Гость появляется на исходе восемьдесят пятого дня. Гостями визитеров придумал называть Пузатый Вилли. Не помню уже, на каком цикле. До этого мы говорили «жертвы».

Первые минуты визита – самая умора. Особенно, если снаружи зима – вот как сейчас. Гость влетает в капсулу на лыжах и с ходу суется мордой в траву. Смешно до колик. У Вилли трясется от хохота пузо. Рыжий Клаус подхихикивает. В отличие от этих недоумков, я остаюсь серьезным. Мне жалко гостей. Ну не то чтобы очень, но я им хотя бы сочувствую.

Новый гость с минуту трудно копошится в траве. Затем поднимается на колени – лыжи враскорячку. Ошарашенно озирается. До него, как и до предшественников, не доходит.

– Вот ублюдок, – давится хохотом Пузатый Вилли. – Засранец. Шайзе, – чередует он русские слова с немецкими. – Свинья. Руссиш швайн.

Кто бы говорил. Как по мне – Вилли сам первостатейная свинья. С брылястой одутловатой рожей, круглыми глазками с тухлым взглядом и обрамляющей лысину порослью пегой ботвы. Кроме того, Вилли – законченный псих. И неряха – стоит посмотреть, как он жрет: давясь, отплевываясь, жир капает с толстых, похожих на гамбургские сосиски пальцев.

– Сейчас ломанется назад, – комментирует хаотичные движения гостя Рыжий Клаус. – Редкостный болван. Я съем его печень.

Клаус тоже псих, как и Вилли. Впрочем, ему простительно. Нам всем простительно, всем троим. Станешь тут психом, когда раз в три месяца приходится подыхать. У Клауса, однако, мозги максимально набекрень, мы с Вилли по этой части в подметки ему не годимся. Он и в самом деле любит требуху, сырую, еще теплую, с несвернувшейся кровью. Тощий, узкоплечий, с рожей цвета выгоревшего на солнце кирпича и свалявшимися патлами, Клаус больше походит на гриб-поганку, чем на человека. Да он и есть поганка. Даже боров Вилли мне гораздо милей.

Гость, как и предсказывал Клаус, ломится назад. Налетает на оболочку капсулы, колотит по ней кулаками, ногами ее пинает, мордой тычется, будто бьющийся в стекло мотыль. Теперь от смеха не удерживаюсь и я – потешно донельзя. С нашей стороны оболочка прозрачная, изнутри прекрасно виден наружный пейзаж. Заснеженный лес, стелющаяся по целине лыжня. Вот она – рукой подать. Только встать на лыжню гостю уже не придется, жить ему осталось самую малость, а точнее – сколько мы позволим. С учетом того, что до конца цикла всего неделя – позволим недолго. Парню попросту не повезло – с теми, кто появлялся у нас в начале цикла, мы обходились недурно. Можно даже сказать – по-рыцарски.

Гость панически мечется, бьется в оболочку. Ему наверняка кажется, что он спятил. Еще бы: снаружи зима, а здесь палящее солнце, жухлая, побитая зноем трава и густой вязкий воздух, сквозь который издыхающей черепахой тащится время. Нам-то что: мы ко всему этому давно привыкли. Но, помнится, первые два-три цикла вели себя под стать гостям и думали, что сошли с ума.

– Все, сдох, – констатирует Вилли, глядя на поникшего, выбившегося из сил лыжника. – Пошли, пора.

Мы выбираемся из невесть кем отрытой землянки и встаем рядком в полусотне метров от гостя. Все предшествующее было, считай, увертюрой к начинающемуся представлению. Привычной хохмой для поднятия настроения.

Лыжнику лет тридцать. Высокий, спортивный, подтянутый. Он оглядывается и видит нас. Секунду-другую ошеломленно молчит, разглядывая. Да, зрелище еще то. На левом фланге – рыжий дистрофик в форме вермахта с фельдфебельским галуном на воротнике и «шмайссером» на изготовку. На правом – небрежно поигрывает «вальтером» жирный хряк, он тоже в форме, едва сходящейся на чудовищном пузе. По центру – благодушно улыбающийся интеллигентного вида юноша. Я безоружен, если не считать мясницкого тесака на поясе. Автомат остался в землянке, у изголовья дощатого топчана. Форму я терпеть не могу, и потому на мне обрезанные по щиколотку кальсоны и холщовая рубаха в клетку.

– Вы кто, мужики? – бросается к нам гость.

– Мы-то? – лениво переспрашивает Клаус. – Кто-кто, сам не видишь, что ли? Фашисты.

У рыжего урода отличный русский – нахватался от многочисленных гостей, прежде чем они отправились на тот свет. Я тоже говорю по-русски вполне сносно, хотя и с акцентом. Лишь Вилли по тупости заучил всего несколько бранных слов.

– Ролевики? – неуверенно спрашивает гость. – Меня Витей зовут. А это что?

Витя обводит рукой пространство капсулы. Двести двенадцать метров с юга на север, шестьдесят восемь с запада на восток. Овальная поляна с отрытой по центру землянкой, ручей, овражек, остальное лес.

– Это твое последнее пристанище, Витя, – объясняет Клаус и мерзко хихикает. – Скорбная, можно сказать, юдоль, гы-гы-гы. Нравится?

– Шутишь?

– Какие уж там шутки, – Клаус наводит автомат. – Давай рассказывай. Кто такой, откуда, что в мире творится? Ты что, не понял, свинья?!

Витя ошеломленно моргает.

– Мудак ты, – со злостью говорит он. – Вот мудак-то.

Клаус стреляет одиночным. Пуля входит гостю в плечо, он заваливается на спину, рычит от боли, в глазах ужас, как у них у всех. С четверть минуты Витя катается по траве, затравленно глядя на нас. Он поверил. Теперь он уже не надеется, что случившееся с ним – идиотский розыгрыш.

– Отстрелить тебе яйца? – участливо осведомляется Клаус и наводит ствол.

Витя, зажимая рукой рану в плече, встает на колени, затем медленно, в три приема, – на ноги. Набычивается, готовясь броситься на нас. Напрасно – броситься ему не удастся. Мы уже понимаем, что с Вити толку не будет. Он не из тех, кто станет просить пощады.

Клаус дает от бедра очередь. Она перечеркивает Витю наискось, от плеча к паху. Он падает навзничь и мелко сучит ногами. Тоже мне лыжник, мать его.

Солнце шпарит нещадно. Пахнет гнилыми листьями. Смертью тоже пахнет, но к ее смраду мы привыкли давно. Вдвоем с Клаусом тащим тело к ручью. Сдираем одежду, отбрасываем ее в сторону. Одежда нам ни к чему – через семь условных дней ее не станет. Так же, как не останется ничего от покойного. Но пока эти семь дней не истекли, он сослужит нам службу. Звери перестали забредать в капсулу много циклов назад. Звери умнее людей. И поэтому жрать приходится человечину. Хотя медвежатина, конечно, питательнее и вкуснее.

– По́том провонял, – недовольно ворчит Клаус. – Хорошо, не обделался.

Витю, как и сотню гостей до него, разделывает Вилли. Клаусу достается ливер, он жадно рвет зубами почки, печень, затем добирается до сердца. Мы с Вилли стараемся не смотреть. Раньше мы пожирали друг друга – бросали жребий, кому быть едоком, а кому пищей. Потом перестали: противно да и не по-людски. У Вилли мясо отдает тухлятиной, а у Клауса дерьмом и такое жесткое, что не прожевать. От моего они оба тоже не в восторге. Так или иначе, где-то на тридцатом цикле мы с практикой взаимного каннибализма покончили. В конце концов, мы цивилизованные люди, если, конечно, не брать в расчет Клауса.

Витю поедаем трое суток. Условных, как и всё здесь. Кости обгладываем уже в сумерках. Тоже условных. Заканчиваем, когда до конца цикла остается полтора дня. Самых страшных, последних, потому что по их истечении мы умрем. Мучительно умрем и не сразу. Раньше незадолго до срока мы стрелялись, иногда один из нас приканчивал двух других. Потом научились ценить жизнь, даже такую, и ждать до конца. До самой последней минуты.

Она наступает, когда измучившее нас проклятое солнце наполовину заваливается за лес.

– До скорой встречи, – говорит Вилли, завороженно глядя на стремительно растущую в размерах огненную точку над головами. Она приближается, неотвратимо, фаталистически. От нее не спрятаться, не скрыться, мы пробовали тысячу раз – закапывались в землю, ныряли в ручей, лезли на верхушки деревьев…

– Фогель, Штилике, чтоб вы сдохли! – истерит Клаус. – Сволочи, гады, ублюдки, ненавижу вас!

Огненная точка разрастается в шар. Он проламывает оболочку капсулы и взрывается, разом превращая нашу тихую обитель в яростный ад. Земля вздымается на дыбы и разлетается насыщенным обломками и осколками огненным валом. Он разворачивает мне грудь, вспарывает живот, пробивает внутренности. Мне больно, отчаянно больно. Я умираю.

Как всегда, прихожу в себя последним. Так случилось в то злосчастное утро, в позднем августе сорок третьего, так происходит всякий раз и поныне. Выбираюсь из землянки. Вилли с Клаусом уже снаружи, пялятся на зависшее над восточным горизонтом солнце. Время начало свой отсчет, свой поганый, пыточный, садистский отсчет. Оно сжалось, скукожилось, в сотню раз замедлило скорость по сравнению с той, что снаружи. Время капсулы. Наше время – растянувшийся на три месяца мучительный день.

– Обрыдло все, – привычно истерит Клаус. – Как же мне все остопоганело. Этот лес, гадское солнце, ваши рожи. Почему я не могу умереть? Вы, подонки, вас спрашиваю! Почему я, в рот вам ноги, до сих пор не могу умереть?!

Клаус врет. Больше всего он боится умереть навсегда. Не родиться вновь в душной землянке, а исчезнуть навечно. Мы все боимся этого, боимся отчаянно, хотя и не признаемся вслух.

– Пошел ты! – рявкает на Клауса Вилли. – Каждый раз одно и то же. Хочешь, буду стрелять тебя, едва родишься, мозгляк? Хочешь, гнида?

Клаус испуганно затихает. Он не хочет. Хотя и знает, что Вилли не станет стрелять. Мы ненавидим друг друга, давно и надежно. Но мы – три части единого целого. И так привыкли, притерпелись, прикипели друг к другу, что преждевременная смерть одного остальным доставляет пускай не горе, но искреннее сожаление. Будто потерял раньше срока что-то, без чего нелегко обойтись.

– Хайль Гитлер, уроды, – приветствую я обоих. – Рад, что вы снова здесь.

Пузатый Вилли кривит мучнистые дряблые губы. Век бы не видать его рожу.

– Здравствуй, Георг, – отвечает он. – Пошел бы ты в жопу со своим Гитлером.

Пережившего нас на пару наружных лет фюрера мы ненавидим не меньше, чем друг друга. Это из-за него, психопата и садиста, мы стали тем, что есть. Это он, гад, загнал нас в проклятую капсулу и оставил в ней подыхать. Это его заботами окочурились сотни тысяч немецких парней. Только вот нам троим повезло. Или не повезло, в зависимости, как посмотреть. Вместо чтоб один раз сдохнуть за фюрера и фатерланд, мы издыхаем раз в три месяца невесть за что.

– В жопу так в жопу, – соглашаюсь я и отправляюсь в лес за жратвой.

Жратвы нам отмерено, словно кот нагадил. Это сейчас, когда научились жить впроголодь, ее хватает до конца цикла, даже если в капсулу не заявится гость. Зато раньше… Меня передергивает, стоит вспомнить, как стрелялся за месяц до срока, потому что мучительные спазмы в желудке не было никаких сил терпеть.

Я вброд пересекаю ручей. Он течет с запада на восток, огибает поляну, скатывается по склону овражка, узкой змейкой вьется между деревьями леса, всасывается в оболочку капсулы и исчезает. Рыбы в ручье нет, зато в изобилии водятся головастики, из которых Вилли варит суп. Всего головастиков сто девяносто три, и выловить их всех обычно удается, когда треть цикла уже позади.

Добираюсь до северной окраины. Здесь малинник, сегодня мне предстоит обобрать два куста. Срезать десяток грибов и прикончить здоровенную гадюку, которая очухивается раньше нас и потому успевает уползти, так что ее приходится разыскивать. Змея – единственный, кроме нас, постоянный обитатель капсулы, если не считать головастиков и насекомых. Раньше мы пожирали гадюку сразу, но, набравшись опыта, стали вялить на солнце – теперь за счет змеиного мяса удается протянуть дня три-четыре.

Касаясь пальцами оболочки, бреду вдоль нее на восток. Раньше капсулу мы называли ловушкой. До тех пор, пока гостем не забрел профессор из Москвы, который выдвинул красивую гипотезу, прежде чем мы его сожрали. Согласно этой гипотезе, мы втроем угодили во временную петлю, образовавшуюся в результате мощного взрыва. Как угодили и почему именно мы, профессор объяснить не сумел, и психанувший Клаус его прикончил. Как бы то ни было, драпали мы из-под Курска так, что земля стонала под сапогами. Отбившись от части, три недели плутали по лесам и забрались в самую глушь. На лесную поляну с заброшенной землянкой по центру наткнулись, когда вконец уже обессилели. В этой землянке мы провели ночь, а пробудившись наутро, решили отоспаться и днем. Вновь проснулись уже в сумерках, от доносящихся с востока человеческих голосов. Говорили по-русски, но мы даже обделаться от страха не успели, а лишь заорали от ужаса, потому что над головами уже стремительно разрастался огненный шар. Обрушившись, он разом заткнул и русских, и нас.

Жуткая вещь эта капсула. Изнутри – словно купол с прозрачными стенами: у нас вечный август, а за ними то январь, то апрель. Зато снаружи никаких стен вовсе нет, все гости это подтверждают. И капсулы никакой нет, пока внутри не окажешься. Московский профессор плел что-то насчет разрыва в пространственно-временном континууме. Анизотропного разрыва – в одну только сторону. Вот нас этим разрывом и угораздило – по самые анизотропы.

Гадюка обнаруживается в корнях могучей сосны. На меня у нее выработался условный, как и все здесь, рефлекс: при моем приближении змея сворачивается в клубок и готовится к атаке. Мы враги – я убивал ее двести восемьдесят три раза – и, будь я на ее месте, все бы отдал за возможность хотя бы раз ужалить в ответ. К гадючьей беде, я так же опытен, как она, зато намного сильнее – поэтому ужалить не удается. После серии обманных движений я тесаком сношу гадюке башку. Закидываю еще дергающуюся в руках мертвую тварь на плечо и бреду дальше.

С востока оболочка капсулы не такая, как по остальному периметру. Участок метров в пять длиной непрозрачен, будто разрыв в стекле забили фанерой. Что снаружи, сквозь него не видать, да и гости к нам через этот участок не проникали. Съеденный профессор говорил, что здесь, возможно, завязана пуповина капсулы. Нам, впрочем, от этого знания ни тепло ни холодно.

Возвращаюсь к полудню – время мы по-прежнему измеряем наружными категориями. Странный этот полдень, как и девяносто два остальных в цикле. Солнце с утра сдвинулось по небосводу разве что на миллиметр-другой. Воздух вязкий, тягучий, провонявший гнилыми листьями и человеческим дерьмом. Вилли с Клаусом к моему возвращению успели уже совершить содомский грех – морды у обоих морщатся от отвращения.

– Во времена фюрера вас бы уже давно расстреляли, – упрекаю любовничков я.

Упрек незаслуженный. Гомосексуалистами бывшие солдаты вермахта стали не от хорошей жизни – не каждый, как я, способен достичь удовлетворения мастурбацией, вот бедолагам и приходится пользовать друг друга, когда гостей нет. Что ж – если от любви до ненависти один шаг, то и в обратном направлении не больше. Впрочем, от неестественных наклонностей напарников мне только польза. Когда к нам попадают гостьи, достаются они преимущественно мне – к женским прелестям Вилли и Клаус несколько охладели.

Вспоминаю, как я блаженствовал в сто девяностом, что ли, цикле, когда к нам занесло сразу трех восемнадцатилетних красоток, заплутавших в дремучих курских урочищах. Я драл их одну за другой, а иногда и всех вместе, подбадриваемый скабрезными советами Вилли и мерзким хихиканьем Клауса, держащего девчонок на прицеле. И хотя я сопереживал гостьям, трахать последнюю оставшуюся в живых, пока Вилли с Клаусом за обе щеки уплетали ее подружек, было воистину божественно.

Времена, когда меня мучили угрызения совести, в прошлом. Выхода из капсулы нет – гости обречены независимо от того, прикончим мы их или позволим дотянуть до конца цикла. С началом следующего капсула неизменно возвращается в изначальное состояние – от посторонних, занесенных снаружи предметов, не остается и следа. В конце концов, гости могут даже гордиться тем, что сумели напоследок принести пользу – так я считаю. Вилли и Клаус согласны, хотя совести у обоих отродясь не водилось. Вонючие скоты.

Три недели проводим в обычной рутине, а потом появляются гости. Сразу пятеро, при оружии, разом проникают в капсулу сквозь северную оболочку. Что ж, такие визиты нам не впервой: снаружи в очередной раз заинтересовались объектом, в котором бесследно исчезают люди, и послали спецназ. Пятерых камикадзе, готовых к любым неожиданностям. То есть это им кажется, что к любым. К неожиданностям нашего толка подготовиться невозможно.

Мы принимаем бой. На нашей стороне все преимущества, кроме численного, которое сейчас значения не имеет. Смерть для нас – обыденная и привычная неприятность, а для них – фатальная неизбежность. Независимо от того, перестреляют они нас раньше, чем мы их расшлепаем, или наоборот.

Эти пятеро хороши, не то что слабаки и паникеры из НКВД, которые лезли к нам когда-то четыре цикла подряд, пока снаружи не поняли, что переводят людей понапрасну. Эта пятерка, нырнув из весны в лето, не теряется. Не деморализуется, даже когда Клаус разносит из «шмайссера» голову ближайшему к нам. Здоровяк с капитанскими погонами машет рукой, уцелевшие мигом рассыпаются в цепь и залегают. Мы ждем. Для нас предстоящая бойня – потеха. Для них – смерть.

– Предлагаю вам сдаться! – орет капитан. – Кто бы вы ни были, сдавшимся гарантирую жизнь!

Залегший в овражке Клаус в ответ хихикает. Я перевожу сказанное Вилли, у него трясется от хохота пузо.

– Гарантируем вам смерть, – кричу я. – Хотите сдавайтесь, хотите деритесь, все равно сдохнете!

– Шайзе, – добавляет Вилли. – Жопы. Руссиш арш. Дерьмо. Дрек.

Капитан молчит. Хладнокровная сволочь, умелая. Сейчас он просчитает варианты, и начнется атака, другого выхода у десантников нет.

Они бросаются в атаку, предварительно швырнув в нашу сторону по паре гранат. Я даю по набегающим фигурам очередь, слева рявкает «вальтер» Пузатого Вилли. Из овражка стрельбы не слыхать – видимо, одна из гранат достала-таки Рыжего Клауса.

Через минуту все кончено. Я поднимаюсь на ноги, осматриваюсь. Вилли убит, брылястая одутловатая рожа превратилась в кровавое месиво. На склоне овражка корчится с распоротым животом Клаус. Смотрит на меня умоляюще.

– До встречи, Клаус, – говорю я и стреляю ему в висок.

Капитан еще жив. Он лежит на боку, неловко пытаясь перетянуть бинтом развороченное пулями бедро. Я приседаю рядом на корточки.

– Кто? Вы? Такие? – с трудом выдавливает из себя слова капитан.

Я не отвечаю. Отбираю у него аптечку, вкалываю обезболивающее и как умею накладываю повязку. Ненависти к нему у меня нет. По правде сказать, капитан гораздо больше мне симпатичен, чем временно отправившиеся на тот свет напарники.

– Я спросил, кто вы такие, – упрямо повторяет, кривясь от боли, капитан.

– Какая тебе разница, – говорю я бесстрастно. – Можешь считать, что солдаты Третьего рейха. Меня зовут Георг. Обершутце 102-й пехотной дивизии вермахта Георг Штилике. Еще вопросы?

Капитан сплевывает кровью.

– Вот оно что, – устало бормочет он. – Кто бы мог подумать. Умники в штабе какие только догадки не строили, а тут такое… Наследнички фюрера, а?

– Да пошел ты, – в сердцах отвечаю я. – Вонючка он, твой фюрер.

– Мой? – удивленно заламывает бровь капитан. – Хотя знаешь, ты прав. Мой тоже вонючка.

Я достаю из капитанского вещмешка банку тушенки, вслед за ней завернутый в целлофан хлеб.

– Отцепи у меня с пояса флягу, – просит он. – Там водка. Пьешь водку, обершутце или как там тебя?

Мы прикладываемся к фляге по очереди. Я смакую давно забытый напиток. Водка мне кажется сладкой. Рассказываю капитану, как обстоят дела. Он слушает молча, насупившись, не перебивая.

– Сволочь ты, Штилике, – говорит он, когда я заканчиваю.

– Сволочь, – признаю я. – А ты? Что бы ты делал на моем месте?

Капитан прикрывает глаза.

– Не знаю, – досадливо говорит он. – Но человечину бы не жрал. И девчонок бы не насиловал. И друзей бы в очко не трахал.

– Врешь, свинья, – подаюсь я к нему. – Еще как жрал бы и трахал. Ты визжал бы от ужаса, случись тебе пройти через то, что мне.

Капитан вскидывается.

– Я не визжал бы, – цедит он. – Но вам больше ничего не обломится. Понял, ублюдок? Если я не вернусь…

– Не вернешься, – прерываю я. – Без всяких «если». Отсюда не возвращаются.

– Пусть так. Но людей вам больше здесь не видать. Вокруг объекта поставят оцепление, мышь не проскочит. За вас возьмутся всерьез, фриц. Недолго вам осталось.

Я пожимаю плечами.

– Ошибаешься. За нас уже брались. Однажды целую роту угробили, в другой раз – взвода два положили. Ничего нам не сделается, русский, тем более в вашем-то бардаке. Ну, пропадают людишки, так они везде пропадают. Даже оцепления никакого не будет – кому нужно держать здесь солдат, охранять неизвестно что невесть от кого. Постоят месяц-другой, комарью на радость. Лето закончится, свернут манатки и уберутся, откуда пришли. Дороги сюда прокладывать и технику подгонять себе дороже. Что, не так?

Капитан скрипит зубами то ли от злости, то ли от бессилия, не поймешь. Он знает, что я прав.

– Будь проклят тот метеорит, – шепчет он.

– Метеорит? – переспрашиваю я. – Так это был не снаряд? Впрочем, какая разница.

К условному вечеру капитан впадает в беспамятство, к утру приходит в себя и вновь теряет сознание. Мне он больше не нужен. Мне теперь предстоит прожить два с лишним месяца в одиночестве, и переводить жратву на заведомого покойника неразумно. На исходе второго дня я стреляю капитану в затылок.

От трупов начинает пованивать. Я стаскиваю тела к северной окраине, но смрад доносится и оттуда. Неделю провожу в трудах – стволом «шмайссера» копаю братскую могилу. К тому времени, как она готова, смрад становится нестерпимым. Безостановочно блюю, пока сваливаю в нее останки. Хорошо, жрать их не придется – мне одному пищи до конца срока хватит, делить ее на троих нужды больше нет.

В вещмешке одного из убитых – потрепанная книжка с картинками. Говорить по-русски я выучился неплохо, но читаю лишь по складам, с трудом распознавая слова. Тем не менее, книжка поначалу скрашивает одиночество. Речь в ней идет о маньяках, насилующих и расчленяющих свои жертвы. Чикатило, Головкин, Оноприенко, Кулик…Я дочитываю до середины, затем рву эту книжку, подтираюсь ею, жгу страницы одну за другой. Я не такой. Я знаю, что не такой. Да, я убивал. На войне, потом здесь. Насиловал. Расчленял. Поедал человеческое мясо. Но меня к этому вынудили, у меня не было другого выхода. Возьмите любого, поместите в замкнутое пространство в компании двух психопатов, маньяков и убийц. И заставьте жить.

– Что?! – кричу я вслух мертвому, зарытому в братскую могилу капитану. – Что, сука, моралист хренов, ублюдок, совестливая мразь? Не стал бы, говоришь? Не стал бы жрать и насиловать? Еще как стал бы, гнида, свинья…

Мне невмоготу. Меня крутит, корежит, выворачивает наизнанку. Я проклинаю злосчастный метеорит, сдохшего фюрера, сдохшего капитана, сдохшего раньше времени Клауса. За две недели до срока я не выдерживаю. Я больше не могу быть один, мне необходимы рядом такие же, как и я. Вскидываю «вальтер» Пузатого Вилли ко рту. Закусываю ствол. Стреляю себе в небо.

Прихожу в чувство, как всегда, последним. В землянке воняет потом и нечистотами. Это от них осталось, от этих сволочей, от гадов этих, нерях. От моих дружков.

– Гитлер капут, уроды, – приветствую я обоих, выбираясь наружу. – Чтоб вам сдохнуть, как ему.

Вилли возвращает мне пожелание. Клаус хихикает. Сплевываю им под ноги и отправляюсь разыскивать гадюку.

Взрыв за спиной ахает, когда я приближаюсь к северной окраине. На мгновение замираю, затем бросаюсь на землю плашмя. В десятке метров к югу разрывается мина. За ней, чуть дальше, еще одна. Это обстрел. Капитан был прав – за нас взялись всерьез и палят теперь сквозь оболочку, не зная, во что и куда – наугад. Вскидываю голову – с юга на бреющем надвигаются на объект два вертолета. Головной уже в сотне метров, я завороженно смотрю на него, наплевав на разрывы мин.

– Давай, гадина, – шепчу я, – давай, возьми меня.

Вертолет пронзает оболочку и оказывается внутри капсулы. Секунду-другую он еще летит по инерции, затем задирает нос, с треском разламывается фюзеляж, вертолет камнем обрушивается вниз и вспыхивает. Мгновением позже его судьбу разделяет второй. Обстрел прекращается.

– Что, взяли? – кричу я. – Взяли, да? Хрен вам, свиньи! Так будет с каждым!

Встаю и бреду к землянке. Напарникам не повезло – обоих накрыло прямым попаданием, в месиве земли, травы и человеческих ошметков, где Клаус, где Вилли, не разобрать.

Вход в землянку завален. Разгребаю пробку, расшвыривая кровавые комья тесаком. Проползаю внутрь и сажусь на пол, привалившись спиной к опорному столбу.

Я заставляю себя мобилизоваться. Надо осмыслить случившееся и сделать выводы. Итак, снаружи никакой оболочки не видать. И капсулы не видать, и того, что внутри нее. По словам гостей, снаружи виден обычный лесной ландшафт, который на самом деле – недостижимый мираж. О нашем существовании догадаться невозможно, а значит, сегодняшний обстрел – лишь бессмысленная акция от непонимания и отчаяния – глупая месть неизвестно кому или чему. Эффективность акции для тех, кто снаружи, – нулевая. Точнее – минусовая, с учетом гибели вертолетов. Следовательно, нас должны оставить в покое.

Наперекор моим выкладкам, обстрел внезапно возобновляется. С четверть часа сижу, скорчившись, лихорадочно пытаясь уговорить себя, что плевать – пускай убивают, не впервой. Уговорить не удается, а потом мина взрывается прямо над головой и земляной свод рушится на меня. Я барахтаюсь, пытаясь выползти из-под искореженной кровли, задыхаюсь, стону от бессилия, земля забивает рот. Идиот, кретин, который не догадался вовремя застрелиться. Мне страшно. Больно! Мне не хватает воздуха. Сознание оставляет меня…

Прихожу в себя, вскидываюсь, озираюсь по сторонам. Тело разламывается от боли, словно меня избили до полусмерти. Шпарит в лицо равнодушное солнце. Земля разворочена, к извечному запаху гнилых листьев примешивается смрад от гари. У южной окраины еще дымятся останки вертолетов. Лес наполовину повален, на месте землянки – щетинящаяся обломками бревен и досок дыра.

Превозмогая боль, встаю на колени и внезапно вижу появившегося из овражка и бегущего ко мне человека. Вглядываюсь, ошалеваю от изумления. Это девушка лет двадцати пяти, светловолосая, сероглазая, одетая в неимоверно рваное тряпье. Я не успеваю понять, как и откуда здесь появилась гостья.

– Вы живы? – бросается ко мне девушка. – Боже, какое счастье, что я успела вас вытащить! Я так и думала, я знала, что не одна. Все эти годы только и надеялась, что когда-нибудь… Что кто-нибудь…

Она падает передо мной на колени, прижимается головой к груди, тонкие руки обнимают меня за шею. Ковшик с ручейной водой катится по земле, расплескивая капли.

– Я Лиза, – сквозь слезы причитает девушка. – Елизавета Сидоренко, медсестра. Как вас зовут? Вы из отряда Егорова, да? Я никогда вас раньше не видела.

Я держу ее за плечи, прижимаю к себе и не знаю, что сказать в ответ. Я уже понял, кто она и откуда. Но будь я проклят, если понимаю, что мне с ней делать. Поворачиваю голову влево. Так и есть – в оболочке зияет рваная дыра. Непрозрачный участок на востоке расколот взрывом. Пуповина капсулы развязалась. Лиза не гостья. Она такая же, как и мы. Только с другой стороны фронта семидесятилетней давности.

– Меня… – мямлю я. – Меня зовут… – проклятый акцент.

Лиза неловко целует меня в шею. Ее слезы обжигают мне кожу.

– Георгий, – нахожусь я. – Георгий Штилевич, поляк, уроженец Кракова. Я был в плену, бежал. Воевал в отряде Егорова. Старший штуце… старший капрал.

– Боже, как же я счастлива…

Она расстегивает на мне рубаху. Я пытаюсь помочь ей освободиться от тряпья, у меня не получается, у меня руки ходуном ходят.

Мы падаем на распаренную солнцем, развороченную, нашпигованную осколками землю. Я держу ее за узкие белокожие плечи и врываюсь, вторгаюсь, вколачиваюсь в нее. Я забыл, как это бывает с женщиной. Забыл, будь все проклято, как бывает, когда берешь женщину не силой, а потому, что она твоя. Когда же это было со мной в последний раз?.. В университете, еще до войны, осенью. Грета только поступила, а я учился на третьем курсе. Берлинское серое небо сочилось дождем, а мы… Я не додумываю. Прошлое и настоящее, капсула и метеорит, гости и спецназовцы, мерзавец Клаус и подлец Вилли исчезают вдруг, и остаемся только мы вдвоем. Я и она. Партизанская медсестра Лиза и старший капрал Войска польского Георгий, и я не хочу, не могу, не желаю знать, кто я на самом деле такой.

Мы засыпаем, обнявшись. Я держу ее. Крепко, так крепко, как то, что удержать невозможно. Мы пробуждаемся, опять сливаемся воедино и засыпаем вновь.

– Лиза, – шепчу я сквозь сон. – Лизхен. Элизабет.

Когда мы, наконец, приходим в себя, разрытая, распаханная взрывами земля уже запеклась на солнце. Я беру Лизу за руку, мы бредем к восточной окраине. Ее капсула совсем крошечная – полсотни шагов в диаметре, не больше.

– Как же ты тут? – растерянно спрашиваю я. – Как же ты тут была одна?

– Да так, – шепчет Лиза. – Сначала сходила с ума, потом привыкла. Голодала. Представляешь, у меня и оружия-то никакого нет. Аптечка, сухой паек на три дня и второй том «Графа Монте-Кристо». Я его наизусть теперь знаю. И все. Даже нитки с иголкой нет, – смущенно добавляет она.

– А гости? – вырывается у меня. – Ну, люди снаружи.

У Лизы на глазах опять появляются слезы.

– Это самое страшное, – едва слышно произносит она. – Когда умираешь не одна, а рядом с кем-то, кто навсегда. Знаешь, Георг… прости, можно я буду так тебя называть?

Я сглатываю слюну.

– Да, конечно. Меня так и звали… друзья.

– Знаешь, однажды ко мне забрели дети. Двое мальчишек и девочка. Заблудились в лесу. Им было лет по тринадцать. Как же я тогда мечтала умереть раньше них.

Я молчу. Мы бы сожрали этих детей. Деликатесное, нежное мясо…

Мы возвращаемся. Я обнимаю Лизу за плечи. Внезапно она спотыкается, шарахается назад. Из жухлой травы прорастает человеческая ступня в армейском ботинке.

– Что это?!

Проклятье! Это Клаус. То, что от него осталось. Даже мертвый, этот подлец сумел нагадить мне.

– Вертолетчик, – выдыхаю я. – Это осталось от вертолетчика. Они же хотели расстрелять нас сверху.

– Нас?

– Нас с тобой.

Меня корежит. Привлекаю Лизу к себе. Что же делать, мучительно думаю я. Цикл закончится, и она все узнает. Увидит этих ублюдков – Клауса и Вилли. Поймет. Надо рассказать, как все начиналось. Как я противился этим скотам, как не хотел, не желал казнить и поедать людей. Как Клаус однажды расстрелял меня за то, что отказался убивать старика. Я не виноват, что стал таким же, как они, так получилось, вопреки моей воле, вопреки самой сущности. Я признаюсь во всем – и она поверит. Обещаю, что никогда больше, клятву дам! Кроме меня, у нее никого нет и не будет. И другого выхода нет, только поверить мне.

Я не могу. Я трушу, страшусь, меня колотит от ужаса, стоит только представить, что она узнает. Ведь я… Наверное, я люблю ее. Будь же все проклято!

– Иди ко мне.

Она опускается на коленки. Я беру ее сзади, как тех трех в сто девяностом цикле, под прицелом Клауса. Исступленно вколачиваюсь в нее, грубость и нежность мешаются во мне, производя вместе нечто запредельное и немыслимое.

– Георг! Ге-орг!

Я не успеваю среагировать. И увернуться не успеваю тоже. Гадюка летит на меня с земли, подобно развернувшейся в ленту стальной пружине. Ядовитые зубы впиваются мне в глазницу, я заваливаюсь навзничь, хриплю, катаюсь по земле. Отрываю змею от себя, отшвыриваю в сторону. Я ничего больше не вижу, боль беснуется во мне, не дает думать, не дает даже сказать то, что я должен, обязан сказать сейчас.

– Георг! – с ужасом кричит Лиза. – Георг, родной, боже милостивый…

– Постой, – хриплю я. – Подожди.

То, что я должен сказать, сильнее страха, сильнее боли. Яд проникает в меня, туманит мозг, но я собираю воедино все, что во мне еще есть.

– Я не тот, – выталкиваю из себя слова. – Не тот, за кого ты меня прини…

Я умираю.

Прихожу в себя, подхватываю «шмайссер» и бросаюсь из землянки на выход, еще не сознавая, не понимая еще, что там увижу, но уже зная, что увижу непременно, наверняка.

Жирная рожа Пузатого Вилли лоснится от удовольствия. Рядом с ним скалится, уставившись на меня, Рыжий Клаус.

– Смотри, какая к нам цыпочка залетела, – тычет пальцем себе за спину Вилли. – Вылезаем, а она уже тут.

– Сдобная, – поддакивает Клаус. – Сисястая, сочная. Я вырву ей матку и съем.

Я бросаюсь вперед, отталкиваю Вилли и замираю на месте. Я вижу Лизу. Распростершуюся на земле лицом вниз.

– Что вы с ней сделали? – надсадно ору я. – Что вы с ней сотворили, сволочи?!

Вилли и Клаус озадаченно переглядываются.

– Да ничего особенного, – бормочет Вилли. – Она как нас увидела, в драку полезла. Ну, Клаус ее прикладом и успокоил. Лежит теперь, отдыхает. Да ты не волнуйся, очухается, будет нас ублажать. Хорошая цыпочка, сладкая.

Ярость, беспросветная ярость обрушивается на меня. Я бросаюсь на жирного борова, с размаху вгоняю приклад «шмайссера» ему в брюхо.

– Ты что, Штилике? – визжит Клаус. – Спятил?

Я оборачиваюсь к нему и вскидываю автомат. Я не успеваю. Клаус от живота в упор дает очередь.

Прихожу в сознание, вскакиваю. Шарю рукой в изголовье, пытаясь нащупать автомат. «Шмайссера» на месте нет. Я бросаюсь на выход, вылетаю из землянки наружу.

– Здравствуй, Георг.

Лиза сидит на земле шагах в десяти. Мой автомат у нее в руках, ствол нацелен мне в грудь. Вилли с простреленной головой скорчился метрах в пяти справа. Клаус прикорнул к его боку, словно младенец к матери. Из прошитой пулями спины Клауса толчками бьет кровь.

– Лиза, – шепчу я оторопело и делаю к ней шаг, другой. – Лиза, я сейчас все объясню.

– Стой, где стоишь, Георг. Я хочу сказать тебе кое-что.

Я останавливаюсь. Смотрю на нее.

– Лиза, – растерянно повторяю я. – Лизхен. Элизабет.

– Вам не повезло, – говорит она. – Вам троим очень не повезло.

– Почему? – нахожу в себе силы спросить я.

– Потому что я перерождаюсь на десять минут раньше. Сейчас я застрелю тебя, Георг. И так теперь будет всегда.

– Постой! – отчаянно кричу я. – Лиза, не стреляй… Не стреляй же! Я не вино…

Пули разрывают мне сердце.

Живорез увидел эту девушку в вагоне пригородной электрички и мгновенно возбудился. Он получал особое удовольствие именно от таких девушек и умел выделять их из толпы с первого взгляда. Эта была тоненькой, почти миниатюрной и очень хорошенькой. Но главное заключалось не в том: внешность Живореза мало интересовала, а между ног у всех одно и то же, он-то навидался девичьих промежностей вдоволь. Главное было в выражении чистого и нежного, почти детского лица, на котором гармонично сочетались благородство, доброжелательность и доверчивость.

«Одухотворенное лицо», – говорили люди, с улыбкой глядя на то, что неискушенный в духовности Живорез презрительно называл лицелкой. И момент, когда ужас сгонял с «лицелки» благородство и одухотворенность, превращая ее в уродливую маску обезумевшего, обреченного на смерть существа, приводил Живореза в полнейший восторг.

Именно ради таких моментов Живорез и жил. Воспоминания о них питали его несколько недель, а то и месяцев после смерти очередной жертвы. Первые три-четыре дня воспоминания приводили к возбуждению и оргазмам. Потом яркость ощущений пропадала. Живорез начинал забывать, как именно все было. Как заходилась хрипом избитая, изрезанная ножом окровавленная девушка. Как он, прорвавшись между распахнутых, разбросанных в стороны ножек, вторгался внутрь, одновременно сдавливая девичье горло распяленной пятерней. И как жизнь покидала жертву, а он изливался в нее, рыча и сквернословя до тех пор, пока лицелка не превращалась в застывшую посмертную маску.

Когда же воспоминания, наконец, теряли остроту, Живорез выходил на поиски новой жертвы.

Девушка сошла с электрички в Репино, Живорез спрыгнул на платформу за ней вслед. Кончался август, и, несмотря на уже наступившие вечерние сумерки, было достаточно тепло. Большинство пассажиров спешило по перрону к зданию станции, а пройдя сквозь него, попадало на большую и хорошо освещенную привокзальную площадь. Меньшинство же, миновав здание, спускалось с платформы на ведущую в восточную часть поселка асфальтированную дорожку. Девушка оказалась среди меньшей группы, и это Живореза вполне устраивало. Держась на расстоянии, он двинулся за ней следом.

Поселка Живорез не знал, в Репино был впервые, но это его не обескураживало. Он привык адаптироваться к обстоятельствам и надеялся на острое, едва не звериное чутье, которое до сих пор никогда не подводило. На счету Живореза было уже больше дюжины жертв. Он знал, что в розыске, но был уверен, что не оставил улик.

Девушка быстро шла по обочине длинной улицы, тянувшейся вдоль путей. В том же направлении вместе с ней двигалось всего несколько человек, и Живорез, обогнав последнего из них, приблизился. Он надвинул на глаза козырек спортивной кепки и шагал теперь метрах в двадцати от будущей жертвы, следя за ее причудливо меняющейся в тусклом свете придорожных фонарей тенью.

Спустя пару минут девушка свернула на уходящую вглубь поселка грунтовку, Живорез скользнул вслед. «Финляндская улица», – прочитал он надпись на табличке дорожного указателя. По Финляндской они прошли с сотню метров, Живорез уже дрожал от едва сдерживаемого нетерпения. Все его чувства до предела обострились, он воображал себя охотником, загнавшим дичь и теперь настигающим ее. Сейчас девушка неминуемо зайдет в какой-нибудь дом, и если окажется в нем одна, то Живорез не заставит себя ждать. Если же в доме будут люди, то придется вернуться назавтра, и тогда все произойдет в лесу, вон он чернеет в паре сотен метров по ходу.

Внезапно Живорез резко остановился и беззвучно выругался с досады. Хлопнула калитка тянущегося вдоль улицы забора, из нее на грунтовку шагнул парень. Он зажег карманный фонарь, луч осветил девушку. Парень заговорил с ней – было слышно, как он поздоровался. Живорез спрыгнул в кювет. Бесшумно ступая, прокрался по нему на десяток метров вперед и, жадно вслушиваясь, замер.

Я знал Катю Соболеву с детства. Мама, пока была жива, мечтала, чтобы мы поженились, ей очень нравилась Катя. Она всем нравилась, потому что была чудной, замечательной девочкой. Приветливой, доброжелательной и донельзя деликатной. Мама говорила, что, когда Катя радуется, ее глаза становятся бархатистыми. А стоит ей улыбнуться тебе, и кажется, будто по щеке нежно провели мягкой кисточкой.

Мне было пять лет, когда дед купил дачу в Репино. Помню, когда мы впервые приехали туда, я был вне себя от детского безграничного счастья. Еще бы: собственная дача, мне завидовали все пацаны во дворе.

Катю привели знакомиться со мной в первый же вечер. Катин дед дружил с моим еще с фронта, и именно он добился, чтобы нам за госцену досталась дача по соседству. Он и привел Катю к нам, едва мы обустроились и сели на веранде пить чай. Я прекрасно помню, как Катин дед хлопнул моего по плечу и сказал:

– Твоему хлопцу невесту привел. Что, разве не красавица девка?

А мой дед, положив руку на мою вихрастую голову, ответил:

– Хороша. Но и наш Ромка, гляди, чем не орел?

Я тогда не нашел Катю красавицей и думаю, что навряд ли показался ей орлом. Я вообще мало внимания обращал на ее внешность, да и на свою тоже. Мы вместе гоняли на велосипедах, купались в заливе и на Щучьем озере, уходили с кем-нибудь из взрослых поутру в лес и возвращались с полными лукошками разноцветных сыроежек. В общем, занимались всем тем, что и положено делать на даче ребятне нашего возраста.

Первый раз я переспал с женщиной, когда учился в десятом классе. Впрочем, глагол «переспал» не вполне описывал то, что между нами произошло. Моей первой женщиной оказалась разбитная и жалостливая медсестра Люська из онкологического отделения больницы Мечникова. Завотделением пригласил меня в кабинет и сказал, что маме осталось несколько дней, максимум неделя. Люська тогда вышла в больничный коридор вслед за мной и, догнав, взяла за руку. Я даже не помню, плакал в тот момент или нет: голова казалась набитой ватой, перед глазами расплывались мутные круги. Я, как сказала потом Люська, ничего не соображал от горя.

– Тебе надо выпить, – коротко бросила она. – Пойдем, у меня есть немного спирта.

Я механически поплелся за ней. Затем в тесной, заставленной медицинским инвентарем каморке пил неразбавленный спирт прямо из колбы. Больше в памяти не сохранилось ничего, кроме податливой Люськиной груди да еще, пожалуй, густого жесткого подлеска на ее лобке.

Мамы не стало на третий день. На похороны прилетел из Иркутска отец, у которого уже давно была другая семья. Пришли несколько бывших маминых сослуживиц и соседок по дому. Мы отвезли маму на Южное кладбище и оставили там.

Я хотел бросить школу, но отец не позволил. Он прилично зарабатывал на Севере и стал регулярно высылать мне деньги, чего не делал, пока была жива мама.

С Люськой я встречался еще несколько раз. Она приходила ко мне домой, приносила спирт, готовила нехитрый ужин и оставалась ночевать. Она оказалась опытной, изобретательной и многому меня научила. Вскоре, однако, простецкая, бесхитростная Люська стала мне докучать. Отношения начали тяготить. Пару месяцев спустя мы расстались.

После Люськи у меня было еще несколько партнерш. Я даже не могу сказать «любовниц», поскольку ни с одной из них не испытал и намека на чувство. Я был привлекательным парнем, рослым, спортивным, общительным, и отдавал себе в этом отчет. Снять девочку на ночь не представляло для меня проблемы. Некоторые из них после этой ночи навсегда исчезали из моей жизни, другие на короткое время задерживались. И ни одна не задержалась надолго.

Так продолжалось до тех пор, пока я не окончил школу и не поступил в физкультурный имени Лесгафта. Для разрядника по тяжелой атлетике, вольной борьбе и боксу это оказалось легко, несмотря даже на то, что в последний год спорт я забросил.

В Репино я приехал, собираясь подготовить дачу к продаже: в моем положении она была излишней роскошью. Я рассчитывал управиться за пару дней и больше не возвращаться. И остался в Репино на все лето, потому что влюбился. Влюбился в Катю.

Я понял это в первый же день. Утро мы провели вместе, смеясь, болтая и дурачась. Потом она спросила про маму. Я сказал, что мамы больше нет, и Катя заплакала. Она не притворялась расстроенной, не вымучивала стандартные сочувственные слова, а ревела, и я обнимал ее за плечи и чуть ли не утешал. Затем мы добрались по Финляндской до леса, искали на опушке редкие июньские фиалки и большей частью молчали или болтали о ерунде. Наконец вечером Катя ушла к себе в дом, я – к себе, завалился на кровать и собрался заснуть, но не смог. Я маялся, ворочался, вставал и расхаживал взад-вперед по дому, а перед глазами стояла Катя. Смеющаяся Катя, улыбающаяся Катя, плачущая Катя… Катя, вплетающая фиалки в шелковистые темно-русые локоны. Так продолжалось добрых полночи, и я не понимал, что со мной происходит, до тех пор, пока в голову вдруг не пришла естественная и элементарная мысль. Я даже, помнится, остановился, хлопнул себя по лбу и вслух обозвал идиотом.

Я осознал, что люблю Катю.

Мы провели вместе все лето. Три года назад Катин дед умер, так же как и мой, а ее родители приезжали лишь на выходные, так что большую часть дней мы коротали вдвоем. Месяц прошел прежде, чем Катя позволила впервые себя поцеловать. После этого мы целовались уже напропалую, но дальше дело не шло, и к концу августа я дошел до ручки. Мне оказалось недостаточно поцелуев и прикосновений: я попросту хотел Катю. Хотел до одурения и едва справлялся с желанием, извергаясь ночами в постыдных юношеских поллюциях. После них становилось легче, но уже на следующий вечер я возвращался к привычной неудовлетворенности. Несколько раз, когда терпеть оказывалось невмоготу, я терял голову, и мои руки проникали под узкие Катины трусики, но миг спустя я неизменно отступал и сдавался, потому что в ее глазах мгновенно набухали слезы.

– Рома, пожалуйста, – говорила Катя, – не делай этого, я не могу. Я не ханжа, поверь. И это не потому, что хочу выйти замуж девственницей, я понимаю, что сейчас никто так не делает. Я просто не могу, и не настаивай, прошу тебя. Ни к чему хорошему это не приведет.

Я просил прощения и целовал Катю в глаза, пока слезы из них не исчезали. Я не спрашивал ее, любит ли она меня, боясь нарваться на категорическое «нет». Я попросту дурел от любви.

Тридцатого августа, за два дня до начала занятий в вузах, я сделал Кате предложение.

– Ромочка, милый, – сказала она, – я не говорю тебе «нет». Но и «да» не говорю. Мы слишком молоды для семейной жизни, давай отложим хотя бы до следующего лета. И если тогда ты вновь позовешь меня замуж, то я обещаю, что подумаю, и очень возможно…

– Очень возможно что?

– Ромка, нельзя быть таким недалеким, – рассмеялась Катя. – Конечно же, что соглашусь.

Я познакомился с Машей на вечеринке у одного из моих сокурсников. Я пригласил туда Катю, но в последний момент она позвонила и попросила разрешения прийти с подругой. Разумеется, я согласился и через час встретил обеих у метро.

Маша оказалась не просто красива, она была чудо как хороша. Ладная длинноволосая брюнетка с карими, «газельими» глазами.

– Мы учимся в одной группе, – сказала, представив подругу, Катя. – Маша у нас – звезда курса. В нее влюблены все мальчики, которые когда-либо ее видели.

Я произнес мудреный комплимент, запутался в словах и даже покраснел. Девушки хором рассмеялись, и мы отправились на вечеринку.

Там было много музыки, много спиртного и мало места. Машин успех у лесгафтовских повес побил все рекорды: из желающих танцевать с ней выстроилась очередь. Потом объявили белый танец, и Маша, подойдя ко мне и улыбнувшись, сделала книксен. Свет притушили, мы закружились в чем-то медленно-тягучем, томном и выматывающем. Моя правая ладонь слегка касалась ее талии, но внезапно Маша завладела ею, притянула к груди и прижала к ней.

– Нравится? – прошептала она мне на ухо.

Я сбился с шага и едва не отдавил ей ногу. Мне не пришлось отвечать на вопрос, за меня ответила мгновенно наступившая эрекция.

– Ого! – прошептала Маша, прижимаясь к моему бедру. – Убедительно. Хочешь?

Я сглотнул слюну. «Поблагодари ее и уходи, – кричала во мне совесть. – Отшутись, ляпни любую чушь и беги к Кате».

– Да, – хрипло сказал я.

Маша тихо, почти беззвучно рассмеялась, а потом вдруг быстро провела язычком по моей щеке, коснулась им губ и отпрянула.

– Я буду ждать тебя на улице, – прошептала она. – Ты придешь?

У меня закружилась голова, и огни светомузыки завертелись перед глазами фантасмагорическим хороводом пьяных радужных хризантем. «Еще не поздно, – надрываясь, заорала во мне совесть. – Скажи, что никуда не пойдешь, ты, идиот, тряпка!»

Я тряхнул головой. Хризантемы в последний раз крутанулись передо мной и встали. Я не хотел этого говорить. Я не мог. Я не… Я сказал это. Сказал, что согласен.

Маша оказалась фантастической любовницей. Неутомимой, страстной и опытной. Мы не вылезали из постели несколько дней. Через неделю Маша переехала ко мне. Она сказала, что любит меня и что у нее никогда не было такого парня, как я.

Мы прожили вместе всю зиму и ни разу, по обоюдному молчаливому согласию, не заговорили о Кате. Нам было хорошо друг с другом. Мы ходили в рестораны, в музеи, на выставки, и я гордился тем, что, где бы мы ни появлялись, на Машу засматривались парни и глядели на меня с завистью. У нее к тому же не было недостатка в деньгах, я сначала комплексовал по этому поводу, потом привык.

Я познакомился с Машиными родителями, и видно было, что им понравился. Отец, секретарь районного комитета партии, долго расспрашивал меня про жизненные планы. Я наплел все, что в таких случаях полагается, и он остался доволен, пообещав протекцию и содействие.

Любил ли я Машу? Не знаю. Наверное, да. В том случае, если любовью можно назвать желание.

Летом мы разъехались, чтобы, цитируя Машиного отца, проверить чувства. Я уехал на сборы в Латвию, она с родителями – на курорт в Крым. Мы снова встретились в конце августа, и оба с радостью убедились, что желанны друг для друга не меньше, чем прежде. Я повез Машу на дачу в Репино, и там, посреди совершенно феерической ночи, сделал ей предложение.

– Никогда и ни за что, – сказала Маша и, увидев мое вытянувшееся лицо, рассмеялась. – Никогда и ни за что не откажусь, милый.

Я увидел Катю на следующий день. Был вечер, я решил прошвырнуться по улице, пока Маша готовит ужин. Открыл калитку, включил карманный фонарик и в его свете в двух шагах от себя увидел Катю.

– З-здравствуй, – запинаясь, промямлил я. – Здравствуй, Катя. Что-то ты припозднилась.

– Здравствуй, Рома, – тихо ответила Катя. – Извини, дай мне, пожалуйста, пройти.

Я посторонился, и Катя, задев меня краем платья, быстро прошагала мимо. Я вдохнул запах ее духов. Мне вдруг показалось, что меня рванули за сердце и принялись умело его выкручивать. Я, выронив фонарь, отступил и с трудом удержался на ногах. Внутри у меня что-то оборвалось, мысль о том, что я – скотина и подлец, прострелила меня и едва не свалила на землю. Катя уже зашла в дом, там зажегся свет, а я все стоял на месте, не в силах сойти с него, словно у меня отнялись ноги. Наконец медленно, очень медленно, я двинулся к своему дому и поднялся на крыльцо. Открыл дверь, но внутрь не зашел – привалившись к косяку, продолжал смотреть на Катины окна. И внезапно увидел в свете одного из них крадущуюся человеческую фигуру.

Я решил, что мне померещилось. Протер глаза. Фигура исчезла, но спустя пару секунд появилась опять. Человек быстро выпрямился, заглянул в окно и скрылся. Я вновь протер глаза и прождал, стоя на крыльце, минут пять. Фигура больше не появлялась. «Померещилось», – снова подумал я и шагнул через порог.

– Рома, что с тобой? – бросилась ко мне Маша. – На тебе лица нет. Что-нибудь случилось?

– Случилось, – медленно проговорил я. – Только что я видел Катю.

– Вот как, – холодно произнесла Маша. – Рома, я хочу попросить тебя кое о чем. Никогда, ты понял, никогда не говори мне о ней.

– Постой, – я тряхнул головой, собираясь с мыслями. – При чем здесь это? Я видел… Нет, я лишь думаю, что видел какую-то тень возле ее дома.

– И что? – насмешливо спросила Маша. – Это была тень отца Гамлета?

– Это была… Я не знаю. Извини. Я должен пойти и проверить.

– Ты никуда не пойдешь, – твердо сказала Маша. – Ты понял? Никуда. Если ты сейчас уйдешь, то и я немедленно ухожу.

– Маша, бог с тобой, – я изо всех сил старался звучать резонно и сдержанно. – Я лишь пойду и взгляну. Хочешь со мной? Убедимся, что все в порядке, и сразу вернемся.

– Повторять не буду, – сказала Маша нарочито спокойным голосом. – Если ты пойдешь туда, между нами все кончено.

С минуту я молча смотрел на Машу, потом пожал плечами и сел за кухонный стол. Налил себе из початой водочной бутылки и залпом выпил. Закусил коркой хлеба, отдышался. Потом мы быстро поужинали, и Маша сказала:

– Пойдем, пора спать.

Мы отправились в постель. Маша, стараясь загладить резкость, была особенно нежна. Наконец она заснула, а я так и лежал на спине, не смыкая глаз. Потом поднялся. Осторожно, чтобы не разбудить Машу, оделся и, неслышно ступая, выбрался на крыльцо. Я увидел, что свет в Катиных окнах все еще горит, и посмотрел на часы. Было полтретьего ночи. Я вышел на Финляндскую и быстрым шагом покрыл разделяющее дома расстояние. Перемахнул через низкий забор, подбежал, согнувшись, к окну и заглянул в него.

То, что я увидел, едва не вышибло из меня дух. Я страшно, надрывно закричал и оглох от своего крика. Бросился на крыльцо, рванул дверь и ввалился в дом. На пороге упал, разбил лицо об пол и не почувствовал боли. На коленях, оскальзываясь в крови, я пополз к тому, что осталось от Кати. Дотронулся до нее и завыл. Позже Маша сказала, что я выл, как собака по покойнику. Не знаю, что делал дальше, помню только сбежавшихся на мои крики людей. Кто-то оттаскивал меня от Кати, кто-то прикладывал к лицу мокрое полотенце. Я пришел в себя лишь под утро, когда прикатила милицейская машина и сержант с размаху выплеснул мне в лицо ковш холодной воды.

Я женился на Маше, через год родилась Анечка. Несколько лет после этого у нас с Машей было все хорошо. По крайней мере, я так считал. О Кате я почти не вспоминал, а при появлении малейших мыслей о ней гнал их прочь.

Мы закончили вузы. Машу при содействии тестя сразу взяли на должность спецкора в «Смену». Я какое-то время промаялся – вершин в спорте я не достиг. Отбатрачил пару месяцев учителем физкультуры в школе, потом тесть задействовал связи, и я тихо приземлился в аспирантуре на кафедре физвоспитания.

Не знаю, когда именно наша жизнь дала трещину. Возможно, когда выяснилось, что нам с Машей особо не о чем говорить. Может быть, когда я стал подозревать, что у нее на стороне кто-то есть. Весьма вероятно, в тот день, когда уверился в этом. А скорее всего, трещина была всегда, только мы оба напрягали все силы, чтобы склеить ее, а в какой-то момент напрягать перестали.

Трещина превратилась в рваную дыру в тот день, когда я, слегка выпивши, возвращался домой и в метро вдруг увидел Катю. Она замерла в пяти шагах в плотной толпе пассажиров. Люди толкались, переругивались, а Катя, застыв, печально смотрела на меня. Мне показалось, что я пропустил прямой в лицо. Я задохнулся болью, я стоял, стиснутый толпой, не в силах пошевелиться, и судорожно пытался втянуть в себя воздух, и мне это не удавалось.

– Молодой человек, вам плохо? – охнула сидящая передо мной женщина в ярко-желтом плаще. – Да расступитесь же! – закричала она, не дождавшись ответа. – На парне лица нет.

В следующий миг вагон и люди в нем закружились у меня перед глазами. Я отпустил поручень и едва не свалился, но кто-то сзади меня поддержал.

– Садитесь, садитесь, – захлопотала женщина в желтом. – Дайте же ему сесть!

Я упал на сиденье, миг спустя поезд дернулся и остановился. Я сидел, судорожно дыша, и бессильно смотрел на приближающуюся ко мне Катю. Она шла через спешащую на выход толпу, проходя сквозь людей, будто те были бестелесны.

«Это она бестелесна, – понял я. – Но это не Катя, – пришла спасительная мысль, и на секунду я испытал облегчение. – Это же сон, определенно сон. Или мираж, фантом».

– Рома, – тихо сказала Катя, и облегчение сменилось отчаянной болью. – Зачем ты убил меня, Рома?

Не помню, как я добрался до дома и пришел в себя.

– Рома, что с тобой? – заходилась в крике Маша, пока я из горла ополовинивал пол-литровую бутылку водки. – Рома, прекрати, прекрати сейчас же!

Я поставил бутылку на стол, отдышался и сказал:

– Ты надоела мне, шлюха. Я ухожу от тебя. Ухожу прямо сейчас.

Конечно же, я никуда не ушел, зато закатил пьяную истерику, бил посуду, орал, и так продолжалось до тех пор, пока в квартиру не ввалилась бригада скорой помощи.

Мне что-то вкололи, и я, наконец, провалился в сон.

С этого дня я стал попивать. Сначала помалу и усиленно это скрывая, затем все чаще и уже не особо таясь. Катя не являлась мне в течение целого года, а потом пришла опять. На этот раз я увидел ее во дворе, когда гулял с Анечкой. Не знаю, поняла ли дочка, почему отец вдруг выпустил ее ладошку и, постояв несколько секунд на неверных ногах, бессильно завалился в сугроб.

– Я любила тебя, Рома, – сказала Катя, подойдя так близко, что я мог бы, протянув руку, коснуться ее. – Я любила тебя, а ты убил меня, Рома.

На следующий день я написал заявление и отправил его в городскую прокуратуру. Я сознался в убийстве Екатерины Соболевой, совершенном Романом Михалевым при соучастии Марии Паниной, по мужу Михалевой, и просил возбудить против меня и Паниной уголовное дело. Закончилась эта история визитом к психиатру, который долго объяснял мне про подспудное чувство вины и связанные с ним симптомы. Заодно выяснилось, что преступника уже несколько лет как нашли, судили и расстреляли. Им оказался сексуальный маньяк и серийный убийца по прозвищу Живорез. На счету этого Живореза числилось полтора десятка доказанных жертв.

Я видел Катю еще несколько раз, и каждый из них заканчивался для меня мучительным нервным стрессом с последующим запоем. Из аспирантуры меня, естественно, выперли, и какое-то время я не работал. Потом, однако, за дело взялся тесть. Пространно объяснив, какой я мудак, он пристроил меня на номинальную должность ответственного ни за что в комитет по культуре Ленинградской области. Там я развернулся по полной – выпивать теперь можно было, не выходя из кабинета.

На работу я ездил на служебной машине с личным шофером. Так продолжалось до тех пор, пока не подошла очередь на «Жигули». Это была уже вторая машина в семье – Маша разъезжала на подаренной тестем «Волге».

Я неоднократно предлагал Маше разойтись, но она не соглашалась. Нас связывала дочка, да и сам развод мог поломать Машину карьеру и отразиться на служебном положении тестя.

Летели дни, месяцы, годы. Несколько раз меня отправляли на принудительное лечение, после этого какое-то время я не выпивал. Но потом неизменно срывался, и все начиналось по новой.

К знахарке-целительнице Маша притащила меня едва не силой.

– Она творит чудеса, – уверяла Маша, – после нее люди не то что пить бросают – от рака, бывает, излечиваются. Прошу тебя, Рома, вреда ведь от этого не будет. А если что будет, так только польза.

Я сидел в глубоком кресле за столом в небольшой, но очень светлой комнате и глядел на устроившуюся в таком же кресле знахарку. Идя к ней, я ожидал встретить страхолюдную бабку со злыми змеиными глазами. Теперь приходилось привыкать к тому, что вместо древнего анахронизма передо мной сидела вполне современная, молодая и симпатичная женщина. Глаза, правда, у нее действительно оказались необычными, только не змеиными, а, скорее, кошачьими, большими, круглыми и зелеными. Какое-то время целительница, не поднимая их и опустив голову, молчала, предоставив мне изучать ее. Потом внезапно вскинула на меня взгляд, и я едва не отшатнулся: настолько резким, пронзительным и неприятным он оказался.

– Ко мне редко приходят такие, как ты, – тяжело вздохнув, проворчала знахарка. – Последний раз, помнится, это произошло лет сто пятьдесят назад.

– Простите? – я решил, что ослышался. – Вы сказали «сто пятьдесят лет»?

– Около того. Но я еще не уверена, иногда и такие, как я, ошибаются. Будь так любезен, покажи ладони.

Я ошалело протянул вперед руки. Она взяла их в свои, коротко осмотрела, отпустила и откинулась в кресле.

– Ошибки нет, – сказала знахарка устало. – Тебе тридцать шесть лет. Из них первую половину ты прожил до разлома, вторую – после.

– Извините, не понимаю, – признался я. – Да, мне тридцать шесть, и что с того? О каком разломе речь?

– А вот это тебе виднее о каком. Я лишь вижу, что разлом был. Тот, который твою жизнь надвое развалил.

– Теперь понятно, – буркнул я. – У меня действительно случилась в жизни трагедия. По моей вине, восемнадцать лет назад. Но какое это имеет отношение к…

– А говоришь, что понимаешь, – прервала целительница и усмехнулась кривовато. – Ничего ты не понимаешь. Жизнь у тебя не одна, как у всех прочих. А несколько, как лишь у немногих. Сейчас ты живешь ту, что себе определил, когда случился разлом. Счастливую. Это тебе повезло: редко у кого из таких, как ты, первая жизнь оказывалась счастливой. Значит, на разломе ты верное решение принял. И поэтому несчастная жизнь стороной прошла.

Наступила пауза. Я пытался переварить услышанное. Неожиданно я поймал себя на том, что отношусь к происходящему серьезно, а не как к дурному спектаклю, на который все это сильно смахивало.

– Вы мою жизнь считаете счастливой? – переспросил я, прерывая паузу.

– Я не считаю, я вижу. Живешь ты безбедно, дочь у тебя, жена красавица. На передок, правда, слабовата, ну да таких много. По курортам ездишь, по заграницам. Ешь вкусно, спишь вволю, на работе не горбатишься. Выпиваешь, я гляжу, сильно, да кто сейчас не пьет? Что, скажешь, несчастливо живешь, а?

– Да пропади оно пропадом, такое счастье. «Вкусно, вволю, не горбатишься», – передразнил я знахарку. – Разве в этом дело?

– А в чем же? В этом, в этом. Или, может быть, ты поменять хочешь? На ту жизнь, другую, что после разлома в сторону откололась.

– Хочу, – выпалил я. – Куда прикажете идти менять?

– Да ты уже, считай, пришел. Я твой обменный пункт и есть, если не передумаешь. Что ж, действительно, что ли, рискнешь, парень?

Не знаю, что на меня накатило. Я встал и грохнул кулаком по столу чуть ли не у знахарки под носом, но та даже не шелохнулась.

– Банкуй, – выдохнул я ей в лицо. – Я меняю.

– Повторять не буду, – сказала Маша нарочито спокойным голосом. – Если ты пойдешь туда, между нами все кончено.

С минуту я молча смотрел на Машу, потом пожал плечами и сел за кухонный стол. Налил себе из початой водочной бутылки и залпом выпил. Закусил коркой хлеба, отдышался. Меня не оставляло гнетущее чувство, что все это однажды уже происходило со мной и закончилось скверно.

Мы быстро поужинали. Ощущение дежавю все усиливалось и под конец стало почти невыносимым.

– Пойдем, пора спать – сказала Маша.

Я встал. Я чувствовал, что сейчас натворю нечто ужасное, и это нечто будет уже не исправить.

Я двинулся к входной двери.

– Рома, не ходи, – встала у меня на пути Маша. – Рома, прошу тебя, не ходи!

Я отстранил Машу и вышел наружу. В Катиных окнах горел свет. Я посмотрел на часы: прошел час с тех пор, как мне привиделась человеческая фигура у нее во дворе.

Я выскочил на Финляндскую. Быстрым шагом преодолел расстояние между домами. Пригнувшись, добрался до освещенного окна и заглянул в него. То, что я увидел, снится мне в ночных кошмарах и по сей день.

Отвратительная волосатая туша нависала над распростертой на полу окровавленной Катей. Ее лицо оказалось повернутым ко мне – боже, что я успел прочитать в Катиных глазах!

Я заорал, нет, взревел и что было сил всадил кулаками в стекло. Оно треснуло, разлетелось, и я, оттолкнувшись от земли, метнулся в обрушившийся град оконных осколков. Перекатился через подоконник, упал, и в следующий миг этот гад бросился на меня. Я умудрился извернуться и из положения лежа встретить его прямой ногой в пах. Он согнулся от боли – я успел откатиться и вскочить на ноги. Кровь заливала мое изрезанное лицо, сквозь марево я едва видел происходящее и лишь в последний момент разглядел у него в руке нож.

Я рванулся к нему, мы, сцепившись, рухнули на пол. Я оказался сверху и секунду спустя сомкнул руки на его горле. Я обезумел от ненависти, я душил его и бил головой об пол, не обращая внимания на ножевые удары. Я продолжал душить и бить даже после того, как он издох.

Потом в доме появились люди, я вскинулся им навстречу, и в этот миг меня, будто кинжалом, пробило болью. Я попытался встать, но боль взорвалась во мне, опрокинула навзничь. Я потерял сознание.

Я провалялся в больнице почти полгода. Я стал инвалидом: один из ножевых ударов достиг позвоночника и задел спинной мозг. В результате полностью потеряла подвижность левая нога. Врачи прятали глаза в ответ на вопрос, смогу ли я когда-либо передвигаться без костылей.

Первое время Маша не отходила от моей койки. Потом стала появляться реже, а месяц спустя приходить перестала. Промучившись с неделю, я попросил телефон и позвонил ей. Трубку снял Машин отец. Он велел мне больше не звонить никогда.

Я лежал в двухместной палате, о выписке не могло быть и речи: наряду с травмой спинного мозга у меня нашли множественные повреждения, а один из ножевых ударов пробил легкое и задел аорту. Однажды врач сказал, что у меня было немного шансов выжить, и он сам удивляется, как это мне удалось.

Я валялся на койке, подумывая о том, как бы ловчее наложить на себя руки. Это продолжалось до тех пор, пока дверь в палату не открылась и на пороге не появилась Катя. Я знал, что она тоже в больнице с множественными травмами. Больше я не знал ничего и гнал от себя все мысли о Кате. Воспоминания о том, как увидел ее распростертой под тушей кровавого маньяка, вгоняли меня в бешенство, доводили до рвоты и нервных срывов.

Катя остановилась в дверях. Я смотрел на нее, сжав зубы, едва сдерживаясь, чтобы не заорать. Это была прежняя Катя, она ничуть не изменилась, разве что побледнела и из глаз исчезло то самое выражение доброжелательной доверчивости. Сейчас это были просто Катины глаза, печальные, чистые и беззащитные.

А потом из них брызнули слезы.

– Рома, – сказала Катя сквозь них, – что же я наделала, Рома.

В этот миг во мне что-то сломалось. Я задохнулся перехватившим горло спазмом. Мир накренился, опрокинулся, обрушился на меня. Боже мой, она сказала… Она… она… обвинила в том, что случилось, себя.

Мы с Катей поженились через месяц после того, как меня выписали из больницы. Тот гад, которого я убил, кровавый нелюдь, садист по кличке Живорез, лишил Катю возможности иметь детей. Мы удочерили двухмесячную девочку-подкидыша. Ее назвали Анечкой. Катя бросила университет и устроилась в детский сад воспитательницей, чтобы быть поближе к дочке. Я пошел работать сторожем на склад, на большее я стал не способен. Помимо того, что левая нога так и не обрела подвижность, меня мучили постоянные недуги, хвори и головные боли – последствия так и не залеченной до конца травмы аорты.

Мы еле-еле сводили концы с концами. Обе дачи в Репино пришлось продать – у нас катастрофически не хватало денег. Я неоднократно просил Катю разойтись со мной, она наверняка нашла бы себе подходящего парня, достойного ее и согласного взять вместе с ребенком. Всякий раз после этого Катя плакала, а я просил прощения и уверял, что люблю ее.

Близких друзей у нас не было. Люди, с которыми мы пытались общаться, с удивлением смотрели на Катю, живущую с инвалидом-мужем. Мы оба буквально чувствовали разговоры за спиной. В результате мы превратились в старательно избегающих общества затворников-нелюдимов.

К знахарке-целительнице Катя притащила меня едва не силой.

– Она творит чудеса, – уверяла Катя, – после нее люди не то что на ноги встают – от рака, бывает, излечиваются. Прошу тебя, Рома, вреда ведь от этого не будет. А если что будет, так только польза.

Я сидел в глубоком кресле за столом в небольшой, но очень светлой комнате и глядел на устроившуюся в таком же кресле целительницу. Вопреки ожиданиям, она оказалась молодой, современно выглядящей миловидной женщиной.

– Ко мне редко приходят такие, как ты, – сказала знахарка. – Последний раз это произошло лет сто пятьдесят тому назад. Разумеется, я не беру в расчет повторные визиты.

– Простите? – я решил, что ослышался. – Вы сказали «сто пятьдесят»?

– Около того. Итак, тебе тридцать шесть лет. Из них первую половину ты прожил до разлома, а вторую – после.

– Извините, не понимаю, – признался я. – Да, мне тридцать шесть, и что с того? О каком разломе речь?

– А вот это тебе виднее о каком. Я лишь вижу, что разлом был. Тот, который твою жизнь надвое развалил.

– Теперь понятно, – буркнул я. – У меня действительно случилась в жизни трагедия. Восемнадцать лет назад. Но какое это имеет отношение к…

– А говоришь, что понимаешь, – прервала целительница и усмехнулась кривовато. – Ничего ты не понимаешь. Жизнь у тебя не одна, как у всех прочих. А несколько, как лишь у немногих. Сейчас ты живешь ту, что себе определил, когда случился разлом. Несчастную. Это потому, что на разломе ты неверное решение принял. И поэтому счастливая жизнь стороной прошла.

Наступила пауза, я пытался переварить то, что услышал. Неожиданно я поймал себя на том, что отношусь к происходящему серьезно, а не как к дурному спектаклю, на который все это сильно смахивало.

– Вы мою жизнь считаете несчастной? – переспросил я, прерывая паузу.

– Я не считаю, я вижу. Живешь ты гол как сокол, дочь у тебя не твоя, жена, правда, красавица. Мучается она с тобой, ей бы другого человека найти. Мучается потому, что любит. Но вот тебя ли или память о том, что ты когда-то для нее сделал? Этого я не вижу. Живете вы – каждую копейку считаете. Едите, что подешевле, носите, что попроще. Никуда не ходите, и к вам никто. Что, скажешь, счастливо ты живешь, а?

– Да пропади оно пропадом, живу так, как живу. «Подешевле, попроще, не ходите», – передразнил я знахарку. – Разве в этом дело?

– А в чем же? В этом, в этом. Что ж, выходит, поменять ты не хочешь? На ту жизнь, другую, что после разлома в сторону откололась.

– Хочу, – выпалил я. – Куда прикажете идти менять?

– Да ты уже, считай, пришел. Я твой обменный пункт и есть, если не передумаешь. Что ж, ты заслужил. Ну, рискнешь?

Не знаю, что на меня в этот момент накатило. Я, опершись на костыли, поднялся и грохнул кулаком по столу чуть ли не у знахарки под носом, но та даже не шелохнулась.

– Банкуй, – выдохнул я ей в лицо. – Я меняю.

– Повторять не буду, – сказала Маша нарочито спокойным голосом. – Если ты пойдешь туда, между нами все кончено.

С минуту я молча смотрел на Машу, потом пожал плечами и сел за кухонный стол. Налил себе из початой водочной бутылки и залпом выпил. Закусил коркой хлеба, отдышался. Я вдруг почувствовал, нет, не почувствовал – понял, что все это происходит со мной не впервые. Внезапно мне стало жутко, я отчетливо осознал, что в опасности, что мне нельзя, ни в коем случае нельзя выходить из дома.

Маша накрыла на стол, но ни мне, ни ей кусок не шел в горло. Сейчас она скажет «Пойдем, пора спать», – неожиданно понял я.

– Пойдем, пора спать – сказала Маша.

Я встал и двинулся к входной двери. «Не ходи, – забился во мне и рассыпался эхом отчаянно-пронзительный крик. – Не ходи, ты уже однажды прошел через это. Снаружи несчастье, беда и смерть!»

– Не ходи! – закричала за спиной Маша. – Рома, прошу, заклинаю тебя: не ходи! – Она бросилась ко мне, схватила сзади за локти. – Рома, не…

Что-то взорвалось во мне. И я увидел… Увидел отчетливо, как наяву. Это пронеслось передо мной за считаные секунды. Трасса, левая ветка, правая… Все вместе.

Разлом, осознал я. Тот самый, уже дважды разваливший мою жизнь пополам. Теперь он настал опять, мне снова предстоял выбор. Но на этот раз выбор сознательный.

Рванувшись, я высвободил локти, обернулся и схватил Машу за предплечья. Она кричала что-то мне в лицо, я не слышал. Мир замер, и я застыл вместе с ним.

Наверное, прошло всего несколько секунд, а может, и больше – не знаю. Я стал приходить в себя, мир медленно сдвинулся с места, затем поплыл. Я отпустил Машины руки, и она хлестнула меня по лицу. Раз, другой, я не почувствовал боли. Потом мир перестал плыть, дернулся и, набирая скорость, побежал, затем помчался. На ходу он обрел краски и звуки – я снова стал способен воспринимать действительность. На меня обрушился Машин крик, пронзительный, истошный, визгливый. Я отшвырнул ее прочь, метнулся в прихожую и вылетел наружу.

Развилка осталась позади, за спиной. Шатнулась перед глазами и нырнула в ночь левая ветка трассы. Счастливая.

– Рома, вернись! – пронзительно звала откуда-то из сгинувшего счастья Маша. – Верни-и-и-ись!

В Катиных окнах горел свет. Я выскочил на Финляндскую. Бегом преодолел расстояние между домами. Я знал, что сейчас будет. Видел это явственно, до мельчайших деталей, так, словно черную, кроваво-гнойную, несчастную правую ветку трассы озарило вдруг мертвенным бледным светом.

Пригнувшись, я добрался до освещенного окна и заглянул в него. То, что я увидел, снится мне в ночных кошмарах и по сей день.

Я заорал, нет, взревел и что было сил всадил кулаками в стекло. Оно треснуло, разлетелось, и я, оттолкнувшись от земли, метнулся в обрушившийся град оконных осколков, навстречу изуверу с ножом в руке.

В дверь заколотили, как раз когда я дочитала про принцев Амбера, а отчим полез на Мирониху, предварительно дав ей по морде, чтоб шибче любила. С тех пор, как мамку изуверы застрелили, он до баб сам не свой. Даже к нам однажды сунулся и, не ввали ему Ленка от души по башке, вполне мог бы снасильничать. С Ленкой вообще лучше не связываться – это в селении всякий знает и стороной нас обходит, если не совсем дурак. Отчим наш, правда, совсем – и так был невеликого ума, а как мамки не стало, и вовсе сдурел. Мирониху, каргу лупоглазую, от которой воняет, в дом привел. У Ленки частенько руки чешутся обоих грохнуть. Наши с ней руки, когда она их себе берет.

В дверь продолжали колотить, но отчиму было плевать. Он установил Мирониху в срамную позу, примерился, но тут снаружи взревели так, будто кого кастрировали тупым ножом.

– Шибздик, дома?! Айда смотреть, как изуверов казнят!

Так орать во всем поселении один только Пача умеет, здоровенный бугай и отчаянный простак. Год назад взял он за себя худосочную и глухую Анфиску с Выселок, с тех пор и повадился орать во всю глотку, чтоб до нее докричаться. В начале лета, правда, Анфиска родами померла вместе с младенцем, но привычка у Пачи осталась.

Шибздик, братик наш старший, как обычно, храпел на старом матрасе в углу. Дай ему волю, он и вообще бы не просыпался. Мамка, пока была жива, все удивлялась, как у нее такой хилок и лентяй уродился. Не иначе, говорила, батя дурманом сонным обкурен был, когда они Шибздика делали. Интересно, чем был обкурен батя, когда делали нас. Я однажды мамку спросила, но та отвечать не стала, лишь ругнулась матерно и пошла себе прочь.

Батю мы с Ленкой не помним, от сельчан только знаем, что он хороший человек был. И что сгинул где-то в лесу, а где сгинул и как, то неведомо.

– Шибздик, мать твою, – продолжал голосить за дверью Пача. – Вставай уже, червяк трехглазый!

Шибздик наконец завозился на своем матрасе. Зевая, уселся и принялся протирать заспанные глаза. Те два, что по краям. Средний, на переносице, протирать было ни к чему – он даже во сне не закрывался.

– Чего стряслось-то? – сонно пробормотал Шибздик, покончив с протиранием и уставившись на нас с Ленкой.

– Чего-чего, – за обеих ответила я. – Забыл, что ли? Изуверов сегодня казнят. Дружок твой ждет не дождется за дверью. Одному ему, видать, на казнь смотреть скучно.

Шибздик пожал узкими цыплячьими плечами.

– А мне и одному, и не одному скучно, – сообщил он. – Вы это… Пачке скажите…

Не закончив фразы, он во весь рот зевнул и умолк.

– Чего сказать-то? – уточнила я, но Шибздик уже заваливался досыпать. Захрапел он раньше, чем коснулся матраса щекой.

– Шлепа, иди разберись, – гаркнул отчим, который вовсю уже охаживал поскуливающую от удовольствия Мирониху. Ох и воняло же от нее.

Шлепа – это мы с Ленкой, когда кто-то желает обратиться к нам обеим сразу. Еще Ушлепище и Уепище. Мамка говорила, что батя нас так назвал, когда впервые увидел. А еще говорила, он, может, и в лесу-то сгинул оттого, что шибко мы ему не понравились.

– Раскомандовался тут, козел сраный, – поставила отчима на место Ленка. – Вонючкой своей командуй, мудак. Ладно, Ирк, пойдем. Посмотрим, чего и как.

Ленка – она такая. Говорит не слишком часто, зато, когда говорит, за словом в карман не лезет. Мы с ней вообще не похожи, хотя это и странно, конечно. Ленка черноволосая и черноглазая, а я светло-русая, и глаза у меня серые. Еще Ленка ничего не боится и чуть что лезет в драку, а я пугливая и робкая. Книжек она никаких не читает, а меня от них не оторвать. Ну а главное – не плачет Ленка никогда и не жалуется. А стреляет так, что мужики-охотники диву даются. Со всех рук одновременно палит, не целясь и не промахиваясь.

Рук у нас три на двоих. Левая моя, правая Ленкина, а средняя, которая там, где мы вместе срослись, – общая. Но если стрелять надо, драться или по лесу переть, Ленка себе все три забирает. И ноги забирает, ну и вообще все, что у нас ниже пояса. А я – когда по дому хлопочу или, например, кашеварю. В остальное время общая рука у нас ничья, мы ее вообще под рубахой носим. И удобно, и почесаться можно незаметно и где угодно.

Смрад, что от Миронихи исходил, стал нестерпимым, так что мы, зажав носы, подались к входной двери. Ленка своей ногой, нашей правой, ее пнула, и вывалились мы на крыльцо. Пача от нетерпения на нем приплясывал и в двух местах уже доски ножищами продавил.

– Здорово, Шлепа, – поприветствовал он нас. – А что Шибздик?

– Что-что, – буркнула я. – Дрыхнет без задних ног.

– Как это? У него же нет задних.

Беда все ж, если детинушка прост, как валенок. Хотя не лучшая шутка с моей стороны, конечно. У Степки, хромого Акимыча сынка, задние ноги, к примеру, имеются. Кривые такие, струпьями с коростой обсыпанные. Мамка говорила, у него та же история, что у нас с Ленкой, только брат вовнутрь Степки пророс, там и сгнил, а задние конечности остались.

– Пойдем, Пача, – не стала я развивать тему лишних ног. – И заткнись, сделай милость, молча топай.

Пача заткнулся, и попылили мы по проулкам к площади. Площадь в селении всего одна – там, где раньше, еще до Амбеца, мэрия была. Она, как Амбец жахнул, враз на куски развалилась. И церковь развалилась, и больничка, и много чего еще. А библиотека, наоборот, устояла. Это все со слов деда с бабкой мамка нам рассказывала, ее самой тогда еще и на свете не было.

В библиотеку многие переселились. И дед с бабкой тоже, в левое крыло, стенкой только от соседей отгородились. Книжек у нас с тех пор немерено – подвал до сих пор наполовину забит, хотя дед, мамка говорила, ими печь топил, пока не помер. В общем, из книжек я и узнала, как оно раньше было, до Амбеца. Лучше бы не узнавала. Потому что вроде и не хочешь сравнивать с тем, что сейчас творится, а оно самой собой выходит.

Когда мы до площади доплелись, там все селение уже собралось, душ пятьсот с гаком. Мужики от нечего делать зевали, почесывались, бабы сводили сплетни. Вскоре выяснилось, что, как к нам эти изуверы попали, никто не знает. И немудрено – сроду такого не помню, чтобы наши их в лесу ловили, да еще живьем. Они наших – да. Отлавливали, отстреливали, резали, вешали, топорами рубили. Мамку, например, пулями изрешетили так, что ее еле потом опознали.

Откуда они вообще взялись, изуверы, не поймешь. Кто говорил, что из других краев пришли, кто – что с неба свалились, в наказание за наши грехи. Иные языками трепали, что изуверы и не люди вовсе, а машины. Специальные такие, натасканные людей истреблять.

Как бы то ни было, шесть лет назад они появились, до того ни о каких изуверах никто и слыхом не слыхал. И как появились, так и принялись злодействовать. Без причины, за просто так, по окрестным лесам. Оружие у них не чета нашему оказалось. Не траченные ржой ружьишки с обрезами, а дальнобойные винтари. И снайперки, и многозарядные пистолеты, и АКМ – в общем, все, как в книжках написано.

– Шлепа, а Шлепа, – прервал мои раздумья гундосый голос за спиной. – Ушлепище!

Мерзкий такой голосок, ехидный, во всем селении у одного лишь Прыща. Низкорослого задохлика, у которого и лица-то не видать, потому что все гнойными язвами, волдырями и бородавками заросло. Я этого Прыща сызмальства терпеть не могла. Стоило на него взглянуть, как к горлу рвотные спазмы подкатывали. Даже смрад, которым Мирониха благоухала, когда ее отчим пользовал, был не таким противным.

– Чего тебе? – выдавила я через силу.

Осклабился этот красавчик, десны показал, тоже все в гнойниках.

– Мне-то? Да узнать хотел: у тебя сисек сколько, три или все ж четыре? Я б, если что, пощупал.

Я едва не блеванула на месте, чудом сдержалась.

– Ленк, – продышалась я, – Ленк, а Ленк.

Так повелось, что с детства все говно мне достается. Я не жалуюсь. В какой-то Иркиной книжке написано: каждому свое. Так оно у нас и вышло. Видать, мозгов, доброты и бабской робости на нас двоих не хватило, все Ирке досталось. Ну а мне остальное.

– Ты, гондон, – сказала я Прыщу этому сраному. – Хлебало завали, пидор. Не понял, что ль?

Он в момент лыбиться перестал, попятился.

– Ты чего, Шлеп, – замямлил. – Я ж так, шутейно спросил. Ну чего ты сразу-то?..

– Пошел нахер, ублюдок. Еще раз услышу…

Договорить я не успела и по роже ему смазать тоже, потому что толпа вдруг задвигалась, зарокотала, где-то слева баба взвизгнула, будто в жопу ужаленная. Плюнула я Прыщу под ноги, обернулась и враз увидела изуверов. Их было двое, и с полдюжины наших гнали эту пару плетьми к середине площади. Толпа дрогнула, заколыхалась, будто мятое тесто, и тогда я, локтями растолкав всяких мудозвонов и дрочил, пробила себе путь в первый ряд.

Гладкие изуверы были, оба, даже в кровь посеченные плетьми. Рослый поджарый старик с гривой седых волос. И парнишка, наших с Иркой лет, тощий, рыжий, вихрастый.

Староста наш, колченогий Аникей, от толпы отделился, с десяток шагов прохромал и развернулся к людям лицом.

– Стало быть, так, – забормотал он, – этих двоих у окраины Гнилой топи поймали. Без оружия.

– Кто поймал-то? – заорал откуда-то справа придурок Пача. – И как? Пускай людям расскажет.

Оказалось, что людям рассказать никак невозможно, потому что напоролся на изуверов немой Федотка, у которого вместо рта на роже черная дырка, словно это и не рожа у него, а жопа. Языка в дырке нет, и зубов тоже нет, а есть какая-то херня типа волчьего капкана. Так что говорить Федотка не умеет, только пузыри из дырки пускать может да херней своей щелкать.

– Ну а сами они чего? – не унялся Пача. – Сами чего говорят?

Колченогий Аникей скривился.

– Да кто их слушать-то станет? Лопочут что-то. Значит, так: кто их в расход пускать будет? Добровольцы есть?

Добровольцев почему-то не нашлось. Даже Прыщ не вызвался. Даже Филька, который весь шерстью зарос так, что и рожи не видать, одна шерсть во все стороны торчит. Даже шестипалый Кондрашка, что в прошлом году медведю голыми ручищами башку оторвал. Не знаю, трусили они все или другое что, но подалась я вперед.

– Ладно, – сказала, – бздуны. Я этих пидарасов сделаю.

Ирка, как обычно, от моего нрава в ужас пришла, хотя могла бы уже привыкнуть.

– Ленк, не надо, – принялась канючить она. – Пожалуйста! Пускай другой кто-нибудь, а, Ленк? Нехорошо это, неправильно.

Нет, она, конечно, Ирка-то, добрая, да еще и моя сестра. Но бывают моменты, что мне ее удавить хочется. Вот как сейчас, потому что от ее слов и соплей решимость моя ослабела и ощутила я себя последней сукой.

– Засохни, курва, – рявкнула я на Ирку. – Твое дело сторона. Поняла, манда худая?

Отодвинула я ее, придавила характером, хватанула себе ее руку с ногой и потопала к изуверам. Старосту колченогого отпихнула, злость в себе собрала, узлом закрутила.

– Все, падлы, – выдохнула, – хана вам.

Слова-то сказаны были, а злости все не хватало никак. Одно дело в лесу таких завалить – я в позапрошлом году, например, двоих уложила. Первого с трех ружей залпом, в упор. Второго прикладом, уже после того, как дал он по мне очередь и промазал. Я их потом под Иркины стоны и сопли ножом на куски кромсала. Но у этих двоих оружия не было. И как я ни ярилась, как ни заводила себя, руки на них не поднимались. Ни одна из трех.

Вихрастый парнишка обмочился уже от страха, кадык на тощей шее дергался взад-вперед, связанные в кистях ручонки ходуном ходили.

– Не н-надо, – запинаясь, пролепетал он. – Н-не убивайте. П-пожалуйста.

– Напрасно ты так, девочка, – сказал вдруг старик. – Зря. Потом жалеть будешь.

Страха в нем не было ни на грош. Стоял себе поджарый, седой, спокойный. Ростом за метр восемьдесят, почти с меня. Седьмой десяток он явно уже разменял. У нас до таких лет не доживали. До полтинника редко кто дотягивал.

– Что, мразь, зажился? – вызверилась я на старика.

Он скривил бледные тонкие губы.

– Послушай, дочка, мы…

Меня будто по сердцу плетью вытянули. Никто нас с Иркой дочками не называл, никогда. Ни мамка, истеричка и стерва, ни тем паче боров-отчим. Уродками называли частенько. Ушлепищем да Уепищем – с дорогой душой. В лучшем случае Шлепой.

– Жаба болотная тебе дочка, – выдохнула я вместе с остатками злости и добавила: – Пень трухлявый.

Ни малейшего желания бить и резать во мне не осталось. Он попросту нравился мне, этот старик, спокойный и бесстрашный.

– Все же послушай, дочка, – как ни в чем не бывало, сказал он. – Это очень важно, для всех. Мы сами к вам шли, понимаешь? Сами. Случилась беда: наши женщины…

Так я и не успела узнать, какая беда стряслась с изуверками, потому что за спиной грохнул выстрел, а миг спустя второй. У старика лоб треснул и раскололся, будто невидимым топором рубанули. У парнишки переносица влетела в череп. Оба рухнули, где стояли, а я, обернувшись рывком, увидела этого сучьего жеребца, гнилого пидора с ружьем в руках. Нашего с Иркой отчима с довольной улыбкой на гнусной ряхе.

Ох и вмазала я ему. Крайними руками в прыжке – «ножницами» по горлу, средней – сверху вниз, в лоб. Грохнулся этот гад на спину, я всадила ему в ребра ногой и поперла вперед, прямо на толпу, будто никого передо мной не было. Мужики и бабы шарахнулись по сторонам, и я сквозь образовавшийся коридор потопала прочь.

Ирка притихла, от попыток вернуть себе ногу с рукой отказалась, потому что знала: я не отдам. По проулкам вдоль ветхих заборов, худых плетней и заколоченных домов, чьи обитатели успели сдохнуть, я добралась до нашего жилища. Рванула на себя дверную ручку. Мирониха за кухонным столом жрала – жадно метала в хавальник ложкой из чугунного котелка. Ни слова не говоря, я подскочила, ухватила эту суку за шкирку, вздернула и вышвырнула в дверной проем, будто мешок с говном.

– Пошла нахер, курва, – напутствовала я улепетывающую на карачках Мирониху. – Больше не возвращайся, вонючка, – покалечу.

Я с грохотом захлопнула входную дверь. Шибздик безмятежно храпел на своем говенном матрасе.

– Вставай, бездельник, – гаркнула я на него. – Вставай, сказала, пидармот херов!

Когда мне стукнуло семь лет, батя сказал мамке, что я – чудовище. Случилось это через день-другой после того, как родилась Шлепа.

– Поделом мне, – батя тогда сказал. – За то, что курву за себя взял. Вот и приплод от нее – чудовище да уепище.

На следующее утро он ушел в лес и больше уже не вернулся. Он, батя, про меня знал. Сам допер, я ему не говорил ничего. Потом, когда выросла, доперла Шлепа. Вернее, половина Шлепы, левая: выудила, видать, из своих книжек. А мамка так ни черта и не догнала. Ей вообще мы были как от манды дверца. И когда еще при бате с будущим нашим отчимом путалась, и когда в дом его привела.

Батя за год до Амбеца родился, сейчас, если вдруг жив, ему уже сорок пять. Правда, вряд ли он жив, куда бы ни подался от нас. Их, доамбецовых, единицы остались, по пальцам пересчитать можно, и все на ладан дышат. Костлявая их уже для себя облюбовала, угнездилась в утробах, пустила ростки и жрет заживо. Я такие вещи вижу. Тем вижу, что люди за третий глаз считают. Только это, конечно, не глаз.

– Вставай, бездельник, – донеслось до меня сквозь дрему. – Вставай, сказала, пидармот херов!

Я продрал глаза. Крайние, потому что средний продирать было ни к чему: он у меня никогда не закрывался и все видел. Нет, не видел, конечно, а… Я для себя говорю «просвечивал». И просвеченное в башке записывал, так что, просыпаясь, всякий раз знал, как и что было. И рядом, и на расстоянии, если недалеко.

– Правильно ты его, – сказал я Шлепе, – отчима. Жаль только, не добила.

– Это не я, – ответила Шлепа, – это Ленка.

Могла бы и не говорить. Я и так просветил, что она переключилась с правой половины на левую.

– Шибздик, тот старик, изувер, он о чем думал?

Напрягся я, заворошил просвеченное. Вот она, площадь. Толпа на ней, староста, Пача, пленные. Я вгрызся в самые глубины. Передо мной замелькали, то сплетаясь воедино, то распадаясь, бесформенные аляповатые силуэты. Они метались, дергались, и иногда ясно было, о чем человек думает или чего боится, но лишь иногда. Чаще просветка смазывалась, склеивалась в невнятное месиво.

– Не вижу, – признался я. – Далеко слишком. Да и много всего, суеты всякой.

– Эх ты, мудила сраная, – переметнулась Шлепа с левой половины на правую, но вмиг вернулась. – Шибздик, миленький, ну постарайся!

Я закрыл крайние глаза, чтоб не мешали, сосредоточился и вгрызся, впился в просветку вновь. Силуэты пришли в движение. Так люди выглядели изнутри – бесформенными, колышущимися, дергающимися сгустками слизи. Будь человек рядом, я мог просветить его до глубин. Любого. Как на ладони он у меня лежал, со всеми своими мыслишками и желаньицами. Потому и избегал я людей, и не ходил никуда, только спал. Дрянные у них были мыслишки. И желаньица грязные. А когда на меня глядели, еще кое-что добавлялось. Смесь такая поганенькая из брезгливости, отвращения и жалости, под стать той, что бывает при виде лишайного и вонючего издыхающего щенка. Почти у всех так было, один лишь Пача, простая душа, во мне человека видел и за друга держал. Ну и Шлепа, конечно, хотя левой половиной своей и жалела, но носы, ни левый, ни правый, на сторону не воротила.

– Нет, – сдался я, – не вижу. Один вообще закрыт – сплошное марево страха. Второй… Сказать он что-то хотел. Важное что-то. Но что – не вижу.

Постояла Шлепа, с ноги на ногу переминаясь, и выдала, хотя могла бы и промолчать, я и так ее мысли просвечивал, у обеих половин одинаковые:

– В лес идти нужно. Пачу возьмем. Кондрашку шестипалого. Немого Федотку. Фильку обязательно. И ты, Шибздик, тоже пойдешь. Изувера хоть одного живьем надо взять. Пробьешь его, или что ты там делаешь.

– Не хочу, – попытался отнекаться я. – Куда мне в лес? Я ж там…

– Да хоть усрись там, – переключила половинки Шлепа. – Хоть жопу порви. Пойдешь, я сказала! И все! И засохни, гондон дырявый. Собирайся!

Мы на рассвете всемером вышли. Или вшестером, если нас с Ленкой за одного человека считать. Частокол, что селение по периметру обносит, хромой Акимыч охранял, клевал носом у ворот.

– Спит, – позавидовал Шибздик, когда мы приблизились. – Счастливый человек. Правда, помрет скоро.

Я покосилась на него и смолчала. Иногда я боялась его – хилого, вечно сонного, жалкого. Умеющего видеть на расстоянии и читать чужие мысли. Например, мои. Те, что навязчиво роились у меня в голове по ночам, когда Ленка засыпала, а я забывала ненадолго, что она есть, и думала о любви. Мечтала, что найдется тот, кто от нас не сблюет. Кто сорвет с меня рубаху, за ней исподнее, распахнет мне ноги и навалится сверху. Не кто-то из наших – другой. Нездешний, не уродливый, как все мы. Я думала про это, и в низу живота становилось жарко, в промежности влажно, и Ленка, не понимая, отчего стало неуютно спать, металась головой по подушке. А я, стиснув зубы, пыталась забыть, что мы с ней обе – одно уродливое трехрукое уепище.

Шибздику мои мучения были безразличны, как и все остальное на свете, но мне казалось, что он, изредка просыпаясь, глядел осуждающе. Как я на Мирониху, у которой в утробе угнездилось что-то поганое, вонючее, и эту дрянь надо было то и дело ублажать, поэтому, когда отчима поблизости не было, пихала Мирониха в себя что ни попадя. Заходясь стонами, смердя и ничуть при этом не стыдясь.

Акимыч отпер ворота, и потопали мы по проселку, что пополам разрезал общественное поле, обрываясь на лесной опушке. Поле было нашим благословением и спасением. Оно рожало – и, в отличие от людей, не всегда уродов. Недавно кончилась жатва – поле убрали подчистую, до последнего колоска и последнего корнеплода. Стояла осень, опушка отливала в утренних лучах золотом и киноварью. На востоке, в Выселках, утробно мычала еще не доенная домашняя скотина. Было так мирно и спокойно, что мысли о поджидающей в лесу опасности и, возможно, гибели казались несуразными, выдуманными, не имеющими ко мне отношения.

До опушки добрались, когда солнце уселось на крест убогой, кое-как отстроенной в Выселках церковки. Когда-то там была окраина города, который после Амбеца усох, скукожился и превратился в наше селение. Мамка говорила, что на окраине был разбит парк, и цвели сады, и рельсы железной дороги стелились вдоль вокзальных перронов. От вокзала ничего не осталось, и от дороги тоже, если не брать в расчет насыпи. Шпалы сгнили, а рельсы мужики растащили и пустили в работу. Так же, как скрученные горелые останки накрытого Абмецом поезда в километре от станции.

Я обернулась, на мгновение замерла, прежде чем нырнуть в лес. Перед глазами пронесся совсем другой пейзаж, под стать тем, что видела на книжных картинках. Колосящиеся золотые поля до горизонта, нарядные многоэтажные здания, разноцветные автомобили на дорогах, улыбающиеся красивые люди.

– Эй, Шлепа, – выбил меня из мечты сиплый бас шестипалого Кондрашки. – Чего встала, а?

Я тряхнула головой, и старый счастливый мир истаял, сменившись нашим – тесным, вонючим пристанищем для жалкой кучки уродов.

Мы углубились в лес, потрусили друг другу в затылок по узкой, извилистой тропе. Поганый он был, этот лес, под стать всему остальному. Мрачный, темный, затянутый паутиной, с корявыми изломанными деревьями. Где-то в глубине, в урочищах, отсыпались после ночной охоты обитатели буреломов и чащоб. Такие же уродливые твари, как и мы, люди. Волки со свиными рылами и кабаны с волчьими клыками. Неуклюжие черепахи размером с лося и лоси с панцирными наростами на хребтах. Недобрые и нетрусливые заячьи стаи. Гнездящиеся в дуплах крылатые белки – ядовитые, злобные и беспощадные твари. Бегучие змеи. Ползучие птицы. Тявкающие, словно стая шакалья, древесные кошки. Ловчие пауки, способные метнуть паутину, будто аркан.

Все эти твари, правда, предпочитали пожирать друг друга, чем связываться с людьми, но иногда нападали. Особенно медведи-людоеды, шатуны, что страха не знали вообще.

К полудню мы одолели Паучьи заросли, за ними Змеиный бор, и местность стала меняться. Лес поредел, тропа истончилась в жухлой траве и сошла на нет. Под ногами зачавкал мох, с запада, от Гнилой топи, потянуло тухлятиной. Мы взяли восточнее, к трем пополудни продрались через малинник, вброд перешли мутный ручей и взобрались на косогор. Здесь вновь начинался лес, дальний, нехоженый – сельчане предпочитали в него не соваться и называли Логовом изуверов. До заката оставалась еще пара часов, но Шибздик сказал, что хоть стреляйте его, дальше не пойдет, и уселся на землю.

Ленка велела становиться на привал. Шестипалый Кондрашка с немым Федоткой натаскали хворосту, сухой травы, запалили костер и втроем с Пачей взялись ставить палатку. Я принялась кашеварить. Ленка притихла, руку-ногу отдала и о чем-то крепко задумалась. Филька, поросший с ног до головы шерстью, костры с палатками не признавал и потому утопал ночевать в лес. Про Фильку многие говорили, что он уже и не человек, а, считай, волк или, наоборот, волкодав, если не их помесь. Так оно или не так, но лес для него был как дом родной. Месяцами в одиночку в нем пропадал и не сгинул, потому что опасность чуял за версту. Особым чутьем, звериным, и потому был человеком для нас бесценным. Или не человеком, но особой разницы я не видела.

Ужинать расселись вокруг костра. Жевали молча, друг на друга стараясь не глядеть, чтобы аппетит не испортить. Когда покончили со съестным, Кондрашка спросил:

– Шлепа, мы тебя все знаем и уважаем, иначе бы с тобой не пошли. Но теперь скажи нам: куда и зачем мы идем?

Зачем, зачем – низачем. Просто старику я тому поверила застреленному. Хер знает почему – поверила, и все тут. И в то, что они с обоссавшимся перед смертью парнишкой сами к нам шли. И что шли с чем-то предельно важным, для всех.

– Изувера нам поймать надо, – ответила я Кондрашке. – Похер, какого, но хоть одного. И допросить.

Кондрашка хмыкнул. Запустил шестерню в косматую шевелюру, почесался, покряхтел.

– Как мы его поймаем? – проворчал он. – Они нас сами поймают и в расход пустят.

– Насрать, – убежденно сказала я. – Пускай расходуют.

Кондрашка недоверчиво на меня поглядел.

– Ты что ж, не боишься? Ни боли, ни смерти, вообще ни хера?

Я усмехнулась криво.

– Хера боюсь. Остального нет.

Кондрашка смутился, отвел взгляд. Зато Пача загоготал.

– Шлеп, – сквозь гогот выдавил он. – А как думаешь, ты каких рожать будешь? Как сама?

Был бы на Пачином месте кто другой, вмазала бы я ему за такой вопрос по соплям, не думая. Но Паче прощалось. Что у него в мозгах было, то и на языке. Когда, к примеру, глухая Анфиска родами померла, покрутил Пача шишковатой башкой, но горевать не стал, лишь сказал, пуская слюни: «Вот дела. Кого же я теперь драть буду?» И пошел себе прочь, выпростав наружу длинный крысиный хвост с кисточкой на конце. Хвостом Пача гордился, а кисточкой подтирал жопу, нисколько этого не стесняясь.

– Даже не надейся, мудила, – ответила я наконец. – От тебя никого я рожать не буду. Ублюдки хвостатые нахер мне не усрались.

– Да я что, – ничуть не обиделся Пача. – Я ж и не предлагал, спросил только. У меня на тебя и не встал бы, наверное.

Я вновь сдержалась, хотя желание врезать ему было чуть ли не нестерпимым. Однажды поутру, когда Ирка еще спала, Шибздик сказал, что сельские мужики и парни со мной не прочь. Ну или с ней, с Иркой, в нашем случае это, считай, одно и то же. Не все, дескать, но Федотка точно не прочь. И хромой Акимыч. И отчим, гондон рваный. И Степка с парой лишних ног.

Вот этого я и боялась. Больше смерти и боли, вообще больше всего. Нет, не хера, конечно, у себя внутри. А того, что могло из меня вылезти через девять месяцев после этого хера. Не рожденный еще ублюдок снился мне в ночных кошмарах, и всякий раз новый. Со щупальцами, с когтями, клыками, хоботом, перепонками, чешуей, слизистой пупырчатой кожей, гнойными язвами, волосатыми бородавками. Безносый, безротый, безглазый, рогатый, вонючий, червивый, гнилой. С мандой на месте жопы и жопой на брюхе. С коровьим выменем вместо сисек. С четырьмя сросшимися в затылках башками. А то и вообще без башки.

Иногда, правда, мне снилось и другое. Что мне выпадет счастье, и из меня на свет выберется не страшное уродливое чудовище, а крепкий, пухлощекий мальчуган или хорошенькая улыбчивая девочка. Только такие сны я видела редко, очень редко, почти никогда.

– Спать топай, – велела я Паче. – Это хорошо, что хер у тебя не встал бы. А то пришлось бы его оторвать.

– Лучше откусить, – сострил Кондрашка.

Ирка прыснула, затем покраснела, и мы все потопали в палатку спать.

Они взяли нас на третьи сутки, на рассвете, сонными. Я продрала глаза от крика, страшного, истошного, враз оборвавшегося. Вскочила на ноги прежде, чем поняла, что крик этот был предсмертным. И что Филька, который чуял опасность за версту и от малейшего подозрительного шороха пробуждался, на этот раз не проснулся и нас не сберег.

Я схватила три сложенных в изголовье ружья, вслед за немым Федоткой и шестипалым Кондрашкой вымахнула из палатки наружу и миг спустя поняла, почему Филька подвел. Нас атаковали не люди. Оттолкнувшись от земли, мне на грудь сиганул поджарый гибкий пес с оскаленной пастью. Я отшвырнула ставшие бесполезными ружья и приняла его выдернутой навстречу средней рукой. Правой с маху рубанула по морде. Пес обмяк, но слева уже взвился в прыжке второй, и я не успела. Пару секунд спустя стая уже рвала нас с Иркой, катающихся по земле и из последних сил прикрывающих тремя руками два горла. Псы полосовали, кромсали нас когтями и клыками, и так продолжалось до тех пор, пока не появились хозяева.

Видать, я в какой-то миг потеряла сознание, а пришла в себя от человеческих голосов.

– Этот готов, – донеслось до меня. – Фу, мразь какая. У него вместо рта клоака, товарищ капитан. И этот спекся, хвостатый. Остальные еще живы. Пристрелить?

– Постой, – пробасил тот, кого назвали товарищем капитаном. – Это что, девка?

– Целых две. Сиамские близнецы.

Плечистый, выряженный в форму цвета палой листвы блондин шагнул ко мне. Кривя тонкие губы на загорелом, гладком лице, осмотрел.

– К полковнику ее. Заморыша тоже. А тот чего?

– Он почти нормальный на вид, товарищ капитан. На обезьяну только похож и на руках по шесть пальцев. Бык здоровенный, Джека с Альмой голыми ручищами задушил.

– Вот как? – заломил бровь блондин. – Голыми, говоришь?

Он лениво, вразвалку подошел к лежащему на земле навзничь Кондрашке.

– Встать, урод!

Кондрашка трудно закопошился, перевернулся на бок, застонал. Поднялся на четвереньки, затем в два приема на ноги. Утер разодранное в кровь звероватое лицо. Его шатнуло, повело в сторону, и я знала, понимала уже, что сейчас произойдет.

– Джека с Альмой удавил, значит? – презрительно процедил капитан. – Тебя спрашиваю, мешок с дерьмом.

Кондрашка рванулся. Притворная слабость слетела с него, как не бывало. Страшенные мосластые кулачищи, описав полукруг, обрушились на капитана. И… поразили воздух. Изувер сделал резкое, едва уловимое движение и оказался в стороне. Кондрашка чудом удержал равновесие. Зарычал, развернулся на месте, замахнулся вновь.

Грохнул выстрел. Правый глаз у Кондрашки лопнул, колени подкосились, могучее тело сломалось, рухнуло на спину.

Я следующая, отчетливо поняла я. Этого говноеда, гондона, пидора я сделаю и заберу с собой. Я собралась. Подавила характером Ирку, зачеркнула ее, закупорила, забила наглухо. Мир сжался, сузился, в нем остались только двое – я и этот ряженый пидарас.

Перевернуться на бок. Застонать. Блевануть кровью. Взмолиться о пощаде. Овечий взгляд, трясущиеся ладони, слезы из глаз обязательно. Подняться. Правой ногой в промежность. Левой рукой с боку в хлебало. Указательными пальцами двух других – в глаза.

Я перевернулась на левый бок. Застонала. Закашлялась. Собрала во рту сгустки крови из прокушенного языка. «Давай, Шлепа, – отдала я себе мысленный приказ. – Давай, сука! Делай!»

– Не делай!

Я выплюнула кровь изо рта. Обернулась. Шибздик сидел, привалившись к сосновому стволу спиной. Избитый, окровавленный трехглазый задрот. Мой брат.

– Не делай этого, – повторил он. – Ты нужна им.

Час спустя, на подходе к вытянувшимся в два ряда одинаковым двухэтажным строениям, я знал об изуверах все.

Амбец они встретили в подземном убежище и просидели в нем безвылазно сорок лет. Затем, когда их ученые и аналитики сочли окружающий мир пригодным для жизни, выбрались на поверхность.

Они ошиблись. Их разведчики вскоре обнаружили, что мир заселен мутантами. Их начальники отдали приказ мутантов стрелять. Их солдаты гибли в лесах, его исполняя. Так продолжалось до тех пор, пока не выяснилось, что их женщины перестали рожать.

Изуверов осталось две сотни. Пять десятков вышколенных, тренированных мужчин. И втрое больше бесплодных, на глазах увядающих женщин. Изуверки исправно беременели, но, несмотря на все усилия врачей, в течение пары-тройки месяцев теряли плод, с каждым выкидышем старясь на годы. Ужас вновь погнал в убежище, но оказалось, что женщины потеряли фертильность необратимо.

Изуверы были обречены и недостаточно сильны, чтобы забрать женщин у выживших и мутировавших соседей силой. Тогда они послали парламентеров. Те собирались предложить нам сохранившиеся под землей блага цивилизации и оружие в обмен на женщин. Парламентеров доставил в селение немой Федотка, там наш со Шлепой отчим их застрелил.

Закинув ногу на ногу, я сидел в кресле напротив расположившейся за крытым скатертью столом троицы.

– У вас геморрой, завлаб, – участливо сказал я крайнему слева. – Неприятная хворь, сочувствую. А ваша дочь, полковник, – переключился я на того, что сидел посередине, – два месяца назад истекла кровью при выкидыше. Что до вас, доктор, – перевел я взгляд на последнего, – третьего дня вы хотели стреляться. Даже поднесли ствол к виску, но нажать на спуск не хватило отваги.

Я замолчал. Они молчали тоже. Ошеломленно переглядывались. Затем завлаб спросил:

– Где вы учились?

– Нигде. Я говорю на привычном вам языке, основных слов которого, по сути, не знаю.

– Не понимаю, – тряхнул головой полковник. – Бред какой-то. Если вы не знаете слов, откуда вы их берете?

– Из головы каждого из вас. Я вижу, о чем вы думаете, и записываю в себя. Боюсь, вы не поймете, я сам не вполне понимаю, как это происходит. Но я могу многое. Хотите, расскажу вам, что поделывает сейчас, например, капитан?

– Да? И что же? – заинтересовался полковник.

– В данный момент он дает в рот вашей младшей сестре.

Полковник поперхнулся, закашлялся, затем побагровел.

– Идиотская шутка, мутант.

– Это не шутка. Пошлите вестового проверить, это недалеко, на втором этаже третьего к востоку строения. Если поспешит, он застанет их прежде, чем капитан кончит.

– У него компьютер в голове, – растерянно пробормотал завлаб. – Благоприятная мутация, кто бы мог подумать. Этот, с вашего позволения, глаз, по всей видимости, – сверхмощный телепатический ресивер. Он подает информацию в процессор, тот…

– Довольно, – всадил кулаком по столешнице полковник. – Ваше имя?

– Иван. Но люди зовут меня Ши… Впрочем, неважно.

– Вы нас заинтересовали, Иван. Допустим, мы зачислим вас в штат. Что хотите в обмен на свои услуги?

Я хотел жить. Я очень, очень, очень хотел жить. Я готов был в ногах у них валяться, чтобы оставили в живых, дали выспаться, и больше ничего мне было не нужно. Но я заставил себя сказать:

– Усиленное питание. Должность в лаборатории. Высший уровень доступа. Пока, пожалуй, все.

Троица переглянулась.

– А ваша эээ… соплеменница? – вкрадчиво спросил завлаб. – Как насчет нее?

– Шлепа моя сестра.

– Даже так? – встрял доктор. – Она…

– Она, по всей видимости, фертильна. Вернее, может стать фертильной и выносить плод. Только, только…

Я замолчал. Я не мог, не в силах был заставить себя произнести вслух эти слова.

– Я догадываюсь, Иван, – мягко проговорил доктор. – Основные жизненные функции контролирует лишь один организм, доминирующий, не так ли? Второй им скорее препятствует. Вы это хотели сказать?

Я молчал. Долго, очень долго. Затем кивнул.

Моего сожителя зовут Игорем. Он капитан, вонючий сраный гондон, мудак и пидор. Я ненавижу его. Он дерет меня каждую ночь. Я задыхаюсь от смеси наслаждения, отвращения и ненависти. Я сотню раз хотела его завалить. Последняя я шалава и сука. Я не смогла.

Мне привалило мое сучье счастье – у нас двое детей. Крепкий пухлощекий мальчишка, которого капитан терпеть не может, и хорошенькая улыбчивая девочка, в которой души не чает. Сейчас я ношу в себе еще и двойню.

С изуверами заключили мир. Эти гады отдали селянам свое сраное оружие, свои херовы инструменты и своих лярв. Гладких, сытых, сисястых течных сучек. Яловых. Взамен они забрали десяток мутанток. Всех тех, которые выглядели более-менее похожими на прежних женщин.

Я смотрю на своих ублюдков. Доктор клялся, что мутации на них не скажутся. Он почти не соврал. У мальчишки заячья губа, но все остальное в порядке. У девочки нет ушей, но за распущенными, падающими на плечи волосами бугристые, бородавчатые наросты по бокам черепа не видны. Она родилась глухой, но после дюжины операций умеет различать звуки.

Я часто хожу на кладбище, что на опушке окружающего жилую территорию леса. Здесь, под грубо сколоченным крестом, лежит Шибздик. Он так привык к исходящей от меня агрессии, что не успел среагировать, когда та выплеснулась на него. Я сама задушила Шибздика. Обеими руками – правой и бывшей средней. Вырвала третий глаз и раздавила ногами. Это он, сволочуга, гадина, пидармот, посоветовал изуверам, как со мной быть.

Я стою рядом с его могилой, и у меня болит левая половина груди. Нет, не сердце, а то место, от которого под наркозом отсекли мою сестру. Ее не сочли человеком и потому не стали хоронить, попросту унесли на помойку. У меня болит, болит, болит… Болит Ирка.