватило денег: вгиковские бюджеты были крайне скудны. Да ещё вмешался случай – отснятый материал был испорчен при проявке…
Увы, первый режиссёрский опыт Шукшина могли оценить только педагоги, но не мы с вами. Эта работа не сохранилась. Даже название её забыто. Речь в ней шла о каких-то целинниках, какую-то даже декорацию Шукшин сооружал в павильоне, вроде палатки…
Но неудача Василия Макаровича не сломила. Он, как обычно, полученные навыки положил в свою копилку и пошёл дальше. Прекрасное, завидное свойство!
Е.П.: Однако Александр Гордон и Андрей Тарковский своих «Убийц» по Хемингуэю доделали и показали. Почему так вышло – бог весть. Всегда кому-то больше везёт, кому-то меньше.
«Убийц» и сейчас можно посмотреть. Ну, ничего особенного, просто студенческий фильм. Нашлась там роль и Шукшину. Но тут уже подоспели для него роли и покрупнее – прежде всего, конечно, в фильме Марлена Хуциева «Два Фёдора» (1957). Первая настоящая роль – и сразу успех!
М.Г.: Следствие первого успеха было парадоксальным. Столь желанная некогда учёба во ВГИКе перестала для Василия Макаровича быть чем-то приоритетным. Можно сказать, что напряжённо, по-настоящему он учился здесь только два первых курса. В марте 1958 года он напишет в одном из писем матери:
У меня сейчас трудные обстоятельства. Дело в том, что я снимаюсь в фильме, а занятия в институте уже начались. И из Одессы не отпускают, потому что съёмки в разгаре, и с институтом – пахнет порохом. Могут предоставить годовой отпуск, а я этого не хочу. Роль, правда, хорошая, и фильм, наверно, будет хороший… С институтом – приложу все силы, но год не пропущу.[143]
Чтобы не терять год, Шукшин в апреле попросит во ВГИКе отпуск на восьмой семестр, обязуясь сдать весенние экзамены вместе с курсом. То есть снова, как и в случае с аттестатом зрелости, сдаёт всё экстерном. Какая тут регулярная учёба!
Е.П.: Но что характерно, за вуз Шукшин держится – дипломную работу делает, хотя и не без скрипа (но опять же: не все его однокурсники с дипломом справились).
Понятно, что руководство ВГИКа, хоть и шло ему навстречу, было не очень довольно. На жёстком «разборе полётов» после драки и попадания в милицию ректор вуза Грошев скажет прямо:
Возможно, мы немного ошиблись, предоставив ему свободу действий, позволяя ему сниматься, выступать в роли актёра, в то время как ему нужно совершенствовать своё режиссёрское мастерство. Мы хотим, чтобы он стал настоящим режиссёром, поэтому и советуем ему совершенствовать режиссёрское мастерство, а не увлекаться актёрским.[144]
Сказать-то сказал, но из вуза – не выгнал. К тому времени (1959 год) Шукшин уже снимался вовсю, был нарасхват не в учебных павильонах – а на настоящих студиях! Может быть, вузовское начальство им даже втайне гордилось. Наш, вгиковский, молодой, – а уже звезда!
М.Г.: Кстати, если на главную роль в «Двух Фёдорах» Шукшин попал, можно сказать, по воле случая, то на саму картину работать он пришёл по вузовскому направлению, как режиссёр-практикант. И, если судить по характеристике, отправленной в вуз режиссёром-постановщиком, Марленом Хуциевым, с режиссёрской практикой он справился хорошо. Хуциев писал:
В подготовительном периоде Шукшин занимался подбором актёров, принимал участие в работе над режиссёрским сценарием и сметой, в разработке планировок, решений костюмов, гримов и выборе мест натурных съёмок. Проводил репетиции актёрских проб, снимал отдельные пробы, а также кадры осенней натуры.
Кроме того, Шукшин имел отдельное, очень ответственное задание – отбор документальных материалов Великой Отечественной войны и первых послевоенных лет. С этой целью он много и кропотливо проработал в кинофотофоноархиве СССР, в архивах музея Советской армии и Украинском республиканском архиве, отобрав интереснейший, ценнейший материал, который ежедневно оказывает огромнейшую помощь в работе над картиной.
В съёмочном периоде Шукшин проводит все предварительные репетиции сцен, в которых он не занят. Но если даже и занят, то в тех кадрах, где свободен, он находит возможность выполнять свои режиссёрские обязанности.
Шукшин считает картину своим личным делом, не ждёт, когда ему будет дано задание, а находит работу себе сам. Он участвует в подготовке очередных объектов, в монтаже текущего материала. В обсуждении предстоящих съёмок Шукшин всегда присутствует как активная единица.
Он обладает настоящим творческим темпераментом, хорошей жизненной фантазией. У него всегда очень свой, шукшинский ход мыслей, большой запас наблюдений…[145]
После первого курса, то есть летом 1955 года, Михаил Ромм предложил своим студентам поработать у него на фильме «Убийство на улице Данте», где впервые взошла звезда актёра Михаила Казакова. Как ни странно, большинство учеников Ромма от этой чести уклонились, поехали на съёмки только двое.
Шукшину тоже было не до улицы Данте: ему надо было ехать в Сростки, разбираться со своими «отношениями». Тем более, что тем летом выходила замуж его сестра Наталья. По сохранившимся свидетельствам, ожидалось, что свадьбу сыграют и Шукшин с Марией Шумской. Она его ждала – в довольно неопределённом статусе невесты. Он ей писал письма… И Шукшин довёл свои алтайские брачные дела до конца – но не тем летом 1955 года, а лишь год спустя.
Свадьбу сестры он опишет через 15 лет в статье «Монолог на лестнице». Думается, не без некоторых преувеличений и искажений, вызванных прежде всего идеологическими задачами того материала – напряжённого, проблемного разговора о деревне и городе. Но тем не менее, свидетельство ценное, да и просто яркое:
Я выдавал замуж сестру (на правах старшего брата, за неимением отца. Это было далеко, в Сибири). По всем правилам (почти по всем) старинной русской свадьбы. Красиво было, честное слово! Мы с женихом – коммунисты, невеста – комсомолка… Немножко с нашей стороны – этакая снисходительность (я лично эту снисходительность напускал на себя, ибо опасался, что вызовут потом на бюро и всыплют; а так у меня отговорка: «Да я ведь так – нарочно»). Ничего не нарочно, мне всё чрезвычайно нравилось. Итак, с нашей стороны – этакое институтское, «из любопытства», со стороны матерей наших, родни – полный серьёз, увлечённость, азарт участников большого зрелища. Церкви и коней не было. О церкви почти никто не жалел, что коней не было – малость жаль. Утверждаю: чувство прекрасного, торжественный смысл происходящего, неизбежная ответственная мысль о судьбе двух, которым жить вместе, – ничто не было утрачено, оттого что жених «выкупал» у меня приданое невесты за чарку вина, а когда «сундук с добром» (чемодан с бельём и конспектами) «не пролез» в двери, я потребовал ещё чарку. Мы вместе с удовольствием тут же и выпили. Мы – роднились. Вспоминаю всё это сейчас с хорошим чувством. И всегда русские люди помнили этот единственный праздник в своей жизни – свадьбу. Не зря, когда хотели сказать: «Я не враг тебе», говорили: «Я ж у тебя на свадьбе гулял».[146]
Е.П.: Увы, муж сестры Василия Макаровича через несколько лет умрёт; Шукшин будет очень много помогать и Наталье, и племянникам.
Но свадьба была – громкой, на всё село.
Надо думать, у Марии Шумской накопилось тогда к жениху немало вопросов. Эти вопросы задавал себе и сам жених. Известна фотография Шукшина, посланная им Марии Шумской из Москвы в 1954 году, на первом курсе, с надписью: «Что делать? Жениться или не жениться?». Шутка? Ничего себе шуточки!
Год спустя они всё же сходили в ЗАГС, но безо всякой подобной грандиозной свадьбы, так хорошо описанной им… Сходили, ну и всё тут же завершилось… Скандалом прямо на ступеньках ЗАГСа.
М.Г.: Однокурсник Шукшина Валентин Виноградов вспоминал:
Первая жена была с родного Алтая. Её Шукшин бросил. После этого к нему в Москву приезжал бывший тесть, сильно ругался. Это происходило при мне, в Васиной комнате в коммуналке. Отец девушки был маленького роста, поэтому я с интересом наблюдал, как он наскакивал на Васю с угрозами. Мол, сию минуту соберёт партсобрание, если Шукшин не вернётся к его дочери.[147]
Угрозы – не помогли…
О дальнейшей судьбе Марии Шумской мы уже писали. И о том, что ни она не забывала Василия Макаровича (прожив 90 лет), ни он, судя по многочисленным свидетельствам и воспоминаниям.
Е.П.: Понятно, почему после лета 1956 года визиты Шукшина в Сростки стали крайне редкими. Скорей всего – неудобно было перед женой / не женой и её роднёй.
К тому же в конце 1956 года у Василия Макаровича обострилась язва, и Шукшин слёг в больницу. Известно письмо Сергея Герасимова, направленное главврачу Боткинской:
Глубокоуважаемый Александр Николаевич!
Простите, что затрудняю Вас просьбой. Студент института кинематографии т. Шукшин тяжело заболел, и, видимо, потребуется хирургическое вмешательство. Шукшин – человек высоко одарённый, и весь коллектив института очень взволнован его болезнью и дальнейшей его судьбой.
Очень прошу Вас принять его в Вашу клинику для необходимых исследований и, если нужно, операции.
Ещё раз простите меня, но очень рассчитываю на Вашу помощь.
С уважением, С.А.Герасимов, деп<утатский> бил<ет> № 577.
2.01.1957 г.[148]
Да… Любили Василия Макаровича во ВГИКе! Возлагали на него большие надежды – и потому прощали многие его закидоны, заботились, да ещё как!
М.Г.: Совсем не обыденное это было дело – попасть в такое место, но в итоге в престижную клинику его всё-таки взяли. Подлечили. Как писал Василий Макарович матери:
В институте через огромные связи (вплоть до ВЦСПС) я получил направление в Боткинскую б<ольни>цу, в кремлёвское отделение. Там мне сказали, что нужно лечь к ним для исследования, но по предварительным обследованиям они сказали, что такой спешки с операцией нет. Таким образом, я сейчас сдаю экзамены, после них ложусь в Боткинскую, а затем еду на курорт.[149]
Очень деловой тон, заметим. Попал алтайский деревенский парень в кремлёвское отделение – и пишет про это как ни в чём не бывало. Поехал на курорт в Трускавец, где нынче сутки самого скромного пребывания стоят сотни долларов. И всё это – студентом. И, разумеется (не знаю, стоит ли говорить очевидное, – но для молодёжи, выросшей в условиях нашего «дикого капитализма», скажу), абсолютно бесплатно.
Е.П.: Бесплатно – но по блату. А попасть в «блатные» вчерашнему жителю Сросток, сыну репрессированного, – тоже достижение!
Но кстати: именно в том же 1956 году он узнал о реабилитации своего отца. Есть много свидетельств того, какую бурю эмоций испытал тогда Василий Макарович. Он был просто потрясён. Апофеозом такой точки зрения можно считать мнение Лидии Чащиной-Александровой:
Василию трудно многое досталось. Я не имею права об этом говорить, но ведь он пережил трагедию – его отца расстреляли. И сын, когда в армии вступал в партию, отрёкся от него… А потом пришла реабилитация. Вася, когда на него находил момент откровения, с горечью мне говорил: «Лидок, ты понимаешь, какой я грех совершил? Я так верил во всё это, а теперь коммунистов ненавижу». И я, желторотик, нихрена не понимая, спрашивала: «Как же ты теперь жить будешь?» А он, играя желваками, отвечал: «А вот так. Врать буду!» И добавлял: «Я им не какой-то недоумок деревенский. Всех их обману!» Только вместо «обману» другое слово употреблял – матерное.[150]
Всё сказанное этой влюблённой и покинутой дамой следует, конечно же, делить как минимум на 10. Или вовсе понимать ровно наоборот. Не факт, что такой разговор между ними происходил вообще. А если и происходил, то как минимум через несколько лет после того, как Василий Макарович получил официальное подтверждение невиновности Макара Леонтьевича. Потому как очень я сомневаюсь, что он и раньше искренне считал отца виноватым и беззаветно верил в дело Ленина – Сталина. Роман «Любавины» тому порукой. Из него совершенно ясно, как относились сибирские мужики к советским властям. А Василий Макарович – отпрыск тех мужиков, да и сам до конца дней своих сибирским мужиком оставался. Гениальным сибирским мужиком.
М.Г.: Александр Гордон описывает реакцию Шукшина так:
Когда в пятидесятые годы пришла бумажка о его посмертной реабилитации, он тяжело переживал трагедию своего отца. «Я стыдился отца всю жизнь, а оказалось, что он ни в чём не виноват. Как же мне жить теперь со своей виной перед ним?» – говорил Василий.[151]
«Стыдился» – здесь процесс не столько внутренний, сколько внешний. Шукшин старательно прятал факт о репрессированном отце в анкетах и автобиографиях. Просто потому, что закономерно опасался: это станет препятствием на его собственном пути. Но если ты отказываешься от отца, признанного виновным, – ты невольно становишься на сторону его обвинителей. Это полдела, если бы Макар Леонтьевич и взаправду был бы виноват. А оказалось, что нет! Сама власть это признала. Ситуация непростая.
Е.П.: Но ведь в такой же ситуации оказались миллионы современников и ровесников Василия Макаровича! И, боюсь, далеко не все они эту свою личную трагедию преодолели. А вот он – смог.
Мать Василия Макаровича отреклась от мужа – неизвестно, веря или не веря в его виновность. Но ей было чем оправдаться перед собой и людьми: она сделала это ради блага сына и дочери. Сам Василий, войдя в возраст, не побоялся носить фамилию отца. И, в отличии от матери, от отца не отрекался, но просто о нём
А свои чувства и эмоции – обращал в произведения. Создавая книги и фильмы, Шукшин выговаривал в них для всех нас свою боль, свою вину, свою веру и надежду.
М.Г.: Говоря о вгиковских годах Шукшина, нельзя не коснуться его отношений с двумя очень важными для советского кино людьми. Важными они были и для становления Шукшина – прежде всего Шукшина-кинематографиста. Это – учитель, мастер Шукшина на протяжении всех лет киноучёбы – Михаил Ильич Ромм. И – однокурсник Василия Макаровича, ставший режиссёром с мировым именем, а по эстетике во многом «анти-Шукшиным», – Андрей Тарковский.
Благодаря Ромму Василий Макарович попал во ВГИК, а значит, и в кино. Однако крутые сюжеты бывают не только в фильмах, но и в жизни: после окончания учёбы Шукшин, «благодаря» всё тому же Ромму, чуть было не ушёл из профессии.
Автор «Сталкера» о Шукшине думал немало, высказывался не раз. Заинтересованно, но, как правило, не очень комплиментарно. При том, что во время учёбы во ВГИКе они скорее приятельствовали, чем враждовали.
Первый свой день рождения в качестве студента Тарковский отмечал в компании с Шукшиным у себя на Щипке, причём восторженно представлял «алтайского самородка» своей сестре Марине.
Именно Тарковский, говорят, подал Марлену Хуциеву мысль взять Шукшина в фильм «Два Фёдора». Марина Тарковская печалилась, что Шукшин так и не снялся у Тарковского в «Андрее Рублёве», хотя роль двух русских князей-близнецов была написана, по её мнению, специально для него, а не для Юрия Назарова.
Потом – всё разладилось. Марина Тарковская пишет в мемуарах, что ко времени запуска фильма у них уже не было прежней близости. Но была ли она вообще, вот вопрос!
Е.П.: Михаил Ромм прямо говорил о существовавшем соперничестве Шукшина и Тарковского в студенчестве:
Соперничество. Я не буду много говорить, но, когда Шукшин и Тарковский, которые были прямой противоположностью один другому и не очень любили друг друга, работали рядом, – это было очень полезно мастерской. Это было очень ярко и противоположно. И вокруг них группировалось очень много одарённых людей. Не вокруг них, а благодаря, скажем, их присутствию.[152]
Этот факт – соперничество и взаимное отторжение – их сокурсниками, правда, опровергается. Но! Складывается впечатление, что мнимое противостояние раздувалось Роммом в педагогических целях. Борются два таланта, это помогает каждому из них и окружающим стремиться к успеху, стимулирует и всё такое. «Полезно мастерской». Ну-ну.
Если рассуждать цинично, то план Мастеру удался вполне. Оба его ученика стали знаменитейшими режиссёрами. Вот только самих Тарковского и Шукшина не спросили, согласны ли они в таком участвовать.
М.Г.: Может быть, в качестве продуманного, последовательного плана такое противостояние Роммом и не задумывалось, но в реальности эта «педагогическая технология» использовалась – почему бы и нет? Ведь Ромм знал, что делает. Всё-таки он преподавал более тридцати лет, воспитал огромное количество знаменитых режиссёров. Никита Михалков, Сергей Соловьёв, Григорий Чухрай, Владимир Меньшов, Резо Чхеидзе, Александр Митта, Игорь Добролюбов, Андрей Кончаловский, Андрей Смирнов, Резо Эсадзе, Александр Павловский, Михаил Ильенко, Самвел Гаспаров, Динара Асанова… Знаменитый актёр Игорь Ясулович тоже учился у Ромма. Огромная армия первоклассных профессионалов.
Е.П.: Для самого Ромма вторая половина пятидесятых была очень непростым в творческом плане временем. Вадим Абдрашитов писал об этом так:
Михаил Ромм – один из тех, кто создал отечественное кино. И сохранял его, обходя рифы и мели официальной идеологии и цензуры. Для меня Ромм кроме всего – биологическая загадка. Снять всё, что создано до 1956 года, молчать шесть лет (
«Всё, что создано до 1956 года» – это в первую очередь, конечно же, «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году», которыми перекормили зрителей нескольких поколений. Но ведь был же и фильм «Пышка», первая лента Ромма, снятая им в 1934-м, изначально немая, озвученная только в 1955-м. И практически запрещённая «Мечта» (1941) с яркой ролью Фаины Раневской. «Мечту» долгие годы нигде нельзя было посмотреть, отчего лента обрела среди советской интеллигенции культовый статус.
А потом, на мой взгляд, пошли довольно проходные,
М.Г.: О его «Лениных» сейчас есть разные мнения. Говорят, например, что Сталин сильно потешался, глядя на слегка дураковатого вождя мировой революции. Оттого и лично отметил молодого режиссёра. Но даже если это так, то последним смеялся всё же Михаил Ильич, вырезав после XX съезда из собственной «ленинианы» шестьсот тридцать метров плёнки с эпизодами о Сталине. А Сталин там был, как пишут киноведы, чуть ли не самым главным персонажем. Более того, режиссёр говорил тогда, что «совершенно по-другому поставил бы теперь оба ленинских фильма». Как? Остаётся только гадать. Ведь искусством монтажа Ромм владел в совершенстве. И молодых режиссёров ему учил. И научил на свою голову – в 1956 году он снимет «Убийство на улице Данте», очень известный и хорошо принятый публикой фильм, но который разругают его же студенты. Потом, как верно отметил Вадим Абдрашитов, будет длинная пауза, и только в середине шестидесятых – «Девять дней одного года», и следом «Обыкновенный фашизм», полнометражная документалка, самим режиссёром и озвученная. Именно её многие считают главным фильмом Михаила Ильича, находя параллели в показе нацистского и советского режима.
Е.П.: Я помню ошеломляющее впечатление от этой киноработы, которая для меня до сих пор – одна из самых реальных вершин оттепели. Наряду с «Одним днём Ивана Денисовича» Солженицына, повестью, вышедшей годом позже. И не сравнение режимов там для меня главное, а объёмная и наглядная демонстрация того, чем является тоталитаризм. Там – суть, сущность тоталитаризма, виды которого безграничны, как виды кровососущих насекомых или крыс.
М.Г.: И всё же сравнение режимов в подтексте было – но поди докажи! Искусством подтекста Ромм тоже владел в совершенстве, и своим ученикам это знание передал. Что в семидесятые им очень пригодилось. Подтекста не только в «Обыкновенном фашизме», но и в «Девяти днях…» хватает. Ведь все эти физики-ядерщики жутко засекречены были, и об этом как бы не сказано, а как бы и сказано…
Е.П.: А вдруг Шукшин поступил бы не к Ромму, а к Сергею Аполлинарьевичу Герасимову, который тоже набирал мастерскую в тот год, и к Василию Макаровичу относился неплохо (особенно в начале его карьеры), – что тогда было бы?
М.Г.: Но ведь все сходятся в том, что именно Ромм сыграл в кинематографической судьбе Шукшина решающую роль… Герасимов или Ромм? Таких гипотетических развилок в жизни Василия Макаровича было предостаточно. Можно только гадать.
Е.П.: Итак, Михаил Ильич Ромм… Вот каким он предстал перед первокурсниками в сентябре 1954 года (по мемуарам Александра Гордона):
Уже не молодой, но и совсем не старый человек (Ромму было пятьдесят три), лёгкий в движениях, с острым, живым и внимательным взглядом. Носил он традиционный костюм, обычно без галстука. Войдя в аудиторию, неспешно усаживался за стол, доставал из кармана сигареты, мундштук и зажигалку, а позже и портативную небольшую пепельницу, закуривал. Кивком головы предлагал заняться этим приятным делом своим ассистентам, и дым постепенно и важно заволакивал потолок. Дружно курящий педагогический коллектив был готов к работе, подчёркивая всю глубину пропасти, нас разделявшей. Нам всем зверски хотелось курить, но, хочешь не хочешь, приходилось терпеть.[154]
Все мемуаристы единодушно рассказывают об уникальной атмосфере, которая царила на занятиях Ромма-педагога. Вновь обратимся к воспоминаниям неоднократно нами цитируемого Александра Гордона.
(Кстати, его сын от Марины Тарковской Михаил не пошёл по стопам отца и дядюшки – уехал в Сибирь, работал биологом, охотником-промысловиком… Но Тарковские есть Тарковские: сейчас он – знаменитый сибирский писатель, близкий к «почвенникам», обожает Шукшина, возглавляет красноярский альманах «Енисей». Искусство «своих» людей не отпускает.)
Так вот, Александр Гордон пишет:
Ромма помнят все ученики, сами ставшие мастерами, любят сильно постаревшие преподаватели института, любят и благодарят судьбу за встречу с Мастером, который нёс из теперь уже далёкого прошлого высочайший дух Искусства, презрение к ремесленничеству. Личность Ромма – это целый художественный и духовный мир, своеобразная «цивилизация Ромма», как сказал один из выступавших на вечере его памяти.[155]
А вот как воспринимал, по оценке Гордона, лекции Михаила Ильича Андрей Тарковский:
Когда на лекциях Ромм говорил об искусстве, о том, что художник должен быть принципиальным и отстаивать эту принципиальность, свои взгляды, свой замысел фильма, своё призвание – до конца всегда и во всём, Андрей весь напрягался. Он с наивностью ребёнка и новообращённого внимал каждому слову. Его лицо застывало, душа превращалась в мембрану, улавливающую всё, даже не высказанное. Вот такой Учитель Андрею нравился, такого он желал, такой был ему нужен.[156][157]
Трудно как-то применить такой возвышенный слог к восприятию Ромма Василием Шукшиным. Но, думаю, эффектный и опытный преподаватель и парня из Сросток не мог не поразить.
Ромм в свои пятьдесят три года жил в одном культурном контексте, его студенты – в совершенно другом, да ещё у каждого из них этот контекст был своим в силу социальных и национальных различий. Чтобы все могли говорить на одном языке, Ромм составил список: в нём русские классики, а также Хемингуэй, Стейнбек, Жюль Ромэн, которого Ромм ставил очень высоко. «Кто не прочитал всего, с тем он отказывался разговаривать. Немного жестоко, но – спасибо ему!» – писал Шукшин.[158]
Режиссёр Сергей Соловьёв, который учился у Ромма десятью годами позже, свидетельствует:
Михаил Ильич подтолкнул меня во взрослую жизнь. Чуть-чуть пальчиками толкнул в спину, дал направление и указал, как и куда «в этом пространстве» правильно двигаться. Этот толчок, даже лёгкую боль под лопатками, я ощущаю до сих пор с благодарностью и обожанием.[159]
Причём Соловьёв сам, называя Ромма величайшим педагогом, затрудняется в доказательстве этого:
Трудно как-то логически связно определить его метод. Но он обладал уникальной интуицией, своего рода профессиональным рентгеном – потрясающе видел потенциал людей, которые приходили к нему учиться.[160]
Выдающиеся ученики – вот главное доказательство, конечно. А педагогический метод – таков: свести их вместе и дать возможность для развития.
Примерно о том же говорит и ещё один ученик Михаила Ромма, Никита Михалков.
Лекции Михаила Ильича были поразительными. Это были даже не лекции. Это было захватывающее общение с талантливейшим человеком, который не пытается кого-то чему-то научить, потому что научить режиссуре нельзя – это или есть, или нет в самом человеке… Как мало было в его лекциях общих слов, общих фраз, как много было упругого, напряжённого пульса мысли, как зримо, живо, образно и чувственно он говорил! Всякое явление, даже не относящееся непосредственно к теме занятий, Михаил Ильич умел заставить работать именно на эту тему… из любой жизненной ситуации, из любого состояния – бытового, духовного, сиюсекундного… – он выстраивал тему, которая вдруг заставляла думать о крупности плана, цвете, звуке – обо всём том, из чего складывается кинематограф. Его лекции, вернее, размышления вслух с примерами из литературы, кино, театра могли поначалу касаться лишь узкопрофессиональных проблем, но разговор всегда выходил на общечеловеческие темы. Получалось это оттого, что Ромм не проводил границы между профессионалом и личностью, которую он пытался пробудить и воспитать в каждом из нас. Режиссёром для него был тот, кто мог выразить свою позицию средствами кинематографа.[161]
М.Г.: И Василий Макарович хвалил Ромма постоянно и многократно. Хвалил при жизни; горевал, когда Михаил Ильич умер.
В очерке «Он учил работать» Шукшин писал:
Михаил Ильич Ромм. Голос его – глуховатый, несколько как бы удивлённый, терпеливый, часто с лёгкой, необидной усмешкой, голос человека доброго, но который устал твердить людям простые истины. Устал, но не перестаёт твердить. Две из них – необходимость добра и знаний – имелось в виду усвоить как главную тему искусства.
Он был очень терпелив. Когда я пришёл к нему учиться, то не стеснялся его, не стыдился отнимать его время. Он был очень добр ко мне, я думал, что это так и должно быть и всегда бывало в Москве в искусстве. Потом, когда пришли ясность и трезвость, я поразился его терпению. И совестно стало, например, давать ему читать свои плохие рассказы. <…>
Он учил работать. Много работать. Всю жизнь. Он и начал с того свою учёбу – рассказал нам, как много и трудно работал Лев Толстой. И все пять лет потом повторял: «Надо работать, ребятки». И так это и засело во мне – что надо работать, работать и работать: до чего-нибудь всё же можно доработаться. «Надо читать», «подумайте» – это всё тоже приглашение работать. «Попробуйте ещё» – это всё работать и работать.
Он и сам работал до последнего дня. Так только и живут в искусстве – это я теперь до конца знаю. Знаю особенно отчётливо, особенно непреклонно, когда думаю о всей его жизни. И что главная тема искусства есть необходимость добра и знаний среди людей – это тоже как-то особенно понятно.[162]
Но! Не всё так просто в этом мире. Есть знаменитое свидетельство Анатолия Заболоцкого, которому Шукшин, комментируя свой отказ на просьбу Марлена Хуциева написать воспоминания об ушедшем уже Ромме, якобы сказал:
Наступит срок – напишу всю правду и про Михаила Ильича! Человек он ох как значимый и всемогущий! Только я ему ещё и поперечным был. Правду наших отношений сейчас и «Посев» не обнародует. Нет, благодетелем моим он не бывал, в любимцах у него я не хаживал, посмешищем на курсе числился, подыгрывал, прилаживался существовать.[163]
Е.П.: «Посев» – антисоветский журнал, издаваемый на Западе НТС, Народно-Трудовым союзом, открыто провозгласившим борьбу против советской власти и за свержение коммунистического строя в СССР. Печататься в «Посеве» советским писателям было опасно, но некоторые из них это делали, после чего почти всегда публично заявляли гневный протест против того, что без их ведома «белогвардейцы» используют их славные имена. Но не очень понятно: при чём тут «Посев»? Разве что Василий Макарович предполагал уличить Михаила Ильича в антисоветских высказываниях, в двоемыслии. Но, как говорится, кто бы в этом сомневался? Да и глупо уличать!
Скорее всего, «Посев» тут просто как эмблема чего-то крайнего. Дескать, такую крамолу напишу, что её и антисоветский орган печати не возьмёт!
Тут, правда, необходимо добавить, что у Заболоцкого на Ромма была своя обида – тот зарубил диплом сокурсника Шукшина Валентина Виноградова, который Заболоцкий должен был снимать как оператор, и у него возникли серьёзные сложности…
Поэтому реальность (и точность) этих слов Шукшина – как минимум под вопросом. Да и чем Ромм мог так обидеть своего ученика?..
М.Г.: На первых курсах Ромм хвалил Шукшина, сдержанно, но публично. Он помогал ему в трудных ситуациях – из милиции вызволял. Дал рекомендацию в партию (полную, как мы видели, комплиментарных утверждений). Не только знакомился с его первыми рассказами, но и коротко рецензировал их.
Шукшин же в ответ охотно демонстрировал свою лояльность Мастеру. Александр Гордон вспоминает, что, когда дело дошло до «Убийства на улице Данте», Андрей Тарковский, да и некоторые прочие студенты, творение мэтра решительно раскритиковали:
Тон задал Андрей Тарковский, резко обрушившись на нелепые театральные костюмы французских крестьян, на недостоверные, чистенькие декорации павильона, на фальшивые диалоги, и я с удивлением для самого себя (как же я не заметил всего этого во время просмотра?) не мог с ним не согласиться… Я, как условный член группы, не решился на строгую критику. Что-то хвалил, кажется, игру Максима Штрауха, что-то для разнообразия поругивал, в общем, бессовестно двоедушничал. Вася Шукшин сказал скромно: «А мне понравилось».[164]
Е.П.: Как это оценить? Как подтверждение того, что Шукшин и правда «прилаживался существовать»? А может, он так сказал – назло прочим? Или – а вдруг – ему и правда понравилось?
Но всё же скорее тут именно подчёркнутая лояльность к человеку, от которого он, как-никак, сильно зависел. Впрочем, иногда сквозь лояльность прорывалось немного иное чувство – так, в 1957 году Василий Макарович писал Ивану Попову:
Я бы очень хотел работать там, где меньше начальства и матёрых маэстро.[165]
А вот по-настоящему отношения Ромма и Шукшина испортила – бытовая история, уже после окончания ВГИКа. Ромм тогда устроил на «Мосфильм» своих учеников Гордона, Тарковского и Митту. Шукшина – нет. Формальный предлог – отсутствие московской прописки – был, пожалуй что, сомнительным, и явно преодолимым для народного артиста СССР, лауреата пяти Сталинских премий и кавалера двух орденов Ленина. В итоге Василий Макарович несколько лет был вынужден выбираться из возникшего тяжёлого положения – и этого Ромму не забыл. В сердцах он однажды скажет Заболоцкому: «Михаил Ильич мог помочь мне, если б верил».
М.Г.: Видимо, о том же Шукшин, только завуалированно, говорил и в хвалебном слове Ромму:
Ромм следил за моими первыми шагами. Но настал момент, когда он сказал: «Теперь – сам, ты парень крепкий». Радостно всё это было, и грустно, и важно.[166]
Есть и ещё одно высказывание Шукшина, в котором звучит эхо той обиды. После скоропостижной смерти Ромма в 1971 году Ирина Жигалко предложила Шукшину взять его мастерскую и довести до выпуска. Он отказался – и вот с какой формулировкой:
Ирина Александровна, ребята, не могу!.. Дело ведь не только в том, что надо вас доучить. Режиссуре – и Михаил Ильич это говорил – вообще навряд ли можно научить. Так что как-нибудь мы смогли бы дожить до дипломов. Но ведь Мастер – это человек, который тебе не даст пропасть и после диплома. Он должен поддержать тебя, помочь как-то устроиться, пробиться на студии. Таким Мастером и был Ромм. А я пока что не тот человек, который мог бы помогать вам и за стенами ВГИКа.[167]
Об этом вспоминает режиссёр Вадим Абдрашитов, бывший студентом ВГИКа как раз в то время.
Е.П: Тут ещё вот такой момент. Ничего развёрнутого по поводу послевузовских работ Шукшина в кино или в литературе Ромм публично никогда не говорил. Настолько не нравилось? Скорее, это было настолько не его кино, что ему было просто неинтересно. «И говорить не о чем».
Можно предполагать, что не близко это было и Андрею Тарковскому – слишком уж разные у них с Шукшиным эстетики.
Тем интереснее, что на какое-то время пути их – пересеклись.
Между прочим, в начале студенчества Шукшин ходил к Тарковским в гости и пел там на вечеринках народные песни, чуть ли не под аккомпанемент Андрея на пианино. Вот бы посмотреть на эту картину живьём или хотя бы в записи!
Лидия Федосеева-Шукшина рассказывала, что однажды Тарковский принимал у себя дома гостей в роскошном халате – и Шукшин весь вечер смотрел на этот халат. Эпизод этот, на первый взгляд довольно незначительный, начинает играть новыми красками – если вспомнить, что позднее, на съёмках «Калины красной», Шукшин нарядил в такой же халат главного героя. Хороший халат, с кистями, характерный! Помните, как Егору Прокудину докладывает официант Лев Дуров: «Народ для разврата собрался»? Уел-таки Василий Макарович модника-сибарита!
В общем, думаю, настороженность двух сокурсников была взаимной – Тарковский должен был для Шукшина выглядеть, натурально, тем самым «китом», обруганным им во вступительном эссе, а для Тарковского, по его позднейшему признанию, Василий Макарович всё же оставался «тёмным мужичком».
М.Г.: При всей разнице у них было и кое-что общее. Например, оба избегали участия в широкомасштабных институтских дискуссиях-обсуждениях, которых во времена оттепели было немало. И про политику, и про историю, и про вечные «любовь-дружбу», «физику-лирику». Шукшин, думаю, помалкивал потому, что не видел в этом никакого практического смысла (инициаторы и активные ораторы ещё и пострадать могли). Да и неизбежных выступлений по партийно-комсомольской линии было ему достаточно. Тарковский же просто был как будто «выше этого».
Но что интересно: именно Шукшин первым нашёл общий язык с будущей женой Тарковского, их однокурсницей Ирмой Рауш. Как вспоминает Гордон:
Была она блондинкой с большими серыми глазами и чёрным бантом в волосах. На первых порах держалась скованно. Была немногословна, однако с Васей Шукшиным разговаривала открытым, простецким, как бы народным языком, и громко смеялась над Васиными шутками. К «интеллигентам» относилась сдержанно и недоверчиво.[168]
Вот ещё раз – о пользе «народного» образа!
Ещё не забудем, что именно Шукшин, несмотря на некоторый скепсис Тарковского, сыграл в их с Гордоном курсовой работе «Убийцы». И они продолжали общаться, конечно же, и за пределами съёмочной площадки.
Е.П.: Общаться – общались, но дружбы, конечно, не было. И вовсе не благодаря установке Ромма на их соперничество. Просто они были разные изначально, во всём. Конечно, прежде всего бросалась разница в происхождении и культурном багаже. Но, я думаю, было и что-то иное. Александр Гордон пишет:
Как многие студенты и преподаватели, Андрей пленился личностью Шукшина. Даже семья Андрея знала о нём. И Вася с интересом присматривался к Андрюхе (как он его называл), изучал московского интеллигента Тарковского. Но в конечном счёте Ромм оказался прав. Они были разными. <…> Андрей Тарковский желал прежде всего выразить высокое Искусство, свой внутренний мир Художника, «снять слепок» души человека, а уж потом, может быть, говорить о «народной правде». Хотя Андрей нечасто употреблял это выражение, слишком оно было затасканное. <…>
В этом была главная интрига, главная «дуэль», негласно и скрыто длившаяся между ними всю жизнь. И понимание народа было – у каждого своё.[169]
М.Г.: Анатолий Заболоцкий вспоминает о том, как присутствовал на встрече Тарковского и Шукшина в ресторане ЦДЛ уже в семидесятых. Разговор получился – принципиальный, хотя и не вышедший за рамки дружеской дискуссии. Как раз о «народной правде».
Шукшин не принимал «Рублёва». И откровенно сказал об этом Андрею. Мол, вещь – антирусская. Она понравится на Западе, но здесь… Я впервые тогда от него услышал, что в той грязи, какую показывал Тарковский, не мог появиться такой художник, как Рублёв. Это время расцвета монастырей. Дисциплина монастырская строгая. Монахи были духовно крепкими мужиками. Только благодаря монастырям и устояла Русь, считал Шукшин. «И они не были такими, как ты их показываешь!» Тут они долго спорили. Вася затевал разговор не для того, чтоб досадить Андрею: он тогда всё переводил на «Разина». Хотел в своём фильме избежать недостатков, которые находил в «Андрее Рублёве».
Спор их о народной душе и русском характере продолжался даже заочно, после смерти Шукшина. Хорошо известно публичное высказывание Тарковского о Шукшине из интервью 1981 года:
Я очень хорошо отношусь и к нему, и к его фильмам, и к нему как к писателю. Но не уверен, что Шукшин постиг смысл русского характера. Он создал одну из сказочек по поводу российского характера. Очень симпатичную и умилительную. Были писатели в истории русской культуры, которые гораздо ближе подошли к этой проблеме. Василий Макарович, по-моему, этого не достиг. Но он был необыкновенно талантлив! И в первую очередь он был актёром. Он не сыграл своей главной роли, той, которую должен был сыграть. Это очень жалко. Он мог бы в своей актёрской ипостаси нащупать тот русский характер, выразить который стремился как писатель, как режиссёр.
Простите, может, кого-нибудь не устраивает то, что я говорю о прославленном и защищаемом народом Василии Макаровиче Шукшине, моём друге покойном, с которым я проучился шесть лет. Но это правда – то, что я говорю о нём. И Василию Макаровичу недоставало при жизни той славы, которой так щедро оделяют его сейчас. Мне кажется, что его как-то боялись, от него ожидали чего-то такого опасного, взрывчатого. А когда он умер, его стали благодарить за то, что взрыва не произошло.
А уважение, которое я испытываю к Василию Макаровичу, беспредельно. Если бы вы знали, какую в хорошем смысле карьеру проделал этот человек. Он приехал в Москву абсолютным сибирским мужичком. Члены приёмной комиссии из райкома партии того района, в котором находится ВГИК, «зарубили» Шукшина за его дремучую темноту. Меня те же самые люди заподозрили во всезнайстве и тоже не хотели принимать. Только благодаря Ромму нам удалось поступить. Человеческая карьера Шукшина удивительна. Он так стремительно рос, менялся на глазах. Это явление уникальное в нашей культуре![170]
Сказано местами жёстко – но не оскорбительно для памяти Шукшина, названного здесь, заметьте, – другом.
К тому же тут есть горькая правда – кто ж не согласится с тем, что главной роли Шукшин не сыграл! Но в этом есть и лукавство суждения: так можно сказать про каждого актёра или режиссёра, не поставившего свой главный фильм. Мы и про Тарковского так можем сказать. В подтексте ведь читается: подавал большие надежды, но вот до конца, увы, оправдать их не смог.
Ну и, похоже, Андрей Арсеньевич видел в Василии Макаровиче только актёра, не режиссёра. Известно, что в «Калине красной» Тарковскому нравились исключительно документальные вставки.
Е.П.: Тарковский был на похоронах Шукшина, как, впрочем, и другие однокурсники – Гордон, Файт. О творчестве Шукшина после этого он высказывался нечасто, и не всегда публично.
Но вот запись Тарковского в «Мартирологе» – это 1986 год, Шукшина много лет нет на свете, да и самому Тарковскому осталось жить недолго (через несколько дней после этой записи ему диагностировали рак лёгких).
Сегодня во сне видел Васю Шукшина, мы с ним играли в карты. Я его спросил:
– Ты что-нибудь пишешь?
– Пишу, пишу, – задумчиво, думая об игре, ответил он.
А потом мы, кажется, уже несколько человек, встали, и кто-то сказал: «Расплачиваться надо» (в том смысле, что игра кончилась, и надо подсчитать её результаты).[171]
Кто выиграл, кто проиграл? Как узнать?
М.Г.: Оба выиграли. Что тот, что другой – наши русские гении.
Если верить одной из легенд, окружавших Шукшина, он однажды сорвался во время дружеского застолья, где присутствовал в том числе и Тарковский. Случилось это в гостях у режиссёров Рениты и Юрия Григорьевых – и вот как об этом вспоминает Юрий Валентинович:
Запомнился один разговор у нас на кухне. Мы тогда поздравляли шукшинского однокурсника Андрея Тарковского, который только-только вернулся с Венецианского кинофестиваля, где получил «Золотого льва святого Марка» за «Иваново детство». Среди довольно весёлого застолья Шукшин сидел молча, играя желваками скул. И вдруг он говорит:
– Ребята, а ведь я вас всех обойду! И тебя, Андрюха, и тебя, Ренитка, и тебя, Юрка!
Андрей опешил, но быстро нашёлся:
– Вась, да зачем тебе нас обходить? Мы тебя любим! Расступимся и пропустим – иди, ради бога!
– Нет, – сказал Шукшин, погрозив кулаком. – Вы сопротивляйтесь! Я не люблю, когда мне зажигают зелёный свет…[172]
М.Г.: В последние вгиковские годы Шукшин – набирающий популярность актёр кино и начинающий прозаик (хотя его первую прозу никто, честно говоря, не заметил).
К учёбе он давно охладел, но ему всё же надо было выпустить дипломную ленту как режиссёру, чтобы получить полноценный документ об образовании (не всем его однокурсникам удалось сделать это). Шукшин такого позволить себе не мог. Он упрямо шёл наверх – и дипломная работа должна была стать важным шагом. Что ж – ему удалось этот шаг сделать.
И неважно, что кинолента «Из Лебяжьего сообщают», снятая, строго говоря, уже после окончания учёбы во ВГИКе, проката не имела (то есть публика её просто не увидела). Да и киносообщество – отнеслось сдержанно; киноведы будут подробно разбирать её уже потом.
А пока после третьего курса Шукшин отправился на Одесскую киностудию к Марлену Хуциеву. Ехал он туда как практикант-режиссёр – и свою задачу выполнил: привёз от руководителя практики хорошую характеристику.
А заодно – сыграл в «Двух Фёдорах» как актёр. Причём – сразу главную роль! Произошло это совершенно случайно – он в буквальном смысле попался режиссёру навстречу в нужный момент.
Интересно, что его актёрский дебют мог сложиться совершенно иначе. На той же Одесской киностудии он едва не оказался… в оперетте. Об этом мы знаем из письма Андрея Тарковского, бывшего с молодой женой на практике там же и тогда же, отправленного Александру Гордону. Характерна и реакция Гордона, читавшего это письмо с ещё одним их однокурсником, Владимиром Китайским.
«Вася, не дожидаясь решения своей судьбы у Марлена Мартыновича, решил сыграть главную роль в “Белой акации”. Представляешь себе! – Вася в морской фуражке поёт опереточную арию. Ты не смейся. Это грустно, обидно, а не смешно. Гл. режиссёр – Натансон, второй режиссёр – Валя Виноградов(Тоже их однокурсник.)…»
Дальше шли непечатные выражения, знакомые каждому русскому человеку.
«Сашка, что же это делается! А? Ну хоть ты-то понимаешь, что так нельзя?!»
Мы с Володей снова начинаем то плакать, то смеяться до коликов в животе, хотя смеяться, сказать по правде, было не над чем: Шукшин – и оперетта! Мы разделяли накал Андреевых чувств.[173]
Это, к слову, хорошо иллюстрирует отношения между однокурсниками.
Е.П.: По этой реакции товарищей явственно видно, как Василий стал заложником собственного военизированного образа: как же, такой суровый парень, в сапогах и чём-то полувоенном, и – фи! – оперетка!
Но главного Шукшин – добился: Марлен Хуциев отнёсся к нему со всей серьёзностью. Может быть, даже именно сапоги и полуфренч помогли Василию Макаровичу получить свою первую звёздную роль! Сработало, наконец!
Хуциев вспоминал их первую встречу так:
Встретил однажды человека, незнакомого мне, он был не из студийных. Человека со слегка раскачивающейся походкой, одетого в тёмно-синюю гимнастёрку и галифе, в сапогах – костюм совершенно немыслимый для жаркого одесского июля. Я сразу узнал его, хотя никогда не видел и фамилию его услышал дня за два до этого, и она ничего мне не говорила. <…>
Я начинал ставить фильм «Два Фёдора», мне нужен был исполнитель главной роли; сценарий был славный, но несколько, как казалось мне, сентиментальный, и нужен был настоящий солдат.
Среди актёров, которых я знал, мне такой не виделся. И вот вгиковцы, его однокурсники, назвали мне фамилию, которую я никогда не слышал, – Шукшин; самого его ни разу не встречал – он поступил во ВГИК, когда я его кончил. В Одессе он был уже около двух недель, но мне ни разу не попадался. И тем не менее, встретив, повторяю, я сразу узнал его. Не обратить на него внимания нельзя было.
Мы поравнялись, прошли мимо, не сказав ни слова друг другу: он был на практике у товарища и пробовался на одну из ролей, и до результата проб заговаривать с ним мне было неудобно. Но странно: потом, когда мы познакомились и я услышал его голос, – он был совершенно таким, каким я ожидал, вернее, каким он и должен быть у такого человека, с таким лицом, с таким обликом. Он, голос, был похож на него, он был его, был настоящий. Сейчас – похожего не знаю.[174]
М.Г.: Дальше, если не считать организационных проблем, всё пошло как по маслу. Хуциев вспоминал:
Я не испытывал напряжения в работе, мы договорились сразу об общей позиции, и работа шла непринуждённо, как дружеский разговор, в котором собеседники хорошо и легко понимают друг друга.
Вспоминается не связанное со съёмками. Остановка эшелона перед каким-то разъездом, огромное, до горизонта, поле подсолнухов, и Шукшин в выцветшей гимнастёрке (вернее, вытравленной хлоркой), идущий медленно в подсолнухах…
Остановка эшелона на какой-то маленькой станции – неизвестно, сколько простоим, ведь наш съёмочный эшелон пропускают не по расписанию, а по возможности, – заходим в книжный магазин, долго роемся в книгах, выйдя, замечаем, что какой-то состав идёт мимо. Медленно, не торопясь, шагаем через площадь, пока вдруг не спохватываемся, что это наш эшелон тронулся, и, рванувшись к перрону, с трудом успеваем вскочить на ходу на разные платформы под свистки дежурного по станции. Хорошо, весело![175]
Стоит заметить, что несколько схожих с описанными сценами эпизодов есть и в начале фильма «Два Фёдора».
Хуциев ещё вспоминал, что Шукшин всегда писал что-то в тетрадках и очень душевно рассказывал о деревенской жизни:
Я иногда замечал в его руках тонкую ученическую тетрадь, свёрнутую в трубку, я знал, что он что-то пишет для себя, кажется, рассказы; его однокурсники говорили, что пишет он неплохо, но я – не хочу прикидываться проницательным – не придавал этому особенного значения.[176]
Е.П.: Надо сказать, Василий Макарович на съёмках особо не терялся. Изображать-то драму солдата изображал, рассказы пописывал, но, как вспоминала его партнёрша по фильму Тамара Сёмина:
У него в это время были Клава и Шура – две любовницы, две буфетчицы, и группа вечно искала, у какой же он сегодня ночует. А мы-то снимали в три часа ночи, в четыре, и вот вынуждены были искать его все вместе или у Клавы, или у Шуры.[177]
Приключения продолжались и дальше: звезда фильма едва не опоздал на премьеру – Хуциеву пришлось вызволять его из милиции (очередной загул-разгул) и срочно везти в Дом кино… Но это к делу не относится. Вернее, к жизни Василия Макаровича относится вполне, а вот к художественным достоинствам кино – нет.
А ведь хороший фильм получился! История вернувшегося с фронта солдата (Фёдора-большого) и его приёмыша (Фёдора-маленького) трогает и до сих пор. Потому что всё в ней и однозначно, и запутанно. Фёдор-большой любит приёмыша и свою невесту Наташу (её как раз играет Тамара Сёмина). Наташа любит и мужа, да и внезапно образовавшегося сына. Тот тоже вроде их любит, но – убегает, потому что… Да непонятно, почему! Но именно так в жизни и бывает. Слава богу, всё кончается хорошо.
Душевный фильм. Но совсем не шукшинский.
Настолько, что даже странно видеть в главной роли Василия Макаровича. Тем более – с усами (в начале). Мелочь вроде, а сразу видно, что – не его, чужое.
Некоторая скованность в актёрской манере Шукшина, надо сказать, присутствует. Но в наличии – и прекрасная работа режиссёра, а также оператора Петра Тодоровского, слаженный актёрский ансамбль… Опять Шукшину повезло оказаться в замечательной компании!
М.Г.: Сам Василий Макарович характеризовал фильм сдержанно – как «спорный», хотя и хвалил Хуциева. Защищал фильм от строгого суждения троюродного брата и друга Ивана Попова. Хотя признавал: «Не всё удалось».
Критик Нея Зоркая отмечала, что особенно хороши в ленте не бытовые сцены, но:
именно поэтический, лирический напор пролога, когда по экрану бегут разукрашенные составы, везя с фронта солдат, и смешиваются, сталкиваются, летят над родными полями дорогие сердцу песни военных лет.[178]
А вот для Шукшина фильм оказался слишком сентиментальный. «Поэтичный», причём в расхожем смысле, когда сюжетность уступает изобразительности. Очень уж это шукшинскому стилю, самому ви́дению чуждо!
Но правда и то, что у публики того времени лента имела успех. Да, может быть, прежде всего у публики интеллигентной, подготовленной, которая могла оценить лиризм ленты.
Например, Наум Клейман, также учившийся во ВГИКе и относившийся первоначально к Шукшину как к партийному карьеристу, был поражён, попав на просмотр ещё не до конца смонтированного фильма. Смотрел «Двух Фёдоров» он вместе с Тамарой Сёминой, на которую – а ведь она исполнительница главной роли! – фильм тоже произвёл большое впечатление:
На переднем плане стоит Вася Шукшин, которого я с удивлением узнал, и курит папироску – а там идёт один дубль за другим, дублей восемь, наверное. <…> И мы смотрим. Я чувствую, что у меня слёзы текут, и Тома сидит рядом и тоже плачет. Раз прогнали эти восемь дублей, второй раз прогнали, потом раздаётся голос Марлена Мартыновича, он говорит: «Не могу выбрать дубль. Какой, вы считаете, лучше?» А мы ревём все, потому что я увидел в этом лице всю трагедию людей, прошедших через войну. <…> В этом лице Васином, бог знает каким образом, вся трагедия войны, безотцовщины и бездетности, всего, что навалилось на это поколение…[179]
Кстати, Клейман немного перепутал, там звучало не «Прощание славянки», а марш «Советский воин».
Е.П.: Оценила ленту – уже скорее с позиции рассказанной истории, её актуальности (безотцовщины в послевоенной стране хватало!) – не только интеллигентская, но и широкая публика. В Сростках оценили! В Бийске! Мать с односельчанами по нескольку раз ходила. Шукшин там в некоторых планах прямо красавец писаный. Как будто светится весь. Хотя прокатный результат – 20 миллионов 400 тысяч человек – сильно не впечатлил. Середнячок по тем временам. Но крепкий. (Это сейчас, с такими цифрами, лента считалась бы супербестселлером.)
Критики, кстати, писали в основном кисло: мол, «не хватает профессионального мастерства, глубины и правдивости», а Хуциев, пригласив на такую роль начинающего артиста, рискнул, и риск не оправдался. Уже потом киноведы оценят ленту по достоинству.
М.Г.: Ну и для Хуциева «Два Фёдора» далеко не были вершиной. Вершины будут впереди. И, кстати, Шукшин, сохранивший к Хуциеву тёплые чувства, ещё похвалит в печати его знаменитую ленту «Застава Ильича». Вот уж спорная, даже, можно сказать, запрещённая Хрущёвым вещь! А «Два Фёдора» прошли цензуру не без споров, но благополучно.
Интересен подробный отчёт о работе Хуциева-режиссёра, который Василий предоставил во ВГИК, но, видно по всему, делал эти записи прежде всего для себя. В этом смысле «Два Фёдора» стали для него великолепной режиссёрской школой. Как часто бывало у Шукшина: он казался простаком, сосредоточенным на одной – актёрской задаче, а сам всё примечал да мотал на ус…
Между прочим, к Хуциеву во многих деталях Шукшин относится весьма критично, заявляя что-то в духе «я так делать не буду» (не правда ли, несколько избыточно для отчёта?). Вот, например:
Есть одно, на мой взгляд, неверное в работе режиссёра: иногда он входит в павильон, не зная, как снимать ту или иную сцену. То есть, он знает, как она записана в сценарии, и он, если ничего другого не придумается – снимет её «по сценарию»… его не смущает, что он, уже будучи на площадке, начинает искать с оператором и актёром более верные решения… Это дезорганизует группу, которую раздражает «то так, то эдак». И потом – план… Некоторая медлительность вообще свойственна Хуциеву.
Всего вышеперечисленного Шукшин-режиссёр будет тщательно избегать. Его картины славились у начальства выполнением всех сроков съёмки и монтажа. Ну и на площадку он выходил полностью готовым.
Е.П.: Ещё вот что можно сказать смело: остальные роли, сыгранные Шукшиным в конце пятидесятых – самом начале шестидесятых, до роли у Хуциева не дотягивают. Сами ленты были такие – особо ничем не выдающиеся.
М.Г.: А я вот с детства помню Шукшина в снятом тогда же, в 1959-м, «Золотом эшелоне» – боевике из времён Гражданской войны. Дело происходит в любимой нами Сибири. Как говорят сейчас, много экшена. «Наши» побеждают. Шукшин, конечно, «наш» (в финале героически гибнет). Само собой, с таким лицом не белочеха же играть! Тут его внешность, прямо скажем, эксплуатируется.
Именно на этой картине Шукшин познакомился с Алексеем Ваниным, чемпионом по борьбе, фронтовиком, земляком, ставшим его другом и постоянным актёром. Ванин вспоминал, как произошло это знакомство:
Был перерыв на обед, все разбились по компаниям, перекусывают тем, что сами принесли. Тогда ведь актёрам из ресторанов обеды не возили. Шукшин сидит в уголке и что-то записывает. А я в кругу со спортсменами что-то балагурю. И тут Шукшин на меня посмотрел и говорит: «Парень, откуда ты родом?». Я так громко отрапортовал: «Алтайский край, Ребрихинский район, Яснополянский сельсовет, посёлок Благовещенский!». Он тетрадку в карман, и – на меня. Думаю: «Не в моём весе, улетит». А он обниматься начал. И уже позже я прочитал у Шукшина: «Когда встречу земляка, у меня мурашки от копчика до девятого позвонка». Вот этот порыв я на себе почувствовал…[180]
Мария Сергеевна, думаю, с радостью следила за новыми и новыми ролями сына – ведь подряд шли фильмы «Простая история» (там Шукшин играл с Нонной Мордюковой, и у них вышло нечто вроде романа), «Алёнка», «Когда деревья были большими»… Персонажи Шукшина – конечно, деревенские жители. Фильмы все, в общем, и неплохие, но особо не выдающиеся.
За исключением, пожалуй, «Когда деревья были большими», где Шукшин сыграл председателя колхоза. Роль, в общем, невеликая, хотя в актёрский ансамбль он вписался. Юрий Никулин, сыгравший главную роль, потом будет вспоминать:
…он держался в стороне, в разговоры не вступал, на шутки не реагировал; всё ходил со своей тетрадочкой и, если выдавалась пауза, садился в уголке и что-то записывал карандашом.[181]
Опять тетрадка, опять карандашик!
Е.П.: Я бы отметил ещё фильм «Алёнка». Его режиссёр – Борис Барнет, автор легендарной «Окраины» и популярного до сих пор «Подвига разведчика» с Павлом Кадочниковым. Классик, про которого Отар Иоселиани писал:
Барнет – вторая [рядом с Тарковским] такая же сложная фигура в нашем кинематографе, но школы после него не осталось. Он был так самобытен, что повторить его никому не удалось…[182]
«Алёнка» – поздний фильм Барнета, о котором некоторые откровенно говорят, что получился он проходным, зато другие считают, что фрагмент с Шукшиным в роли Степана Ревуна «предсказывает не только будущую шукшинскую прозу, но и его кинематограф». С актёрами Барнет работал виртуозно, в том числе – и с молодым Шукшиным. Нея Зоркая пишет:
Барнет… сам обладая безотказным мужским обаянием, сам владея секретами обольщения, нашёл их для молодого артиста Шукшина. На экране кадр знакомства в метро смонтирован прямо с горячим объятием и поцелуями под патефон в убогой, но приютной комнате-гнёздышке какого-то рабочего общежития, там, где Лида, как сообщает Степан своим слушателям, «бывало обхватит мою голову руками и говорит: я бешено тебя люблю»… Барнет отдал Шукшину, видя в нём природный материал и зная в том толк, тему неотразимой мужской силы, напора, сквозь которые пробивается доброта и стесняющаяся себя самое, легко ранимая нежность.[183]
Да, у Барнета Шукшин получился прямо каким-то секс-символом. Он и у Хуциева хорош, но здесь просто красавец-соблазнитель, даже не знаю, с кем его сравнить в мировом кинематографе, разве что с Омаром Шарифом из «Доктора Живаго» или с Леонардо Ди Каприо из «Титаника». Но им Василий Макарович даст сто очков вперёд по части мужественности!
М.Г.: В общем, всё бы не беда, но он из-за занятости у других режиссёров в качестве актёра Шукшин чуть было не остался без собственного режиссёрского диплома. Его выпустили из ВГИКа (после сдачи экзаменов, по гуманитарным – пятёрки, по марксистско-ленинским – трояки), как это и было принято, обязав снять дипломную картину позже.
Ирина Жигалко вспоминала:
В мастерской оказался «хвост», за который доставалось от начальства. И виновником «хвоста» был не кто иной, как Василий Шукшин! Вышел на диплом Шукшин в 1958 году, уже заканчивался 1960-й, а Шукшин ещё не защитился. Кажется, все его сокурсники стали уже дипломированными, а Шукшин снимается себе у разных режиссёров и снимается!..
Я соглашалась с Михаилом Ильичом, что Шукшин «должен всё пропустить через себя», но меня, призна́юсь, беспокоил затяжной характер этого процесса, продолжающегося и за стенами ВГИКа…[184]
В итоге он еле-еле успел, причём дело шло не без трудностей. И сценарий начальству поначалу не понравился, и съёмки начинались как-то тяжело… Но ничего – смог сделать получасовую картину в срок. Ещё и сыграл там.
Е.П.: О чём идёт речь в дипломной короткометражке «Из Лебяжьего сообщают»? Секретарь сельского райкома Иван Егорович Байкалов вызывает к себе инструктора райкома Петра Ивлева и просит его поехать в село Лебяжье. Там не успевают убрать хлеб, а через три дня пойдут дожди. Из анонимной записки, которую прислали Байкалову, следует, что жена Ивлева изменяет мужу с другим. Позже Байкалов заходит к Ивлеву домой и узнаёт, что тот выгнал жену из дома за измену. Тем не менее, Ивлев едет в Лебяжье, из его финального звонка Байкалову мы узнаём, что машины найдены и работа продвигается по плану. Есть там и второстепенные герои, есть и дискуссии за бутылкой водки, в том числе – о коммунизме. Не слишком ли много всего для получаса действия? Увы, многовато.
Начинается фильм – как-то простовато, даже для 1960 года: в кадре – передовица районной газеты, за кадром – нудный голос диктора. Сразу становится скучно. Правда, киновед Андрей Апостолов на сайте Музея кино нам объясняет:
Решение использовать закадровый текст в дипломе было вынужденным. В литературном сценарии предполагалась прологовая сцена, где газетную новость о завершении посевной кампании в Берёзовском районе (в связи с переносом съёмок с весны на осень в фильме речь идёт уже о сборе урожая, а думы и диалоги героев посвящены не севу, а скирдованию) должен был «с комической важностью» зачитывать в купе поезда как бы случайный персонаж-обыватель.
Из авторского комментария к фильму мы узнаём, что причиной исключения этой сцены стало режиссёрское недовольство актёрской манерой исполнения: «Поддался пагубному влиянию актёра Моргунова. Не удержал его от паясничаний».[185]
Говоря откровенно, какое-то сомнительное объяснение… Моргунов и есть, благодаря Леониду Гайдаю, снявшего его в роли Бывалого, заслуженный паяц страны.
«Настоящий» Шукшин в этой короткометражке если и чувствуется, то в основном потому, что мы не можем не смотреть на эту работу, имея в виду будущие картины мастера. А так… Ну, диплом как диплом. Деревня как деревня. Хотя киноведы, конечно, находят много достоинств! Но ведь тоже, скорее, потому, что смотрят – из будущего.
М.Г.: Вот что пишет кинокритик Юрий Тюрин:
Сценарист Шукшин не торопит действие, Шукшин-режиссёр не торопится вырваться из ограниченного пространства одной декорации, снимая эти первые кадры с минимального числа точек. Статичность общих, средних и крупных планов исключает у Шукшина движение камеры, эластичность изображения. Не прибегает режиссёр и к укрупнению деталей, монтажным «ударениям», столь свойственным автору «Калины красной». Видимо, стремясь к передаче естественного течения жизни, Шукшин сознательно, может, даже внутренне полемизируя с тенденцией «динамичного кинематографа», ограничивается элементарным набором выразительных средств. Режиссёр боялся потеснить сценариста, вот он и ограничил себя функцией повествователя.[186]
Е.П.: Это важное замечание. Режиссёр против сценариста, то есть киношник против писателя… Однако не уверен, что такое противостояние сделано «сознательно». Потом Шукшин всё же научится держать равновесие; пока получалось не очень.
С тем же сценарием происходили по ходу создания дипломной ленты разные приключения. Даже с названием. От «Хлеб» в заявке, через «Посевную кампанию» в заголовке сценария, Шукшин пришёл в итоге к скромно-очерковому «Из Лебяжьего сообщают». Можно подумать, к очерковости автор и стремился, называя в качестве беллетристических предшественников своей картины известные полуочерки-полуповести XIX века «Письма об Осташкове» Слепцова и «Нравы Растеряевой улицы» Успенского. Начитался, называется! Какой же очерк, когда сплошная здесь мелодрама пополам с агиткой?
В теоретической части диплома он указал, что сценарий задумывался «как рассказ о секретаре райкома во времени: что с ним случилось за восемь часов, то попало в рассказ», и что ему «хотелось сделать сценарий, который был бы как бы без начала и без конца». Модернизм! Прямо «Улисс» Джойса какой-то, а не будни советского сельского коммуниста!
Плюс партийная линия, о которой тоже пишет сам Шукшин в теоретической части, и которую он пытается обозначить в ленте не слишком убедительно. Типажи вместо характеров… В общем, повторюсь, диплом как диплом.
М.Г.: Ещё одно интересное замечание Юрия Тюрина:
Фильм включался в творимый Шукшиным микромир. Он отзовётся в будущих произведениях фамилиями героев, названиями посёлков и деревень. Секретарь райкома Байкалов – эта фамилия встретится нам в романе «Любавины», фильме «Калина красная». Лебяжье – так будет называться деревня в рассказе «Земляки». Да и район – Берёзовский, снова Берёзово, Берёзовка. В своём дипломном фильме Шукшин-актёр играет инструктора райкома Петра Ивлева – и такое имя попадётся в шукшинских новеллах. Совпадение имён и названий отличает многие вещи Шукшина (Расторгуевы, Прокудины, Лизуновы, Колокольниковы, Любавины).[187]
Добавлю: одна из сюжетных линий киносценария – Сени Громова – нашла прямое отражение в рассказе «Коленчатые валы», опубликованном в 1962 году, а линия Ивлева – в повести «Там, вдали» (1966).
Сказался в «Лебяжьем» и «фирменный» для Шукшина мотив противопоставления города и деревни с очевидной пристрастностью: оба отрицательных персонажа фильма (лысеющий субъект, он же работник прилавка, и мещанка Наумова) оказываются выходцами из города.
В общем, можно считать «Лебяжье» своего рода лабораторией. А чего и требовать иного от дипломной работы? Красиво сказала киновед Ольга Касьянова об одном из эпизодов ленты:
Две еле видимые тени в сумерках, снятые со спины, бредут к колодцу, говорят камерно, обиняками – про семью, про любовь, предательство и неуверенность. И ни секретарского пиджака, ни партийного значка в этой темноте уже не видно. Там, у колодца, и родилось кино Шукшина.[188]
На съёмках картины Шукшин встретил Леонида Куравлёва, звезду своей первой «настоящей» ленты «Живёт такой парень», да и просто – будущую суперзвезду советского кино, в то время – тоже студента ВГИКа.
Е.П.: Куравлёв вспоминал:
Мы оба кончали ВГИК в том же, 1960 году. Он учился на режиссёрском факультете, а я – на актёрском. За годы учёбы по сюжету студенческой жизни я имел изобильное количество встреч с разными людьми, многие из которых просто забылись. Но, взглянув на Шукшина, я сразу вспомнил, что видел его за всё время учёбы лишь дважды – мелькнул он как-то в фойе института. Не странно ли, что он запомнился? Но дело в том, что Шукшина в те годы из толпы студентов резко выделяла прежде всего необычная одежда.[189]
Опять эти сапоги! И опять – сработало!
В фильме я играл Сеню Громова – механизатора, мечущегося по всему району в горячую пору страды в поисках дефицитного коленчатого вала. По сути, Сеня Громов – эскиз к будущей роли Пашки Колокольникова из фильма «Живёт такой парень»: наивный, никогда не унывающий, сообразительный, общительный, добрый. Сеня, как и Пашка, заикается, только, в отличие от своего более счастливого наследника, заикается натужно, так что в конце концов бросает фразу на полпути, не договорив, и в бессильной досаде машет рукой – мол, и так ясно, о чём речь.[190]
Кажется, Куравлёв додумывает: восстанавливает свою роль с точки зрения опытнейшего профессионала. А тогда работа шла во многом стихийно.
М.Г.: Снимали короткометражку в Подмосковье, в Волоколамском районе, хотя по сценарию дело происходит на Алтае. Но киноэкспедиция так далеко была не по карману!
За диплом Шукшин получил «отлично». Но фильм в прокат, разумеется, не пошёл, и до самой смерти Шукшина никто его, по сути, не видел. Теперь он доступен в Сети.
Е.П.: На последние вгиковские годы пришлась и дебютная публикация прозы Василия Макаровича. Он всё писал-писал, показывал своим педагогам, потом стал и редакторам показывать. И вот наконец в августе 1958 года рассказ «Двое на телеге» выходит в журнале «Смена». Правда, потом будет перерыв в несколько лет…
М.Г.: Да и рассказ, честно говоря, сравним с первым фильмом. Можно сказать, что тоже учебный, лабораторный.
Прижизненная критика не заметила этот рассказ Шукшина, а в последующие годы он традиционно определялся как слабое произведение начинающего литератора. Типовое высказывание принадлежит биографу Шукшина Владимиру Коробову:
Над автором довлеет схема, заданы характеры… Словом, в рассказе «Двое на телеге» почти ничего нет от знакомого и любимого нами Шукшина.[191]
То есть даже Коробов, прямо-таки влюблённый в своего героя, для его первой публикации слова доброго не нашёл!
И сам Шукшин не включал потом этот рассказ ни в одно издание своих произведений, что тоже характерно.
Е.П.: Но вот сам факт публикации – очень порадовал автора! Об этом, со ссылкой на актёра Георгия Буркова[192], пишет Сергей Тепляков:
Шукшин радовался так, что не пересказать. Он купил двести экземпляров журнала и все раздарил. А потом хватился – но было поздно; так он и остался без журнала с первой публикацией.[193]
М.Г.: После публикации в «Смене» Шукшин продолжит слать свои рассказы в различные редакции. Увы, второй рассказ – «Правда» – будет опубликован лишь спустя три года, 26 марта 1961 года, в газете «Труд».
Учтём также, что «Смена» и «Труд» – это «тонкие» журналы, в которых литература лишь дополнение к основному содержанию – информационным материалам о жизни советской молодёжи. А хотелось-то Шукшину – именно «толстожурнальной» публикации! Но пока с этим не получалось.
В редакцию журнала «Знамя» Шукшин отправляет сначала рассказы, потом следующее письмо, от 28 апреля 1960 года:
Дорогие товарищи! Два месяца назад послал вам 3 своих рассказа («О матери», «Мужч.[ина] и женщина» и «Опоздали»). Я догадываюсь, сколько у вас таких рассказов. Много. Но, пожалуйста, скажите что-нибудь о них. Хоть немного…[194]
Тут целая загадка – ведь указанные автором рассказы не только в «Знамени» не были опубликованы, но и в настоящее время неизвестны шукшиноведам! Сенсация? Не совсем. Рассказы эти – всё-таки были. Более того, их в «Знамени» прочли (с этим тогда было строго, авторам редакция обязана была отвечать), и даже нашли неплохими. В ситуации разобрался исследователь с Алтая, профессор Дмитрий Марьин:
В краткой рецензии от 6 апреля 1960 г. критик В.Уваров охарактеризовал эти шукшинские рассказы как «тонкожурнальные». Тем не менее, Уваров обратил внимание на талант автора и рекомендовал редакции связаться с ним по поводу присылки новых произведений.
В мае того же года Шукшин выслал ещё 4 рассказа: «Страдалец», «Сила жизни», «Коса на камень» и «Демагоги». Развёрнутая рецензия на данные рассказы, датированная 26 мая 1960 г., была подготовлена критиком Н.Калитиным.
К сожалению, текст рецензии позволяет сделать лишь общие предположения относительно содержания этих трёх неизвестных в настоящее время рассказов Шукшина.
Так, в «Силе жизни» «рассказывается о попытке самоубийства, предпринятой героем», в центре рассказа «Коса на камень» – «драматическая сцена разрыва комсомольца-тракториста со своим отцом». В основе сюжета рассказа «Страдалец» лежал характерный для Шукшина конфликт молодого интеллигента, «умницы-доктора» с деревенским «пьяницей и драчуном Ванькой Дегтярёвым».
Рецензент в качестве положительных моментов отмечает жизненную и психологическую достоверность рассказов, оптимизм и веру в человека, требовательность, которую обнаруживают шукшинские герои «в оценках собственного поведения и поведения окружающих, внутренний такт и чуткость во взаимоотношениях простых, ничем особенно не примечательных людей».
Особая заслуга Шукшина, по мнению критика, – язык его произведений: лаконичный, выразительный, с точным воссозданием диалога. Данные черты «делают эти рассказы близкими советскому читателю, позволяют нам увидеть в их героях людей нашего сегодняшнего дня». Негативная критика Н.Калитина относится главным образом к рассказу «Страдалец». Рецензент упрекает молодого автора в надуманности, искусственности конфликта, лежащего в основе сюжета, банальности главного героя – молодого сельского интеллигента. «Слишком уж много от высмеянных ещё Чеховым и Горьким интеллигентских хлюпиков в герое этого рассказа». Критика, как видим, носит явную «октябрьскую» направленность в духе большего соответствия канонам соцреализма. Все рассказы, кроме «Страдальца», при условии обязательной их доработки, рекомендованы Калитиным к печати, однако опубликованы не были.
Наконец, в марте 1961 г. редакцией «Знамени» рассматривался ещё один рассказ Шукшина – «Ванькина мама». Критик В.Уваров в краткой рецензии от 15 марта 1961 г. дал положительную оценку рассказу и рекомендовал его «вниманию редакции». Но по неизвестным причинам и этот рассказ Шукшина не был опубликован в «Знамени». Возможно, решающую роль сыграло то обстоятельство, что рассказы писателя в это время уже лежали в редакции «Октября» и как раз в марте 1961 г. в № 3 журнала вышла подборка его произведений.[195]
А неизвестные рассказы, как считают исследователи, были автором не просто переработаны, но – разьяты по кусочкам и превращены в хорошо известные тексты. Пропавшим бесследно считается разве что рассказ «Демагоги».
И вот что ещё интересно – в автобиографии 1963 года Шукшин гордо заявляет: «С 1960 года печатаюсь в журналах и газетах как прозаик». То есть даже несостоявшаяся, но возможная публикация в журнале «Знамя» позволила ему уверенно обозначить свой новый статус.
Е.П.: И вообще, самый конец пятидесятых был для Василия Макаровича временем «штурма и натиска». Правда, плоды этого он пожнёт уже в новую для себя эпоху – в шестидесятых.
1961, март – в журнале «Октябрь» опубликованы три рассказа.
1962 – начинает активно публиковать рассказы в журналах («Октябрь», «Москва») и газетах. Декабрь – получает московскую прописку и работу на студии им. Горького.
1963 – в издательстве «Молодая гвардия» выходит первый сборник рассказов «Сельские жители».
1964, май – покупает кооперативную квартиру в Свиблово. Август – фильм «Живёт такой парень» получает приз «Золотой лев святого Марка» конкурса для детей и юношества на Венецианском кинофестивале. Сентябрь – «Живёт такой парень» выходит на экраны страны и получает приз на Всесоюзном кинофестивале в Ленинграде. Шукшин вступает в Союз кинематографистов.
1965, 2 февраля – Шукшин принят в Союз писателей СССР; 19 февраля – родилась первая дочь Екатерина; лето – в «Сибирских огнях» напечатан роман «Любавины», снимается фильм «Ваш сын и брат».
1966, февраль – проходит курс лечения от алкоголизма в клинике им. Корсакова. Март – подаёт заявку на литературный сценарий фильма о Степане Разине.
1967 – в «Новом мире» выходят рассказы «Волки», «Начальник», «Вянет, пропадает», в журнале «Москва» – рассказы «Случай в ресторане», «Внутреннее содержание», «Горе»; 25 мая – рождается дочь Мария.
1968, 29 июля – рождается дочь Ольга.
1969, 29 сентября – получает звание заслуженного деятеля искусств за заслуги в области советской кинематографии.
М.Г.: И вот Шукшин закончил элитный вуз. Снял фильм, который хоть и выполнил свою задачу – помог получить диплом, но самостоятельной киноценности, в общем, не представлял. Опубликовал один, довольно слабенький, рассказ… Сыграл несколько ролей. Что дальше? А ведь ему уже за тридцать…
Е.П.: Снимать продолжали, деньги платили. Но постоянной работы – не было. Потому что не было прописки. Не было и жилья. Обычный советский замкнутый круг! В Москве, Питере и в некоторых других привлекательных для проживания местностях прописаться человеку из провинции было практически невозможно…
Одним из законных способов получения московской прописки была работа по тем специальностям, которыми брезговали коренные москвичи. В течение нескольких лет на тяжелейших условиях, по так называемому «лимиту». Таким образом и возникла в столицах ныне исчезнувшая категория граждан – «лимитчики». Только после нескольких лет напряжённой работы они становились полноправными москвичами и ленинградцами, получали вожделенную прописку. Таким «лимитчиком» был, например, писатель Войнович, многие другие приезжие. Конечно, существовали способы надурить строгое государство: вступить в настоящий или фиктивный брак, обменяться с кем-то квартирами, получить от какой-либо организации приглашение на работу. Что касается обмена квартирами, то провинциалу и так непросто было найти москвича, желающего покинуть столицу, но, кроме этого, для разрешения на обмен требовалось письмо от соответствующего ведомства за подписью лица рангом не ниже замминистра о том, что прибывающий из провинции является ценным специалистом.
Я всё это испытал на собственной шкуре: обменяться из Сибири я смог в 1975 году только на подмосковный Дмитров. На Москву было нельзя: не являлся я «ценным специалистом», – а вот на область можно. И я обменял трёхкомнатную квартиру в центре Красноярска – на четвертушку окраинного шлакобетонного барака! И лишь через десять лет сменил барак на комнату в московской коммуналке («областным» сие разрешалось). Но оно – того стоило: для меня дело было не в «престиже», а – в писательском общении, чтении «самиздатских» и «тамиздатских» книг, в Сибирь попадавших с трудом, да и вообще, не сочтите за высокопарность, в общей ауре столичной культуры. А для Василия Макаровича – конечно, кино. Стихи с рассказами и на пеньке можно сочинять, а вот ты попробуй вне Москвы сними заметный фильм!
Уехать ему «по распределению», конечно, можно было бы. Например, на Свердловскую киностудию. Но это в его собственных глазах, думаю, выглядело бы как отступление. Он сказал как-то своему будущему оператору Анатолию Заболоцкому:
Актёром объездил все студии и понял – самостоятельно работать можно только в Москве. Хотел осесть на Урале, но там непролазно.[196]
Характерно и его письмо директору «Мосфильма» Владимиру Сурину:
В Свердловске, куда мне предлагают сейчас ехать, я всё равно пропаду. И мне горько от этой мысли. Слишком много сил и времени утрачено. Буду всю жизнь благодарен Вам.[197]
Ничего себе! В огромном Свердловске? С гарантированной работой, жильём? Непролазно? Пропадёт? Как будто не о себе самом он здесь говорит, а о своём пути: он, мол, пропадёт. Запетляет путь.
М.Г.: При этом внутренняя работа – продолжается несмотря ни на что. Шукшин осенью 1960-го, ещё даже не сдав «Из Лебяжьего сообщают», пишет Ивану Попову, как раз перебравшемуся в Новосибирск, откуда до Сросток всё же рукой подать, хотя и подальше, чем из Бийска и Барнаула:
С какой завистью читал я о ваших мытарствах на Алтае! Ах, какая прелесть! Как мне не хватает этого, господи. Зарылся я в мелкие делишки по ноздри – прописка, жильё… Ни глоточка вольного ветра. Горизонта месяцами не вижу. Пишу – вычерпываю из себя давние впечатления.[198]
Грустно? Тяжело? Но прямо в следующих строках идёт часто цитируемое крайне оптимистичное утверждение:
А вообще, ничего, Ваня! Ничего, братка. Жизнь не такая уж плохая «вещь». Много думаю о нашем деле и прихожу к выводу: никому, кроме искусства, до человека нет дела. Государству нужны солдаты, рабочие, служащие… и т. д. И – чтоб был порядок. И всё. А ведь люди должны быть добрыми. Кто же научит их этому, кроме искусства. Кто расскажет, что простой добрый человек гораздо интереснее и лучше, чем какой-нибудь дубина-генерал или высокостоящий чиновник.[199]
Оптимистичное – потому, что молодой, ещё не успевший почти ничего сделать Шукшин твёрдо осознаёт себя как художника. Говорит от лица всей «корпорации» искусства, причём говорит на равных, и с кем – с государством! С какой иронией сказано о «дубине»-генерале, о том же чиновнике; тут чувствуется внутреннее торжество над ним, внутренняя уверенность. Мне кажется, эти чувства Шукшина уже не оставят до конца жизни, при всех неурядицах и сомнениях.
Е.П.: А неурядиц в эти годы, 1960–1962, у Шукшина хватало. С работой не ладилось никак. При том, что его письмо директору «Мосфильма» сначала вроде бы даже возымело действие – об этом пишет Сергей Тепляков:
Директор киностудии Сурин обращается с письмом в Министерство культуры СССР: «Постановка художественного фильма в режиссуре т. Шукшина представляла бы интерес как для объединения, так и для начинающего молодого режиссера». Сурин заверяет министерство, что студия уже готовит для Шукшина сценарий «на актуальную современную тему о коллективе рыболовов Байкала, борющихся за звание бригады коммунистического труда». Ещё одно письмо к министру культуры СССР Николаю Данилову было направлено в июле (за подписями Сергея Бондарчука, Ефима Дзигана и других).[200]
Но министерство не дало добро. Причина была всё та же – отсутствие прописки. Говорю же, современной молодёжи не понять, что это такое… А тогда – могли и дело пришить за незаконное проживание в столице, не то что на работу отказаться взять.
Как образно писал Василий Белов:
Шукшин посвятил себя кино – этому общественному идолу. Идол, правда, долго не уступал шукшинскому напору. Как норовистый жеребец, он больно кусался, лягался задом и передом. Нужна была незаурядная смелость и неподражаемая сибирская энергия, чтобы одолеть этого жеребца, на что Шукшин тратил почти все свои силы. Писательство оказалось для Макарыча на втором плане.[201]
Тут классик «деревенской прозы» был неправ: Шукшин писал везде и всегда, в том числе во время коротких перерывов между съёмочными эпизодами. Но, конечно, условий для регулярной литературной работы у него не было никаких.
М.Г.: Живёт Шукшин эти годы то в общежитии ВГИКа, незаконно (официально он, уже не студент, находиться здесь права не имеет), то в других общагах (например, Литинститутской, где с ним и познакомился Василий Белов), то у знакомых ночует, то снимает комнату за городом, а то и проводит ночь на Казанском вокзале.
Какое-то время Шукшин жил в маленькой квартирке актёров Юрия и Рениты Григорьевых, снимавшихся в его фильме «Живёт такой парень», занимая одну комнату из двух. Мучился, что причиняет людям неудобства.
Деньги у него при этом водились. Известно, например, что в 1961 году Шукшин отправил родне четыре тысячи рублей. Явно не голодал и сам, но жильё или хотя бы прописку получить было совершенно невозможно. По крайней мере, легально.
Е.П.: Была и ещё одна беда, выбивающая из колеи, – бурные отношения с Лидией Чащиной-Александровой, так ярко «приложившей» Василия Макаровича в мемуарах. Явно с какого-то момента эта связь стала Шукшину здорово мешать. Вспомним её оценку их сосуществования (семейной жизнью это назвать всё-таки сложно):
Мне этот человек не сделал ничего хорошего, не подарил даже ни одного цветка в жизни, и я никогда не поверю ни одной женщине, что она была счастлива с Шукшиным. Никогда! Я слишком хорошо знаю его… Мучительно больно вспоминать, какой паскудой был этот великий актёр, режиссёр и писатель в семейной жизни.[202]
Однокурсник Шукшина Валентин Виноградов, у которого, между прочим, они провели «первую брачную ночь», с ней не согласен:
Я вам скажу так: он вообще на ней по пьянке женился. Лида была типичной бабёнкой среднего уровня. Пусть поблагодарит его за всё, что он для неё сделал. Даже снял её в картине «Живёт такой парень». Без него она вообще нигде не снялась бы. Говорить о нём как о жестоком человеке неправильно. Добрее его – не было! Он был очень сдержанным, и для того, чтобы его вывести, нужно было сильно постараться![203]
С другой стороны, Лиде в момент знакомства с Шукшиным было всего 17 лет, а он – мужик многое повидавший… Ну и ревнивый. И выпить далеко не дурак. И во хмелю буйный.
Как ни крути, спокойствия и уверенности в завтрашнем дне Шукшину это всё никак не добавляло.
М.Г.: Особенно то, что юная провинциалка (Чащина-Александрова приехала поступать в гидромелиоративный институт, но как-то нечаянно оказалась во ВГИКе на актёрском; а говорят, одному Шукшину повезло при поступлении!) отнюдь не собиралась пускать дела на самотёк.
Сама Лидия признаётся, что подружки ей твердили постоянно: «Не упусти!», «Раз такую акулу в руки поймала, терпи. Знаешь, какая у тебя будет карьера?!».
Как пишут исследователи вопроса, Лидия, приревновав Шукшина, нашла на него хорошо известную управу – написала заявление в партком ВГИКа (Шукшин тогда ещё учился). Партком погружаться в дрязги не захотел, письмо отдали Шукшину, чтобы они разобрались сами. Примечательно, что её Мастер, Сергей Герасимов, и сам пострадавший из-за подобных историй, пришёл в негодование – и, воспользовавшись каким-то формальным поводом, Лидию отчислил.
Доучилась она уже потом, но особой карьеры в кино – не сделала: после ВГИКА немного работала на «Ленфильме», потом была актрисой Киевской школы-студии им. Довженко.
Е.П.: При этом Шукшин держался стойко. Ну, скандалы, ну, бездомье, – но своего предназначения он бросать не собирался.
Но тут ещё один удар: у любимой сестры скоропостижно скончался муж, оставив её с двумя детьми. Он помчался в Сибирь, сделал всё, что мог, чтобы помочь Наталье, потом всю жизнь поддерживал её и детей…
Очень важно для нас его письмо, которое Василий Макарович написал ей, чтобы помочь пережить скорбные сорок дней. В нём Шукшин – видимо, находясь в большом волнении, – сказал о многом, что касалось не только сестры и племянников, но и его самого. Буквально выговорил тайное:
Таленька, я не верю ни во что – и верю во всё. Верю в народ. Посмотри на нашу маму, посмотри на тетю Нюру Козлову – это Народ, с большой буквы.
Всё остальное – мишура. Суета сует.
Мы все где-то ищем спасения. Твоё спасение – в детях.
Мне – в славе. Я её, славу, упорно добиваюсь. Я добьюсь её, если не умру раньше.
Родные вы мои. Скоро у меня будут деньги (тьфу! тьфу! тьфу!) – я думаю, что мы заживём в одном смысле хорошо, а в другом… А в другом – всё в твоём сердце: сумеет – вынесет, не сумеет – крах.[204]
Невозможно равнодушно читать эти строки. Тут прямо назван Символ веры Шукшина – русский народ. А ещё – считающееся до сих пор как будто неприличным – желание славы. Не просто желание: готовность идти на многое, чтобы её добиться. И вера в то, что – добьётся. Хотя пока немногое давало повод для этого… Но внутренне Шукшин знал всегда, что – победит. Это и помогало ему удерживаться на плаву.
М.Г.: Исследователи нашли в черновиках Шукшина поразительное стихотворение того времени. Верлибр. Стихотворение очень короткое, но крайне важное.[205] Называется – «О ремесле».
И на литературном фронте дела у него наконец-то пошли на поправку. Начинающий прозаик нашёл себе компанию, да ещё какую! Влиятельный партийный писатель Всеволод Кочетов, главный редактор одного из ведущих «толстых» журналов страны – «Октября», и его сотрудница Ольга Михайловна Румянцева.
Последняя сыграла особую роль в становлении, да и просто выживании Шукшина. В момент знакомства с Шукшиным Ольге Михайловне было уже за 60, и её биография – весьма примечательна.
Она родилась в богатой крестьянской семье, в Ивановской губернии, в 1896 году. В начале 1917-го окончила Бестужевские курсы в Петрограде. После Февральской революции приехала в Москву, работала в большевистской организации. Там и познакомилась со своим будущим мужем Георгием Фельдманом, высокопоставленным чекистом. А потом стала секретарём по особым поручениям Владимира Ильича Ленина!
Чекиста Фельдмана, увы, расстреляли во время Большого террора… А вот его жена – к счастью для русской литературы – не пострадала. С июля 1941 года она работала в журнале «Октябрь». Заведующая отделом критики и библиографии, заместитель ответственного секретаря, заведующая отделом прозы…
Курировала она и молодых писателей. Многие из них потом стали знаменитостями – кроме Шукшина, ей очень обязаны, например, Юрий Бондарев и Григорий Бакланов, да и не только они. Благодаря её горячей поддержке и весьма доброжелательному отношению Кочетова у Шукшина было напечатано изрядное количество рассказов, он стал известен в литературных кругах, – ну и выход первой книги прозы прямо связан с этим его литературным союзом.
Прозаик Елена Ржевская писала о Румянцевой:
Безответная, доброжелательная, всегда в застёгнутом тёмном жакете, стареющем вместе с ней. С тихой приветливостью на увядшем лице, со стёршейся, но угадываемой миловидностью в те давние годы, когда она расторопно управлялась с почтой на имя Владимира Ильича. Всем вокруг были известны эти данные её биографии, но передавались шёпотом. Сама же Ольга Михайловна никогда о тех великих днях своей жизни не заговаривала.
На ней был «самотёк». За весь рабочий день она едва ли поднималась с места, не отвлекаясь, раскладывала на отдельные ровные стопки поступавшие ей из секретариата новые рукописи и по мере их поступления вновь выравнивала стопки, чтобы никого из внештатных рецензентов не обидеть заработком – получали за работу сдельно в соответствии с объёмом рукописей.[206]
Е.П.: Василий Макарович называл Ольгу Михайловну «второй мамой» – и, говорят, именно в её честь дал своей младшей дочери имя Ольга.
М.Г.: Пожалуй, есть смысл подробнее рассказать и о Кочетове, а также об атмосфере тех лет.
Всеволод Кочетов, родившийся в 1912 году, фронтовик, прославился после войны своими соцреалистическими романами. Особенно прогремели «Журбины» (1952) о рабочих-корабелах – были экранизированы (с Алексеем Баталовым в главной роли), изданы и переизданы множество раз. Причём их хвалили не последние в литературе люди. Валентин Катаев говорил: «Прочитав роман, я почувствовал, что на меня пахну́ло свежестью, силой, настоящим талантом»[207], Шолохов в речи на партийном съезде призывал всех советских писателей равняться на автора «Журбиных».
Параллельно Кочетов делал карьеру функционера – стал главредом «Литературной газеты», а потом и журнала «Октябрь». В своём очерке о нём критик Сергей Чупринин совершенно справедливо назвал Кочетова лидером консервативного, а попросту говоря – сталинистского направления в нашей литературе. Причём, как отмечает Чупринин:
Бескомпромиссного и, как следствие, неуживчивого Кочетова, конечно, ненавидели едва ли не на всех флангах, и было за что. Здесь следовало бы, кстати, помнить, что, изводя либералов, он ровно так же не жаловал и «онученосцев» с партийными билетами, и в июле 1969 года наотрез, например, отказался подписать знаменитый «огоньковский» донос против «Нового мира». Не был он и антисемитом. Пролетарский интернационализм да и эстетическая терпимость торжествовали в «Октябре» вовсю, так что здесь без проблем печатали И.Сельвинского и П.Антокольского, пробили «Синюю тетрадь» Э.Казакевича (1961, № 4), что не удалось А.Твардовскому, опубликовали цикл «Ни дня без строчки» Ю.Олеши (1961, № 7–8), открыли дарования Н.Рубцова, В.Сосноры, (1962, № 9), И.Волгина, а В.Максимова, будущего создателя и главного редактора яро антисоветского «Континента», и вовсе произвели в члены редколлегии.[208]
При этом публицистика была вполне тенденциозной – охранительной и жёсткой.
Е.П.: Тут дело в том, что Кочетов в начале шестидесятых воспринимался как лидер определённого идеологического направления, обозначенного Чуприниным. И все, кто печатался в его журнале, автоматически в это направление попадали. Хотя как отнести к нему Олешу или Антокольского? Но к молодым это относилось точно, они априорно должны были быть «свои». Надо думать, Кочетов и на Шукшина «рассчитывал». А Шукшин, сначала став активным автором журнала, потом вдруг взял да «сбежал» в «Новый мир»!
М.Г.: То есть, по логике Кочетова, переметнулся в стан врага.
Е.П.: Ну, а потом, в 1969 году, Кочетов напишет и напечатает в своём «Октябре» знаменитый роман-памфлет «Чего же ты хочешь?», который дружно будет отвергнут всеми – от коллег-литераторов до идеологических чиновников. Думаю, трагедия Всеволода Кочетова, простого человека из Новгорода, вознесённого на советский литературный Олимп, заключалась в том, что он был на редкость
Верный, но недалёкий их слуга, сам того не понимая, подложил им изрядную свинью, простодушно высказав «с последней прямотой» всё, что он думает о мире, окружающем его и СССР. Мир этот полон злобы, скрытых и явных угроз в адрес страны победившего социализма, а насельники империи из числа «творческой интеллигенции» одурманены мощной западной пропагандой. Художники, сменившие Серп и Молот на безыдейного голубя Пикассо, рисуют абстрактные картины, писатели пишут всяческую мерзость, киношники снимают за народные денежки пустоту, значительная часть молодёжи плевать хотела на светлые коммунистические идеалы… Роман вызвал грандиозный скандал в обществе, его осудила партийная печать, а после журнальной публикации – вызвавшей, кстати, ажиотаж среди читателей, номера «Октября» с этим романом раскупили подчистую, их было не достать, – «Чего же ты хочешь?» был издан (при советской власти) всего лишь один раз, причём в Минске, а не в Москве, что, несомненно, было опалой для знаменитого советского писателя и функционера, чьи книги до того выходили большими тиражами.
Впрочем, всё это будет ещё нескоро – а пока, в начале шестидесятых, у Шукшина и «Октября» Кочетова был счастливый «роман». Который, надо признать, был более полезен начинающему автору, чем ведущему журналу.
И тут надо снова воспеть Ольгу Румянцеву, благодаря которой Василий Макарович стал в «Октябре» «своим». Она сама вспоминала об этом так:
В один из непогожих осенних дней 1960 года в небольшую комнату отдела прозы журнала «Октябрь» вошёл человек среднего роста, неказисто одетый. Его привёл в редакцию студент Литературного института Л.Корнюшин.
– Вот, познакомьтесь, – сказал он, – это Василий Шукшин, о котором я говорил с вами. У Васи рассказы, посмотрите, пожалуйста.
Шукшин исподлобья, с каким-то мрачным недоверием посмотрел на меня, неохотно вытащил из кармана свёрнутую в трубку рукопись и протянул мне.
– Зря, наверное, – сквозь зубы произнёс он.
А сам подумал (как потом мне рассказывал): «Всё равно не напечатают, только время проведут!».[209]
Помимо всего прочего, Румянцева сделала для Шукшина вот что: она свела его с неравнодушной публикой. Вспомним, что Василий Макарович никогда не «тусовался» с ровесниками-литераторами, у него не было литературного общения, он не видел свою аудиторию (читавшие рассказы «по одному» не в счёт). А ведь как важна для начинающего литератора
Румянцева вспоминает, как пригласила Шукшина на своё литобъединение при «Октябре» (рассказы его тогда уже были приняты к печати). Она попросила его почитать собравшимся.
Шукшин помолчал, потом взял стул, сел в самый дальний угол, к печке, вытащил из кармана свёрнутую в трубку тетрадь и стал читать. Прочёл один рассказ. Все стали просить: ещё, ещё… И вот он читает второй рассказ, потом третий… Так и читал он весь вечер негромким, но твёрдым голосом, прерываемый то отдельными возгласами, то дружным смехом окружающих. Кончил он как-то внезапно: остановился и закрыл тетрадь. Очевидно, долгое чтение было для него непривычным.
– Всё! – сказал он, помолчал и, пожав плечами, добавил: – Вот зачитался-то!
И вдруг, впервые за весь вечер, поднял голову и улыбнулся: почувствовал, видимо, что рассказы взволновали слушателей, понравились… Улыбнулся такой хорошей, доброй, открытой улыбкой, что всем стало как-то просто, радостно, будто пришёл в дом свой, родной человек.[210]
Думаю, для Василия Макаровича этот момент инициации был очень важен.
М.Г.: В мартовском номере «Октября» 1961 года у Шукшина вышли три рассказа: «Правда», «Светлые души», «Стёпкина любовь»; «Правду» параллельно публикует и газета «Труд». А в 1962 году появится сразу несколько рассказов в двух номерах (что для толстожурнальных традиций нехарактерно – печатать одного автора два раза в год). И в 1962-м, помимо «Октября», Шукшина напечатает и «союзный» Кочетову журнал «Москва» («Артист Фёдор Грай» («дубль» выйдет в «Советской России»), «Племянник главбуха», «Стенька Разин»), и журнал «Молодая гвардия» (из той же «обоймы»), и газета «Комсомольская правда»… Всего, если не считать «дубли», 10 публикаций в год – в центральных изданиях!
Можно считать инициацией и эту регулярность – в конце концов, писатель – это тот, кто пишет и публикуется
Сами по себе ранние рассказы Шукшина, целиком сосредоточенные на деревенской проблематике, создают лично у меня впечатление чего-то очень «умышленного», сконструированного. В них есть мысли, интересный язык, намечены характеры, но всё же – скорее беглыми, даже карикатурными штрихами… И «большой литературы» – пока нет. Шукшин ещё в пути. Но уже скоро этот путь приведёт его к реальным достижениям.
…Ну, а если отвлечься от литературы и погрузиться в советский быт, то Ольге Михайловне удалось свершить – немыслимое.
4 октября 1962 года вышло постановление правительства, ужесточающее ситуацию с пропиской в Москве. По нему фактически прекращалась прописка иногородних. Прямо запрещалось оставлять на работе в Москве молодых специалистов, не имеющих в Москве жилой площади. Так что светил Василию Макаровичу долгий путь прочь из столицы… Если бы не Ольга Михайловна Румянцева.
Она сумела прописать Шукшина у себя в квартире. Конечно, как мы знаем, без помощи влиятельных персон тут не обошлось – но это же надо было сделать: согласиться пустить в свою семью чужого, по сути, человека! Ольга Михайловна решилась на это.
Василию Макаровичу очень, очень повезло. Путь в профессию кинематографиста – со штатными должностями и всеми официальными возможностями для постановки фильмов – был для него теперь открыт.
Е.П.: К слову о влиятельных персонах: помог в той истории и Всеволод Кочетов. Именно он попросил посодействовать тогдашнего начальника УВД г. Москвы, генерала Николая Сизова, в получении московской прописки нескольким молодым авторам журнала «Октябрь», в том числе Шукшину. Не исключено, что, видимо, в благодарность за это содействие Кочетов опубликует в журнале «Октябрь» в 1964 году роман Сизова «Трудные годы».
А ещё я знаю, что генерал Сизов, который, как творческая личность, сменил пост начальника УВД на должность директора «Мосфильма» (1971–1985), помог потом Шукшину с «Калиной красной», о чём мне рассказывал сам Василий Макарович. Хорошо о нём отзываются и другие кинематографисты…
В квартире Румянцевых Шукшин старался не ночевать, однако и такое иногда случалось – но уж в самом крайнем случае. Вёл он себя в этой квартире, расположенной в новом доме на Смоленской улице, в самом центре, рядом с высоткой МИДа, очень-очень деликатно, передвигаясь буквально на цыпочках. А отношения его с семейством Румянцевой, в том числе и с её дочерью Ириной, с которой он дружил, оставались добрыми и близкими до самой смерти Василия Макаровича.
Через год Шукшин вступит в ЖСК как работник «Мосфильма» – и вскоре наконец-то обретёт своё жильё в районе Свиблово.
Что же до Кочетова, то он – не исключено, что намеревавшийся сформировать из облагодетельствованных им авторов свой «журнальный полк», – имел все основания считать «побег» Василия Макаровича в «Новый мир» предательством. Дезертирством из полка.
М.Г.: Интересно, что такую логику разделяют и некоторые современные исследователи, которые всерьёз спорят, «за кого» всё же был Шукшин – за консерваторов а-ля Кочетов или за прогрессистов а-ля Ромм, «Новый мир» и компания. И даже защищают Василия Макаровича с позиций дня сегодняшнего – мол, оступился сибиряк, не разобрался, где его место –
Е.П.: Шукшин – один такой. Во всех смыслах.
А что касается его ранних рассказов… Ничего особенного. Можно в них разглядеть будущего Шукшина, но можно и не разглядеть. Настоящие рассказы – начнутся вот-вот, они пишутся уже, но пока публикуется другое.
М.Г.: Первый сборник Шукшина – «Сельские жители» – вышел в 1963 году в «Молодой гвардии» тиражом 65 000 экземпляров. Было в нём – 19 рассказов. Твёрдый переплёт, 192 страницы, цена – 42 копейки.
Рассказы очень разные. Самый знаменитый, пожалуй, – «Далёкие зимние вечера», про военное детство. Среди других – по сути, заготовки к будущим большим вещам (включая рассказ «Гринька Малюгин», своего рода этюд к фильму «Живёт такой парень»). Или попытки высказать что-то особенное, важное – но пока ещё не очень совершенные (как в рассказе «Стенька Разин»). Есть и просто проходные, дидактические вещи вроде «Солнце, старик и девушка»; это «пара» к рассказу «Двое на телеге», при этом – в несколько импрессионистском, как-то не очень идущем автору стиле. В том же духе выдержан и «Экзамен» – про то, как студент-фронтовик сдаёт старичку-профессору «Слово о полку Игореве». Герои, прямо скажем, ходульны, ситуации – сомнительны с житейской точки зрения…
Отмечу, что как раз «Солнце…» и «Экзамен» до сих пор частенько звучат в радиоэфирах на разного рода литературных волнах: они очень понятны и доступны на слух; звучат и «Двое на телеге».
Е.П.: Это сейчас издательство «Молодая гвардия» – как бы это поделикатнее выразиться? – несколько скукожилось, а тогда оно было, можно сказать, форпостом издательского прогресса. Книги из серии «ЖЗЛ», проза, фантастика, детективы моментально сметались с прилавков, в том числе и одноимённый журнал, в годы оттепели успешно конкурировавший с катаевской «Юностью» и считавшийся тогда чуть ли не плюралистским изданием, не участвующим в классовой битве между «Октябрём» и «Новым миром».
На следующий год после дебюта Шукшина в издательстве «Молодая гвардия» вышла книга рассказов «деревенщика» Василия Белова «Речные излуки», ещё через год – роман «космополита» Василия Аксёнова «Пора, мой друг, пора». Так что не всё так просто было в самом начале шестидесятых, и Аксёнов вполне уживался с Беловым.
Модное было издательство, модный был журнал! Я и сам туда было сунулся, когда приехал в Москву, и даже удостоился в 1967-м аудиенции у идеолога и заместителя главного редактора журнала Виктора Чалмаева, который сказал мне: «Вы из Красноярска? Ну, почитаем, почитаем… Может, ещё не проникла туда московская зараза…». Увы, с тех пор я его никогда больше не видел.
Лично меня в первом сборнике Шукшина особо заинтересовал рассказ «Воскресная тоска». Это такой, написанный рублеными фразами а-ля старина Хэм, поток сознания начинающего писателя. Одновременно – диспут с соседом по комнате в общежитии, не разделяющим романтических умонастроений героя-рассказчика. Интересно, что роман, сочиняемый персонажем-рассказчиком «Воскресной тоски», – это не что иное, как «Любавины», как утверждают некоторые исследователи!
М.Г.: Надо сказать, что Василий Макарович был своей первой книгой горд (что вполне закономерно). Отслеживал реакцию критики, писал матери с радостью, что отзывов много, причём – в ведущих литературных журналах, в больших газетах.
И правда, сборник «Сельские жители» получил в целом высокую оценку со стороны критиков. Отклики на «Сельских жителей» появились в «Знамени», «Молодой гвардии», «Москве», «Октябре», «Юности», «Литературной газете», «Литературной России», «Комсомольской правде». В основном – положительные.
Характерно, что побранила сборник критик «Нового мира» Эдварда Кузьмина. В момент выхода рецензии Василий Макарович уже был новомировским автором; вполне возможно, что статья и была подготовлена к печати с этим расчётом – чтоб не зазнавался, и вообще – чтобы лишний раз напомнить «перебежчику» о былых, «кочетовских» грехах.
Перечисляя достоинства шукшинской прозы, Кузьмина отмечает невыдуманность, правдивость и объективность лучших рассказов сборника:
«Писатель словно растворён в своих героях, смотрит их глазами».
«В этих словах что-то чуть наивное, домашнее, такое своё, что нельзя не поверить: эти слова, эта женщина – живые, не выдуманные».
«Сам автор редко пускается в рассуждения. Он справедливо предоставляет дальнейшую работу читателю».[211]
А недостатки? Тут Кузьмина останавливается почти исключительно на произведениях, опубликованных в журнале Кочетова «Октябрь», – «Экзамен», «Лёля Селезнёва с факультета журналистики», «Коленчатые валы», «Правда».
Исследователь с Алтая Александр Куляпин в диссертациции «Проблемы творческой эволюции В.М.Шукшина», разбирая рецензию Кузьминой, отмечает:
Недостатки Шукшина, по мнению рецензента, – прямое следствие его попыток подладиться к программным требованиям «Октября». <…>
За критикой отдельных рассказов просматривается общее неприятие схем соцреализма. Э.Кузьмина отвергает заданность сюжета и конфликта, шаблонность положительного и отрицательного героев, мотив внезапной «перековки» центрального персонажа. В контексте полемики «Октября» и «Нового мира» критические выпады в отношении «соцреалистических» рассказов Шукшина были, конечно, вполне прогнозируемы. Но оказалось, что есть проблема, в решении которой непримиримые, казалось бы, антагонисты солидаризируются.
Критик «Нового мира» упрекает Шукшина в отсутствии ясной общественно-политической тенденции, безыдейной фиксации быта. <…>
Для «Нового мира», ориентированного на продолжение революционно-демократических традиций XIX века, высокая идейность творчества – качество совершенно необходимое для каждого писателя. <…> С этой точки зрения аполитичная позиция Шукшина, конечно, могла выглядеть как недостаточно гражданственная.
Но ведь и рецензент «Октября» требовал от писателя, как мы помним, «чёткой, ясной общественной тенденциозности», «зрелой общественной мысли».[212]
Е.П.: Вот те на! Куда крестьянину податься!.. Идеологические крайности сходятся – и все их приверженцы норовят забрать Шукшина себе. Но его так просто не возьмёшь. Он этим почти открыто пользуется, продолжая играть по заданным ему правилам, даже если эти правила у разных команд разные. Ему нужно укрепиться, ему нужно добиться славы, успеха, суметь пробиться наверх… Какая там к чёрту идеология и её бойцы!
Что касается собственно литературы, получается пока – по-разному. В «Сельских жителях» лично мне не нравится, что содержание сборника во многом исчерпывается названием. О чём книжка? Да вот же, о сельских жителях. С городскими не перепутаешь.
М.Г.: Профессор Куляпин в процитированной выше работе обращает внимание на то, что многие типажные характеры, представленные в ранних рассказах, впоследствии, вроде бы не слишком изменившись внешне, претерпят кардинальные внутренние изменения:
Нет нужды доказывать, как значим для шукшинской типологии характеров образ «энергичного человека». Появившись в ранних рассказах писателя, этот тип героя уже не исчезнет со страниц его произведений. Статичность системы персонажей компенсируется динамичностью авторской позиции. Ранний Шукшин поэтизирует «естественного человека», сталкивая его с пассивным «человеком культуры». В результате возникает почти романтическое противопоставление «безвольного человека цивилизации» и полного сил и энергии «сына Природы»… Для позднего Шукшина «энергичный человек» – категория сатирическая».[213]
Е.П.: И всё же можно согласиться с некоторыми тогдашними рецензентами: много в этих рассказах предсказуемости, а то и прямой заданности. Чего у Шукшина в более поздних вещах не будет вообще.
Не случайно позднее исследователи будут относить сборник «Сельские жители» к, условно говоря, соцреалистическому этапу его творчества. Но вряд ли этот «соцреализм» объясняется приверженностью той или иной идеологической установке. Скорее, это просто от недостаточной уверенности в себе, писательской неопытности.
Шукшину – 34 года. Для советской литературы – классический возраст начинающего прозаика. Издав свою первую книгу, он практически догоняет своих сверстников из звёздной плеяды шестидесятников. Отставание по возрасту не очень велико: у Юрия Казакова, например, первый сборник вышел в 30 лет, у Василия Белова – если не считать региональных изданий – тоже в 30, у Аксёнова первая книга – в 29.
В «Литературной России» (январь 1963 года) читаем в статье гранд-дамы советской литературной критики Лидии Фоменко «Большие ожидания. Заметки о художественной прозе 1962 года»:
Интересны произведения Юлиана Семёнова и Василия Шукшина. Увлекают, заставляют думать и спорить повести Василия Аксёнова. Не так уж молод Владимир Тендряков, но он свеж и самобытен.[214]
Или в июне 1964 года критик Генрих Митин в статье «Любви порывы…» в той же газете сообщает о рассказах, которые:
…написаны неоспоримо талантливыми писателями – Андреем Битовым, Борисом Евгеньевым, Глебом Горышиным, Василием Шукшиным…[215]
Шукшина упоминали в связке, которая только сейчас кажется странной. Тогда – казалась естественной. Ну, вдруг откуда ни возьмись появились – молодые, начинающие, идут чуть ли не строем…
М.Г.: Ну а пока сборник готовился к печати, Шукшин шёл дальше, по новым дорогам.
Во-первых, он опубликовался в «Новом мире», в февральском номере за 1962 год, тем самым преподнеся своему благодетелю Кочетову неприятный сюрприз. Несмотря на это, в ноябре 1962-го тот назвал шукшинские сочинения «отличной прозой» и фактически проанонсировал его крупную вещь (речь, надо полагать, шла о романе «Любавины», находившемся в высокой степени готовности).
Но окончательного разрыва ещё не произошло. Да и рассказы в «Новом мире» (объединённые общим заголовком «Они с Катуни») ещё те самые, «октябрьские», потому и войдут в сборник совершенно органично.
Во-вторых, параллельно подготовке сборника Шукшин дописывал сценарий своего первого полнометражного фильма. Собственно, два рассказа из «Сельских жителей» – «Гринька Малюгин» и «Классный водитель» – и образовали основу сценария (при этом во многом существенно изменившись).
Обсуждение прошло летом 1963-го на киностудии им. Горького. Именно там Шукшина, уже получившего московскую прописку, приютил в итоге Сергей Герасимов, за что ему честь и хвала, потому что это сейчас все мы понимаем, что Шукшин – великий, а тогда это ещё требовалось разглядеть… Сценарий в целом одобрили, Герасимов сказал несколько комплиментов.
Снимать решили на Алтае – думаю, для Шукшина это было важно во многих смыслах, в том числе – и в символическом.
Известна история, как в начале 1963-го, во время гастролей по стране в составе группы молодых кинематографистов, Шукшин появился и в Сростках. Шукшин ехал в «газике» – однако, как вспоминал писатель Артур Макаров:
…у поворота с Чуйского тракта на Сростки «Волга» остановилась, поджидая нас, и Шукшин вылез, походил, крякнув, улыбнулся решительно:
– Я, ребята, сяду в машину пошикарней, а? Для мамашиного удовольствия и соседям поглядеть. По-нашему, по-деревенскому – надо.
<…> Оторвавшись от матери, представил нас, вошли в дом.
За тесной кухонькой, где хлопотали две родственницы, открылась небольшая комната, в ней уже был накрыт скатертью стол, на подоконниках трёх окон светились на солнце бутылки. Телеграмму о приезде Шукшин дал загодя и сейчас, раздевшись и потирая руки, обеспокоился:
– А пельмешки, мама? Как с пельмешками? Хватит ли… Не то видишь, сколько нас, может, сварганим ещё, а?
– Второй день стынут, – успокоила мать. – Всем и хватит.
– У нас выступление в семь, Вася, – напомнила Ренита, поглядывая на питьевые запасы при окнах. – Перед соседями всё же, смотрите…
– Ренитушка, соседи поймут… Да сейчас вся родня набежит, нам и достанется только бы ополоснуть. Увидишь.
И набежали, и пришли скоро.
Собралось человек пятнадцать, и Шукшин особенно обрадовался дяде Васе, недавно вернувшемуся из мест заключения. Сидел тот за какое-то бытовое «художество», сел не без помощи жены, и мужская часть родни считала, что безвинно, а женская допускала будто в том долю справедливости.
– Так ли, не так, а своё отработал честно, – дядя Вася положил на стол очень большие руки с широкими толстыми ногтями, тёмно-багровое лицо его было печально. – Вот теперь и скажи, племяшок, раз учёный: как дальше жить? С ней больше не хочу и не буду… <…> Без бабы не могу, хотя волю мне дай, так я б их всех в одну коробушку да атомную бомбу на их! А раз не могу, так кого брать? Разведёнку если – она со всеми делами знакомая, гулять станет, мне обратно к хозяину дорога тогда за неё. Девчонку? Они теперь сам знаешь какие, и что дальше из неё будет – опять не знаю…
– Да-а-а, сложное твоё положение, дядя Вася, – озаботился Шукшин. – Ты вот с Ренитой посоветуйся, она у нас по моральной части голова. Ну, всё знает! Что можно, чего нельзя и как надо жить… Ты вот знаешь? Я – нет…[216]
После домашнего застолья они отправляются в битком набитый клуб:
– Ну, вот он я, здорово, земляки, – сказал просто, и зал затих, а он оглядывал его в долгом молчании, усмехался и кивал, находя знакомые лица, стоял неотличный от собравшихся, в белых бурках, куда были заправлены брюки, в трикотажной расстёгнутой рубашке, под которой виднелась тельняшка.
Затем начались и длились аплодисменты, а завклубом вынес табурет, и Шукшин сел.
Рассказал про свою учёбу и своего педагога Михаила Ильича Ромма, рассказал про свой дипломный фильм и про то, что не так просто делать картины о деревне, раз хотят её видеть купающейся в молочных реках с хлебными берегами, усаженными райскими яблоками… Рассказал, как непросто быть режиссёром, раз, помимо всего, волей его должен быть спаян коллектив из многих и разных людей… И потом, уже после, долго говорил о Степане Разине, о том, что-де есть байка, будто он тоже сибирский корень, а уж песни, во всяком случае, поют одни и здесь, и на Дону. И как хочется когда-нибудь сделать фильм про Разина, коли сил достанет… Ещё читал свои стихи о Степане, и его никак не отпускали, хотя время шло, а одна кинопрограмма занимала у нас два часа с привесом.[217]
Е.П.: Да, это уже не «на побывку едет молодой моряк», это кинозвезда, а звезде положено на «Волге». В Москве можно и в сапогах, а здесь подавайте лимузин!
Летом Шукшин приезжает на разведку с кинооператором Валерием Гинзбургом, а осенью заявляется вся кинокоманда, числом под сотню. И Василий Макарович – во главе её, на лихом коне, то есть в режиссёрском кресле! Начинается легендарный фильм «Живёт такой парень».
М.Г.: Звездой фильма – а затем и звездой советского кино в целом – стал Леонид Куравлёв. Он рассказывал потом:
Я знаю немало актёров, ныне известных, которые хотели сыграть Пашку Колокольникова. Но опять он же, Сеня Громов (Роль, сыгранная Куравлёвым в дипломной работе Шукшина «Из Лебяжьего сообщают».), «виноват» в том, что поиск исполнителя роли Колокольникова, в общем-то, и не начинался, – задумывая картину, Василий Макарович уже имел в виду меня.
Мы очень много тогда репетировали, изобретали, фантазировали, шутили, смеялись, постоянно обыгрывали заикание Пашки – и упустили тот момент, когда нужно идти в павильон и снимать кинопробу. Произошло то, что хорошо известно в театре и кинематографе: мы зарепетировали роль. Как говорят в спорте, я перевалил за пик формы и начал «снижаться». Один раз я даже сказал Шукшину:
– Я так устал от Пашки, что если б встретил его, то убил.
По этой причине, когда состоялись кинопробы, художественный совет Студии им. Горького во главе с Герасимовым нас, мягко выражаясь, не похвалил. Было сказано:
– Очень слабо, вяло и неинтересно.
Сергей Аполлинариевич спросил Шукшина:
– Веришь этому актёру?
– Верю! – ответил Василий Макарович.
– Ну, тогда снимай. Только учти: по первой картине будут судить о тебе как о режиссёре.
Так я попал на роль…[218]
Характерна атмосфера всеобщего доверия на старте запуска ленты, столь редкая вообще-то в кино. Шукшин верит Куравлёву, Шукшину верит Герасимов…
Е.П.: Так ведь никто в результате друг друга не обманул: фильм удался. Его пересматривают долгие годы – почти 60 лет фильму, а он живёт! Помните популярную цитату из рабочих записей Василия Макаровича?
Всю жизнь свою рассматриваю как бой в три раунда: молодость, зрелость, старость. Два из этих раунда надо выиграть. Один я уже проиграл.[219]
Если рассматривать судьбу Шукшина в столь любимых им самим терминах борьбы, то «Живёт такой парень» – это победа.
В том числе и над собой как писателем. «Сельские жители» vs «Живёт такой парень», результат 0:1. Потом, я считаю, Шукшин-писатель Шукшина-режиссёра догонит и перегонит. А пока – кино лучше.
М.Г.: Киногруппа проехала весь Чуйский тракт. Отдельные сцены снимались в селе Усть-Сема, близ Манжерока, в Горно-Алтайске, – там теперь знаменитый горнолыжный курорт. На Алтае до сих пор показывают места, где проходили съёмки, и артефакты, оставшиеся от тех времён, – в основном, увы, подделки.
Снимали напряжённо, но жёсткие сроки выдержали. Завершили «натуру» вовремя, доделали потом в павильоне. Работали дружно (говорят, только иногда происходила перепалка между Шукшиным и Александровой, которую он всё же взял в фильм; единственная, кстати, серьёзная роль в её кинокарьере).
29 апреля 1964 года готовая работа была представлена комиссии киностудии им. Горького. Судя по протоколу, председательствующий Путинцев отметил:
Мы являемся свидетелями рождения молодого талантливого режиссёра. В фильме много неровностей, но он достоверен и жизненно правдив… Мы видели на экране по-настоящему живых людей. Нет натуры, есть сама жизнь.[220]
Первый показ состоялся не на Алтае и не в Москве, а в Воронеже, в воронежском ДК (была такая мода – ближе к людям вывозить новинки). С 1 сентября 1964-го лента вышла в прокат. Собрала около 27 миллионов зрителей. Средний результат по тем временам – но сегодня, конечно, поражает…
Шукшина приняли в Союз кинематографистов. Наградили по итогам 1-го Всесоюзного кинофестиваля в Ленинграде «За жизнерадостность, лиризм и оригинальное решение». На 16-м Международном кинофестивале в Венеции в 1964 году картина «Живёт такой парень» была удостоена приза «Золотой лев святого Марка», но… в неформальном конкурсе для детей и юношества.
Е.П.: И Шукшин воспринял эту награду чуть ли не как личное оскорбление. Конечно, виду не подал, всем спасибо сказал (хотя в Венецию его и не подумали вывезти). Но по пьяному делу, да и просто так, друзьям, сетовал сильно. Мол, ну какой же это детский фильм? И какая к чёрту комедия? Обидно: Тарковский взял в Венеции настоящего «льва», а он – вроде как игрушечного, «львёнка», за детско-юношескую категорию…
Это недовольство (причём вчерашнего безработного и бездомного парня!) может выглядеть капризом – но только на первый, поверхностный взгляд. Ведь это действительно первое настоящее кино Василия Шукшина. В котором, если взяться его пересматривать сейчас, можно обнаружить, кроме его личных открытий, прекрасное знакомство с киноопытом многих его предшественников. Чего только стоит сцена, где простой шофёр Пашка Колокольников, обрядившийся в смокинг, чарует деревенских дам. Цитата-пародия, мгновенно вызывающая в памяти «Восемь с половиной», вершину режиссёрского мастерства Федерико Феллини.
М.Г.: Вот показательный отрывок из публикации в «Искусстве кино» – авторского «Послесловия к фильму»:
О комедии я не думал ни тогда, когда писал сценарий, ни тогда, когда обсуждались сцены с оператором, художником, композитором. Во всех случаях мы хотели бы быть правдивыми и серьёзными. Все – от актёров до реквизиторов и пиротехника. Работа ладилась, я был уверен, что получится серьёзный фильм.
Нам хотелось насытить его правдой о жизни. И хотелось, чтоб она, правда, легко понималась. И чтоб навела на какие-то размышления.
Я очень серьёзно понимаю комедию. Дай нам бог побольше получить их от мастеров этого дела. Но в комедии, как я её понимаю, кто-то должен быть смешон. Герой, прежде всего. Зло смешон или по-доброму, но смешон.
Герой нашего фильма – не смешон. Это добрый, отзывчивый парень, умный, думающий, но несколько стихийного образа жизни. Он не продумывает заранее, наперёд свои поступки, но так складывается в его жизни, что всё, что он имеет, знает и успел узнать, он готов отдать людям…
…Я хотел сделать фильм о красоте чистого человеческого сердца, способного к добру. Мне думается, это самое дорогое наше богатство – людское. Если мы в чём-нибудь сильны и по-настоящему умны, так это в добром поступке. Образованность, воспитанность, начитанность – это дела наживные, как говорят. Я представляю себе общество, где все грамотны, все очень много знают и все изнурительно учтивы. Это хорошо. Но общество, где все добры друг к другу, – это прекрасно. Ещё более прекрасно, наверно, когда все и добры и образованны, но это – впереди.[221]
Как вам кажется, убедительно?
Е.П.: Не знаю. Только зря он берётся объяснять свой фильм… Зря с критикессой Крячко сцепился по тому же поводу. Художник говорит – своими произведениями, а объяснением пусть другие занимаются!
…И ведь занялись. Простой вроде фильм впоследствии получил множество интерпретаций. Вот такую, например, – от киноведа Виктора Филимонова:
Кинематограф выдвинул перед ним вполне романную задачу: поставить в центр одного главного героя и проследить его движение как композиционно завершённое целое в пространстве
«Такой парень» как исток, как первоклетка кинематографа Шукшина и держится именно на единстве существования героя в сюжете, на целостности его движения. В фильме, по сути, нет ни кадра, где не появлялся бы Колокольников. Причём цельность и целостность эти полностью определяются фольклорным происхождением героя, у которого в предках, безусловно, традиционная фигура русских сказок – Иванушка-дурачок. При этом, с одной стороны, он, конечно, трикстер, даже при всём его концептуальном простодушии, а с другой – персонаж, готовый обернуться красавцем царевичем.
Павел Колокольников последовательно проходит «в поисках идеала» (одновременно и на пути к высшему знанию) все необходимые фазы посвящения, подобно своему далёкому предку Иванушке. Чтобы не замутнять фольклорную сущность героя, не обременять его плутовскую лёгкость, Шукшин избавляет Пашку от детально прописанной предыстории и уж тем более от потуг во что бы то ни стало выбиться в передовики, от идейной преданности коммунистическому завтра.[222]
Не просто приключения простецкого паренька, который между делом может и подвиг совершить, а Путь Героя. Во как!
Как-то киновед в упор не видит народа, который окружает Пашку, для которого он свой. А ведь народ – разный: и простой, и с хитринкой, и любящий повыкаблучиваться. Без этого контекста ничего бы Куравлёв не сыграл.
Или вот песня, ставшая легендарной после фильма (известная до этого в узких региональных кругах) – «Есть по Чуйскому тракту дорога…». Её-то кто сочинил? Народ. Такие же, как Пашка, шофера́!
М.Г.: Между прочим, после выхода фильма бывший электрик, а потом литератор Михаил Михеев рассказал журналу «Сибирские огни», что первоначальный текст придумал именно он, в тридцатых годах, наслушавшись рассказов своего друга-шофёра об отчаянных приключениях на смертельно опасном тогда Чуйском тракте. Мотив возник тогда как бы сам собой, но вот что рассказал композитор фильма Павел Чекалов:
Шукшин буквально изумил меня несколько странной задачей. Вот что Василий Макарович выбрал в качестве «сквозной» музыкальной темы для фильма. Он напел: «Есть по Чуйскому тракту дорога, много ездит по ней шоферов…» Ну каково было мне, получившему консерваторское образование, привыкшему к определённому академизму в музыке, сделать центральной мелодией фильма какую-то замусоленную песенку. Всё это показалось и странным, и… страшным. Один текст чего стоит! «Вот и прекрасно, вот и освободите её от всякой шелухи, – Шукшин заметно разволновался. – К чистоте грязь всегда пристаёт. А песню – народ складывает».[223]
Что интересно: в фильме звучит только мелодия. Слова каждый «подбирает» сам. Такое сотворчество со зрителями получается!
Е.П.: Кстати, о народе: он в съёмочную группу подобрался и правда самый разный. Писатель-краевед с Алтая Сергей Тепляков, подробно изучивший обстоятельства съёмки ленты, что называется, на месте, писал:
Народ – это для него важно. Фильм многоголосый, как деревня. Ему хочется, чтобы он в фильме говорил, пел, и вообще был. Пашка Колокольников всегда – в клубе, в чайной, на нефтебазе, в больнице – находится в гуще людей, среди лиц и голосов. Режиссер тащит в кадр всех, кого считает подходящим – ростом, лицом, глазами. Однажды ассистент привёл человека, которого приметил в буфете гостиницы Горно-Алтайска. Он, обросший, в прожжённой у костра одежде, в истёртых сапогах, пил чай. Ассистент спросил, не хочет ли он сняться в кино, в эпизоде. Мужик сказал, что вообще не прочь. Его привели к Шукшину, они разговорились, оказалось, это поэт Глеб Горышин, в те годы работавший в геологических партиях. С этого началась их дружба.
Мало кто знает, что одна из манекенщиц, демонстрировавших наряды на «подиуме» сельского клуба, – Ангелина Вовк, будущая известная телеведущая, а тогда – студентка ГИТИСа, подрабатывавшая на показах мод.[224]
Все знают и про Беллу Ахмадулину, сыгравшую в этом фильме журналистку. На Алтае Ахмадулина, правда, не была; её эпизоды снимались в Москве.
Актриса, играющая хозяйку, по сути, старуху-сказочницу в теремке, – это легендарная мхатовка Анастасия Платоновна Зуева, народная артистка СССР, дружившая с Булгаковым, Пастернаком и… лётчиком Валерием Чкаловым. Эпизод целиком держится на мастерстве устного рассказа актрисы. И как же она рассказывает! Закрываю глаза (как Пашка в том эпизоде) – и слышу, как под видом голой женщины ходила по земле Смерть, как дала она одному шофёру деньги, чтобы он ей белой материи купил, а мужик те двадцать рублей пропил. А Смерть-то саван себе искала. Вот вскоре после этого и война началась… Отлично!
Вот ещё интересный эпизод со съёмок, описанный Тепляковым:
Вместо Куравлёва горящую машину должен был вести дублёр. Понятно, что каскадёра из Москвы никто выписывать не собирался. Добровольца нашли прямо на месте, на нефтебазе. За вознаграждение он согласился выполнить трюк, дал расписку, что в случае чего ни к кому претензий не имеет.
У нефтебазы купили списанную машину. Пиротехники заложили по маршруту следования заряды – для пущего эффекта. На то место, куда должен был выпрыгнуть дублёр, насыпали побольше песка. О том, что киношники собираются сбрасывать машину с обрыва в реку, узнал весь Горно-Алтайск – зеваки густо облепили берега́.
Договорились, что дублёр будет ехать медленно, чтобы успеть спрыгнуть. Но, как потом выяснилось, разгоревшиеся бочки так жгли водителю спину, что ехать медленно он не мог – и нажал на газ. Съёмочная группа с ужасом смотрела, а когда шофёр выпрыгнул и остался лежать, началась паника. Бежали к нему, не помня себя. Шукшин – первый. «Живой?» – «Живой». – «А чего лежишь?» – «А что, можно вставать?» Оказалось, дублёр не знал, когда кончается съёмка, и решил лежать до упора, чтобы не делать второй дубль.
Под берегом, куда рухнула машина, грохнули три взрыва – взрывчатки пиротехники не пожалели. Обломки летели во все стороны и едва не накрыли костюмера Елизавету, которая, по замыслу, на берегу реки Маймушки колотила вальком половики. Убедившись, что дублёр цел, Шукшин побежал успокаивать Елизавету, едва живую от испуга.[225]
Так что далеко не только героем-Пашкой сильна эта лента. Считаю, получилось законченное, сильное художественное высказывание о народе, живущем среди суровых красот, трудно работающем, но имеющем силы и желания, чтобы мечтать и веселиться. Потому и заканчивается лента так – мол, с такими, как Пашка, хорошо в армии. Легко представляю я его солдатом! И отличным солдатом, между прочим. Хорошие солдаты России нужны были, есть и будут, наверное, нужны всегда.
М.Г.: Ну и ещё – в фильме очень много видов Алтая. Он и начинается прекрасными кадрами предгорий. Об этом пишет киновед Юрий Тюрин:
Фильм «Живёт такой парень» открывается видом будничного рабочего посёлка. Чёрно-белое изображение… Грузовики, бензовозы, асфальтированная улица с редкими, тронутыми осенью деревцами, чайная, куда деловито заходят проголодавшиеся, намотавшиеся шофёры. И спускаются по ступенькам чайной двое – молодой, в кепке, и пожилой, угрюмый с виду человек с маленькими, неожиданно добрыми глазами. Знакомить нас с ними режиссёр не спешит.
Камера приглашает вглядеться в широкий окружающий мир. Словно новый человек, ненароком попавший в посёлок, она оглядывает дальние горы, уходящие за окоём, степные предгорья, немолчную реку Катунь. И только затем смотрит в спины тем двоим, что вышли из чайной, – они шагают к своим машинам, их ждёт дорога – Чуйский тракт.
Круговая панорама, единый кусок.[226]
Е.П.: Прекрасен шукшинский Алтай!
М.Г.: А вот современные отзывы простых людей с сайтов о кино – пишут те, кто посмотрел фильм только сейчас, уже новое поколение:
«Кинолента поражает своей простотой подачи, искренностью и чистотой. Сейчас нет ни такого уровня диалога со зрителем, ни такой высокой нравственной и моральной нормы, какие были в те времена».
«В фильмах Шукшина мне нравится неподдельная простота и искренность всех героев. Такое чувство, что ты смотришь настоящую жизнь, а не постановку».
«Сюжет о забавном парнишке-весельчаке, который ведёт себя очень смело и продвинуто в любой компании, в которой он бы ни находился. Молодой и смышлёный, он ищет свою любовь – и не понимает, почему у других она есть, а его всё стороной обходит. Полон фантазий и иллюзий, он смело шагает по жизни».
Про «трикстера» – «демонически-комического дублёра культурного героя, наделённого чертами плута, озорника», выражаясь словами великого филолога Елеазара Мелетинского, – никто не пишет. Равно как и о «подлинно партийном и тенденциозно идейном» поиске идеала. Канули такие поиски!
Ну и поставим точку, вспомнив слова Шукшина о своём фильме, сказанные в 1965 году, когда он думал уже о новом проекте:
Результатом недоволен. Не кокетничаю. Много наива. Робко владели камерой. Главная идея фильма получилась в лоб.
Не думаю, что это справедливое суждение. Просто так бывает – занимаясь чем-то новым, к старому здорово охладеваешь…
Е.П.: Середина шестидесятых – время закрепления Шукшина в литературе и кино, время окончания его «пути наверх». Ученичество – закончено. Шукшин занял место в жизни.
У него выходят ещё две книги – кинороман «Живёт такой парень» и «Любавины». Он становится членом престижнейшего для СССР сообщества – Союза писателей, куда безуспешно мечтали попасть сотни рядовых литераторов. Но для этого нужно было преодолеть «заколдованный круг», почти как в сказке: претендовать на членство в Союзе писателей СССР мог только автор двух книг, а чтобы напечататься в советском издательстве, нужно было быть членом Союза писателей… Членство давало множество бонусов: дома творчества, квартиры, творческие командировки, в том числе и «за бугор».
В феврале 1965-го у Шукшина рождается первая дочь. А ещё – он наконец-то переезжает в отдельную,
М.Г.: Да, наконец-то была построена его первая кооперативная квартира – в районе Свиблово, ЖСК «Экран». Двухкомнатная хрущёвка-малогабаритка в блочном доме, в 30 с чем-то метров. Простодушные земляки, бывало, удивлялись – чего это дали такую маленькую? На что Шукшин мрачно отвечал – мол, сам купил, на свои деньги, на сколько хватило. Но самое-то главное дело не в метраже, а в принципе – кончились скитания, своё жильё появилось, пусть и немудрёное!
Проживёт здесь Шукшин до 1972-го, когда исполком Моссовета выделит ему четырёхкомнатную квартиру площадью 74 метра на улице Бочкова, рядом с метро Алексеевская.
Е.П.: Квартира в Свиблово станет площадкой настоящей драмы. Здесь будет жить Лидия Федосеева и две их с Шукшиным маленькие дочери – Мария и Ольга. Но здесь же будет бывать и Виктория Софронова с первой дочерью Василия Макаровича, Катей.
Виктория Анатольевна вспоминала:
Вася оказался меж двух огней. Он жил то с Лидой, то со мной. Ему дали квартиру в Свиблово, и, когда у него с ней что-то не заладилось и она ушла, он как-то пригласил нас с Катей к себе. Мы приехали, но мне там было неуютно. К тому же Вася пил. Мы уехали…[227]
М.Г.: Да, отношения с Викторией Софроновой у Василия Макаровича были, конечно, не столь бурные, как с Лидией Чащиной-Александровой, но тоже весьма драматичные.
Екатерина Васильевна, первая дочь Шукшина, описывала обстоятельства знакомства матери и отца так:
Мама моя, Виктория Анатольевна Софронова, закончив филологический факультет МГУ и аспирантуру ИМЛИ, занималась советской прозой, готовя себя в литературные критики. Как-то, просматривая «Новый мир», увидела совершенно незнакомое имя – Василий Шукшин. Пролистала дальше. Там Айтматов, Залыгин – состоявшиеся авторы. И тут моя мама с немецкой педантичностью говорит себе: «Как же тебе не стыдно! И это критик!». Вернулась к Шукшину, прочитала – и влюбилась. Её ошарашила, обезоружила живая, своя интонация, абсолютно неожиданная для того времени. Мама написала рецензию. Прошло ещё пару лет, и однажды, с приятельницей Ириной Гнездиловой, которая работала редактором издательства «Молодая гвардия», где у отца готовился сборник, они пошли в ЦДЛ. Там и состоялось знакомство. Посидели в ресторане, потом начались звонки. Сначала звонила Ирина: «Тебя ищут!». Мама брыкалась – но, честно говоря, недолго.[228]
Добавим, что Софронова успела опубликовать довольно лестную рецензию на сборник Василия Макаровича «Сельские жители» – ещё до знакомства с ним, но точно не за пару лет, а год в год. Рецензия вышла в первом номере «Знамени» за 1964 год под названием «Талант души». Работала Виктория Анатольевна редактором отдела прозы в журнале «Москва». В 1964-м и начались их отношения.
А что до того вечера в ЦДЛ, закончившегося в ресторане, то Виктория Софронова ещё запомнила, что Шукшин «странно переминался с ноги на ногу», пояснив: жмут новые туфли, купленные специально ради выступления в ЦДЛ. Символично! Эпоха сапог закончилась, и это тоже говорит о новом этапе в жизни Шукшина.
К слову, Василий Белов утверждал, что любимым анекдотом Шукшина был такой:
Сибирский мужик стоит у газетного щита, читает заголовки, перетаптывается, ярится, негодует вслух: «Ну, гады, ну, жмут! Ну, жмут, мерзавцы!». Милиционер кладёт сзади руку на плечо мужика: «А ну, пошли… Скажешь, кто тебя жмёт…» – «Да сапоги жмут! – обернулся и чуть не завизжал мужичок. – Так сжали – никакого терпенья». Милиционер убрал руку с плеча и пошёл прочь. «А я знаю, на кого ты подумал!» – крикнул мужик вдогонку.
Сапоги ему тоже стали жать. Вырос венецианский лауреат из них!
Осенью 1964-го Василий Макарович возил Викторию на Алтай, показывать матери. Прошло выездное мероприятие так себе: имело место, к сожалению, столкновение двух культур – пусть не «горячее», но несомненно конфронтационное. Это Шукшин привык одновременно жить и в условном «городе», и в условной «деревне», и это мерцание составляло, может быть, один из основных нервов его творчества… Вот что пишет сама Виктория Анатольевна про ту проездку:
Только мы сели в самолёт, который должен был приземлиться в Москве, – Вася весь внутренне подобрался, сосредоточился, ушёл в себя. В самолёте мы почти не говорили. Мрачные мысли не отпускали его до конца полёта. Так Василий Макарович Шукшин перелетал из одного мира в другой.[229]
Очень важное замечание про шукшинское «двоемирие»! С той или иной степенью лёгкости и внутреннего комфорта он мог одновременно существовать в обоих мирах. Его спутники – а особенно спутницы – к такому были неспособны. Может быть, за исключением Лидии Федосеевой… Не в этом ли её секрет?
Е.П.: Тут нельзя не упомянуть, что Виктория была дочерью литературного генерала из числа высшего комсостава – самого Анатолия Софронова! Редактор «Огонька», писатель, поэт, переводчик, драматург, сценарист, общественный деятель, журналист – а ещё Герой Социалистического Труда, лауреат двух Сталинских премий, кавалер трёх орденов Ленина, депутат, секретарь Союза писателей…
Софроновым написаны десятки песен, которые распевала вся страна. С ним работали композиторы Семён Заславский, Сигизмунд Кац, Юрий Милютин, Матвей Блантер. Песни на стихи Софронова в разные годы исполняли Владимир Бунчиков, Владимир Нечаев, Вадим Козин, Николай Рубан, Владимир Трошин, Ольга Воронец, Майя Кристалинская, Иосиф Кобзон, Нани Брегвадзе, Мария Кодряну. Его комедия «Стряпуха» была сыграна к 1960 году 4637 раз, а «Стряпуху замужем» поставил в Вахтанговском театре Рубен Симонов; в спектакле блистали Михаил Ульянов, Юрий Яковлев, Людмила Максакова, Николай Гриценко, Юлия Борисова. В телефильме «Стряпуха» (1966) отметились Владимир Высоцкий и Инна Чурикова. Его песня «Шумел сурово Брянский лес» стала гимном Брянской области. Хотите не хотите, а Анатолий Софронов был
Вот почему роман подающего надежды молодого писателя с дочкой «самого» многие тогда восприняли как часть продуманной стратегии… «Путь наверх»!
Однако мы никаких суждений на этот счёт выносить не станем. Любовь есть Божья тайна, Россия есть Россия, даже если она когда-то носила имя СССР.
Виктории Софроновой Шукшин писал из очередной киноэкспедиции – узнав о её решении оставить ребёнка – такие слова:
Ви-ка!!! Люба моя родная! …Что я тебе могу сказать! Назвать храброй – мало и скучно. Отчаянной – боюсь, ибо понимаю, что отчаяние – не доблесть, и в любую минуту отчаяние перейдёт в поступок совсем малодушный. И всё-таки, что же я скажу-то?! Спасибо, любимая моя, я помню, как мне легко с тобой, как хорошо и интересно… Милая, у меня такой «девятый вал» нежности. А нежности я всегда стыдился. Ну, расскажи мне что-нибудь сама, я люблю ВАС, мой милый дружок.[230]
Тут искренние чувства! Искреннее желание стать отцом!
А вот с отцом Виктории, Анатолием Софроновым, отношения у Шукшина – не сложились. Вернее, их практически не было: из мемуаров нам известно ровно об одной их встрече, закончившейся ничем. В жизнь дочери (ей за тридцать, была уже замужем раньше) советский литгенерал не вмешивался. Так что положением практически «члена семьи» Софронова Шукшин никак не воспользовался.
М.Г.: Да и самой семьи с Викторией – не получилось. Софронова вспоминала:
Жили мы вместе, но Вася часто был в разъездах, на съёмках. Когда приезжал, к нам приходили его друзья: оператор Саша Саранцев, Вася Белов. Мы всё спорили. Я и мама защищали советскую власть, а Вася ругал. У него же отец был репрессирован. И он вообще очень отличался от всех. В шкафу, например, у него стояла иконка. Я Шукшина очень любила. А он был ревнив. Однажды даже подрался с Саранцевым из-за того, что тот, прощаясь, меня поцеловал.[231]
После их расставания Шукшин виделся с дочерью не слишком часто. Но, как пишет Софронова, «на Катин день рождения он приходил всегда, когда мог. Когда не мог, приходили его открытки или телеграммы»[232]. При этом официально удочерил Катю не сразу, а только в 1972 году, лишь за два года до смерти.
Е.П.: Расставание-то расставанием, но… Когда Шукшин
Жизнь не всегда укладывается в арифметические расчёты: «пришёл – ушёл». Если бы всё было так просто… Приходил, уходил, опять приходил. Всегда неожиданно, без звонка, забирал маму, потом мама уходила, потом опять уходил-приходил… И так много лет. Что-то вроде пыточной… Выросши, но не повзрослев, я спрашивала маму: «Что ж ты терпела?». Она один раз ответила: «Когда приходил – всё остальное забывала». Несколько раз, правда, пыталась прекратить эти мучительные отношения. …Отец не отпускал – и она не могла освободиться.[233]
При этом ни от Виктории Анатольевны, ни от Екатерины Васильевны плохих слов о Шукшине мы не слышали. Ровно наоборот.
М.Г.: Вот и Лидия Федосеева-Шукшина, вспоминая о том, как начался их роман, признаётся:
Правильно говорят – от ненависти до любви один шаг. Иногда этот шаг превращается в долгий путь. И я этот путь прошла. Во время съёмок «Какое оно, море?» он был несвободен – но он ещё со времён учёбы во ВГИКе
Е.П.: Эх, Василий Макарович! Знал он какой-то тайный ключик к женским сердцам!
Но давайте лучше о его прозе. Вот тут он совершенно точно не изменял – своему предназначению, самому себе. В описываемый период, то есть в середине шестидесятых, Шукшин как писатель был связан с «Новым миром». Хотя как – связан? С Твардовским чаёв не гонял. Был для него, думаю, всего лишь одним из многих хороших писателей (а других, как считал Твардовский, журнал не публиковал). Какой-то внутренней близости у них – не было.
М.Г.: Наверное, и быть не могло. Вот характерный эпизод из воспоминаний Василия Белова, бывшего некоторое время тоже «новомировским автором», о беседе с Твардовским:
Мы говорили тогда о положении крестьянства. Моя позиция была вполне радикальна: надо устранить советское крепостное право и дать паспорта всем колхозникам. Александр Трифонович вдруг поднялся из-за стола во весь свой богатырский рост. Он вышел на середину кабинета и широко развёл руками:
– Так ведь разбегутся же все![235]
Шукшин и Белов, «разбежавшиеся» из деревень не без труда, вряд ли могли разделить пафос Твардовского.
Тем не менее, Шукшин в «Новом мире» публиковался с радостью. Он понимал, что внимание аудитории, прежде всего той самой, «прогрессивной», столичной, к которой он, может, и относился с подозрением, но к которой (особенно первое время) страстно тянулся, именно на стороне «Нового мира», а никак не «Октября».
Попал он в журнал при посредничестве знаменитого писателя, лауреата Сталинской премии, будущего эмигранта и диссидента Виктора Платоновича Некрасова. Некрасов, судя по всем воспоминаниям, был хорошим, добрым, щедрым человеком, увлекающимся новыми идеями и новыми именами. (А что выпить любил – так, прямо скажем, их с Шукшиным это могло только сблизить.) Помог он и Шукшину с «Новым миром». Вот как рассказывал об этом сам Некрасов:
Отправил в «Новый мир» Асе Берзер, от неё всё зависело в этом журнале. Повесть она прочла, увидела, что парень кое-что может, но для печати не взяла (кажется, это были «Любавины»), попросила, если есть, принести рассказы. Вася принёс. Ася прочла и тут же дала в номер. Так родился писатель Шукшин.[236]
Е.П.: Анна Самойловна Берзер была замечательным редактором, как говорится – сейчас таких нет.
Её рука прикасалась к текстам как орудие высшей справедливости, это была такая редакторская школа: оставлять только абсолютное,[237]
– вспоминала Анну Самойловну добрым словом Людмила Петрушевская. Многих Берзер открыла (например, Солженицына), многим помогла, хотя, конечно, «всё решал» в журнале – только Твардовский. В.Гроссман, Ю.Домбровский, В.Некрасов, В.Сёмин, Г.Владимов, В.Войнович, Ф.Искандер – Шукшин оказался в хорошей компании.
Однако после публикации в «Новом мире» двух циклов рассказов («Они с Катуни» – 1963, № 2, и «Рассказы» – 1964, № 11) писатель не печатается на страницах этого журнала в течение двух с лишним лет. 1965–1966 гг. – это вообще период заметного охлаждения отношений Шукшина со столичными изданиями. Отвергнутый «Новым миром» роман «Любавины» он публикует в журнале «Сибирские огни», там же в 1966 году появляется цикл «Три рассказа». И только в начале 1967 года начинается следующий этап сотрудничества Шукшина с «Новым миром». Пойдут уже иные по всем статьям рассказы, многие из них – вершинные для шукшинской прозы.
М.Г.: Но важно то, что рассказы, опубликованные в «Новом мире» в 1964 году, «Стёпка» и «Змеиный яд», носят переходный характер. В них много обобщающего, отходящего от «моментальных снимков» действительности, которых в «Сельских жителях» хватало. Характер героев тут не исчерпывается понятиями «городской» или «деревенский», тут всё сложнее. Рассказ «Стёпка», например, можно считать первым рассказом о легендарных шукшинских «чудиках». И, кстати, именно на «Стёпку» набросились критики (правда, уже после выхода фильма «Ваш сын и брат», в сценарии которого использован этот текст; фильм снимался в 1965 году).
Василий Макарович первоначально хотел назвать рассказ просто «Дурак». Стёпка и верно дурак – с житейской точки зрения. Но Шукшин имел в виду, думаю, иное: как отмечает шукшиновед Павел Глушаков, слово это здесь
…не несёт никакого бранного значения, а скорее актуализирует мотивы досады и горести за судьбу «непутёвого», то есть сбившегося с пути героя, симпатичного автору (это откликнется потом в повести-сказке «До третьих петухов»).[238]
Е.П.: Критики, ругавшие Шукшина, опасались, что Стёпка и зарезать может. Мол, нечего уркам симпатизировать. На эту критику Василий Макарович откликнулся одним из своих программных текстов. Как будто пытался что-то доказать себе самому, хотя вещи говорил меж тем важные для всех. Не только для зрителей-читателей, но вообще для всех, живущих в нашей стране.
Что я хотел?.. Вот сейчас начнётся тягомотина: что я хотел сказать своим Степаном в рассказе и фильме. Ничего не хотел. Я люблю его. Он, конечно, дурак, что не досидел три месяца и сбежал. Не сбежал снова воровать и грабить. Пришёл открыто в свою деревню, чтобы вдохнуть запах родной земли, повидать отца с матерью. Я такого дурака – люблю. Могуч и властен зов Родины, откликнулась русская душа на этот зов – и он пошёл. Не надо бояться, что он «пырнёт ножом» и, «кривя рот, поёт блатные песенки…». Вот сказал: не надо бояться. А как докажешь? Ведь сидел? Сидел. Но всё равно бояться не надо. Я хотел показать это – что не надо бояться – в том, как он пришёл, как встретился с отцом, как рад видеть родных, как хотел устроить им праздник, как сам пляшет, как уберёг от того, чтоб тут не сломать этот праздник, и как больно ему, что всё равно это не праздник вышел…[239]
Праздник, праздник нужен русскому человеку, задавленному буднями! И то, что будни эти тюремные, лагерные, – это только художественное заострение. Любые будни таковы. А праздники на нашей улице так редки – что во времена Шукшина, что сегодня…
М.Г.: А в общем по тексту Шукшина видно, что критика всё же задевает его за живое и к ней он пока не привык. Кстати, ответом на такие разного рода нападки можно считать рассказ – практически фельетон, – который так и называется: «Критики». Он был опубликован в том же 1964 году в журнале «Искусство кино».
Е.П.: Если это и фельетон, то довольно горький.
Пенсионер Тимофей Новооскольцев, бывший плотник, жёстко критикует фильмы, причём не очень разбираясь в них (он ещё и глух, ничего не слышит из сказанного на экране). Суждения его – комичны. Но какая-то правда за всем этим стоит! Только что́ это за правда?
– Они понимают, а мы с тобой не понимаем! – громко заговорил он. – Ты, говорят, дурак, дедушка! Ты ничего в жизни не понимаешь. А они понимают! Денег много?! – Дед уже кричал. – Если и много, то не подымай нос! А я честно всю жизнь горбатился!.. И я же теперь сиди помалкивай. А ты сроду топора в руках не держал![240]
Признавать полностью правоту этого любителя кино и выпивохи Шукшину как киношнику не с руки. Но и отвергнуть жизненную правду как важнейший критерий искусства он тоже не может. Опять же: где границы, за которыми правда превращается в демагогию? Серьёзнейший для Шукшина вопрос! Есть, думаю, в образе плотника-максималиста и элементы самопародии, на которую Шукшин всегда был мастер.
М.Г.: Совсем не случаен этот рассказ! И, думаю, сильно раньше он написан быть не мог: Шукшин тут стремительно уходит от некоторой прямолинейности «Сельских жителей».
Ещё одним свидетельством того, что 1964–1965 годы стали для Шукшина переломными, можно считать публикацию романа «Любавины».
Е.П.: Вернее, его первой части, именуемой «первая книга».
М.Г.: Ну, а второй-то, по сути, и не было.
«Вторая книга» была опубликована только в 1987 году. Степень дописанности, законченности этой части романа – непонятна.
Существует версия, что причиной поздней публикации стал… пропавший титульный лист. Лев Аннинский так пишет об этом в комментарии к роману:
Архив В.М.Шукшина при переездах его не всегда сохранялся в идеальном порядке; вышло так, что титульный лист, на котором стояло «Любавины. Книга вторая», затерялся, а может быть, и нарочно был положен автором отдельно. Без титульного листа рукопись, где действовали герои со знакомыми фамилиями и попадались куски, знакомые по прежним публикациям, казалась – при беглом просмотре – одним из черновых вариантов этих старых вещей. Прошло время, титульный лист обнаружился, «нашёл» своё место во главе рукописи, – и тогда стало ясно, что в архиве лежит вчерне законченная рукопись романа.[241]
Впрочем, как справедливо замечает Аннинский:
Вторая книга «Любавиных», конечно же, была бы найдена в архиве В.М.Шукшина намного раньше, если бы… её искали, если бы о ней было известно, если бы, скажем, Шукшин в своё время предлагал её редакциям, вообще как-то говорил бы о ней. Но он редакциям её не предлагал и вообще о ней помалкивал. Потому её и не искали.[242]
Да и Шукшин, при первой публикации пометивший текст «книга первая», при перепечатках эту пометку снял. Мол – всё, роман закончен.
О датировке «второй книги» «Любавиных» недавно вышла статья Евгения Обухова в «Новом мире», где автор предположил, что, возможно, «вторая книга» была закончена практически сразу после первой, то есть в самом начале шестидесятых.[243] В общем, почему бы и нет?
Е.П.: Да что мы зациклились на второй книге? Ведь и первая выглядит вполне завершённым произведением. И очень непростым. Принято считать этот роман творческой неудачей Шукшина, признаком его «болезни роста» (на «Любавиных» как раз, дескать, и закончившейся), но сам Василий Макарович в авторском вступлении к публикации в газете «Литературная Россия» (где была напечатана глава из романа) так описывал свою задачу:
Мне хотелось рассказать об одной крепкой сибирской семье, которая силой напластования частнособственнических инстинктов была вовлечена в прямую и открытую борьбу с Новым, с новым предложением организовать жизнь иначе. И она погибла. Семья Любавиных. Вся. Иначе не могло быть. За мальчиком, который победил их, пролетарским посланцем, стоял класс, более культурный, думающий, взваливший на свои плечи заботу о судьбе страны.[244]
Прямо какие-то сибирские «Будденброки»!
Фильм, поставленный по книге в 1971 году (не Шукшиным), так и называется – «Конец Любавиных». Леонид Головня сделал фильм вот о чём, цитирую аннотацию:
О ликвидации банды, созданной членами кулацкой семьи Любавиных в первые годы советской власти в Сибири.
У Шукшина в романе – главное уж точно не это.
«Любавины» – роман-размышление о сибирской деревне, о сибирском характере. Можно ли было устоять перед чужаками? Образовать свою, сибирскую, крестьянскую утопию? Что было бы, если б Любавины – победили?
Время действия тут достаточно условно. В деревне, где живут персонажи, якобы двадцатые годы, а столкновение по жёсткости такое же, как в начале тридцатых. С одной стороны, Шукшин маскировался: про коллективизацию ему написать бы тогда не дали, а о временах НЭПа – можно было. Да и влияние на жизнь недавно отгремевшей Гражданской войны в эти годы было действительно велико, о ней тоже можно было писать (целая традиция имелась, тот же «Тихий Дон»). С другой стороны, обострить противоречия нужно было Шукшину для решения художественной задачи.
М.Г.: Кстати, в романе, законченном в целом в начале шестидесятых, то есть вместе с первыми рассказами, много отсылок к действительно существующим реалиям. Герои тут уж действительно «взяты из жизни» (за что иной раз простодушно хвалят поздние вещи Василия Макаровича, хитро и сложно устроенные). Да, потом Шукшин будет больше обобщать, глубже и сложнее типизировать… А здесь и мать угадывается, и односельчане, и само место действия. Кстати, как считают краеведы, Любавины действительно жили в Сростках. Их настоящая фамилия – Петровы, а Любавины – это прозвище, которое они получили по имени матери Любы, а по-деревенски – Любавы… Дом Любавиных стоял в Сростках на Куделькиной горе (район дома матери Шукшина).
Е.П.: Закончил Шукшин книгу в 1961-м – но опубликовал лишь 4 года спустя. Журналы, в которых он уже был желанным гостем с рассказами, романом не заинтересовались. Ни «Октябрь» (хотя, как помним, Кочетов говорил о «большой прозе» Василия Макаровича, что называется, предвкушая), ни «Новый мир».
Более того, «Любавиных» отверг даже журнал «Москва», рангом, что называется, пониже (хотя и со своими особенностями: «Мастера и Маргариту» напечатают ведь именно там). Характерна аргументация внутреннего рецензента Льва Линькова: зачем автор столь ярко выписал этих вражин, кулаков? Следовало больше души вложить в приезжих, посланцев советской власти! Коммунистов-комсомольцев, работников сельсовета в романе – явный недостаток, зато варваризмов-вульгаризмов и кровищи – переизбыток. Лучше бы наоборот. Однако рассказы Шукшина «Москва» (в котором, напомним, работала шукшинская подруга Виктория Софронова!) печатать продолжала.
М.Г.: Хорошо, что хоть «Сибирские огни» роман опубликовали! Да и то ведь – со скрипом и исправлениями…
Шукшин уже готов был забрать роман и оттуда – он писал своему редактору Николаю Яновскому, имея в виду и других внутренних рецензентов «СибОгней»:
И неужели это действительно так важно, что в деревне (нам с Вами двоим известно) живут ещё люди с фамилиями из романа? Ну? И что? Смею тебя уверить: они наши книжки не читают, ибо им часто и часто – неинтересно. Господи, когда же мы почувствуем, что ведь это нужно – чтоб нас читали.
Как будто трудно исправить некоторые неточности в смысле времени – раз плюнуть! Но ведь тут и одно и другое – и «стиль», и «фамилии» – да всё: карандаш! Увольте. Простите.
Николай Николаевич! Прошу наш договор перечеркнуть, – я в тех размерах исправления, какие предлагает редакция, <делать> не согласен. Смалодушничал, простите, – согласился. Не надо всего этого. Я начну исправлять – угодничать: кому это надо?[245]
Всё же договорились – и «Любавины» вышли сразу в четырёх (!) номерах «СибОгней». И почти сразу, в том же 1965 году (работа шла параллельно), в издательстве «Советский писатель». Не бог весть какой тираж – 30 тысяч экземпляров. Через семь лет, ещё при жизни Василия Макаровича, книгу переиздали в Карелии – тиражом уже 100 тысяч.
Рецензии появились как положено, Шукшина рецензировали уже активно, – но были они какие-то сдержанные, если не сказать кислые. Неожиданно досталось Шукшину, хоть и вскользь, от самого академика Виноградова (в обзорной статье о, как сейчас бы сказали, трендах современной прозы) – за обилие вульгаризмов и диалектизмов…
Добавлю ещё немного загадочности в историю о продолжении «Любавиных». Шукшин в 1967 году говорил:
Думаю года через два приступить к написанию второй части романа «Любавины», в которой хочу рассказать о трагической судьбе главного героя – Егора Любавина, моего земляка-алтайца. Главная мысль романа – куда может завести судьба сильного и волевого мужика, изгнанного из общества, в которое ему нет возврата. Егор Любавин оказывается в стане врагов – остатков армии барона Унгерна, которая осела в пограничной области Алтая, где существовала почти до начала тридцатых годов. Он оказывается среди тех, кто душой предан своей русской земле и не может уйти за кордон, а вернуться нельзя – ждёт суровая расплата народа. Вот эта-то трагедия русского человека, оказавшегося на рубеже двух разных эпох, и ляжет в основу будущего романа.[246]
Е.П.: Но заметьте, что именно эту часть, именно что «вторую книгу» с точки зрения хронологии повествования, Шукшин – не написал. Лев Аннинский и другие говорят про
После выхода «Любавиных» Василий Макарович с гонорара купил матери дом. Так что квартира в Москве и новый дом в Сростках появились почти одновременно. Мария Сергеевна прожила в нём с 1965-го по 1972 год. И сам Василий Макарович там гостил, нередко с друзьями. Писал в большой комнате, как вспоминала мать, ночи напролёт. Теперь в доме музей, в нём бывали тысячи людей!.. Так что польза от «Любавиных» точно была, не сочтите за неловкую шутку. Но всё же видно, видно, что Шукшин ещё только в начале пути. А ведь жить ему оставалось меньше десяти лет…
М.Г.: Конец 1965-го – начало 1966 года Шукшин провёл в старинной психиатрической клинике им. Корсакова, что в Хамовниках и граничит с усадьбой Л.Н.Толстого. Пытался справиться с алкогольной зависимостью.
Лежал, не бунтуя, даже находил в больничном пребывании особый смысл, о чём сообщал Ивану Попову и Василию Белову. Хотя, конечно же, тосковал, писал оттуда Виктории Софроновой, что видит во сне их дочь (Кате как раз годик исполнился).
Видимо, понимал, что передышка нужна («Загнал я себя настолько, что ни в какие ворота», – писал в письме). Конечно, загнал. Подъём последних лет был слишком крут, чуть ли не вертикален, осложнён множеством неприятных хлопот, кознями злых критиков или настойчивых женщин. Отлежался. Пить не бросил.
Что ещё было в 1966 году? Побывал Василий Макарович у Белова в его Тимонихе. Памятный факт! У друга в гостях понравилось – но бездействия не выдержал, всё рвался в город.
Самое главное, пожалуй, событие года – сбор материалов о Степане Разине (не во время ли долгих больничных размышлений оформилась эта мысль – заняться, наконец, Стенькой?). Специально ездил на Волгу и на Дон! Хотя, надо полагать, мысль о народном герое, его судьбе и месте в мире возникла у Василия Макаровича значительно раньше.
В марте 1966-го он составил первую заявку на фильм о мятежном атамане, который в первоначальной версии должен был именоваться «Конец Разина». О Разине сказано было следующее:
Натура он сложная, во многом противоречивая, необузданная, размашистая. Другого быть не могло. И вместе с тем – человек осторожный, хитрый, умный дипломат, крайне любознательный и предприимчивый… Он был жесток, не щадил врагов и предателей, но он и ласков был, когда надо было. Если он мстил (есть версия, что он мстил за брата Ивана), то мстил широко и страшно, и он был истый борец за Свободу и предводитель умный и дальновидный… Почему «Конец Разина»? Он весь тут, Степан: его нечеловеческая сила и трагичность, его отчаяние и непоколебимая убеждённость, что «тряхнуть Москву» надо. Если бы им двигали только честолюбивые гордые помыслы и кровная месть, его не хватило бы до лобного места. Он знал, на что он шёл. Он не обманывался. Иногда только обманывал во имя святого дела Свободы, которую он хотел утвердить на Руси.[247]
О многом, о многом в русском характере по Шукшину говорят эти строки – а пожалуй что и о натуре самого Василия Макаровича тоже. «Осторожный», «хитрый», «дипломат», «предприимчивый»! Может, с каноническим образом «Калины красной» такое и не вяжется, но с реальным Шукшиным, каким его знали друзья и коллеги, – вполне!
Е.П.: Мысль о художественном воплощении образа Разина, возникшая весной 1966-го, так и не отпускала Шукшина до конца его жизни. А жить-то ему оставалось всего восемь лет – зато каких лет! Давших нам самое лучшее, на что он был способен, потребовавших от него невероятного напряжения.
А что касается алкоголя, то он, увы, в жизни и в творчестве Шукшина ещё несколько лет роль играл очень даже заметную. Как и в жизни нашего народа вообще.
М.Г.: Исследователь Александр Куляпин опубликовал в барнаульском литературном альманахе «ЛИКБЕЗ» замечательную статью «Алкогольный миф В.М.Шукшина». В ней, в частности, говорится:
Начиная с первого появившегося в печати рассказа «Двое на телеге» (1958), медовуха и водка (т. е. напитки русские) нередко символизируют у Шукшина радости жизни и теснейшим образом связаны с категорией «праздник»:
«Девушка раскраснелась, в голове у неё приятно зашумело и на душе стало легко, как в праздник» («Двое на телеге»).
«Водочка в сенцах стоит, зараза. С морозца-то так оно это дело пойдёт! Люблю празднички, грешная душа» («Капроновая ёлочка»).
«Ведь мы все пьём по праздникам… Праздничек подошёл – выпей» («Непротивленец Макар Жеребцов») и мн. др.
В рассказе «Беседы при ясной луне»… пристрастие к спиртному (в сочетании со стремлением «буянить на праздники») вообще осознаётся как русская национальная черта. Старик Баев даже подозревает, что он не русский, а американец, поскольку не находит в себе этой тяги.
Особенность русской ментальности, по Шукшину, в том, что «мужик наш серёдки в жизни не знает», поэтому, «если уж (…) пить так пить, а так даже и затеваться неохота. Лучше уж вовсе не пить, чем по губам-то мазать». Немца же «как с малолетства на серёдку нацелили, так он живёт всю жизнь – посерёдке. Ни он тебе не напьётся, хотя и выпьет, и песню даже не затянет… Но до края он никогда не дойдёт».[248]
Сразу же вспоминается «Железная воля» Лескова про расчётливого немца Гуго Карловича, столкнувшегося с «русской ментальностью» и принявшего смерть от русских блинов.
Столь кардинальное различие «коллективных представлений» определяет столь же кардинальные различия функций алкоголя в русской и западноевропейской культурах. Обращение к алкоголю может быть вызвано двумя противоположными устремлениями: человек либо пытается стать самим собой (т. е. сбросить маску), либо, наоборот, хочет стать другим (опьянение – полный аналог маски). При всей спорности обобщений такого масштаба, всё же можно предположить, что если европеец ориентируется преимущественно на первую из указанных функций алкоголя, то русский – на вторую.[249]
Хорошо, со знанием дела сказано барнаульским специалистом по Шукшину и водочке!
Е.П.: Да, и по этой логике (с которой, конечно, можно и поспорить) Шукшин выходит русским из русских. «Опьянение как аналог маски» – это для него, бывало, маску носившему и в трезвом виде, очень даже естественно. С другой стороны, опьянение позволяет поменять на время правила игры. А устаёшь ведь им следовать, как ни крути! Мы видели, что иногда у Василия Макаровича именно в нетрезвом виде что-то такое прорывается…
М.Г.: И ещё: Куляпин полагает, что у Шукшина
…в качестве русских алкогольных напитков… маркированы медовуха, самогон и, естественно, водка. Ну а герои, склонные «поиграть в джент
Е.П.: Думаю, Василия Макаровича в жизни, а не в художественном творчестве, разделение напитков на «наши» и «не наши» не больно-то волновало. Пил – разное. А потом бросил – и до самой смерти не пил.
Мотивы, по которым Шукшин крепко выпивал, более-менее ясны, и они не сильно отличаются от тех, которые присутствуют у всего мужского населения России. При этом в деревенской молодости это одни мотивы, в студенчестве – другие, потом, в киношной и литераторской пахоте, – третьи.
Вот почему бросил – интереснее. Дочь Мария, родившаяся в мае 1967 года, вспоминает:
Мама рассказывала, что, когда мне было несколько месяцев, папа пошёл со мной гулять. Зашёл с какими-то «друзьями» в пивную. Меня в коляске оставил на улице. Вернулся домой один. Первое, что спросила мама, открыв дверь: «Где Маша?». Папа стукнул себя по лбу, развернулся и побежал. Мама – за ним, причём она не бежала, а, шокированная, сползала по лестнице: с тех пор как Шукшин ушёл со мной гулять, прошло немало времени… Слава богу, они нашли меня на том самом месте, где папа меня оставил. Я спала, уписанная до шеи. Благо, никто не позарился на коляску. Может быть, именно после этого случая папа многое переосмыслил. Больше он ни грамма не пил, даже на праздник…[251]
Одна из самых знаменитых и, так сказать, поучительных историй о Василии Макаровиче. Впрочем, возможно, это только легенда.
М.Г.: Вот мы и подошли к самому, пожалуй главному, что случилось с Шукшиным в 1966 году, – у него наконец-то стала складываться семья. Официально с Лидией Николаевной они поженятся только после рождения Маши, через год. А 1966-й был временем, когда пара «притиралась» друг к другу. И притирка происходила не всегда гладко…
Но сначала вспомним, что Лидия Федосеева к моменту близкого знакомства с Шукшиным на съёмках в 1964 году тоже была особой непростой. Как раз во вкусе Василия Макаровича. Красивая, талантливая, подающая надежды актриса – но уже имевшая мужа и маленькую дочь. И, что немаловажно, «столичная» особа, «питерская», хотя отнюдь и не из привилегированных слоёв. Родилась она в Ленинграде в 1938 году.
Нас было трое детей, папа один работал, иногда на завтрак, обед и ужин – только варёная картошка без масла и хлеб. И я как-то даже попрошайничала на Невском проспекте! Ходила с протянутой рукой, просила 5 копеек на мороженое.[252]
Это с одной стороны, а с другой – с 7 лет она пошла в самую знаменитую и старейшую школу Ленинграда – «Петершуле». И очень рано проявила себя как актриса – уже в семнадцать лет сыграла во всенародном хите «Максим Перепелица» лаборантку (будущую героиню «Калины красной» не узнать здесь ни за что на свете).
Тут уж дорога была прямая – и в 1957 году она поступила во ВГИК. А уже в 1959-м на экраны страны вышла картина «Сверстницы», в которой Федосеева сыграла одну из главных ролей. Тогда же во время съёмок очередного фильма в Киеве Лидия познакомилась с актёром киностудии им. Довженко Вячеславом Ворониным – и в 1960-м родила дочь Настю.
Знакомство с Шукшиным во ВГИКе, по одному из рассказов Лидии Николаевны, состоялось благодаря тому, что наш герой был партийным активистом:
Он должен был провести со мной какую-то беседу. А какая может быть беседа? Я уже взрослый человек. Да и ему было стыдно со мной говорить, потому что у него самого судьба была сложная… Он у меня спросил: «Ну что, будем в комсомол вступать?» Я сказала, что нет. Тогда он ответил: «Тогда иди и никому не говори о нашем разговоре».[253]
Ну и разошлись в разные стороны до срока.
Но вскоре семья Федосеевой стала клониться к распаду – Лидия училась в Москве, её муж жил в Киеве, дочь – отдельно, с бабушкой… Потом начался бурный роман с Шукшиным. Важный момент: по сути, ради жизни с ним Федосеева пожертвовала своими отношениями с ребёнком.
Любопытно, что алкогольная тема при их первом – уже настоящем – знакомстве тоже присутствовала. По воспоминаниям Лидии Николаевны, Шукшин вошёл в купе (ехали на съёмки) с бутылкой. А появившемуся на месте съёмок «всё ещё мужу» Федосеевой Василий Макарович якобы предложил выпить и обсудить всё по-хорошему…
О непосредственном продолжении их знакомства рассказывают по-разному. Дадим слово самой Лидии Николаевне:
Я потихоньку наблюдала за Шукшиным: глаза у него зелёные – весёлые, озорные и хулиганистые. Компания оказалась на редкость приятной, и я запела. И запела – «Калину красную». Он вдруг странно посмотрел на меня – и подхватил…
Когда же все заснули, чувствую, как кто-то входит в купе. Смотрю – Вася. Тихонько присаживается ко мне и говорит: «Ну, давай, рассказывай о себе». Всю ночь мы проговорили.
Когда ехали в автобусе в Судак, остановились в лесочке. Помню, я первая вошла в автобус, а Шукшин за мной, и что-то под пиджаком держит. Спрашиваю: зверька поймал? А он мне – маленький букетик цветов. …Потом узнала, что это были первые цветы, которые он подарил женщине. Я долго хранила их.[254]
Конечно, совпадение с «Калиной красной» уж слишком, подозрительно эффектное… И неужели это действительно были «первые цветы, которые он подарил женщине»? Впрочем, Лидия Чащина-Александрова это косвенно подтверждает: ей он цветов – не дарил…
В воспоминаниях Василия Белова есть такой эпизод:
В один из московских приездов я прямо с вокзала залетел к Шукшину в Свиблово, где уже ночевал однажды. Но его дома не оказалось. Лида сказала, что он дома не живёт, и где он сейчас, она будто бы не знает. Знала, конечно, – и намекнула на Заболоцкого.
У Толи оказалась довольно большая, но какая-то пустынная, похожая на рубцовскую, комната. Из мебели стол да кровать. Ещё имелась раскладушка, которую и захватил беглый, совершенно трезвый и даже весёлый Макарыч. На полу около раскладушки валялись бумаги и прошнурованные фотокопии запретных книг. В ответ на мой вопросительный взгляд Макарыч крякнул:
– Да не могу я с ней сладить! Вот к Толе сбежал… Пьём кофе и думаем.[255]
«Трезвый» и временно сбежавший от жены. Важный момент! То есть, отнюдь не только алкоголь способствовал некоторым трениям между ними…
Е.П.: При всём том Василий Макарович Лидию Николаевну любил. Ревновал, по обыкновению. Снимал, где только мог. И тем самым определил её кинематографическую судьбу. В итоге ею сыграно более 100 ролей, среди них – немало главных, причём уже после Шукшина.
Я была дерзкая, очень вольная, со своим мнением. Меня переделал Шукшин. Постепенно своим духом покорил и пленил меня.[256]
Такое честное признание дорогого стоит!
А вот мнение Анны Самойловны Берзер, бесконечно далёкой от мира кино:
Для меня Шукшин всегда делился на два периода – до Лиды и с Лидой. Помню её вопрос при самом первом знакомстве: что я считаю у Васи самым главным. И свой ответ – прозу.
– И я тоже, – сказала она.
И фразу, которую Лида повторяла много раз как-то по-шукшински:
– Только бы Вася писал. Только бы Вася писал.[257]
М.Г.: Кстати, киновед Юрий Тюрин тоже находит следы прямого и благотворного влияния Лидии Николаевны на творческий процесс Шукшина:
Это она рассказала мужу о своей ленинградской подруге, которая – а была глухонемой – верила людям и любила всех: доверчиво и по-настоящему. В фильме Шукшина «Ваш сын и брат» образ глухонемой Веры – имя не случайно подобрано – стал выражением темы доброты и верности, совести и любви… А ведь в рассказе «Игнаха приехал», который был положен в основу сценария для заключительной части этого великолепного фильма, девушка эта, из алтайской деревни, говорила. После разговоров с Федосеевой образ стал решительно другим – в нём человечность, в нём душа.
Шукшин приступал к сценарию о Степане Разине – и Федосеева по случаю, зато к работе купила мужу в Киеве, у букинистов, сборник академического издания документов о Второй Крестьянской войне. Эти документы Шукшин использовал с жадностью.
Или: какая-то невысокая женщина в сарафане показалась Федосеевой похожей на копнушку сена. И вот отклик: сравнение это появилось в сказке-притче «До третьих петухов».[258]
Е.П.: Между прочим, упомянутый «Ваш сын и брат» вышел на экраны как раз в 1966-м. И прошёл как-то без особого шума. Правда, год спустя Шукшину он аукнулся, да ещё как: орденом и Государственной премией РСФСР! Орден, можно считать, дали по совокупности заслуг, но премию – именно за фильм.
Как откликнулись критики? Инна Левшина считала, что фильм «Ваш сын и брат»
…композиционной целостности оказался лишён, а фрагментарность киноповествования не вела в глубину, замыкала фильм в границах отдельных и разных, хотя по-своему всегда интересных, размышлений о жизни.[259]
При этом в другой статье она отмечала, что:
Степан, герой Шукшина и Куравлёва в фильме «Ваш сын и брат», несёт в себе эту шукшинскую любовь к избам родной деревни… Степан – это истинно шукшинский образ. Образ человека, живущего страстями, прямодушного, доброго. Голос земли, позвавшей к себе Степана, бродит в нём, будоражит его.[260]
А вот критик Евгений Громов сурово осуждал действия Стёпки, но с похвалой отзывался о позиции автора фильма:
Степан приносит своим бегством зло. После вторичного ареста Степана с горя заболевает мать, а для Веры, ждавшей брата чуть ли не больше матери, этот арест – целая трагедия.
Шукшин, и здесь он абсолютно прав, отдаёт пальму первенства нравственному закону, голосу совести, которая требовательнее и строже любого трибунала.[261]
М.Г.: Да, фильм вызвал противоречивые отзывы. Лариса Крячко, например, предъявила претензии к этической позиции писателя и режиссёра, а критик Орлов увидел в творчестве автора апологию «дикой, злой самобытности». На обсуждении в Союзе кинематографистов в апреле 1966 года были упрёки в «сгущении красок» при показе Шукшиным города.
Всё это крепко задело Василия Макаровича – и вызвало ответный опубликованный спич… Его иногда считают выражением шукшинского кредо, но, думаю, зря. Это полемика, попытка защитить своё ви́дение, своих героев. Мол, нечего их опасаться, они хорошие. Он задавал «Вопросы самому себе» (так называлась статья):
А нет ли тут желания оставить (остановить) деревенскую жизнь в старых патриархальных формах?
Во-первых: не выйдет, не остановишь. Во-вторых: зачем? Что, плохо, когда есть электричество, телевизоры, мотоциклы, хороший кинотеатр, большая библиотека, школа, больница?.. Дурацкий вопрос. Это и не вопрос – я ищу, как подступиться к одному весьма рискованному рассуждению: грань между городом и деревней никогда не должна до конца стереться. Никакой это не агрогородок – деревня – даже в светлом будущем. Впрочем, если в это понятие – агрогородок – входит электричество, машины, водопровод, техникум и театр в райцентре, телефон, учреждения бытового обслуживания, – пусть будет агрогородок. Но если в это понятие отнести и лёгкость, положим, с какой горожанин может поменять место работы и жительства, – не надо агрогородка. Крестьянство должно быть потомственным. Некая патриархальность, когда она предполагает свежесть духовную и физическую, должна сохраняться в деревне. Позволительно будет спросить: а куда девать известный идиотизм, оберегая «некую патриархальность»? А никуда. Его не будет. Его нет. Духовная потребность в деревне никогда не была меньше, ниже, чем в городе.[262]
В литературной заявке на сценарий (он сначала назывался откровенно и каламбурно – «Дуракам закон не писан», потом «Брат») Шукшин так и пишет:
Фильм должен вовлечь в себя разные стороны жизни, разных людей. Мир села (отец Степана, мать его, его глухонемая сестра, старик рыбак, соседи, родня). Это мир простой, как мычание коровы, как просто, каждый день, встаёт и заходит солнце. Мир воров и тунеядцев, высланных из столичных городов, мир злых и бессовестных людей (Ольга, её группа). Мир творческой интеллигенции (Вика, отец Вики, её друзья, мать, знакомые).[263]
Слишком просто. Слишком много характеристик героев через их место в обществе.
«Ваш сын и брат» – своего рода киноаналог «Сельских жителей» (как и следующая лента, «Странные люди»), то есть достаточно предсказуемая с художественной и идеологической точки зрения вещь.
Парадоксально, что рассказы, на основании которых написан сценарий («Стёпка», «Змеиный яд» и «Игнаха приехал»), уже содержат шаг в будущее, к «настоящему», сложному и глубокому Шукшину. А фильм – шаг назад.
Во времена ленты «Живёт такой парень» кинематографист Шукшин был сильнее писателя Шукшина. С этим фильмом ситуация поменялась: теперь кино Шукшина будет стараться догнать его прозу. Догонит, пожалуй, в «Печках-лавочках» и «Калине красной». Хотя и тут всё неоднозначно – может, и не догонит…
Е.П.: Это вопрос дискуссионный. Многие интеллектуалы считали, что кино Шукшина заведомо слабее.
Что же до фильма «Ваш сын и брат», то понятно, за что именно его наградили. За показ советской деревни в таком виде, в каком она и представляется властям. Это место, с одной стороны, благостное, с другой – не лишённое своего драматизма, впрочем, совсем не страшного. Плюс ко всему тут живут несколько странные люди – не враги, конечно, но многого не понимающие в силу отсталости. И эту отсталость Шукшин якобы и критикует.
Мне когда-то поэт Семён Липкин любопытную вещь сообщил про Михаила Зощенко, которого он хорошо знал. По уверениям Семёна Израилевича, Зощенко был настоящий советский человек, который простодушно полагал, что его гениальные короткие рассказы типа «Аристократки» вовсе не «очернение социалистической действительности», а здоровая критика «отдельных, всё ещё имеющихся недостатков», мешающих осуществиться этой действительности во всей её красе; что его зря шельмуют и облаивают.
М.Г.: Но вернёмся к ленте. Аннотация гласит:
В сибирском селе живёт старик Ермолай Володин. У него четыре сына и дочь. По-разному сложились их судьбы. Старший сын Игнат подался в Москву, в цирке выступает, демонстрирует недюжинную силу. Своей жизнью он доволен – и сманивает своими рассказами брата Максима. Максим устраивается в городе чернорабочим на стройку. В своих мыслях он всегда возвращается в деревню, но вернуться мешает гордость. Степан, средний сын, подрался «за правду» и попал в тюрьму. За три месяца до освобождения он совершает побег, чтобы повидать родных в деревне. С отцом в деревне остаются только его любимец Василий да немая дочь Верка. Отец тяжело переживает распад семьи, мечтает собрать всех под своей крышей.
В общем, всё так и есть. Шукшин из своих рассказов сформировал нечто сугубо «киношное», древнюю как мир фабулу об отце и сыновьях.
Е.П.: Фильм был сдан с опережением плана и бюджетной экономией. Например, 281 рубль был сэкономлен на том, что использовали не новую, а уже существующую песню. А четыре с лишним тысячи благодаря, как сказано в отчёте, «прогрессивному решению съёмок скрытой камерой». Немало!
Чисто технически задача режиссёра была здесь сложнее, чем в «Живёт такой парень». Уровень владения мастерством у Шукшина, как отмечают киноведы, вырос значительно.
М.Г.: Фильм «Ваш сын и брат» чёрно-белый, но никакого неореализма или «новой волны» нет и близко. Каждый кадр продуман и выстроен.
Оператор Валерий Гинзбург (снимавший и эту ленту, и «Живёт такой парень») вспоминал:
Вступительные титры к фильму должны были начинаться с кадров ледохода. Вместе с ассистентом мы выехали на Алтай… В дороге я твёрдо решил, что кроме кадров ледохода обязательно сниму жанровые деревенские сцены, животных, пробуждающуюся природу – приметы весны. За несколько дней удалось подсмотреть и снять множество подробностей деревенского быта, детей, пейзажи и быстро вернуться в Москву. Шукшин совершенно по-детски радовался, увидев на экране бранящихся деревенских женщин, греющуюся на солнце кошку вместе с петухом, играющих детей, дерущихся собаку с поросёнком и многое другое.[264]
Характерно, что критикам именно эти кадры понравились, кажется, больше всего:
Вступительные кадры истинно прекрасны. <…> Радость от встречи с родной природой в её чистоте, незамутнённости, воскрешающая теплящиеся в каждом ощущения детства, слитности с красотой русской земли. <…> Это не только прелюдия к фильму. Это и прелюдия нашей жизни, нашего открытия окружающей жизни, её красоты в самую чистую пору детства.[265]
Е.П.: При этом в фильме много интересных деталей. Вообще, детали Шукшина-режиссёра волновали всегда, и в фильме «Ваш сын и брат» это стало очевидно.
Интересно об этом вспоминал актёр Всеволод Санаев, сыгравший старика Ермолая:
Шукшин всё поглядывал на мои руки… «Я вот всё смотрю: у Ермолая руки кряжистые, огрубевшие. Он человек, всё время связанный с землей, с тяжёлой физической работой. У таких с годами кожа дубеет. А вот у вас руки такие, какие у Ермолая быть не могли». Я сказал, что, конечно, всё это имеет большое значение для образа, но мне кажется, что если сущность Ермолая будет мною понята правильно, если удастся найти характерные черты этого человека, который так мучается, переживает, что дети уходят от него в город, что некому передать свою любовь к земле, если мы найдём все эти краски, то на руки никто из зрителей не будет обращать никакого внимания. Ведь для зрителей важен психологический процесс, который происходит в Ермолае. Так мы с ним тогда и порешили.[266]
Кто был прав в этом споре? Актёр, выступавший за психологизм, или режиссёр, лелеющий деталь?
М.Г.: Киновед Андрей Шемякин пишет:
Если бы фильмография Василия Макаровича Шукшина ограничивалась двумя первыми полнометражными фильмами, он легко уложился бы в образ идеального «культурного героя» нарождавшегося советского «почвенничества». В нём увидели бы художника глубоко гармоничного, дающего отдельному человеку чувство Лада и смысла того мира, куда необходимо этого самого отдельного человека вписать.[267]
Но сам Василий Макарович этот фильм свой любил не слишком. Может быть, потому, что тут разыграны все его излюбленные тематические мотивы и сюжетные ходы, и все его же типичные персонажи расставлены – как на шахматной доске. И персонажи картины, и события – всё чётко классифицируется по двум признакам: по их отношению к родному селу, краю, «почве», и по их отношению к «городу». Шахматы – это схема, ходы чётко по правилам. Шукшин, как мы видим, даже оправдывался – мол, никакой вражды к городу не испытывал… Тут и правда есть вражда, но не к городу, а к чему-то такому, что даже сам Шукшин сформулировать пока ещё не мог.
После выхода фильма кинокритик Михаил Блейман писал про «упрощение замысла писателя В.Шукшина режиссёром В.Шукшиным»[268]. В чём-то он был прав!
Е.П.: Блейман, к слову, был в числе тех, кто в 1966 году зарубил интереснейший сценарий Шукшина «Точка зрения». Необычный, яркий! Как будто пришедший из будущего. Но в Госкино, доверившись «внутренним экспертам», сценарий приняли в штыки.
«Точка зрения» – это такая очень условная, на грани абсурдизма или комедии масок, вещь. По ней не раз ставились кукольные спектакли для взрослых. Как основа для кино она и правда смотрелась странновато, но в шестидесятых киноэксперименты в стиле гипертеатральной условности были в ходу. А зарубили, я думаю, её за то, что, во-первых, Шукшин вознамерился покинуть отведённый ему «деревенский», сугубо реалистический шесток, а во-вторых – и с идеологической точки зрения было в сценарии что-то такое… нечистое. Как-то неопределённо всё. Как-то слишком уж, извините за выражение, релятивистски.
Повесть-сказка (это авторское обозначение жанра) начинается так:
В некотором царстве, в некотором государстве жили-были два молодых человека – Пессимист и Оптимист. Жили они no-соседству и всё спорили. Пессимист говорил: «Всё в жизни плохо, пошло, неинтересно». Оптимисту, наоборот, всё чрезвычайно нравилось. «Жизнь – это сплошное устремление вперёд, это как бы стометровка», – любил говорить он.
А вот отзывы экспертов:
«Даже учитывая, как легко и весело всё это может быть сыграно талантливыми актёрами, я, тем не менее, представляю возможный фильм по этому сценарию не более чем пародией на наше общество, а не сатирой, очищающей людей от пороков».
«Понимая намерения Шукшина бороться с мещанством, хорошо зная трудности “опасного” жанра сатиры, я всё же должен прийти к выводу, что сценарий “Точка зрения” Шукшину не удался. До Зощенко он не дотянулся, Пырьева не развенчал, советского “Расёмона” не создал».[269]
«Точка зрения», обогнавшая своё время и, как справедливо замечено многими, предвосхитившая «До третьих петухов» и «Энергичных людей», будет опубликована лишь в 1974 году.
Вышел бы по ней у Шукшина отличный фильм? Не знаем. Но было бы уж точно интересно. Однако нас этого интереса лишили.
М.Г.: Для Шукшина 1967 год стал во многом переломным. Начинался последний этап его жизни, отмеченный абсолютными победами – и в литературе, и в кино. Ему нет ещё и сорока, и дали открываются впереди – необъятные и светлые, хоть в карьерном, хоть в творческом смысле. Хотя пока что он не «дотягивает» до славы однокурсника Андрея Тарковского, получившего в 1962-м «Золотого льва святого Марка» на Международном фестивале в Венеции за «Иваново детство» и заканчивающего как раз в это время «Андрея Рублёва». Впрочем, «Рублёв» Шукшину не нравился. Но слава Тарковского – очень даже нравилась.
Весной 1967 года Шукшин, наконец, побывал на Алтае не набегом, а погостил основательно. Повидался с матерью. Пообщался с местными журналистами. Можно сказать, отдохнул – хотя отдых был своеобразный, «шукшинский»: мать сетовала, что ему нет ни секунды покоя…
Он дважды встречался с учащимися сростинской школы, ещё – с коллективом и читателями Бийской центральной библиотеки, ещё – с жителями Сросток и посёлка Лесной… И даже поучаствовал в документальном фильме о Бийске местной студии телевидения.
Кстати, участие Шукшина в скромном документальном фильме маленькой, глубоко провинциальной студии (даже не краевого уровня) не было «кратким появлением знаменитости». Популярный актёр, автор нескольких фильмов и книг пахал по-настоящему! Алтайский журналист Фёдор Клиндухов вспоминал:
Работал Василий Макарович в течение всего месячного съёмочного периода профессионально. Каждый день, рано утром, я приезжал за ним в Сростки, и он, всегда собранный, в рабочем настроении, садился в машину. Не было такого дня, чтобы он сказал: «Сегодня я не могу». Хотя и имел на это полное право – работал он для телевидения, можно сказать, на общественных началах. Для него невозможным было отказать в помощи, раз это нужно, раз об этом просят.
На съёмках он был немногословен, не вмешивался ни в режиссуру, ни во что другое. Мы не чувствовали давления его авторитета. Больше того, он стеснялся своего авторитета. Как-то он рассказывал мне о родственнике – шофёре, который просил помочь вернуть из ГАИ удостоверение водителя: «А я не мог себя пересилить. Знал, что его профессия кормит его семью, а вот помочь не мог. Мне стыдно просить».[270]
Какая-то непредставимая для сегодняшнего дня ситуация – участие звезды в локальной документалке! А для местных журналистов он уже безусловная звезда, и, как можно понять, Шукшин хоть и не задаётся, но отнюдь не против такого звёздного статуса.
Е.П.: Шукшин приехал на Алтай важной персоной: с командировкой от самой главной советской газеты – «Правда» – для работы над статьёй о причинах ухода молодёжи из села.
От этой поездки остался черновик, изданный после его смерти. Как и всегда в шукшинской публицистике, здесь много довольно пафосных рассуждений; в частности, об отрыве современного русского человека от почвы и малой родины. Как будто публицистика выкачивала, забирала весь пафос Шукшина – что, несомненно, шло на пользу его прозе. Но зато есть яркие картины:
Облака поредели, видно землю. Я смотрю вниз и думаю уже о том, как наши предки шли вот по этим местам. Шли годами, останавливались зимовать, выходили замуж по дороге, рожали. До чего упорный был народ! Ну вот ведь она, земля, останавливайся, руби избу, паши. Нет, шли дальше и дальше, пока в океан не упёрлись, тогда остановились. А ведь это не кубанские степи и не Крым, это Сибирь-матушка, она «шуток не понимает». <…> Лететь надоело. Как они по два-три года добирались до мест своих поселений! Впрочем, наверно, это становилось образом жизни – в пути. У меня отец – Макар, я где-то прочитал, что Макар – это путевой.
«Правда» статью своего корреспондента не напечатала. Исследователи считают:
…поводом для отказа вполне могло стать несоответствие писательских наблюдений и размышлений первоначальному заданию. По Шукшину, уход молодёжи из села – процесс естественный, неизбежный, хотя и не лишённый некоторого драматизма. Забвение «извечной крестьянской любви к земле», преодоление «тяги к ней» превращают русских в нацию кочевников, перечёркивают для человека возможность настоящего возвращения и воскрешения» Судьбы Ивана Любавина, Ольги Фонякиной, Егора Прокудина и многих других шукшинских героев убедительно доказывают это положение.[271]
Представляется, что на Алтае самым важным для шукшинской последующей работы стало выступление в Бийской воспитательно-трудовой колонии для несовершеннолетних правонарушителей. Организаторы вспоминают:
Он стоял за трибуной, такой простой, реальный и в то же время предельно загадочный. Зоркий, проницательный взгляд глубоко посаженных глаз, крутой лоб, удивительно лаконичная, доходчивая и захватывающе интересная речь – вот что подчиняло слушателей.[272]
Это всё, конечно, сплошные красивости, но вот чему, кажется, действительно можно верить: по словам организатора встречи Анастасии Пряхиной, проработавшей с малолетними з/к много десятилетий, на встрече Шукшин очень заинтересованно расспрашивал их, почему они здесь, кто их родители, рассказывал о себе, как сам жил и воспитывался без отца. И ещё одно свидетельство:
Мать Василия Макаровича, Мария Сергеевна, говорила о том, что сын её, вернувшись из колонии, был очень взволнован. «Очень переживал Вася! Я ему говорю: блинчиков поешь. А он молчит и всё курит…»
М.Г.: Но – не колониями едиными: в 1967-м Шукшин побывал в Югославии и на Кубе (а до этого, в 1966-м, в Польше). Куба и Югославия – это уже показатель принадлежности к какой-никакой, но элите.
За границей Шукшин не раз бывал и потом – статус его рос. Отказываться от поездок за железный занавес было тогда как-то не принято. К тому же вряд ли Запад был любопытному сибиряку столь уж антипатичен. Василий Макарович ездил туда отнюдь не из-под палки. Но в чём-то прав киновед Валерий Фомин:
Шукшин был человеком работы, он каждую минуту или писал, или думал, или делал какую-то другую работу – он был просто пахарь, а за границей состояние было просто нерабочим. Да, он видел, что там высокая социалка, но в рассказах у него прежде всего мелькало, как некоторые наши люди бегают по их магазинам и преклоняются перед шмотками.[273]
Такая «заграница» точно была не для него! Никакого преклонения перед Западом (в отличие от многих коллег) он, само собой, не испытывал. Мне кажется, для него это был отдельный мир, с нашим – малосмешиваемый. Но представить его эмигрантом – ей-богу, решительно невозможно.
Е.П.: Вернёмся лучше к статье для «Правды», ради написания которой Шукшин и был в Сростки командирован; к той самой статье, которая в главной партийной газете так и не появилась. В сохранившемся черновике, который можно рассматривать как почти законченное эссе (хоть и оборванное на полуслове; текст опубликован в 1979 году, озаглавлен по первой фразе черновика – «Только это не будет экономическая статья…»), можно найти не только очень здравые, толковые мысли – и про город, и про деревню, и про молодёжь (которая уходит из села), и про благосостояние (которое растёт). Сегодня прямо поражает, что высказывается Шукшин местами в каком-то не очень свойственном для него в публицистике игривом духе. Будто озвучивает персонажа своего же фильма. Поэтому, наверное, и не состоялся его альянс с «Правдой», что повествование даже стилистически пошло куда-то «не туда».
Интересно, кстати, как он отчитался за полученные 150 рублей. Сумма эта упоминается в эссе; немаленькая по тем временам, прямо скажем! Да ещё, если верить Шукшину, 50 рублей из них он умудрился потерять в магазине Бийска при весьма комических обстоятельствах. Судя по написанному им, он вдруг увидел под ногами зелёную бумажку, огромного тогда номинала:
– Хорошо живёте, земляки! – говорю громко и весело.
На меня оглянулись.
– Кто же такими бумажками швыряется?
Какое тут волнение началось! Это ведь не тройка, не пятёрка – 50 рублей, полмесяца работать надо. А хозяина бумажки нет. Решили положить на видное место на прилавке.
– Сейчас прибежит кто-нибудь, – сказала продавщица.
Долго ещё рассуждали в очереди о находке.
Я вышел из магазина в приятнейшем расположении духа. Подходил уже к автобусу, как вдруг меня точно жаром охватило: я вспомнил, что точно таких три бумажки получал в бухгалтерии. Одну разменял ещё в Москве, две были в кармане. Сунулся в карман – одна. Туда-сюда – одна. Моя была бумажка-то! Ах, мать твою так-то! Моя бумажка-то. Под сердцем даже как-то зазвенело от горя. Первый порыв был – пойти и сказать: «Товарищи, моя бумажка-то. Я их три получал, одну в Москве разменял, две оставалось, а теперь вот, видите, одна». Но только представил, как я огорошу всех этим заявлением, как подумают некоторые: «Конечно, раз хозяина не нашлось, он и решил прикарманить. Возьмёт, сядет и уедет. А потом хозяин прибежит».
Нет уж, чёрт с ней. Не пересилить себя, не протянуть руку, чтобы взять эту проклятую бумажку. Могут ещё и не отдать. Подожди, скажут, может, кто-нибудь придёт за ней.
И поматерил же я себя! Полпути, наверно, материл. Та зелёная дурочка, если к ней ещё добавить другие, могла бы устроить дома лишний праздник. Потом стал успокаивать себя. «Ну и что? Эка потеря! Люди руки, ноги теряют, а тут бумажка вшивая».
Помаленьку успокоился.
М.Г.: Кстати, в художественном смысле это место в незаконченном сочинении – самое интересное. Сюжет мало того что «зощенковский», но ещё и повторяет коллизии рассказа «Чудик», написанного Василием Макаровичем в том же 1967 году.
А начался его 1967 год – со Степана Разина. 1 января в барнаульской газете «Молодёжь Алтая» была напечатана беседа Шукшина с В.Баулиным:
Последнее время я отдал немало сил и труда знакомству с архивными документами, посвящёнными восстанию Разина, причинам его поражения, страницам сложной и во многом противоречивой жизни Степана. Я поставил перед собой задачу: воссоздать образ Разина таким, каким он был на самом деле. <…>
Каким я вижу Разина на экране? По сохранившимся документам и отзывам свидетелей, представляю его умным и одарённым – недаром он был послом войска Донского. Вместе с тем поражают противоречия в его характере. Действительно, когда восстание было на самом подъёме, Разин внезапно оставил своё войско и уехал на Дон – поднимать казаков. Чем было вызвано такое решение? На мой взгляд, трагедия Разина заключалась в том, что у него не было твёрдой веры в силы восставших.
Мне хочется в новом фильме отразить минувшие события достоверно и реалистично, быть верным во всём – в большом и малом. Если позволят здоровье и силы, надеюсь сам сыграть в фильме Степана Разина.[274]
Первый бой, в 1967 году, Шукшин проиграл. Может быть, потому, что не рассчитал свои силы. Подготовился неважно. Был отчасти самонадеян. А может быть, стена была заведомо непреодолима. Здесь вспоминается Тарковский, который добивался разрешения на съёмку некоторых своих фильмов через Политбюро ЦК КПСС…
Хотя начиналось всё очень хорошо. Такое ощущение, что Шукшин решил одолеть эту идеологическую гору на набранной ранее скорости. Вот пошёл-пошёл-пошёл его грузовичок вверх… но потом остановился и покатился вниз. Задним ходом.
Шукшин очень быстро написал сценарий, представил его на студию. И обсуждение сценария было вполне мирным, тем более что Шукшин, в отличие от сокурсника Тарковского, не дерзил, к своим старшим (по положению, да и, как правило, по годам) коллегам не придирался. Услышал даже комплименты в свой адрес. Ничто не предвещало беды… Студия, в общем, его замыслы одобрила.
Как свидетельство этого – письмо, датированное 2 октября, от руководства студии им. Горького зампреду председателя Кинокомитета Баскакову – направляем, мол, вам сценарий для включения в план.
Вот тут и началось – пошли отзывы экспертов. Были положительные – от легендарного Алексея Каплера, от доктора исторических наук Сигурда Шмидта (сына легендарного полярника). Но негативных было больше. И ведь нельзя сказать, что сценарий Шукшина (а речь идёт, подчеркнём, именно о рассмотрении сценария, отнюдь не всей «идеи» фильма!) смешивали с грязью. Писали довольно мягко, интеллигентно. Но с однозначной оценкой. Вот цитаты:
«Жестокость – в нравах времён, но мучительство, да ещё смачно и любовно поданное, создаёт некий натуралистический перебор в сценарии».
«Я никак не могу “пережить” в этом сценарии описания зверств, хруста костей, потоков крови, порождённых самим Степаном Разиным».
«Не думаю, что автор будет доволен, если зрители отдадут свои эмоции, своё сочувствие царю и его приспешникам, объявившим розыск злодея и вора. А сейчас такая перспектива есть. Мне кажется, что этого допустить нельзя, а потому я настоятельно советую автору освободить сценарий от сцен, натуралистически и живописно рисующих жестокость Разина».
«В сценарии недостаточно чётко проявлена авторская концепция произведения… что же такое Разин и его движение? Трагедия безудержного садизма, фанатизма, стихийного бунтарства – или нечто более осознанное и потому не менее трагическое?»[275]
Сценарий был опубликован тогда же. Насколько он был «проходным»? Крамолу отыскать в нём сложно. Даже критики сценарной заявки кивали не на идеологическую ересь, а на страшный для советской культурной цензуры грех – на натурализм и жестокость. Впрочем, «инстанции» предъявляли претензии и чисто технические.
В итоге не взяли в работу – но и не уничтожили, не запретили… Всё это длилось до конца 1967 года и продолжилось в начале следующего.
Ивану Попову Шукшин писал 8 мая 1968 года – уже по результатам решения, причём писал даже без особой горечи:
Остановили – 1) историческая тема – сейчас лучше бы современность. 2) Дорого: 45 млн старых. 3) Слишком жесток Разин. Говорят, два года надо подождать. Пока суд да дело, сделаю сейчас современную картину, чёрт с ними, но борьба за «Разина» продолжается. Был тут «в верхах», говорят, поможем. Будете делать. Буду, конечно!
Шукшин, думаю, всё-таки верил в удачу – сигнал «стоп» ведь был далеко не окончательным. И был доволен, что [276]удалось опубликовать сценарий, первый опыт художественной работы на историческую тему. Сценарий и ему самому нравился, и специалисты его тоже хвалили. Очень похоже, что Шукшин был доволен, что сумел всё-таки «догнать» Тарковского с его «Андреем Рублёвым». Тоже ведь был у того «сценарий на историческую тему» – и тоже вызывал у киношного начальства неясные чувства. (Кстати, на студийном обсуждении Василий Макарович сценарий Тарковского упомянул неодобрительно – мол, народная жизнь там только фон, а для него ровно наоборот.) А что до помощи неких партийно-советских «верхов», то надежда на них была вполне в духе времени: частенько верхи и правда помогали, как, например, позже Тарковскому со «Сталкером». Но тут – не вышло…
Е.П.: И это вечная тема для дискуссии «Тарковский и Шукшин»: кто из них был не то чтобы милее, а как-то безопаснее для властей? «Социально близкий» (якобы) Шукшин или «эстет-интеллектуал» Тарковский? Тарковский, по крайней мере, мог помочь в контактах с Западом – стать фигурой напоказ. Шукшин был для широкой публики понятнее – и потому потенциально вреднее. Да и темы у него всё какие-то подозрительные, с «актуальной повесткой»… Власть бунтовать!
Так или не так, но факт остаётся фактом: «Рублёв» вышел[277], «Разин» – застрял. Пока, казалось, ненадолго…
М.Г.: В простое Шукшину находиться было просто физически невыносимо. Он продолжает активно писать, сниматься как актёр.
Среди прочего снялся он в глухо положенном на полку по подозрению в «сионизме» фильме Александра Аскольдова «Комиссар» по рассказу Василия Гроссмана «В городе Бердичеве». Причём когда фильм запрещали, Шукшин, пожалуй что, единственный сказал несколько слов в защиту этой выдающейся работы. Его роль была не очень большой, но, несомненно, выразительной. Как и сама речь.
Интересно прочитать сейчас воспоминания о работе с Шукшиным недавно ушедшего из жизни режиссёра Аскольдова. Дело тут даже не в самом фильме – кажется, Аскольдов приметил какие-то важные черты Шукшина как участника творческого процесса:
Мне нужен был замечательный мужик. Иду по коридору, идёт навстречу Шукшин. Я говорю: «Привет, Вась, сыграй у меня, роль маленькая». Он сказал: «Запри меня… Я прочитаю, когда кончу – постучу». Через какое-то время стук в дверь, я открыл, он какой-то такой взлохмаченный и говорит: «Слушай, я сыграю». А он очень упрямо выбирал роли, а тут – маленькая роль… <…>
Он был самым дисциплинированным, самым благородным во время съёмок.[278]
А вот как себя вёл, по воспоминаниям Аскольдова, Василий Макарович на обсуждении – вернее, на уничтожении фильма:
Шукшин сидел, просто сатанел, потом встал и сказал очень яркие полуцензурные слова: «Вы! Да вам не совестно? Мы корячились, пупки у нас развязались, мы думали, что мы о совести человеческой делаем картину… А вы – трусы, ничтожества». Шарахнул дверью и ушёл.[279]
Е.П.: Ещё в 1967–1968 годах Шукшин сыграл в «Журналисте» Сергея Герасимова, в положенном на полку фильме Марка Осепьяна «Три дня Виктора Чернышова», в ленте Игоря Шатрова «Мужской разговор»… Кроме «Журналиста», роли все и небольшие, и вполне стандартные. Мужественность. Выразительные взгляды. Немногословность. Да и в «Журналисте», по большому счёту, ничего особенного нет.
М.Г.: Вообще, складывается впечатление, что с какого-то периода Шукшина его актёрские работы в чужих фильмах перестают интересовать совершенно. Ну, сыграл и сыграл. То ли дело – свои собственные режиссёрские работы!
Следующим его фильмом стали «Странные люди».
Лента состоит из трёх новелл. По сути, это три короткометражки, объединённые, пожалуй, только тем, что они о сельских жителях. Даже в титрах предусмотрительно написано «Странные люди (три рассказа)» – «Братка», «Роковой выстрел», «Думы».
«Материала» на них пошло куда больше – тут и «Миль пардон, мадам!» (формально говоря, выросший из сценария новеллы «Роковой выстрел», но, возможно, история Броньки Пупкова придумывалась одновременно в двух вариантах), и «Стенька Разин», и «Чудик»… В общем, много чего. Может быть, слишком много.
…Деревенский парень Васька едет в Ялту, где давно живёт его старший брат (Евгений Евстигнеев). Брат разведён, однако обеспокоен тем, что ему «надо устраивать быт». Он берёт с собой Ваську в гости к одинокой женщине (Лидия Федосеева) с маленьким ребёнком (Маша Шукшина). Покатавшись на «канатке», Васька возвращается в деревню и неожиданно объявляет, что на Юге не был, а торчал в райцентре у дружка…
…В сибирскую деревню к пожилому охотнику Броньке приезжает компания молодёжи, чтобы поохотиться. Бронька отправляется с ними в тайгу, на прощание жена просит его «хоть на этот раз перетерпеть», а то ей «от людей проходу нет». И верно: охотник в который раз рассказывает заведомо неправдоподобную историю про то, как он должен был застрелить Гитлера из браунинга, но промазал! Плачет, выходит из себя.
…Деревенский парень Колька кажется землякам странным – всё время о чём-то непонятном думает, режет фигурки из дерева, мечтая создать изображение Стеньки Разина. Односельчане подсмеиваются над ним, однако старожил села дед Матвей уговаривает его продолжать заниматься своим делом, махнув рукой на пересуды…
Долго фильм делался и переделывался: сценарий написан в 1967-м, съёмки шли в 1968-м, фильм закончен в целом год спустя, а вышел – в 1970-м… Вдобавок ко всему Шукшин тяжело заболел, заработал воспаление лёгких (уснул на несколько часов от перенапряжения прямо на холодной земле). Доснимать «Странных людей» врачи разрешили Василию Макаровичу только в Ялте. Отсюда, как считают исследователи, и курортный акцент в первой короткометражке.
Е.П.: Пускай другие считают «Странных людей» творческой неудачей Шукшина. Я против.
Здесь всё гораздо тоньше, и неизвестно, чья это вина, что лента «рассыпается». Боюсь, что киноначальство, принимавшее фильм, уже привыкло к «старому» Шукшину-киношнику. А на пороге был уже «новый» кинорежиссёр. И «новый» Шукшин-писатель, который как раз только-только родился, свидетельством чему стала публикация рассказов в «Новом мире» именно в 1967-м. В «Странных людях» зрелый Шукшин как будто пародирует раннего Шукшина.
Это заметила критика, побранившая фильм, хоть и без особого напора. И даже киноведы негласно его считают самым слабым у Шукшина.
Да и сам Василий Макарович признавался, в характерной для него манере:
Фильм «Странные люди» не принёс мне удовлетворения. Я бы всерьёз, не сгоряча назвал бы его неудачей, если бы это не сделали другие.[280]
Оно и понятно – в 1970-м, когда фильм вышел, он давно перестал быть актуальным для автора, делающего всё уже иначе.
М.Г. Может быть, дело в том, что, снимая «Странных людей», Шукшин думал уже не об этом фильме, а о предстоящем, про Стеньку Разина?
Е.П.: Всё может быть. Тарковский, взявшись экранизировать «Пикник на обочине» Стругацких, всерьёз считал, что будущий «Сталкер» будет проходным в его кинобиографии.
Интересные подробности съёмочного процесса «Странных людей» приводит Владимир Коробов:
Во время перерывов на площадке и урывая часы от сна и отдыха во владимирской гостинице, он нередко беседовал о будущем фильме с Евгением Лебедевым, Всеволодом Санаевым, Юрием Скопом и другими участниками съёмочной группы «Странных людей», предполагая всех их занять на разные роли в «Разине». Между собой они даже стали называть себя разинцами… В киноромане, как известно, действуют и духовные лица, в том числе и значительного сана. Чтобы не ошибиться в деталях при воплощении этих персонажей на экране, Василий Макарович добился нескольких встреч и консультаций с митрополитом и некоторыми другими представителями высшего духовенства во Владимире, а затем и в Москве…[281]
Как бы то ни было, сегодня в «Странных людях» особенно ценишь моменты, с самой киноисторией (всеми тремя) связанные не прямо. Первый – песню «Миленький ты мой» в начале, исполняемую дуэтом Василия Макаровича и Лидии Николаевны. Это, как сказали бы сейчас, идеальный саундтрек ко всему шукшинскому кино. Ещё – интересно, что Шукшин снял старшую дочь Машу, а также Федосееву, беременную младшей дочерью Олей… И что впервые тут было произнесено слово, ставшее, кажется, вечным проклятием-штампом при обсуждении шукшинских рассказов, – «чудик». Дескать, это не про нас с вами писано, а про каких-то нелепых, хотя и трогательных, чудиков… Нет! Про вас, про нас с вами, господа! Про всех нас!
А самое главное, наверное, это то, что долгие годы помнил актёр, прозаик, сценарист Юрий Скоп (самодеятельный скульптор Колька из «Странных людей»), – то, как Шукшин режиссировал массовую сцену проводов в армию, в которой были заняты местные жители:
Макарыч яриться начал… Плёнка горит, а в результате – чепуха сплошная. Вот тогда и взлетел Макарыч на пригорок, чтобы все его видели, остановил яростным взмахом движение и как рявкнет:
– Вы што?! Русские или нет? Как своих отцов-то провожали?! Детей! Да как же это можно забыть? Вы што?! Вы вспомните! Ведь вот как, братцы…
И начал:
– Последний нонешний денёчек… – зычно, разливно, с грустцой и азартом бесшабашным, за всю массовку вложился в голос. Откуда что берётся? И вздохнула деревня, и прониклась песней… Когда расходились, сам слышал, как мужики и женщины толковали: «Вот уж спели так спели! Ах…»[282]
М.Г.: Снимались «Странные люди» во Владимирской области, в Суздальском районе, в селе с интересным названием Мордыш. Съёмки фильма стали важным событием в истории села, основанного аж в 1431 году.
Ребёнок сидел на травке, только-только начал ходить. Подошёл Шукшин, спросил, как звать его, и сказал: «Мы его будем снимать, только найдите ему ночную сорочку». А потом, когда снимались, всё говорил мне строго: «Мамаша, мамаша, уберите руку из кадра». Бойкий он был, в кожанке всё по селу ходил…[283]
– вспоминает мать тогдашнего младенца Василия Кузнецова. Гонорара малыша за пару съёмочных дней хватило на новое осеннее пальто матери!
С тех пор село пришло в упадок, даже школу закрыли, но местные жители (а их осталось около 500 человек) не сдаются – по примеру сростинцев, хотят развивать «шукшинский туризм»:
Мы мечтаем принимать людей, рассказывать о Шукшине, петь песни, угощать гостей его любимыми блюдами, самыми простыми – картошечка, грибочки, сало. Всё деревенское, натуральное.[284]
Но самое главное – почему мы и говорим об этом времени в творчестве Шукшина как пороговом, переломном или предпереломном – появились в печати рассказы «нового типа». Более сложные, более глубокие. В которых поступки и слова героя не определялись его социальным происхождением и вообще прямо не вытекали из его образа жизни. Это «Раскас», «Как помирал старик», «Вянет, пропадает», «Горе», «Думы» и несколько других. Классические, без которых не обходится ни одно собрание шукшинской прозы. Основной их массив был опубликован в двух номерах «Нового мира» – № 1 и № 9 за 1967 год. Мне тут особенно интересен рассказ про смерть старика Степана – вроде и традиционный по тематике для русской литературы, а вроде и необычный.
Вспомним, как сам Шукшин говорил о жанре, в котором достиг главных вершин:
Вот рассказы, какими они должны быть:
1. Рассказ-судьба.
2. Рассказ-характер.
3. Рассказ-исповедь.
…Самое мелкое, что может быть, – это рассказ-анекдот.
<…> Литература – это всё же жизнь души человеческой, никак не идеи, не соображения даже самого высокого нравственного порядка.[285]
Такие рассказы – судьба, характер, исповедь (куда реже рассказ-анекдот, но с глубоким, тайным иной раз смыслом) – теперь будут появляться у Василия Макаровича с потрясающей регулярностью.
Е.П.: В зрелых рассказах, которые начались именно с этой поры, Шукшин будто прорвался сквозь поверхностное жизнеподобие. И пошли открытия за открытиями. Для читателей – но как будто и для автора тоже.
Великая русская смеховая культура была одним из его открытий. Вот рассказ «Раскас», который я считаю без малого гениальным. Он весь построен по законам сказки. Начиная с названия – в нём слышится корень «сказ». А что в просторечном употреблении, так потому, что сама история и её герои таковы – не пафосны, не умеют изъясняться высоким стилем. Герой – Иван. В начале – зачин. Да и потом всё по-сказочному. Возвращение Ивана из дальнего путешествия. Открытие тайны. Похищение красавицы-жены. Горе, раздумье, потом – принятие решения.
Но вот то, что герой-Иван не седлает коня, или хотя бы свою машину (он же шофёр, то есть всадник, если обратить старину в новые реалии), а садится писать дурацкий текст в газету, – это и есть глубокое прозрение Василия Макаровича. Выдохлись Иваны. Не страшны врагам, а даже смешны. Горько, горько от этого и автору, и нам. На пути его – не сказочные злодеи, а всякая мелочь ползучая из редакции, которая понять его не хочет и не может. И помощи от неё не дождёшься. «И не друг, и не враг, а так», – пел Высоцкий.
Ну и что остаётся? Известно что. Вот финал:
Он направился прямиком в чайную. Там взял «полкило» водки, выпил сразу, не закусывая, и пошёл домой – в мрак и пустоту. Шёл, засунув руки в карманы, не глядел по сторонам. Всё как-то не наступало желанное равновесие в душе его. Он шёл и молча плакал. Встречные люди удивлённо смотрели на него… А он шёл и плакал. И ему было не стыдно. Он устал.[286]
И если Иван Петин – дурак, то и мы дураки такие же!
М.Г.: Вот что ещё бросается в глаза: в новых рассказах Шукшина очень много обращений к культуре в разных её проявлениях. От самопальных текстов до «профессиональных носителей», вроде редакционных работников в «Раскасе» или старичка из рассказа «Случай в ресторане». Плюс зримые знаки культуры, появляющиеся там и тут. Исследователи говорят даже о «постмодернизме», «интертекстуальности» этих шукшинских вещей. Тот же «Раскас», играющий с каноном, даёт для этого все основания. Почему и кажется, что эти рассказы «пороговые» – стремительно растущий Шукшин подводит итоги своего глубокого освоения всех культурных пластов.
В этот период своей жизни он по-прежнему много читает. В том числе, кстати, и запрещённую, так называемую «диссидентскую литературу» – самиздат и тамиздат. Будет читать запрещённое и дальше, но, скажем так, без особого увлечения – а просто потому, что читает Василий Макарович, кажется, вообще всё, с упоением, как в юности… Смотрит новейшее отечественное и западное кино – имеет возможность. Общается и с интеллектуалами, и с простым людом.
Однако Василий Макарович пошёл гораздо дальше – и от этих рассказов, построенных сложно, но, так сказать, «вокруг культуры», перешёл к последним своим текстам, наполненным поэтикой мифов: и традиционных, и современных…
1970 – вышел фильм «Странные люди» (сценарий и режиссура Шукшина) и сборник «Земляки» (издательство «Советская Россия»).
1971 – за исполнение роли инженера Чёрных в фильме С.Герасимова «У озера» Шукшин удостоен Государственной премии СССР.
1972 – переходит на киностудию «Мосфильм».
1972, август – сентябрь – последний раз приезжает в Сростки.
1973, апрель – премьера фильма «Печки-лавочки»; в издательстве «Современник» выходит сборник рассказов «Характеры».
1974, февраль – премьера фильма «Калина красная»; в издательстве «Советская Россия» вышла книга «Беседы при ясной луне».
1974, апрель – получает главный приз Всесоюзного кинофестиваля в Баку за фильм «Калина красная».
1974, конец мая – на Дону начались съёмки фильма С.Бондарчука «Они сражались за родину», куда Шукшин приглашён на роль Петра Лопахина.
1974, 2 октября – Василий Макарович Шукшин скоропостижно скончался на съёмках фильма «Они сражались за родину», на теплоходе «Дунай».
1974, 6 октября – похороны Шукшина на Новодевичьем кладбище.
М.Г.: Приступая к разговору о последних годах жизни Шукшина, не то чтобы робеешь, но задумываешься, с чего начать и о чём говорить. Во-первых, именно в это время им были созданы вершинные для себя, а может, и для всей русской прозы XX века рассказы. Во-вторых – собственно, почти никаких особых внешних событий с Василием Макаровичем тогда не происходило. Ну, снимался, снимал, это понятно. Но в основном – всё писал и писал. Огромное количество рассказов сделано им в последние шесть лет! Причём – бо́льшая часть сразу опубликована. В библиографии за эти годы – десятки наименований! И книги. И журналы. И газеты. А ещё был роман «Я пришёл дать вам волю» о Стеньке Разине, пьесы, сценарии…
Е.П.: Тут вот что ещё важно: к сорока годам Шукшин решил основные бытовые вопросы, волновавшие всякого советского человека, – от квартиры до устойчивого заработка, причём с доступом ко всему самому дефицитному: от еды до книг и фильмов. Последнее вообще по элитному разряду, куда входили ещё и загранпоездки.
Он – один из самых успешных авторов своего поколения, что в кино, что в литературе. Знаменитость. Звезда. И не надо говорить, что эта «звёздность» была полностью безразлична Василию Макаровичу, потратившему на то, чтобы пробиться, огромное количество сил и времени. И не могут не трогать буквально выкрикнутые им в беседе с болгарским журналистом Спасом Поповым слова – в июле 1974 года, за несколько месяцев до смерти:
Сейчас я думаю о коренном переустройстве своей жизни. Пора заняться серьёзным делом. В кино я проиграл лет пятнадцать, лет пять гонялся за московской пропиской. Почему? Зачем? Неустроенная жизнь мне мешала творить, я метался то туда, то сюда. Потратил много сил на ненужные вещи.
И теперь мне уже надо беречь свои силы. Создал три-четыре книжечки и два фильма. Всё остальное сделано ради существования. И поэтому решаю: конец кино! Конец всему, что мешает мне писать.[287]
Про «конец кино», думаю, сказано было всё же в сердцах; главная его цель – делать в искусстве то, что хочется (хотя мотив «завязать с кино, уйти полностью в литературу» звучал в последние годы у Шукшина постоянно). Приходилось, конечно, и кланяться редакторам, и соглашаться на замену одних рассказов другими, и чиновники прижимали, и интриг, особенно в киносфере, хватало. Но всё это было обычным делом, входило в правила игры советской творческой элиты.
М.Г.: Конечно, ничего «автоматически» не происходило: журналы и издательства курьеров за рукописями к Шукшину смиренно не присылали, могли и отказать, и дать предисловие-врезку, искажавшее смысл рассказа. Но будем честны: сильного «зажима» по части публикаций не было, печатали в целом охотно. У Шукшина даже выработалась своего рода тактика: в «толстых» журналах он публиковал, как правило, циклы рассказов, обычно от двух до семи. А вот когда целой подборки новых рассказов у Шукшина ещё не было, он отдавал только что написанный рассказ в газету. Получалось, что уже через какую-нибудь неделю после написания рассказ выходил в напечатанном виде! Например, «Сапожки», «Обида», «Как зайка летал на воздушных шариках», «Алёша Бесконвойный» (всё – прекрасные вещи) вышли в «Литературной России», а «Выбираю деревню на жительство» – в «Неделе». Журналы тоже были самые разные: и столичные (причём совсем непохожие друг на друга – например, «Новый мир» и «Наш современник»), и региональные (например, архангельский «Север»).
В 1968 году в «Советском писателе» 100-тысячным тиражом вышел сборник «Там вдали» – 22 рассказа и заглавная повесть. В 1970-м – «Земляки» («Советская Россия», 26 рассказов, 50 тысяч экз.). В 1973-м – «Характеры» («Современник», 20 рассказов, 30 тысяч экз.). Наконец, в 1974-м – «Беседы при ясной луне» («Советская Россия», 37 рассказов, 100 тысяч экз. – и почти мгновенное переиздание сразу после смерти, в 1975-м, тиражом уже 200 тысяч!). Рассказы практически не кочуют из сборника в сборник (разве чтобы устранить правку слишком бдительного редактора).
Е.П.: «Характеры», мне кажется, вообще лучшая книга Шукшина.
А отношения с редакторами и цензурой не были у него безоблачными никогда. Лично мне Василий Макарович говорил об этом при нашей встрече в 1973 году. Я тогда спросил его: вам, наверное, сейчас легче печататься, всё-таки вы лауреат Госпремии и прочее? Как бы не так, ответил он, я лауреат не такой,
Вот характерное воспоминание Лидии Николаевны:
Я мыла пол, Вася работал на кухне. Когда очередь дошла до пола в кухне, я сказала: «Вася, подними ноги». Он поднял ноги, сидел и писал. Я вымыла пол, убралась и тогда на него посмотрела: Вася всё пишет, пишет, пишет, а ноги всё так же вытянуты – он забыл их опустить.[288]
Юрий Скоп писал в очерке «Неудача»:
…Приехал к нему в Свиблово и долго давил на кнопку звонка: не открывали… Потом я увидел на пороге Макарыча и – не узнал его. Обмётанный ночной щетиной, он стоял в накинутом на плечи меховом кожушке и смотрел на меня отстранёнными, как бы невидящими глазами.
– Здорово, – сказал я.
Он чуть-чуть ощурился привычным своим, пронзительным ощуром.
– Ты чего, не узнаёшь? Это я…
– А-а, заходи…
Мы прошли в комнату его, рабочую, я сразу понял, что он только что от стола. Закурили. Макарыч собрал стопку исписанной бумаги, подровнял и заговорил слегка сердито и немного расстроенно:
– Понимаешь, сидел всю ночь. Рассказ делал. Про мужика одного нашего с Катуни… Он слепарь от рождения. А в войну ходил по деревне песни пел… Разные. Людям тогда такие песни нужны. Ну, и кормился этим. И понял – дорог он землякам… Артист вроде… Да. После годы прошли, чуть-чуть постёрлась война в памяти – двадцать лет прошло… Ну, и прибыла в деревню экспедиция… диалектологическая… так они, что ли, называются? Фольклор записывают, песенки… Мужики и натравили на слепаря моего этих приезжих. Те послушали – не интересно… Вежливость проявили – мол, да… Эпоха… И слепец понял всё. Что устарел он. Не нужен теперь. Понимаешь? Писал всю ночь, и плакал, и смеялся вместе с той деревней… Утром Лидка проснулась, жена. Я ей читать… Она слушает и не смеётся, не плачет… Обозлился я. Может, графоман я? Или дурак, а? Нет, ты скажи – я тебе сейчас рассказ этот прочитаю. Может, действительно я писать не могу, а?..
Он прочитал рассказ. И к финалу у меня защемило внутри…
– Ну, как?
– Грустно… – сказал я Макарычу. – Очень грустно.
Он успокоенно мотнул головой, пошуршал ладонью по лицу.
– Это хорошо. Ага. Я знаешь чего заметил? Когда ночью пишешь – борода быстрее растёт, а? Ты не замечал?..[289]
Речь идёт, конечно, о рассказе «В воскресенье мать-старушка» про несчастного музыканта Ганю, опубликованном в 1970 году.
Что сказать про этот и другие его поздние рассказы? Не холодным рассудком эти вещи написаны. Не по расчёту, а с живым чувством, на болевом пороге.
Взять тот же рассказ про Ганю: он грустный, пожалуй, даже трагичный, но нельзя отрицать в нём и мощного смехового начала.
Именно в поздних вещах Шукшина народная смеховая культура играет огромную и сложную роль. И только ли она! Ещё мифология – и народная, и современная, политическая. Ещё русская классика, диалог с которой у Шукшина в последние годы вёлся очень напряжённый и непростой.
В последние годы шло возрастание условности шукшинской прозы, увеличение в ней элементов иносказательности и повышение роли литературных аллюзий. Всё это далеко и безвозвратно уводит Шукшина от прежней установки на «правдоподобие», «реализм», «соответствие жизненным реалиям»… Поздние вещи его – сложны и открыты самым широким интерпретациям. Шукшин от поверхностного реализма в последние годы удалялся стремительно – что не очень нравилось его друзьям-товарищам, например, Василию Белову.
Рассказ, как правило, складывался у Шукшина в голове, и лишь потом переносился на бумагу. Вот его важная рабочая запись об этом:
Самые дорогие моменты:
1. Когда я ещё ничего не знаю про рассказ – только название или как зовут героя.
2. Когда я всё про рассказ (про героя) знаю. Только – написать. Остальное – работа.[290]
У Семёна Липкина есть замечательная строчка: «Он диктует, я пишу». Понятно, кто этот Он.
М.Г.: Взять тех же «шукшинских чудиков», которые давным-давно стали притчей во языцех. Притчей, отчасти обедняющей художественный мир Шукшина. Мол, «чудики» – это какие-то отдельные, особенные люди, какие-то обитатели дальних земель, среди «нормальных» таких людей нет.
А это ведь сложный тип – и трагический, и комический; отнюдь не однообразный. И очень важный для самого автора. Он как будто пробует своих героев на излом, помещая их в разный житейский контекст.
Шукшиноведы составили целый перечень[291] подтипов таких персонажей:
чудик – несостоявшийся учёный: Моня Квасов – изобрёл вечный двигатель («Упорный»);
чудик – мудрец-философ: Николай Князев – автор философских трактатов («Штрихи к портрету»); Алёша Бесконвойный нашёл способ избавления от суеты («Алёша Бесконвойный»);
чудик-художник: Василий Князев («Чудик»);
чудик – великий актёр: Пронька Лагутин («Ваня, ты как здесь?!»);
чудик-музыкант: шорник Антип Калачиков («Одни»);
чудик-враль: Гринька Малюгин («Гринька Малюгин»); Бронька Пупков («Миль пардон, мадам!»).
Список неполный, причём с принципами его составления можно поспорить (Гринька Малюгин, например, не только и не столько враль, сколько герой. Чудик-герой!). Но тем не менее!
Чудаковатость моих героев – форма проявления их духовности,
– говорил[292] сам Шукшин. Добавлю – в достаточно бездуховном мире. Можно найти аналог чудиков и в мировой литературе – так называемых «трикстеров». Это те, кто находятся «между» разными мирами, связывая их. Их поступки потому и странны, что эти герои ни к одному миру не принадлежат, ни по одним правилам жить не хотят, да и не могут. Трикстеры – плуты, мошенники, авантюристы, по западному канону.
Но всё иначе в русской культуре! Наш трикстер – Иванушка-дурачок, который везде свой, но везде и чужой, который не боится нечисти и самой смерти, готов совершать великие подвиги, но вряд ли пригоден к регулярной трудовой деятельности.
Но Иванушка – это герой сказок. А в реальной русской жизни тоже был схожий тип – юродивый. В чём его социальная миссия? Жить не как все. Избегать социального бытия, вписанности в структуры реальности. А в «активной» фазе – браниться, ворчать, обличать грехи сильных и слабых, при этом не обращая внимания на общественные приличия. По мнению исследователя Н.Н.Ростовой,
юродивый – это тот, кто следует иной логике, имеющий точку отсчёта в абсолюте. На место законов этого мира – небесного, на место я – Бога, на место ума – веру, на место сна – бодрствование, на место слова – образ, на место внешнего – внутреннее, на место культуры – культ.[293]
Во многом таковы и чудики. Исследователь Мария Сидорова утверждает:
Всех этих героев объединяет стремление приподняться над обыденностью, которая томит их.[294]
Эдуард Леонтьев и вовсе считает, что чудик – это:
житийный персонаж, рудимент древнерусского святого, светлая душа, по-своему одухотворённая личность, далеко не идеальная, но живущая неосознанным стремлением к праведности, страдающая от людской злобы, от непонимания и часто – от одиночества.[295]
Я тут скажу, что не надо уж так понимать Шукшина, будто для него самого чудики – образцы и ожившие иконы. Мне кажется, он относился к ним с некоторым подозрением. Ведь от нарушения норм «человеческого общежития» до нарушения норм морали, закона неписаного, а то и писаного – один шаг. И герои, которые этот шаг совершают, у Шукшина – не редкость… Но с «тёмной стороны» можно вернуться. Или – хотя бы попытаться вернуться; вот только удастся ли?
Е.П.: В оценке чудиков правы, наверное, все. Поздний Шукшин потому и велик (не побоюсь этого слова), что возможность интерпретаций его вещей – практически неисчерпаема.
И в тех же чудиках, заклеймённых как малополезные элементы в трудолюбивые советские времена, сегодня узнаю́т себя и бомжи, и министры, и генералы.
При всём том, по какой-то азиатской, что ли, традиции, признавать и называть себя дурачком у нас на Руси не сильно принято. Все у нас такие важные, все такие мудрецы-начальники… Ох и здорово прошёлся по этой «элите» Василия Макарович в своей потрясающей сказке «До третьих петухов»!
М.Г.: В 1969-м вышла программная статья Шукшина «Нравственность есть правда». Там он прямо писал:
Есть на Руси ещё один тип человека, в котором время, правда времени вопиёт так же неистово, как в гении, так же нетерпеливо, как в талантливом, так же потаённо и неистребимо, как в мыслящем и умном… Человек этот – дурачок. Герой нашего времени – это всегда «дурачок», в котором наиболее выразительным образом живёт его время, правда этого времени.[296]
Сказано смело! У нас ведь как: герой нашего времени – это ж Печорин. Красивый, романтичный. Точно не дурачок; наоборот – умник! Или Павка Корчагин… А Шукшин считает иначе!
Е.П.: Статья толковая. И многое сказано здесь всерьёз, от души (поэтому важно для понимания Шукшина), и очень актуально в наше время. Например:
Идёт война, народ напрягает все силы в борьбе с врагом, шлёт и шлёт лучших своих сынов на поля сражений, и они гибнут тысячами, поливая родную землю молодой кровью. Страшное время! И вот появляется повесть, роман, где героем выведен этакий философствующий нытик, эгоист с душой паралитика, которая вся мучительно – только хочет жить! Это будет – про дезертира, предателя. И пусть он будет вовсе не глуп, иногда и не трус, и любить может, и не обжирается, как свинья, когда кругом голод… Пусть – тем хуже: значит, он не только дезертир, а – ещё сволочь.[297]
Дальше – больше. Достаётся и читателю:
Пишут. Требуют. Требуют красивого героя. Ругают за грубость героев, за их выпивки и т. п. Удивляет, конечно, известная категоричность, с какой требуют и ругают. Действительно, редкая уверенность в собственной правоте. Но больше удивляет искренность и злость, с какой это делается. Просто поразительно! Чуть не анонимки с угрозой убить из-за угла кирпичом. А ведь чего требуют? Чтобы я выдумывал. У него, дьявола, живёт за стенкой сосед, который работает, выпивает по выходным (иногда – шумно), бывает, ссорится с женой… В него он не верит, отрицает, а поверит, если я навру с три короба; благодарен будет, всплакнёт у телевизора, умилённый, и ляжет спать со спокойной душой. Есть «культурная» тётя у меня в деревне, та всё возмущается: «Одна ругань! Писатель…». Мать моя не знает, куда глаза девать от стыда. Есть тёти в штанах: «грубый мужик». А невдомёк им: если бы мои «мужики» не были бы грубыми, они не были бы нежными.[298]
Отказывается Василий Макарович угождать публике! На что обижались и земляки, и отдельные представители «элиты», и, простите за тавтологию, простые простаки.
Вряд ли статья, опубликованная в малотиражном сборнике «Искусство нравственное и безнравственное»[299], была всеми мгновенно замечена. Хотя потом она перепечатывалась бесконечно – что тоже, кажется, перебор: художник должен говорить не манифестами, а книгами, уж простите за банальность.
М.Г.: Что интересно, Шукшин во многих поздних вещах как будто спорил с самим собой, «ранним». И в том числе относительно своих героев. Да и «народа» вообще. Он говорил Валерию Фомину:
Сравниваю свои первые вещи с теперешними и сам замечаю: вместо лирики, теплоты, мягкого беззлобного юмора по отношению к герою накапливается нечто иное. Всё чаще в строку просится ирония, подчас горькая и весьма ядовитая.
Ещё одна важная именно для позднего Шукшина тема – история страны и её влияние на современность. Александр Куляпин проводит остроумный анализ знаменитого рассказа «Миль пардон, мадам!», опубликованного в «Новом мире» в 1968 году – как исторических «псевдомемуаров» – в контексте мемуаров настоящих, которые так любил журнал Твардовского:
Парадокс в том, что лжемемуары могут говорить об исторической правде гораздо больше, чем самые достоверные свидетельства. Текст «Миль пардон, мадам!» включает широкий круг исторических реалий. В рассказе упомянуты: петровская эпоха, сталинские репрессии 1930-х годов, Великая Отечественная война и, разумеется, шестидесятые годы. Такая концентрация исторического материала неудивительна, так как центральная проблема рассказа раскрывается через характерное для Шукшина противопоставление истории официальной («Истории государства Российского / Советского») и «непечатной», фантастически искажающей реальные события. При всей нелепости байки Броньки Пупкова именно в ней сконцентрирована историческая правда, и финальная реплика рассказа («А стрелок он был правда редкий») призвана подчеркнуть эту сокровенную правду.[300]
Бронька оправдывал свою ложь тем, что его россказни – «не печатная работа», а потому «засудить его за искажение истории не имеют права». Вроде и глупое высказывание, но в нём бездна смысла! Настоящая формула выживания. Абсолютный неформал и враль Бронька Пупков оказывается носителем важнейшей исторической информации, которая не про жизнь «большой страны», «великого государства», а про жизнь самого что ни на есть простого человека далеко от столиц. Эта жизнь и оказывается самой главной, и поэтому-то Пупкова автор даже не думает осуждать.
Или вот «Чужие» – очень странный рассказ! Первая его часть повествует о жизни великого князя Алексея Александровича и представляет собой якобы цитату из некоего исторического сочинения:
Попалась мне на глаза книжка, в ней рассказывается о царе Николае Втором и его родственниках. Книжка довольно сердитая, но, по-моему, справедливая. Вот что я сделаю: я сделаю из неё довольно большую выписку, а потом объясню, зачем мне это нужно.[301]
Дальше идёт суховатый даже в пересказе текст.
Так вот: этого анонимного историка и его книгу – автор просто-напросто выдумал! И если вчитываться, то понимаешь, что текст не менее фантастичен, чем рассказ Броньки о покушении на Гитлера. Например, поданная абсолютно серьёзно история о изобретённой «каким-то французом» торпеде, которая «подымает могучий водяной смерч и топит им суда». Пародийно-серьёзный текст о представителе императорской фамилии сопоставлен с меньшим по объёму текстом о якобы существовавшем на свете родственнике Василия Макаровича, человеке простом и ровно ничем не выдающемся. Простодушный читатель легко верит и в подлинность цитаты историка, и в реальность «дяди» автора-рассказчика. Совершенно постмодернистский жест Шукшина, демонстрирующий отсутствие какой бы то ни было «исторической объективности».
Как отмечает исследователь Дмитрий Марьин,
первая часть – вымышленная история о реальном лице, вторая часть – реалистическая история о лице вымышленном.[302]
И обе они с исторической точки зрения являются чистейшим, как сказали бы сейчас, фейком!
Но эта виртуозная авторская игра, в отличие от игр сонма прозаиков-постмодернистов, – для Шукшина не самоценна. Для него важно, что «чужими» являются не только и не столько великий князь и деревенский мужик. Чужие – это официоз.
Е.П.: В этом, думаю, секрет того, что Шукшин по-настоящему своим в «Новом мире» не стал. Твардовский и его единомышленники боролись против искажения истории в духе «ленинизма с человеческим лицом», так сказать, за «хорошую» советскую историю. А для героев Шукшина – она вся одинакова: что хорошая, что плохая. Она – официозная, далёкая от реальной жизни…
И не только в истории дело, но и в историософии. В знаменитом рассказе «Забуксовал» совхозный механик Роман Звягин слушает, как его сын учит наизусть отрывок из «Мёртвых душ» о птице-тройке – и вдруг приходит к неожиданному выводу:
А кого везут-то? Кони-то? Этого… Чичикова?» Роман даже привстал в изумлении… Прошёлся по горнице. Точно, Чичикова везут. Этого хмыря везут, который мёртвые души скупал, ездил по краю. Ёлкина мать!.. вот так троечка!
– Валерк! – позвал он. – А кто на тройке-то едет?
– Селифан.
– Селифан-то Селифан! То ж – кучер. А кого он везёт-то, Селифан-то?
– Чичикова.
– Так… Ну? А тут – Русь-тройка… А?
– Ну. И что?
– Как что? Как что?! Русь-тройка, всё гремит, всё заливается, а в тройке – прохиндей, шулер…[303]
Открывшуюся историософскую истину не в силах ни понять, ни разделить с Романом «представитель официоза» – школьный учитель сына. Да и кто может?
Тут надо заметить, что этот парадокс отмечали ещё мыслители Серебряного века – и Розанов, и Мережковский. А до них и Достоевский – в «Братьях Карамазовых» прозвучало:
Ибо, если в его тройку впрячь только его же героев, Собакевичей, Ноздрёвых и Чичиковых, то кого бы ни посадить ямщиком, ни до чего путного на таких конях не доедешь![304]
М.Г.: Интересно, вычитал ли этот пассаж Шукшин у Розанова или Мережковского – или, что называется, своим умом дошёл? Известно, что литературу, в СССР запрещённую, он читал охотно. Но, мне кажется, Великий Исторический парадокс он понял сам. На себе и своих современниках ощутил.
И раз уж речь зашла о птице-тройке и её пассажире, я вспомню и свой любимый рассказ – «Срезал». Гениальная вещь.
К старухе Агафье Журавлёвой приехал с семейством сын, уроженец деревни Новая, а ныне городской житель. Деревенские мужики выпускают на арену местного умника, «начитанного, ехидного» Глеба Капустина, и он «срезает» приехавшего городского «кандидата наук», «богатого, учёного». Ловит его на мелочах, умело манипулирует, провоцирует и побеждает. Хотя от этой «победы» всем как-то неловко, но нет сомнения, что, появись ещё какой «учёный», мужики Капустина приведут снова. Чтобы городские не зазнавались. Знатных выходцев из деревни много, их всех и всегда побеждает в настырном споре о чём угодно Глеб Капустин.
В рабочих записях Шукшина находим заготовку – кажется, не оставляющую сомнения в направлении интерпретации:
Поговорили. Приехал в село некий учёный человек, выходец из этого села. К земляку пришли гости. А один пришёл «поговорить». И такую учёную сволочную ахинею понёс, так заковыристо стал говорить! Учёный растерян, земляки односельчане с уважением и ужасом слушают идиота, который, впрочем, не такой уж идиот.[305]
Или вот ещё – в беседе с корреспондентом итальянской коммунистической газеты «L’Unità» 17 мая 1974 года Шукшин говорит:
Тут, я думаю, разработка темы такой. Социальной демагогии. Ну что же, мужик, мужик. Вот к вопросу о том, всё ли в деревне хорошо, на мой взгляд, или уже из рук вон плохо. Человек при дележе социальных богатств решил, что он обойдён, и вот принялся мстить, положим, учёным. Это же месть в чистом виде, ничуть не прикрашенная; а прикрашенная если, то для одурачивания своих товарищей. А в общем – это злая месть за то, что он на пиршестве, так сказать, обойдён чарой полной. Отсюда такая зависть и злость. Это вот сельский человек, это тоже комплекс. Вторжение сегодняшнего дня в деревню вот в таком выверте неожиданном, где уж вовсе не благостность, не патриархальность никакая. Он напичкан сведениями отовсюду: из газет, радио, телевидения, книг, плохих и хороших, и всё для того, чтобы просто напакостить. Оттого, что «я живу несколько хуже».[306]
Вроде бы осуждает Шукшин своего Капустина – но, кажется мне, тут всё сложнее…
Е.П.: Очень важна близкая к финалу фраза рассказа об отношении односельчан к «социальному демагогу»:
Глеб же Капустин по-прежнему неизменно удивлял. Изумлял. Восхищал даже. Хоть любви, положим, тут не было. Нет, любви не было. Глеб жесток, а жестокость никто, никогда, нигде не любил ещё.[307]
М.Г.: Но заканчивается рассказ словами «великодушного» Глеба:
Ничего… Это полезно. Пусть подумает на досуге. А то слишком много берут на себя…[308]
Е.П.: Но мне и кандидат этот не нравится. Да и автору он не нравится. Эти его смешочки, снисходительные ухмылочки… В какой-то момент Глебу начинаешь сочувствовать. Ну и потом – Шукшин очень хорошо понимал, что деревня живёт хуже города. И Капустин в чём-то прав.
Короче, эти двое едут – в одной тройке, что грустно: выбора-то нет. «Оба хуже».
М.Г.: Ещё добавьте электрический самовар – то есть ненастоящий, фальшивый, – который кандидат привёз в подарок… Да, всё же Капустин мне нравится больше, даром что я сам городской и, как тот кандидат, приезжаю в деревню разве что в гости.
Вся драма, а может, и трагедия в том, что тут нет героев. Деревенские ничем не лучше городских. «Человек из народа» Капустин – тот же гусь, что и кандидат с его цветастым халатом и деревянными ложками, привезёнными в подарок. Потому что всё превратилось, как говорил Глеб, в «трепалогию» – в том числе и его собственные речи.
А вам какой рассказ хочется отметить?
Е.П.: Трудный выбор! Мне много чего хочется отметить. И «Верую», и «Алёшу Бесконвойного», и великолепный «Срезал», но если выбирать один рассказ, самый любимый, – то я выбираю «Сураз».
Помните, как он начинается?
Спирьке Расторгуеву – тридцать шестой, а на вид – двадцать пять, не больше. Он поразительно красив: в субботу сходит в баню, пропарится, стащит с недельную шофёрскую грязь, наденет свежую рубаху – молодой бог![309]
Спиридон Расторгуев, простой деревенский парень, работающий шофёром, полагает, что все неурядицы в его жизни объясняются происхождением. Он – незаконнорожденный. «Я – сураз», – именует он сам себя с некоторой даже издевательской гордостью. Смотрим словарь Даля: «Сураз», с пометой «сиб.» – «небрачно рождённый», а также: «бедовый случай, удар, огорчение. Выражение “сураз за суразом” – “несчастье”».
Рос дерзким, не слушался старших, хулиганил, дрался… Мать вконец измучилась с ним. <…> Ждала, может, какая-нибудь самостоятельная вдова или разведёнка прибьётся к ихнему дому.[310]
Напрасно ждала. Спирьку вполне устраивает его modus vivendi – «матерщинничать да к одиноким бабам по ночам шастать». Он – уголовник. Отсидел. Но:
Глаза ясные, умные… Женственные губы ало цветут на смуглом лице. Сросшиеся брови, как два вороньих крыла, размахнулись в капризном изгибе. Чёрт его знает!.. Природа, кажется, иногда шутит.[311]
И тут же Василий Макарович преподносит нам страшную, шокирующую историю гибели Спирьки. Он, неотразимый местный Дон Жуан, пытается внаглую, почти демонстративно соблазнить приехавшую миловидную «молодую специалистку», учительницу, но неожиданно получает сокрушительной отпор от её мужа, тренированного учителя физкультуры. Тот публично и зверски избивает его, именуя «котом пакостливым», что особенно с точки зрения Спирьки позорно.
Спирька собирается застрелить его из ружья за унижение, но тут возникает закавыка – сураз Спирька не «злой человек», он, как выясняется, «неожиданно добрый». Не случайно он время от времени, невзирая на свою репутацию, помогает упомянутым «одиноким бабам».
Его вдруг поразило, и он даже отказался так понимать себя: не было настоящей, всепожирающей злобы на учителя <…> он понял, что не находит в себе зла к учителю. Если бы он догадался подумать и про всю свою жизнь, он тоже понял бы, что вообще никогда никому не желал зла.
<…> [Спирька] ясно вдруг понял: если он сейчас выстрелит, то выстрел этот потом ни замолить, ни залить вином нельзя будет.[312]
И в результате он стреляется сам.
В душе наступил покой, но какой-то мёртвый покой, такой покой, когда заблудившийся человек до конца понимает, что он заблудился, и садится на пенёк. Не кричит больше, не ищет тропинку, садится и сидит – и всё.[313]
Такая вот история.
Я считаю «Сураз» вершиной творчества Василия Шукшина. Рассказ, который имел несколько промежуточных и, на мой взгляд, плохих названий («Непутёвый», «Жарки», «Скандалевич»), первоначально был отвергнут многими редакциями – и окончательный, ныне канонический его вариант появился только в сборнике «Характеры» (лучшем на мой взгляд, прижизненном сборнике Шукшина). Об этом рассказе потом много писали критики и литературоведы; поминали в связи с ним эмигранта Ивана Бунина, классика русского постмодерна Андрея Битова, структуралиста Ролана Барта, сказку «Мальчик-звезда» Оскара Уайльда, «венского шамана» Зигмунда Фрейда, Достоевского и даже «Выстрел» Пушкина…
Всё это закономерно. Потому что в этом рассказе есть всё необходимое, чтобы он навсегда остался в великой русской литературе, а тем самым – и в литературе мировой.
М.Г.: В самом конце шестидесятых Шукшин сделал очередной «подход» к разинской теме, волновавшей его все последние годы, как не поднятый вес – тяжелоатлета-штангиста. Подход снова был неудачным – так его ощущал сам Василий Макарович. Но если посмотреть со стороны – то вес был если не взят, то приподнят. Роман «Я пришёл дать вам волю» всё же был опубликован, пусть с приключениями. Фильм, правда, запущен не был – но ведь и не был наглухо закрыт! Однако в последние годы такие полумеры Шукшина не устраивали. Он как будто чувствовал, что ждать ему уже некогда, нужно торопиться…
Е.П.: Таких приключений, какие пришлось пережить Василию Макаровичу с публикацией его романа, и врагу не пожелаешь. Сценарий у него был готов и даже опубликован, и получил одобрение специалистов. К 1969 году был готов и роман.
В «Новом мире», куда Шукшин отдал рукопись, к ней отнеслись, мягко говоря, без восторга. Тянули. Не давали ответа. Потом всё-таки отвергли, как в своё время и «Любавиных». Очевидно, в журнале видели в Шукшине прежде всего новеллиста. И это при том, что крупная проза «Нового мира» на рубеже семидесятых отчётливо уступала шукшинским романам!
Да и с «Сибирскими огнями», куда он по следам «Любавиных» отдал «Я пришёл дать вам волю», всё прошло не слишком гладко. Если, возможно, в «Новом мире» опасались, как бы чего лишнего бдительные цензоры и ангажированная общественность не вычитали в романе Шукшина, то в провинции опасаться нужно было куда сильнее. За идеологические нарушения (например, чтение запрещённой литературы) в Москве того времени выговор объявляли, в регионах же и с работы уволить могли, а то и дело по «антисоветчине» завести… Сами представители редколлегии «СибОгней» признавали:
К роману предъявлялись различные требования… <…> Дописать некоторые сцены романа, чересчур насыщенные диалогами, да подсократить «жестокости»… <…> «Жестокости» (Шукшин) отстаивал, шёл на самые минимальные сокращения.[314]
Василий Макарович писал об этом куда определённее, чем работники журнала:
…сделано много, только что яйца не отре́зал казачьему атаману. На большее я не согласен.[315]
Одновременно роман мучили в книжном издательстве «Советский писатель». Хотя как – мучили? Проводили через обычную жёсткую процедуру внутреннего рецензирования… Ну, может, чуть пожёстче, чем к другим авторам, относились к Василию Макаровичу братья-писатели, они же внутренние рецензенты (историки были более благосклонны).
В «СибОгнях» роман вышел в первых номерах 1971 года. А в «Советском писателе» так и дотянули до смерти автора, выпустив книгу – только зимой 1974-го!
М.Г.: Причём Шукшин практически до самой смерти вносил правки в текст. Имеются свидетельства Лидии Николаевны Федосеевой, датированные началом 1974 года:
Последняя ночь переписки седьмого раза романа о Разине.
– Кончил сегодня… и как будто ушёл… Хороший мужик он. Жалко даже.[316]
Это автор – о Разине.
И ещё – в более мелодраматичном варианте – схожий эпизод описан В.Коробовым:
Шукшин писал последние страницы… Попросил: «Ты сегодня не ложись, пока я не закончу казнь Стеньки… я чего-то боюсь, как бы со мной чего не случилось…» Лидия Николаевна, уставшая от домашних дел, часам к двум ночи сама не заметила, как заснула. Пробудилась же в половине пятого от громких рыданий: с Василием Макаровичем была нервная истерика, сквозь стенания едва можно было разобрать слова: «Тако-о-гo… му-жи-ка… погу-у-били… сво-ло-чи…».[317]
Переживал Василий Макарович. То ли о Разине, то ли (как бы намекает нам Коробов) о себе самом.
Е.П.: Стенька! Да, много кровушки попил легендарный разбойник не только у бояр и стрельцов, но и у автора книги о себе…
При этом роман «Я пришёл дать вам волю» получился всё же хорошим – Шукшин набрал такие обороты, что плохо писать он теперь уже не мог, но… Но такую же книгу мог бы написать и кто-нибудь ещё из грамотных и честных советских «творцов слова». В отличие от рассказов последних лет, которые – в целом свете! – мог создать только один человек, Василий Макарович Шукшин (и какое счастье, что он это успел сделать).
М.Г.: Интересный документ отыскали шукшиноведы: письмо автора в ЦК, к всесильному куратору всея культуры товарищу Демичеву, с жалобой на то, что в издательстве тянут с его романом.
Простите меня, Пётр Нилович, за надоедливость, но я подумал-подумал – чую сердцем – больше нигде не помогут. Хоть бы ясность какую-то… четвёртый год я с этим «Разиным» вошкаюсь, устал от одних разговоров в кабинетах, совестно околачивать пороги в издательстве. Я уж, грешным делом, и «на испуг» Лесючевского (Николай Васильевич Лесючевский – советский литературный функционер, руководитель издательства «Советский писатель» (1951–1957 – главный редактор, 1957–1964 – председатель правления, с 1964-го – директор). Имел репутацию автора доносов, на основании которых с 1937 года были арестованы Борис Корнилов, Бенедикт Лившиц, Павел Васильев, Николай Заболоцкий. Сумел сохранить свой пост и влияние до самой смерти в 1978 году.) брал, говорю: «Не обижайтесь, буду жаловаться». Он весело смотрит на меня и спокойно говорит: «Жалуйтесь». Нет, вижу, не боится – что-то у него такое есть, что мои «угрозы» не действуют. Но прямо не говорит. Это гнетёт меня, я работаю, но – то ли мне думать о «Разине», то ли отстать душой, да и жить дальше. Главный тормоз в издательстве, от этой «печки» я бы и в кино «пошёл танцевать», чую.[318]
Е.П.: Правила в тогдашней советской культуре, да и жизни вообще, были таковы, что обращаться «человеку искусства» через голову мелкого начальства к вышестоящему вовсе не возбранялось. Достаточно вспомнить отношения Юрия Петровича Любимова с грозным Андроповым, письмо Тарковского в Президиум очередного партийного съезда относительно «Сталкера». Вот только был ли толк? Помог ли хоть как-то Демичев Шукшину, сказать невозможно. Тарковскому, как мы знаем, Президиум помог. Ну и Андропов Любимова временами «отмазывал» от «партайгеноссе».
М.Г.: Однако и у Шукшина роман всё же вышел, хотя и после смерти автора…
Да вот только с фильмом про Разина – ничего не получилось, хотя на его пробивание Шукшин потратил огромное количество времени и сил.
Грустно! Иногда думаешь, что своеобразная зацикленность на Разине существенно сократила жизнь Василия Макаровича. Об этом писал исследователь Р.В.Шубин:
Степан Разин, русский разбойник и заступник народа, – этот двойственный образ настолько близок Шукшину, что степень этой близости позволяла ему <…> «называть себя «разинцем», искать в художественном образе донского казака образ своего отца, самому жить в долгом и томительном ожидании воплощения в роль Разина. Связь настолько сильная, укрепившаяся через многолетнюю тяжбу Шукшина с Госкино, запретами и критикой, что, как только было получено разрешение на съёмки фильма, Василия Макаровича не стало. Не будет лишним заметить, что смерть Шукшина на теплоходе «Дунай» и место пленения Разина в Кагальницком городке, на острове, объединила река Дон, а разъединило всего лишь около трёх сотен километров, что является мизерным с учётом пройденного писателем огромного пути по Стране Советов. При этом оба совершили последнее своё путешествие с Дона в Москву не по своей воле, один – чтобы быть публично четвертованным, а другой – чтобы обрести могилу и покой.[319]
Всё же Разина в какой-то момент стало в жизни Шукшина избыточно много. Причём это было совсем не похоже на Василия Макаровича, привыкшего действовать расчётливо, обходить препятствия. А тут он снова и снова бросался на неприступную преграду!
Е.П.: И ведь вроде бы второй «подход» к Разину сначала обещал быть более успешным. Анатолий Заболоцкий пишет, что подготовка к съёмке велась уже предметно:
Директор студии Т.В.Бритиков издал приказ «Приступить к подготовительным работам по фильму “Степан Разин”». Стоимость первой части фильма определили в 1 миллион 405 тысяч рублей. Директором назначен Г.Е.Шолохов, художником-постановщиком П.Пашкевич, операторами В.Гинзбург и А.Заболоцкий, постановщиком В.Шукшин. Мы начали поездки по местам разинских походов. Ездили по стране, сидели в хранилищах, накапливали иконографический материал. Изрядно утомившись, «прошли» Саратов, Симбирск, Казань, Свияжск.[320]
В страшную жару в Астрахани, летом 1970 года, группа угодила в холерный карантин. Но пересидели (в цирковой общаге!), набрав множество уникального материала. Шукшин продолжал работать над сценарием: переписывал, исправлял яростно – уже режиссёрский вариант.
Потом ездили на Север и по Золотому кольцу – смотрели натуру. Нашли хорошего консультанта – историка Александра Зимина; тот отнёсся благосклонно…
И тут всё начало затормаживаться. А потом – рухнуло. Причин несколько.
Студию прежде всего смутил бюджет – разросшийся, по предварительным подсчётам, до 10 миллионов! Сравнимо с «Войной и миром». Но то Бондарчук – а вы, Василий Макарович, извините, не доросли. Как вспоминал Заболоцкий:
Лиознова жалящим голосом, усомнившись в самой личности Разина и замысле, заявила: «Если студия приступит к съёмке трёх картин о Разине, – (сама в это время уже финансировалась на 13 серий о Штирлице!) – большинство режиссёров студии должны остаться без работы». Худсовет был единодушный и недолгий, за фильм вступился лишь Паша Арсенов, но на него зашикали. Решение: закрыть на неопределённый срок до лучших времён.[321]
Ещё студию смутили сцены насилия. Были и другие резоны. Но, похоже студийных начальников более всего смущал – сам Шукшин. В этой связи пишут о Сергее Герасимове – который долго поддерживал Шукшина, до определённого времени. Между прочим, и Государственную премию СССР в 1971 году Шукшин получил за роль инженера Черных в его фильме «У озера». Но! Когда Шукшин стал слишком заметен, поддержка обернулась противоположностью. На разгромный худсовет Сергей Аполлинарьевич просто не явился.
Но Шукшин выдерживает и этот удар! Он снимает на студии им. Горького «Печки-лавочки», уходит на «Мосфильм», снимает там «Калину красную», и весной рокового 1974 года пишет письмо-заявку директору «Мосфильма» Н.Т.Сизову. Она весьма интересна и сама по себе, поскольку отражает окончательное видение Шукшиным своего заветного разинского сюжета. Но не менее важна и как факт биографии: упрямый Шукшин не сдался, пошёл на третий приступ!
Фильм должен быть двухсерийным; охват событий – с момента восстания и до конца, до казни в Москве. События эти сами подсказывают и определяют жанр фильма – трагедия. Но трагедия, где главный герой её не опрокинут нравственно, не раздавлен, что есть и историческая правда. В народной памяти Разин – заступник обиженных и обездоленных, фигура яростная и прекрасная – с этим бессмысленно и бесполезно спорить. Хотелось бы только изгнать из фильма хрестоматийную слащавость и показать Разина в противоречии, в смятении, ему свойственных, не обойти, например, молчанием или уловкой его главной трагической ошибки – что он не поверил мужикам, не понял, что это сила, которую ему и следовало возглавить и повести. Разин – человек своего времени, казак, преданный идеалам казачества, – это обусловило и подготовило его поражение; кроме того, не следует, очевидно, в наше время «сочинять» ему политическую программу, которая в его время была чрезвычайно проста: казацкий уклад жизни на Руси. Но стремление к воле, ненависть к постылому боярству – этим всколыхнул он мужицкие тысячи, и этого у Разина не отнять: это подлинный, прирождённый вождь, таким следует его показать. Память народа разборчива и безошибочна. <…> Главную заботу я бы проявил в раскрытии характера самого Разина – темперамент, свободолюбие, безудержная, почти болезненная ненависть к тем, кто способен обидеть беззащитного, – и его ближайшего окружения: казаков и мужицкого посланца Матвея Иванова. <…> Фильм следует запустить в августе 1974 года…[322]
В августе не запустили. Но! Решение о запуске фильма было всё же принято дирекцией «Мосфильма» в сентябре. И Шукшин, снимавшийся тогда у Бондарчука в картине «Они сражались за Родину», успел узнать об этом – за несколько дней до смерти!
Третий его приступ к теме практически удался. Вот такой оборот получил едва ли не главный сюжет его жизни!
М.Г.: Судя по всему, именно Сергей Бондарчук и помог одолеть-таки неприступную стену. Хотя некоторые на него и ворчат: мол, предложил сначала отработать Василию Макаровичу барщину на своём фильме… Пусть и так. Но, думаю, Шукшин был бы согласен и на гораздо большее. А прекрасный фильм «Они сражались за Родину» смотрят до сих пор.
Е.П.: Ну а пока – начались «Печки-лавочки». Анатолий Заболоцкий вспоминал:
На дверях той же комнаты, где была табличка «Степан Разин», появилась – «Печки-лавочки». Фильм, затрагивающий совершенно другой пласт жизни, требующий другого подхода, технически даже…
Сюжет фильма предполагалось развернуть на документальном фоне окружающей жизни. В приказе – фильм запускается широкоэкранным. И сколько ни обивали мы пороги кабинетов, обычный экран снимать не позволили. Для студии, для проката выгоднее единица «широкоэкранная». Широкоэкранная съёмка практически не позволяет проводить хроникальные съёмки, а звуковая документальная съёмка вообще технически невозможна (вес синхронной камеры – 43 килограмма).
Уходит натура. Времени на подготовку нет. Прежде чем ехать на выбор окончательных мест съёмок на Алтае, необходимо провести актёрские пробы. В первые дни после печального худсовета Шукшин решает тщательно заняться режиссурой, оглядеться; роль Ивана Расторгуева, проверено, отыграет Леня Куравлёв. Силу набрал уже, но надо бы и «пошатать» – маску наработал. Макарыч в Куравлёве не сомневался и долго его не трогал, может, и хорошо делал.[323]
Увы, Куравлёв отказался. Он сам ссылается на то, что роль Ивана лучше самого Шукшина никто сыграть бы всё равно не смог, и с ним можно согласиться, но… Заболоцкий вспоминает слова Шукшина, и не верить Анатолию Дмитриевичу нет оснований:
Шукшин поручил помощникам отыскать Куравлёва для утверждения. Долго отлавливали. Он в Одессе. Слухи шли впереди – согласился исполнить Робинзона Крузо. Шукшин не хотел слышать: «Я с ним загодя сговорился». <…>
Я был кровно заинтересован, чтоб Куравлёв, а не Макарыч играл главную роль. Мне лучше снимать, когда режиссёр от камеры наблюдает за организацией в кадре, а не сам всегда в кадре, занятый исполнением главной роли. Он не видит, что творится на всем пространстве, фиксируемом объективом.
<…> Макарыч понял: Куравлёв не хочет играть роль. «Я же вижу, материал для него малахольный. Робинзона Крузо, Шелленберга играть хочет… Ах ты, – говорил в нос, – и он уже звезда, выпорхнул Лёня. Это по-русски, – подбадривал себя Шукшин. – Не получается артели, мать твою в барабан». Но ещё надеялся – подождём, может, одумается. Не одумался Лёня.
<…> Шукшин осознанно не хотел сниматься в «Печках-лавочках», так же, как осознанно знал – Степана Разина сыграет сам. В «Печках» же сниматься не хотел чисто тактически, как артист он наигрался у многих режиссёров (профессия артиста в определённый период была его главной кормилицей). Обстоятельства производства складывались горящие – съёмки без подготовки, всё в спешке… Согласись тогда сниматься Куравлёв, вся судьба Шукшина могла повернуться по-другому, может, успел бы он ещё многое…
Сколько раз, заканчивая съёмку очередного дубля, отведя глаз от окуляра, видел я отчаянные сомнения Макарыча – Ивана Расторгуева. Бывало и такое: отыграет сцену, крикнет в кадре «Стоп!» («мотор» и «стоп» он всегда в кадре сам проговаривал – это, кстати, мне было удобно и хорошо видно в камеру), подлетит ко мне: «Ну как там было? – и на молчание взбешённо: – Ты же один меня видишь?!» От вида его и слов – мороз по спине. Смотрю на него, дрожь поднимается, говорю: «Вася, будь добрее». Он вдруг сникнет, улыбнётся в пол, в глазу слеза: «А ну давай ещё дубль!» Кто знает цену этих затрат?..[324]
Шукшин-актёр впервые снимался у Шукшина-режиссёра в большой ленте (дипломный короткий метр не в счёт). Оттого так и нервничал. Но для «Калины красной» этот опыт ему пригодится.
Зато фильм получился семейным в полном смысле слова: Иван Расторгуев – сам Василий Макарович, жена Ивана – Лидия Федосеева, дети – Маша и Оля Шукшины. Кстати, и выражение «печки-лавочки» было любимой поговоркой Лидии Николаевны. Есть там и Мария Сергеевна, мать, хоть и в крохотном эпизоде. Сниматься она отказывалась, якобы говорила сыну: «И так деревенские проходу не дают, сам снимаешься – и ладно, а то и меня срамить возьмутся». В фильме есть её крупный план – как она надевает платок.
М.Г.: Мне этот фильм нравится куда больше других картин Шукшина (не считая «Калины красной»).
Интересный факт: перед началом съёмок режиссёр с оператором посмотрели новаторский для того времени (и не допущенный в советский прокат) фильм Андрона Кончаловского про Асю Клячину. И он произвёл на них впечатление, более того, повлиял на творческую манеру! Заболоцкий пишет:
«Ася Клячина» подсказывала нам искать главные сцепления документальных и игровых кусков. <…> Просмотр фильма был для нас уроком конкретным: живой человек у Кончаловского, снятый не мешающей ему камерой с искусно записанной его же речью, почти везде «зашибает» артиста.[325]
Это очень видно по «Печкам-лавочкам». Немудрёная вроде история путешествия семейной пары «деревенских» на Юг снята – очень стильно. Смыслов в ней – множество. Много игры, пародий и самопародий. Наконец, лирики, неподдельной шукшинской любви к деревне и её людям. Противопоставлений «хорошей» деревни «плохому» городу тоже хватает, но они не лобовые, даны не без иронии.
Татьяна Богумил отмечает:
Сюжет киноповести «Печки-лавочки» организован по традиционной модели пути, где начальная точка – Алтай, а конечная – Крым. Сознание сибирских крестьян сохраняет архаическое деление пространства на «своё» и «чужое». Алтай, дом, есть сакральный центр, место блага. Цель поездки – курорт в Крыму, как и сам путь в «неведомое», отмечены приметами угрожающего, инфернального пространства.[326]
Вылазка в неведомое – и возвращение к своему Дому. Огромное количество путешествий в мировой литературе и кинематографе описаны именно по этой схеме. Ну, хотя бы «Хоббит».
Побывали в аду – вернулись Домой. Прекрасен знаменитый кадр: в финальной сцене босой Расторгуев-Шукшин сидит на пригорке…
Сегодня скопированный оттуда скульптором Клыковым огромный бронзовый Василий Шукшин расположился на горе Пикет и смотрит вниз на родное село Сростки.
Е.П.: При этом в свою деревню режиссёр съёмочную группу везти категорически отказывался: «Не хочу мозолить глаза землячкам. Пересуды. Корысть людская». Снимали в недалёком селе Шульгин Лог, но массовку привозили из Сросток, так что разговоров избежать не удавалось. Например, о том, какой Шукшин богатый – вон сколько у него техники, и людей сколько приехало…
М.Г.: А райкому не понравился сюжет и сам подход автора к деревенской жизни – что это, мол, за механизатор такой, который в разгар полевых работ едет на курорт? Мало, что ли, у нас героических тружеников? Про такого снимай!
Ещё необычнее восприняли фильм его прототипы. Один говорит: «Ну что Шукшин? Описал, какие мы дураки – теперь весь мир потешается!». Другая сельская жительница вспоминает: «Бабушка говорила, Фетинья Егоровна, мы посмотрели фильм, нам так неудобно стало. Чё мы пляшем и поём? В работе бы показать».
Люди искренне расстраивались – ну, не хотели они «противопоставляться» городским! Хотели, в полном соответствии с советской пропагандой, «сливаться» с городом.
В общем, в отношениях с земляками идиллии не было точно. Тут, помимо социальных мотивов, есть что-то глубинное. Шукшин-художник и Шукшин-человек – не одно и то же. Как человек – он любил свою малую родину, её людей. Как художник – был недоволен непониманием аудитории.
Е.П.: При этом Василий Макарович ни в коем случае не зазнавался. Он общался с земляками настолько близко, насколько ему позволяли дела (а организация съёмочного процесса – ох какая хлопотная штука!).
М.Г.: Но, как поётся в одной песне, «можно быть рядом, но не ближе, чем кожа». А «кожа» у Шукшина была уже другого состава, чем у деревенских.
Вот пример: к съёмочной группе прибился местный чудик, балалаечник и импровизатор Федя. Шукшину очень нравились его наигрыши, и он композитору Павлу Чекалову ставил задачу:
Вот Федя сымпровизировал – а ты сделай из этого что надо, особенно финал фильма. Сделать мелодию надо в таком задумчивом плане, будто Ивана Расторгуева (он вернулся с курорта на родину и сидит на пашне) слушает сама земля, будто он разговаривает с землёй.[327]
Из наигрышей Феди-балалаечника композитор извлёк основную музыкальную тему фильма, которая вступает ещё на титрах. (Надо заметить: «Федина музыка» прозвучит и в следующей картине Шукшина – «Калине красной», в ключевой сцене покаяния Егора Прокудина.) Однако не сама «народная», «стихийная» балалайка, но обработанный профессионалом её вариант, – вот художественный метод Шукшина.
Дела на съёмках между тем шли туго. Шукшин постоянно болел (то ли сердце, то ли желудок), иногда съёмки из-за этого переносились. Аппаратура досталась им старая, постоянно выходила из строя (после съёмок операторский кран, говорят, вообще сдали в металлолом). Ну и, наконец, часть отснятого материала была при проявке в Москве безнадёжно испорчена!
Е.П.: К снятому фильму – придирались; куда же без этого? Мне рассказывал об этом в годы застоя знаменитый «прораб перестройки» Олег Попцов, тогда – редактор «Сельской молодёжи». Среди прочего осудили и гениально снятые Заболоцким под современную музыку лица и фигуры «простых людей» на сибирском железнодорожном перроне. Лишнее! Не в ритме! Зачем?
И вообще сквозило какое-то недоумение – мол, что это получилось вообще? Комедия из деревенской жизни? Лёгкая сатира?
Шукшину всё же пришлось вырезать часть сцен. Убрали и легендарную, известную только в пересказе сцену, «проход через всю деревню подгулявшего мужичка, который нёс на голове полный стакан водки (не держа руками!), выходил за околицу и опять-таки без помощи рук, каким-то невероятным цирковым приёмом опрокидывал стакан и, не пролив ни капли драгоценной жидкости, выпивал содержимое до донышка». Вот бы посмотреть! (Кстати, трюк со стаканом водки повторит возвращающийся из сталинских лагерей генерал медицинской службы Юрий Клёнский, герой эпохального фильма Алексея Германа «Хрусталёв, машину!».)
Шукшин за фильм бился, проигрывал, злился… Но хоть финал отстоял. В конце концов, в 1973 году «Печкам-лавочкам» присвоили низкую прокатную категорию и втихомолку прокатали по стране… Потому и публика ходила как-то вяло. Только потом, когда фильм стали показывать по телевизору, он полюбился людям.
М.Г.: А вот прижизненная кинокритика оценила ленту высоко. Например, вполне «официозный» Ростислав Юренев – мягко говоря, в любви к Шукшину не замеченный, – покритиковав ленту за отсутствие «стройности», всё же замечает:
Шукшин смотрит на мир… нет, не наивным, а незамутнённым, не заслонённым условностями взглядом своего Ивана, а мы, зрители, зная, что он ошибается, всё же где-то в глубине своего сердца соглашаемся с ним. С явлений как бы снимаются привычные маски, и они предстают в своей сущности.[328]
Е.П.: Я согласен с кинокритиком Лидией Масловой, писавшей:
«Печки-лавочки» сняты очень гордым человеком, и именно потому Иван Расторгуев всё равно выходит моральным победителем – даже несмотря на финал, когда сидящий босиком на родной земле автор констатирует печальный факт: «Всё, ребята, конец!» – имея в виду не только конец фильма, но и всего того бесшабашного и романтически-русского, что олицетворяет его герой.[329]
Но не совсем согласен, потому что, когда я слышу о конце «бесшабашного и романтически-русского», сразу вспоминаю того сибирского мужика Федьку, который жил в верховьях Енисея на месте нынешней Саяно-Шушенской ГЭС (я вам о нём уже говорил). Выпив водки, он садился в лодку, на середине бурной в тех местах реки бросал вёсла – и начинал играть на гармошке. Чем не шукшинский персонаж? И таких персонажей до сих пор полным-полно не только в Сибири, но и по всей России.
М.Г.: После «Печек-лавочек» история работы Шукшина на студии им. Горького закончилась – он переходит на «Мосфильм», где царствуют Сизов и Бондарчук, под крыло всесильного тогда, ввиду планетарного успеха «Войны и мира», Сергея Бондарчука (Шукшин как актёр был крайне необходим ему для нового фильма «Они сражались за родину»).
Е.П.: Ну, это случится чуть позже – а пока отметим, что Шукшин продолжал двигаться по символической лестнице советской творческой элиты. Получает он и ещё одну привилегию – путешествия за казённый счёт в капиталистические страны. Режиссёр Глеб Панфилов оставил яркие воспоминания о том, как они с Шукшиным оказались не где-нибудь, а в Париже.
Поводом для визита стала презентация ленты «Странные люди», которую, как мы уже говорили, Шукшин к моменту выхода на экран и пережил, и перерос. Так что особой радости мероприятие ему не доставило. Ну и чувствовал он себя в Париже – «не в своей тарелке». (И опять случился казус, связанный с внешним видом Василия Макаровича…) Панфилов вспоминал:
Какое удивительное сочетание скифской дикой силы с незащищённостью ребёнка. Вот таким он мне и запомнился – властный, пронизывающий взгляд и худое слабое тело. Голова бунтаря – и тонкая щиколотка усталой ноги, которая болталась в неуклюжем ботинке. <…>
Нас повезли в недорогой ресторан, где собирается молодёжь, студенты, весёлый, хипповый, суматошный народ. Такая типичная парижская забегаловка. Нам было там легко и весело. Так легко и весело, что мы сначала не поняли, чего хочет от нас старичок-гардеробщик. Наконец, по запаху догадались – горел Васин плащ. Хозяева тут же предложили Васе взамен дорогую дублёнку, а мы искренне завидовали, горевали, что не наши пальтишки горели. А он – ни за что, что я, нищий, говорит, воротник подверну и буду ходить. Так и проходил весь Париж в плаще с прогоревшим воротником.[330]
«Что я, нищий» – и под этим предлогом отказаться от дорогой дублёнки? Что это – унижение паче гордости? Опасение советского человека оказаться как-то связанным с буржуазными инстанциями? Или природное, инстинктивное недоверие деревенского жителя перед городской халявой?
Я бы не решился на однозначный ответ. Но пример Василий Макарович дал нам хороший: не брать подачек неизвестно от кого. Стоит прислушаться.
М.Г.: И психологически, и материально Шукшин вполне обходился без Запада. Он не декларировал ненависть к нему, даже ездил при случае… Но – не думал о нём, будто бы не замечая его.
В эти годы, с 1969-го по 1974-й, Шукшин развивает какую-то совершенно невообразимую даже для него творческую активность. И результаты – всегда превосходные (а иногда, в рассказах, – прямо гениальные).
А вот драматургию Шукшина гениальной не назовёшь – но очень важны и поучительны мотивы, по которым он стал писать для театра.
Самый главный, быть может, – продолжающаяся попытка «убежать» из кино, которое тяготило его всё больше и больше. И своей «артельностью» (зависимостью от многих людей и обстоятельств), и особым вниманием цензуры-редактуры. Ну и вообще – определённой эстетической исчерпанностью; по крайней мере, для самого практика-Шукшина. В одном из последних интервью он скажет:
Я вот только одно заметил, что зрительское самочувствие в театре и в кинематографе – разные вещи. Вот в чём разница – мне эту мысль Товстоногов подсказал: читая книгу или сидя в кинотеатре, читатель и зритель присутствуют при том, что когда-то случилось и зафиксировано. Более или менее точно, правдиво, талантливо, гениально – как хотите, но – зафиксировано, то есть когда-то было. А сидя в театре, зритель как бы является свидетелем происходящего сейчас. Это великая штука – сейчас.
Вообще, у меня к театру поменялось отношение. Мне казалось, что театр – менее гибкое, более громоздкое, чем кино, какое-то неповоротливое искусство, а оно, оказалось, вышагнуло вперёд и уже копается в вопросах, которые кинематограф пока ещё не одолел.[331]
Е.П.: Много сделать Шукшин в сфере «вышагнувшего вперёд» искусства не успел. Но я уверен, его опыты в этом направлении (прерванные, как и всё остальное, на полуслове) своё время пережили точно.
Прежде всего я говорю о спектакле «Энергичные люди», который когда-то играли весьма активно, в разных городах и театрах, потом перестали – вроде как в связи с «исчерпанностью повестки» и «сменой общественно-политической обстановки в стране». Но, уверен, режиссёры к «Энергичным людям» ещё вернутся!
М.Г.: Повесть «Энергичные люди» была дописана Шукшиным 1 января 1974 года в Москве, в больнице. Впервые опубликована в еженедельнике «Литературная Россия» в июне – и в июне же была поставлена в БДТ!
Е.П.: На первый взгляд это вроде как простая комедийная история о жуликах, из которых потом естественным путём произросли «новые русские». Но что-то есть в ней большее, чем сюжет… Чего не разглядели режиссёры, может, даже и до сих пор. Не случайно Лев Дуров писал:
Шукшин очень труден для постановки в театре. Я не видел ни одного точного, с моей точки зрения, спектакля по его произведениям. Всё – как-то рядом, всё – не до конца. В чём же дело? Мне кажется, что его воспринимают не глубинно, а поверхностно, превращая часто в балаган то, что является болью его, мукой. «Энергичные люди» даже Товстоноговым были поставлены как комедия-фарс.[332]
Шукшин успел увидеть свою вещь (с подзаголовком «сатирическая повесть для театра») на сцене БДТ, на генеральном прогоне. Ну и, как можно судить, только вежливо поулыбался. А это, на минуточку, второй театр страны по значимости в то время! После МХАТа. А некоторые считают, что и первый. Великий Товстоногов!
Но даже в этом прекрасном театре Шукшина – не поняли, или же поняли очень как-то по-своему; в духе того времени.
И критика была – самая разносная. Сводилась она в основном к тому, что вот в кино бы это было «да», а в театре – «нет», не понимает Шукшин театральной специфики. (Кстати сказать, по тому же принципу Шукшину доставалось регулярно – и от литературных, и от кинокритиков: мол, хороший, но не «наш».)
Спектакль этот ныне выложен в интернет. Смотрится несколько старомодно – но довольно смешно. А сцена того, как Евгений Лебедев с тяжелейшего похмелья пытается с помощью полотенца (руки не держат) выпить стакан водки, – стала классикой.
М.Г.: Я эту сцену вообще с детства помню. По телевизору её показывали то и дело. Над алкашом вся публика – не зная ни автора, ни контекста – ржала от души.
Но, может, в том и была задача режиссёра – сделать смешно. Он и жанр обозначил как «театральный фельетон». Проявив, между прочим, немалую смелость по тем временам. Товстоногов, надо полагать, терпеть не мог всю эту начальственную вороватую шатию-братию.
Вот жулик с именем «Аристарх» (в художественном мире Шукшина оно сразу маркирует человека как пустого, а то и просто негодяя) рассуждает:
Всякое развитое общество живёт инициативой… энергичных людей. Но так как у нас – равенство, то мне официально не могут платить зарплату в три раза больше, чем, например, этому вчерашнему жлобу, который грузит бочки. Но чем же тогда возместить за мою энергию? За мою инициативу? Чем? Ведь все же знают, что у меня в магазине всегда всё есть – я умею работать! Какое же мне за это вознаграждение? Никакого. Все знают, что я – украду. То есть те деньги, которые я, грубо говоря, украл, – это и есть мои премиальные.
Поняла? Это – моё, это мне дают по негласному экономическому закону.[333]
Демагогия? Да. Но ведь это отчасти идеология перестройки, до начала которой осталось всего-то чуть больше десяти лет. И философия, приверженцев которой и сейчас полным-полно и в мире, и в России. Такая «городская», «ультралиберальная» философия. Мне вспоминается, с одной стороны, книга Айн Рэнд о природе капитализма, а с другой – какой-нибудь мелкий «босс» из Барнаула или Бийска, выжимающий все соки из своих подчинённых, задирающий цены и хамящий потребителям. Были такие и тогда, до всякой перестройки. Шукшин их ненавидел.
Е.П.: Имелись ещё у Шукшина из «театрального» – незаконченная вещь «А поутру они проснулись» (про «хмурое утро» мужиков в вытрезвителе; самую пафосную её постановку сделал в «Современнике» Иосиф Райхельгауз в 1977-м, а вообще-то её почему-то полюбили ставить любительские театры по всей стране), «До третьих петухов» (но про эту вещь, к театральным причисленную очень условно, разговор особый) и «Точка зрения», которую ставят в кукольных театрах «для взрослых».
Собственно, почему это «театральные» вещи? Хотя бы потому, что диалог в них преобладает над авторским словом, которое сведено к ремаркам. Для Шукшина всё перечисленное было экспериментом. Вышло ли творчество за рамки эксперимента или нет – вопрос неоднозначный для вас, но однозначный для меня. Вышло!
М.Г.: Кстати, одна из лучших постановок «Точки зрения» состоялась в 1980 году в Алтайском театре кукол. Замечательная постановка Евгения Гиммельфарба, очень смелая по тем временам. Художник Сергей Столяров сделал гротескных кукол, одна из которых до жути напоминала Брежнева, – пришлось приделывать к ней усы, чтоб кто чего не подумал… Не помогало. Все думали как надо!
Е.П.: Последний фильм Шукшина – «Калина красная» – сделал Василия Макаровича тем, кем мы его знаем. «Калина красная», на мой взгляд, – пик шукшинского творчества. Так что ушёл он – на пике. Хотя это утешает мало…
М.Г.: Если попытаться разобраться в феноменальном успехе «Калины красной», то, видимо, следует признать – здесь сошлось очень многое. Случайно или закономерно сошлось? Ответа однозначного нет и быть не может. Есть такое банальное выражение – «чудо искусства». Вот тут оно, это самое чудо.
Во-первых, в образе Егора Прокудина Шукшин выразил что-то очень важное для себя. Самое главное, может быть. Он, конечно, не сидел, и мать не бросал. Но это – внешние обстоятельства. А вот внутренние – вечная несвобода, вечная борьба с ограничениями и запретами, невозможность делать то, что хочешь, – это Шукшину очень знакомо. А ещё – знакомо нам всем, зрителям. Что в семидесятых годах, что сейчас. Это – вечно. Так же, как наша вина перед родителями – вечна, и неважно, как мы с ними общались; всё равно мало и недостаточно общались, берегли, любили их, всё равно мы – виноваты!
Во-вторых, в фильме в наглядных, ярких, понятных всякому символах выражено то, что может называться национальным самосознанием. Конечно, Россия – это не только берёзки, которых, как известно, и в Канаде тысячи. Но ведь без берёзок Россия вовсе не представима. И это знаменитое обращение Прокудина к берёзкам, этот триколор – чёрная кожанка (и чёрная земля), красная рубаха (и солнце, и калина), белые деревья (и что-то высшее, идеальное) – это непревзойдённое визуальное выражение так называемой и чётко не сформулированной Русской Идеи. Или чего-то ещё более высокого, что неизменно отзывается в сердце каждого.
Ну, или не отзывается. Как писал один эмигрант третьей волны, «Калина красная» – это «реклама уголовника-профессионала». А ещё вот цитата показательная: «Первая в истории советского киноискусства настоящая киномелодрама “Калина красная”, пошлая ровно настолько, чтобы стать любимицей сотен миллионов». Нечто подобное мы читали на страницах приснопамятной газеты «Сегодня» в девяностых. Смею предположить, что вполне солидарны с такими утверждениями и некоторые известные «отъезжанты» образца 2022 года.
Е.П.: Что там говорить про эмигрантов-отъезжантов, если ещё при жизни Шукшина известный советский поэт Константин Ваншенкин, выступая на обсуждении фильма в престижном журнале «Вопросы литературы», заявил следующее:
С чего всё началось? Эта неспокойная деревенская женщина, из прочного дома, из прочной семьи, не вынесшая жизни с мужем-пьяницей, переписывается с совершенно ей неизвестным уголовником из колонии и приглашает к себе после отбытия срока… Так может поступать женщина, доведённая почти до крайности, до грани женского отчаяния, и, конечно, женщина из среды иной – городской, полумещанской, полуинтеллигентской. Но в деревне? Не знаю… <…> Может быть, автор хотел поставить и рассмотреть мучившие его проблемы обязательно на деревенском материале? Но ситуация, масштаб проблемы явно не вмещаются в рамки деревенского антуража. И всё идёт наперекосяк.[334]
То есть, упрекнул москвич Ваншенкин уроженца сибирской деревни Василия Шукшина – в бытовой неправде. Дескать, деревенской жизни не знает!
Упрекали его – как гласит молва – и некие представители уголовного мира: мол, так не бывает. И «малина» неправильная, где Егор кайфует с Губошлёпом, Бульдей, Шуркой и Люсьен, и за выход из банды теперь не карают, да и вообще бандиты какие-то в фильме нереалистичные, недостаточно жизненные…
Тут можно бы посмеяться, а можно вспомнить, что реализм и натурализм – вовсе не синонимы, а у произведения искусства – свои законы.
М.Г.: К оценкам[335] «Калины» мы ещё вернёмся, а пока давайте поговорим о том, как создавался фильм. Если коротко: быстро, но тяжело.
Шукшин как будто решил отбросить вообще все представления об осторожности и самосохранении. Вновь попав к зиме 1972 года в больницу с обострением язвы, он меньше чем за три недели написал текст «Калины красной».
Лидия Николаевна вспоминала:
Он дал мне прочитать рукопись – повесть без названия. Я рыдала над ней всю ночь – и сейчас её читать не могу спокойно. Наплакалась и сразу сказала: «Это будет “Калина красная”». Именно эту песню я пела Васе во время нашего знакомства. И её мы хотели спеть в фильме. Но для этого нужно было купить права у автора – композитора Френкеля, а бюджет фильма был минимальный. Так и не спелось…[336]
Повесть была опубликована в журнале «Наш современник» (1973, № 4) и, в общем, ровно никакой реакции ни у кого не вызвала. Не то, что фильм!
Е.П.: Возражу! Вот я про фильм, естественно, ничего не знал, и не догадывался даже, что его почти уже заканчивают снимать, – а повесть меня потрясла.
Сегодня, если взяться впервые читать «Калину красную», от картинок фильма, конечно, не избавиться. Кое-какие расхождения между книгой и фильмом, естественно, есть. Про уголовное прошлое Егора Прокудина по прозвищу Горе рассказано в тексте подробнее. Есть и такие строки в финале, которые вряд ли можно перевести на киноязык:
И лежал он, русский крестьянин, в родной степи, вблизи от дома… Лежал, приникнув щекой к земле, как будто слушал что-то такое, одному ему слышное. Так он в детстве прижимался к телеграфным столбам.
Или вот – история из детства Прокудина, которую из фильма мы не узнаём:
Парнишкой он любил слушать, как гудят телеграфные столбы. Прижмётся ухом к столбу, закроет глаза и слушает… Волнующее чувство. Егор всегда это чувство помнил: как будто это нездешний какой-то гул, не на земле гудит, а чёрт знает где… Жутко бывало, но интересно. Странно, ведь вот была же длинная, вон какая разная жизнь, а хорошо помнилось только вот это немногое: корова Манька да как с матерью носили на себе берёзки, чтобы истопить печь. Эти-то дорогие воспоминания и жили в нём, и, когда бывало вовсе тяжко, он вспоминал далёкую свою деревеньку, берёзовый лес на берегу реки, саму реку… Легче не становилось, только глубоко жаль было всего этого и грустно, и по-иному щемило сердце – и дорого, и больно.
М.Г.: Фильм получился значительно сильней повести – это моё мнение, с которым, впрочем, согласны многие критики. Никто из видевших фильм никогда не забудет диалоги Любы с одинокой старушкой, оказавшейся матерью Прокудина. В повести это выглядит так:
Развернулись… Егор последний раз глянул на избу и погнал машину.
Молчали. Люба думала о старухе, тоже взгрустнула.
Выехали за деревню.
Егор остановил машину, лёг головой на руль и крепко зажмурил глаза.
– Чего, Егор? – испугалась Люба.
– Погоди… постоим, – осевшим голосом сказал Егор. – Тоже, знаешь… сердце защемило. Мать это, Люба. Моя мать.
Люба тихо ахнула.
А в фильме-то Егор землю грызёт, кричит «тварь я подколодная»… Разные психологические акценты. Разный накал.
Может, и не случайно, что повесть не очень-то заметили критики… Но тут Шукшину повезло: её заметил
На «Мосфильме» в ту пору вошёл в силу генеральный директор Николай Трофимович Сизов. Он после первой встречи поверил в Шукшина: предложил ему снять напечатанную в журнале «Наш современник» киноповесть «Калина красная» в экспериментальном объединении, которым руководил создатель «Баллады о солдате» Григорий Чухрай. <…> Шукшин предложением Сизова загорелся. На две недели спрятавшись в Болшево, сдал в экспериментальное объединение литературный сценарий.[337]
Внешне всё выглядело замечательно. Не цензоры какие там чужие, а свои, товарищи, либеральные герои оттепели. Кроме Чухрая, там в руководстве был, например, Владимир Познер – отец знаменитого телеведущего.
Однако и в этом либеральном объединении Шукшин оказался чужим – тянули, тормозили, ставили палки в колёса не хуже каких-нибудь держиморд из Госкино. В итоге, как пишет Заболоцкий:
Шукшин обратился к худруку 1-го не экспериментального объединения С.Ф.Бондарчуку и в очень короткий срок «Калина красная» была запущена в производство… Конечно же, сожалел Шукшин, увидев, как нагрели нас с оплатой. Согласно правилу экспериментального объединения, заработок создателей начислялся от количества зрителей – у нас бы он получился в десятки раз больше того, что нам заплатили, но не пустил Григорий Чухрай в своё объединение Шукшина, замучил демагогией.[338]
Тут был ещё такой нюанс: Шукшин снимал свой первый цветной фильм, это во-первых, а во-вторых – впервые снимал на новой студии, «Мосфильме». Эти обстоятельства делали ситуацию особо нервной.
Е.П.: При этом на студии он был чужим, даже угла для него не нашлось в огромном здании, мыкался по чужим кабинетам. Может, поэтому торопился Шукшин начать съёмочный период, и справился с подготовкой быстрее, чем требовал план. На Алтай решили не ехать. То ли для экономии средств, то ли по иным причинам. Был выбран старинный город Белозерск в Вологодской области.
М.Г.: История съёмок любого фильма драматична. «Калины красной» – особенно. Техника, по мнению одного киноветерана, пожелавшего остаться неизвестным, была дрянная, киногруппа состояла из самых слабых работников «Мосфильма»… Бюджет – копеечный. Дублей, так вышло, практически не было предусмотрено, что для съёмок большого фильма выглядело просто немыслимо! В итоге Шукшин с Заболоцким придумали следующее: первый дубль снимали на советскую плёнку, только второй – уже на импортную. Из других мемуаров известно, что и съёмочная группа работала соответственно. Многие своими обязанностями почти в открытую пренебрегали, ленились, опаздывали, по дешёвке скупали у окрестных старух древние иконы…
Е.П.: Колонию, которую покидает Егор Прокудин, Шукшин «собрал» из двух подразделений уголовно-исполнительной системы. Первые кадры, в которых показано, как хор заключённых поёт «Вечерний звон», снимали в колонии неподалёку от подмосковного города Крюково. А те, в которых Егор выходит на волю и идёт по мосткам над водой, – в колонии «Вологодский пятак» на острове Огненный. Здесь была колония строгого режима, поэтому снимать внутри не дали, только снаружи.
Актёр Лев Дуров (он сыграл в ленте официанта) в программе «Тайны нашего кино» рассказывал, как их с Шукшиным чуть случайно не убили во время съёмок – об этом пишет Сергей Тепляков:
Они гуляли вдоль реки, местный мальчишка увязался за ними. Как раз в этот момент к берегу подошёл катер – из тюрьмы приехали за хлебом. Зэки были в наручниках. Мальчишка разглядел среди заключённых своего отца, закричал: «Папа! Папа!», побежал к причалу. Охранник закричал: «Стой! Стрелять буду!».
«Шукшин не думал, что часовой всерьёз. А тот выстрелил. Я успел толкнуть Шукшина, он схватил пацана, мы упали – пули над головой пролетели».[339]
М.Г.: На роль старухи Куделихи Шукшин хотел пригласить Веру Марецкую, но та отказалась. (Как считает – очень по-женски – Лидия Николаевна, не захотела выглядеть на экране дряхлой старухой.)
Тогда было решено снять местную жительницу Офимью Ефимовну Быстрову – причём не сообщая ей о съёмке кинофильма: Федосеева представилась журналисткой и попросила старушку рассказать о её жизни. Снимали прямо в её же избе. Камера включалась в тот момент, когда увлечённая воспоминаниями женщина не обращала на неё никакого внимания. Вопросы, задаваемые по ходу эпизода Федосеевой – Любой Байкаловой, были заранее продуманы и направляли рассказ в нужное для фильма русло («Ну, бабушка, а про сынов-то теперь расскажи» и т. п.). Остальное довершил монтаж и досъёмки реакции Егора – Шукшина. Офимья Ефимовна охотно, с подробностями, поведала свою жизнь, без актёрского «нажима», желания разжалобить.
Дальнейшее – печально, увы… Вновь процитируем Сергея Теплякова:
История Куделихи-Быстровой начиналась трогательно, а закончилась так, что мороз по коже. Когда «Калину красную» показали в деревне, Офимья Ефимовна уверовала, что к ней действительно приходил сын, – и стала ждать его с новой силой. У местных жителей не хватило духу объяснить ей, что это просто кино.
К ней пришла кое-какая слава – зрители писали ей письма, даже отправляли посылки.
Когда она узнала, что Шукшин умер, надела траур. Зимой 1976 года, в лютые морозы, соседи обратили внимание, что из дома Куделихи не идёт дым. Пришли – она лежала в нетопленой избе мёртвая, замёрзла. На памятнике у неё фотография – кадр из фильма: бабка Куделиха улыбается.[340]
Драматических историй на съёмках вообще было предостаточно. Такое ощущение, что съёмка смогла осуществиться исключительно по железной воле Шукшина и какому-то благоволению свыше.
Например, таран грузовиком «Волги» в финале фильма чуть было не обернулся трагедией.
Задумывалось так: на узкой насыпи причала должно было стоять такси, на середине реки – идёт паром с людьми, ставшими невольными свидетелями тарана. Самосвал должен был на бешеной скорости врезаться в багажник «Волги» и вместе с ней свалиться в реку. Обе машины идут ко дну, а в живых остаётся лишь один мститель за Егора Пётр Байкалов, который, вынырнув из воды, взбирается на крышу торчавшего из воды самосвала.
Съёмка началась. Но каскадёр за рулём самосвала то ли слишком осторожничал, то ли трусил – эффектного тарана не получалось. Так промучились весь день.
Расстроенный Шукшин уговорил руководство дать ему ещё один день. Но вместо неопытного каскадёра нанял местного гонщика-любителя, бывшего таксиста, который пообещал эффектно протаранить «Волгу». Гонщик предложил снять дверь в кабине самосвала со стороны водителя, чтобы выпрыгнуть до удара на мешки с соломой. Скорость до удара должна была быть около 40 км/ч, руль перед прыжком следовало закрепить скобой.
Сделали всё, как предложил бывший таксист. И вот началась съёмка. Анатолий Заболоцкий позже вспоминал:
Летит машина, чую по пылище за ней и панораме – скорость большая. Радуюсь. Вижу, выпал водитель (это вырежется)… А дальше – самосвал стремительно начинает цеплять ограничительные бетонные столбики и, не дойдя до такси, подпрыгнув вверх, падает в воду рядом с паромом.[341]
Если бы он угодил на паром, пострадали бы сотни людей в массовке! Как только утихли крики ужаса, к «скорой помощи» понесли трюкача – с переломом ног. Он гнал, чтобы оправдать доверие, со скоростью 80 км/ч – и, проскочив мешки, прыгал уже на насыпь…
Зрелища опять не получилось. Сняли мы по-горячему актёра Лёшу Ванина (Пётр), выныривающего из кабины самосвала, и это был самый убедительный кадр из всего материала катастрофы. Только после возвращения в гостиницу осознали весь кошмар, который ожидал нас, не попадись на пути самосвала бетонные столбики. Провидение спасло нас.[342]
Съёмки шли нелегко, но ещё тяжелее проходил послесъёмочный период. Заболоцкий пишет:
На «Мосфильме» резко выступали против картины режиссёры Озеров, Салтыков; редакционная коллегия Госкино предложила поправки, которые можно было сделать, только сняв фильм заново… И вот посмотрели фильм
«Дачи» – это, понятно, дачи членов Политбюро ЦК КПСС, жёны и дети которых любили кино и не просили даже, а скорее требовали, чтобы их непременно знакомили с заметными западными и отечественными киноновинками. Благодаря этому, кстати, появились в прокате, например, «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён» Элема Климова (похвалил Хрущёв), «Кавказская пленница» Леонида Гайдая (фильм понравился Брежневу). А вот фильму «История Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж», который так заинтересовал Шукшина и Заболоцкого, не повезло: лента, снятая Андроном Кончаловским в 1967 году, вышла в прокат почти двадцать лет спустя. «Дачи» не одобрили!
Е.П.: Даже тёртый калач Шукшин не выдержал этих новых советских киноприключений – снова попал в больницу с обострением язвы. Фомин, который вёл своего рода хронику съёмок, писал:
Я видел, как буквально умирал, таял на глазах Шукшин, сбежавший из больницы, чтобы исполнить навязанные «исправления» и тем самым спасти картину от худшего. «Калина красная» была уже вся порезана, а самому автору надо было немедленно возвращаться в больницу. Но он боялся оставить фильм в «разобранном» виде, чтобы как-то «зализать», компенсировать нанесённые раны, хотел сам осуществить чистовую перезапись. Смены в тонстудии казались нескончаемыми – по двенадцать и более часов в сутки. Но через каждые два-три часа у Василия Макаровича начинался очередной приступ терзавшей его болезни. Он становился бледным, а потом и белым как полотно, сжимался в комок и ложился вниз лицом прямо на стулья. И так лежал неподвижно и страшно, пока боль не отступала. Он стеснялся показать свою слабость, и его помощники, зная это, обычно уходили из павильона, оставляя его одного. Сидели в курилке молча. Проходило минут двадцать – тридцать. Из павильона выходил Шукшин. Всё ещё бледный как смерть. Пошатываясь. Как-то виновато улыбаясь. Тоже курил вместе со всеми. Пытался даже шутить, чтобы как-то поднять настроение. Потом все шли в павильон. И снова приступ…[344]
М.Г.: На экраны Советского Союза «Калина красная» вышла 25 марта 1974 года. Успех был полный! «Картину приняли грандиозно. Так не принимали ни одну картину. И люди плачут, и сам я наревелся», – писал Шукшин матери.
Фильм стал абсолютным лидером советского кинопроката 1974 года (его посмотрели 62,5 миллиона зрителей). Уже в наши дни о рентабельности картины положительно отозвался один из бывших кинобоссов СССР Борис Павленок, приводя куда большее число просмотров (видимо, с учётом последующих лет):
В среднем, чтобы фильм оправдывал себя, нужно было, чтобы его посмотрело 17 млн зрителей. Но далеко не все эту цифру вытягивали. Василий Шукшин снимал один в один, как снайпер: ни одного лишнего съёмочного дня, ни одного попусту потраченного метра плёнки. У него «Калина красная» стоила – сколько лет прошло, но я хорошо помню – 289 тыс. рублей, и посмотрело её 140 млн человек.[345]
Е.П.: Чем сейчас хвалить, лучше бы Василию Макаровичу жизнь не портили тогда…
Впрочем, он хотя бы успел получить фестивальную награду – на VII Всесоюзном кинофестивале в Баку в апреле 1974 года. «Калина красная» была награждена главным призом. Формулировка была самая лестная: «Отмечая самобытный, яркий талант писателя, режиссёра и актёра Василия Шукшина». Сергей Никоненко вспоминал:
Мы встретились с ним в Баку на Всесоюзном кинофестивале. Это был, пожалуй, счастливейший год в его жизни… Я видел, как снежным комом катилась на него слава. Его узнавали на улицах, брали автографы.[346]
А я, обычно вовсе не склонный к какой-либо особой аффектации, посмотрев фильм в Красноярске, не удержался – и послал Шукшину телеграмму по известному мне адресу: «Москва, улица Бочкова, 5». Даже скупое содержание телеграммы помню: «Дорогой Василий Макарович! Посмотрел «КАЛИНУ КРАСНУЮ». Потрясён. Поздравляю». А ещё, зная, что у него язва, я достал через друзей алтайское мумиё, про которое тогда шёл упорный слух, что оно лечит все болезни. Однако вручить его Шукшину не смог: приехав в Москву летом 1974-го, я его в столице не застал – он был на съёмках у Бондарчука. «Ничего, – думаю, – потом отдам». Тогда я ещё не знал, что никакого
Думаю, Шукшин радовался ещё и потому, что успех (в том числе кассовый) открывал ему путь к постановке фильма о Разине. Как помним, руководство смущал непомерный бюджет исторического проекта. Теперь Шукшин показал начальству, что и он умеет «делать кассу». Редкое сочетание – настоящий, мирового уровня фильм, и при этом заработал для страны столько денег!
Это было только начало успеха «Калины». Дальнейшего Шукшин, увы, уже не увидел. Например, того, что на Фестивале фестивалей в Белграде в 1975 году (где 31 страна представила 90 картин) «Калина красная» вошла в число лучших пяти фильмов. Потом – большой успех на кинофоруме в Авиньоне в том же 1975 году. Затем фильм объехал – с неизменным успехом! – весь мир в рамках «Недель советского кино», более того – в нескольких странах вышел в широкий (ну, конечно, относительно, но всё ж не только для фестивальной публики) прокат. Для советских (да и нынешних российских) картин – случай действительно редкий!
М.Г.: А ещё – всенародная, без дураков, любовь к Шукшину, фразочки из его фильмов, ушедшие в массы…
Наконец, фестиваль творчества осуждённых «Калина красная», существующий уже почти двадцать лет, помогающий нашим согражданам выбраться из уголовной ямы.
И всё-таки хорошо, хорошо, что Василий Макарович успел захватить хотя бы краешек этой удачи, хоть порадовался немного перед смертью…
Е.П.: Ну а теперь о том, кто что про «Калину красную» говорил. Много говорили, и говорить продолжают! Сам Шукшин упирал больше на изгибы судьбы человеческой:
На эту тему, о падении души человеческой, можно сделать много других фильмов. С другими героями. Скажем, взять судьбу какого-нибудь благопристойнейшего на вид бухгалтера или ревизора. Он живёт себе тихо-прилично, не пьёт, не курит, работает нормально. Вроде всё хорошо, а человек-то духовно давно погиб. Но мне такую судьбу нисколько не жаль. А Егор вызывает сочувствие, сострадание, потому что находит мужество признаться и себе и другим, что живет неправедной жизнью. И он не только признаётся в этом, но и предпринимает отчаянную попытку свою жизнь переломить, повернуть её к лучшему.[347]
Очень ведь это по-русски – сначала грешить, потом всю жизнь искать путь к спасению. То-то Шукшину, по свидетельству очевидцев, очень нравилась песня про Кудеяра-атамана в исполнении Шаляпина. Тот же, извечный сюжет, житие раскаявшегося разбойника. Сюжет евангельский, но в России обретший какой-то особый размах, важный для нашей страны. Грешить – безоглядно! Каяться – выворачивая душу себе и другим. И уж совсем необъяснимо, как покаяние может совмещаться с праздником. Но и праздник-то этот у нас – особый.
Шукшин говорил в интервью киноведу Валерию Фомину:
Вот вышел Егор Прокудин из тюрьмы на волю. Устраивает дикий кутёж, швыряется деньгами направо и налево, бегает за каждой юбкой. Что это? Прожигание жизни? Разврат? Погоня за утехами и развлечениями измаявшегося в лагерном заключении мужика?
Да нет. Меньше всего это. Не женщин ищет Егор, не сладкой жизни и не забвения вовсе. А праздник для души. Ищет, не находит и мается. Душа его не на месте. Он тоскует и мечется, шарахается из одной крайности в другую, потому что сознаёт где-то, что живёт неладно, что жизнь его – не задалась.[348]
Не просто праздник – праздник для больной души.
М.Г.: А вот ещё вопросы, которые мучили Василия Макаровича. Про деревню – из того же интервью Фомину:
Старая деревня разбредается, старая деревня уходит. Это ясно как божий день. Но куда она приходит? Вот вопрос. И эта сторона проблемы теперь-то и волнует меня более всего. Бывают разные пути ухода. Благополучные, менее благополучные. Мой Егор, уйдя из деревни, потерял всё. Его понесло по жизни, как сломанную ветку. Он стал вором.[349]
Это тема многих поздних рассказов Шукшина – люди уезжают из деревни, и это неизбежно. В признании этой неизбежности он, думаю, расходится со своим другом Василием Беловым и другими деревенщиками. Хорошо. Но – что дальше? Изгнание из Рая – это только начало истории. Вся история развернётся позже. И это часто – история очень печальная. Вот как та, что произошла с Егором Прокудиным.
Но – и здесь два сюжета, о судьбе деревни и судьбе человека, сходятся: возвращение – возможно! Возвращение Прокудина в деревню – это, конечно, метафора. У каждого есть такая «деревня». Надо суметь туда вернуться. Пусть это кончится смертью – тем более надо!
Е.П.: Примерно о том же говорят в связи с «Калиной красной» многие. Например, известный церковный деятель Владимир Легойда:
«Калина красная» – быть может, самый христианский фильм советского кинематографа.[350]
М.Г.: Как всегда, киноведы радуют нас разбором деталей и нюансов, которые подчёркивают, что и в мелочах Шукшин был мастером.
Например, чёрные очки. Современный критик Анна Разувалова пишет, что в последнем фильме Шукшин придаёт этому аксессуару важные и неожиданные смыслы:
В чёрных очках отправляется на встречу с матерью главный герой… Поначалу эта деталь может показаться зрителю нелепой бутафорией, очередным свидетельством склонности героя к театральным жестам. На деле герой <…> когда он лукавит, называя старуху Куделиху родственницей товарища, когда ищет у Любы поддержки и перекладывает на неё тяжесть разговора со своей матерью, наконец, когда он надевает чёрные очки, опасаясь быть узнанным, – он пытается защититься от мучительной для него правды о самом себе. Чёрные очки он не снимает, даже оставшись в одиночестве в соседней комнате и прислушиваясь к разговору двух женщин.[351]
В общем, такое мастерское использование деталей – это ведь и есть верный признак настоящего кино. И, между прочим, ответ некоторым высоколобым критикам, которые называют кинематограф Шукшина, в том числе и «Калину красную», «разговорным» кино.
Е.П.: Ничего себе, «разговорное»! Наоборот – «Калина красная» самое «киношное» кино у Шукшина. Я тут согласен с критиком Денисом Рузаевым:
Это работа режиссёра, который не только плевал на ярлыки, но и выкорчёвывал в себе писателя, под корень срубив привычный метод и собственную систему авторских принципов. Отставлен словоохотливый неореализм «а-ля рюс», который Шукшин исповедовал до этого. Задушен в зародыше интеллигентский пиетет перед правилами хорошего режиссёрского тона – и даже перед будущей вакханалией комиссий и госсоветов. «Калина красная» то дестабилизирует историю и зрителя неожиданно тревожной ручной камерой, то вдруг заставляет её резко замереть на штативе, создавая ощущение оцепенения, а с ним и экзистенциального тупика. Средние планы деревенских интерьеров придают экспрессионистской декоративности банальной утвари и пресловутым печкам… Многочисленные крупные планы служат не облегчению миссии артиста или разоблачению персонажей, а поиску языка, характерного только для кино.[352]
Ну и то, что «Калину красную» уважал такой прожжённый кинотип, один из самых выдающихся режиссёров немецкого и европейского кино XX века, эстет, аутсайдер, бунтарь Райнер Вернер Фассбиндер, тоже о многом говорит. Он включил ленту Шукшина в десятку своих любимых фильмов всех времён и народов. Но он-то полюбил «Калину красную» вовсе не за «русскую идею», не за берёзки, а за кинематографическое мастерство и тот дух свободы, который Фассбиндер безошибочно чувствовал и в жизни, и в искусстве. «Калина красная» вышла в 1973-м, лучшие – на мой зрительский взгляд – фильмы Фассбиндера «Замужество Марии Браун» и «Лили Марлен» были сняты, соответственно, в 1978-м и 1980 годах, и мне удалось посмотреть их тайным образом в 1982-м, когда пресса всего мира трубила о внезапной смерти великого режиссёра, которого в СССР практически никто не знал. И я уверен, что эти фильмы Фассбиндера, несомненно, испытали влияние «Калины красной», личности Шукшина и его героев.
М.Г. Тут, однако, есть некоторое недоразумение.
Кинокритик Василий Корецкий правильно отмечает, что:
Сходна тут и фигура героя – аутсайдера, маргинала, деклассированного бродяги, выпавшего изо всех социальных групп и отчаянно стремящегося прилепиться к какой-нибудь новой общности. В Прокудине можно увидеть известное сходство и с пролетарием Фоксом из «Кулачного права свободы», и с марокканцем Али из «Страх съедает душу» (Оба этих фильма Фассбиндера появились в тот же год, что и «Калина красная».), и с греком Йоргосом из «Катцельмахера» (1969 год; Шукшин только что снял «Странных людей».). По сути, это вечная фассбиндеровская фигура.[353]
Но это у них там такой герой – аутсайдер, а у нас таких, как Прокудин, чуть не треть страны. Поэтому тот герой у Фассбиндера, да не тот. Ну и некая избыточность цвета у Фассбинедера – нарочито-китчевая, у Шукшина не оттуда, не из китча, а скорее от народного искусства…
Е.П.: Извините за неловкий каламбур, но эстетика «Калины» скорее «кичевая», то есть от слова «кича», «тюряга» на жаргоне. Блатная безвкусица, дешёвый шик, вроде халата, который, как мы помним, ехидный Шукшин якобы подсмотрел у Тарковского.
А что Фассбиндер Егора Прокудина немного не за того принял, так про это у Шукшина сказано в рассказе «Наказ»:
Немца, его как с малолетства на серёдку нацелили, так он живёт всю жизнь – посерёдке. Ни он тебе не напьётся, хотя и выпьет, и песню даже затянет… Но до края он никогда не дойдёт. Нет. И работать по-нашенски – чертомелить – он тоже не будет: с такого-то часа и до такого-то, всё. Дальше, хоть ты лопни, не заставишь его работать.[354]
Но всё равно – похвалил выдающийся режиссёр нашего гения, нам это и приятно, и ценно. Фассбиндер – мой сверстник, и я, помню, пришёл в такой восторг от «Замужества Марии Браун», что написал ему об этом (и о Шукшине) подробное письмо. Но пока я его пытался передать через знаменитую Розмари Титце, лучшую немецкую переводчицу самых замысловатых русских текстов, Фассбиндер умер…
М.Г.: А вот что пишут на кинопорталах современные зрители, простые люди разных возрастов, открывающие для себя «Калину красную» полвека спустя после выхода фильма:
«Считаю, картина гениальная. Она и о любви, и о вражде, и о дружбе, и о человеческих слабостях, и о надежде, и о том, что вырваться из порочного круга, куда человек однажды попал, очень непросто. Но – возможно, только иногда цена этому освобождению – жизнь».
«Игра Василия Шукшина (да даже и не игра, а такое вхождение в образ, что каждый раз, когда вижу его в этой роли, – просто поражаюсь, как можно так передать эмоции своего героя, что мурашки по коже) – просто на разрыв. Столько боли, страданий… Одно понятно с самого начала картины, что другого финала (кроме того, что мы видим) быть не могло. Человек очень хотел начать жизнь с чистого листа, но… Эмоционально тяжёлая картина, но, хоть раз, – посмотреть её стоит всем!»
Е.П.: В который раз замечаю: простые люди всё понимают получше иных киноведов, философов и писателей…
Е.П. Не слишком ли мы увлеклись «киношными» делами Шукшина? Ведь он был триединым: актёрство, режиссура, писательство. Мы подробно разбирали съёмочный процесс его фильмов, его многолетние взаимоотношения с Тарковским, страсти по «Разину», которого ему так и не удалось снять, взаимоотношения с крупными личностями кино – Роммом, Герасимовым, Бондарчуком, Пырьевым… А литература?
М.Г. Ну почему же? Мы говорили о его взаимоотношениях с Кочетовым, с Твардовским, «толстыми» журналами, издательствами…
Е.П.: Не то! Кочетов, Твардовский – это, скорее, редакционные дела Василия Макаровича. Я имею ввиду реальных литературных персон. Например, Высоцкого.
М.Г.: Интересно! Высоцкий много раз говорил о том, что был дружен с Шукшиным, что тот чуть ли не намеревался предложить ему роль в фильме «Живёт такой парень», – однако эти факты у мемуаристов подтверждения не находят.
Высоцкий боготворил Шукшина, чего нельзя сказать о Василии Макаровиче. По воспоминаниям Лидии Николаевны, посмотрев знаменитый спектакль Любимова, где блистал Высоцкий, Шукшин назвал великого барда и актёра «Гамлетом с Плющихи».
Высоцкий также рассказывал, что Шукшин хотел пробовать его на роль Разина, но вот уж этого точно не могло быть – Разина намеревался играть сам Василий Макарович.
Е.П.: Вообще они были всё-таки совершенно разные люди. И тематическое сходство песен Высоцкого и рассказов Шукшина никого не должно обманывать.
М.Г.: Расскажите, как всё с Шукшиным состоялось лично у вас? Ведь к моменту вашей публикации Шукшин уже два года как умер. Он к тому времени перестал быть нежелательным и вредным для власти, наоборот, «наверху» сообразили, что, привечая народного любимца, теперь уже «безопасного», можно вызвать одобрение народа. У Шукшина, которому при жизни приходилось жёстко «пробивать» свои книги, а особенно фильмы, выходит двухтомник прозы, плюс книга киноповестей, он даже становится посмертно лауреатом Ленинской премии – за фильм «Калина красная». Это происходит в 1976 году – как раз тогда, когда появляется ваша публикация в «Новом мире».
Е.П.: Кстати, в большинстве читательских писем – а их в редакцию поступило тогда немало – содержался ехидный вопрос: как это
На самом деле предисловие было написано почти за пять лет до того, в 1971 году, – но долго не устраивало литературное начальство, равно как и рассказы, которым оно было предпослано.
Я жил тогда в Красноярске. Меня почти не печатали – а если и печатали, то преимущественно в юмористических изданиях… И вот появляется на горизонте перспектива опубликовать уже серьёзные вещи в литературном журнале «Байкал», город Улан-Удэ. Однако в редакции мне прямо объявили, что необходимое условие публикации – предисловие кого-нибудь известного и «московского».
«Кого?» – спросил я. «Ну, хотя бы Шукшина», – ответили мне. «Я с ним не знаком». – «А вот уж это не наше дело».
Тогда я позвонил в Москву, в «Новый мир», где в отделе прозы у Анны Самойловны Берзер и Инны Петровны Борисовой лежало полное собрание моих «непроходных» рассказов. «Пробить» публикацию у себя в журнале они тоже не могли, но я был счастлив, во время наездов из Сибири в Москву, бывать в редакции самого уважаемого литературного журнала того времени, узнавать литературные новости, а то и получать для прочтения запрещённые книги, вроде «Ракового корпуса» Солженицына. Благодаря этим замечательным женщинам мои рассказы и попали к Шукшину. Моя вечная им благодарность! И вечная память.
И уже примерно через две недели – представьте себе! – я получил на почте конверт с шукшинским предисловием к моим рассказам. То есть, Шукшин сработал – мгновенно! А так в литературной среде практически не бывало и не бывает – ни тогда, ни сейчас…
«Байкал» это предисловие не устроило, но зато оно стало поводом для меня встретиться с Шукшиным лично.
Более того: Шукшин попросил у Берзер разрешения показывать мои тексты и в других журналах, раз в «Новом мире» они «пока не идут».
…И вот спустя три года, осенью 1974-го, на колхозном рынке сибирского города Абакан я внезапно узнаю́ – из обрывка газеты – о смерти Василия Макаровича.
Какой колхоз был в 1974 году, такой и колхозный рынок. Очередь за мясом занимали наудачу, к пустым весам, а уж будет ли на этих весах свининка, говядина или баранинка – это уж как повезёт; может, и вообще ничего не будет. Картошку ещё не всю распродали, в том году картошки много уродилось. Орехи кедровые продавали, грибы свинушки, мёд, алтайское мумиё, рябину, калину, берёзовые веники, грузины ещё торчали со своими баснословно дорогими фруктами…
Ветер гонял по мусорной базарной площади обрывок какой-то газеты, который вдруг прибило к моим ногам. Я увидел некролог, знакомое лицо – и сразу же всё понял, сразу же поверил в то, что Василия Макаровича Шукшина уже больше нет на этом свете.
…Всего год назад я был у него в Москве на улице Бочкова, 5. Он, узнав, что я еду из города К. в Ленинград, написал мне записку к заведующему отделом прозы одного знаменитого ленинградского журнала на букву «З.», где просил «Сашеньку» посмотреть рассказы «талантливого сибирского парня».
– Можно, я сам в редакцию не пойду, а рассказы по почте пошлю вместе с вашей запиской? – предложил я.
– Нельзя, – отрезал Шукшин. – Рассказы нужно самому в редакцию носить, это унижение входит в писательскую профессию. Я вот позавчера к этому самому Сашеньке в гостиницу ходил, как проститутка. На подборку его уговаривал…
– Не знаю, как я с такой рожей в редакцию пойду, – гнул я своё.
Шукшин подошёл ко мне совсем близко – и как-то по-киношному, по-режиссёрски осмотрел моё лицо.
– Рожа как рожа, – констатировал он. – Можно с такой рожей по редакциям ходить. Только пьяный по редакциям не ходи. Пьяный вообще никуда не ходи, сиди дома да пей, – неожиданно вывел он.
– Волки по этим редакциям сидят, – пробурчал я.
– Какие волки! – воскликнул Шукшин. – Не волки, а шакалы гребучие!
(Он, конечно, употребил более непристойное прилагательное.)
Окрылённый его словами, я вышел на улицу Бочкова. Там меня дожидался с литром водки мой верный товарищ, поэт Лев Таран. Мы распили литр непосредственно перед моей посадкой в поезд «Красная стрела». А одет я тогда был так: коричневая мятая шляпа без ленты, сапоги и чёрное кожаное пальто, скорее всего, снятое много лет назад с убитого фашистского лётчика и проданное мне за 15 рублей на рынке города К., подобном вышеописанному, абаканскому.
Поэтому, когда я явился в чинную ленинградскую редакцию ранним утром следующего дня, «дыша духами и туманами», с огромным фингалом под левым глазом, и сказал заплетающимся языком, что вот, дескать, письмо от Василия Макаровича, – рукопись у меня интеллигентная питерская старушка в седых кудельках хоть и с ужасом, но приняла, однако из журнала «З.» мне не ответили ничего и никогда.
М.Г.: Самое время привести и те слова Шукшина из предисловия к вашей подборке рассказов. Тем более, что здесь не только о начинающем писателе – но и об искусстве рассказа вообще. И о жизненной позиции. И о Сибири.
Писать рассказы так же рискованно, как, например, рассказывать анекдоты (пусть простится мне такая вольность), и есть люди, которые совершенно не умеют рассказывать, но всё равно рассказывают – хочется, можно рассказать некстати, можно рассказать старый анекдот, который все уже знают, а улыбаться будут из вежливости, что ужасно. Словом, даже если и есть история на памяти и есть умение её рассказать, ещё надо почувствовать, что она нужна. Нужна ли? И это-то в «профессии» рассказчика едва ли не самое трудное – понять: нужен ли ты сейчас со своей историей?
Я прочитал рассказы Евгения Попова – и почувствовал, что мне, например, они были нужны. Рассказы – состоялись. Я постараюсь объяснить, почему.
Сибирь. Огромная, прекрасная, суровая часть России, и она продолжает осваиваться. Обывателю там ещё неудобно, человеку энергичному, угловатому – вольно, ибо всяких клеточек меньше, не так гнетёт мнение «княгини Марьи Алексеевны» – она ещё туда не приехала. Сибиряки, я заметил, попадая в европейскую часть России, любят рассказать про медведя, который ездит в трамвае без билета. То есть – не делайте-де из нас «тунгусов», мы такие же, как вы здесь, в Москве или Алупке. Это не из бахвальства делается, не из ущемлённого самолюбия, а из желания сказать: не хватайте через край. Но всё же я бы не рассказывал про медведя. Не надо. Конечно, медведи не ездят в трамваях, но и отрицать этого не нужно: так убирается особенность края, особенность людей, там живущих. Да, это Россия, но её наименее устроенная часть, и чего же скрывать, что жить там труднее.
Рассказы Е.Попова – про Сибирь. Я даже не знаю, сибиряк ли он родом, но он ухватывает трудноуловимое состояние людей, когда они ещё в поисках лучшего места, в нешуточной борьбе за человеческую жизнь, и ещё должны только породить исторически стойкое потомство. Тут писателю-рассказчику непочатый край работы. Но работы – очень нелёгкой, неблагодарной. Нелёгкой – потому что легко сбиться на экзотичность, на исключительную ситуацию, на сочинительство. Неблагодарной – потому что это уже про неустроенность; про людей неустроенных, «невезучих», про людей с трудной судьбой не любят читать и слушать.
Е.Попову многое удаётся. Многое ещё не удаётся. По-моему, всё же грешит «густотой» письма, ворочает. Должен прийти известный авторский покой. Попроще бы строить авторскую фразу… Но зато как точен в диалоге! И как по-хорошему скуп в выявлении искреннего чувства героев. Я так думаю, что должна уйти – я бы изгонял её – такая ироничность авторская. Но не совсем: где она тоже сдержанна и мимоходом, она работает, тогда я поддаюсь её обаянию. Это там, где она похожа на то, что сострил усталый человек – мало, неохотно и не в этом дело. Хочется посоветовать автору держаться самим им найденных «законов» своего творчества: место действия – Сибирь, правдивость рассказов, прямота, искренность. От души с радостью и надеждой желаю молодому писателю выносливости и успеха. И хоть немного – удачи.
Я считаю, Шукшин безошибочно оценил то, что и было – на мой взгляд – самым интересным в этих рассказах: умение повествовать кратко и ёмко; давать необычных для публики, но реально существующих «проблемных» героев, причём давать умело, мастерски – через диалог, через «скупое», одним штрихом – изображение их чувств.
Крайне важно, что Шукшин увидел совпадение места действия этих вещей с действительным миром сибиряков. Миром нелёгким, проблемным – но в чём-то более свободным (Шукшин дипломатично написал, что свободным от диктата «общего мнения», но мы понимаем, что имелись в виду и иные рамки – прежде всего, идеологические). Понимаем мы также, от чего Шукшин предостерегал молодого (ему в момент написания рецензии было немногим больше 25 лет) автора: от увлечения надуманной экзотикой, «густой», сказовой речью, чересчур невероятными ситуациями…
А кто, по-вашему, были «три лучших друга» Шукшина?
Е.П.: Писатель Белов, оператор Заболоцкий, актёр Бурков. Но из них к литературе имеет отношение только Василий Белов. Шукшин писал в предисловии к его книге:
И тем-то дороже они, люди, роднее, когда не притворяются, не выдумывают себя, не уползают от правды в сторону, не изворачиваются всю жизнь. Меня такие восхищают. Радуют. Работа их в литературе, в искусстве значит много; талантливая честная душа способна врачевать, способна помочь в пору отчаяния и полного безверия, способна вдохнуть силы для жизни и поступков.[355]
Кому, кроме как близкому другу, мог Василий Макарович в феврале 1974-го написать следующее:
Давай, как встретимся, поклянёмся на иконе из твоего дома: я брошу курить, а ты вино пить. С куревом у меня худо: ноги стали болеть – это, говорят умные доктора, на пять лет. А там – отпиливать по одной. А ты бросай совсем другую заразу – тоже жить можно, даже лучше – это я уж из своего опыта говорю.[356]
А также как-то сравнил в статье «Ещё раз выверяя свою жизнь…» их «значимость» вовсе не в свою пользу:
Вот ещё что, пожалуй, я вынес: не проиграй – жизнь-то одна. Смотри не заиграйся… Вот Белов, например, Василий Иванович, вологодский, к такой жизни «пристреливается». Он себе в Вологде сидит и пишет, пишет. Это хорошо. А я проиграю, кажется…[357]
М.Г.: А как относились к нему литературные «звёзды», мэтры того времени?
Е.П.: Шолохов сказал о Шукшине как отрезал:
Не пропустил он момент, когда народу захотелось сокровенного. И он рассказал о простом, не героическом, близком каждому так же просто, негромким голосом, очень доверительно. Отсюда взлёт и тот широкий отклик, какой нашло творчество Шукшина в сердцах многих тысяч людей…[358]
Съёмочную группу фильма «Они сражались за Родину» возили знакомиться к Шолохову. Анатолий Заболоцкий вспоминает и о последствиях той поездки, и о «напутствии» Шукшину другого классика, Леонида Леонова:
После Вешенской Шукшин всерьёз задумался о возвращении на родину навсегда: «Только там и выживу и что-то сделаю». Перечитав письмо Л.М.Леонова, в котором старейшина литературы советовал ему бросить кино и посвятить себя целиком писательскому труду, коль Бог дал дарование, он вспомнил, как Михаил Александрович обронил: «Бросай, Василий, в трёх санях сидеть, пересаживайся в одни, веселей поедешь!».[359]
А сам Шукшин, в своём последнем интервью (болгарскому журналисту Спасу Попову в июле 1974 года), о Шолохове отзывался так:
Каким я вижу его после личного общения? Глубоким, мудрым, простым. Для меня Шолохов – олицетворение летописца… Шолохов мне внушил – не словами, а присутствием своим в Вешенской и в литературе, – что нельзя торопиться, гоняться за рекордами в искусстве, что нужно искать тишину и спокойствие, где можно осмыслить глубоко народную судьбу… Когда я вышел от него, прежде всего, в чём я покаялся, – это: надо работать. Работать надо в 10 раз больше, чем сейчас… Я просто заразился образом жизни Шолохова.[360]
Валерий Попов, наш классик и современник, рассказывал мне, что Шукшина видел лишь несколько раз в ЦДЛ, но навсегда запомнил – тот был красивый, подтянутый, какой-то, по словам Валерия Георгиевича, «итальянский», и выглядел гораздо более изящным, чем на своих растиражированных изображениях.
Близки к мнению Валерия Попова и слова Виктора Петровича Астафьева:
Во время съёмок «Калины красной» он бывал у меня дома в Вологде. Сидел он за столом, пил кофе, много курил. И меня поразило некоторое несоответствие того, как о нём писали… Его изображали таким мужичком… Есть такое, как только сибиряк – так или головорез, или мужичок такой… И сами сибирячки ещё любят подыграть… Так вот, за столом передо мной сидел интеллигент, не только в манерах своих, в способах общения, но и по облику… Очень утончённое лицо… В нём всё было как-то соответственно. Он говорил немного, но был как-то активно общителен… <…> Всю огромность потери, постигшую нашу нацию, до сих пор не могу осознать.[361]
И Юрий Валентинович Трифонов, по словам его вдовы, писательницы Ольги Романовны Трифоновой, относился к Василию Макаровичу «с каким-то большим интересом и даже пиететом», хотя писательски они принадлежали к «разным космосам». Антонина Михайловна Искандер примерно то же самое говорила: дружбы не было, приязнь была; Фазиль Абдулович относился к Василию Макаровичу «спокойно, нормально и очень сочувственно».
Крупные литературные персоны всегда отдавали должное друг другу. Слова Валерия Попова про «антигородского» Шукшина особенно ценны, потому что сам он – дитя державного Питера, начинал вместе с Битовым, Рейном и др. Ну а Довлатова Валерий Георгиевич, по его словам, тогда «за пивом посылал», хотя и написал после его кончины прекрасную книжку о нём.
Валентин Распутин писал:
Не было у нас за последние десятилетия другого такого художника, который бы столь уверенно и беспощадно врывался во всякую человеческую душу и предлагал ей проверить, что́ она есть, в каких просторах и далях она заблудилась, какому поддалась соблазну, или, напротив, что́ помогло ей выстоять и остаться в верности и чистоте.
Читателем и зрителем Василия Шукшина была и остаётся вся Россия от самых высоких умов до самых падших душ; его талант – это тревога, отчаяние и вера всё проникающей совести, ищущей оставленные ею в каждом человеке следы… Литература после Шукшина вернулась в своё обычное русло, он же умел, не теряя красоты и проникновенности искусства, довести её до пропагандной остроты и тревоги, до разрушающей всякое равнодушие силы, до аввакумовской силы… Нам так нужен был Шукшин – и он пришёл, сделал своё дело талантливо и честно, не жалея себя, и, надорвавшись за этим запущенным делом, преждевременно ушёл, показав, как необходимо художнику жить, работать и думать во имя народа и правды.[362]
С Валентином Распутиным Шукшин был знаком, хотя и не дружил: велика была разница в возрасте.
Юрий Домбровский очень чтил Шукшина – и, поздравляя меня по случаю публикации в «Новом мире», черкнул мне в записке:
Я в Вас очень верю. После смерти дорогого нам с Вами В.Ш. (к сожалению, я с ним провёл только один день, но это были сутки. Пили!!!), Вы, по-моему, самый надёжный… Ваш Юрий. Г 1624707.
(Это такие телефоны тогда в Москве были, с буквами…)
М.Г.: А как же главный антагонист Шукшина – Василий Аксёнов? Он, говоря языком персонажей Зощенко, относился к Шукшину «индифферентно»?
Е.П.: Был у меня на эту тему с ним разговор, когда мы с ним оба жили в писательском посёлке «Красная Пахра» зимой 1979–1980 года, на даче Майи Кармен. Он – в качестве её мужа, я – в качестве приблудного постояльца в тёплой комфортной сторожке.
Я тогда спросил его:
– Вася, а чем тебя не устраивает Шукшин?
– Да ну его, – скривился он. – Всё какие-то покосы, берёзки, сапоги…
– Да ты ж, поди, его не читал? Помнишь его рассказ «Чудик»? Как мужик в город на самолёте полетел, а самолёт в кукурузу сел? Почти всех его героев нынче именуют «чудиками». Так вот ты знаешь, что первого «чудика» изобрёл – ты сам, в рассказе «На полпути к луне», который ты напечатал в «Новом мире» в 1962 году. А шукшинский «Чудик» и прочие его «чудики» появились уже после 1967 года. Кроме того, у тебя папаша сидел бессчётное количество лет, а у Шукшина отца вообще шлёпнули ни за что, когда ему всего три года было. Биографии-то, в принципе, одинаковые… И про «Бочкотару» ты мне говорил, что это, возможно, и есть «деревенская проза»…
– Ну, я зато в коммунисты никогда не вступал, – вяло опровергал мои резонные доводы Василий Павлович.
М.Г.: А что была за история с Шукшиным и Аксёновым, о которой вам рассказывал Александр Кабаков, соавтор вашей совместной с ним книги «Аксёнов»?
Е.П.: Якобы Кабаков вёл вечер Аксёнова в ЦДЛ – и внезапно за кулисами появился Василий Макарович. Кабаков по его просьбе позвал Аксёнова, и Шукшин сказал тому следующее: «Васька! Что-то нас всё сталкивают суки-критики лбами, а мы давай вот что сделаем – у меня машина есть, “ГАЗ-69”, поедем куда-нибудь на рыбалку… Выпьем, поговорим!» Аксёнов якобы промычал в ответ что-то неопределённое, чем немного расстроил Василия Макаровича. Представить Василия Павловича на рыбацкой зорьке с удочкой и в твидовом пиджаке за 300 фунтов – это ж надо было моему другу Кабакову такое придумать! Полагаю, что эта история
М.Г.: А о литературных вкусах самого Шукшина и его отношении и к литераторам (и всей «тусовке») прекрасно можно судить по последнему фактически произведению Василия Макаровича – «До третьих петухов» (в первоначальном варианте повесть называлась «Ванька, смотри» и имела подзаголовок «Сказка про Иванушку-дурачка, как ходил он за тридевять земель добывать справку, что он умный и современный»). Со временем эта то ли сказка, то ли притча вообще становится только значительнее.
Совершенно постмодернисткая вещь, действие которой происходит во «вторичной реальности» – мире книг. Много там сарказма. Много горьких – я думаю, и для самого автора – открытий о народной душе и воле, особенно об интеллигенции. К последней автор относится с величайшим, прямо пламенным презрением. Да что там – и своего заветного персонажа Шукшин не пощадил. Выведя, скажем так, неоднозначный образ «гулевого атамана». Но, повторю, особенно досталось интеллигентам – мы узнаём их то в чертях, то в ничтожном Мудреце.
Вместе с тем, полагаю, правы исследователи, считающие, что в «сказке» много горького сказано автором и о себе самом. Вернее, об Иване, который, несмотря на всю свою хитрость, то и дело оказывается в роли шута, плясуна-клоуна – и у чертей, и у Горыныча.
Неслучайно сказка долго не поддавалась сценическому воплощению. Не получилось у Георгия Буркова и Михаила Ульянова – их версии так и не дошли до сцены. Была мысль поставить сказку в кино – сам Леонид Быков думал об этом, и многие после него. Не вышло! Впервые «До третьих петухов» появилась, как и «Точка зрения», в кукольном театре, в Ленинграде, в 1976 году. И до сих пор сценических реализаций – крайне мало. Сложная вещь!
Е.П.: Потому и сложная, что нет там однозначно положительных героев, включая образ автора. Не щадил себя Василий Макарович. Что в делах, что в самооценках. К другим был – всё же помягче, в том числе – и к писателям…
М.Г.: 1974 год с самого начала складывался для Шукшина в высшей степени плодотворно. Нельзя сказать, чтобы всё шло гладко, – пришлось побывать и в больнице, и постоянные боли не отступали. Но! Огромный успех «Калины красной». Явно не прошли незамеченными сборники «Характеры» и «Беседы при ясной луне». Вал журнальных публикаций (даже «Точку зрения» напечатали). Постановка пьесы в престижном Большом драматическом театре. Роли в хорошем кино. И самое главное для него – сдвинувшийся с места самым обнадёживающим образом «Разин».
Однако и это ещё не всё! По свидетельству Анатолия Заболоцкого, летом 1974 года к Шукшину обратились итальянские кинематографисты с предложением стать одним из сценаристов и исполнить роль Ф.М.Достоевского в многосерийном фильме. Паренёк из Сросток вот-вот должен был выйти на международную орбиту!
Ну и, наконец, в журнале «Сибирские огни» были опубликованы «Внезапные рассказы» – близкие родственники сценки, фирменного жанра раннего Чехова. Отчего критики и писали потом, что «Шукшин – наследник Чехонте, не захотевший или не успевший стать Чеховым».
В сентябре был опубликован рассказ «Кляуза», сыгравший роль и в посмертной судьбе Шукшина. Здесь Василий Макарович наметил нечто совершенно новое для себя, выбрал какой-то совсем особый путь. Где уже нет места «общим» рассуждениям о родине или о противостоянии города и деревни. Здесь острая, конкретная и вместе с тем философская сатира.
Е.П.: Мне кажется, к Василию Макаровичу пришло осознание того, что – богаче выдумки. «Кляузу», документальный рассказ, он написал по горячим следам: три недели спустя после происшествия, которое случилось с ним в декабре 1973 года в клинике мединститута им. Сеченова.
М.Г.: «Внезапные рассказы» в основном повествуют о людях, которые «пробились», обрели элементарный уровень благополучия – и превратились в малоприятных типов, лишённых, в общем-то, человеческих черт. Сказать по-простому, – обмещанились вконец.
Как пишет[363] исследовательница Наталья Ковтун, имея в виду ключевой для последних текстов Шукшина рассказ «Ночью в бойлерной», «в перевёрнутом пространстве цивилизации относительно свободным местом представляется абсолютный “низ” (двор, котлован)», где обитает Иван Максимович, «душевный человек». Чуть ли не современный пророк, к которому идут с жалобами разные важные люди, например, профессор и чиновник. Или всё же – лжепророк? Лжеутешитель, соблазнитель, обитатель преисподней?
Не устану повторять: именно поздние вещи Шукшина – самые совершенные у него, и по мере того, как уходит «тот» быт, они остаются актуальными. Взять тот же «Ночью в бойлерной» – разве нет сейчас разжалованных начальников, или профессоров со строптивыми молодыми жёнами, или тихих алкашей? Никуда они не делись и не денутся. Потому что типы эти – вечные.
Е.П.: Вспоминал «Ночью в бойлерной», когда смотрел в 2010 году потрясающий фильм Алексея Балабанова «Кочегар». Или когда с лёгкой руки Андрея Вознесенского, ещё в «шукшинские времена», появился мем «Поколение дворников и сторожей».
Но в главном вы правы – в последний год жизни дела Шукшина явно стали
Товарищу Шукшину В.М.
Уважаемый Василий Макарович!
Труженики Алтайского края, Ваши земляки, проявляют постоянное внимание к Вашему творчеству. В нём находят отражение проблемы коммунистического строительства, над решением которых работает сегодня партия.
Просим Вас, Василий Макарович, приехать на Алтай в июне – июле 1974 года и повстречаться со своими земляками: рабочими и колхозниками, студентами и учащимися, кинозрителями.
Мы хотели бы посоветоваться с Вами об издании сборника Ваших произведений в Алтайском книжном издательстве.
С уважением, секретарь крайкома КПСС (А.Георгиев).[364]
Бог с ними, с проблемами «коммунистического строительства», – это обычный советский жаргон, который не значил ровным счётом ничего. Но приглашение на родину в качестве почётного гостя, издание сборника в региональном издательстве – это не могло не остаться без внимания Шукшина. К подобным вещам Василий Макарович был чуток. Однако дел и вправду было невпроворот… Но я уверен, через какое-то время поехал бы обязательно и книгу бы издал на Алтае. Она и вышла – правда, только после смерти…
М.Г.: Между прочим, главу края Георгиева вспоминают на Алтае добрым словом до сих пор. Толковый, судя по всему, был мужик. Например, когда случился рекордный урожай зерна и растроганный Брежнев сказал ему «проси для края что хочешь», он попросил… университет! И университет был открыт. Так что, уверен, первый секретарь с Шукшиным не отказался бы встретиться лично – и думаю, что и сам Василий Макарович такой возможностью бы не пренебрёг.
Ещё об успехах – ведь и фильм Бондарчука «Они сражались за Родину», где Шукшин сыграл свою последнюю роль, получился действительно народным.
Хотя, конечно, раздавались голоса, что Шукшин просто отрабатывал своеобразную «барщину» у Бондарчука в обмен на поддержку «Разина». Опираются авторы этого мнения на многократно высказываемые Василием Макаровичем намерения – больше в качестве актёра, по ту сторону кинокамеры, не оказываться.
Тем более, что, как всегда, постфактум находятся и недобрые предзнаменования.
Есть воспоминания его дочки, Марии Шукшиной, записанные алтайским журналистом Сергеем Тепляковым:
Получилось так, что я была единственной, кто пошёл его провожать, когда он уезжал на съёмки «Они сражались за Родину». Мама была в командировке, Ольга играла во дворе, бабушка спала. И я пошла провожать его по двору, мы с ним дошли до конца дома, он отпустил мою ручку, говорит: «Ну, всё, Машенька. Я пошёл, пока». Он прошёл ещё несколько шагов, повернулся ко мне – у него в глазах слёзы… Предчувствие было. Он интервью давал для телевидения: «Хочется успеть, хочется успеть…» Предчувствие скорой смерти – было. Маме он говорил: «Времени мало».[365]
Да, много свидетельств тому, что в последний год Шукшин – торопился. И, думаю, это именно от мысли: успеть, успеть бы!..
Е.П.: Известен рассказ Юрия Никулина, коллеги Шукшина по съёмкам в «Они сражались за Родину»:
За день до смерти Василий Макарович сидел в гримёрной, ожидая, когда мастер-гримёр начнёт работать. Он взял булавку, опустил её в баночку с красным гримом и стал рисовать что-то, чертить на обратной стороне пачки сигарет «Шипка». Сидевший рядом Бурков спросил:
– Что ты рисуешь?
– Да вот видишь, – ответил Шукшин, показывая, – вот горы, небо, дождь, ну, в общем, похороны…
Бурков обругал его, вырвал пачку и спрятал в карман. Так до сих пор он и хранит у себя эту пачку сигарет с рисунком Василия Макаровича.[366]
Тогда же, за день до смерти – очевидцы вспоминают – поехали на «газике» в станицу Клетскую, в баню. Молодой шофёр неудачно развернулся и нечаянно переехал неосторожную станичную кошку. Шукшина начали бить нервные судороги, он с трудом успокоился. Перед баней шофёр рассказал старику-хозяину о происшествии. «Не к добру, – ответил старик, – к большой беде примета… Ну, да это раньше в приметы верили, сейчас всё не так…»
М.Г.: Да что приметы! Всё было видно невооружённым глазом. Достижения последнего года (как, впрочем, и всех предыдущих) давались Шукшину
Когда он вошёл в павильон, у меня было физическое ощущение, что он не идёт, а парит, почти не касаясь пола. Потом я узнал, что примерно то же самое почувствовали и все остальные – такой он был высохший, худой. Не человек, а его тень. Джинсы на нём болтались, вязаная кофточка, прикрытая модным кожаным пиджаком, висела как на вешалке. Глаза красные, с неестественным блеском, – верный признак бессонных ночей; за сутки он выпивал банку растворимого кофе.[367]
Это характерная черта Шукшина, порвавшего с алкоголем: огромное, невероятное количество потребляемого кофе. И бесконечные крепкие сигареты. Где ж тут выдержать…
Е.П.: В сибирских деревнях, кстати, кофе раньше не особо пили. До появления кофе растворимого. Который ещё достать надо было.
М.Г.: Именно к нему Василий Макарович и пристрастился. Прогресс! Цивилизация!
Е.П.: Ну вот и наступил этот день. Вернее, эта ночь. Вот как рассказывает о ней Анатолий Заболоцкий – со слов Буркова:
В 4–5 часов утра ещё совсем темно было, мне что-то не спалось, я вышел в коридор, там Макарыч стоит, держится за сердце. Спрашиваю: «Что с тобой?..» – «Да вот режет сердце, валидол уже не помогает. Режет и режет. У тебя такое не бывало? Нет ли у тебя чего покрепче валидола?» Стал я искать, фельдшерицы нет на месте, в город уехала. Ну, побегал, нашлись у кого-то капли Зеленина. Он налил их без меры, сглотнул, воды выпил и ушёл, и затих. Утром на последнюю досъёмку ждут. Нет и нет, уже 11 часов – в двенадцатом зашли к нему, а он на спине лежит, не шевелится. Кто зашёл, не спросил ни я, ни он не говорил.[368]
А вот что пишет сам Бурков, опуская подробности, но добавляя пафоса:
В последний вечер выглядел усталым, вялым, всё не хотел уходить из моей каюты – жаждал выговориться. Вдруг замолкал надолго. Будто вслушивался в ещё не высказанные слова.[369]
М.Г.: Потрясение было настолько велико, что сразу же появились версии об убийстве Шукшина. Ну, это как всегда. Как с Есениным. Как с Маяковским. Как с Высоцким. Это лишний раз подчёркивает высочайший статус Василия Макаровича в глазах народа. Статус кумира. Других серьёзных оснований, считаю, для версии об «убийстве» Шукшина – нет.
Е.П.: Про версии убийства Шукшина можно отдельную книжку написать…
Георгий Бурков, который последним видел Шукшина перед смертью, был уверен – Василий Макарович ушёл из жизни не по своей воле. Но при этом Георгий Иванович побаивался предавать конкретные факты гласности. О некой тайне смерти мужа говорила почти прямым текстом и Лидия Николаевна Федосеева-Шукшина. Сергей Бондарчук высказывался. Василий Белов склонялся к версии о насильственной смерти друга. Анатолий Заболоцкий тоже именно так его смерть и трактует: конспирологически, да ещё и с привлечением «тяжёлой артиллерии» в виде «Протоколов сионских мудрецов»…
Скажу честно, что устраняюсь от обсуждения этой темы. Не уверен ни в чём. Тем более, что прямых доказательств наличия злобных сил, по чьему-то заказу сгубивших «народного Макарыча», – не имеется. А домыслы каждый имеет право трактовать как хочет.
М.Г.: Кто же мог убить Шукшина? Всемогущий КГБ? Ну, мы видим, что не таким уж он был всемогущим. И, главное, решительно никаких резонов для убийства Шукшина – лауреата, орденоносца и проч., не замеченного в связях с Западом и диссидентами, – у властей не было.
Кинорежиссёр Евгений Цымбал вспоминает:
Все на «Мосфильме» говорили, что он убил себя сам, прежде всего, совершенно наплевательским отношением к собственному здоровью. Он не обращал внимания на свои болезни и боли до самого последнего предела, выкуривал несколько пачек сигарет или папирос в день. Сам себя лечил содой или какими-то лекарствами, которые ему посоветовали не врачи, а кто-то из друзей. Выпивал до двух банок растворимого кофе за ночь…
Е.П.: И если для народа Шукшин стал жертвой убийства – то, может быть, правда в том, что убивали его, день за днём, чинуши-бюрократы, завидущие коллеги – киношники и писатели, не по делу придирчивые читатели… Просто дураки, просто сволочи. Ну, вот и убили.
А вообще, довёл себя человек до крайности, как видели все. Вот и финал. А остальное… Шукшин любил создавать о себе легенды. Эта, последняя, о тайне его гибели, родилась уже после его смерти.
М.Г.: Вскрытие тела провели в Волгограде. Официальная причина смерти – сердечная недостаточность. Гроб в Москву отправили на военно-транспортном самолёте, сопровождали его – Бондарчук, Бурков, Губенко и Юсов.
А что же на Алтае? Сергей Тепляков установил, что первой в Сростках, и в числе первых в крае, о смерти Василия Макаровича узнала библиотекарь Дарья Ильинична Фалеева:
4 октября 1974 года мне позвонила Першина Анна Яковлевна, заведовавшая в Бийском райкоме отделом пропаганды и агитации, сказала, что нужен материал о Шукшине. Зачем, спрашиваю. Надо написать некролог. Василий Макарович умер. Страшно всё перевернулось в голове. Так хотелось верить, что это ошибка, что он живой.[370]
Получается, сестра ещё не знала… А как узнала – всё не могла сообщить матери. Повезла её в Москву, ничего не говоря. Мария Сергеевна, думаю, обо всём догадалась ещё по дороге. Но объявили ей – только в Москве.
Как только пережила… А как вообще переживают смерть детей матери? Шукшин умер – как все русские мужики, в том числе и его герои. На работе. Без декламации и позы.
Е.П.: Подсчитано, что появилось чуть ли не сорок поэтических откликов на его смерть. Самый известный, наверное, принадлежит Андрею Вознесенскому. В нём очень чётко выражены концепты, которые и в дальнейшем будут сопровождать (и преследовать) образ Василия Макаровича. Тут Андрей Андреевич выступил как чуткое ухо народное.
М.Г.: «Мужик», «нары», «чинарик», «берёзы»… От упоминания сапог Вознесенский удержался, слава богу.
Ну и Высоцкий, конечно… При том, что Высоцкий с Шукшиным был еле знаком; ну да Вознесенский и того меньше. И тоже – про «Калину красную»; упоминаются Высоцким и другие киноработы. Но – именно что кино!
Упокоился Василий Макарович – на «самом главном» в СССР, Новодевичьем, кладбище. Опять же не соглашусь, если мне скажут, что понимание иерархии и в этом вопросе, внимание к ней было Шукшину при жизни совершенно чуждо. Есть воспоминание Анатолия Заболоцкого об их разговоре, состоявшемся – меньше чем за месяц до смерти:
Солнечным сентябрьским утром 1974 года мы ехали на такси по Бережковской набережной к «Мосфильму». Свежепозолоченные купола Новодевичьего монастыря веселили взор. Весело было и на душе – «Разин» запущен в работу, везём добрые вести из Госкино… Шукшин рассуждает: «Премии и ордена нынче не имеют значения, а вот Новодевичье кладбище, если снимем “Разина”, пожалуй, завоюем», – и потёр ладони, как согревают руки».[371]
Е.П.: Что сказать! Получилось по его слову. Жаль, что без «Разина»…
Но как всё же получилось? Есть несколько версий, как всегда, – от реалистичных до фантастических.
Начнём с того, что по чину Новодевичье Шукшину было не положено: там даже генерал-полковникам отказывали, только генералы армии и выше. Это если по военной иерархии. А по артистической – только народные, и то не все. По официальному «общественному положению» у Шукшина не было таких регалий, чтобы быть похороненным на самом престижном кладбище страны.
Это с точки зрения начальства, конечно; мы-то знаем, что один его рассказ перевешивает все тома какого-нибудь Сталинского лауреата.
Версии такие: Сергей Михалков отказал, но помог Шолохов. Анатолий Заболоцкий пишет:
Я сам тогда разговаривал по телефону с Михалковым из квартиры Шукшина, а в другую трубку слушал Савва Кулиш, не даст соврать. Сергей Михалков сказал тогда: «На Новодевичьем кладбище для писателей есть несколько мест и претендентов много. Шукшин в их число не входит!». Дозвонились до Фурцевой Екатерины Алексеевны, сказала, что она разделяет с нами утрату и согласна, что ему место на этом кладбище, но она эти вопросы не решает. Василий Белов из зала центрального телеграфа, где они часто встречались с Макарычем, отправил телеграмму Михаилу Александровичу Шолохову: «На московской земле не нашлось места для Шукшина. Необходимо Ваше вмешательство». Позднее выяснилось – Шолохов телеграммы не получал.[372]
По другим сведениям, всё же получал – не эту, так другую, – и поговорил с партийным начальством высокого уровня.
Был и такой слух, что Новодевичьего добился Бондарчук, лично позвонив находившемуся в ГДР Леониду Ильичу Брежневу.
В мемуарах Соломона Кипниса, «главного некрополиста» Новодевичьего кладбища, находим:
В архиве хранится письмо (от 7 октября), в котором ЦК ВЛКСМ и киностудия «Мосфильм» просят захоронить Шукшина на Новодевичьем. И на этой бумаге в тот же день появились все необходимые резолюции, разрешающие захоронение.[373]
А директором «Мосфильма» был Николай Сизов – тот самый, который когда-то помог Шукшину с пропиской. Бывший генерал милиции был человеком влиятельным – он вполне мог задействовать старые связи.
Но есть и мемуары Филиппа Бобкова, КГБшника, начальника 5-го отдела по борьбе с инакомыслящими, потом заместителя Андропова (а потом вице-президента у олигарха Гусинского). А в них – вот что:
Андропов реагировал на всё, что до него доходило и требовало «развязки», т. к. могло вызвать нездоровую реакцию в обществе. Так он поступил в день похорон Василия Шукшина, творчество которого высоко ценил. Кто-то вдруг инспирировал слух о запрете хоронить писателя на Новодевичьем кладбище. Явная провокация не удалась благодаря вмешательству Андропова.[374]
М.Г.: Сизов мог достучаться и до высших чинов КГБ – связи-то были. Вот и «сорвали провокацию».
На похоронах 7 октября людей было много. Начальство, само собой, сдерживало народный порыв – для похорон выбрали будний день, никаких сообщений в газетах не давали… Но, несмотря на это, к Дому кино люди шли со всех сторон, текла народная волна, многие несли веточки красной калины. Пришли киношники, писатели, друзья. Был Высоцкий. Была Ахмадулина. Речи говорили кинобосс Филипп Ермаш, киношники Сергей Герасимов, Станислав Ростоцкий, Всеволод Санаев, Григорий Александров. От писательского союза – Юрий Бондарев. Логику в подборе ораторов искать, как всегда, не стоит.
Не обошлось и без скандалов. Особенно не понравилось происходящее Василию Белову:
В Доме кино кинематографические бонзы хватали нарукавные повязки и суетливо сменялись у гроба нашего друга. Гроб завален был красными гроздьями… В давке пришлось пролезать под гробом…[375]
Не удивительно – на прощание дали всего два часа, очень мало.
Как пишут, власти категорически запретили снимать похороны Шукшина. Только оператор Валерий Головченко взял камеру и всё же снял уникальные кадры всенародного прощания.
Е.П.: Через несколько лет на могиле Шукшина был установлен памятник работы скульптора Елены Елагиной и художника Бориса Жутовского. Символика памятника такая: «Куб – архитектурный образ вечности, а стела с обломанным концом – символ оборвавшейся жизни».
М.Г.: 25 июля 1977 года на доме № 5 по улице Бочкова была открыта мемориальная доска. А памятников – уже десятки, включая знаменитую титаническую фигуру на горе Пикет скульптора Клыкова.
Но главные памятники великому писателю – всё-таки нематериальные. И это в первую очередь – всенародная любовь и неизбывная память.
На Алтае проводятся масштабнейшие «Шукшинские чтения», имеющие теперь федеральный статус (а начинались они уже в середине семидесятых). На Пикет всегда приходит огромное количество людей. Приезжают даже из других регионов.
Благодаря Шукшину Сростки – теперь одно из самых благоустроенных сёл Алтайского края. Новая школа. Новая церковь. А какой там знатный базарчик! Толпы народа! Благо, его никак не миновать по пути многочисленных туристов в Горный Алтай.
Но главная ценность этих мест – по-прежнему, как и во времена Василия Макаровича, люди. Увековеченные им в текстах и фильмах люди. Наши люди! Шукшинские!
Е.П.: Да! Никуда они, эти наши «шукшинские люди», не делись, несмотря на все общественно-политические перемены. Как-то казалось одно время, что, когда времена в стране изменятся, изменятся и люди, в ней живущие… Оказалось, всё не совсем так, или вовсе не так. Никто у нас не меняется по существу, в глубине.
И я думаю иной раз, что это даже очень хорошо. Значит, и Шукшина будем читать и смотреть – всегда.
Тем более, что Россия теперь не СССР, а снова Россия. Шукшинская Россия.
Мы, как могли, описали земную жизнь Василия Макаровича.
Поделились с вами всем, что знали или узнали о нём.
Тексты Шукшина порой производят впечатление простых, внешне незамысловатых, но это обманчивая простота. Пользуясь тем, что он за время своего становления увидел, услышал, понял, прочитал, узнал, Шукшин наполняет свои житейские истории многогранными смыслами, которые важны и для «простых людей» и для интеллектуалов, людей культуры, искусства, философии и политики.
Василий Макарович стойко выдерживал удары судьбы и, несмотря на «свинцовые мерзости жизни», обрёл сторонников, без которых сгинул бы в безвестности. И не литература, но и кино сыграло огромную роль в превращении простого сибирского паренька во всенародного любимца. Лик его, голос – ведь всё это невозможно забыть, когда читаешь его прозу, абсолютной ценностью которой являются, конечно же, его рассказы.
Хотим также, чтобы вы поняли – писатели не хорошие и не плохие, а просто
Блестящий литературовед и кинокритик Александр Тимофеевский писал:
Шукшин не имеет ни продолжателей, ни подражателей, ни одного имени за собой, не говоря уж о целой школе. <…> Главная черта Шукшина – писателя, кинематографиста, персонажа, мифа – тотальное одиночество, которое определяет и его жизнь, и его посмертную судьбу. Подобно герою фильма «Калина красная», он выпадает из всех российских раскладов, из любой реальности, инстинктивно отталкивая её от себя и неумолимо стремясь к гибели. Это сближает Шукшина с западным авангардом шестидесятых-семидесятых годов, прежде всего с Фассбиндером, а вовсе не с деревенщиками, в круг которых его всё время втискивали. Как и у Фассбиндера, Егору Прокудину в «Калине красной» враждебна не просто окружающая действительность, официальная или подпольная, а вся триада «прошлое – настоящее – будущее». Патриархальная жизнь с её безжалостным простодушием в фильме не лучше урбанистической – с её сентиментальным цинизмом: герою нигде нет места.[376]
Справедливо заметил и киновед Валерий Фомин:
Шукшин не то что не устаревает – сама жизнь сейчас развивается в невесёлую сторону, а он в эту сторону заглядывал уже тогда, в шестидесятые-семидесятые, и сердцем предчувствовал такое развитие.[377]
Напомним, что сам Василий Макарович, по свидетельству того же Валерия Фомина, когда-то сказал:
Я в своей жизни застал два русских народа: первым был народ войны и послевоенных лет, тот народ, который поднял страну, – это был великий и потрясающий народ, который сделал невозможное. А второй – это нынешний российский народ, который опустился на карачки.[378]
Он сказал это в 1974 году, незадолго до смерти. Сейчас 2024 год, прошло пятьдесят лет со дня смерти Шукшина, – и наш народ, хочется этого кому-то или не хочется, вставал, вставал и наконец-то встал с карачек. Не понимать это могут только те, кто не желает это понимать.
А «просвещённому миру» надо бы это, наконец, понять – и не обвинять русских во всех бедах, что происходят на земле.
Что и завещал нам Василий Макарович. Читать его – не перечитать. Смотреть – не пересмотреть.
Дал же Бог России такую личность, как Василий Макарович. Слава тебе, Господи!
«Алёнка»
«Ваш сын и брат»
«Два Фёдора»
«Живёт такой парень»
«Журналист»
«Золотой эшелон»
«Из Лебяжьего сообщают»
«Какое оно, море?»
«Калина красная»
«Когда деревья были большими»
«Комиссар»
«Конец Разина» / «Степан Разин» (
«Мишка, Серёга и я»
«Мужской разговор»
«Они сражались за родину»
«Печки-лавочки»
«Простая история»
«Прошу слова»
«Странные люди»
«Три дня Виктора Чернышова»
«У озера»
«Убийцы»
«А поутру они проснулись»
«Алёша Бесконвойный»
«Артист Фёдор Грай»
«Беседы при ясной луне»
«Больше внимания учащимся вечерних школ»
«Братка»
«В воскресенье мать-старушка»
«Ванькина мама»
«Ваня, как ты здесь?!»
«Верую»
«Внутреннее содержание»
«Волки»
«Вопросы самому себе»
«Воскресная тоска»
«Выбираю деревню на жительство»
«Выдуманные рассказы» (
«Вянет, пропадает»
«Горе»
«Гринька Малюгин»
«Далёкие зимние вечера»
«Двое на телеге»
«Демагоги»
«До третьих петухов»
«Думы»
«Ещё раз выверяя свою жизнь»
«Забуксовал»«Земляки»
«Змеиный яд»«И разыгрались же кони в поле»
«Игнаха приехал»
«Из детских лет Ивана Попова» (
«Как зайка летал на воздушных шариках»
«Как нам лучше сделать дело»
«Как помирал старик»
«Как привлечь мастеров»
«Как я понимаю рассказ»
«Калина красная»
«Капроновая ёлочка»
«Киты, или О том, как мы приобщались к искусству»
«Классный водитель»
«Кляуза»
«Коленчатые валы»
«Коса на камень»
«Критики»
«Любавины»
«Ляля Селезнёва с факультета журналистики»
«Материнское сердце»
«Мечты»
«Миль пардон, мадам!»
«Мода»
«Монолог на лестнице»
«Мужчина и женщина»
«Наказ»
«Начальник»
«Не дело режиссёру толмачить свой фильм…»
«Непротивленец Макар Жеребцов»
«Ночью в бойлерной»
«Нравственность есть правда»
«О матери»
«О ремесле»
«Обида»
«Одни»
«Он учил работать»
«Опоздали»
«Осенью»
«Письмо»
«Племянник главбуха»
«Правда»
«Раскас»
«Роковой выстрел»
«Самолёт»
«Самые первые воспоминания» («Солнечные кольца»)
«Сапожки»
«Светлые души»
«Сила жизни»
«Слово о малой родине» («Признание в любви»)
«Случай в ресторане»
«Смелые идут дальше»
«Солнце, старик и девушка»
«Срезал»
«Стенька Разин» (
«Стёпка»
«Стёпкина любовь»
«Страдалец»
«Сураз»
«Там, вдали»
«Только это будет не экономическая статья…»
«Точка зрения»
«Упорный»
«Учиться никогда не поздно»
«Чудик»
«Чужие»
«Штрихи к портрету»
«Экзамен»
«Энергичные люди»
«Я пришёл дать вам волю»
Авторы и редактор благодарят кинорежиссёров Вадима Абдрашитова и Евгения Цымбала, писателя Романа Сенчина и литературоведа Александра Куляпина – за помощь, профессиональные советы и замечания, министра культуры Алтайского края Елену Безрукову и директора Алтайской краевой библиотеки Татьяну Егорову – за веру, поддержку и травы Пикета, Всероссийский мемориальный музей-заповедник В.М.Шукшина в Сростках, его сотрудников и директора Марину Торопчину – за предоставленные для публикации в книге фотоматериалы и их грандиозный труд по сохранению памяти о нашем любимом Василии Макаровиче.
Спасибо.
1954
Сергей Фёдорович и Агафья Михайловна Поповы – дед и бабушка Шукшина по линии матери. Бийск, начало XX века.
Леонтий Павлович Шукшин (1886–1961) – дед по линии отца. 50-е гг.
Мария Сергеевна с сыном Васей. 1932.
Павел Николаевич Куксин (справа), второй муж Марии Сергеевны и отчим Василия, с другом. Конец 30-х.
Мария Сергеевна обслуживает клиента в парикмахерской села Сростки. 1945.
1943.
Шукшин Василий Макарович в годы службы на флоте. Севастополь.
Мария Сергеевна с дочерью Натальей. 1947.
Младшая сестра Шукшина Наталья с детьми Надей и Серёжей. 1956.
Мать, сестра и племянники Шукшина.1957–1958.
Мастер Шукшина во ВГИКе – режиссёр Михаил Ильич Ромм (
Актёрская проба Шукшина на роль Фёдора-старшего в фильме Марлена Хуциева «Два Фёдора». 1958.
Однокурсник Тарковского и Шукшина – Александр Гордон, будущий сценарист и режиссёр, автор книги «Не утоливший жажды», – в учебном фильме «Убийцы» (курсовая работа Тарковского и Гордона). 1956.
Андрей Тарковский (держит в руках «Золотого льва» за картину «Иваново детство») и Юлий Карасик на кинофестивале в Венеции. 1962 г.
На съемках «Андрея Рублева». 1965 г.
С литературным редактором журнала «Москва» Викторией Софроновой, дочерью Анатолия Софронова – драматурга, многолетнего главного редактора «Огонька». 1964.
Виктория Софронова со старшей дочерью Шукшина Екатериной. 1966.
Рабочий момент съёмок фильма «Живёт такой парень». Василий Шукшин, Лидия Чащина-Александрова, Родион Нахапетов. 1963.
1955.
Колонна автомашин на Чуйском дороге. Первый автопробег Бийск – Кош-Агач – Бийск. 1934.
Во время съёмок фильма «Живёт такой парень». 1963.
Во время съёмок фильма «Живёт такой парень». 1963.
Во время съёмок фильма «Живёт такой парень». 1963.
Во время съёмок фильма «Живёт такой парень». 1963.
Во время съёмок фильма «Живёт такой парень»
С матерью Марией Сергеевной. 1963.
Надежда Ядыкина (Куксина) – сверстница юного Васи и его родственница (в 4-м поколении, по линии Поповых), создатель первого школьного музея В.М.Шукшина в Сростках, открытого в 1976 году.
Иван Попов – троюродный брат, многолетний собеседник по переписке и конфидент Шукшина. Его имя Шукшин дал своему альтер эго в мемуарном цикле рассказов «Из детских лет Ивана Попова». Начало 80-х.
С писателем и другом Василием Беловым. Вологодская область, 1973.
С другом-вгиковцем, оператором фильмов «Печки-лавочки» и «Калина красная» Анатолием Заболоцким. 1971.
Кадр из фильма «Какое оно, море?», на съёмках которого у Шукшина и Лидии Федосеевой завязался роман. 1964.
1971
В гостях у матери Шукшина в Сростках. Середина 60-х. Лидия Федосеева и Мария Сергеевна (
В гостях у матери Шукшина в Сростках. Середина 60-х. Лидия Федосеева с племянниками Шукшина Серёжей и Надей.
Шукшин с сестрой Натальей и племянниками в Крыму. 1964.
«Сызмальства Таленьку баловал, опекал. <…> Очень сильно любит крестников Серёжу и Надю, он им вместо отца родного. Организовал ей и племянникам отдых на Чёрном море, где и сам был на съёмках. Только племянникам позволяет “мешать” во время работы, выполняет все их прихоти».
Наталья в Сростках с детьми. Конец 50-х.
Любимая работа и любимая женщина. 1974.
Рабочие моменты съёмок фильма «Печки-лавочки». 1972.
Рабочие моменты съёмок фильма «Печки-лавочки». 1972.
Режиссёр Сергей Герасимов с актёром Шукшиным на съёмках фильма «У озера». 1969.
Шукшин и Сергей Бондарчук в гостях у Михаила Шолохова во время съёмок фильма «Они сражались за Родину». Станица Вешенская, 1974.
Василий Макарович в окружении семьи – с женой и дочерьми Машей и Олей. 1974. Все фотографии на развороте – А.И.Ковтуна.
Лидия Николаевна Федосеева-Шукшина. 1974. Фото А.И.Ковтуна.
Отъезд на съёмки фильма «Они сражались за Родину» – последние съёмки в жизни Шукшина. С женой. Проводы.
Отъезд на съёмки фильма «Они сражались за Родину» – последние съёмки в жизни Шукшина. На вокзале у поезда. 1974. Оба фото – А.И.Ковтуна.
На съёмках фильма «Они сражались за Родину» с режиссёром Сергеем Бондарчуком и актёрами Георгием Бурковым и Юрием Никулиным.
На съёмках фильма «Они сражались за Родину» с режиссёром Сергеем Бондарчуком и актёрами Георгием Бурковым и Юрием Никулиным.
Похороны Василия Макаровича. Траурная процессия у Дома кино. 1974. Фото А.И.Ковтуна.
В роли Ивана Расторгуева в фильме «Печки-лавочки». 1971.
В роли Егора Прокудина в фильме «Калина красная». 1973 г.
1974. Фото А.И.Ковтуна.
Т.А.Богумил, А.И.Куляпин, Е.А.Худенко. Геопоэтика В.М.Шукшина. Барнаул: АлтГПУ, 2017. С.16.
Сибирь как колония. Современное положение Сибири. Её нужды и потребности. Её прошлое и будущее. Тюмень: Издательство Ю Мандрики, 2000. Цит. по: https://ru.wikisource.org/wiki/Сибирь_как_колония_(Ядринцев). Далее Ядринцев также цитируется по этому источнику.
В.М.Шукшин. Я пришёл дать вам волю // В.М.Шукшин. Собрание сочинений: в 9 т. Барнаул: ИД «Барнаул», 2014. – Т. 4. С. 279.
В.М.Шукшин. Признание в любви (Слово о малой родине). Цит. по: https://shukshin.biysk.secna.ru/author/library/smallhome.
Т.А.Богумил, А.И.Куляпин, Е.А.Худенко. Геопоэтика В.М.Шукшина. С. 41.
Т.А.Богумил, А.И.Куляпин, Е.А.Худенко. Геопоэтика В.М.Шукшина. С. 19.
В.М.Шукшин. Признание в любви (Слово о малой родине).
Цит. по: https://shukshin.biysk.secna.ru/author/library/smallhome.
А.Н.Варламов. Шукшин. Москва: Молодая гвардия, 2023. С. 189.
Цит. по: https: //ru.wikisource.org/wiki/Постановление_Совета_Министров_СССР_от_
28.08.1974_№_677.
Цит. по: https://host2k.ru/family/maria-shukshina.html. Воспоминания всех, кто знал Шукшина, – начиная от родственников, односельчан и заканчивая звёздами кино, – заботливо собраны энтузиастами на сайте http://www.host2k.ru. Если особо не оговорено, мы берём высказывания современников Василия Макаровича оттуда.
Цит. по: https://altlib.ru/personalii/shukshina-kuksina-mariya-sergeevna- 1909–1979.
В.М.Шукшин. Собрание сочинений: в 3 т. Москва: Молодая гвардия, 1985. – Т. 3. С. 194.
Цит. по: https://www.shukshin.museum.ru/author/library/story041.html.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 11.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 13.
Там же.
В.М.Шукшин. «Сны матери» (1973). Цит. по: https://host2k.ru/works/sni-materi.html.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 15.
В.Каплина, В.Брюхов. С высоты шукшинского Пикета. Книга-репортаж о Шукшинских чтениях. К 70-летию Василия Макаровича Шукшина. 1998. С. 231.
В.И.Ащеулов, Ю.Г.Егоров. Он похож на свою родину: земляки о Шукшине. Барнаул: Алтайское книжное издательство, 1989. С. 38.
В.Каплина, В.Брюхов. С высоты шукшинского Пикета. С. 233.
В.М.Шукшин. «Сны матери» (1973). Цит. по: https://host2k.ru/works/sni-materi.html.
С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. Москва: Рипол-классик, 2019. Цит. по: https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya14.html.
«Дочь Шукшина ответила за отца». Интервью с Е.В.Шукшиной // Московский комсомолец. 01.10.2008. https://www.mk.ru/editions/daily/article/2008/10/01/20210-doch-shukshina-otvetila-za-ottsa.html.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С.134.
О сестре Шукшина см. интересную краеведческую работу Галины Ульяновой, которую мы здесь и цитируем: Г.Ульянова. «Таленька, родной мой единственный человек!» // Алтай. 2021. № 4. https://журнальныймир. рф/content/talenka-rodnoy-moy-edinstvennyy-chelovek.
Цит. по: Г.Ульянова. «Таленька, родной мой единственный человек!» https://журнальныймир. рф/content/talenka-rodnoy-moy-edinst- vennyy-chelovek.
Цит. по: Г.Ульянова. «Таленька, родной мой единственный человек!» https://журнальныймир. рф/content/talenka-rodnoy-moy-edinst- vennyy-chelovek..
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 30.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 17.
Слово о матери Шукшина: рукописи, документы, фотографии. Барнаул: Алтайский дом печати, 2008. С. 18.
В.М.Шукшин. Из детских лет Ивана Попова.
В.Каплина, В.Брюхов. С высоты шукшинского Пикета. С. 55.
С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. Цит. по: https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya15.html.
В.М.Шукшин. Из детских лет Ивана Попова.
В.М.Шукшин. Из детских лет Ивана Попова.
В.И.Ащеулов, Ю.Г.Егоров. Он похож на свою родину: земляки о Шукшине. С. 61.
Цит. по: С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya14.html.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 28.
Н.М.Зиновьева (Шукшина). Помнить и любить. https://www.shukshin.museum.ru/meetings/m2.html.
В.И.Ащеулов, Ю.Г.Егоров. Он похож на свою родину: земляки о Шукшине. С. 25.
Н.М.Зиновьева (Шукшина). Помнить и любить. https://www.shukshin.museum.ru/meetings/m2.html.
С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya13.html.
В.М.Шукшин. Из детских лет Ивана Попова.
Цит. по: С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya18.html.
Цит. по: С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya18.html.
С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya18.html.
Цит. по: В.Ф.Гришаев. Тропою памяти. Барнаул: Алтайское книжное издательство, 1987. С. 78.
В.М.Шукшин. Из детских лет Ивана Попова.
В.М.Шукшин. Только это будет не экономическая статья… Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 45–46.
В.Шукшин. Встреча в Белозёрске [интервью с Василием Шукшиным] / записал А.Беляков // Новый путь. Белозерск, 1974. 14 декабря. С. 3, 4.
В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. Москва: Молодая гвардия, 2009. Цит. по: http://www.host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo3.html.
Т.Логинова. Как корреспонденты АП посетили народный литературный музей в колонии // Алтайская правда. 14.04.2019.
В.Войнович. Автопортрет. Роман моей жизни. Москва: Эксмо, 2010. С. 234.
Цит. по: С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya27.html.
В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. Цит. по: http://www.host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo5.html.
Цит. по: В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. http://www.host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo5.html.
Цит. по: С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya29.html.
Т.А.Пономарёва. «Потаённая любовь Шукшина». Москва: Алгоритм, 2001. Цит. по: https://host2k.ru/library/potaennaya-lyubov-shukshina8.html.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 68.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 76.
Т.А.Пономарёва. «Потаённая любовь Шукшина». Цит. по: https://host2k.ru/library/potaennaya-lyubov-shukshina8.html.
Владимир Тримаскин. «Интервью с первой женой Шукшина» // Российская газета. 30.07.2004. https://rg.ru/2004/07/30/shukshin.html.
Т.А.Пономарёва. «Потаённая любовь Шукшина». Цит. по: https://host2k.ru/library/potaennaya-lyubov-shukshina48.html.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 76.
Цит. по: С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya47.html.
Цит. по: С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya36.html.
Цит. по: С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya36.html.
А.Н.Варламов. Шукшин. С. 236.
А.Н.Варламов. Шукшин. С. 72.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 75.
С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. Цит. по: https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya37.html.
С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya39.html.
Д.В.Марьин. К вопросу о периодизации творчества В.М.Шукшина. https://host2k.ru/library/k-voprosu-o-periodizacii-tvorchestva- shukshina.html.
Д.В.Марьин. К вопросу о периодизации творчества В.М.Шукшина. https://host2k.ru/library/k-voprosu-o-periodizacii-tvorchestva- shukshina.html.
Н.Чифурова. О Шукшине-учителе // Алтайская правда. 01.10.2011. https://www.ap22.ru/paper/paper_5031.html
В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. Цит. по: http://www.host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo6. html.
В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. Цит. по: http://www.host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo6.html.
В.И.Белов. Тяжесть креста. Воспоминания о Василии Шукшине. Цит. по: https://www.booksite.ru/belov/interview/12.htm.
Из письма Шукшина Марии Шумской в сентябре 1954 года. Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 80.
Опубликовано в сборнике материалов о Шукшине: Василий Шукшин: «Хочешь стать мастером, макай своё перо в правду…» Документы. Свидетельства. Статьи. Москва: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2020. С. 21.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 82.
А.Н.Варламов. Шукшин. С. 82.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. Москва: Альпари, 2005. С. 15.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 85.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 15.
И.А.Жигалко. Дневник с комментариями // Мой режиссёр Ромм / сост. И.Г.Германова, Н.Б.Кузьмина. Москва: Искусство, 1993. С. 394.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 88–89.
Записано Юрием Скопом. Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 88.
Цит. по: В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. http://www.host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo6.html.
Полный текст эссе опубликован в статье «Комсомольской правды»: https://www.kp.ru/daily/26257/3136968.
Цит. по: https://www.kp.ru/daily/26257/3136968.
Цит. по: https://www.kp.ru/daily/26257/3136968.
Цит. по: https://www.kp.ru/daily/26257/3136968.
Полный текст рецензии приведён в книге Ларисы Ягунковой «Василий Шукшин. Земной праведник» и доступен по адресу: https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-zemnoy-pravednik4.html.
Цит. по: Л.Д.Ягункова. «Василий Шукшин. Земной праведник». Москва: Родина, 2019. https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-zemnoy-pravednik4.html.
Цит. по: Л.Д.Ягункова. «Василий Шукшин. Земной праведник». https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-zemnoy-pravednik4.html.
Цит. по: Д.В.Марьин. Несобственно-художественное творчество В.М.Шукшина: поэтика, стилистика, текстология. https://host2k.ru/library/nesobstvenno-hudozhestvennoe-tvorchestvo-shukshina-poetika-stilistika-tekstologiya42.html.
Цит. по: Д.В.Марьин. Несобственно-художественное творчество В.М.Шукшина: поэтика, стилистика, текстология. https://host2k.ru/library/nesobstvenno-hudozhestvennoe-tvorchestvo-shukshina-poetika-stilistika-tekstologiya42.html.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 91.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 7.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 120.
Там же.
А.В.Гордон. Не утоливший жажды: об Андрее Тарковском. Москва: Вагриус, 2007. С. 43.
А.В.Гордон. Не утоливший жажды: об Андрее Тарковском. С. 52.
Марина Бойченко. «Муж Люсю страшно ревновал, однажды даже выстрелил в неё» // Семь дней. 02.04.2014. https://7days.ru/stars/privatelife/podruga-gurchenko-muzh-lyusyu-strashno-revnoval-odnazhdy-dazhe-vystrelil-v-nee.htm.
В.М.Шукшин. Собрание сочинений: в 9 т. Барнаул: ИД «Барнаул», 2014. – Т. 9. С. 159.
По свидетельству Л.Н.Федосеевой-Шукшиной, статья написана в 1969 г. для сборника «Мода: за и против» (Москва: Искусство, 1970; составитель В.Толстых).
Цит. по: В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. http://www.host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo7.html.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 103.
Там же.
В.Фомин. Василий Шукшин. «Ванька, смотри!» / После оттепели. Кинематограф 70-х // Москва: НИИК, 2009. С. 404.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 11.
Статья опубликована в первом полном собрании публицистического наследия писателя (составитель – Лидия Федосеева-Шукшина): В.М.Шукшин. Нравственность есть правда. Москва: Советская Россия, 1979. С. 266–284.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 96–97.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 96–97.
А.В.Гордон. Не утоливший жажды: об Андрее Тарковском. С. 50–51.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С.96.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 11.
Екатерина Голицына. «О том, как приехать во ВГИК на поливальной машине, любить Пушкина, показать Эйзенштейна в Сибири, доказать немецкому критику, что Дзига Вертов – мёртв». Беседа с Наумом Клейманом // Проект «Устная история». Дата записи: 16.06.2015. Дата публикации: 18.03.2016. https://oralhistory.ru/talks/orh-1920.
М.И.Гаврилов. Были-байки про кино. http://samlib.ru/g/gawrilow_m_i/markvgikrtf.shtml
М.С.Михайлова. Ботфорты Беллы, «Кирзачи» Шукшина и сапог в «Ларце…»: «Сапожный текст» в творчестве Ахмадулиной и мифе о ней. https://cyberleninka.ru/article/n/botforty-belly-kirzachi-shukshina-i-sapog-v-lartse-sapozhnyy-tekst-v-tvorchestve-ahmadulinoy-i-mife-o-ney.
Б.А.Ахмадулина. Не забыть. Памяти Василия Шукшина // Миг бытия. Москва: Аграф, 1997. С.65–66.
Б.А.Мессерер. Промельк Беллы. Романтическая хроника. Москва: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2016. С. 360.
Артур Скальский. Иркутская история про двух дам с собачкой // Babr24. 05.12.2010. https://www.babr24.com/irk/?IDE=90304.
В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. С. 116.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 53.
С.Ф.Бондарчук. Первородство // О Шукшине: экран и жизнь: сборник / сост. Л.Н.Федосеева-Шукшина, Р.Д.Черненко. Москва: Искусство, 1979. https://host2k.ru/library/o-shukshine-ekran-i-zhizn9.html.
Цит. по: С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya45.html.
Л.Гурченко. Моё взрослое детство. Москва: Наш современник, 1980. Цит. по: https://www.litmir.me/br/?b=161226&p=45.
Цит. по: В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. С. 78.
П.С.Глушаков. Первые литературные опыты Василия Шукшина // Вопросы литературы. 2013. № 5. https://voplit.ru/article/pervye-literaturnye-opyty-vasiliya-shukshina.
Цит. по: https://host2k.ru/bio/ucheba-vo-vgike.html
А.В.Гордон. Не утоливший жажды: об Андрее Тарковском. С. 51–52.
Цит. по: В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo7.html.
В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. Цит. по: https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo7.html.
А.В.Гордон. Не утоливший жажды: об Андрее Тарковском. С. 66.
А.В.Гордон. Не утоливший жажды: об Андрее Тарковском. С. 52.
Цит. по: В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo7.html.
Цит. по: В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo7.html.
А.В.Гордон. Не утоливший жажды: об Андрее Тарковском. С. 70–71.
Цит. по: В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo7.html.
Цит. по: С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya50.html.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 121.
Василий Шукшин: «Хочешь стать мастером, макай своё перо в правду…». Документы. Свидетельства. Статьи. Москва: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2020. С. 43–44.
Цит. по: В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo8.html.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 113.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 122.
Там же.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 105–106.
А.В.Гордон. Не утоливший жажды: об Андрее Тарковском. С. 51.
М.И.Ромм. Избранные произведения в трёх томах. М.: Искусство, 1980. Т. 2. С. 110.
Три истории об учителе и режиссёре // Независимая газета. 24.01.2001. https://www.ng.ru/culture/2001-01-24/7_romm.html.
А.В.Гордон. Не утоливший жажды: об Андрее Тарковском. С. 27.
А.В.Гордон. Не утоливший жажды: об Андрее Тарковском. С. 26.
А.В.Гордон. Не утоливший жажды: об Андрее Тарковском. С. 27.
А.В.Гордон. Не утоливший жажды: об Андрее Тарковском. С. 27.
С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya45.html.
Анастасия Плешакова. Сергей Соловьёв: «Мы с Тарковским проникли во ВГИК «по блату» Михаила Ромма» // Комсомольская правда. 24.01.2021. https://www.kp.ru/daily/27230.5/4356773.
Три истории об учителе и режиссёре // Независимая газета. 24.01.2001. https://www.ng.ru/culture/2001-01-24/7_romm.html.
Н.С.Михалков. Территория моей любви. Автобиография. Москва: Эксмо, 2015. С. 111.
В.М.Шукшин. Собр. соч. в 5 тт. Т.5. С. 104–105.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 15.
А.В.Гордон. Не утоливший жажды: об Андрее Тарковском. С. 49.
Цит. по: В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo7.html.
Цит. по: А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 15.
Цит. по: П.С.Глушаков. Первые литературные опыты Василия Шукшина // Вопросы литературы. 2013. № 5. https://voplit.ru/article/pervye-literaturnye-opyty-vasiliya-shukshina.
А.В.Гордон. Не утоливший жажды: об Андрее Тарковском. С. 66–67.
А.В.Гордон. Не утоливший жажды: об Андрее Тарковском. С. 31.
П.Никитин. Андрей Тарковский: «Для меня кино – это способ достичь какой-то истины» // Экран. 1990. Цит. по: http://www.tarkovskiy.su/texty/Tarkovskiy/istina.html.
А.А.Тарковский. Мартиролог. Дневники 1970–1986. Москва: Международный Институт им. Андрея Тарковского, 2022. Цит. по: http://www.tarkovskiy.su/texty/martirolog/martirolog.html.
Анатолий Стародубец. «Жил такой парень». В день рождения Василия Шукшина о нём вспоминают друзья: режиссёры Ренита и Юрий Григорьевы // Труд-7. № 127. 25.07.2002. Цит. по: https://shukshin.ru/article/trud.html.
А.В.Гордон. Не утоливший жажды: об Андрее Тарковском. С. 91–92.
Марлен Хуциев. Вася. Крупный план // Русский пионер. 06.11.2016. https://ruspioner.ru/cool/m/single/5214.
Там же.
Там же.
М.Чайка. Два Фёдора. Дубль один. https://izvestia.kharkov.ua/online/18/1172504.html.
Н.М.Зоркая. Хуциев / Н.М.Зоркая. Портреты: очерки о Л.Кулешове, С.Эйзенштейне, Я.Протазанове, Ю.Райзмане, М.Ромме, Г.Чухрае, М.Хуциеве. Москва: Искусство, 1966. Цит. по: https://host2k.ru/filmography/dva-fedora.html.
Цит. по: С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya50.html.
Сергей Тепляков. Шукшин. Прямая речь // Алтайская правда. 20.07.2012. https://www.ap22.ru/paper/paper_7358.html.
Ю.В.Никулин. Почти серьёзно. Москва, 1998. Цит. по: https://host2k.ru/filmography/oni-stazhalis-za-rodinu.html.
Цит. по: «Необыкновенная судьба Бориса Барнета» // Газета Я. 23.06.2020. https://yagazeta.com/lichnost/neobyknovennaya-sudba-borisa-barneta.
Нея Зоркая. «Я делаю ставку на актёра». Борис Барнет в разные годы // Киноведческие записки. 2000. № 47.
Цит. по: В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo8.html.
https://www.museikino.ru/events/iz-lebyazhego-soobshchayut-1960-rezh-vasiliy-shukshin.
Ю.П.Тюрин. Кинематограф Василия Шукшина. Москва: Искусство, 1984. Цит. по: http://www.host2k.ru/library/kinematograf-vasiliya-shukshina2. html.
Ю.П.Тюрин. Кинематограф Василия Шукшина. Цит. по: http://www.host2k.ru/library/kinematograf-vasiliya-shukshi- na2.html.
Проект «Чапаев» (chapaev.media) журнала «Сеанс». Цит. по: https://postmodernism.livejournal.com/1970388.html.
Л.В.Куравлёв. Как берёзы… // О Шукшине: экран и жизнь: сборник / сост. Л.Н.Федосеева-Шукшина, Р.Д.Черненко. Москва: Искусство, 1979. https://host2k.ru/library/o-shukshine-ekran-i-zhizn11.html.
Там же.
В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo8.html.
М.Захарчук. Беседы с Бурковым // Столетие. 31.05.2013. https://www.stoletie.ru/kultura/besedy_s_burkovym_677.htm.
C.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya52.html.
Цит. по: Д.В.Марьин. К истории переписки В.М.Шукшина с редакцией журнала «Знамя» // Вестник Томского государственного университета. 2012. № 3. С. 22.
Д.В.Марьин. К истории переписки В.М.Шукшина с редакцией журнала «Знамя» // Вестник Томского государственного университета. 2012. № 3. С. 23.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 17.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 133.
Цит. по: В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo8.html.
Там же.
С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya57.html.
В.И.Белов. Тяжесть креста. Воспоминания о Василии Шукшине. Цит. по: https://www.booksite.ru/belov/interview/12.htm.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 132.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 132–133.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 135.
Об этом стихотворении см.: Д.В.Марьин. Стихотворение В.М.Шукшина «О ремесле»: от текстологии к интерпретации // Вестник ВГУ. 2013. № 1.
Е.Ржевская. За плечами XX век. Москва: АСТ, 2011. С. 230.
Цит по: С.Чупринин. Кочетов Всеволод Анисимович (1912–1973). https://blogs.7iskusstv.com/?p=102092.
С.Чупринин. Кочетов Всеволод Анисимович (1912–1973). Цит по: https://blogs.7iskusstv.com/?p=102092.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 137.
О.М.Румянцева. Говорить правду, только правду // О Шукшине: экран и жизнь: сборник / сост. Л.Н.Федосеева-Шукшина, Р.Д.Черненко. Москва: Искусство, 1979. http://www.host2k.ru/library/o-shukshine-ekran-i-zhizn15.html.
Э.Б.Кузьмина. Прочная основа // Новый мир. Цит. по: http://www.dslib.net/russkaja-literatura/problemy-tvorcheskoj-jevoljucii-v-m-shukshina.
А.И.Куляпин. Проблемы творческой эволюции В.М.Шукшина. http://www.dslib.net/russkaja-literatura/problemy-tvorcheskoj-jevoljucii-v-m-shukshina
Там же.
Лидия Фоменко. Большие ожидания. Заметки о художественной прозе 1962 года // Литературная Россия. 1963. № 2. 11.01.1963. https://litrossia.ru/item/7523-lidya-fomenko-bolshie-ozhidaniya.
Генрих Митин. Любви порывы… // Литературная Россия. 1964. № 25. 19.06.1964. https://litrossia.ru/item/genrih-mitin-ljubvi-poryvy.
А.С.Макаров. Побывка в Сростках // Шукшинский вестник. Сростки, 2005. Вып. 1. С. 171–179.
Там же.
Л.В.Куравлёв. Как берёзы… // О Шукшине: экран и жизнь: сборник / сост. Л.Н.Федосеева-Шукшина, Р.Д.Черненко. Москва: Искусство, 1979. https://host2k.ru/library/o-shukshine-ekran-i-zhizn11.html.
https://www.shukshin.museum.ru/author/aphorism.html.
Цит. по: Е.В.Огнева. «Живёт такой парень» // Весь Алтай. Алтайская краевая универсальная научная библиотека им. В.Я. Шишкова. https://altlib.ru/personalii/shukshin-vasiliy-makarovich-1929-1974/zhivet-takoy-paren.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 177–178.
Виктор Филимонов. Люди поля: Василий Шукшин. https://viktorfilimonov.wordpress.com/2017/10/30/люди-поля-василий-шукшин.
Воспоминания о Шукшине. Москва: Фонд возрождения национального культурного наследия «Формула успеха» им. В.М.Шукшина, 2017. С. 31.
С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya63.html.
Там же.
Ю.П.Тюрин. Кинематограф Василия Шукшина. Цит. по: http://www.host2k.ru/library/kinematograf-vasiliya-shuk- shina2.html.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 235.
«Дочь Шукшина ответила за отца». Интервью с Е.В.Шукшиной // Московский комсомолец. 01.10.2008.https://www.mk.ru/editions/daily/article/2008/10/01/20210-doch-shukshina-otvetila-za-ottsa.html.
В.А.Софронова. Неизвестное об известном / записано Е.В.Шукшиной. Цит. по: В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo21.html.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 183.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 98.
В.А.Софронова. Неизвестное об известном / записано Е.В.Шукшиной. Цит. по: В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo21.html.
«Дочь Шукшина ответила за отца». Интервью с Е.В.Шукшиной // Московский комсомолец. 01.10.2008. https://www.mk.ru/editions/daily/article/2008/10/01/20210-doch-shukshina-otvetila-za-ottsa.html.
Александр Нечаев. Л. Федосеева-Шукшина. «С Василием я прошла путь от ненависти до любви» // Москвичка. 21.07.2014. Цит. по: https://host2k.ru/memories/s-vasiliem-ya-proshla-put-ot-nenavisti-do-lubvi.html.
В.И.Белов. Тяжесть креста. Воспоминания о Василии Шукшине. Цит. по: https://www.booksite.ru/belov/interview/12.htm.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 143.
Л.С.Петрушевская. Ася // Новый мир. 1995. № 1.
П.С.Глушаков. Об одной параллели к рассказу В.Шукшина «Стёпка». Степан Воеводин и Григорий Мелехов // Вопросы литературы. 2017. № 3. C. 270–288. https://voplit.ru/article/ob-odnoj-paralleli-k-rasskazu-v-shukshina-stepka-stepan-voevodin-i-grigorij-melehov.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 198.
В.М.Шукшин. Критики. Цит. по: https://www.shukshin.museum.ru/author/library/story040.html.
Л.А.Аннинский. Любавины / В.М.Шукшин. Собрание сочинений в 5 томах. Т. 5. Бишкек: «Венда», 1992. Цит. по: http://shukshin.ru/lubavini.html.
Там же.
Е.Я.Обухов. О датировке «книги второй» романа Шукшина «Любавины» // Новый мир. 2022. № 11.: //nm1925.ru/articles/2022/novyy-mir-11-2022/ o-datirovke-knigi-vtoroy-romana-shukshina-lyubaviny.
«Литературная Россия». 1965. № 29 (16 июля). Цит. по: https://shukshin.ru/lubavini.html.
Цит. по: С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya71.html.
Л.А.Аннинский. Послесловие // Дружба народов. 1987. № 4. С. 162. Цит. по: https://nm1925.ru/articles/2022/novyy-mir-11-2022/o-dati- rovke-knigi-vtoroy-romana-shukshina-lyubaviny.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 207.
А.И.Куляпин. Алкогольный миф В.М.Шукшина // Литературный альманах «ЛИКБЕЗ». № 12. Барнаул, 2007.
Там же.
Там же.
Цит. по: С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya74.html.
М.Щербак, Н.Костромина. 50 знаменитых звёздных пар. Харьков: Фолио, 2006.
Анна Сёмина. Лидия Федосеева-Шукшина: «Я плакала от счастья, что такой человек, как Шукшин, признаётся мне в любви» // Комсомольская правда. 28.05.2019 https://www.alt.kp.ru/daily/26982/4041554.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 234–235.
В.И.Белов. Тяжесть креста. Воспоминания о Василии Шукшине. Цит. по: https://www.booksite.ru/belov/interview/12.htm.
Александр Ярошенко. Федосеева-Шукшина: Я никогда не любила и не понимала театр // Российская газета. 16.12.2015. https://rg.ru/2015/12/17/artistka.html.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 236.
Юрий Тюрин. Лидия Федосеева-Шукшина. Творческая биография // Русское кино. https://www.russkoekino.ru/books/star/star-0012.shtml.
И.Левшина. Шукшин против… Шукшина? // Искусство кино. 1970. № 2. С. 42.
И. Левшина. Актёр непредвиденных возможностей // Советский экран. 1969. № 23. С. 7.
Е.С.Громов. Поэтика доброты // О Шукшине: экран и жизнь: сборник / сост. Л.Н.Федосеева-Шукшина, Р.Д.Черненко. Москва: Искусство, 1979. https://host2k.ru/library/o-shukshine-ekran-i-zhizn2.html.
В.М.Шукшин. Вопросы самому себе. Цит. по: Российский писатель. Союз писателей России. https://rospisatel.ru/hr-shukshin.htm.
В.М.Шукшин. Заявка на литературный сценарий «Ваш сын и брат» // Слово о «малой родине». М.: Киноцентр. 1991. Цит. по: Проект «Чапаев» (chapaev.media) журнала «Сеанс». https://chapaev.media/articles/10155.
В.А.Гинзбург. Ученическая тетрадь в коленкоровом переплёте // О Шукшине: экран и жизнь: сборник / сост. Л.Н.Федосеева-Шукшина, Р.Д.Черненко. Москва: Искусство, 1979. https://host2k.ru/library/o-shukshine-ekran-i-zhizn10.html.
Н.Кладо. [О фильме «Ваш сын и брат»] // Искусство кино. 1966. № 7. Цит по: https://host2k.ru/filmography/vash-sin-i-brat.html.
В.В.Санаев. Три жизни Василия Макаровича // О Шукшине: экран и жизнь: сборник / сост. Л.Н.Федосеева-Шукшина, Р.Д.Черненко. Москва: Искусство, 1979. https://host2k.ru/library/o-shukshine-ekran-i-zhizn17.html.
А.М.Шемякин. «Ваш сын и брат»: Конец Утопии // Проект «Чапаев» (chapaev.media) журнала «Сеанс». https://chapaev.media/articles/10225.
М.Ю.Блейман. Режиссура – это профессия // Советский экран. 1966. № 7. С. 5.
Стенограмму обсуждения и отзывы экспертов см. в книге: Василий Шукшин: «Хочешь стать мастером, макай своё перо в правду…». Документы. Свидетельства. Статьи. Москва: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2020. С. 384–401
Фёдор Клиндухов. «С Шукшиным работали на съёмках фильма “Наш город”» // Daily Бийск. 22.07.1999. https://dailybiysk.ru/shukshin-klindkhuov-film1999.
Т.А.Богумил, А.И.Куляпин, Е.А.Худенко. Геопоэтика В.М.Шукшина. С. 45.
Л.Муравинская. Шукшин: страницы жизни // Сибирские огни. 2009. № 8.
Сергей Кочнев. Киновед Валерий Фомин о Шукшине: «Роман о Разине был политическим произведением Шукшина!» // Реальное время. 24.07.2019. https://realnoevremya.ru/articles/146155-kinoved-valeriy-fomin-o-shukshine.
Цит. по: А.Н.Варламов. Зашифрованный воин России. Рассказы о Шукшине // Москва. 2015. № 1. https://moskvam.ru/publications/publication_1237.html.
Стенограмму обсуждения, другие документы, в том числе отзывы экспертов, см. в сборнике материалов: Василий Шукшин: «Хочешь стать мастером, макай своё перо в правду…». Документы. Свидетельства. Статьи. Москва: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2020. С.403–535.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 213.
В 1967 году состоялась ограниченная премьера «Рублёва», однако фактически картина попала «на полку», и в прокат вышла только в 1971 году.
Алексей Артамонов. Александр Аскольдов о фильме «Комиссар» // Сеанс. 12.12.2020. ttps://seance.ru/articles/askoldov-komissar.
Там же.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 248.
В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo12.html.
Цит. по: А.Н.Варламов. Зашифрованный воин России. Рассказы о Шукшине // Москва. 2015. № 1. https://moskvam.ru/publications/publication_1237.html.
Анна Устинова. Шукшинская натура. «Странные люди» и необъятные дали села Мордыш // ТАСС. 25.07.2019. https://tass.ru/v-strane/6696442.
Там же.
В.М.Шукшин. Из рабочих записей. Цит. по: https://www.shukshin.museum.ru/author/aphorism.html.
В.М.Шукшин. Раскас. Цит. по: https://www.shukshin.museum.ru/author/library/story003.html.
Цит. по: В.И.Белов. Тяжесть креста. Воспоминания о Василии Шукшине. https://www.booksite.ru/belov/interview/12.htm.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 251.
Цит. по: В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo13.html.
В.М.Шукшин. Из рабочих записей. Цит. по: https://www.shukshin.museum.ru/author/aphorism.html.
Э.П.Леонтьев. Лингвокультурный типаж «чудик» и его воплощение в рассказах В.М.Шукшина // Вестник ТГПУ. 2016. № 7. М.Сидорова. «У меня тоже душа есть». «Чудик» и другие рассказы В.Шукшина // Рус. язык и лит. для школьников. 2004. № 4. С. 20–21.
Цит. по: О.А.Мартиросян. Своеобразие типа героя В.М.Шукшина. https://host2k.ru/library/svoeobrazie-tipa-geroya-shukshina.html.
Н.Н.Ростова. Человек обратной перспективы как философско-антропологический тип (исследование феномена юродства) // Вестник ТГПУ. 2007. Выпуск 11 (74).
М.Сидорова. «У меня тоже душа есть». «Чудик» и другие рассказы В.Шукшина.
Э.П.Леонтьев. Лингвокультурный типаж «чудик» и его воплощение в рассказах В.М.Шукшина.
В.М.Шукшин. Нравственность есть правда. Цит. по: В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo14.html.
В.М.Шукшин. Нравственность есть правда. Цит. по: https://mamlas.livejournal.com/1469969.html.
Там же.
Москва: «Искусство», 1969.
А.И.Куляпин. Другой Шукшин: заметки о современном шукшиноведении // Сибирский филологический форум. 2020. https://cyberleninka.ru/article/n/drugoy-shukshin-zametki-o-sovremennom-shukshinovedenii.
В.М.Шукшин. Чужие. Цит по: https://host2k.ru/works/chuzhie.html.
Д.В.Марьин. Русско-японская война в творчестве В.М.Шукшина // Сибирский филологический журнал. 2008. № 4.
В.М.Шукшин. Забуксовал. Цит по: https://host2k.ru/works/zabuksoval.html.
Ф.М.Достоевский. Братья Карамазовы. Цит по: https://rvb.ru/dostoevski/01text/vol10/01br_karama- zov/35_2-22.htm.
Цит. по: Т.А.Пономарёва. «Потаённая любовь Шукшина». https://host2k.ru/library/potaennaya-lyubov-shukshina48.html.
Цит. по: Е.В.Черносвитов. Пройти по краю. Василий Шукшин: мысли о жизни, смерти и бессмертии. Москва: Современник, 1989. https://host2k.ru/library/proyti-po-krayu-vasiliy-shukshin-misli-o-zhizni-smerti-i-bessmertii5.html.
В.М.Шукшин. Срезал. Цит по: https://host2k.ru/works/srezal.html.
Там же.
В.М.Шукшин. Сураз. Цит по: https://host2k.ru/works/suraz.html.
Там же.
Там же.
Там же.
Там же.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 289.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 288.
Цит. по: В.М.Шукшин. Собрание сочинений в 5 томах. Т. 5. Бишкек: «Венда», 1992.
Там же.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 297.
Р.В.Шубин. Разин как Эдип. К вопросу о мифологической антропологии творчества В.М.Шукшина // Филология и человек. 2017. № 2. https://cyberleninka.ru/article/n/razin-kak-edip-k-voprosu-o-mifologicheskoy-antropologii-tvorchestva-v-m-shukshina.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 41–42.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 56–57.
Цит. по: Ю.П.Тюрин. Кинематограф Василия Шукшина. http://www.host2k.ru/library/kinematograf-vasiliya-shukshina2.html.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 54.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 54–56.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 56–57.
Т.А.Богумил. Оппозиция «Крым – Сибирь» в творчестве В.М.Шукшина // Мир науки, культуры, образования. 2016. № 5. https://cyberleninka.ru/article/n/oppozitsiya-krym-sibir-v-tvorchestve-v-m-shukshina.
Цит. по: Ю.П.Тюрин. Кинематограф Василия Шукшина. http://www.host2k.ru/library/kinematograf-vasiliya-shukshina6.html.
Р.Н.Юренев. Перед главным («Печки-лавочки» Василия Шукшина) // Книга фильмов. Статьи и рецензии разных лет. Москва: Искусство, 1981.
Л.С.Маслова. «Печки-лавочки»: Крестьянин торжествует // Проект «Чапаев» (chapaev.media) журнала «Сеанс». https://chapaev.media/articles/10224.
Г.А.Панфилов. Три встречи // О Шукшине: экран и жизнь: сборник / сост. Л.Н.Федосеева-Шукшина, Р.Д.Черненко. Москва: Искусство, 1979. https://host2k.ru/library/o-shukshine-ekran-i-zhizn14.html.
Цит. по: Г.А.Товстоногов. Голос Шукшина // О Шукшине: экран и жизнь: сборник / сост. Л.Н.Федосеева-Шукшина, Р.Д.Черненко. Москва: Искусство, 1979. https://host2k.ru/library/o-shukshine-ekran-i-zhizn18.html.
Л.К.Дуров. Грешные записки. Москва: Эксмо, 2000. Цит. по: Л.К.Дуров. «Это и есть Россия». Лев Дуров о постановках текстов Шукшина в театре // Проект «Чапаев» (chapaev.media) журнала «Сеанс». https://chapaev.media/articles/10136.
В.М.Шукшин. Энергичные люди. Цит. по: https://host2k.ru/works/energichnie-ludi.html
Цит. по: Ю.П.Тюрин. Кинематограф Василия Шукшина. http://www.host2k.ru/library/kinematograf-vasiliya-shukshina7.html.
Материалы и высказывания современников по «Калине красной» собраны в книге: Василий Шукшин: «Хочешь стать мастером, макай своё перо в правду…». Документы. Свидетельства. Статьи. Москва: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2020. С.303–379.
Анна Велигжанина. Лидия Федосеева-Шукшина: «Название “Калина красная” придумала я» // Комсомольская правда. 25.03.2018. https://www.kp.ru/daily/24267.3/462713.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 73–74.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 74–75.
С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya79.html.
Там же.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 83.
Там же.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 89.
Цит. по: Денис Корсаков. «Калину красную» выпустили на экран, потому что побоялись, что иначе Василий Шукшин умрёт / // Комсомольская правда. 25.03.2024. https://www.kp.ru/daily/27583.5/ 4907813.
Евгений Жирнов. «Рентабельность советского кинематографа составляла 900 % в год» // КоммерсантЪ-Власть. 10.03.2003. https://www.kommersant.ru/doc/370022.
В.Каплина, В.Брюхов. С высоты шукшинского Пикета. С. 165.
Цит. по: В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo15.html.
Валерий Фомин. Шукшин: Страсти по Егору // Экран 1973–1974. Москва: Искусство, 1975. Цит по: О чём «Калина красная». Интервью со съёмок // Проект «Чапаев» (chapaev.media) журнала «Сеанс». https://chapaev.media/articles/10142.
Там же.
Владимир Легойда. Шаркнул по душе, или О Шукшине, который всё больше про жизнь // Фома. 2016. № 12. С. 7. https://foma.ru/sharknul-po-dushe.html.
Анна Разувалова. Деталь: Чёрные очки // Проект «Чапаев» (chapaev.media) журнала «Сеанс». https://chapaev.media/articles/10199.
Д.Рузаев. «Калина красная»: в полный голос // Сеанс. 30.09.2019. https://seance.ru/articles/kalina-krasnaya.
Василий Корецкий. Шукшин как Фасбиндер – одно время, два берега // Проект «Чапаев» (chapaev.media) журнала «Сеанс». Цит. по: https://postmodernism.livejournal.com/2256350.html.
В.М.Шукшин. Наказ. Цит. по: https://host2k.ru/works/nakaz.html.
Цит. по: В.И.Коробов. Василий Шукшин. Вещее слово. https://host2k.ru/library/vasiliy-shukshin-veschee-slovo13.html.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 372.
В.М.Шукшин. Ещё раз выверяя свою жизнь… / Нравственность есть правда. Москва: Советская Россия, 1979. С. 266–284.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 362.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 103–104.
Е.Морозова. Шолохов и Шукшин – встреча в Вёшенской… Цит. по: http://sholohov.lit-info.ru/sholohov/vospominaniya/morozova-sholohov-i-shukshin.htm.
Галина Ульянова. «У меня сейчас очень сложные дела…» Новое о Василии Шукшине // Сибирские огни. 2010. № 2. С. 172.
В.Г.Распутин. У нас остаётся Россия. Москва: Институт русской цивилизации, 2015. С. 335.
Н.В.Ковтун. Образ городской цивилизации в поздних рассказах В.М.Шукшина: миметический и семантический аспекты. https://host2k.ru/library/obraz-gorodskoy-civilizacii-v-pozdnih-rasskazah-shukshina.html.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 338.
Цит. по: С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya81.html.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 374.
Г.А.Панфилов. Три встречи // О Шукшине: экран и жизнь: сборник / сост. Л.Н.Федосеева-Шукшина, Р.Д.Черненко. Москва: Искусство, 1979. https://host2k.ru/library/o-shukshine-ekran-i-zhizn14.html.
Цит. по: А.Н.Варламов. Шукшин. С. 376.
Г.И.Бурков. Хроника сердца. Москва: Вагриус, 1998.
Цит. по: С.А.Тепляков. Шукшин. Честная биография. https://host2k.ru/library/shukshin-chestnaya-biografiya83.html.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 108.
А.Д.Заболоцкий. Шукшин в кадре и за кадром. Записки кинооператора. С. 93.
С.Е.Кипнис. Записки некрополиста: прогулки по Новодевичьему. Москва: Аграф, 2002.
Ф.Д.Бобков. Последние двадцать лет: записки начальника политической контрразведки. Москва: Русское слово, 2006.
В.И.Белов. Тяжесть креста. Воспоминания о Василии Шукшине. Цит. по: https://www.booksite.ru/belov/interview/12.htm.
А.А.Тимофеевский. Василию Шукшину исполнилось бы 65 лет. Шукшин был ближе к Фасбиндеру, чем к Белову и Распутину // КоммерсантЪ. 23.07.1994. https://www.kommersant.ru/doc/84640.
Сергей Кочнев. Киновед Валерий Фомин о Шукшине: «Роман о Разине был политическим произведением Шукшина!» // Реальное время. 24.07.2019. https://realnoevremya.ru/articles/146155-kinoved-valeriy-fomin-o-shukshine.
Там же.