Королевская тайна. Опасная сила. И любовь, способная либо победить всё, либо уничтожить всех.
Едва оправившись после смерти отца и брата, Ари Голд выживает лишь благодаря упрямой воле в ледяных диких землях Севера. Но когда друзья приносят вести о давно утраченной магии и силе, скрытой в её новооткрытой королевской крови, Ари оказывается втянутой в судьбу, куда более великую, чем её горе.
Королевству Нирида грозит опасность. Древний повелитель теней восстал, решив завладеть силой Ари и погрузить мир в свою извращенную тьму. Чтобы остановить его, Ари должна выйти замуж за командира, которому обещана, — человека, чья армия может склонить чашу весов в войне, — и пройти подготовку, чтобы сражаться рядом с ним.
Но её самый жестокий бой может развернуться не на поле битвы.
Обучать её назначен человек, чья сущность соткана из насилия и тайн. Холодный, властный и пугающе непроницаемый, он — не её жених… но, возможно, станет ее погибелью. Когда искры летят, а верность испытывается на прочность, Ари должна решить, идти ли по пути, уготованному ей судьбой, — или рискнуть всем ради любви, такой же дикой и опасной, как сила, пробуждающаяся внутри неё.
Эль Джей Кларен
Серия Сельварен
Книга 1. Сильверсмит
Все исключительные права на книгу принадлежат ее законным правообладателям.
Настоящий перевод выполнен исключительно творческим трудом переводчика и является охраняемым объектом авторского права как производное произведение в соответствии с действующим законодательством. Перевод не является официальным и выкладывается исключительно в ознакомительных целях как фанатский. Просьба удалить файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.
Любое воспроизведение или использование текста перевода, полное или частичное, допускается только с указанием авторства переводчиков и без извлечения коммерческой выгоды.
Большая просьба НЕ использовать русифицированную обложку в таких социальных сетях как: Инстаграм, Тик-Ток, Фейсбук1, Твиттер, Пинтерест.
Переводчик — Душенька
Переведено для тг-канала и вк-группы «Клитература»
В этом романе присутствует ненормативная лексика и откровенные сцены сексуального характера, а также подробные описания насилия, жестокости, утраты, горя, пыток, смерти (включая смерть ребенка), нехватки пищи, нарушений пищевого поведения, сильных кровотечений, панических атак, галлюцинаций, смерти животных, попытки изнасилования и сексуального насилия.
Глава 1
Два шага. Всего два человека впереди, и тогда настанет моя очередь торговаться, учитывая то, что у меня было, а было у меня немного. Ну… или это, или сдохнуть с голоду.
Я сосредоточилась на дыхании, хотя мучительный голод застилал зрение туманом боли. Каждый выдох был облачком пара, дрожавшим вместе со мной. Сквозь туман я различала людей, спешащих по гравийной дороге под тяжелым серым небом, а снегопад с каждым мгновением становился до ужаса сильнее.
Даже в шерстяных перчатках кончики пальцев замерзали, теряя чувствительность. Я сглотнула. Уже был ранний полдень, и теплее не станет.
Зима в Уорриче была столь жестокой, что малейшая неосторожность могла стоить жизни. Самый северный край Нириды, он встречал только самых смелых путников, готовых бросить вызов ледяному дикому краю, и, получив шанс, не щадил никого. Все же, как мне и говорили, мало кто заходил так далеко. Города здесь встречались редко и были крошечными, путь к этому занял четыре часа. И людей здесь, судя по всему, было не больше пары сотен, сжавшихся вместе в попытке согреться среди холодной пустоты.
— Следующий!
Человек позади толкнул меня вперед. Я вскрикнула и едва удержалась на ногах. Чудо, учитывая, как ломило колени от усталости, а ведь мне еще идти обратно…
Я вытащила онемевшие пальцы из карманов и протянула хозяину лавки две маленькие золотые монеты. Прочистила горло и выдавила из себя:
— Хлеба, пожалуйста. Какого угодно.
Мужчина средних лет с кривым носом и каштановыми волосами, уже тронутыми сединой, взглянул на мою плату и фыркнул.
— Хлеб стоит три монеты.
Внутри меня похолодело, словно что-то угасло.
— Пожалуйста… — сердце заколотилось от паники, бросаясь в пляс быстрее, чем мог выдержать изнеможенный организм. — Это все, что у меня есть. Должно же быть хоть что-то… Я… я вернусь. Отработаю.
Хозяин лавки поднял на меня глаза и хищно прищурился. Похотливый взгляд скользнул по лицу, губам, по кусочку открытой кожи на шее. Уголки губ расползлись в кривую ухмылку.
— Хотя… я могу рассмотреть и другие формы оплаты.
— Какие… другие формы? — в горле пересохло, в груди все застыло от страха, но живот в ответ завыл голодом, и я осталась стоять. Раз это так просто предлагается посреди деревенского рынка, значит, не может быть чем-то уж слишком страшным.
Он ухмыльнулся шире и окинул меня взглядом с головы до ног. На мне не было ничего примечательного: серая льняная рубаха, самые теплые вещи и штаны, поверх — все, что смогла на себя натянуть. Старые сапоги были затянуты как можно туже, зеленая шаль толстая, но вся в затяжках.
В животе неприятно скрутило, когда он наклонился ближе, чтобы никто не услышал, и прошептал:
— Придется расплатиться этими милыми розовыми губками.
Я отшатнулась и сильнее запахнула шаль на дрожащем теле. Мама не многим делилась со мной, но она говорила, что мужчины умеют использовать женские тела для удовольствия не только «естественным» способом.
— Н-нет… — выдохнула, сжавшись от ужаса.
Боги, я настолько отчаялась, что даже позволила себе колебаться, но еды почти не осталось. Хватит на неделю, может меньше. Придется пустить под нож последних двух куриц — Дейзи и Пенни, а я никогда… не убивала. За последние недели они стали плохо нестись, и я жила на бульоне из овощей, что мы запасли еще прошлым летом, а когда и их не станет…
Я сглотнула и оглядела маленький рынок в поисках другой лавки, где можно было бы найти хоть что-то по моим средствам.
Мама знала бы, что делать.
Три месяца минуло с того момента, как она оставила меня одну в северном Уорриче, толком не объяснившись. Три долгих месяца, и только сегодня я набралась сил, чтобы дойти до ближайшего города, не меньше чем в четырех часах пути. Я думала о ней с куда меньшей теплотой, чем должна была. Мысль о том, что она могла замерзнуть насмерть в глуши, не рвала мне душу. Сердцем я не тянулась к ней. Нет. Голод был сильнее. И виной сжимало живот — сейчас я жаждала лишь той еды и питья, которые она могла бы достать.
И все же клочья надежды, что мать вернется, хоть и изодранные временем и пустотой, тянули меня изо дня в день. Пусть лишь как подспорье выжить. Ее возвращение казалось маловероятным, она сама выбрала уйти, но я все равно надеялась, что она вернется в дом, что был ей так долго дорог. Даже если забота о дочери казалась недостаточной причиной.
Алое полотно хлопнуло на ветру у прилавка в нескольких шагах по каменистой дороге. Я застыла. Холодный пот выступил на затылке. Со сбитым дыханием я уперлась ногами в гравий, стараясь не пошатнуться. Опустила взгляд, ожидая увидеть себя сидящей в постели, неподвижной, словно скульптура.
Именно там я чаще всего видела красное.
Я слишком хорошо знала шок пробуждения в холодном поту, и всегда от одного и того же, кровавого, неизбежного кошмара. Но теперь я не спала. Я была жестоко бодрствующей и до костей промерзшей. Значит, даже наяву я не избавилась от кошмаров. Я моргнула раз, другой, проглотила крик, рвавшийся наружу — так же, как тогда. Но удержалась. Заставила слезы смыть пелену с глаз и размыть воспоминание. Так много красного…
Но как выкинуть из себя всеобъемлющие воспоминания, если заполнить пустоту больше нечем?
Полтора года назад я очнулась без памяти о первых семнадцати с половиной годах своей жизни. Я упала в подвале и ударилась головой, с тех пор чувствуя себя чистым листом пергамента, ожидающим чужой истории. К несчастью для меня, кровь была самым ярким пятном на этом листе. Тот повторяющийся кошмар был не просто сном, а одним из немногих воспоминаний, которые я носила против воли. Ужасом, который никогда не забуду, как бы ни старалась.
Каждый раз, когда он возвращался, я вновь ощущала тот саднящий горло вопль, который вырвался из меня, когда я обнаружила тела моего отца и пятилетнего брата — Филиппа и Оливера Голд2.
Я видела лишь последствия. Девять месяцев спустя после пробуждения без памяти я нашла их в родительской постели: глаза закрыты, словно спят, без единого намека на страх. Ни складки тревоги на лицах. Ни синяка на телах. Ни признака борьбы. Либо все произошло слишком быстро, и они умерли, так и не осознав, что случилось, либо кто-то нарочно положил их так, чтобы я нашла.
Порезы на их шеях были глубокие, ровные. Оставленные мне — жутко спокойные. Милосердная казнь.
А на их торсах сквозь рубахи проступила кровь от вырезанных крестов. Знаки? Или мишени? Что это — я не знала.
— Двигайся!
Чье-то тело, куда больше моего, ударилось в спину и вытолкнуло меня из воспоминаний в настоящее. Острые камни прорезали ткань штанов и кожу ладоней, когда я упала на четвереньки. Я слишком увязла в собственных мыслях, чтобы заметить напавшего, да и это не имело значения, его уже и след простыл, а у меня не было ни сил, ни умения защититься.
Я поднялась — не без еще пары грубых толчков и злых взглядов со стороны прохожих. Окинув взглядом рынок, я смирилась с решением возвращаться домой. Цены на табличках говорили сами за себя: не меньше трех-четырех монет. Ни один хозяин лавки не выглядел добрее того, что предлагал мне… иную оплату.
Если успею вернуться до темноты, значит, сегодня хотя бы не умру.
Я содрогнулась. Умереть сегодня или через пару недель — вот выбор, что оставили мне боги. Если бы только они снизошли и потратили свою магию на помощь голодным и никчемным.
Обратная дорога заняла у меня пять часов вместо четырех. Каждый шаг — раз в секунду, и я считала их. Сбивалась со счета и начинала заново. И снова. И снова. Этот монотонный отсчет стал мысленным дублером тяжелых шагов. Считать их было единственным отвлечением от грызущей боли в ступнях, икрах и бедрах. От волдырей, лопнувших на щиколотках. Все болело, и приходилось изо всех сил делать вид, что я не зря обрекла себя на эту пытку.
Наконец над голыми деревьями показалась знакомая потемневшая труба каменного дома. Я рванулась вперед, вдыхая морозный воздух, каждый вдох был вызовом.
Прежде чем войти, поплелась в сарай проверить кур. Чтобы открыть выцветшую дверцу, пришлось навалиться всем голодным, дрожащим телом.
Пенни встретила меня гортанным кудахтаньем.
— Знаю, девочка моя, — всхлипнула я, подхватив пустеющее ведро с кормом и разбросав горстку по полу. Экономить было жизненно важно, чтобы куры дожили так же, как и я. — Идите сюда.
Я сняла с гнезда сначала неохотно дающуюся на руки Дейзи, потом Пенни, опустила их на холодный пол сарая, прикусила губу и проглотила чувство вины, пока они жадно клевали корм.
— Простите. Я тоже голодная.
С тяжелым вздохом я вышла из сарая и направилась обратно к дому, остановившись лишь затем, чтобы потуже затянуть вокруг шеи потертую зеленую шаль, когда ветер почти сорвал ее с плеч. Под ногами хрустели сухие листья. В начале зимы ветви образовывали плотное переплетение, уходящее в бесконечную даль. Плотный слой мертвого лесного мусора создавал подстилку на земле — убежище для мелких созданий, ищущих защиты от холода. В этом безлюдье была странная, безмолвная красота, но, несмотря на одиночество, как же я иногда жаждала хоть чего-то, кроме этой мучительной тишины.
Слева хрустнула ветка. Я обернулась и увидела, как в лес рванула белохвостая косуля, испугавшаяся собственного шума. Я задумалась, каково это — по-настоящему иметь храбрость бежать на свободу. Задумалась, смогу ли когда-нибудь найти в себе это чувство. Смогу ли хотя бы понять, с чего начать.
Гадкий ветер сорвался с деревьев и ворвался на поляну. Не желая больше терпеть уколы ледяных осколков воздуха, я прибавила шагу.
Наш дом построили родители еще до моего рождения. Хоть сучки в дереве все еще имели махагоновые3 спирали в сосновых бревнах, снаружи он изрядно износился.
Я с облегчением вздохнула, дойдя до двери и толкнув ее. Внутри я стянула со ступней кожаные сапоги и разожгла дровяную печь, чтобы подогреть немного бульона.
Изнутри хижина казалась крошечной, но это был единственный дом, который я знала. Пространство одной большой гостиной было ограничено: уголок с диваном и креслами возле крошечной кухоньки с двухместным столиком, дровяной печью, маленькой раковиной и утепленным ящиком для продуктов. От главного помещения отходили ванная и две маленькие спальни. Немного, но нам хватало.
Я стояла у очага и смотрела на потертый кожаный диван. Бывали ночи, когда я просыпалась и видела, как мать спит на нем, каштановые волосы рассыпаны вокруг головы на подушке.
Сдавленно застонала и протерла глаза костяшками пальцев. Наверное, из-за мучительного чувства вины, из желания наказать себя и разрушить одно из немногих теплых воспоминаний о ней — я вспомнила последние слова, сказанные ею три месяца назад, перед тем как она ушла:
— Я бы отдала тебя, чтобы вернуть моего мальчика. Я устала быть твоей тихой гаванью.
Что ж, нас таких было двое. Я бы с легкостью поменялась с ним местами в ту секунду.
Тяжелый груз в кармане вытянул наружу мрачную сцену из памяти. Я и сама не знала, зачем все еще ношу эту чертову записку. Может быть, чтобы не забыть тот день, как забыла так много другого? Я помнила свинцовый блеск облачного неба, страх, сковавший меня, когда я спускалась по плесневелой, шаткой лестнице в маленький погреб под домом. Колени ныли от гравия, когда я опустилась за тремя коробками с вещами брата.
Через шесть месяцев после того, как отца и Олли убили, я спустилась в погреб за банкой варенья. Обернувшись, заметила уголок маленькой записки с потрепанными краями, выглядывающий из-за двух старых детских книжек Олли. На нем было выведено его имя рукой матери, и я не смогла не прочитать.
Теперь, три месяца спустя, эта записка была вся измята, с надорванными уголками — она жила в моем кармане с того самого дня. Сглотнув, я развернула ее. Мое личное наказание за то, что я осталась в живых, единственный ребенок Голд, — заставлять себя читать ее ежедневно.
Припасы загадочным образом появились у нас на пороге в ту неделю, когда мы оба болели. Тогда я не придала этому значения, но теперь гадала, не прислал ли их кто-то другой — возможно, тот самый С.
Я предъявила матери ту записку, и ее ответ был коротким и ледяным:
— Ты знаешь ровно столько, сколько должна, и не больше.
Я скривилась от воспоминания. Эти ореховые глаза никогда не были для меня материнским прибежищем. Для Оливера в них горел защитный, любящий огонь, но в мою сторону смотрела лишь холодная безразличность.
Я моргнула, словно выталкивая наружу слезы, которые так и не пролились по Элоуэн Голд.
За мутным старым окном унылое небо выплескивало ярость в виде метели. Я вздрогнула и решила найти утешение от холода в горячей ванне.
Я зашла в ванную и остановилась перед кривым, покосившимся зеркалом. Насколько я помнила, когда-то моя бледная кожа еще хранила цвет, но постепенно он угас — от мрака в голове и отсутствия солнца. Остался лишь яркий румянец на почти обмороженных щеках после девяти… нет, десяти часов, проведенных на морозе. Я никогда не ненавидела свое отражение, но сердце сжималось, когда видела усталые красные ободки вокруг зеленых глаз и скелетные очертания тела. Там, где когда-то были хорошие, здоровые изгибы груди и бедер, теперь я была хрупкой и плоской, но мать всегда уверяла, что разумнее сохранять «изящную» фигуру.
Длинные серебристо-русые волосы спутались на концах и давно просились под ножницы. Пряди выскальзывали из косы, обрамляли лицо и ложились на тонкую шею. Россыпь светлых веснушек усеивала верх щек и перебрасывалась через переносицу, но зеленые глаза потускнели.
Я смотрела на свое отражение, проводя пальцами по шраму длиной в два дюйма, прямо над сердцем. Ниже, на животе, оставалась бледная изогнутая полоска от операции, что мне сделали в детстве — мать говорила, удаляли какое-то образование. Но самый заметный был именно этот, на груди. Я всегда называла его своим тайным шрамом, потому что ни я, ни мать не знали, откуда он. Или она знала и умолчала.
Меня тревожили не сами шрамы, а то, что я не помнила ничего о том, как их получила. Я могла бы черпать в них силу, если бы только помнила, как выстояла в той боли.
Наша ванна была выложена белым камнем. Под большой каменной чашей отец устроил маленький очаг, который можно было легко разжечь и потушить. Обычно я держала огонь дольше, чем следовало, потому что жаждала этого жара. Горячему настолько, чтобы жечь, но не настолько, чтобы обжигать.
Это заставляло меня чувствовать. Это держало меня в настоящем, и успокаивало.
Я опустилась в широкую чашу, позволив пару и почти кипящей воде поглотить себя. Лоб покрылся потом, конечности горели, как в огне. Я терпела жар, пока сердце не начало биться слишком быстро. Эта дрожь довела до усталости, и я уронила голову на край ванны, позволив себе отдохнуть.
Когда я очнулась от дремоты, свечи на подоконнике уже погасли, а вода в ванне лизала обнаженное тело зловещим холодом.
Я вытерлась, надела ночную рубашку и улеглась на постели из одеял у камина. Когда Оливеру исполнилось четыре, мы делили спальню, но после его смерти я не могла уснуть в полупустой кровати. Каждый раз пальцы нащупывали то место, где его маленькое тело раньше прижималось ко мне, укрытое и спокойное. Теперь оно было холодным. Я пыталась представить его там, но воображение уносило меня слишком далеко, и вместо утешения я находила только призраков.
Я посмотрела, как пламя танцует на свежих поленьях, затем на топор у двери. Дров тоже оставалось мало, и я не знала, хватит ли сил наколоть еще.
Часами позже меня разбудил утренний вой ветра, вырвавший из еще одного слабого, умоляющего сна. Я почувствовала, как тяжесть под глазами будто втянулась глубже в череп. С трудом преодолевая тянущий, вязкий пульс, я поднялась проверить, не вернулась ли мать. Маловероятно, но… а вдруг.
И тут резкий, гулкий стук в дверь встряхнул мои застывшие от холода конечности.
— Ари!
Глаза расширились, горло сжала паника. Я не слышала этого резкого, хриплого, возмущенного голоса больше года.
— Ари, ты знаешь, кто это!
Я сдернула одеяла с ног, ущипнула себя за бедро и ждала, проверяя, не галлюцинация ли.
— Я знаю, что ты там! Не вздумай притворяться, будто не слышишь!
— Невозможно, — прошептала я, неловко вталкивая онемевшие, почти мертвые от холода пальцы в потертые тапки. Я прижала ухо к двери и ждала, чтобы она заговорила снова — доказала, что это не горячечный бред, еще безумнее того кошмара, в котором я и без того жила.
— Открой, мать твою, дверь, Ари!
Я отпрянула, ошарашенная.
— Впусти меня! — заорала она.
Внизу живота завязался тугой клубок ярости. Она думала, что сможет просто вернуться, будто ничего и не было? После… всего? Она вообще знала, что они мертвы? Я положила руку на ручку и замерла, дрожа от ледяного воздуха, что змейкой пробирался под дверь и жалил кожу, как тысяча игл.
— Черт возьми, Ари! Я заслужила каждую каплю твоего презрения и злобы за то, что оставила тебя, но сейчас холодно как в жопе у тролля, еда кончилась, ром тоже, и я, клянусь богами, не постесняюсь вышибить эту долбаную дверь киркой…
Я рванула дверь и уставилась в сердитое, решительное, до боли красивое лицо Джеммы Тремейн.
Глава 2
За прошедший год Джемма изменилась. Ее кожа цвета красного дерева стала грубее от солнца, значит, она бывала на юге. Здесь, на севере, солнце редко показывалось, словно боялось высунуться, особенно с надвигающейся зимой.
Я помнила ее кудри цвета черного дерева, растрепанные ветром. Теперь они отросли и были собраны в свободный, небрежный пучок, из которого выбивались пряди, обрамляя высокие скулы и выразительные глаза цвета карамели. Она возвышалась надо мной на длинных ногах. Лицо ее, живое и внимательное, было испачкано грязью, а за спиной висел арбалет.
За несколько недель до смерти отца и Олли Джемма ушла от нас в поисках «нового жилья».
Она была неугомонной, дерзкой женщиной с острым язычком, но мои родители приняли ее в дом. Я провела с ней всего несколько месяцев, однако этого оказалось достаточно, чтобы привязаться к ней сильнее, чем к отцу или матери.
Джемме было двадцать два, на четыре года больше, чем мне. Она была единственной подругой, которую я когда-либо знала. Именно она показала мне, что самое яркое оружие женщины — ее язык. Помогала мне учить Оливера читать и писать, считать — все то, что мой мозг, как ни странно, помнил. Джемма рассказывала истории о нашем мире, и каждая из них казалась мифом, только потому что родители никогда не рассказывали мне о прошлом.
— Вот ты где! — сказала она и просунула ногу в проем, не давая мне захлопнуть дверь.
Я и не собиралась ее выгонять, но и впускать сразу тоже не хотела. Пусть заслужит. Я все еще пыталась осознать ее внезапное появление, когда она попыталась переступить через порог. К ее раздражению, я не сдвинулась с места.
— Ты, блядь, издеваешься, Ари? Я повторю еще раз. Впусти меня.
— Нет.
— Нет? — переспросила она с расширенными от удивления глазами.
— Нет, — повторила я, а Джемма подалась вперед, навалившись на дверь. — Я сказала «нет». Ты не войдешь.
— Ари…
— Чего ты хочешь? — резко спросила я.
Она что-то пробормотала себе под нос и с достаточной силой толкнула дверь, чтобы я потеряла равновесие. Протиснулась внутрь.
— Ну и гостеприимство, — бросила она и вытерла сапоги о голый пол. — Спасибо за теплый прием. «Чего ты хочешь?» — передразнила она меня, шагая к пыльному отцовскому шкафу с выпивкой. — Ты, я погляжу, не утонула в изобилии.
— То же самое можно сказать и о тебе.
Ее тело было гибким, сильным, выточенным, но усталость читалась в каждом движении. Под глазами залегли темные круги, спрятанные за привычной усмешкой. Она не мылась несколько дней, пахло от нее тоже соответственно.
— Не спорю, — признала она и открыла сундук, потом несколько шкафчиков. — Я не пила со времени остановки в Альберте, а это было два дня назад. Можешь представить, какая у меня жажда.
Я подняла свой наполовину пустой стакан воды и протянула ей, хотя знала, что воды она не хотела. Но она взяла, внимательно глядя на меня.
— Ты так и не сказала, зачем пришла.
— Ну…
— Или почему ушла, когда я нуждалась в тебе.
Прищурившись, она замерла со стаканом у губ.
— Если думаешь, что я ушла по собственной воле, значит, ты меня никогда не знала.
Чертова мать.
— Она тебя выгнала? — спросила я, чувствуя, как возмущение душит горло.
Джемма кивнула и тут же фыркнула.
— Сказала, что я стала слишком дерзкой. Когда она, кстати, съебалась?
— Три месяца назад.
— Три месяца?! — ахнула Джемма. — Боги.
Она подошла к раковине, налила себе воды из помпы, оперлась на столешницу и ждала продолжения.
— Я кое-что нашла, — начала я, не зная, стоит ли рассказывать о записке. — И спросила ее об этом.
— Правильно сделала. Надеюсь, ты устроила ей хорошую взбучку.
Когда она жила с нами, Джемма пыталась выковать во мне тот самый «острый язычок», которым сама владела в совершенстве, но непокорность и злость давались мне с трудом. Она говорила, что я слишком робкая. Опасно робкая. В свое оправдание я могла сказать лишь то, что у меня почти не было поводов или шансов тренироваться, ведь я все время сидела взаперти в этой глуши.
— Она не вернется, — сказала Джемма.
Сердце сжалось. Я знала это и сама, но услышать из ее уст было куда больнее.
— Я так и думала.
— Не похоже, что ты убита горем.
— Я злюсь, а не убита горем. Думаю, она ушла от меня по какой-то причине, — я скрестила руки на груди. — Зачем ты здесь? — машинально почесала локоть, лишь бы занять руки. — Почему именно сейчас?
— Ты вообще не должна была оставаться одна целых три, мать их, месяца! — прошипела Джемма. — Мне изначально дали приказ вернуться через две недели, сразу после твоего девятнадцатилетия, но сроки поменялись.
— Приказ? От кого?
— Элоуэн не должна была уходить, — ответила она, так и не пояснив. — Она должна была остаться с нами, но эта женщина всегда делает то, что ей вздумается.
— Она жива?
Джемма кивнула.
— Насколько я знаю.
Я тяжело выдохнула и опустилась на стул напротив Джеммы. Колени дрожали от облегчения. С матерью мы расстались далеко не в лучших отношениях, связь между нами всегда была слабой, и я, возможно, не долго горевала бы о ее смерти, но это еще не значило, что я ее желала.
— Мне нужно кое-что тебе показать, — сказала я.
Я развернула письмо, адресованное «С», и положила его перед ней. Джемма едва взглянула и тут же накрыла ладонью, смяв листок в кулаке.
— Ты знаешь, кто это? — спросила я, настаивая.
Она сделала глоток воды и отвела глаза от моего умоляющего взгляда.
С неприятным ощущением, будто в животе все свело в тугой комок, я выхватила у нее стакан, вынуждая встретиться со мной взглядом.
— Джемма, кому написано это письмо?
— Черт бы побрал Элоуэн за то, что оставила мне свою грязную работу, — со вздохом сказала она и наконец посмотрела прямо на меня, чуть склонив голову. В ее глазах было и любопытство, и жалость — и то, и другое меня бесило. Она кивнула на стакан, требуя вернуть его. — Ты никогда не задумывалась, почему Филипп так пил?
Мать никогда прямо не обвиняла меня в отцовском пьянстве. В этом не было нужды. Достаточно было видеть то печальное выражение, с которым он так часто смотрел на меня. Будто во мне было что-то, что его преследовало. И она ненавидела это. Ненавидела меня.
— Конечно, задумывалась, — ответила я тихо, возвращая ей стакан. Подозрение, что причина во мне, всегда жгло изнутри.
— Никогда не думала, почему не похожа на него?
Я опустила взгляд на свои слишком бледные руки. У отца и у брата была золотисто-смуглая кожа и светло-русые волосы. Я же всегда резко выделялась своей бледностью и странными серебристыми прядями.
— Я никогда не походила и на Элоуэн, — призналась я, хотя всегда завидовала ее роскошным каштановым волосам, высоким скулам и ореховым глазам. Я поднялась и подошла к столешнице, налила кипяток из чайника в глиняную кружку.
— Потому что ты похожа на своего отца, — тихо сказала Джемма, барабаня пальцами по дубовому столу. — На своего настоящего отца.
Я судорожно сглотнула, прижимая горячую кружку к ладоням, чтобы согреть пальцы, дрожащие от холода, который не имел ничего общего с воздухом в комнате.
— «С»? — едва слышно прошептала я.
— Симеон. Симеон Уитлок.
Я была уверена, что уже слышала это имя. Однажды или дважды отец — Филипп — и мать упоминали его, думая, что я не слушаю. Что-то о его желаниях, его приказах и о том, что «время еще не пришло».
— У матери был роман на стороне?
Джемма кивнула, виновато опустив глаза.
Я ожидала, что почувствую ярость, но внутри поднималась совсем иная тягучая тяжесть, словно где-то в глубине я всегда это подозревала. Филипп был для меня скорее далекой тенью, чем отцом. Мы так и не стали ближе, но я всегда ощущала себя прежде всего дочерью своих родителей и сестрой Оливера.
Но теперь я поняла, откуда была эта его отстраненность… Я, наверное, все время напоминала ему любовника моей матери.
— А как же Олли?
— Он их, — ответила Джемма. — Он был сыном Филиппа.
Холод сковал горло. По крайней мере, у нас с Олли была одна мать. Он был моим братом. За это я могла держаться.
Но мать была права, умереть в тот день должна была я.
Связь между мной и ними держалась на тончайшей ниточке — на том, что я была их ребенком. И эта ниточка все же существовала. До этого момента.
С этим открытием жалкая нить оборвалась. Я осознала себя той, кем была на самом деле, — бременем, вечным напоминанием о супружеской измене для Филиппа.
— Узнаю этот взгляд, — резкие, потрясающе красивые черты Джеммы исказились жалостью. — Ты не виновата в пьянстве Филиппа.
— Дело не… — я тяжело выдохнула, пытаясь выровнять голос. — Я не об этом думаю.
Хотя я не могла влиять на обстоятельства своего рождения, я все равно чувствовала тяжесть существования и след из последствий, который оно оставляло. Моя мать всегда оправдывала нашу жизнь в уединении — конфликт рождает конфликт, говорила она. Я поняла это так, что если быть тихой и незаметной, неприятностей удастся избежать. Так мы и жили. Но если я — плод предательства, значит, конфликт, возможно, всегда шел за мной. Возможно, Филиппа и Олли убили из-за меня.
Темная, отдаленная часть меня — та, что хотела обвинить себя хотя бы ради ясности, — шептала: может, так оно и есть.
— Это я виновата в их смерти? — с трудом выговорила я сквозь тошноту. — Это я виновата в том, что… Олли умер?
Губы Джеммы дрогнули, разомкнулись, она выглядела беспомощной.
Ужас, такой же вязкий и тяжелый, как зимнее небо, разрывал нутро на куски. Меня мутило, я отвернулась от нее. Дышать было трудно, будто пытаешься протолкнуть воздух сквозь стекло с едва заметной трещиной. Давление грозило сломать хрупкую выдержку, которой и так почти не осталось.
— Я не знаю, — призналась она тихо. — Я не знаю, кто их убил.
Хотя я знала, Элоуэн винила меня в их смерти. Она никогда не говорила этого прямо, ей и не нужно было. Тот, кто убил их, наверняка пришел за мной. Мы с ней тогда были в лесу, собирали ягоды. Такое простое, невинное занятие, но это я предложила пойти туда тем утром.
Она винила меня. Это было единственным объяснением, почему она бросила меня вот так. Потому что после убийства она едва могла на меня смотреть.
Плечи ныли и отяжелели под гнетом вины.
— Ари, — мягко позвала Джемма. — Мне так жаль. Я не должна была позволять ей выгнать меня, — несмотря на ее стройность и гибкость, пол под сапогами жалобно скрипел. — Так же, как ты сейчас выгоняешь меня. Не делай этого, — умоляла она сзади. Я почувствовала, как ее рука коснулась моей, и отдернула ее. — Послушай…
— Не думаю, что смогу сейчас слушать, — сказала я, отходя прочь с намерением запереться в спальне, где я никогда не спала. Это была комната, в которой я могла спрятаться, и это было единственное, что имело значение. На полпути я остановилась, сжав кулаки. — Но ты можешь остаться, если хочешь.
Молча я взмолилась:
К счастью, Джемма осталась. Спустя часы я наконец уступила жажде и вышла из спальни. Остаток дня мы с ней провели в молчании, несколько раз я пыталась заговорить, отчаянно желая заполнить пустоту, которую во мне вырезало одиночество, но слова так и не находились.
Ночью я снова не смогла уснуть в постели, там было слишком холодно. Я вернулась на пол у камина. Хотела остаться одна, но еще больше хотела спать. Хотела заглушить ненавистные голоса, рычащие в душе.
Мне понадобилось время, чтобы устроиться поудобнее. Я чувствовала, как ее взгляд то и дело скользит по мне, беспокойный и осторожный. Когда она переставала разглядывать меня в свете огня, начинала смотреть я. И тогда заметила то, чего раньше не видела.
Бледная, неровная линия шрама — резкий контраст с ее темной, цвета красного дерева кожи — тянулась от уха и уходила глубоко в ключицу. Это был не единственный шрам. Другой, менее заметный, прятался слева на лбу и исчезал в линии волос. Оба терялись в местах, недоступных случайному взгляду. Следы грубой и жестокой жизни, которую она прожила за этот год. Следы, что уходили внутрь нее самой. И я поймала себя на мысли: а что еще Джемма скрывала? Что еще держала в тайне? Я вдруг поняла, что никогда толком не спрашивала, откуда она взялась. Я знала только, что она сирота. Но с каких пор? Откуда именно?
Я нахмурилась, желудок свело неприятным предчувствием.
Может ли быть так, что и ее обманывали? Она всегда казалась сильной, прямой, порой холодной ко всем, кроме меня, но имела ли она выбор быть другой? Или ее однажды бросили, потом приютили чужие люди — Филипп и Элоуэн Голд — а потом и вовсе выгнали из дома, который был для нее хоть какой-то семьей?
Во мне боролись облегчение и тревога от ее возвращения. Она была лекарством от одиночества и вместе с тем принесла с собой целую охапку тайн.
Кручина мыслей постепенно уступила место усталости, и я провалилась в сон. К счастью, без сновидений.
С первыми проблесками рассвета я устало поднялась с импровизированного ложа на полу и застала полусонную, прислонившуюся к входной двери Джемму.
— Джемма?
— Черт! — она вздрогнула, резко распахнула глаза и метнулась, оглядывая пространство, будто забыв, где находится. Потом рывком поднялась на ноги. — Прости. Я собиралась выйти на охоту, но не хотела оставлять тебя до того, как ты проснешься. Уснула прямо здесь. У тебя ведь только костный бульон остался, а яйца закончились. В погребе запасов нет, ты знала? У тебя почти совсем нет еды, Ари.
Я сглотнула и кивнула.
— Я ходила в ближайшую деревню, пыталась что-то обменять или купить, но… У меня не оказалось ничего, что можно было бы предложить.
Филипп так и не научил меня охотиться, а матушкины наставления следить за фигурой въелись слишком глубоко, чтобы их забыть, так что есть мало было… проще. Так я и протянула столько времени. А потом, когда она ушла, мне и вовсе было все равно, умру я с голоду или нет. Пока голодные спазмы не стали слишком мучительными, чтобы их терпеть.
Все эти оправдания, хоть и истинные, крутились в голове, но я не хотела произносить их вслух, не хотела объяснять, почему не сделала большего.
Так что я сделала то единственное, что умела — сменила тему. Подумала о вопросах, что мучили меня еще вчера ночью.
— Откуда ты пришла, Джемма?
— Где была, ты имеешь в виду? — она оперлась на дверную ручку, выпрямляясь. Наморщив лоб, помассировала шею, наверняка затекшую после сна в неудобной позе. — До того как вернулась сюда, металась туда-сюда между Авендрелем и Вимарой, чтобы…
— Нет, я не о том. Я знаю, что твоих родителей больше нет, но может, есть кто-то еще? Как Филипп и Элоуэн узнали о тебе? Где твои люди?
— Мои люди? — усмехнулась она.
Я скрестила руки на груди, но тут же разжала их и снова нервно сцепила пальцы.
Когда она заметила мое волнение, лицо ее смягчилось.
— Мои люди — это твои люди, Ари, и я расскажу тебе о них, но сначала нам…
— Я сама схожу в сарай, — предложила я. — Мне бы не помешал глоток свежего воздуха.
Джемма открыла рот, чтобы возразить, но, увидев, как я натягиваю лохматые, потертые ботинки на тонкие щиколотки, сдержалась.
— Только побыстрее, холодно нынче. Хочешь, я пойду с тобой?
— Я справлюсь, — я остановилась с рукой на дверной ручке и обернулась. Ее прекрасные светло-карие глаза смотрели на меня с теплотой и жалостью. — Ты будешь ждать меня?
— Да, — она кивнула и ярко улыбнулась, — обещаю.
Шерстяная подкладка изношенных сапог почти не согревала. Я потуже затянула дырявый шарф на шее и прибавила шагу, но вчерашний плотный слой снега и тянущий голод мешали двигаться так быстро, как хотелось.
Закинув корзину на руку, я вдохнула морозный воздух и сглотнула, пытаясь унять тошнотворный комок в горле. Ветер закручивался вокруг, глаза наполнились влагой, но слезы не пролились. Бледными короткими пальцами я ущипнула кожу на предплечье, чтобы убедиться, что все это реально. Что Джемма и правда вернулась.
Я выдохнула с облегчением и зашагала сквозь предрассветный мрак к сараю, торопясь вернуться под крышу, хоть на время спрятаться от ветра. Порыв распахнул дверь настежь, и та билась о стену в тревожном ритме. Тяжелыми шагами я двинулась вперед, ухватилась за ржавую ручку и с трудом захлопнула дверь наперекор жестокому ветру. Замок не стала защелкивать, не хотелось возиться в почти полной темноте на обратном пути, надеясь выйти уже с корзиной свежих яиц. Чтобы впустить побольше света, я распахнула скрипучие ставни окна возле курятника.
Обернувшись к Дейзи, я охнула. Она не сидела в гнезде, сжавшись от холода, как я ожидала. Коричнево-белые перья были разбросаны по полу, перемешанные с алыми каплями.
Сердце гулко забилось, отзываясь в ушах.
— Дейзи?.. — прошептала я, оборачиваясь в поисках, но след из перьев и крови обрывался в пустоте. — Пенни? — я повернула голову вправо. Пенни тоже не было в гнезде. Его и вовсе разнесло, а сбоку зиял огромный след укуса. Два яйца разбились и растеклись по полу кроваво-желтой смесью, похожей на рвоту, которая уже подступала к горлу. — Пенни, где ты?..
Из тени, отбрасываемой сундуком с инструментами у южной стены, на меня уставились глаза цвета янтаря. Глаза темной фигуры. В ее пасти я разглядела неподвижное, искореженное тело птицы — тело Пенни. Кровь медленно стекала с клыков. Все внутри меня оборвалось. Я почувствовала сквозняк и подумала, что это ее душа уходит сквозь приоткрытое окно.
Безжизненное тело Пенни рухнуло на пол, когда волк метнулся в мою сторону. Я отпрянула, успев лишь пнуть его по морде, сбить с толку и рвануться к садовой мотыге в нескольких шагах.
— Нет! — взвизгнула я, но волк уже прижал меня к стене. Все, что я могла, — это тыкать в его оскаленные зубы. Я никогда не видела их так близко, только издали.
Жуткие челюсти становились во сто крат страшнее, когда им хватало всего пары секунд, чтобы оборвать мою жизнь.
Глава 3
Я никогда не училась драться с человеком, а уж тем более с диким зверем. Из пасти волка стекала слюна, капая с окровавленных, гниющих зубов, срываясь с отвисшей, дрожащей губы.
— Назад! — закричала я, грозясь садовой мотыгою. Пройдет совсем немного времени, прежде чем волк поймет: этот инструмент не соперник его грубой силе и ненасытному голоду. — Убирайся прочь!
Я сдвинулась влево в жалкой попытке вырваться, и он, оскалившись, сделал несколько стремительных шагов навстречу. Я ткнула в него мотыгой, только еще больше разъярив. Слишком быстро, чтобы я успела среагировать, его челюсти сомкнулись на моей правой руке. Боль и давящая хватка вырвали из груди пронзительный крик. Волк волочил мое обмякшее тело по дощатому полу амбара, пока удар черепа о пустую кормушку не выжег из меня последние силы и не затуманил зрение.
Мир закружился вихрем. Слезы обожгли глаза, скатились по щекам, но дыхание покинуло меня, а без дыхания не бывает и слез.
— Пожалуйста! — голос сорвался в мольбе к дикому зверю. Одна лишь левая рука, целая, оставалась щитом. Я подняла ее, вздрагивая, будто знала: в следующую секунду мне конец.
…но его не последовало. Волк перестал рычать, и сквозь туман слез и ужаса мне почудился… визг.
Помещение кружилось вокруг, будто я оказалась в центре вихря. Я сосредоточилась на ладони, вцепившейся в покрытый сеном пол амбара, чтобы удержаться хоть за каплю равновесия. Сквозь мутное зрение удалось различить огромную фигуру, возвышающуюся надо мной. Мужчина. Сквозь узкие щели пробился утренний свет и выдал его силуэт: широкоплечий, могучий, одетый просто, но надежно — в темную, потерявшую блеск и потрескавшуюся кожу.
Тишину прорезал звон, его клинок упал на пол. Он пошатнулся от потрясения, а потом рухнул на колени передо мной. Его руки потянулись к моему лицу. Я застыла, беззащитная и испуганная, но руки его, грубые и мозолистые, оказались неожиданно мягкими. Я вцепилась взглядом в его лицо, чтобы мир вокруг снова не закружился. В его карих глазах, темных, как гикори4, жила… тоска.
На правой стороне лица тянулся рваный шрам, начинавшийся над бровью и исчезавший под темной бородой, того же цвета, что и длинные до плеч волосы, частично собранные в узел. Он был заметно старше. Гораздо моложе моего отца, но не меньше чем лет на десять старше меня.
— Кто… кто ты? — выдавила я, пытаясь усмирить дрожь в теле. Я дернулась, желая отстраниться от странно знакомого прикосновения, но не смогла бы без его поддержки. Я оказалась пойманной и не знала, в какую сторону бежать.
Услышав мой голос, он резко выдохнул, словно из груди выбили весь воздух. Его ладони скользнули с лица на плечи и стали осторожно растирать их, согревая. Этот человек, кем бы он ни был, мог раздавить меня одной рукой, но он был нежен — прикосновения его пальцев разительно противоречили его силе и суровому виду. К тому же он только что убил волка, словно это было пустяком.
И вдруг… три простых слова.
— Я нашел тебя.
Грудь сжалась. Дрожь разрывала меня, и я боролась с соблазном расслабиться. Его глубокий, успокаивающий голос манил отдаться ощущению безопасности, в котором не было никакого смысла, ведь я не знала этого человека. Я снова и снова напоминала себе об этом, судорожно втягивая воздух, когда он приблизился, когда одна его грубая, но осторожная рука вернулась к моей щеке в нежном прикосновении. Утренний свет, пробившийся сквозь трещины ветхого амбара, упал на его лицо, и в честном взгляде засияли переполняющие эмоции.
— Теперь ты в безопасности.
Я собрала в себе силы, чтобы взглянуть мимо него, туда, где на полу курятника распростерся мертвый волк — шея вывернута, сломана, залита кровью.
— Волк мертв, — выдохнула я.
Мужчина откашлялся.
— Да. Ты ранена? — его взгляд скользнул вправо, туда, где я чувствовала медленно стекающее тепло. — Ударилась головой?
Я кивнула и подняла дрожащую руку к быстро набухающей шишке у виска. Волосы были влажными и липкими от крови.
Он наклонил мою голову то в одну, то в другую сторону, оценивая повреждения.
— Зрение мутное?
— Я… я не знаю, — пробормотала я. Все тело все еще трясло.
Он поднял три пальца.
— Сколько?
— Т-три.
Кивнул и крепко ухватил меня за локоть. Я дернулась. Не от боли, а потому что поняла: если захочет, причинит ее без труда.
— Сможешь идти?
Я попыталась встать на дрожащие ноги, опираясь на него ради хоть какой-то поддержки. Его предплечье было твердым и массивным, я его могла охватить его лишь наполовину своей крошечной ладонью.
— Я… я…
Ноги оторвались от земли, прежде чем в голове успела оформиться хоть одна связная мысль.
Одним резким движением он поднял меня на руки, прижимая к себе: одна рука крепко удерживала под коленями, другая надежно поддерживала спину. Почти не задумываясь, и я не могла понять, откуда взялся этот порыв, я обвила его шею руками и прижалась щекой к груди. Импульс был безрассудным, но… он пах виски, кожей, кедром и… огнем. Его движения, быстрые и уверенные, заставляли задуматься: может быть хоть на минуту закрыть глаза и просто отдохнуть? Хоть на секунду. В свете рассвета я видела, как по его жилистой шее проступают вены, как напрягается челюсть. Он сдерживал что-то, но что именно — оставалось тайной.
Как только мы пересекли порог хижины, он бережно опустил меня на пол, но ладонь не убрал, оставив ее на пояснице, удерживая от падения. Я уже собиралась обернуться, чтобы разглядеть его получше при свете, когда в комнату вбежала Джемма.
— Ари, вот ты где! Эти идиоты только пришли, пока тебя не было, и… Черт! — она ахнула, увидев мое израненное тело, и кинулась ко мне. — Ты в порядке? Что, мать твою, случилось?
Рука мужчины за моей спиной напряглась.
— В амбаре был волк, — я прокашлялась. — Куры погибли.
Джемма заключила меня в крепкое объятие. За ее спиной от стола поднялись трое молодых мужчин. Двое с черными волосами, один светлый, и в глазах у всех троих светилась доброта. Они не выглядели такими грозными, как мой убийца волка, но их присутствие сразу сделало мебель в нашем маленьком доме до нелепости крошечной.
Когда я попыталась снять куртку, боль в руке обожгла резким напоминанием. Без лишнего слоя одежды следы укуса ощущались куда сильнее.
— Уф… — выдохнула я, глядя на изуродованную, кровоточащую плоть и стараясь не поддаться тошноте. Выглядело это хуже, чем ощущалось.
— Можно?
Из горла вырвался невольный звук — то ли писк, то ли всхлип, — когда рядом раздался его низкий голос.
Не дожидаясь ответа, мой спаситель крепко обхватил мою здоровую руку грубыми пальцами и повел меня к креслу у камина. Ком в горле мешал дышать, когда он опустился на колено справа от меня. Он протянул руку, взглядом и легким наклоном головы приглашая довериться. Я замерла, настороженно глядя на него. И действительно, было из-за чего насторожиться, этот человек огромный, пугающе красивый, старше меня, и с руками, которые всего мгновение назад без труда убили волка.
— Укус нужно обработать, — произнес он, голосом глубоким, обманчиво мягким, но повелительным. — Позволь мне помочь.
Слова пронзили глубже, чем рана, и одновременно согрели меня изнутри. Я ахнула, пораженная тем, как быстро мое тело откликнулось на него, но осторожно протянула руку и закатала рукав рубашки. Джемма вскрикнула, увидев следы укуса.
Убийца волка действовал без колебаний. Его взгляд не дрогнул перед кровью. Сжав мое запястье железной хваткой, он достал из сумки бутылку с едким запахом спиртного. Выдернув пробку зубами, крепко удержал мою руку. Я зажмурилась и втянула рваный вдох, когда жидкость прожгла кожу огнем. Его глаза метнулись к моим, и я следила за каждым движением, пытаясь не пропустить ни единого.
Было ясно, он делал это не в первый раз. И в этом, как ни странно, я нашла утешение — доверие к человеку, который точно знал, что делает, давало ощущение безопасности.
— Повязку нужно сменить не позже завтрашнего утра. Раньше, если кровь просочится насквозь, — сказал он, и, закончив, аккуратно закрепил бинт.
Я вздрогнула от давления ткани на кожу. На миг наши глаза встретились, сердце рванулось вверх, ладони вспотели.
— Потом меняй повязку каждый день, или чаще, если промокнет, пока все не заживет.
— Спаси… — я прокашлялась, голос едва прорезался шепотом. — Спасибо.
Он кивнул коротко, строго, и поднялся во весь рост. Его темный взгляд задержался на моем лице — такой тяжелый, что я едва выдерживала.
— Повезло, что он не отхватил всю руку, верно? — раздался голос одного из мужчин за столом, разорвав напряжение. Я обернулась, но убийца волка уже отступил к стене, встав у очага.
— Не пугай ее! — тем временем Джемма уже готовила напитки для гостей, коленом столкнув с последнего свободного стула пару вытянутых ног в сапогах. — Она еще не привыкла к тому, что у нее дома вдруг появляются сразу четверо грязных мужиков.
По виду, им было от двадцати до тридцати. Старше меня, но моложе убийцы волка. Тому, казалось, было около тридцати, может чуть больше. Хотя откуда мне знать, с моим-то скудным опытом общения с мужчинами?
Джемма принесла мне стакан воды, а увидев шишку на лбу, завернула лед со снегом в тряпицу и приложила к ней, чтобы снять опухоль. А остальные… смотрели. Глядели на меня так пристально, что я с трудом сдерживалась, чтоб не отшатнуться. Да, в их взглядах было тепло, но от того, что все они смотрели на меня одновременно, я чувствовала себя выставленной напоказ. Они были до ужаса привлекательны, и я не знала, сколько позволено разглядывать их в ответ, — не слишком ли долго, не слишком ли нагло, не слишком ли невежливо… Но они смотрели на меня.
И я, черт возьми, тоже не могла не смотреть на них, широко распахнув глаза, будто боялась упустить что-то важное.
— Джемма? — прошипела я испуганно, не смея оторвать от них взгляда. — Кто у меня в доме?
Она обошла меня и встала за спинкой кресла. Положив ладони мне на плечи, мягко привлекла мое внимание к дивану, куда пересели трое из четырех незваных гостей.
— Эти мужчины пришли помочь.
Я резко отстранилась от Джеммы и метнула на нее нервный взгляд.
— Каз Синклер, — первым заговорил один из них, голос его был легким и певучим. Каз оказался самым высоким из троицы: худощавый, с блестящими черными волосами и карими, с зеленоватым отливом глазами. Я прикинула, что он старше других, кроме того, кто спас меня. Он изогнулся в театральном, игривом поклоне. — А это мой брат Финн, — добавил он, указывая на мужчину рядом.
Тот был моложе на год-два, но с почти теми же чертами лица и глазами. Чуть ниже ростом, но что терял в сантиметрах — а это было не так уж много, — восполнял шириной плеч и силой.
— Для нас это большая честь, — Финн поклонился куда сдержаннее брата. — Мы давно ждали этой встречи.
Третий — светловолосый юноша с веснушками — застенчиво мне улыбнулся и кивнул.
— Да, честь, — повторил он за Финном. — Я — Эзра.
Я метнула настороженный взгляд в сторону Джеммы.
— Да… — голос осекся, щеки запылали от смущения. — Для меня… тоже, — пробормотала я неловко.
— Что такая тихая? — Каз рассмеялся, глаза его сверкнули весельем. Финн метнул в него предостерегающий взгляд. — Мы здесь, чтобы защищать тебя и составить компанию. Не больше.
— И зачем мне защита? — я уставилась на Джемму.
Она не ответила, только скривилась и перевела взгляд на остальных. Я нахмурилась и сложила руки на груди, стараясь не задеть раненую. Что еще она от меня скрывала?
Тревога тяжелым грузом придавила грудь. Мой загадочный спаситель стоял у камина, сняв куртку, и при тусклом свете выглядел еще более внушительным. Руки на груди, ростом выше всех на голову, он казался огромным. Лицо суровое, напряженное, челюсти сжаты. Он выглядел… жестоко.
Губы его плотно сомкнуты, волосы — темно-каштановые, частично собранные черным кожаным ремешком, борода густая, ухоженная. Дикий, но сдержанный. Весь в черном: рубашка с закатанными до локтей рукавами, верхняя пуговица расстегнута. Оба предплечья покрывали татуировки — ровные зарубки, спиралью уходящие под ткань. Мышцы натянуты под кожей, вены вздулись, словно канаты.
И все же сквозь это напряжение в его глазах — теплых, как мед, как древесина гикори — сиял свет.
Он был так свирепо прекрасен и пугающе притягателен, что я вынуждена была напоминать себе дышать.
Когда дыхание сбилось, он заметил это. Лицо, суровое до того, стало мучительно напряженным, брови сошлись на переносице.
Он молчал, наблюдая, пока трое у дивана обсуждали дорогу, выпивку, ужин и погоду. Напряжение, исходящее от него, должно было раздражать, но его взгляд, неотступный и всепоглощающий, странным образом словно держал меня в равновесии… во благо это или во вред.
— Мне сказали, что будет трое, а не четверо, — голос Джеммы прозвучал нарочито высоко, всегда таким становился, когда она нервничала. Она принесла поднос с чаем, кофе и кружками и поставила на стол. — Я ждала братьев Синклеров и Эзру. Так договорились Симеон, Элоуэн и Уинтерсоны5. Трое. Ни больше, ни меньше, — она метнула злой взгляд на моего убийцу волка в углу. — Так кто же ты?
Вопрос, который мучил и меня, но я упрямо продолжала смотреть только на Джемму.
— Это Смит. Приказ Симеона, в последний момент, — вмешался Каз, потом кивнул в мою сторону. — Держу пари, моя девочка рада, что он с нами.
Щеки вспыхнули жаром. Слова застряли в горле, как камень. В отчаянии я посмотрела на Джемму, ища поддержки. Я не должна была быть взволнованной, должна была быть в ярости…
Но в доме сейчас было шестеро человек — с Джеммой и этим… Смитом. Больше людей, больше, чем я когда-либо помнила в этих стенах. И вопреки здравому смыслу, несмотря на тревогу и неспособность говорить, я не спешила прогонять это внезапное тепло компании.
Одиночество сделало меня иррациональной.
— Не твоя она, придурок, — Эзра сверкнул ярко-голубыми глазами на Каза, его голос прозвучал недовольным стоном.
— Ох, да не делай вид, что всю последнюю неделю говорил хоть о чем-то, кроме встречи с ней, Эз, — Каз сделал небрежный глоток кофе и вскинул бровь на Эзру.
— Да, но она же моя… — Эзра осекся, бросив на Каза яростный взгляд, а потом повернулся ко мне. Со светлыми, песочного оттенка волосами и ямочками на щеках он до ужаса походил на Оливера. А глаза… эти глубокие голубые глаза… это были глаза Филипппа и Оливера. — Ты моя кузина, — его неуверенность, хоть и не помогала моим нервам, оказалась трогательной. По крайней мере, я была не единственной, кто замялся. — По отчиму, если точнее. Моя мать была старшей сестрой Филипппа, — быстро добавил он.
— Что? — у меня вырвался рваный вдох. Я понятия не имела, что у Филипппа была сестра. Или вообще какая-то родня, если уж на то пошло. — Джемма?
— Эзра, — произнесла Джемма медленно, будто боялась, что я не в состоянии все осознать. Она положила длинные пальцы на предплечье Эзры. — Он твой кузен, Ари. Он твоя семья.
— У меня уже была семья.
Слова сорвались с губ, как непослушные клинки. И я возненавидела себя за них.
Финн и Каз одновременно сложили руки на коленях, губы их плотно сжались. Они терпеливо ждали, когда кто-нибудь разрядит тишину.
Эзра тяжело вздохнул. Я ждала злости, но в его глазах плескалось лишь сочувствие, и я надеялась, что он не станет винить меня за это.
Я украдкой взглянула на мужчину, которого теперь знала под именем Смит, и увидела, что его непроницаемые глаза были устремлены в пол, а мышцы на челюсти ходили от напряжения.
— Прости, — выдохнула я, снова обернувшись к Эзре. — Извини, это было лишним.
Эзра отмахнулся и пожал плечами.
— Ты многое пережила, — он посмотрел на меня, потом на остальных и вдруг усмехнулся. — Будь я на твоем месте… Если бы мне внезапно сообщили, что мне суждено спасти мир, я бы тоже не слишком обрадовался.
Джемма зажала глаза ладонями и тяжело выдохнула, скривившись.
— Что? — в горле у меня застрял ком. Злость на нее не утихла, но теперь ее перекрыло тошнотворное чувство, глубоко осевшее в животе.
— Ты ей не сказала? — почти выкрикнул Финн, на лице его отразилась смесь тревоги и ехидства. — Ну, заебись.
— Сейчас все веселье начнется, — Каз откинулся назад, закинув крепкие руки за голову. Его карие, с зеленоватым отливом глаза блеснули из-под темных прядей, куда более растрепанных, чем у брата.
— Я собиралась, — проворчала Джемма, глядя на них обоих исподлобья. — Элоуэн оставила Ариэллу, которая ни черта мне не доверяла. Я только сказала, что Симеон ее настоящий отец, и ей нужно время, чтобы все переварить, — она заломила пальцы, а потом взмахнула ими в отчаянии. — Все это блядский бардак!
Я сглотнула и обвела всех взглядом, пытаясь найти хоть крупицу уверенности или поддержки, что-то, что не заставляло бы чувствовать себя окончательно потерянной. И взгляд мой остановился на высокой, массивной фигуре у стены. Смит встретил меня глазами мгновенно. Будто ждал, когда я посмотрю на него.
То чувство безопасности, которое я испытала, когда он нес меня из амбара, все еще согревало, но это было… неправильно. Я знала: я настолько отчаянно жаждала близости, что готова была доверять любому, кто переступит порог. Почему-то инстинктивно я выбрала его, хоть и казалось, что не стоило.
— Что ты должна мне сказать? — я снова повернулась к Джемме, чувствуя себя чуть собраннее. — Говори.
Она опустилась в пустое кресло напротив, переплела длинные пальцы на коленях и прочистила горло.
— Ты же помнишь, что я рассказывала тебе о Темных веках? Более четырехсот лет назад династия Рексусов правила Ниридой.
Я кивнула. Линия Рексусов была уничтожена какими-то отщепенцами, но до своей гибели они держали власть столетиями. Безжалостно. Они пользовались страхом и ложью, требуя подчинения.
— Наш народ голодал при их правлении, — продолжила она. — Те, кто не умирал от голода, убивали друг друга, пока правящие тираны держали все богатство и силу в своих руках. Пока люди не нашли способа свергнуть их. Люди — двое мужчин, если быть точной, — ее взгляд скользнул на остальных, пока она открывала мне то, о чем прежде умалчивала. — Одни говорят, что те двое заключили сделку с двенадцатью богами, другие — что им просто повезло.
Я неловко переместилась в кресле. Родители никогда не позволяли мне читать книги о пантеоне двенадцати богов — Сельварен6. Я знала лишь, что их двенадцать, что они не проявляли милости к большинству. И ничего больше.
— А как думаешь ты?
Джемма вздохнула.
— Думаю, нам следовало понимать, что человечество не способно обладать безграничной силой и не использовать ее во зло.
По шее, будто колючим хлыстом, обвилась лоза тревоги.
— Те двое юношей были друзьями детства… — Джемма расправила плечи и продолжила. — Они отправились на поиски магии Сельварен — магии, о которой лишь ходили легенды. Они думали, что это пустая затея, детская сказка для воображал с богатой фантазией. Но им нужно было хоть что-то, чтобы свергнуть тиранов. На поиски ушло больше десятилетия, и все же магию они нашли. Где именно — не раскрыли, но спрятанную глубоко под землей Нириды силу они присвоили себе и использовали ее, чтобы уничтожить семью Рексусов.
Битва вышла быстрой и бескровной. Новый порядок должен был стать мирным, устойчивым — лучшим для нашего народа. И это действительно сработало. Какое-то время у этого мира был новый старт. Земля возделывалась с помощью доброй магии. К людям относились справедливо, ресурсы делились поровну, власть распределялась равномерно. Впервые за века у Нириды появилась надежда на будущее.
— Хорошо, — я сдвинулась на месте. — Продолжай.
Взгляд Джеммы снова метнулся по комнате, и она призналась:
— Одним из тех двоих был Симеон. Твой отец.
Я с неверием уставилась на остальных, надеясь увидеть на их лицах хоть тень удивления, но они были неподвижны и невозмутимы, будто знали это всегда.
Я вскинула брови.
— Я думала, они жили больше четырехсот лет назад.
Резкий щелк языком о небо заставил меня вздрогнуть. Каз зашевелил пальцами в воздухе и произнес:
— Магия Сельварен, Ваше Высочество.
Финн закатил глаза и буркнул:
— Учись чувствовать момент.
Каз хмыкнул. Я сделала для себя пометку: старший из этих красивых черноволосых братьев умел шутить в любое время и в любом месте. Может, позже я бы оценила это чувство юмора, но только не сейчас.
— Магия, — повторила я скептически.
Ну да,
— Ты королева, Ари, — Джемма прикусила губу, и в ее глазах отразилось сожаление о том, что она сказала дальше. — Королева. На самом деле, королева.
Глава 4
— Королева, — медленно повторила я.
Джемма кивнула.
Я была слишком ошеломлена, чтобы говорить, и зажмурилась, пытаясь отгородиться от всего, кроме ее слов.
— Я говорила, что было двое мужчин, — голос Джеммы стал тише. — Второго зовут Молохай.
Она сказала «зовут», а не «звали». Волнение во мней закрутилось вихрем. Это должно было означать, что Молохай все еще жив после четырехсот лет, точно так же, как и Симеон. И если этого было недостаточно, чтобы скрутить желудок в узел, то его зловещее имя справилось с этим на ура.
— Симеон предпочитал работать с травами, зельями и заклинаниями. Он был — и есть — методичен, а Молохай был более… экспериментален в магии. В свое время они прекрасно взаимодействовали, и новый мир ничего не недоставало, но со временем Молохай захотел то, чего не мог получить.
Мой желудок сжался от ужаса в взгляде Джеммы.
— У Симеона была сестра, — продолжила она, — на десять лет младше его и Молохая. Ее звали Кристабель. Она была ангельски прекрасна, и пока Симеон и Молохай были подобны богам, они позволяли Кристабель быть королевой народа, любимой и безусловно почитаемой. Симеон и даже Молохай тогда понимали, что нужно править иначе, чем предыдущие поколения, чтобы заслужить доверие людей. Мужчины из рода Рексусов были жестокими и считали, что Нирида окажется слишком слабой, если при власти будет женщина.
— Поэтому создавалось впечатление, что за женщиной стоит кто-то «настоящий», кто действительно правит, — добавил Финн, поднимая кружку в мою сторону. — Они принимали большинство решений сами, но делали Кристабель лицом власти. Пока в кровной линии жила женщина, править должна была женщина.
— Правительница с мягким сердцем, — добавил Каз, положив руку на грудь. — Меньше шансов на восстание.
— Они использовали ее? — спросила я, чувствуя, как подкашиваются колени.
— Она согласилась с этим, — Джемма сердито посмотрела на братьев Синклеров. — А Молохай любил ее, точнее, был одержим, но в тот момент, когда она стала достаточно взрослой, чтобы познать любовь, она отдала свое сердце другому. И хотя Молохай одаривал ее дарами, магией, всем, что только можно пожелать, она так и не полюбила его в ответ. Ее сердце принадлежало другому — молодому, уважаемому солдату небольшой, но растущей кавалерии. Когда Кристабель вышла за него замуж и забеременела, вся доброта, удерживающая Молохая в узде, исчезла. Его ярость вырвалась наружу. После рождения ребенка Молохай убил мужа Кристабель, а затем убил и ребенка. Проткнул сердце младенца всего через несколько дней после рождения.
Тошнота подступила к горлу. Какое должно быть это ничем не сдерживаемое зло, чтобы убить младенца…
Джемма сделала паузу, позволяя информации осесть, и с тревогой посмотрела на меня. Я глянула на Каза и Финна напротив, на Эзру рядом — все трое сидели тихо, сложив руки на коленях. Их лица были серьезны, но, по-видимому, они эту историю слышали сотни раз, и эту ее мрачную, но неотъемлемую часть.
— Почему я узнаю это только сейчас? — в сердце проснулась злость. Ноздри раздулись. Инстинктивно я снова перевела взгляд на Смита, чьи губы были сжаты, челюсть напряжена, а гнев сдержан, будто ради меня. Это ощущение поддержки, тихой, но непреложной, окутало меня полностью.
— Потому что твои родители пытались тебя защитить, — Джемма встала из-за стола и начала расхаживать по маленькой кухне. Три шага туда и три обратно. — Видишь ли, убийство ребенка Кристабель было недостаточным для Молохая. Он вернулся к месту, где он и Симеон нашли магию, и взял больше. Он взял что-то темное и злое — всепоглощающие тени. Он проклял Кристабель ужасной болезнью, заставив ее умирать медленно и мучительно. Она умерла через шестнадцать лет, бездетная, в тридцать семь. Заклятия Симеона, соблюдающего правила равновесия, не могли противостоять теням Молохая, и ему пришлось скрываться.
— Значит, Симеон, четырехсотлетний мужчина, оплодотворил мою мать, а теперь Молохай хочет убить меня, — пришла я к ужасному выводу.
Джемма тяжело вздохнула, словно тоже имела право быть подавленной, и продолжила:
— Считается, что когда Симеон и Молохай открыли ту силу в Нириде, она вплелась и в их семьи. Кристабель начала видеть будущее. В последние годы жизни ее видения подтвердились. За три дня до смерти она проснулась посреди ночи и вызвала Симеона к себе с последним предсказанием.
Я уставилась в окно и пыталась вспомнить хоть какие-то намеки на эту историю в надежде, что Филипп и моя мать что-то мне рассказывали. Что они не держали меня в неведении. И, может быть, так оно и было до несчастного случая, но с тех пор моя память исчезла; любые попытки вспомнить оказывались тщетными. Стоило мне приблизиться к чему-то цельному, как оно вырывалось из памяти некой силой, будто та травма — та самая преграда, что удерживала мои воспоминания — была живой и активно сопротивлялась мне.
— Каково было предвидение? — спросила я.
Джемма откашлялась.
— Молодая королева, рожденная от древней крови, покинет жизнь в уединении, овладеет силой, благословленной богами, выйдет замуж за принца народа и воскресит этот мир из тьмы Молохая.
Молодая. Древняя кровь. Покинет жизнь в уединении. Сила.
Глаза мои расширились, а слова Джеммы крутились в голове, словно застрявшая пластинка. Неужели поэтому Филипп и моя мать держали меня здесь, чтобы защитить от всего этого, пока я не стану достаточно взрослой? Стану ли я когда-нибудь достаточно взрослой? Достаточно готовой? Хотели ли они дать мне нормальное детство? Может, это бы сработало, если бы я хоть что-то помнила о нем. Джемму прислали к нам домой просто для того, чтобы социализировать меня? После того как я проснулась в семнадцать без памяти, я начала отстраняться, но дать мне подругу, только чтобы потом забрать ее… Что-то было не так.
Особенно когда я посмотрела на свои хилые руки.
— Нет, — дрянное старое зеркало на стене издевалось, отражая мое растущее беспокойство. — Это неправильно. У меня нет никакой силы.
— Ари, — она остановилась, ее голос замедлился и смягчился, словно я была трехлеткой, собирающейся закатить истерику. — Ты далеко не одна в этом. Когда Симеон ушел в подполье в маленькой деревушке на юге Уоррича, он встретил семью Уинтерсон. Вместе они двинулись на юг, в Авендрел, собрали сопротивление и построили общину под горой. Крепость стремительно росла последние четыреста лет, — Джемма опустилась и взяла мои руки. — Из ужаса, который Молохай навел на наш народ, родилась сплоченность. Молохай по-прежнему контролирует большую часть южных земель, но мы удерживаем север. А Пещеры Уинтерсон — там сейчас твоя мать, — добавила Джемма, словно новость о моей халатной матери могла все исправить. — Наш лидер, Алистер Уинтерсон, и его жена Офелия сейчас правят там. Вот зачем мы здесь. Чтобы сопроводить тебя к Симеону. Он обучит тебя управлять своей силой, а затем ты отправишься в Пещеры.
Я покачала головой, но она сжала мои руки, кивая, пытаясь успокоить.
— Более тысячи человек ждут тебя, готовые сражаться рядом, готовые служить тебе.
Эзра откашлялся и бросил на Джемму строгий взгляд. Она ответила предупреждающим прищуром.
— Еще что-то? — с трудом выдавила я.
Джемма тяжело вздохнула и скривилась.
— Принц народа в пророчестве — это внук Алистера Уинтерсона, Элиас. Он командует твоей армией и станет твоим мужем.
— Почему? — я дрожала, бросая отчаянные взгляды по очереди на каждого из них, пока взгляд не упал на Смитa — мужчину, который давал мне неожиданное чувство безопасности — в последней, безнадежной мольбе о помощи. — Я… я не хочу замуж.
Как я могла? Мне еще не было и девятнадцати. Я не успела пожить, меня никогда не целовали.
Широкие плечи Смитa опустились с тяжелым вздохом, и из его измученных глаз потекла неожиданная сочувственная теплота.
— Потому что тебе нужна его армия, — ответила Джемма, привлекая мое внимание обратно к себе. — Народ будет сражаться лучше, если будет единым фронтом.
— А я должна выйти за него замуж, чтобы объединить их?
— Симеон заключил сделку с Уинтерсонами, — Эзра пожал плечами. — И это было в пророчестве Кристабель.
Увидеть Филиппа и Оливера мертвыми, с перерезанными горлами, чуть не свело меня с ума. Но не совсем. Нет, мой измученный разум был достаточно ясным, потому что если бы это было не так, я бы не услышала этот щелчок, когда все остальное взорвалось в груди.
Мне было предсказано уничтожить самого темного и могущественного колдуна последних четырехсот лет. И еще мне предстояло выйти замуж за какого-то случайного принца в золотых доспехах. Джемма упомянула о моем браке словно… между прочим. Как будто отдать свое сердце какому-то мужчине, которого я не знаю, — совершенно естественно.
Сердце билось так, что казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Дыхание стало поверхностным. Слезы навернулись на глаза. Я могла бы попытаться убежать. Если бы Джемма, Эзра или братья Синклеры меня не поймали — Смит поймал бы точно. Только полный дурак мог бы подумать, что способен ускользнуть от такого мужчины. Может, лучше уж быть дурой, чем оказаться в этом… в этом кошмаре, но что-то настойчивое тянуло в груди, умоляя взвесить все тщательнее, прежде чем отдаться инстинкту бегства.
Стоило ли жить скучной, одинокой жизнью по собственному выбору? Или я могла бы наслаждаться жизнью, полной путешествий и приключений, даже если каждый важный выбор уже сделан за меня? Если я откажусь, вытащат ли меня отсюда силой? А если позволят остаться, действительно ли я хочу провести остаток жизни в доме, полном только голода и призраков прошлого?
— Мне нужен воздух, — я почти опрокинула кружку с чаем, резко вскакивая со стула.
— Ари! — Джемма встала, чтобы последовать за мной, но я уже была на полпути к двери. Могу же быть быстрой, когда хочу. — Ари, постой…
Дверь с грохотом захлопнулась за мной, прерывая ее слова и даря мгновенное облегчение от удушающих истин, что таились за стенами, теперь похожими на тюремную камеру.
Ее история крутилась у меня в голове, пока я не запомнила каждую деталь. Детали мира, в котором я жила, но о котором слышала впервые. Тысяча людей, отчаянно ждущих моего появления и жаждущих предводительства, которое я не могла им дать. Обручение с известным, красивым, по ее словам, мужчиной, которого я никогда не встречала и, вероятно, разочарую своей неуверенностью и отсутствием способностей. Два четырехсотлетних мужчины, один из которых мой настоящий отец, другой — злой колдун, которого, согласно пророчеству моей умершей, ясновидящей тети, могу убить только я.
А я весила всего сто десять фунтов (прим. 50 кг.) и, конечно же, не обладала магией.
Все это казалось чудовищно странной шуткой, и я не могла выбросить из головы образ богов, или бога, или кого-то там, кто развалился в золотом кресле с вкусной закуской в руке и прохладным напитком в другой, наблюдая, как я метаюсь, и смеясь надо мной.
За спиной дверь скрипнула, открываясь.
— Джемма, мне нужно побыть…
Я замерла. Это была не Джемма. Вид Смитa в тусклом утреннем свете, высокого и внушительного, приковал язык к небу. Я втянула воздух, когда он сократил расстояние между нами, держа в большой руке мою изодранную синюю вязаную шапку и перчатки, а на предплечье наброшенное толстое шерстяное одеяло.
— Что ты делаешь? — я вытерла слезы тыльной стороной руки.
Он осторожно надел шапку на мою голову, перчатки — на маленькие руки и накинул одеяло на плечи.
— Я мог бы спросить тебя то же самое, — он отступил и скрестил мощные руки на широкой груди. Легким кивком одобрил мое укрытое тело и отошел. — Ты только что выбежала на улицу в середине зимы без пальто или чего-то теплого. Нацелилась сразу и на обморожение, и на переохлаждение?
— Я хотела побыть одна.
— Этого не будет, — ответил он резко. — Но ты даже не узнаешь, что я здесь.
Не думаю, что это вообще возможно. Он пронзал мою спину взглядом, словно лиса, одержимая идеей сделать меня своей норой.
— Что будет, если я скажу «нет»? — я сглотнула, бросив взгляд назад, а потом вверх на него. Боги, какой же он был огромный. — Что будет, если я останусь здесь?
— Если повезет, ты в конце концов умрешь от голода, — ответил он резко. Быстро — почти незаметно — его напряженный взгляд скользнул по моему тонкому, дрожащему телу с головы до ног. — Но что-то мне подсказывает, что ты это уже знаешь, так что я потрачу время и отвечу, — он наблюдал, как я обхватила себя дрожащими руками, и вспышка раздражения — нет, злости — затемнила его карие глаза. — Если чудом ты не сдохнешь в этих убогих условиях, в которых тебя оставила Элоуэн, то не пройдет много времени, прежде чем Молохай узнает, где ты, и начнет охоту. Когда это случится, волк в сарае покажется дружелюбной дворняжкой по сравнению с теми чудовищами — и людьми, и зверями, — которые сперва изнасилуют твою плоть, а затем ею полакомятся. И после долгого времени, наполненного ужасами, они убьют тебя медленно, мучительно, а потом позволят своим голодным псам глодать твои кости.
Содержимое моего пустого желудка забурлило.
— Значит, у меня нет выбора? — выдохнула я, чувствуя, как слезы подступают, угрожая пролиться на щеки.
— Выбор у тебя есть, Ари, — его губы вытянулись в жесткую линию. — Просто он, блядь, паршивый.
Из моего горла вырвался удивленный, полный подступающих слез смешок. Он был резок, но честен, и я поймала себя на благодарности за это.
— Почему я? — воздух вылетел облачком пара, голос сорвался. — Боги, почему я?
Я бы подумала, что это невозможно, чтобы суровые, изрезанные шрамами черты Смитa смягчились, но когда он увидел мои слезы, это произошло. Смягчилось все. Напряжение в его мышцах растворилось, и волна сочувствия обрушилась на меня, как кипяток. Она обожгла всего на секунду, а потом остудила, оставив кожу с легким ожогом, но обновленной.
— Полагаю, нам придется выяснить это вместе.
Я выпустила клубок пара, делая вид, что раздражена, но его слова были как успокаивающий бальзам на ноющее сердце и запутавшийся разум.
Смит остался со мной, пока мне не наскучил холод, и я не повернула обратно к дому. Он потянулся через мое плечо, ухватился за дверь и распахнул ее. Я вздрогнула, ощутив жар его тела так опасно близко. От тревожного и безответственного, но неоспоримого желания попросить его обнять меня и защитить от всего этого.
— Спасибо, — пробормотала я, надеясь, что он понял: я благодарна не только за дверь.
Когда я вошла, остальные поднялись. Я позволила теплу дома успокоить дрожащие вдохи и отметила за своей спиной спокойного, неколебимого Смитa.
— Ладно, — выдавила я.
— Ладно? — переспросила Джемма с сомнением.
Я расправила плечи, примеряя на себя уверенность. Если играть роль достаточно долго, рано или поздно она может превратиться в правду.
— Я не знаю, как справлюсь. Не могу сказать, что это то, чего я хочу, потому что сама толком не понимаю, чего хочу, — в груди поднялась волна раздражения от их сочувственных взглядов. Я не сердилась на Джемму и мужчин, но их жалость ощущалась дешевым утешительным призом за отсутствие выбора. Пожалуй, я бы предпочла мрачное молчание Смита за спиной жалости друзей. — Но все же… разве имеет значение, чего хочу я, если на кону стоит жизнь каждого в этом мире?
А еще — либо я уйду с ними, либо, по словам Смитa, умру медленной и ужасной смертью, но этого я не решилась сказать вслух.
Тишина.
Мое сердце колотилось, а чувство вины переплеталось с горечью за резкие слова, но была ли я не права? Чем их можно было успокоить, если не согласием? Я пыталась уступить, не скрывая своих истинных чувств. Это был тонкий баланс, которому мне придется научиться, если я хочу вести за собой хоть кого-то.
— Мы тебя не разочаруем, — наконец заверил меня Каз, подмигнув и улыбнувшись.
Я покраснела, не привыкшая к вниманию мужчин. Обилие тестостерона в воздухе заставляло хотеть спрятаться в панцирь.
Эзра откашлялся.
— Могу я на минуту остаться наедине с Ари? — он бросил взгляд на остальных. — Один на один?
Смит оценил мою реакцию, и когда я не возразила, коротко кивнул Казу, Финну и Джемме и приказал:
— На выход.
Смит молчал почти все время с тех пор, как перевязывал мою рану. Он позволил Джемме и остальным взять инициативу на время, но было ясно — командовал здесь он. Они накинули пальто и вышли на холод. Смит последовал за ними, не забыв бросить Эзре предупредительный взгляд, прежде чем закрыть за собой дверь.
Молчание между нами было неловким, словно маленькие колючие шипы висели в воздухе, готовые ударить, если будет сделан неверный шаг или сказано неправильное слово. Обычно я бы не решилась нарушить тишину, но теперь во мне будто шевельнулось что-то дикое, словно вместе с укусом волк передал мне крупицу своей отваги. И я заговорила первой, хотя разговор предложил Эзра.
— Ты… — я прочистила горло, слипшееся от нервов.
Эзра сел на изодранный багровый диван перед камином и жестом пригласил меня устроиться напротив. Я послушалась.
— У тебя есть еще кто-то из семьи в Пещерах?
Мой кузен рассеянно теребил свисающую нитку на рукаве.
— Отец умер, когда я был ребенком, но мама все еще жива.
— Мне жаль, — прошептала я почти неслышно. — Насчет твоего отца.
— Мы все кого-то потеряли, — тихо ответил Эзра и пожал плечами, давая понять, что не хочет углубляться в свои утраты, — но держимся вместе. Заботимся друг о друге.
Иметь такую общину звучало утешительно, даже если дорога к ней означала шагнуть в роль, к которой я никогда не буду готова.
После долгой паузы Эзра выпустил из пальцев ниточку и тяжело вздохнул.
— Я даже не могу представить, что ты сейчас переживаешь, — он огляделся по сторонам, не меняя позы, его ладони по-прежнему покоились на коленях.
Я медленно скользнула взглядом по его юношеским чертам. Он тоже был красив. При улыбке на щеках проступали ямочки, а густые пепельно-русые волосы беспорядочно торчали во все стороны. Но больше всего во мне отзывались его глаза — ясные, голубые, полные того же живого любопытства, что я когда-то видела у Олли. Они не были братьями, но вполне могли бы ими быть.
— И я знаю, что Джемма это уже говорила, но надеюсь, тебе будет легче услышать это от меня… ты не одна во всем этом.
Я выдавила улыбку и кивнула.
— Ты похож на них, — повернулась к камину и наблюдала за ленивым танцем пламени. — на Филиппа и Олли, — ждала ответа Эзры, но снова встретила молчание. — Я никогда не была такой, — продолжила, оборачиваясь к нему. — Никогда не выглядела как они.
— Ты похожа на маму?
— Нет, — шоколадные волны ее волос всегда идеально обрамляли строгие линии лица, а карие глаза могли пронзить взглядом на расстоянии. Ее кожа сияла теплым смуглым оттенком — полная противоположность моему бледному лицу с мягкими чертами. — Она красива.
Все они были по-своему красивы. Из немногих воспоминаний особенно дороги мне яркие глаза Олли, его маленькая ладошка в моей и смех, летящий за мной по двору. Я помнила ту радость. Были несколько таких дней, когда мы играли в полях недалеко от дома, когда редкое тепло позволялo обходиться без шапок и перчаток. Он был удивительным мальчиком — гениальным, с умом, полным восторга и фантазии.
— Я всегда винила себя за Оливера и отцa… Филиппa, — я поправилась, понимая, что больше не могу называть его отцом с чистой совестью. — Джемма не знает, кто их убил. Я бы предположила, что это как-то связано с моим происхождением.
— Это не твоя вина.
Я вздрогнула, не полностью уверенная в его словах и не готовая обсуждать это с ним.
— Тот стул в углу, — продолжила я, — Филипп, твой дядя… он раньше сидел на нем, а я садилась на пол с Олли на руках. Не каждый вечер, но иногда.
Не каждый вечер, потому что порой Филипп слишком рано брался за ром, и его речь становилась такой спутанной, что мы уже не понимали друг друга. Я умолчала о том, как ухаживала за ним, когда он терялся в пьянстве: чтобы матери не пришлось, и чтобы Олли этого не видел.
— Он читал нам.
— Каким он был? Филипп?
Филипп был блестящим человеком с измученной душой. Он был печальным пьяницей, но никогда не был жестоким или агрессивным. Тихий, мягкий, вдумчивый. Он относился к тем, кто носит свое бремя глубоко внутри, пока оно не раздавит окончательно.
В тот день, когда я очнулась после падения в подвале, моя семья казалась мне чужой. Я быстро полюбила Олли, трудно было не полюбить его, но даже с ним порой ощущала… отдаленность.
Теперь я понимала, почему.
— Добрый, — наконец ответила Эзре. — Он был добрым и любил свою семью так, как умел.
— Джемма упоминала, что он часто был пьян.
— У него были свои пороки, — я указала на полупустую бутылку рома на книжной полке. Ни я, ни моя мать не нашли в себе сил убрать ее. Даже Джемма, должно быть, знала, что она Филиппа, потому что не осмелилась к ней прикоснуться. — Он был грустным. Я не понимала, почему всегда чувствовала, что меня… недостаточно. Теперь понимаю. Я не была его родной дочерью. Он знал это, и все же называл меня своей.
Я вспомнила его последние слова мне и поняла, что он, должно быть, знал. Может, не о том, что умрет той ночью, но обо мне, о пророчестве, о том, кем мне, возможно, придется стать.
Тогда я не понимала, что он имел в виду, но свобода, настоящая свобода, казалась все менее вероятной с каждой минутой.
— Он все же любил тебя, как родную?
Я пожалa плечами, пытаясь улыбнуться.
— Думаю, он старался.
Я никогда не делилась этим вслух, но решила рассказать Эзре. Казалось необходимым отдать ему все, что могла вспомнить о Филиппе и Олли, даже если я была последней, кому стоило бы это сделать. Я рассказала все, что могла вспомнить: любимые игрушки и книги Олли, маленькое родимое пятнышко на лбу, его смех, который превращался в визг от восторга. Эзра спросил, как именно они умерли, но я решила избавить его от жутких деталей. Никому другому не нужно было нести этот груз.
— Думаю, они особо не страдали, — ответила я. — Они выглядели спокойными. — Этот знак — Х — был глубоким, но ровным, и я надеялась, что это значит, что они не боролись. Что их порезали уже после смерти.
Эзра принял детали с серьезным кивком, затем откинулся на спинку кресла.
— Значит, наверное, их не мясник убил.
Интерес проснулся во мне.
— Мясник?
— Мясник Нириды, — уточнил Эзра. — Он служит Молохаю уже столетиями, — он провел ладонью по горлу, словно ножом. Я вздрогнула от этого жеста: слишком знакомо после того, что видела год назад. — На его счету больше убийств, чем у самого Молохая. В Пещерах нет ни одного человека, кто бы не потерял кого-то из-за него. Он убил даже родителей Элиаса и его маленькую сестру.
Я снова вздрогнула.
— И почему же именно он не мог убить Филиппа и Олли? — мне было жутко от страшных историй, что Эзра слышал в детстве, но любая возможность узнать, кто их убил, была ценна.
— Ну, Мясник… он именно
Я медленно кивнула.
— Он… человек?
— Или что-то вроде того. Молохай использовал кровавую магию, чтобы поддерживать его живым целых четыре столетия, — по его телу пробежала дрожь. — Насколько я знаю, Симеон отказывается использовать этот вид магии на ком-либо.
Я не могла решить, было ли это эгоистично или благородно — выбирать жить, возможно, страдать, в одиночестве вечно, наблюдая, как каждый любимый человек приходит в мир, а потом уходит из него.
— Симеон живет в Пещерах? — спросила я. — У него есть еще дети? Я его единственная оставшаяся семья? Я нужна ему только для того, что предсказало пророчество?
— В Пещерах он иногда бывает. Приходит и уходит, когда хочет, — кузен оживил угасающий огонь металлическим крюком под камином, затем повернулся ко мне. — Я знаю, этого всего слишком много, но обещаю, все станет проще, когда мы вернем тебя туда, — уверил меня Эзра с сияющими в свете огня глазами. — Элиас будет там, и он сможет взять на себя твою подготовку и защиту. Он поможет тебе.
Странный холод проник в кости при мысли о… моем женихе.
— Ты знаешь его? — я суетливо теребила большие пальцы. — Элиаса.
Лицо Эзры засияло гордостью.
— Я отлично его знаю, он хороший человек. Тебе он понравится.
Сомнение все еще скользило на краю сознания, как назойливая чесотка. Разве хороший человек не пришел бы за своей невестой сам?
— А что со Смитом? — мысли вернулись к мужчине, который мне помог.
Эзра закатил глаза.
— План всегда был таков: Финн, Каз и я должны были прийти через пару дней после Джеммы и забрать тебя в Пещеры сразу после твоего девятнадцатилетия. Элоуэн тоже должна была быть здесь, — он нахмурился. — Похоже, она ослушалась приказа Симеона, но… мы были в пути всего день, как появился Смит с запиской от Симеона, утверждавшей, что теперь командует он. Я усомнился, но письмо имело печать Симеона, и это был его почерк.
— Какой у него мотив? — было ясно, что он хочет меня защитить, но почему… это оставалось тайной. Может, Элиас был слишком занят, чтобы прийти сам, и нанял кого-то, чтобы вытащить меня из укрытия?
— Не знаю, — вздохнул Эзра, — но, похоже, его не волновало ничего, кроме как добраться до тебя. Странно, если честно, но наша задача тебя защитить, и если он в этом помогает… — кузен пожал плечами, затем рассмеялся. — Плюс он абсолютный зверь. Два дня назад на нас напала банда воров, шесть или семь человек. Мы с Финном и Казом едва успели схватить оружие, а Смит уже перебил половину, — Эзра вздрогнул. — Не могу сказать, что он мне очень нравится, но он уже один раз спас мне жизнь, так что, наверное, я не должен возражать.
— То же самое, — пробормотала я, прикусывая нижнюю губу и тяжело вздыхая.
И в его взгляде, полном напряжения, уверенности, тепла и решимости, я видела надежду и молилась, чтобы он научил меня защищать себя.
Глава 5
Остальные вернулись в дом, и мы провели остаток утра, обсуждая маршрут. Отправиться в путь предстояло через несколько дней, до тех пор мне полагалось есть, отдыхать и учиться защищаться. Нужно было знать, как, по словам Джеммы, «сломать нос и врезать по яйцам». Я признала, что это справедливо.
Если направиться прямо к пещерам Уинтерсона, дорога заняла бы всего две недели пешком, но сперва предстояло двинуться на юго-восток, в город Бриннея, где Симеон велел нам встретиться. О его плане им почти ничего не было известно, но они подозревали, что дело в моей силе. В том, чтобы я научилась ею владеть.
Чем больше они рассказывали мне о землях к югу от Уоррича, тем меньше я верила, что когда-нибудь буду готова к встрече с Симеоном или к тем пещерам.
Финн и Каз рассказали мне о чудовищах, что выслеживают людей, как охотники добычу. Они были разные — с крыльями, с когтями, но все без исключения — с острыми, словно ножи, зубами. Братья извинились, что обрушили на меня столько сведений сразу, а мне не хватило духу сказать им, что я чувствую себя перегруженной с той самой минуты, как услышала слово «королева».
Эти монстры были творением Молохая, рожденные из темной магии, что он вырвал у самой земли и подчинил себе. На севере, в Уорриче, их встречалось немного из-за скудной добычи, то есть людей. Но чем южнее мы будем продвигаться, тем выше вероятность наткнуться на них.
Наступил полдень вместе с паникой и стыдом оттого, что мне нечем накормить новых гостей.
— У меня почти ничего нет из еды, — стыд подступил к самому горлу. — Мне… мне жаль…
— Когда ты в последний раз ела мясо? — спросил Смит, роясь в шкафах и в утепленном сундуке. Там оказались лишь несколько банок овощного бульона. — Зерно? Овощи? Молоко?
— Были яйца. Каждая курица обычно несла по одному в день. И бульон, — я следила за его точными и быстрыми движениями. — Но мясо у нас закончилось три месяца назад.
— Три месяца, — он застыл. Могучая, угрюмая челюсть ходила ходуном. — Ты питалась всего двумя яйцами в день, в лучшем случае, и овощным бульоном. Три месяца.
— Да, — я метнула взгляд на Джемму, но та не пришла на выручку: ее внимание беспокойно металось между мной и Смитом. — Мор съел почти весь урожай в прошлом году, — объяснила я. — Мы варили бульон из того, что удалось сохранить. Мама говорила, что я могу обойтись яйцами и бульоном… чтобы держать фигуру.
В его глазах что-то вспыхнуло — яростное, страшное. У меня перехватило дыхание, и неприятное, обжигающее чувство скользнуло по коже. За прошедшие полтора года тело мое истончилось до костей. Мать никогда не возражала, хотя я как-то слышала, как Филипп сказал ей, что мне и терять-то особо нечего.
— Понятно, — его голос стал холодным, лицо пустым, безмолвным, будто ярость уложили обратно под замок. Тяжелое, натянутое молчание сковало комнату. Его нарушили лишь твердые шаги Смита: за несколько длинных шагов он пересек весь дом, вытащил из своей сумки сверток в грубой бумаге, перевязанный бечевкой, и положил его на стол передо мной. От него тянуло сладко-пряным ароматом, у меня тут же потекли слюнки.
— Но это же твое? — я так хотела есть, но не могла взять чужую еду.
— Теперь твое, — он кивнул на сверток. — Давай.
Я посмотрела на остальных. Финн и Каз обменялись усмешками, а Эзра лишь отвернулся, чтобы не вмешиваться в напряженную ситуацию.
— Я поделюсь с…
— Нет, — резко отрезал Смит, твердо указав на сверток. — Ты не поделишься. Это твое.
Я осторожно развязала бечевку, развернула бумагу и ахнула. Желудок взревел. Вяленое мясо. Я подняла голову и встретила взгляд Смита, в его темных глазах бушевала смесь ярости и горечи. Потом заметила, куда он смотрит — на мою руку. Она дрожала. От голода, от предвкушения, может, от упавшего сахара. Смутившись, я спрятала ее на колени под столом и взяла кусок мяса другой рукой.
Вкус был потрясающий, словно дымное, сладковатое солнце разлилось по языку. Глаза защипало, может, от вкуса, но скорее от благодарности.
— Спасибо, — прошептала я, проглотив первый кусочек.
Он кивнул, и мышца на его челюсти дернулась под бородой. Мое сердце заплясало в груди.
— Каз, Эзра, — Смит подошел к своему пальто в углу и достал из внутреннего кармана потертый кожаный мешочек с монетами. Швырнул его Казу на колени — мешочек глухо шмякнулся, тяжелый настолько, что мог бы больно ударить, но Каз и бровью не повел. — В Тесу. Купите еды и питья на всех нас.
Эзра открыл рот, чтобы возразить:
— Но Теса почти в день пути к юго-западу…
— Значит, вернетесь завтра к закату, если уйдете сейчас, — холодно отрезал Смит. — Захотите — сделайте короткий привал. Вы справитесь.
Я видела, как плечи Эзры опустились в раздраженном смирении.
— Финн, — Смит повернулся к младшему из братьев Синклер. — Думаешь, осилишь сегодня охоту?
— Сделаю все, что смогу, — Финн кивнул без возражений и повернулся к Джемме. — Хочешь пойти со мной? — его красивое лицо озарила теплая полуулыбка.
Уголки губ Джеммы едва заметно дрогнули, когда она начала подниматься. Мое сердце затрепетало, я радовалась за нее, но ее взгляд скользнул ко мне, и в глазах на миг вспыхнула тревожная тень. Следом к Смиту. Плечи ее напряглись. Если бы она ушла, я осталась бы с ним наедине. И хотя сама мысль об этом пугала меньше, чем должна была, я знала: Джемма никогда не оставит меня одну.
— Я останусь, — ее ладонь легла мне на руку, и она прищурилась на Смита, он безразлично встретил ее взгляд. — С Ари.
Финн ненадолго ушел, а вернувшись с крупным зайцем, вызвал во мне горький стыд. Я никогда даже не пыталась добыть еду сама, хотя для него это оказалось таким простым делом. Для всех них, наверное, тоже. Теперь я сидела за столом бесполезной обузой, кутаясь в одеяло, пока Джемма и Финн спорили, нужен ли нож, чтобы снять с зайца шкуру.
— Шкурка тонкая, — Джемма потянулась к зверю. — Просто ломаешь лапки, хватаешь пальцами и тянешь.
Я содрогнулась от увиденной картины и отвернулась, ведь понимала, что когда-нибудь придется учиться таким вещам, но решила: точно не сегодня. Мясо, которое мать приносила на обмен, а его было мало, всегда приходило уже освежеванным и разделанным. При жизни Филипп сам охотился и обрабатывал дичь; впервые я почувствовала облегчение оттого, что он ничему меня не научил. У меня не было ни малейшего желания разбирать живое существо на части.
— Нужно сначала сухожилия подрезать хорошим клинком, — Финн вздохнул и выдернул мертвого зайца от ее рук. — Да дай же я сделаю, женщина!
Смит стоял у раковины, сложив могучие руки на груди, и выглядел до ужаса скучающим от их препирательств. Я невольно подумала, насколько ловко он умеет разделывать туши. Вздрагивал ли он, как я? Поднималась ли тошнота к горлу при одной мысли?
Кого я обманывала. Этот мужчина мог бы снимать шкуру даже во сне, без единого сожаления, и, проснувшись, с аппетитом съесть целую тушу на ужин.
Я сидела, сложив руки на коленях, и украдкой бросала на него взгляды. Каждый раз, когда наши глаза встречались, я тут же отводила взгляд, не успев разгадать выражение его лица. Но чувствовала на себе его внимание снова и снова.
В конце концов Финн и Джемма пришли к компромиссу: Финн подрезал сухожилие, а Джемма сделала остальное без ножа. Я наблюдала, как он смотрит на нее с тихим восхищением, легкая улыбка тронула его загорелое лицо, а ореховые глаза засияли. Для людей, что жили в пещерах, братья Синклер удивительно много времени проводили под солнцем.
В нос ударил аромат свежемолотого кофе. Смит поставил перед нами глиняные кружки. Я подняла глаза, слишком благодарная за этот жест, чтобы признаться: кофе мне нравилось только нюхать, но не пить. Джемма простонала от удовольствия и поднесла кружку к губам. Вкус оказался не таким уж отвратительным, и ради вежливости я могла бы стерпеть одну кружку. Я уже потянулась сделать глоток… но замерла, глядя на прозрачную жидкость с зеленоватым оттенком в
— Ты сделал мне чай.
Смит прислонился к стене, лицо его оставалось бесстрастным. Он терпеливо ждал, когда я продолжу.
— У всех кофе, а это чай, — пояснила я.
— Ты не любишь кофе.
От силы его взгляда по моему животу прокатилась волна тепла. Он был прав, я действительно не любила кофе, но даже если бы любила — с его уверенностью я бы и сама поверила, что не люблю.
— Я… — они все смотрели на меня, включая Джемму. Та, встретив мой вопросительный взгляд, пожала плечами и беззвучно сложила губами: «Я ничего не говорила». — Я никогда тебе этого не говорила.
Он никак не отреагировал. Даже не пошевелился, только моргнул.
Я сделала глоток, и тело расслабилось, когда теплая, травяная сладость коснулась языка.
— Здесь мед?
— Да, — он снова скрестил руки на груди и отпил из своей кружки.
— Я и про мед в чае тебе тоже не говорила.
— Но ты любишь, — это было утверждение, не вопрос.
— Да. Откуда ты знаешь?
Его густая бровь чуть приподнялась.
— Удачное предположение.
Мама наверняка упомянула это Симеону, а тот сказал Смиту, убеждала я себя. Конечно же, моя мать заботилась обо мне настолько, чтобы поделиться подробностями, которые могли облегчить мое привыкание к переменам. Пусть даже при жизни она почти никогда не вспоминала о моей любви к зеленому чаю с медом.
Финн и Джемма провели весь день, рассказывая мне больше о наших землях и народах. Большинство городов — там, где жили богатые и влиятельные, — защищались чарами Симеона. Элиас поддерживал верную сеть шпионов по всей Нириде, которые передавали сведения. Армия Молохая была сильна, но мы все же умудрялись выжить.
Четыреста лет наша растущая армия отражала натиск Инсидионов7 — так называли себя силы Молохая. В крупных городах, вроде Товика, Бриннея и в пещерах Уинтерсонов, чары Симеона были наиболее крепкими. В остальных местах каждой провинции — в мелких деревнях и лагерях, которые Симеон считал достойными защиты, — укрытием служили только физические силы нашей армии.
Я наблюдала, как Финн делает пометки на карте, которую они с Джеммой начертили. Она занимала весь маленький обеденный стол. Я пыталась следить за ходом его мыслей, но чувство бессилия разъедало меня, я едва понимала, на что смотрю.
— Большинство деревень в этом регионе, — он обвел рукой север, — Молохай не трогает, просто потому что они ничего не стоят. Симеон не хочет, чтобы ты задерживалась там, где нет его чар. Мы поспешим до Товика. У Смита там есть друг, который приютит нас.
Уоррич всегда был моим домом. Я никогда нигде не бывала и мало знала о других провинциях. Все мое представление о мире сводилось к тому, что рассказывал Филипп или что я вычитывала в книгах: названия, климат. На юго-западе от Уоррича лежал Авендрел. Тугаф, крупнейшая, смертельно опасная и самая жаркая провинция, находилась далеко на юге. Филипп немного говорил о густых лесах и горах Авендрела, о мореходах скалистой Вимары, но представить, что значит увидеть все это своими глазами, я могла только в мечтах.
— Мы отправимся в Товик, — продолжила Джемма, — отдохнем там несколько дней, а потом двинемся в Бриннею, где тебя ждет Симеон.
— А после Бриннеи? — спросила я.
— Ты останешься там с Симеоном, пока он сочтет нужным. А потом все вместе мы двинемся на запад, в пещеры, — Джемма улыбнулась так, словно ждала, что я разделю ее радость. — Чтобы отвезти тебя
Я подняла глаза на Смита. Он возвышался над столом, одной рукой поглаживал бороду, лицо оставалось непроницаемым и строгим, а взгляд был прикован к карте. Что странно, он молчал. Позволял Джемме и Финну все объяснять, а сам стоял в стороне, безмолвно оценивая происходящее.
— Почему Симеон не идет прямо в пещеры Уинтерсона, в Авендрел? — спросила я. — Разве это не сэкономило бы время? Мы добавляем к пути как минимум три недели, хотя могли бы добраться туда чуть больше чем за неделю.
Джемма пожала плечами.
— У Симеона есть свои причины. Думаю, он просто хочет провести время наедине со своей дочерью.
— И мы просто слушаем его без вопросов? — я почувствовала, как взгляд Смита метнулся ко мне. В груди застряло что-то непривычное — упрямая искра дерзости, настойчиво тянущаяся наружу.
— Нет, — его низкий голос прорезал меня насквозь, — но тебе нужно время, прежде чем ты попадешь в те пещеры. Поэтому мы едем в Бриннею.
В конце концов я согласилась. Не потому что Смит так сказал, а потому что он был прав. Пусть я дрожала от страха перед встречей с Симеоном, лишнее время на то, чтобы все обдумать, научиться и окрепнуть, казалось мне именно тем, что необходимо.
Решив лечь пораньше, я умылась в бадье и позволила Джемме помочь, лишь бы не намочить перевязанную руку. Шишка на виске исчезла, ярко-синие и желто-зеленые разводы уже проявлялись по краям. К счастью, сотрясения не было. Волк тогда швырнул меня об кормушку с такой яростью… Возможно, мое тело оказалось крепче, чем я думала.
— Обе спальни свободны, выбирайте, кто какую хочет, — я прошла по скрипучему полу в тапочках, старое дерево вздыхало и оседало подо мной, несмотря на мой легкий вес.
Финн поднял глаза от книги, которую я перечитывала уже десятки раз, и с любопытством приподнял бровь.
— Ари… — начала Джемма, пока я перестилала свои одеяла.
— Так это здесь ты спала? — рявкнул Смит, глаза сверкнули. — На полу? — готова поклясться, он зарычал. — Как собака?
Я кивнула, потирая локоть, и смущение холодным змеем поползло вдоль позвоночника.
— Мне нравится спать здесь.
Он выругался себе под нос. Смысл прочих бормотаний я не уловила, но знала, ничего доброго там не было. С какой стати этого хмурого, чертовски привлекательного мужчину должно волновать, где я сплю? Его беспокойство по поводу моей еды я еще могла понять. Питаться три месяца подряд только яйцами да бульоном — это, в лучшем случае, слегка тревожно даже для случайного прохожего.
— Ты не будешь спать на полу.
— Все в порядке, я привыкла.
— Нет, — его губы сомкнулись в тонкую линию. — Пол твердый и холодный, даже у камина.
— Мать не возражала…
— Твоей матери здесь нет.
Тревога разлилась по венам. Его напряжение могло бы затмить любого в радиусе пятидесяти миль. И все же я чувствовала… пламя.
— Хорошо, — я поднялась и сложила руки на коленях. — Если у тебя появится желание выставить еще какие-нибудь навязчивые требования, ты знаешь, где меня найти.
Каждый шаг к спальне давался мне с нелепым, почти мучительным трудом, но жар в груди рождался не от злости, а от огня. Было странно приятно знать, что за меня вступились. Приятно чувствовать, что кому-то настолько не все равно, что сама мысль о моем унижении вызывает в нем ярость.
Пальцы крепко сжали дверную ручку, и я обернулась —
— Только убедись, что постучишь сначала.
Я закрыла за собой дверь и прижалась к ней спиной, не зная, как усмирить это дерзкое, смущающее волнение, что вспыхнуло во мне, а потом поймала себя на мысли: а хочу ли я его усмирять?
Через час Джемма зашла ко мне в спальню. Я ждала ее на кровати, сжавшись в комок, подтянув костлявые колени к груди, будто в отчаянной попытке утешить саму себя.
— Ты могла бы пойти сегодня на охоту с Финном, — я вздохнула. — Со мной все было бы в порядке.
Джемма устроилась за моей спиной и принялась расчесывать мои волосы, распутывая колтуны серебристого шелка.
— Нет, — она дважды цокнула языком в раздумье. — Я не собиралась оставлять тебя с этим зверем.
— Со Смитом, — поправила я ее.
— Какая разница, — пробормотала она. — Он меня до чертиков напугал, как только вошел. Даже не поздоровался. Вломился, огляделся, потребовал, чтобы ему сказали, где ты, и уже через секунду метнулся наружу. Я благодарна ему за то, что он нашел тебя раньше, чем тот волк прикончил тебя, но я ему не доверяю.
— Он спас мне жизнь, — слова сорвались с губ прежде, чем я успела их остановить. Несмотря на то, что я едва его знала, во мне жила потребность вступиться за него.
— Да, — признала она, — но с ним что-то не так. Последний час он ходил туда-сюда перед камином, словно зверь в клетке, и полностью меня игнорировал, будто я не больше, чем диванная подушка. В конце концов я сдалась, перестала пытаться понять, чем он занят, и ушла к тебе.
— Что? — внутри вспыхнул огненный клубок, жгучее волнение.
— Да. И, скорее всего, он все еще там.
Я легла и прислушалась к его сильным, быстрым шагам. Меряет ли он все еще комнату шагами? Все мое самообладание уходило на то, чтобы не проверить самой.
Глава 6
Едва рассвело, как я услышала три уверенных удара в дверь спальни. Джемма повернулась ко мне и недовольно застонала. Ровные, тяжелые шаги выдали личность нашего визитера.
Я подтолкнула Джемму и прошептала:
— Думаю, это Смит.
Этого оказалось достаточно, чтобы моя ехидная стражница тут же поднялась и встала передо мной, словно заслон.
— Входи, — позвала она осторожно.
Смит пригнулся, едва не задевая дверной косяк, и кивнул на мою правую руку.
— Повязка. Прошло двадцать четыре часа.
Джемма вызвалась помочь, но он проигнорировал ее и подошел к кровати, ожидая, когда я протяну руку.
— Джемма, оставишь нас на минуту? — я с трудом нашла в себе смелость произнести это. С каждым днем мне становилось легче говорить за себя.
— Нет! — резко отрезала она. — Я не оставлю тебя с ним наедине.
Я закатила глаза.
— Ты ведь будешь всего лишь в другой комнате.
Она недоверчиво бросала взгляд то на меня, то на него.
— Закричи, если он тронет тебя хоть где-то, кроме этой повязки.
Смит проводил ее раздраженным рычанием.
Он опустился на одно колено возле кровати, осторожно сохраняя дистанцию. Пока он разматывал бинт, я разглядывала его шрамы. Один пересекал правый глаз и уходил вниз по щеке. Другой — на толстой шее под ухом. Третий — на лбу, уходящий за линию волос.
Когда он поймал мой взгляд, по его лицу скользнула тень стыда. Думал ли он, что я боюсь? Но эти шрамы не уродовали его, они были признаком храбрости, свидетельством того, что он пережил. Рельефные линии на коже, словно карта его прошлого, рассказывали историю, полную памяти и жизни, пусть и жестокой. А я… я даже не помнила, откуда появились мои шрамы.
— Я… — я прочистила горло. — Я так и не поблагодарила тебя за спасение.
— Тебе и не нужно благодарить.
От его глубокого тембра волосы на затылке встали дыбом, по предплечьям пробежали мурашки, а вместе с ними от груди к животу разлилось странное, горячее волнение.
С трудом сглотнув, я сказала:
— Но я все же… благодарю.
Смит поднялся и потянулся за бинтами, лежавшими на стуле в углу. При виде того, как напрягаются мышцы его шеи и плеч, меня пробрала дрожь. Я не знала, что мужчина может быть таким устрашающим. Интересно, что сказала бы мама, увидев его здесь? Наверняка, как и Джемма, насторожилась бы. Их недоверие, пожалуй, стало бы единственным, в чем они бы когда-либо сошлись.
А вот насчет доверия к нему… Я еще не решила.
— Это Алистер Уинтерсон и его внук послали тебя с остальными? — спросила я. — Чтобы забрать меня?
— Я не подчиняюсь Уинтерсонам, — его голос был резким.
— Тогда кому, Симеону?
Смит повернулся ко мне.
— Я и ему не подчиняюсь. Но, — он поморщился, — у нас с ним есть некое соглашение.
Он оторвал кусок бинта.
— Какое соглашение?
Он не ответил, снова опустился на колено и терпеливо ждал, пока я протяну руку. Я немного отшатнулась. Он взял ее так бережно, будто она была фарфоровой и могла разбиться.
Оголенная рана выглядела ужасно. Следы зубов переплетались с клочьями разодранной, изуродованной плоти.
— С моей рукой все будет в порядке? — я закрыла глаза, пытаясь удержать подступающую тошноту.
Он, должно быть, почувствовал, что меня качает, потому что придвинулся ближе и уперся коленом в край кровати у моего бедра, словно каменной опорой, удерживающей меня на месте.
— Останется шрам, — сказал он, — но да, рука заживет.
Я приоткрыла один глаз, наблюдая, как он накладывает легкую мазь на рваную плоть. Сначала жгло, потом стало прохладно.
Я раскрыла оба глаза и позволила себе любоваться всем остальным в нем. Складкой непослушных бровей, когда он сосредоточен. Сильным, прямым носом. Четкой линией мощной челюсти, прикрытой густой, но аккуратной бородой. И больше всего его глазами. Глубокими, темно-карими, сверкающими, даже если он не улыбался. Отвести взгляд было невозможно.
Из любопытства к его реакции я спросила:
— Ты встречал Элиаса Уинтерсона?
Во взгляде Смита на миг вспыхнуло пламя ярости, прежде чем он успел его спрятать. Неудачная попытка скрыть отвращение.
— Не могу сказать, что имел удовольствие, — слова сорвались с его языка, как искра с раскаленного угля, обжегши меня, даже когда я попыталась отстраниться.
Он не затянул повязку так туго, как днем раньше, и когда я попыталась подтянуть ее, мягко приказал:
— Оставь свободнее. Ране нужно дышать.
Я подчинилась, вздрогнув только от трения, когда протянула руку в рукав светло-голубого вязаного свитера, оставшегося от матери.
— Тебе нужно что-то от боли? — спросил Смит, его колено все еще было прижато к моему бедру, словно он боялся, что я соскользну с кровати. — Сегодня может быть хуже, чем вчера.
— А что у тебя есть?
— Ничего необычного, — я не сразу поняла, что это значит, и ждала. — Алкоголь, — уточнил он. — Но не больше одного глотка, для тебя и этого уже будет слишком.
— Не думаю, что это хорошая идея. Филипп много пил, и это было… нехорошо.
Рана теперь была чистой и перевязанной. Я подумала, что он уже собирается уходить, когда его пальцы дрогнули у моего локтя. Его глаза резко встретились с моими — тревога и ярость слились в одно, превращаясь в… беспокойство. Мое сердце пропустило удар.
— Он причинял тебе боль?
— Нет, — выдохнула я, потом прочистила горло. — Нет, — уже увереннее. — Он просто был грустный.
Смит прищурился, словно проверяя… не вру ли я?
— Наверное, потому что ему приходилось каждый день смотреть на меня, я ведь напоминание об измене моей матери.
— Ни хрена из этого не было твоей виной, — его внезапная резкость заставила меня вздрогнуть. — Им повезло, что у них была ты.
— Думаю, они не хотели, чтобы я была здесь, — пробормотала я с горечью, слова сами сорвались с языка, прежде чем я успела их удержать.
— Что? — он прожег меня взглядом. — Что ты сейчас сказала? — Смит резким голосом требовал ответа.
Мои глаза округлились от шока.
— Я… я сказала, что думаю, они не хотели, чтобы я была здесь.
— Почему, на хрен? — его голос дрогнул, лицо исказилось болью. — Почему? — он не отстранился, остался рядом, его тело обжигало теплом, как теплое одеяло.
— Потому что я была такая… опустошенная. Я чувствовала, будто во мне нет ничего живого, — призналась я, слова вырвались, словно яд. Я съежилась от собственной откровенности, ведь едва знала этого человека, но летела к нему словно мотылек с хрупкими крыльями на пламя. — После того падения в подвале я чувствовала, что потеряла слишком много себя, и…
— Падения?
Я кивнула.
— Несколько лет назад. Когда мне было семнадцать, я упала в подвале, ударилась головой и потеряла сознание. Я не помню ничего из жизни до этого.
Смит уставился в постель рядом со мной и медленно кивнул.
— А сейчас? Ты чувствуешь себя так же? — он провел большим пальцем по коже моего локтя, который все еще держал в руке. — Опустошенной?
— Нет, — я сглотнула и подняла на него взгляд.
Он встретил его честно, и мой живот сжался в тугой узел.
— Наверное, тебе неплохо платят за то, что ты обо мне заботишься, — я нервно рассмеялась, лишь бы заполнить гнетущую тишину. — Ты выглядишь слишком обеспокоенным для человека, который только что со мной познакомился и должен просто сопроводить меня из одного места в другое.
— Я здесь не из-за денег, — слова сорвались резко, сильные, как удар.
— Ладно, — я сглотнула ком в горле. — Извини. Ты всегда такой… мрачный?
— Мрачный? — он приподнял брови, безрадостно усмехнулся и аккуратно отпустил мою руку. — Вот это ново.
— Ты просто кажешься… усталым. Или злым, может, — добавила я, съежившись. — Кто тебя обидел? Или, как сказала бы Джемма, кто нассал тебе в кашу? — я снова скривилась. Ну и жуть.
— Это неважно.
— Для меня важно, — я и сама удивилась своей смелостью.
— Конечно важно, — он тяжело вздохнул. — Ты ведь такая.
Его взгляд метнулся к моим губам, пока я судорожно пыталась придумать, что ответить.
— Ты едва меня знаешь.
Он разглядывал свои руки, брови сведены в глубокой задумчивости. Мои глаза скользнули к его татуировкам на предплечьях. Они спиралями обвивали трицепсы, уходили выше локтя, наверняка поднимались по бицепсам, плечам и груди, может, и дальше. Я гадала, что они означают и где заканчиваются.
— Ты права, — он поднялся на ноги. — И можно сказать, что я здесь потому, что умею убивать, чему и тебе нужно научиться.
Жар в животе обратился в ледяной ком.
— Не уверена, что это то, чему я хочу научиться, — пробормотала я.
— Я не могу сказать тебе, кем быть, Ари, — вздохнул он, и во взгляде его мелькнуло что-то неуютное, исчезнувшее так же быстро, как появилось. — Я могу лишь научить тебя думать своей головой и выживать.
— Думать своей головой? — я горько рассмеялась. — За последние два дня я слышала только то, кем я
— Тогда создай себе это пространство, — возразил он. — Не позволяй им решать за тебя. Можно? — он кивнул на кувшин с водой на туалетном столике. Я кивнула, зачарованно следя, как он омывает свои огромные, мозолистые руки.
— Звучит так, будто ты отлично знаешь меня после каких-то двадцати четырех часов, — продолжила я, голос прозвучал слишком пискляво. — Настолько, чтобы указывать, что мне делать.
— И я
Это было оскорбление или комплимент? Неподчинение? Вызов, возможно? Быть иной, чем они захотят. Быть чем-то… большим.
Или же он уже решил, что я проиграю, еще не начав?
— Не кажется ли тебе слегка самонадеянным думать, будто ты лучше меня знаешь, что мне нужно? — притворно дерзнула я.
Его ноздри раздулись.
— А как ты можешь знать, что тебе нужно, если ты сама не уверена в том, кто ты?
Я стиснула зубы и уставилась на него исподлобья. Этот человек — такой жестоко прямой — разжег во мне злость. Заставил хотеть сопротивляться.
— Почему Симеон послал тебя вместо Элиаса Уинтерсона? — спросила я. — С учетом его репутации как военного лидера и моего… жениха.
В его взгляде полыхнуло что-то зловещее, горящее. Челюсть напряглась в недовольстве.
— Ты бы предпочла, чтобы пришел твой жених?
— Я не знаю, я… я не это сказала, — оправдалась я. — Я просто думала, что твоя задача — тренировать меня, чтобы я могла ими руководить, спасти их, а не ненавидеть.
— Есть разница между тем, что мне велели, и тем, что я намерен сделать.
Мои глаза распахнулись.
— И что ты намерен сделать?
Взгляд Смита задержался на мне, пока он вытирал руки тем же полотенцем, которым я пользовалась после вчерашней ванны. Его молчание должно было бы пугать, но оно… интриговало, раздражало, и я упрямо не отводила глаз.
— Еще рано, — сказал он наконец, поворачиваясь ко мне спиной. — Тебе стоит сегодня отдохнуть, — остановился, держа ладонь на дверной ручке. — И если когда-нибудь снова почувствуешь, что ты… опустошена или что чего-то не хватает внутри тебя, приходи ко мне.
Прийти к нему? К человеку, которого я едва знаю? Он серьезно?
— Это не предложение, Ариэлла, — добавил он резко.
Сердце упало в пятки.
— Откуда ты знаешь мое полное имя? — выдохнула я в спешке. Филипп, мама, Джемма и Оливер никогда не называли меня по имени целиком. Всегда — Ари. Только Ари. Я даже не помнила, откуда сама знаю свое полное имя. Наверное, обрывок истины
Он замер у двери.
— Ты моя королева, — другая его рука сжалась в кулак. — Разумеется, я знаю твое имя.
И вышел.
Напряжение вытекло из меня в дрожащем выдохе, сердце бухало в ушах. Мое полное имя, произнесенное его голосом, согнуло меня пополам, разжигая внутри что-то злое, чужое и неукротимое. Как повторяющийся сон, который я точно видела, но детали… растворились.
Как он мог знать то, о чем я сама не думала уже вечность? Я никому в этом доме не говорила, что меня зовут Ариэлла.
И все же это было правдой.
Глава 7
Смит велел мне отдыхать, и тело само умоляло об этом, так что я провела еще два бессонных часа в постели. В голове не отпускали рассказ Джеммы и пророчество. Когда я проснулась, Джемма уже потушила мясо зайца в наваристом рагу и подала мне полную миску. Смит молча следил, чтобы я доела до последней капли. Закончив, я ушла в спальню снова отдыхать. В который уже раз — десятый или двенадцатый — перечитывала одну и ту же книгу, лишь бы отвлечься.
Немного помогало, но большую часть утра я просидела, разглядывая свои бледные, немощные руки. Руки, которым предстояло черпать силу у богов Нириды и уничтожить злого колдуна.
Я нахмурилась, глядя на тонкие пальцы, и покачала головой.
Маловероятно.
Вернулась к книге и позволила себе утонуть в сказке вместо собственных мыслей.
Когда я дочитала, зимнее солнце уже клонилось к закату, пробиваясь сквозь маленькое оконце, и это означало, что скоро ужин. Я надела теплые тапочки и уселась на стул у окна, ежась от холодного сквозняка, просачивающегося через щели. Я впитывала этот зимний пейзаж. Запоминала его, ведь скоро взгляну на эту поляну в последний раз.
Высокие и тонкие березы торчали из плотного снежного полотна. Безлиственные великаны тянулись к золотисто-красному небу своими длинными пальцами, а голые ветви, словно пряди волос, скрывали от взгляда лес за ними. С этого угла я видела холмы на южной стороне дома и гадала, хватит ли у меня сил пройти их пешком.
И впервые я захотела обрести эту силу. Силу свободно двигаться, исследовать, учиться. Впервые за долгие дни, может, месяцы, я по-настоящему улыбнулась, несмотря на тревогу от того, что вскоре меня вырвут из привычной жизни.
Каз и Эзра должны были вернуться сегодня вечером, и после долгих часов добровольного уединения я вдруг поймала себя на том, что даже жду общения, пусть ради этого и придется выдержать пожирающее присутствие Смита.
С едой стало проще, когда они вернулись, но Джемма настояла, чтобы я съела оставшийся овощной бульон, иначе он бы пропал. Каз и Эзра явились сразу после заката, сгибаясь под тяжестью холщовых мешков с едой и припасами. Джемма сунула мне в руки теплую миску с бульоном и тут же поспешила помогать разгружать ношу. Бульон еще парил, и я подождала, чтобы не обжечься, наблюдая за остальными.
Эзра вытащил из мешка свежее мясо — по виду оленину. Каз достал еще несколько мешков с хлебом и целых восемь початков кукурузы.
Смит, не стесняясь, наблюдал за тем, как я ем бульон. Ни капли сожаления не пряталось в его горящих карих глазах. Когда остальные шутили, он не смеялся, и в глазах его не было радости. Я гадала, кто или что выжгло из него этот свет.
— Вот.
Я подняла взгляд и увидела, что Смит протягивает мне тарелку с хлебом и только что приготовленной олениной. От пара, поднимавшегося над мясом, у меня потекли слюнки.
— Ешь.
— Я сыта, спасибо, — желудок все еще предательски урчал, но я сказала себе, что обойдусь. Нас стало больше, а припасы нужно беречь. — Мы можем оставить это на потом. Я уже доела бульон.
— Мне плевать. Сегодня ты съела только заячье рагу, овощной бульон и запила все водой. Этого мало. Катастрофически мало, — он взял чистые вилку и нож и положил их на стол рядом с тарелкой. — Ты голодна. Ешь.
Но я вспомнила мать и ее вечное «держи себя в форме». Теперь, видимо, для Элиаса Уинтерсона, моего… жениха.
Я вздохнула, готовясь солгать:
— Спасибо, но я не очень хочу.
— А я не спрашиваю.
Горло сжалось.
— Элоуэн сказала, что мне нельзя набирать вес…
— Мне похуй, что эта невыносимая корова тебе наговорила, — голос Смита оставался ровным и спокойным, но кулаки его сжались, как у чудовища, готового броситься. Весь его гнев переместился в глаза, и они полыхнули жаром ярости.
Я сидела, раскрыв рот. Он только что оскорбил мою мать. Я должна была разозлиться, но, как и вчера…
Я решила больше не упоминать мать. Последнее, что мне нужно, — это чтобы Смит затаил на нее злобу. Она была далека от идеала, но, как по мне, не заслуживает той ярости, которую этот человек готов был на нее обрушить.
— Ешь, — снова приказал он.
Джемма и Эзра наблюдали с другой стороны стола, застыв где-то между ужасом и весельем.
— Тебе лучше послушаться, Ари, — пробормотал Каз, жуя собственный кусок, и ткнул вилкой в мою тарелку. — Я видел, как он срывается и на куда меньшем.
Я тяжело вздохнула и подчинилась. Они правда приложили усилия, чтобы накормить меня, и он был прав — моей матери здесь не было.
Вкус оленины был насыщен травами и зеленью, которыми питался зверь. В носу защекотали оттенки шалфея, и я вдохнула этот густой аромат, будто от него зависела моя жизнь. Стоило труда сдержать стон, пока мои вкусовые рецепторы благоговейно принимали дар теплого, намазанного маслом хлеба. Я оттолкнула от себя стыд за собственную беспомощность и нашла утешение в ощущении сытости.
— Мне следовало самой попытаться поохотиться… или хоть что-то сделать, — я вложила в голос искреннюю благодарность. — Я никогда не смогу воздать вам должное за это. Всем вам. Мне следовало стараться больше. Мне следовало…
— Вместо того чтобы унижать себя за то, что выжила в одиночку в жестокой, промерзшей пустоте, задумайся, почему тебя вообще оставили здесь, — произнес Смит глухим, холодным голосом. — Нет нужды благодарить нас за то, что мы заботимся о том, чтобы тебе было тепло, чтобы ты была накормлена и в безопасности. Это — самое наименьшее.
Эзра и Джемма открыли было рты, наверное, чтобы заступиться за мою мать, за Симеона, за любого, кто решил спрятать меня здесь, но, бросив взгляд на мою бледную, костлявую фигуру — пусть даже еда и огонь вернули мне немного цвета и жизни, — передумали.
— Кроме того, тебе нужна сила. Завтра рано утром ты начнешь тренировки, — Смит облокотился на стену возле очага, скрестив руки на груди. Он склонил голову вперед, и его карие глаза полыхнули. — Со мной.
Сон снова неохотно пришел ко мне этой ночью. В мыслях роились образы: величественный воин-принц, которому суждено стать моим мужем; тлеющее пламя и вьющиеся лианы; пляшущий ветер и бурные воды; спирали, татуировки-зарубки… и пара ореховых глаз.
Глаза распахнулись. Я резко села, спина прямая, как прут, соленые слезы боролись с когтями ночного кошмара. Захлебываясь воздухом, я вцепилась в теплое и крепкое присутствие, удерживающее меня.
— Дыши.
Я сосредоточилась на его ровном, спокойном голосе, словно это было биение моего сердца. Втянула рваный вдох и вонзила ногти в жесткие руки, удерживавшие меня.
— Вот так. Еще раз.
Я сделала дрожащий вдох.
— И снова. Хорошая девочка.
Я моргнула, прогоняя слезы, и увидела, что это Смит держит меня. Лунный свет из окна освещает его темно-каштановые волосы. Его карие глаза, полные обещаний, устремлены прямо на меня.
— Ты в безопасности.
За его спиной стояла Джемма с растрепанными черными кудрями и карамельными глазами, блестящими от слез и страха.
Из моего горла вырвался сдавленный звук. И облегчение, и ужас сразу, но не перед ним. Перед тем… что это было. Тем местом, где я оказалась.
— Я… я была заперта в золотом гробу с мутным стеклом вместо крышки, — мой голос дрожал. — Я могла дышать, но воздуха не хватало. Кто-то смотрел на меня, ждал, но не выпускал, сколько бы я ни умоляла, ни кричала…
Джемма вздрогнула. У Смита привычно дернулся мускул на челюсти.
И только тогда я заметила, что вцепилась в него пальцами до побелевших костяшек, ногтями впилась в кожу. Я разжала руку, опустила ее вместе с его на постель. Свет лампы мягко пролился по комнате, достаточно, чтобы я увидела и ахнула. То, что я сделала… его кожа…
— Ты… у тебя кровь, — крошечные полумесяцы царапин, ровно там, где были мои пальцы. — Прости…
— Бывало и хуже, — спокойно ответил он. И это было правдой, судя по его шрамам.
Что-то теплое и хрупкое дрогнуло в груди при осознании: он не отстранился, даже когда я причинила ему боль.
— Я сделаю тебе чай, — паника сжала меня, когда он поднялся, и я, наверное, потянулась бы к нему, если бы он не добавил: — Я вернусь, — будто прочитал мои мысли.
После того как Смит вышел, Джемма осторожно подошла ближе.
— Ты кричала, плакала, и я не могла тебя разбудить. Ты… — она вздрогнула. — Ты царапала себе грудь и шею, будто пыталась вырваться из собственного тела.
Я подняла холодные пальцы к шее и почувствовала боль от тонких порезов. Знакомое жжение слез вернулось. Я опустила руки и увидела кровь на кончиках пальцев, на ладонях, кровь не Смита — мою, в тусклом свете лампы. Желчь подступила к горлу, и я едва проглотила ее.
— Он услышал твой крик и чуть не вышиб дверь, — Джемма бросила взгляд в ту сторону, куда он ушел. Ее идеальные брови нахмурились. — Я не могла тебя разбудить, а он… — она выдохнула. — Главное, что все в порядке, что ты в порядке, — но улыбка ее не коснулась глаз.
Смит вернулся с чашкой горячего зеленого чая — с медом, конечно, — и с несколькими теплыми влажными полотенцами. Он стоял, облокотившись о дверной косяк, и наблюдал, как Джемма вытирает кровь с моей шеи и ключиц, пока я пью из дрожащей чашки — специально неполной, чтобы не расплескать. Его обычно непроницаемый взгляд был усеян тревогой.
— Думаешь, сможешь снова уснуть? — Джемма осмотрела порезы на моей шее, убеждаясь, что кровотечение остановилось. Раны были поверхностные, но жгли.
Я кивнула, не зная, правда ли это, но за окном все еще была ночь, и мне оставалось только попытаться.
И я правда уснула еще на несколько часов. Спокойно. Возможно, благодаря размеренному шагу за дверью, который не прекращался.
Даже кошмары прятались от него.
Глава 8
Как и обещал Смит, стоило зимнему солнцу выглянуть из-за туч и подарить тонкую полоску тепла среди ледяного воздуха, меня позвали на улицу начинать тренировку. Я стояла рядом со снежными елями, скрестив руки на груди и крепко обхватив локти ладонями, пока Смит затачивал нож.
Он обернулся ко мне и тут же замер, огненным взглядом пробежав сверху вниз по моему телу.
— Почему ты так стоишь?
Я нервно потерла локоть.
— Как так?
На его лице промелькнула тень тревоги — черты напряглись, взгляд стал закрытым. Я едва успела вдохнуть, когда он шагнул ко мне — высокий, мощный, заполняющий собой все пространство, словно воздух стал тесным. Его ладони мягко, но неотвратимо разжали мои скрещенные руки и опустили их вниз. Прикосновение вспыхнуло во мне, как молния, пробежавшая по нервам. Это раздражало — ощущать себя куклой, которую он вправе переставлять, как ему угодно. Будто только он знал, где мое место, а мне оставалось лишь принять это.
И все же я позволила. Потому что рядом с ним — впервые за долгое время — было по-настоящему безопасно.
— Тебе нечего скрывать и незачем съеживаться, — его голос и прикосновение стали для моих нервов настоящим лекарством. Взгляд Смитa скользнул к моим губам, приоткрытым в удивлении. Его пальцы дернулись на моем предплечье, но он быстро откашлялся, убрал руку и отвел глаза, — но впереди у тебя длинный путь, если ты хочешь выжить. И я собираюсь проследить, чтобы ты это сделала.
— Я знаю, — мои плечи бессильно опустились. — Я просто слишком… робкая.
— Ты стала такой, какой тебе позволили быть. Не стоит ожидать, что львенок, выросший в клетке, вдруг сможет выжить в дикой природе, — он смотрел на меня, ждал, и я поспешно выпрямилась. Во мне поднялась жажда угодить ему, поток, зовущий к послушанию. — Но пока ты не вернешь себе силы, у тебя есть только один шанс выстоять в схватке с противником вдвое сильнее. Ты должна быть быстрее. И умнее.
— Я могу это сделать, — я повторяла это про себя снова и снова: я смогу. Я справлюсь. Я должна.
— Я знаю, — он вынул из кармана небольшое оружие — нож — и вытащил его. — Это твое.
Рукоять ножа, крошечная и кажущаяся безобидной в его ладони, представляла собой обмотанный черной кожей конус с серебряным наконечником, напоминающим корону с тремя зубцами. Перекрестье было изогнуто, концы направлены в одну сторону с лезвием.
— Мое? — я взяла нож за рукоять. Ощущение оружия в руках было чуждым, раньше я держала нож только для обычных домашних дел, но этот был создан для другого — для насилия.
Смит кивнул на мое бедро, где в серых брюках, одолженных у Джеммы, был карман.
— Твое. Храни его там. До оружейной практики еще несколько дней.
Он начал с того, что показал стойку для рукопашного боя: ноги на ширине плеч, немного смещенные, чтобы я могла переносить вес и сохранять равновесие, нанося удар. Я чувствовала себя нелепо, стоя в боевой позе, словно могла быть чем-то большим, чем просто кожа да кости. Особенно перед ним. Смит мог накрыть мой сжатый кулак одной своей грубой ладонью и раздавить запястье и пальцы одним движением.
Потом мы сосредоточились на дыхании. Я и не подозревала, насколько неровно и хаотично дышала, пока он не показал, как нужно: вдох, выдох. Чувствовать каждое движение, каждую мышцу, что вбирает воздух и отпускает его. Его взгляд был прикован ко мне, следил за каждым взлетом и падением грудной клетки, словно мое дыхание заворожило его.
Этот взгляд согревал низ живота и заставлял чувствовать себя живой. Я не знала, хочу ли я, чтобы он прекратил.
Но нужно было укреплять и корпус. Это, сказал он, столь же важно, как дыхание: освоить центр тела, откуда рождаются сила и энергия. Поэтому, кроме дыхания, он дал мне ежедневный комплекс: отжимания, пресс, выпады, приседания и отвратительное упражнение, где я должна была лечь параллельно земле и держать вес тела только на предплечьях и носках. Смотреть было некуда, лишь на замерзшую землю, пока живот сводило и жгло.
Когда я пожаловалась, Джемма заверила меня, что это эффективно. Я не могла возразить. С каждым движением чувствовала, как мышцы живота вопят, разрываясь и ломаясь, чтобы стать крепче. Когда я смотрела на тело Смита — жилистое, рельефное, выточенное из силы, — я думала, сколько раз он сам ломал и заново себя отстраивал.
Смит показал мне уязвимые места на теле противника: виски, глаза, нос, горло… если достану. Если нет, то грудь и, конечно, пах, но практиковать этот удар с ним я отказалась.
За ужином я съела все, что он положил передо мной: стручковую фасоль, картошку, еще один стейк из оленины и даже сладкий сыр на теплой, зернистой булочке, с трудом сдерживая стон удовольствия. Я была слишком голодна, слишком устала, чтобы сказать ему «нет».
На следующий день все повторилось. Я проснулась на рассвете, готовая к новой тренировке со Смитом, теперь уже с большей радостью, чем тревогой. Я боялась боли и усталости, но принимала их, ведь ощущение, что я наконец делаю что-то, а не просто сижу одна в доме, было бесценно.
Для разминки Смит велел мне пробежать десять кругов по краю поляны. Вскоре, сказал он, я буду бегать полчаса без остановки. Потом — час. А потом и больше. В это с трудом верилось, потому что уже на третьем круге меня едва не вывернуло от завтрака, но, по его словам, если я буду давать телу все, что нужно — пищу и воду, — то вскоре смогу выдерживать бег.
В целом мне нравилось, как морозный воздух обжигает горло — казалось, я вдыхаю что-то абсолютно чистое. Больно, но зимний ветер, хлещущий по лицу, одновременно бодрил и гнал вперед, пока я не стиснула зубы и не дожала последний круг с хриплым рыком. Я решила, что бег мне нравится. Или, по крайней мере, то чувство, что накатывало, когда я добегала до конца. И это уже было чем-то.
— Еще раз, — Смит возвышался передо мной с раскрытыми огромными ладонями. Я била по ним, удар за ударом, и каждый раз звук хлопка рождался точно в момент его приказа. Но даже когда я бросилась на них всей тяжестью тела, его широкие, загрубевшие ладони не дрогнули.
— И как это поможет, если кто-то захочет меня убить?
— Все зависит от скорости и точности. Враги — это волки и кабаны, а ты… — на его лице мелькнула дьявольская ухмылка, отчего у меня перехватило дыхание. — Котенок. У тебя может быть всего один шанс, поэтому он должен быть убийственным.
— Котенок? — я уставилась на него с приоткрытым ртом.
— Маленький, милый, бесстрашный, — в его глазах мелькнул голод. — И рожденный быть смертельным.
Я закатила глаза, делая вид, будто его слова меня раздражают, лишь бы скрыть румянец, заливающий щеки.
— Очень… сомневаюсь… в этом, — выдавила я сквозь зубы, врезаясь в его ладонь со всей силы. На этот раз она чуть подалась, и когда он сдвинулся, я заметила на его шее черный кожаный шнурок с двумя серебряными кольцами — большим и маленьким. Хотела спросить, но момент был явно неподходящий.
— Хорошо, — он кивнул. — Сомневайся сколько угодно, Ариэлла. Это не изменит того, что я знаю. И не важно, насколько силен твой противник, если ты достаточно быстра, чтобы ускользнуть у него из-под пальцев, — на его лице появилась хитрая улыбка. Внизу живота вспыхнул жар.
— Но я ведь не бесстрашная, — я опустила руки, жадно хватая воздух в передышку.
— Пока нет, — я ахнула, когда он протянул руку и мягко провел костяшкой пальца по моей щеке. Глаза расширились от тепла его прикосновения. — Но будешь, когда я закончу с тобой.
Я содрогнулась от этих слов — закончит со мной. Что бы это ни значило. И все же от его уверенности я почувствовала себя… будто выше ростом.
— У меня должно это получаться, правда? — я глотнула воды из металлической фляги, что принес мне Эзра, и подумала о своей внезапно открывшейся наследственности. Целые поколения сильных людей. — Это ведь у меня в крови.
— Если захочешь и будешь тренироваться, то станешь не просто хорошей, а лучшей. Неважно, в крови это или нет.
Сколько себя помню, я всегда избегала тяжести выбора, боялась ошибиться и расплачиваться за последствия. Этот страх парализовывал. Со смутными воспоминаниями я и так чувствовала, что потеряла слишком многое, а теперь, когда другие принимают за меня решения, я отдала бы многое за то, чтобы снова иметь право выбора. Даже если я и не знала, что делать с этой свободой. Смит, похоже, понимал, что мне предстоит потерять, когда мы доберемся до Пещер, и пытался вернуть мне выбор, как будто знал, какой ценой мне это обойдется.
И все же… а был ли у меня вообще когда-то выбор? Или это всегда было лишь иллюзией, как и моя фальшивая жизнь, фальшивая семья, придуманные, чтобы держать меня скрытой и послушной, пока кто-то не решит, что мой час настал?
— Выбор… — я горько усмехнулась и покачала головой.
— У тебя всегда есть выбор, Ариэлла, — его взгляд был жестким, пронзительным. Я впитывала его уверенность, и в груди сжалось от сладко тянущего тепла. — Никогда не позволяй никому лишать тебя выбора.
Я прикусила нижнюю губу в раздумье. Его взгляд скользнул к моим губам. Что-то вспыхнуло в его глазах, он тяжело сглотнул. Все прошло быстро, но щеки мои залило жаром.
— Как ты спала прошлой ночью? — спросил он, вырывая меня из оцепенения.
— Лучше, — я натянуто улыбнулась, все еще подрагивая из-за нервной искры. — Спасибо, — прочистила горло. — За позавчерашнюю ночь, — коснулась тонких царапин на шее, они почти затянулись — доказательство того, как мало вреда я тогда нанесла. Как мало я вообще способна сделать. Пока что. — Я понимаю, это ведь было не по-настоящему, просто кошмар, но…
— Какая разница, если ты в его власти? — он вынул из кармана гладкую черную флягу, отвинтил крышку и сделал глоток. Я едва удержалась, чтобы не спросить, что внутри, вряд ли вода. — Кошмары охотятся в тишине и пожирают твой покой. Когда ты спишь, они расползаются по чистому холсту твоего разума, как плесень, пока ты уже не в состоянии отличить свет от того, что пожирает этот свет. Так что пусть они и не реальны, Ариэлла, но ощущаются именно так.
Я потуже затянула на шее потрепанный шарф — пот после упражнений уже остыл и липко холодил кожу. Как и всегда с ним, у меня не находилось достойного ответа, поэтому я проглотила гордость и просто сказала:
— Спасибо.
Хотя бы так я могла показать, что благодарна.
— Поешь, — он кивнул в сторону дома и снова сделал глоток из фляги. — Потом продолжим.
И мы продолжили — до самого ужина, во время которого Каз, Финн и Эзра уже вовсю спорили, с кем из них я смогла бы справиться в драке, раз уж научилась хоть как-то бить и уклоняться.
— Ставлю на тебя, Каз, — сказал Финн старшему брату. — Только потому, что именно ты первый выведешь ее из себя своим умным пиздливым ртом.
Каз даже не стал отрицать. Он подмигнул мне и вцепился в здоровенную индюшачью ногу — еще одну из диковинок, что они с Эзрой притащили с последнего похода.
— Вы все идиоты, — пробормотала Джемма сквозь набитый картошкой рот. — Вот дождитесь, когда она научится управлять своей силой, тогда ни у кого из вас не будет ни единого шанса.
Они добродушно засмеялись, а я напряглась и краем глаза заметила, что Смит тоже. Он уже поел — стоя, к слову, — и теперь, опершись о дверной косяк, держал в одной руке керамическую кружку. Его пристальный, тяжелый взгляд, как всегда, был прикован ко мне.
— Мы хоть знаем, какая у меня сила? — Я сложила руки на коленях, едва удержавшись от желания добавить:
— Кристабель ничего конкретного не говорила, — ответил Финн. — Лишь то, что она должна быть дана Сельвареном.
— Ты найдешь ее, когда будешь готова, — Смит сделал глоток из кружки и коротко, твердо кивнул. Вечно мой наставник — сдержанный и уверенный.
После ужина мы легли пораньше, чтобы отдохнуть перед первым днем пути. Каз и Финн заняли другую спальню, Эзра устроился на диване. Где спал Смит, я так и не поняла.
Вряд ли на полу.
Нервы и тошнота разбудили меня задолго до восхода. Джемма крепко спала еще часа два, а я следила за подъемами и падениями ее грудной клетки, чтобы не сойти с ума. Для нее это было не больше, чем следующий этап нашего пути, она привыкла к дороге. Даже к одиночеству. Она не была особо привязана к этому месту. Пещеры Уинтерсона были ее настоящим домом.
И несмотря на то, что я упорно гнала прочь нависающее чувство страха, мне нужно было надеяться, что они — эти Пещеры и эти люди — смогут стать и моим домом тоже.
Я тихо села на край кровати, пока Джемма заплетала мои серебристо-блондинистые волосы в косу, доходившую до поясницы.
— Как ты себя чувствуешь? — ее голос был намеренно мягким, осторожным.
— Не помню, чтобы когда-нибудь покидала это место, — я сжимала и разжимала пальцы, будто пытаясь найти в этом хоть немного покоя. — Кажется, я была здесь всегда, но… была ли я здесь до того несчастья?
— Насколько мне известно, да, — ответила Джемма, подтянув резинку внизу косы. Она спрыгнула с кровати и встала рядом. — Если бы все зависело от меня, ты с самого начала жила бы с нами в Пещерах, а не сидела тут, словно пленница. Элоуэн в глубине души добрая. Филипп и Оливер тоже были добрыми, и я знаю, что ты их любила. Я просто… не думаю, что твое место было здесь, — она вздохнула и покачала головой. — Но Симеон всегда поступает по-своему.
Я посмотрела в ее теплые карамельные глаза и задумалась, не чувствовала ли она то же самое, пока жила здесь? Не приходилось ли ей сдерживать свое мнение? Может ли ее мнение помочь мне?
— Все устроится, — уверила она, сжав мою руку, затем закинула сумку на плечо и вышла из комнаты. — Симеон знает, что делает.
Меня раздражала их вера в Симеона, но имела ли я право порицать? Мое доверие к наставнику мало чем отличалось от их слепой преданности.
Я провела пальцами по лоскутному одеялу цвета марон8 и фиалки подо мной, вспомнив, как укладывала Оливера спать и водила пальцем по цветочным узорам на его спине, потому что это его успокаивало. Моя сумка была собрана скромно — к вещам в этом доме я привязалась мало. Каз понесет большую сумку с провизией. Финн — запасное оружие. У меня же одежда, фляга с водой и туалетные принадлежности. Без лишних раздумий я скинула одеяло с уже заправленной кровати и туго уложила в рюкзак. Это была та вещь из этого дома, которую я позволила себе взять. Практичная, согревающая.
Тонкий слой снега, что лежал несколько дней назад, растаял. На этот раз мертвый травяной покров поляны почти высох, только легкий иней здесь-там, и небо было свободно от тяжелых туч. Я захотела принять это за знак. Может, боги были на нашей стороне.
Мы завтракали в тишине. Все, кроме Смита, были слишком заняты тем, чтобы исподтишка наблюдать за мной, словно оценивая мое настроение взглядом, вместо привычных шуток и обмена репликами. Их забота была искренней, но я чувствовала себя ребенком, у которого умерла собака, а вся семья лишь ждет, когда он разрыдается.
Живот крутило, когда мы вышли из дома и прошли через поляну. Я остановилась на краю леса спиной к остальным, которые пошли дальше. Только Смит задержался, когда остановилась я.
Мои беглые воспоминания все еще были связаны с тем домом: радостные, ужасные, что-то между — все. Пока тот дом стоял, у меня была возможность вернуться. Спрятаться. Но я так чертовски устала прятаться, морить голодом тело и душу. Даже если это означало шагнуть прямо в неизвестный мир.
— Я хочу его сжечь, — сказала я ему. — Весь до основания.
Он лишь кивнул в знак молчаливого понимания, затем снял рюкзак с плеча и порылся в нем, пока не достал две полные бутылки прозрачного спиртного.
Мне стоило усилий не спросить, зачем он носит их с собой, казалось лишним, невежливо лезть в чужие дела.
Он откупорил одну из бутылок, подошел к дому, распахнул дверь и исчез внутри. Спустя мгновение по поляне прокатилась дробь разбитого стекла. Даже ледяной, хлещущий ветер не сумел заглушить этот резкий звук.
Он выскочил через заднюю дверь и направился к амбару. Засунул тряпку в наполовину пустую бутылку, поднес к краю пламя спички и метнул внутрь. Стекло разлетелось, пламя взвилось вверх. Сухое сено и старые доски загорелись мгновенно.
Позади раздался вздох Джеммы. Эзра выругался, Каз и Финн промолчали, и этим все ограничилось. Может, они понимали, что мне это было необходимо. Любому, кто пытается вырваться из ловушки, это было бы необходимо. Когда-то это место было домом, но чаще — тюрьмой.
Я смотрела, как Смит на ходу готовит еще одну бутылку и тряпку, направляясь ко мне. Узнала их: бутылка с кухни, тряпка из старых запасов Филиппа. Я ожидала, что он сам подожжет и кинет, как сделал с амбаром, но вместо этого он вложил все это в мои руки, дал горящую спичку и произнес глубоким, ровным голосом:
— Тогда сожги.
Глаза мои расширились от огня, пляшущего на кончике спички. Жар, свет, пламя. Я подожгла тряпку и, прежде чем она успела обжечь пальцы, метнула ее в порог дома, куда Смит вылил остальное спиртное.
В тот момент, когда я отпустила, он крепко взял меня за плечи и отступил вместе со мной от огня. Жар поднялся, глаза заслезились, но то были слезы облегчения, а не скорби.
Я не хотела больше быть той онемевшей, хрупкой девочкой, которая жила здесь. С уничтожением здания исчезала и она.
И все же, когда мы дошли до края поляны, оставив позади пламя, я замерла, испуганная всем тем, что ждало впереди. Остальные ушли дальше, не уловив моей остановки, но Смит снова заметил.
— Я не знаю, смогу ли сделать это, — я задрожала и сглотнула.
— Сможешь, — он протянул мне руку и улыбнулся — неожиданно мягко, ободряюще, уголками губ. У меня перехватило дыхание. Это была первая теплая и настоящая улыбка, что он мне подарил. Она лишала слов. — Я помогу тебе.
Его обещание вышибло воздух из моих легких. Этот израненный мужчина с грубой, непоколебимой внешностью был здесь, чтобы вести меня вперед, чтобы показать путь. Его внезапное утешение заливало трещины моей души расплавленным серебром. Под его железной рукой меня станет куда труднее сломать.
— Элла.
Сердце дрогнуло раз — от имени, и второй раз — когда я встретила его взгляд. Никто никогда не звал меня Эллой. Но… мне понравилось. Имя, что было только моим и его. В стороне от всего этого.
Он кивнул на свою руку, и его следующие слова прозвучали клятвой:
— Чего бы это ни стоило.
Я позволила ему взять мою ладонь в твердую, неизменную хватку, и поверила ему.
Глава 9
Оттенки зелени окружали нас со всех сторон, деревья поднимались так высоко, что временами мне приходилось задирать голову, вытягивая шею, чтобы разглядеть, где они заканчиваются — там, в вышине, в небе. Под ногами тонким покрывалом хрустел иней. Осторожность шагов постепенно уходила, растворялась — особенно с восходом солнца, когда оно поднималось все выше над горизонтом, и окончательно исчезла, когда я оглянулась и уже не увидела даже малейшего намека на дым от пожара.
Мой старый дом превратился в пепел.
Я представила Филиппа и Оливера — их души, что летят на свободу вместе с ветром. Я ощущала их довольство, их покой в тяжелом вздохе зимнего воздуха.
Словно Филипп был освобожден от своих пороков. Словно он шептал мне: и ты будь свободна.
И действительно, я сосредоточилась на мире вокруг и попыталась быть именно такой. Солнце ослепляло и согревало меня, когда я шла под редкими просветами в лесном пологе, а его лучи отражались от ледяной корки, покрывавшей землю.
Эзра и братья Синклеры находили забавным мое детское изумление перед новыми вещами. В тот первый день я увидела рысь и гризли. Последнего — издалека, потому что, едва заметив зверя, Смит схватил меня за руку и повел всех нас в противоположном направлении. Обойдем, сказал он. Он не выглядел испуганным, скорее раздраженным. Словно и этого медведя он мог бы убить так же, как убил волка в сарае, но зверь был для него просто досадной помехой. Я сопротивлялась, когда он тянул меня прочь, только чтобы дольше всматриваться в существо. Медведь был огромен. Финн предположил, что это беременная самка.
Мы видели лося, множество зайцев и белок. Джемма уверяла, что вскоре нам повстречаются и черные медведи. Мне и Оливеру разрешали смотреть на животных лишь из окна, а выходить наружу было строго запрещено. Где есть добыча, всегда найдется и хищник.
Чаще всего Джемме приходилось хватать меня за руку и тянуть вперед, чтобы я не отставала от остальных. Когда я ходила в деревню несколько дней назад, я была настолько голодна и утомлена, что едва обращала внимание на окружение, а теперь мне было трудно сосредоточиться хоть на чем-то, кроме красоты вокруг. Мир за пределами моего старого дома был захватывающим, и я никак не могла понять, что во всем этом может таиться тьма, но одного взгляда на шрамы Смита хватало, чтобы вспомнить, сколько всего мне неизвестно.
Он всегда держался рядом. Воздух был ледяным, но постоянное движение, усилие, с которым мы пробивались сквозь чащу, согревало. В целом мне было комфортно, несмотря на усталость.
Когда солнце поднялось в зенит, мы сделали остановку на дневной привал. Смит настоял, чтобы я поела как следует, восполнила силы, растраченные за утро. Его настойчивость не тяготила меня — ни во благо, ни во вред. Здесь, среди леса и холода, он тоже дарил ощущение защищенности: я могла шагать сама, свободно, но знала — стоит только захотеть, и всегда есть его тихая тень, под которую можно вернуться.
Теперь я шла рядом с Финном. Джемма и Каз вели нас впереди, Эзра шел чуть дальше, а Смит держался замыкающим, чтобы видеть угрозы со всех сторон.
— Джемма сказала, что Симеон и Молохай нашли Силу в Нириде. Как они ее нашли? — спросила я Финна.
Он лишь пожал плечами.
— Этого никто толком не знает, кроме самого Симеона. И он хранит это в тайне, чтобы защитить нас, если вдруг Молохай захватит кого-то.
Он заметил мое непонимание и добавил:
— Если мы ничего не знаем о Силе, мы для него бесполезны. И, может, тогда он хотя бы убьет нас… быстро.
Тошнота скрутила живот. Никакого спасения, только быстрая смерть — единственная милость, о которой можно было просить, оказавшись в жуткой бездне Молохая. В памяти вспыхнула другая смерть — сразу две. Два тела, одно большое, другое маленькое, недвижно лежащие в лужах остывающей крови…
Я с усилием выдохнула, чтобы заставить затихнуть мысли. Они умерли. Они в покое. Без боли.
Без боли, только покой. Я повторила это трижды. Если бы можно было вытатуировать эти слова на сердце, я бы так и сделала. Сделала бы их вечной частью себя, чтобы они не исчезали и не возвращались, чтобы перестали мучить.
Я вздрогнула от холода воздуха и собственных мыслей и все же не могла не задуматься: может, Симеон — мой отец — скрывал происхождение Силы от своего народа по иным причинам? Боялся, что если поделится знанием, все повторится вновь? Чувствовал ли он вину за то, что сыграл роль в разрушении Молохая, в создании чудовища, которое медленно убило его сестру, ее мужа, их младенца? Я не считала, что он должен винить себя.
А вот я взвалила ответственность за Филиппа и Оливера на себя, даже несмотря на слова Эзры, что это не моя вина. Отпустить их я не могла.
— Какой он, Симеон? — спросила я Финна.
— Я встречал его всего дважды, — он подал мне руку, помогая перелезть через поваленный дуб. — Когда он приходит в Пещеры, то в основном держится со своим ближним кругом — Уинтерсонами и Старейшинами, — он кивнул на меня, намекая, что я буду среди них. — Он молчаливый. Мудрый. Я бы сказал — старый, и это так, но выглядит он едва за сорок.
Да, вот она — выгода замедленного старения.
— А твоя причина? — спросила я. — Есть ли причина, по которой выбрали именно тебя и Каза сопровождать Эзру?
— Помимо того, что Эзра нам как младший брат, и мы не доверили бы его никому другому?.. Ну, жена Каза сыграла в этом роль.
Я нахмурилась. У Каза была жена, и все же он оставил ее в Пещерах, чтобы отправиться за мной?
Финн, заметив мою тревогу, объяснил все с теплым смешком:
— Марин чуть ли не сама нас отправила. Она беременна, срок на вторую неделю Рейнара. Сказала, что если королева не появится до рождения ребенка, это будет дурным знаком, а с этим она мириться не собиралась. Она нас буквально ногой выставила бы за дверь, — он бросил взгляд на брата впереди и усмехнулся, понизив голос: — Между нами, думаю, Каз сводил ее с ума, вечно вертелся рядом, опекал по каждой мелочи. Не отходил ни на шаг. Марин — женщина редкая, сокровище, но терпеть не может, когда с ней нянчатся.
Я улыбнулась. Пожалуй, это было мое любимое — слушать истории о тех, кого мне предстояло узнать. О семье, которую я могла бы обрести, если б только бремя быть королевой не превращало все это в непреодолимую пропасть между ними и мной. Я надеялась, что они смогут видеть во мне просто… меня. Только меня. Надеялась, что этого будет достаточно.
— А ты? — спросила я Финна. — У тебя кто-то есть?
Смуглые щеки Финна окрасились румянцем, и я заметила, как он украдкой посмотрел в сторону Джеммы, шедшей далеко впереди.
— Сейчас нет.
Я прикусила губу, пряча улыбку, и задумалась, как давно они с Джеммой знали друг друга, и есть ли между ними что-то большее.
К концу первого дня мы прошли в общей сложности десять часов. Мое тело вопило от усталости, умоляло о покое. Я не представляла, как выдержу следующие недели, разве что кто-то понесет меня на руках, а это было бы унизительно. Я закусила щеку изнутри, сдерживая стон, когда опустилась на камень у места, выбранного для привала. Сдержать себя не вышло — Эзра услышал и виновато покосился, раскатывая свой спальный мешок в паре шагов от меня.
— Дальше будет легче, — Джемма прошла мимо и сжала мое плечо в поддержке.
Мне стоило усилий не огрызнуться — не на нее и не из-за нее, а потому что мать или Симеон, или кто-то другой могли бы подготовить меня заранее и избавить от этого позора. От этого чувства бесполезности.
Я лишь глухо фыркнула, стянула с плеч рюкзак и повалилась вместе с ним.
Смит велел остальным проверять периметр парами на предмет следов путников, воров или Инсидионов. Сам он остался со мной, даже после того как я настаивала идти вместе с ними. Даже несмотря на возражение Джеммы, которой совсем не нравилась мысль оставить меня наедине с ним.
Я села на коврик, подтянув ноги к груди и обняв их руками. Тело благодарило за отдых, но грудь сдавливала вина за то, что вся работа легла на других. Тепло, будто знающее, скользнуло по моей коже. Я чувствовала его взгляд.
— Нет ничего унизительного в том, чтобы отдохнуть, Элла, — сказал он наконец.
Я подняла на него глаза и вздохнула. Легко ему так говорить. Ему-то вообще отдых нужен хоть когда-нибудь? Наверняка никогда, настолько он привык к холоду и дикой природе. За последние четыре дня я не видела, чтобы он отдыхал хоть раз.
— Они не должны были держать меня в неведении.
— Одна из многих вещей, — выдохнул он, присев на корточки и складывая из сухих листьев, хвои, тонких веток и пары крупных сучьев будущий костер, — в которых мы с тобой полностью согласны.
Я запоминала, как он складывал хворост кучкой в центре и перекрещивал поверх более крупные веточки — на случай, если мне самой когда-нибудь придется это делать. Он зажег огонь спичкой и бросил ее в пламя. Когда заметил, что я наблюдаю, добавил наставительно:
— Держи костер маленьким, под контролем, и топливо складывай с подветренной стороны, подальше от огня.
Я кивнула и запомнила его слова.
— Я почти ничего не помню до падения, — выпалила я вдруг, сама не понимая, зачем оправдываюсь перед ним. — Но зато в памяти у меня должно быть полно места для всего, чему ты меня научишь.
Я смотрела на него, ожидая реакции, сама не зная какой именно. Наверное, похвалы. Уверенности в том, что я смогу стать кем-то. Но он никак не отреагировал, лицо его было каменным, лишь костяшки пальцев белели от силы, с которой сжимал руки. Я нахмурилась и перевела взгляд на пляшущие языки пламени, впитывая тепло, что унимало ломоту в мышцах.
— Смит — это твое настоящее имя? — спросила я, не выдержав тишины. Имя это ему, конечно, шло: прямое, крепкое, без вычурных украшений, но в то же время оно казалось слишком простым. Он был… большим, чем это имя.
Он поднял на меня глаза с другой стороны костра, приподняв темную бровь.
— Разве оно не звучит как настоящее?
— Просто думаю, если ты можешь называть меня как хочешь — Элла или еще как, — у меня тоже должны быть варианты.
Он оценил меня взглядом, сжатая челюсть едва заметно дернулась.
— Гэвин.
Это было более мягкое имя, чем я ожидала. Свидетельство, быть может, о теплом и мягком человеке, скрывающемся за холодным, суровым фасадом.
— Гэвин, — его губы дернулись, когда я произнесла его имя. — Знаешь, я ведь никогда по-настоящему не соглашалась тренироваться с тобой. Ты просто поставил меня перед фактом.
— И? — он поднялся на ноги, даже не пытаясь отрицать мои слова.
— И я буду продолжать с тобой тренироваться, если ты позволишь мне называть тебя по имени. По-настоящему. Гэвин.
Он усмехнулся.
— Рад видеть, что начинают развиваться твои навыки переговоров.
Я приподняла бровь, не уступая.
Край его губ изогнулся в улыбке, и он, откинувшись на ближайшее дерево и скрестив руки на груди, коротко кивнул.
— Справедливо.
Пытаться подавить улыбку было бесполезно.
— Что? — спросил он.
Я прикусила губу и пожала плечами.
— Просто… я не часто видела, как ты улыбаешься с тех пор, как мы покинули Уоррич, а сейчас ты улыбаешься. Это… приятно, — я внутренне застонала. Приятно — какое же тупое, пустое слово для того, что я почувствовала от его улыбки.
Смит — Гэвин — стиснул зубы и наклонил голову, будто задумавшись, затем ответил:
— Легче улыбаться, когда наконец-то появляется повод для улыбки.
В животе у меня будто вспорхнули бабочки, напряжение растворилось, и мне пришлось выдержать несколько минут тишины, чтобы вернуть здравый смысл. Выдержать и наблюдать, как он снимает чехол с лезвия топора и готовит несколько поленьев для колки.
— Значит, я буду звать тебя Гэвин, — сказала я, усаживаясь поудобнее и скрестив ноги. Перчатки шуршали, когда я сложила руки на коленях. — Можно задать еще один вопрос?
Он глубоко вдохнул, прищурившись, изучающе глядя на меня. Наконец издал неопределенное ворчание. Для меня этого было достаточно.
— Какой у тебя любимый цвет?
К моему удивлению, он рассмеялся, и впервые я заметила ямочки, выглядывающие из-под бороды, его теплую улыбку и едва заметные морщинки в уголках глаз.
Уютное тепло разлилось по телу, разгоняя навязчивые страхи настоящего. Он был так красив, и эта суровая мужественность придавала ему остроту, от которой у меня перехватило дыхание.
— Зеленый, — наконец ответил он, снимая свой видавший виды кожаный черный жакет. — А твой?
— Синий, — привычно ответила я. И мне нравилось, как темно-синяя ткань его рубашки облегала пугающе сильные бицепсы и рельефные предплечья, поэтому я уточнила: — Темно-синий. Хотя нет ничего прекраснее оранжевых и розовых красок рассвета.
— Сложный выбор, — он посмотрел на меня с теплом в глазах.
Я пожала плечами.
— Когда у тебя день рождения?
— Тринадцатого Гелиоса.
— Значит, летом, — я улыбнулась. Тринадцатый день седьмого месяца года. Я должна была запомнить.
— А у меня…
— Третьего Никсара, — перебил он. — За пару недель до зимнего солнцестояния.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я знаю о тебе все.
Я нахмурилась, удерживая в себе нервный смешок и возмущенный рык, которые напрашивались наружу, борясь друг с другом. Его самоуверенность, его наглое предположение… они заставляли меня хотеть бросить вызов.
И он это прекрасно понимал, ухмыльнулся и с одного легкого взмаха расколол полено пополам. Движение, доведенное им до совершенства.
— Как ты можешь знать обо мне все? — потребовала я ответа.
— Я же говорил, — он водрузил еще одно тяжелое полено на пень и приготовился к удару. — Ты — моя королева.
Я нахмурилась и подалась вперед, невольно залюбовавшись длиной его сильных ног. Они были как толстые, могучие стволы, легко державшие его крепкий корпус и широкие плечи. И несмотря на его поддразнивания, несмотря на игру, мне вдруг захотелось подойти ближе и коснуться его, только чтобы узнать, каково это — прикоснуться к такому телу, полному силы.
Я вздрогнула и отогнала желание.
— Может, я помогу? — спросила я, кивнув на топор.
— Отдыхай. Я потом тебя научу.
— Лучше бы ты научил меня сейчас, — я развернула бутерброд, что собрала для меня Джемма на ужин, и откусила. — Было бы трагично, если б ты вдруг умер, а нам некому дрова колоть.
Он снова рассмеялся, низким, хриплым смехом, от которого у меня внутри все сжималось.
— Потом, — а увидев мою вопросительно приподнятую бровь, добавил: — Обещаю.
Улыбаясь, я заставила себя прояснить голову и выпалила первый вопрос, что пришел на ум, лишь бы не потерять ход разговора.
— Если твое имя Гэвин, почему все зовут тебя Смитом? Это твоя фамилия?
— Мое ремесло9. То, кем я когда-то был… давно.
— Кузнецом?
Он коротко кивнул.
— А фамилия у тебя тогда какая, если не Смит?
— Настоящей нет, — ответил он ровно. — Просто Смит.
— У тебя нет фамилии? — я прищурилась. — У всех она есть.
— У меня — нет.
— А мать с отцом?
— Я родился бастардом, — по нему пробежала волна ярости, мгновенная, исчезнувшая так же быстро, как возникла. Уж наверняка у его матери была фамилия, а если отца не было, Гэвин мог бы взять ее.
— Моя мать умерла при родах, — объяснил он. — Кровью истекла. Не успела ничего, кроме как имя мне дать.
Пульс сбился, запинаясь.
— Мне так жаль.
— Прошло… много времени. Я ее, конечно, не помню, — пробормотал он безразлично. — Элла? — насмешливый оттенок в его голосе выдернул меня из моей печальной кроличьей норы. Я подняла взгляд и увидела, что ухмылка вернулась. — Не переживай за меня.
— С чего ты взял, что я переживаю за тебя?
— Хорошая девочка, — он хмыкнул.
В животе сжалось и затрепетало от его похвалы.
Говори, велела я себе. Говори, не думай, иначе свалишься в обморок.
— Так, — я прочистила севшее горло. — Как ты из кузнеца превратился в одного из сопровождающих королевы
Гэвин уставился на меня внезапно мрачно, с полными рук дровами.
— Это все, что я для тебя, Ариэлла? — он со злостью сбросил дрова в кучу. — Сопровождающий?
Паника сжала горло.
— Я… я не…
— Хоть раз тебе в голову приходило, что ты можешь значить для кого-то больше, чем часть какого-то долбаного пророчества?
У меня отвисла челюсть.
— Полагаю, ты не веришь в пророческие способности моей тети Кристабель.
— Твоя тетя… — он осекся, сжал кулак, покачал головой и выдохнул безрадостный смех. — Когда ты со мной, давай сосредоточимся на том, чтобы ты научилась заботиться о себе. Все остальное забудь. Сможем?
Я кивнула, сглотнув нервозность, и поспешно увела разговор в другое русло:
— Похоже, вы все давно ждали меня и мою «Силу», — выпалила я, голос переполнен тревогой. — Неужели Молохай и правда проклял наш мир четырьмя веками смерти и страданий из-за одной женщины?
Он выпустил напряжение тяжелым вздохом, отвечая:
— Нет предела тому, на что способен решившийся мужчина ради одной необыкновенной женщины.
— Больше похоже на поехавшего, одержимого мужчину, — пробормотала я.
Уголки его губ дернулись вверх, а я никогда еще не была так рада видеть даже тень улыбки.
— И это тоже, — ответил он.
Мне стоило труда не встречаться с ним взглядом, хотя бы чтобы дать сердцу передышку. Мы сидели долго, не меньше получаса, слушая только ветер, шорох леса вокруг и потрескивание огня.
Пока в грязь передо мной не упала золотая монета.
— Монета за твои мысли?10
Я подняла глаза, он непринужденно сидел, сложив крупные руки над согнутыми коленями.
— Я чувствую твое недовольство даже на расстоянии, — сказал он, уловив мой недоверчивый взгляд. — Ты носишь свои мысли на лице слишком открыто. Гораздо более открыто, чем стоило бы.
Навык, который мне придется отточить, чтобы стать королевой.
Я обреченно вздохнула.
— Молохай… эта часть страшная, но простая. Он хочет меня убить. У него либо получится, либо нет. Вот все остальное… не укладывается.
Он ждал, чтобы я продолжила. Я открывала рот, закрывала, снова открывала, снова закрывала. Как идиотка.
— Я не стану судить тебя, Ариэлла, — наконец сказал он голосом глубоким, ровным, мягким, словно теплый ветер, расслабляющий мышцы. — И все, что ты скажешь, останется между нами. Никто не узнает.
Я теребила пальцы и поднялась на ноги, заходив из стороны в сторону.
— Я стараюсь быть счастливой и смелой во всем этом, — он следил за мной, не отрывая взгляда, пока я мерила шагами пространство туда-сюда, туда-сюда… — Стараюсь не жалеть себя, быть благодарной за то, что меня выбрали, что мной восхищаются, когда знаю: сотни, тысячи, скорее всего, если не больше — в куда худшем положении, чем я когда-либо была или буду, но я… — кулаки сжались, костяшки хрустнули. — Мне еще нет девятнадцати, а я должна спасти мир какой-то таинственной силой Сельваренов.
Я подняла замерзшую гнилую ягоду, повертела в руках и швырнула обратно в кусты.
— Мужчина, за которого я должна выйти замуж, уже назначен. Я его не знаю, не знаю, хочу ли я его, и ненавижу себя за то, что думаю о том, чего хочу — хотя бы в этом смысле — когда на кону жизни, — я вскинула руки к небу. — И кстати, я даже не знаю свое второе имя. Пусть это и неважно, но ведь это то, что я должна знать. Если уж я обречена умереть скорее раньше, чем позже, я хотя бы хочу иметь право знать кто я и как жила.
— Джей.
— Что? — руки безвольно упали по бокам. Я выдохнула с досадой и села на обветшавший пень, где он колол дрова. — Что ты…
— Твое второе имя, — теперь он поднялся. — Джей. Твоя мать любила синих соек11.
— Элоуэн? — я засмеялась. — Она ненавидит птиц.
Это правда. Курами всегда приходилось заниматься мне.
Брови Смита сдвинулись на переносице. Плотно сжатые губы удерживали что-то невысказанное.
— Откуда ты это знаешь? — тихо спросила я.
— Ты — моя королева, — небрежно напомнил он и продолжил: — Синие сойки — мужество и интуиция перед лицом страха. Уверенность там, где царит неуверенность. Знаешь, что значит «Ариэлла»?
— Нет.
— Божественный лев, — он пересек расстояние между нами и присел так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Мое сердце бешено колотилось от его близости, от ритма его дыхания и того, как воздух вокруг словно следовал за каждым движением, подчиняясь его воле.
— Я не стану лгать тебе, Элла, я видел и чувствовал слишком многое, чтобы сомневаться в существовании богов. Но если они все-таки есть, то ты тому доказательство. Так что забудь о Симеоне и Элоуэн, забудь об Элиасе Уинтерсоне, забудь обо всем и обо всех, — я резко вдохнула, когда он положил сильную, теплую руку мне на сердце, а другой обхватил мою челюсть. — Ты великолепна. Ты сама куешь свой путь. И твой голос — рык льва — заставит тех, кто попытается тебя контролировать, ползти у твоих ног.
— Это не похоже на меня, — едва вырвалось шепотом.
Мне действительно было трудно дышать рядом с ним — таким теплым, сильным, уверенным в себе. И именно его мягкая напористость влекла меня. Он говорил так, будто королевское бремя ничего для него не значило. Будто он видел сквозь стены, которые я сама воздвигла, еще до того, как смогла вспомнить, зачем вообще их построила, еще до того, как начала хоть что-то понимать в этой новой жизни. Он видел меня. Остальные заботились обо мне, но рядом с ним я не чувствовала тяжесть ожиданий. С ним, только с ним, я чувствовала легкость. Чувствовала себя видимой, понятой, настоящей. Чувствовала себя способной. Чувствовала свободу.
— А твое второе имя? — мягко спросила я.
— У меня и этого нет, — он заметил, как мое лицо чуть осунулось, тихо усмехнулся и сжал мою руку. — Мне оно и не нужно. Я знаю, кто я, уже очень давно, — он провел большим пальцем по моей щеке. Сердце сжалось от тепла его прикосновения и заботы, от опьяняющего запаха кожи и кедра, что окутывал меня. — Разве я не говорил, чтобы ты не беспокоилась обо мне?
Я кивнула и улыбнулась той мягкости, что светилась в его глазах. Он улыбнулся в ответ той самой полуухмылкой, которую я начинала любить. Мои губы чуть приоткрылись, дыхание участилось. Его взгляд скользнул к моему рту, и я подумала, что он сейчас…
— Периметр чист!
При звуке голоса Эзры Гэвин выругался себе под нос и отпрянул так резко, словно я была живым пламенем. Он провел руками по своим темным, до плеч волосам и отставил между нами целую пропасть.
Будто ему не следовало меня трогать, не следовало быть так близко. И он, черт возьми, прекрасно это знал.
Глава 10
Он исчез больше чем на час, а когда вернулся, почти не взглянул на меня до конца вечера. Я старалась не принимать это близко к сердцу, не думать, будто сказала или сделала что-то, что могло его рассердить или расстроить.
Я изо всех сил пыталась выкинуть это из головы, и в целом мне это удалось. Заснула крепко, без кошмаров, от одной лишь безжалостной усталости.
На утро второго дня нам предстояло пройти мимо того поселения, куда Каз и Эзра отправлялись за едой, но заходить туда мы не собирались. Еще через несколько часов пути был другой, побольше, — деревня под названием Фрейберн. Там мы планировали остановиться на ночь, поесть горячего, отдохнуть и пополнить запасы одежды и припасов — особенно для меня, ведь у меня почти ничего не было.
Когда к вечеру мы приблизились к Фрейберну, я ощущала смесь нервного трепета и нетерпения. Мне хотелось тепла, горячей еды и сна под крышей.
Мы подошли к деревне как раз к ужину. Деревянные дома — кое-где высокие и широкие, где-то уютные и низкие — были укрыты плотным слоем снега: тяжелым, влажным, свежим. Идеальным для снежков и лепки зверей и фигур, как мы с Олли делали той зимой, за год до его смерти. Выцветшее дерево выглядело мягко под белым покрывалом, а над окнами и дверями жители аккуратно и с заботой развесили венки и ветви падуба12.
— Готовятся к солнцестоянию, — пояснил Каз, шагая рядом со мной. — Оно будет в тот же день, когда Симеон и Молохай освободили наши земли от династии Рексусов.
Я удивленно распахнула глаза.
— Они все еще празднуют, несмотря… на все?
— Мы празднуем, — кивнул он и показал на стайку ребят, которые смеялись и играли в снежки перед маленьким дубовым домом на углу. — Молохай и так забрал у нас достаточно. Многие деревни остались почти нетронутыми, особенно те, что так далеко на севере.
Я невольно улыбнулась, когда один мальчишка, лет пяти-шести, слепил снежок и запустил им в старшего брата, а потом, залившись смехом, бросился бежать, когда тот кинул снежок в ответ.
— На востоке, в прибрежных городах вроде Бриннея, празднества куда богаче, — продолжил Каз. — Но чем южнее и западнее, тем меньше радости.
Юго-западнее Авендрела, в сторону Тугафа, где войска Молохая были плотнее и сильнее, где прятались чудовища. На карте, что показывал мне Финн, пещеры Уинтерсонов отмечались как естественная граница между теми адскими землями и относительной безопасностью севера. Поэтому я была благодарна, что мы идем не туда, а на восток — в Бриннею, к Симеону. Мне нужно было время, и я была благодарна отцу — настоящему отцу — за то, что он это понимал.
Я смотрела на детей, на тех двух мальчиков и еще нескольких чуть дальше по улице, и боролась с подступившем к горлу комом. Что было бы… если бы Олли остался жив.
— Идем со мной.
Глубокий, властный голос Гэвина вырвал меня из мыслей. Он мягко подтолкнул меня ладонью в поясницу, направляя к ряду лавок на главной улице деревни.
— Спрячь волосы под шапкой, — наклонившись, произнес он тихо. — Слишком уж легко узнать.
Мы остановились у витрины, за которой уютно горел свет. Снежинки, освещенные факелами на улице, искрились на листьях падуба, обрамляющих стекло.
— Они узнают, кто я?
— Вряд ли, — он открыл передо мной дверь, — но я не собираюсь рисковать.
Я кивнула, проглотив ком стыда. Он, должно быть, тоже находил мои волосы странными. Я мысленно прокляла богов за то, что не сделали меня обладательницей простых каштановых локонов. Или золотых. Или даже черных, как густые кудри Джеммы — обычных, человеческих, а не этих неестественных серебряных волн, что спадали мне на спину.
На пороге лавки я остановилась, скрутила волосы в небрежный пучок и спрятала их под шапку. Он наблюдал, не отводя взгляда, и хотя лицо его оставалось непроницаемым, я готова была поклясться — пальцы его едва заметно дрогнули, будто он заставил себя не двигаться.
— Остальные ищут нам стол к ужину и комнаты в трактире, — сказал он. — А ты выбирай что угодно.
Я огляделась и потеряла дар речи. Ткани, цвета, изобилие… Пальто, платья, шарфы, шляпы, перчатки, блузы, брюки — лавка ломилась от всего. Никогда прежде я не видела столько одежды, столько роскоши в одном месте.
— Что угодно? — переспросила я, глядя на него.
— Что угодно, — подтвердил он. Щедро, но с холодом — тем самым, что снова лег между нами после вчерашнего, когда его теплые слова еще хранились в памяти, как отблеск угасающего огня.
Хозяйка лавки, полная, розовощекая пожилая женщина с белыми, как снег, волосами, сразу привлекла мое внимание, едва подскочила ко мне с приветствием.
— Добрый вечер, милая, — улыбнулась она тепло. — Чем могу помочь?
— Эм… — выдавила я, натянуто улыбнувшись. С чего вообще начать, когда вокруг столько всего? Взгляд зацепился за темно-фиолетовую парку с подкладкой из шерсти и капюшоном, а рядом — кожаные сапоги с серебряными пряжками и утеплителем, куда лучше, чем моя нынешняя пара. И это я еще не дошла до стены слева, сплошь увешанной шалью, шапками, шарфами, чулками и…
— Мы знаем, что ищем, спасибо, — холодно произнес Гэвин, сделав шаг ближе ко мне.
Женщина перевела взгляд с моего огромного, сурового спутника с бородой и шрамами на лице на меня — молодую, худую, явно испуганную. Подозрение отразилось в ее мягких глазах.
— Я буду сзади, милая, — сказала она, натянуто улыбнувшись. — Крикни, если что-то понадобится.
Она направилась к двери в глубине лавки, но, уходя, несколько раз оглянулась на меня, бросая тревожные взгляды через плечо.
Гэвин наклонился и тихо, с раздражением пробормотал:
— Она думает, я тебя похитил.
— А ты не похитил? — я усмехнулась, не удержавшись от смешка. — Ты ведь почти не спускаешь с меня глаз.
— Если бы я держал тебя против воли, Ариэлла, ты бы это знала, — его голос прозвучал без колебаний, глухо, опасно. Простая, жесткая правда.
Я сглотнула, чувствуя, как щеки вспыхнули, и принялась разглядывать полки с зимней одеждой. Он заявил, что новые сапоги — не предмет для спора, и я выбрала те самые, черные, гладкие, с серебряными пряжками, прочные и удобные. Прежде чем я успела взять их под мышку, он положил их на прилавок.
Оплачивать.
— Ох, — я потянулась, чтобы вернуть сапоги на место. — У меня нет денег.
— Я сказал выбрать что угодно, разве нет? — он вернул их на прилавок. — Думаешь, я шучу?
— Я не могу позволить тебе…
— Ты ничего не позволяешь, — перебил он устало, запуская руку в волосы. Я невольно заметила темные метки татуировок, тянущиеся по его предплечью. — Я делаю то, что хочу, Элла, если ты еще не заметила.
Я решила не вчитываться в подтекст этой фразы, вместо этого обратила внимание на круглый деревянный стенд, уставленный яркими шарфами из разных тканей. Каждый был аккуратно завязан узлом и ниспадал почти до пола. Один — изумрудно-зеленый, с вкраплениями золотых нитей — сразу притянул мой взгляд.
— Нравится? — спросил он, кивнув на ткань, что я держала между пальцами.
Я тут же отпустила ее.
— Он красивый, но у меня уже есть шарф…
Одним движением он снял шарф и накинул его мне на шею. С полки рядом взял подходящую шапку и протянул мне.
Я расширила глаза, заметив цену.
— Ты можешь себе это позволить? — вырвалось прежде, чем я успела остановить себя.
Он тихо усмехнулся, без тени улыбки.
— У меня было время кое-что накопить.
— Тебе не нужно все это покупать для меня.
— Элоуэн и Симеон явно не позаботились о тебе как следует, — заметил он, рассматривая пару роскошных, но прочных кожаных перчаток с меховой подкладкой, которые идеально подошли бы мне. — Я рад компенсировать их промахи.
Гэвин закатал рукава, под ними открылись новые татуировки, переплетающиеся узоры, уходящие под ткань рубашки. На его лбу поблескивали крошечные капельки пота. В стену лавки был встроен огромный каменный камин, и жар от него заставил меня пожалеть, что нельзя снять хотя бы один слой одежды.
— Что означают твои татуировки? — спросила я тихо, надеясь, что не перехожу границы.
Он взглянул на меня, словно обдумывая вопрос.
— Это напоминание о том, что было, — и прежде чем я успела спросить больше, добавил: — Тебе нужно что-то еще? — он быстро окинул взглядом наши покупки и удовлетворенно кивнул. — Думаю, остальные уже нашли нам стол на ужин.
В животе у меня громко заурчало при одном упоминании еды.
— Я готова идти.
Он заплатил за перчатки, сапоги, шарф и шапку. Добавил к этому новое пальто и длинные шерстяные чулки, пока я пыталась возразить. Он точно знал мой размер. Видимо, рядом с ним когда-то бывали женщины — достаточно, чтобы угадывать безошибочно.
Хозяйка лавки проводила меня по меньшей мере пятью настороженными взглядами, а последним, что я услышала, прежде чем мы вышли, было ее взволнованное:
— Вы всегда здесь желанны, милая!
Рядом послышался раздраженный вздох и какое-то неразборчивое бормотание, которое тут же унес холодный ветер, ворвавшийся в открытую дверь.
Я прикусила губу и улыбнулась.
Страхов у меня было много, но своего убийцу волков я не боялась.
Таверна гудела от голосов и дыма. Мы вшестером сидели за потертым деревянным столом в углу, оживленные теплом и укрытием от холода.
Хозяйка — высокая, пышногрудая рыжеволосая женщина — сразу привлекла мое внимание. От нее исходила такая уверенность, что я почти позавидовала. Ее губы, яркие, как спелая ягода, изогнулись в обольстительной улыбке, и адресовалась она, разумеется, всем четырем мужчинам за нашим столом. Более того, она даже позволила себе положить длинные, изящные пальцы на плечо Финна, пока предлагала варианты ужина. К видимому неудовольствию Джеммы.
Финн ловко выскользнул из-под ее руки, даже не рискнув встретиться взглядом. Тогда она переключила внимание на Гэвина. Мое лицо вспыхнуло, когда я заметила, как она скользнула по нему взглядом с ног до головы, с хищной улыбкой.
Прежде чем она успела раскрыть рот, Гэвин, даже не посмотрев в ее сторону, холодно бросил:
— Я плачу тебе за то, чтобы ты нас накормила, или за то, чтобы пялилась, как голодный суккуб13?
Женщина растерялась, прокашлялась и выпрямилась, натянув на лицо нейтральное выражение. Потом принялась записывать заказы — без единой игривой улыбки.
Даже Джемма, похоже, впервые оценила ядовитую прямоту Гэвина.
Я только надеялась, что официантка не плюнет нам в еду.
Когда она ушла, Финн и Каз завели разговор о своих временах в Казармах — огромной военной базе, в дневном переходе к северу от Пещер.
Каждую весну мой жених, командующий армией, отвозил туда очередную партию новобранцев, чтобы завершить их обучение и провести инициацию в войска. Эти новобранцы — мужчины и женщины — должны были быть особенно выносливыми и достигшими восемнадцати. Элиас прошел испытание сам, на три года раньше срока, в пятнадцать, а последние девять лет возглавлял церемонию лично. Каз проходил в тот же год, Финн — двумя годами позже, Джемма — через три года после Финна, а Эзра — спустя еще два.
— Это называется Начало, — объяснил Каз, сидя двумя местами правее меня, пока мы ждали еду. — Элиас и его командиры придумывают серию испытаний — каждый год новые, — и каждый новобранец должен пройти их все, чтобы вступить в ряды армии.
— А если не пройдет?
— Помимо вечного позора? — Финн пожал плечами. — Тогда можно выбрать другое дело в сообществе. Или попробовать снова в следующем году.
— Последнее испытание — почти всегда бой с его вторым или третьим командиром, — вставил Эзра. — Сражаешься с ним, и он решает, достаточно ли ты хорош, чтобы уступить тебе. Большинство справляется. Иногда Элиас сам выходит на бой, но такого не было с тех пор, как…
— Хендрикс Шарп и Отис Столл, — кивнул Финн, поднимая кружку в сторону Эзры. — Это было в мой год.
Джемма фыркнула.
— Только потому, что эти двое, да еще брат Хендрикса, Майк, водились с Алеком Джерардом, а Элиас просто хотел напугать их, чтобы не стали его прихвостнями.
Я запомнила их имена, чтобы держаться от них подальше, когда приеду.
— А что не так с Алеком Джерардом? — спросила я.
Они переглянулись. Даже Гэвин, вечно равнодушный, взглянул чуть внимательнее, в глазах его мелькнул мрачный интерес.
— У Элиаса было две сестры, — сказал Эзра. — Старшая и младшая. Про младшую, Виллу, я тебе рассказывал.
Я кивнула. Перед глазами вспыхнуло воспоминание — кровь, крики. Виллу и их родителей зарезал Мясник Нириды.
— За старшей, Хеленой, ухаживал Джерард, — продолжил Эзра. — Все закончилось внезапно. Некоторые подозревали, что он сделал… что-то мерзкое, но доказательств не было. А через пару недель Хелена погибла — столкнулась с Инсидионами на южной границе между Авендрелом и Тугафом. Формально ее смерть не имела к нему отношения, его даже там не было, но случилось это слишком скоро после их истории, чтобы семья успела понять, что произошло на самом деле.
— Не то чтобы Уинтерсон стал бы разбираться, — вставил Каз, откидывая с глаз черные пряди. В его обычно беззаботном взгляде впервые мелькнуло отвращение. — Джерард слишком ценен как боец, чтобы его по-настоящему наказали.
Но… сестра Элиаса. Я нахмурилась, глядя в кружку с медово-зеленым чаем, согревающим ладони — по требованию Гэвина, озвученному испуганной официантке, — и наблюдала, как пар поднимается вверх и растворяется в воздухе.
— Это… Начало, — я сделала глоток чая, позволяя роскошному теплу скользнуть от горла к груди. — Оно проводится каждый год? И обязательно нужно быть восемнадцатилетним?
Финн кивнул.
— Мы все через него прошли.
— Ну, мне восемнадцать, почти девятнадцать, и я не проходила.
Каз хмыкнул.
— Тебе и не надо, Ари. Ты — королева.
— Полная херня.
Финн поперхнулся своим пивом. Джемма и Эзра в унисон расхохотались.
— Следи за языком! — возмутился Каз.
Я продолжила, подогреваемая огнем упрямства:
— Они тренируются, чтобы рисковать жизнью и сражаться за дело, которое я должна возглавлять, а я даже не обязана пройти базовый обряд посвящения, чтобы быть частью своей же армии?
Все, кроме Гэвина, уставились на меня, как будто у меня выросла лишняя голова. Он же, напротив, выглядел слишком довольным. Фирменная, чертовски заразительная полуухмылка вспыхнула на суровом лице. Шрам над правым глазом заломился. Он выглядел… гордым.
— Ты ведь научишь меня, правда? — я посмотрела на него через стол. — Сделаешь меня достаточно сильной, чтобы победить Элиаса Уинтерсона?
Смело — возможно, но вдруг… с моей силой…
Гэвин приподнял бровь и ответил:
— Буду тренировать тебя до тех пор, пока ты не будешь в состоянии размазать этого напыщенного засранца в кашу.
Эзра нахмурился и закатил голубые глаза.
— Ты его даже не встречал.
— И не нужно, — холодно отозвался Гэвин, отпивая виски.
Каз фыркнул. Эзра метнул злобный взгляд в сторону моего убийцы волков, все еще верный дружбе с моим женихом. И дело было не в том, что я не хотела бы постараться — хотела. Быть доброй. Сделать все, чтобы стать настоящей королевой. Но сидеть на троне, пока мои люди делают все за меня? Это не звучало заманчиво. Чтобы доказать им, что я достойна, я должна быть не менее искусной, чем они, а лучше — чем-то большим.
— Ты выглядишь куда более воодушевленной, чем еще несколько дней назад, — Джемма посмотрела с тревогой. — Что изменилось?
Я пожала плечами.
— Если это предначертано богами, пусть так. Я родилась с этим. Может, я не просила о такой жизни, но это я.
— Думаю, ты права, — Каз сделал глоток пива и бросил мне озорную полуухмылку. — Хотя стоит Элиасу Уинтерсону взглянуть на тебя, он воздаст хвалу богам за тот день, когда ты родилась.
Щеки мои вспыхнули. Не от его шутливого тона, а потому, что краем глаза я заметила, как Гэвин метнул в Каза убийственный взгляд. И, хотя я не могла быть уверена из-за гулкого смеха за нашим столом и вокруг таверны, мне показалось, он зарычал.
— И что бы Марин подумала об этом, а? — Джемма окинула Каза взглядом. — Услышав, как ты восхищаешься другой?
— Восхищаюсь! — Каз расхохотался и поднял стакан в мою сторону. — Как тут не восхищаться? Глянь на нее! Ангельское личико.
Я дернулась.
— Марин сама бы это сказала и шлепнула меня за то, что я отказываюсь признать очевидное. На самом деле, думаю, она бросит меня ради нашей королевы, как только увидит ее.
Финн закатил глаза. Эзра застонал и уткнулся лицом в ладони. Я горячо разделяла их настроение — мне хотелось бы спрятаться в панцирь и уползти в него навсегда. Или хотя бы до конца этого разговора.
— То, что я пытаюсь сказать… — я прочистила горло, чувствуя, как щеки пылают, и изо всех сил стараясь высказать мысль и побыстрее перевести тему. — У меня есть выбор: сидеть тут и жалеть себя, потому что все кажется трудным и пугающим, или сделать хоть что-то. И уж точно я не стану сидеть сложа руки, пока все остальные действуют.
Я заметила, как уголок губ Гэвина дрогнул, превращаясь в очередную самодовольную усмешку, в которой сквозила гордость. Еще чуть-чуть, и его вечная мрачная хмурь превратилась бы во что-то почти… мягкое.
— Уверена, ты сможешь принять участие в Начале, Ари, — с улыбкой успокоила меня Джемма. — Уговорить Элиаса будет сложно, но ты же королева.
Через несколько минут принесли еду, и на нашу компанию опустилась уютная тишина. Мы молча восполняли силы после двух изнурительных дней пути. Когда тарелки опустели, разговоры и смех возобновились еще на час или два, пока им на смену не пришли зевота и тяжелеющие веки.
Комната — всего одна — была крошечной, но мы все-таки разместились. Джемма и я заняли единственную кровать, а четверо мужчин настаивали, что пол им вполне подойдет. Каз и Финн храпели наперегонки, не давая мне уснуть до глубокой ночи, и все же я чувствовала себя в безопасности. Быть одной в том доме измотало меня сильнее, чем я думала.
Лежа рядом с Джеммой, укрытая лилово-бордовым одеялом, я старалась не думать о том, что Элиас Уинтерсон, возможно, попытается отговорить меня от желания доказать, чего я стою — ему и его армии. Неужели он не хочет, чтобы его жена сражалась? Но как я могла не сражаться, обладая такой силой? Может, он чувствует угрозу?
Я не считала себя выше Начала. Наоборот — жажда контроля и силы гнала меня вперед на каждой тренировке с Гэвином. Я слишком долго жила без них. И теперь, ощутив хотя бы тень, я не собиралась отпускать это. Мне нужно было знать, что я способна выстоять рядом со своим народом, иначе как я могла бы считать себя достойной в их глазах, да и в своих?
Этой ночью я решила: прежде чем вести за собой, я стану одной из них. Как бы то ни было, я заслужу их доверие. Их уважение.
Если мы действительно должны победить Молохая, если он так зол и силен, как говорят, мне нужны мои люди не меньше, чем им нужна я.
А может, даже больше.
Женский крик — пронзительный, отчаянный, надломленный — вырвал меня из сна. Я вскрикнула и резко села на кровати.
В камине, цепляясь за жизнь, догорали крошечные угольки. Кроме храпа Финна и Каза, в комнате стояла сонная тишина. Даже глаза Гэвина были закрыты, он сидел у двери, прислонившись головой к стене.
Я осторожно выбралась из-под одеяла, стараясь никого не разбудить, но старый деревянный пол, жалобно скрипнувший под легкими шагами, думал иначе.
— Ари? — встревоженный голос Финна вырвал меня из нарастающей паники, и тут я заметила — храп стих. Все глаза были устремлены на меня.
Джемма чиркнула спичкой и зажгла лампу на тумбочке. Каз, Финн и Эзра поднялись с постелей на полу. Я опустила взгляд и увидела дрожащую руку — свою руку — лежащую на животе, а затем почувствовала резкую, расползающуюся боль, словно кто-то забивает толстые, кривые гвозди в мою поясницу.
Я всхлипнула, почти не понимая себя, чувствуя только эту боль и горячие слезы, струящиеся по щекам.
Гэвин рванулся ко мне. Его мозолистая рука легла мне на затылок, другая — на плечо. Он в панике осматривал меня с ног до головы, вглядываясь, ища ответ, но я отпрянула от его прикосновений, чувствуя себя грязной. Слишком сломленной, чтобы позволить себе быть в чьих-то руках. Он искал ответ в моем лице, а у меня его не было.
Я съежилась, отстранившись, а его руки застыли в воздухе, пустые, будто все еще держали меня.
Я рванула к двери, жадно ища свежего, холодного воздуха.
— Ари!
— Что ты делаешь?!
Их встревоженные голоса догнали меня в полутемном коридоре, а по спине заползла липкая паника… не из-за моих друзей. Нет. Из-за гулкой, пустой тени воспоминания, цепляющегося за щиколотки, как адские псы.
Тяжелые, быстрые шаги последовали за моей спиной, и я ускорилась.
Скрипучие ступени вниз, тяжелая задняя дверь, и вот я уже стою среди мертвых, голых деревьев позади трактира.
— Ариэлла.
Глубокий, низкий голос пытался удержать меня на месте, вернуть тело душе. Пытался. Но что-то другое тянуло меня за грудь — что-то, что нуждалось во мне больше, чем я в нем.
Мой дрожащий выдох стал облачком пара перед лицом, та же рябь боли прокатилась по телу.
— Оставь меня. Я просто… просто хочу побыть одна.
— Ты не пойдешь в лес одна, — гравий хрустнул под его шагами. — Сейчас ночь.
Голова закружилась. Я уставилась под ноги, пытаясь хоть так удержать равновесие. На снегу, у моих ботинок, темнело круглое пятно с ноготь большого пальца. Красноватое, как показалось мне в бледном свете луны. Еще одно. И третье.
Это выходило из меня.
Дрожащими пальцами я нащупала источник и замерла между бедрами — липкая, влажная теплынь пропитывала белье.
Я ахнула, глядя на свою руку — она дрожала, вся в крови. Ледяной ветер тут же высушил ее, оставив тревожный узор засохшей алой корки, словно черные чернила пролились под кожу. Симфония ужасных звуков рвалась изнутри, наваливаясь, готовая сбить меня с ног. Я ухватилась за старый дуб — единственную опору в этом безумии. В ушах стоял звон, сквозь него пробивался плач ребенка, женский рыдающий крик, мужской голос, полный паники…
— Нет, — выдохнула я, закрывая глаза, сжимая живот. — Нет, нет, нет…
И тут меня вырвало. Без предупреждения, рывком, в лужу у ног, едва видимую в лунном свете. Только спустя миг я поняла, что он рядом. Гэвин успел так быстро, что спас мои волосы от мерзкой участи. Я всхлипнула и позволила ему удержать меня, но боль в животе усиливалась — как раз там, где у меня был старый изогнутый шрам на нижней части живота — и вместе с ней в меня вгрызалась печаль, такая глубокая, что казалось, она протиснется сквозь позвоночник и выйдет наружу. Я плакала, абсолютно опустошенная, словно из меня вырвали что-то драгоценное, сорвали, унесли вместе с кровью, оставив пустой оболочкой.
Гэвин набросил свое пальто мне на плечи, но ладонь оставил под ним, утешая мягкими, круговыми движениями по спине. Как и в последнем кошмаре, только он один удерживал меня в реальности. Только он не позволял мне осесть в снег и начать рыть его до самого ядра Нириды, лишь бы вернуть то, что я потеряла.
— Смит, что случилось? — требовательный голос Джеммы прозвучал позади. Когда ответа не последовало, она пробурчала что-то себе под нос и протопала ко мне сквозь густой, мокрый снег. Остановилась, оглядев меня с ног до головы. Когда ее взгляд упал на кровь на снегу у моих ног и на алое пятно на моей руке, она тяжело выдохнула: — О, Ари, все в порядке. — Джемма сжала мои плечи. — Это просто цикл. У тебя всегда тяжело проходят месячные.
Я поморщилась. Судороги — да, но не такие же.
— Я не думаю… — начала я, но кровь в жилах застыла, когда я снова услышала тот крик, на этот раз лишь отголосок, но он был.
— Ты слышала его? — я вцепилась пальцами в предплечья Джеммы. — Крик?
— Крик? — Джемма огляделась, потом посмотрела на меня. — Никакого крика не было, — новый резкий рывок в животе умолял меня не забывать боль. — Ты устала и замерзла, пойдем, — Джемма обвила меня рукой и развернула обратно к трактиру. — Давай, переоденешься во что-нибудь мое, ночную рубашку постираем утром.
Съедаемая стыдом, я не могла ни на кого смотреть, пряча засохшую, окровавленную руку в складках ночной рубашки, когда мы пошли назад.
Глава 11
Мои теперь уже не запачканные кровью руки были единственным, на чем я могла сосредоточиться за завтраком на следующее утро. Все, лишь бы не встречаться взглядом ни с кем из друзей.
Никто не произнес ни слова о моем кровавом ночном срыве. Джемма пообещала рассказать остальным, насколько тяжелыми бывают мои кошмары. Как иногда я чувствую себя потерянной вместе с воспоминаниями о жизни до падения. Как, если не сны о смерти Филиппа и Оливера, то другие ужасы рвутся наружу во сне. К счастью, она сказала им, что я предпочла бы не обсуждать это.
Кошмары, вроде того, что терзал меня прошлой ночью, никогда не имели смысла, и я была столь же рада, как и остальные, притворяться, что они меня не преследуют.
Мерзлые леса северного Уоррича постепенно уступали место каменистым просторам, чем дальше на юго-восток мы продвигались. Климат становился мягче — маленькое, но милосердное утешение. Все еще холодно, но куда терпимее. Ночи были долгими, зато компания — хорошей.
Вимара со своими бескрайними зелеными, каменистыми нагорьями украла мое сердце. Деревьев было мало, зато небо — огромное и голубое. Ползущие, изгибающиеся горы были прекрасны и пугающи одновременно, а озера, разбросанные по земле, сияли на солнце ранней зимы. Я никогда не видела столько простора, никогда не могла заглянуть так далеко.
Особенно на рассвете и закате, когда солнце и луна сменялись на небе, словно в грациозном танце — бескорыстно, без соперничества, одно не лучше другого. Цвета… я едва могла подобрать слова, чтобы описать, что чувствую, лишь чтобы назвать их. Лазурные лужицы неба, усыпанные розовыми облаками. Охристые волны солнечного света. Я была заворожена.
Вместе с синими и янтарными оттенками сумерек приходили товарищество и смех, которых я ждала каждый вечер, когда мы останавливались, прежде чем кошмары вновь начинали свои атаки.
Будь то у костра, дерзко сияющего наперекор зимним ветрам, или за общим столом в переполненной таверне — я любила слушать, как мои спутники рассказывают о своих жизнях. Это давало мне возможность заглянуть в то, что может быть. В то, что уже зарождалось. Дружба. Семья.
Воля у меня была крепкая, но тело слабое от усталости, несмотря на передышку от холода, которую дарило северное солнце Вимары, и бесконечные запасы еды, которыми Гэвин упорно меня кормил. Каменистые холмы были крутыми. Я была так утомлена и стыдилась того, насколько слабой, хрупкой и неподготовленной стала, прячась все это время в доме.
Однажды утром, позже на неделе, я споткнулась о камень и едва не упала, несмотря на новые ботинки с хорошей подошвой. К счастью, удержалась. Каз свистнул, привлекая мое внимание, и сказал, чтобы я залезла ему на спину.
— Совсем ненадолго, — добавил он. — Меньшее, что я могу сделать для своей королевы.
Гэвин выглядел откровенно недовольным этим предложением, но я все равно согласилась.
На третью ночь, проведенную под звездами среди холодного воздуха, я проснулась от звука шагов по хвое. Утром у меня оказалось на одно одеяло больше, а Гэвин уже бодрствовал и жарил на огне оленину.
Прежде всего он подал мне еду и горячий зеленый чай с медом, потом уже остальные проснулись на аромат соли и горящего дерева.
— Спасибо, — сказала я, и рот сам растянулся в улыбке. Я даже не помнила, когда в последний раз чувствовала такое спокойное, чистое довольство. Было утро, впереди целый день, а днем все было хорошо.
Гэвин кивнул, уголки его губ приподнялись в мою любимую полуулыбку.
Остальные встали и поели, их шумные разговоры эхом разносились по промерзшему лесу. Когда все разошлись по своим делам, меня оставили наедине с Гэвином.
Мои длинные серебристые волосы расплелись и нуждались в уходе. Я осторожно расчесывала их, не желая дергать за и без того холодную кожу головы, протестующую против снятия синей шапки. Взгляд Гэвина не отрывался от меня, задерживался, как обычно, пока я сворачивала спальный мешок, убирала одеяло и прочие вещи в сумку.
— Ты все еще голодна? — спросил он.
— Нет.
Но вопрос был лишь из вежливости. Он достал из своей сумки булочку и протянул мне.
Я тихо рассмеялась.
— Тебе не обязательно все время отдавать мне свою еду.
Он только отмахнулся.
— Прихватил из Фрейберна. Не хочу, она слишком сладкая.
И правда, булочка больше походила на пирожное — круглая, с начинкой из варенья, судя по запаху, клубничного. Когда я в последний раз пробовала клубнику?
— Быстрее, — кивнул он на пирожок с легкой ухмылкой. — Пока остальные не вернулись и не начали с тобой за нее драться.
Я сдалась, театрально охнув.
— У тебя что, тайник с вкусняшками?
Его мягкий смешок растопил что-то теплое у меня в животе.
— Есть многое, о чем твои друзья не знают, Элла.
Когда я откусила пирожное, глаза сами собой закатились, и из груди вырвался долгий, невольный полувздох-полустон. Оно было чертовски вкусным.
— Блядь.
Я подняла взгляд… и застыла. Гэвин Смит стоял, зажав переносицу одной рукой, другой — мощной, мускулистой — упирался в дерево и смотрел на меня так, будто я только что пнула его собаку. Ни следа от игривой улыбки. Ни звука смеха. Все исчезло.
— Не делай так больше! — рявкнул он в напряжении.
— Что?.. — я проглотила слишком большой кусок. Его глаза расширились. — Чего не делать, не есть это восхитительное пирожное, которое ты так щедро мне отдал?
— Этот… звук, — он ткнул в меня пальцем. — Этот звук, что ты сейчас издала. Не делай так больше.
— Я… почему? — я нервно скосила взгляд на остальных, которые как раз вернулись.
— Потому что я так сказал! — выкрикнул он и ринулся ко мне. Я напряглась, не зная, чего ожидать. Он аккуратно схватился за пирожное, будто собирался вырвать его, словно оно его оскорбило, но замер. На миг в его разгневанных глазах промелькнула грусть. Он раздраженно выдохнул, ткнул в меня пальцем и приказал: — Доедай булочку! — и зашагал прочь.
— Что, черт возьми, ты ему сказала? — Джемма подкралась ко мне, глядя на Смита, удаляющегося прочь.
— Ничего, — я все еще не могла прийти в себя. — Он разозлился, потому что я издала… звук. От того, что пирожное оказалось слишком вкусным.
— Звук, — Джемма прищурилась, оценивающе окинув меня взглядом с ног до головы. — Любопытно, — она задумчиво почесала подбородок. — Тут, пожалуй, дело в женщине, может вспомнил что-то. Я еще ни у кого не видела пары яиц, так туго завязанных в узел.
— Наверное, и правда какая-то женщина, — пробормотала я, чувствуя, как внутри неприятно сжалось.
— Ари, — зашипела Джемма. Я подняла глаза — она внимательно вглядывалась в меня, поморщившись. — Что это было?
— Что — это?
— Ты. Только что, — она обвела рукой мой силуэт сверху донизу. — Хотя, пожалуй, он мог бы быть привлекательным… под всей этой вечной раздраженностью, — она передернула плечами, будто отгоняя мысль.
— Джемма! — я шикнула, бросив взгляд на парней, чтобы убедиться, что никто не слышит. Щеки запылали.
— Ладно, забудь, — пробормотала она, понизив голос. — Он ведь лет на десять старше тебя. Еще немного, и в отцы б сгодился.
Я поморщилась и покраснела еще сильнее.
Финн и Эзра переглянулись — настороженно, с выражением людей, которым отчаянно не хочется знать подробностей.
— Мне почти девятнадцать, — прошептала я. — Я уже не ребенок.
— И ты невеста Уинтерсона, — подмигнула она с ослепительной улыбкой, сверкающей на солнце.
Я с трудом удержалась, чтобы не скривиться, и мысленно извинилась перед Элиасом Уинтерсоном за то, что даже не собираюсь давать ему шанс.
— А сколько лет Элиасу?
— Двадцать четыре, — она кивнула в сторону чащи, где скрылся Гэвин. — Старше тебя, но не такой старый, как он.
— Элиас Уинтерсон… он хотя бы привлекательный? — мне стало стыдно за этот вопрос, но разве это так узколобо… надеяться?
— О, да, — Джемма подняла брови с выразительным намеком. — Об этом можешь не переживать, Ари, — она ухмыльнулась. — У Элиаса волосы, за которые умереть хочется — густые, блестящие, цвета бронзы. Лицо бога. Высокий. Подтянутый. И задница что надо, — она будто задрожала от восторга.
Финн неловко поерзал на месте. Мне сразу стало жаль его и всех остальных вполне симпатичных мужчин, которым теперь придется тягаться с Элиасом Уинтерсоном в этих Пещерах.
— Но знаешь что? — глаза Джеммы хитро метнулись куда-то за мою спину, и уголки ее губ изогнулись в озорной улыбке. — Думаю, тебе бы не помешало немного повеселиться до свадьбы. Боги знают, Уинтерсон себе в этом не отказывал.
— Как еще повеселиться? — в животе неприятно и тревожно заныло.
— Ну… — Джемма вздохнула, — нет ничего более освежающего, чем хороший, правильный трах.
Эзра поперхнулся водой и вдруг с неподдельным интересом уставился на свои ботинки. Каз — последний, кто вернулся к группе, — громко фыркнул. Финн провел рукой по аккуратно уложенным черным волосам и поморщился, а за моей спиной раздался страшный рык — низкий, животный, — от которого по коже побежали мурашки, и каждый волосок на теле встал дыбом.
Оцепенев, я медленно обернулась на источник звука.
Гэвин стоял передо мной с ножом в левой руке, правая же… была влажная и красная от его крови.
На земле, у его ног, лежали две половинки свежего яблока. Понадобилась всего секунда, чтобы понять, что он сделал — разрубил плод так сильно, что рассек себе ладонь, но окровавленная рука просто бессильно свисала вдоль тела — сущая мелочь на фоне того, как темно-карие глаза пылали нечеловеческой яростью. Все его лицо исказилось в злобной гримасе. Он выглядел как хищник. Как нечто пугающее.
И это, я знала, был взгляд убийцы, направленный прямо на Джемму.
— Я так и знала, — пробормотала она с самодовольной ухмылкой, заложив руки за голову и удобно откинувшись на ствол большого дуба, что давал нам тень.
Я снова посмотрела на Гэвина, но его там уже не было.
— Это было обязательно? — резко бросила я, повернувшись к Джемме.
— А что, Ари? — фыркнула та, махнув рукой в ту сторону, куда он ушел. — С какой стати ему вообще волноваться, с кем ты трахаешься?
Вопрос был чертовски хороший.
Ответа у меня не было, но я могла попробовать его найти.
Я повернулась и пошла за ним.
— Ари, ты куда? — простонала Джемма.
— Проверить, все ли с ним в порядке.
Каз запрокинул голову и расхохотался, а остальные уставились на меня с тем самым выражением — смесью скепсиса и тихого ужаса.
Но он сам ясно дал понять, что для него важнее всего заботиться обо мне. Учить меня. Защищать. Убедиться, что со мной все хорошо. Как они могли ожидать, что я поступлю иначе?
— Кто-то же должен, — пробормотала я и пошла следом.
Найти его оказалось проще простого. Он не особо старался скрыться — тяжелые, быстрые шаги гулко отдавались по камням, выдавая каждое движение. Его широкие, мощные плечи и торс перекатывались мышцами под тонкой тканью рубахи, угрожая порвать ее.
Сегодня он был весь в черном.
Похоже, под стать настроению.
— Ты в порядке? — спросила я тихо.
Он усмехнулся без тени веселья и покачал головой.
— Твоя подружка явно должна научиться держать свой ебучий рот на замке.
Я приподняла брови.
— Думаю, не тебе решать за нее, но даже если так, она просто хотела тебя задеть.
Его кулаки сжимались и разжимались — и окровавленный тоже. Казалось, он едва сдерживается, чтобы не ударить… хоть что-то.
— Судя по всему, ей это неплохо удается, — сказала я спокойно. — Что с тобой происходит, Гэвин?
Он провел огромной — чистой — рукой по своим темным волосам и впервые, наверное, с того самого дня, когда нашел меня в сарае, выглядел растерянным.
— Скажи, что ты не собираешься этого делать.
— Не собираюсь делать чего? — спросила я осторожно.
— Ты… — он раздраженно и тяжело дышал, будто ему было невыносимо объяснять очевидное. — Ты заслуживаешь гораздо большего, чем быстрый перепихон, Элла.
Мои губы приоткрылись от шока.
— Я… что?
Он лизнул меня горящими, как пламя, глазами, и наконец произнес низко, холодно, неотвратимо:
— Скажи, что не позволишь никому к себе прикасаться.
Я выпрямилась и скрестила руки на груди.
— Это не тебе решать.
— Что ж, Ваше Высочество, — усмехнулся он с ядом, делая шаг ко мне. — Не то чтоб я был благородным.
— Но ты благородный, — не отступила я, высоко задрав подбородок. — Я это вижу.
Он скривился.
— Тогда ты знаешь меня хуже, чем думаешь.
— Может, я бы хотела узнать лучше.
— Нет, — его голос обрушился на меня ледяным обвалом. — Не хотела бы.
Я закатила глаза и отвернулась, уже устав от этого абсурдного разговора, как вдруг…
— Не позволяй Элиасу Уинтерсону тебя трогать.
Я застыла. Развернулась. Внутри вспыхнула ярость.
— Прошу прощения? — на меня нахлынула волна злости. Вот уж наглость — это властное, удушающее желание все контролировать. С какой стати он вообще…?
Гэвин шагнул ближе и предупреждающе качнул головой.
— Не позволяй этому пиздюку класть на тебя свои грязные руки, Элла.
— Ты не можешь… это не… — я заставила себя сделать глубокий вдох. — У тебя нет права! Все уже решено. Я должна выйти за него замуж.
Он шагнул ближе, теперь мы были на расстоянии руки. В его взгляде было не только дикое бешенство, но и… безмолвная мольба.
— Если он только коснется тебя, Элла, ему не жить.
Я с усилием распрямила плечи.
— Ты не можешь меня защитить и удержать от человека, которому суждено стать моим мужем!
— Тогда я стану его гребаным кошмаром.
Рот мой остался раскрытым — я молчала, потрясенная его откровенностью. И все же я не могла не признать: мысль о том, чтобы Гэвин Смит стал непробиваемым щитом между мной и всеми, кто стремится управлять моей жизнью, была соблазнительна.
Щит. Мой щит.
Так что, хоть он и не имел права, хоть он и был не прав, я сдалась. Только чуть-чуть. Ради себя, но не ради него.
— Ладно, — уступила я.
— Ладно? — переспросил он, прищурившись. — Это ли твое разрешение, Ваша Светлость?
— Да, ладно, — выдавила я. — Стань его кошмаром.
Его рот скривился в оскале, челюсть сжалась. Я резко втянула воздух от этого грозного вида. Ненавидела, как он вытягивает из меня одновременно ярость и утешение — два пика одной горы, на которую я никак не могла взобраться. Но компромисс был достигнут.
Прежде чем я успела возразить еще хоть раз, он прошел мимо меня и хладнокровно добавил:
— У тебя было четыре выходных. Слишком долго. Завтра возвращаемся к тренировкам. Два часа каждое утро, прежде чем отправимся в путь.
Я собралась напомнить ему, что ходить десять-двенадцать часов подряд нельзя считать отдыхом.
— Но…
— На этом разговор окончен.
Я простонала.
— А как же твоя рука?
Он просто сжал ее, и кровь стекла между пальцами, словно это не важно. Словно боль ничего не значила.
Ничто по сравнению с тем, что он испытывал при одной лишь мысли обо мне с другим мужчиной.
Мы шли двенадцать часов подряд. Гэвин следовал впереди, и даже Каз с Финном — самые выносливые из нас — едва поспевали за ним.
Я старалась скрывать хромоту и то, как уставшее тело дрожало от изнеможения. Острая боль, начавшаяся несколько ночей назад, когда у меня пошли месячные, все еще тянулась от поясницы через бедро и вниз по ноге. Зато волчий укус на руке заживал неплохо — я закатала рукав, впустила в рану немного свежего воздуха, и боль почти не чувствовалась.
Несмотря ни на что, хоть я и валялась бы с радостью без движения, мы начали тренировки уже на следующее утро, как Гэвин и сказал. По крайней мере, слово он держал.
Солнце пригревало достаточно, чтобы я обошлась без шарфа и шапки. После короткой пробежки, чтобы размять ноги, я сняла и куртку. Под ней — шерстяная водолазка темно-зеленого цвета и черные штаны. Холод кусал щеки, но мне было комфортно. Серебристые волосы были заплетены в свободную косу и перекинуты через правое плечо.
Тело ломило, но я стояла перед Гэвином прямо, насколько позволяли силы. Руки по швам, подбородок высоко. Ждала.
Смит оценил холодным взглядом мою худую, но упрямую, чуть окрепшую фигуру. Вчерашнюю одежду он сменил на темно-синюю рубашку с длинными рукавами и штаны цвета камня. Смотрелось все так же раздражающе хорошо.
— Ну? — я сделала жест рукой. — Я жду.
Брови его приподнялись, и на обычно хмуром, заросшем лице появилась удивленная улыбка.
— И тебе доброе утро.
Я ответила лишь взглядом, не выдав ни единой эмоции.
Он уловил мое раздражение и кивнул, улыбка исчезла.
— Вчера я был мудаком.
Я моргнула. Этого я точно не ожидала.
— Не стану утомлять тебя объяснениями, — продолжил он, — но прошу прощения. И ты должна знать, ты справляешься потрясающе, Ариэлла. Ты сильнее, чем была, когда мы впервые встретились. Я горжусь тобой.
Я подняла одну бровь, давая понять, что жду продолжения.
— Когда я нашел тебя, ты выглядела… — на челюсти дернулся знакомый мускул, — едва живой.
— Прости, что произвела столь разочаровывающее первое впечатление, — фыркнула я.
— Я не это имел в виду.
— А что тогда? — я скрестила руки на груди.
— Ты была замерзшая, — прошипел он, делая шаг ближе. — Голодная. Испуганная. Одинокая. И я… — забинтованная рука дернулась у бедра, — я не мог этого выносить.
Я уставилась на рыжевато-коричневый камешек под ногами и отшвырнула его в сторону. Прошла всего неделя, но казалось, будто целая жизнь. Новая жизнь. Новый мир. Я и правда стала немного сильнее, почти всегда была сыта, на щеках появился цвет. И где-то внутри теплилось чувство — причина. Ради чего жить.
Так что, соглашаясь с ним, я тихо пробормотала, глядя все так же в землю:
— Мне это тоже не нравилось.
Под ногами заскрипел снег, он подошел ближе. Палец коснулся моего подбородка и мягко потянул вверх. Губы невольно приоткрылись, передо мной было его лицо, резкое, красивое, с бородой, которой хотелось коснуться, и шрамом, пересекающим правый глаз.
— Еще пять кругов до того валуна и обратно, двадцать выпадов на каждую ногу, тридцать отжиманий, упражнения на баланс и корпус, а потом я покажу тебе кое-что поинтереснее, чем просто битва на кулаках. У нас чуть больше часа до выхода, так что поспеши, — я открыла рот, чтобы возразить, но он приложил палец к моим губам и тихо цокнул языком. — Нельзя давать тебе расслабляться, правда, Ваше Высочество?
Я нахмурилась и резко оттолкнула его руку.
— Никогда больше не называй меня так.
И побежала, слыша за спиной его низкий, гулкий смех.
— Удушающий прием? — выдохнула я с выпученными глазами.
Я закончила разминку так быстро, как только позволяли ноющие мышцы. Пришлось заставить себя, но я справилась и знала — дальше придется полагаться именно на это упрямство. На силу воли. В следующие дни, месяцы — а может, и годы — если я собиралась стать той, кем меня хотели видеть.
— Думаешь, сможешь отбиться, просто размахивая кулаками? — с ухмылкой спросил Гэвин. — Я ведь еще не учил тебя обезоруживать противника или, что еще лучше, устранять угрозу полностью. И делать это тебе нужно научиться сперва без оружия.
Устранять.
Он имел в виду убивать.
Я сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
— Ты мелкая, — продолжил он, — так что, если хочешь провести хороший «сонный» захват на противнике моего размера…
— Не бывает людей твоего размера, — буркнула я. — Ты же, блядь, огромный.
Он неожиданно рассмеялся — низко, коротко — и прочистил горло.
— Тебе придется прыгнуть противнику на спину и сразу же надавить предплечьем на трахею. Если замешкаешься, он тебя просто перекинет.
— Хочешь, чтобы я запрыгнула на тебя? — я нервно потерла локоть.
— А вот прыгать на спину Каза тебя, как я погляжу, не смущало, — резко бросил он, и в темно-карих глазах мелькнула ревнивая искра.
Брови мои взлетели вверх.
— Ладно! Хорошо! — выпалила я.
Он подошел сзади и обхватил мою шею рукой.
Сердце гулко ударило о ребра, я была так близко к нему, полностью в его власти. А потом, когда я повторю упражнение, я окажусь
Если бы захотел, сломал бы мне шею, я б и вдохнуть не успела. Его бицепс, словно каменная стена, полностью замкнулся у горла, перекрывая ключицы. Я вдохнула — запах кедра и кожи обжег легкие, теплый, пряный, мужской, слишком близкий.
— Возьми правый бицепс левой рукой, — сказал он негромко, голос вибрировал у самого моего уха. — Зафиксируй за головой жертвы и сожми, — он показал, как именно, не причиняя боли.
Слово
Когда он убедился, что я все запомнила, кивнул и скомандовал:
— Прыгай.
Я замешкалась, а он раздраженно проворчал:
— Я не кусаюсь, Ариэлла, — а потом в его взгляде вспыхнула тьма, и он хищно усмехнулся. — Если только ты сама не попросишь.
Я застонала — от стыда, от злости, от всего сразу — и все-таки прыгнула. Он поймал меня легко, даже не пошатнувшись, словно я ничего не весила. Для такого, как он, наверное, так и было.
— Обвей ногами мою талию и зацепи пятки за внутреннюю сторону бедер.
Я подчинилась. Сомкнула руки на его шее, стараясь сделать захват как можно точнее, хоть и знала, что он поддается. Он был слишком широким, и обхватить его полностью не выходило, но я все равно старалась.
Темные волосы Гэвина скользнули по моей щеке. По животу прошел острый, ослепляющий разряд молнии. Желание, шок, удовольствие и едва различимый ужас перемешались в одно.
Что заставило меня наклониться ближе — не знаю. Коснуться губами его уха, вдохнуть запах кожи, прошептать то, что вырвалось дальше… Наверное, я никогда этого не пойму.
— Почему у меня такое чувство, что я первый человек за очень долгое время, кто поймал тебя вот так?
Он едва заметно вздрогнул. Пальцы сжали мой рукав, будто пытаясь удержаться, и его пульс… сбился с ровного ритма.
На губах невольно проскочила кошачья улыбка — совсем не та, что я знала, — и я прикусила губу.
— Мы помешали?
Меня опустили на землю так быстро, что я едва не упала на задницу.
За нами стояли Джемма и Эзра. Эзра с хмурым взглядом на Гэвина. Джемма с руками, сложенными на груди. Никто из них не выглядел довольно.
— Он учит меня убивать без оружия, — я объяснила чуть заикаясь, словно оправдываясь.
Гэвин отстраненно отошел на пару шагов.
Глаза Джеммы настороженно метались между нами.
— Угу.
— Пора идти! — разрядил неловкое молчание Финн. Подарок от Сельваренов, если он когда-либо был нужен.
Гэвин направился к лагерю, не обернувшись. Джемма последовала за ним, и я собиралась идти следом, но Эзра бережно сжал мое запястье.
— Эй, — его голубые глаза были полны тревоги. — Ты понимаешь, что он опасен, да?
Я проводила взглядом Гэвина — грубого, жестокого человека, каким его знали они, и наивно ответила:
— Не думаю, что он опасен для меня.
Эзра поморщился, в его глазах появилась та самая печальная жалость, которую я так ненавидела. Как будто я была слепой, глупой добычей, бежавшей прямо в логово хищника.
— Просто будь осторожна, ладно? — он глотнул. — Я почти ничего не знаю о нем. Никто из нас не знает ничего, кроме того, что Симеон послал его, и я… — он сглотнул. — Я не хочу, чтобы он причинил тебе боль.
Я думала о прикосновениях Гэвина — о том, как его близость заставляла меня чувствовать себя в безопасности, теплой, живой. О той утешительной тишине, которая всегда будто окутывала нас, когда он был рядом. Я возвращалась к этим мыслям чаще, чем хотела бы признать, и не могла поверить, что он способен причинить боль.
Но Эзра был прав.
Гэвин не был тем, к кому можно просто испытывать влечение. Он был тем, в ком можно утонуть.
Он мог меня разрушить.
— Ладно, — я взяла его руку и чуть сжала. — Я буду осторожна.
Глава 12
Одним из недостатков этих скалистых холмов и обрывистых долин был беспощадный, свирепый ветер — он проносился над редкими деревьями, взлетал выше и, казалось, всерьез грозил сдуть меня к черту. Не раз я спотыкалась.
Но даже этот ветер, рвущийся лишить меня радости, не мог затмить то счастье, что я чувствовала просто от того, что иду среди нагорий Вимары. Пока некоторые из моих спутников — в особенности Джемма и Гэвин — бросали на меня тревожные взгляды каждый раз, когда я вздрагивала от холода, я не могла оторвать взгляда от величественной долины на юге, пересеченной блестящими жилами рек, бегущих кто куда. Тот же ветер, что хлестал мои щеки, струился над живым рельефом внизу, и на миг показалось, будто сама земля дышит.
К полудню мы наткнулись на горный хребет из черной, пепельной породы, совсем не похожий на привычные мягкие холмы, покрытые травой, с редкими пятнами серого и бурого камня. До него было далеко, но даже отсюда я видела, как величественно и безжалостно этот черный массив поднимался над землей, не желая делить пространство ни с чем живым.
— Видишь те скалы? — Каз положил ладонь мне на плечо и указал на восток, туда, куда тянулся хребет. — Они образовались из вулканов.
— Вулканов?
— Под Ниридой есть трещины, — объяснил он, — а под ними раскаленное сердце мира. Расплавленная земля просачивается сквозь эти трещины, застывает на поверхности, и рождаются такие гребни.
— А огонь… не прожжет их? — я поморщилась, прекрасно осознавая, насколько глупо это прозвучало. Придется «поблагодарить» мать за то, что не научила меня даже основам географии.
— Дай лет четыреста, может, и прожжет, — проворчал Гэвин, проходя мимо, и, швырнув на Каза откровенно недовольный взгляд, зашагал вперед. Каз только покачал головой и тихо хмыкнул, глядя ему вслед.
— Кажется, он не слишком тебя любит, — пробормотала я вполголоса, чтобы слышал только он. По крайней мере, Гэвину явно не нравилось то, как между нами завязывалось общение. Иногда я думала, что если бы у меня был старший брат, он бы напоминал Каза, и от одной мысли о встрече с Марин мне становилось радостно. Я уже обожала ее, просто по рассказам.
Каз легко и беззаботно рассмеялся.
— Думаю, он просто самого себя не любит, Ари. — Мягко сжав мое плечо, он пошел вперед.
Мы продолжили путь на юго-восток, оставив позади пепельные утесы.
Тем вечером я была настолько вымотана, что даже не заметила, где именно мы остановились. Я клевала носом над ужином и кто-то, должно быть, забрал из моих рук почти пустую миску и уложил на спальник, потому что, проснувшись утром, я чувствовала себя уютно и тепло, словно просто сама легла спать, когда захотела.
Я открыла глаза, дневной свет мягко заливал лагерь. Надо мной нависала серая скала: широкий, но низкий карниз, укрывавший нас сверху и оставлявший место воздуху со всех сторон, кроме той, где порода срасталась с землей. Удачное убежище от дождя. Неудивительно, что я спала так долго, звук дождя всегда меня убаюкивал.
— Доброе утро, красавица, — Джемма улыбнулась, заглянув сверху. В вытянутой руке она держала мой привычный утренний зеленый чай с медом. — Похоже, ты выспалась.
Я села и приняла кружку.
— Спасибо.
Каз и Эзра смеялись у костра, что-то оживленно обсуждая. Финн, заметив, что я проснулась, подошел ближе.
— Где Смит?
— На охоте, — ответил Финн, садясь рядом и разворачивая карту. — Проявил великодушие и настоял, чтобы мы остались в укрытии от дождя.
Джемма закатила глаза.
— О да, что за прелестный человек.
Финн толкнул ее ногой и метнул в сторону предостерегающий взгляд. Я едва удержалась, чтобы не рассмеяться.
Вместе они смотрелись гармонично. Финн Синклер был на редкость рассудительным, спокойным человеком. Джемма — напротив. Они уравновешивали друг друга, как, по рассказам, спокойная и рассудительная Марин уравновешивала Каза с его вечным стремлением проверять границы.
За последние дни, после множества моих настойчивых расспросов, которыми я гордилась, Джемма наконец рассказала о своих чувствах к Финну. О чувствах, которые росли уже больше десяти лет.
Ее родители умерли, когда она была еще ребенком, и она выросла в пещерах Уинтерсона, так же, как и он. Они дружили с детства, но Финн был на три года старше и, по сути, благородным человеком, так как отказался предпринимать что-либо, пока Джемме не исполнится восемнадцать.
Но потом она прошла Начало, и Симеон с Уинтерсонами назначил ее моим проводником и тайным эмиссаром14. С тех пор, как она была со мной в Уорриче, она плавно перемещалась из деревни в деревню в Авендреле и Вимаре, занимаясь различными разведывательными и наблюдательными заданиями для армии Элиаса. Отношения Джеммы и Финна все еще не складывались, но она хотела его. Она даже говорила, что, возможно, любит его, хотя между ними еще не было никакой физической близости. Я знала, что это лишь вопрос времени, и от мысли об их счастье мне самой становилось теплее.
— До Товика осталось два дня, — голос Джеммы вернул меня в реальность. Она и Финн склонились над картой. — Никогда там не была, но говорят, город больше Фрейберна. С чарами Симеона он должен быть в безопасности от теней Молохая.
— Маловероятно, что Молохай вообще знает о существовании Товика, — добавил Финн, заметив мое беспокойство. — Симеон знал, что делает, скрывая тебя все это время.
Джемма кивнула, бросив на меня виноватый взгляд — в нем читалось понимание того, какой ценой далась мне эта жизнь в тени.
— Но все равно стоит быть осторожными. Большинство в Нириде слышали пророчество Кристабель. Возможно, Молохай тоже. Любые подозрения о тебе могут быть опасны. Главное — не привлекать внимания, — Джемма вздохнула. — Поэтому и лошадей использовать нельзя, если только по крайней необходимости. Их сложно спрятать, да и следы остаются. Жаль, конечно, а то бы уже добрались до Бриннеи, и моя задница не горела бы огнем.
Финн тихо фыркнул, сложил карту и убрал ее в карман потертой коричневой куртки.
Я и не думала о лошадях. Видела их только на рисунках. Добавила их к списку вещей, которые хочу однажды увидеть, потрогать, может, даже оседлать, прежде чем отправиться в пещеры Уинтерсона. Представь только, как неловко будет, если я, их королева, не умею ездить верхом.
— Черт.
Мы все услышали голос Каза и повернули туда, куда он смотрел. Из-за камней доносился топот — уверенные, тяжелые шаги. Это был Гэвин, вернувшийся с охоты. Промокший до нитки, рубашка плотно обтягивала его широкие, могучие плечи и руки. При виде его у меня на миг перехватило дыхание — или перехватило бы, если бы не
Благородного оленя. С рогами.
Он убил взрослого самца и тащил тушу на себе неизвестно, сколько часов и миль.
Я мысленно выругала себя за то, что мне это… понравилось.
Он поднял оленя над головой и с легкостью, будто тот ничего не весил, швырнул тушу на землю. Глухой, отвратительный
— Этого должно хватить тебе на несколько приемов пищи.
Он опустился на одно колено рядом с тушей и вынул из ножен длинный, опасно блестящий нож.
— О, черт! — зашипела Джемма. — Клянусь всеми сыновьями и дочерьми Суссеро, если ты сделаешь это прямо здесь и сейчас, я тебя убью и…
Гэвин с нечеловеческой точностью рассек брюхо оленя. Джемма и Эзра застонали в ужасе, когда он начал вынимать внутренности и отбрасывать их подальше, прочь от лагеря.
— Похоже, Суссеро сам с тобой разберется, если ты и его не убьешь, — Каз хмыкнул, подталкивая Джемму ближе к Гэвину.
Она закатила глаза и зажала рот ладонью, сдерживая тошноту. Вряд ли одному из двенадцати древних богов будет до него дело, даже если бы он смог добраться до кого-то из его, как говорили, многочисленных отпрысков.
Каз остался рядом со мной, и мы вместе наблюдали, как Гэвин потрошит, снимает шкуру и, наконец, подвешивает тушу на веревке к длинной острой глыбе, торчащей из скальной стены. Я смотрела, понимая, что должна бы уметь делать все это сама — добывать, разделывать, готовить мясо. Все же это зрелище было… жестоким, но в его движениях было что-то обыденное — рутинное, будто он сотни, может, тысячи раз делал это ради выживания.
Я следила, как кровь вытекает из туши, вспоминая, как Филипп когда-то говорил о необходимости «очистить» добычу. Думала, что при виде крови у меня перехватит дыхание, но нет. Это было другое. Да, мясо, кровь, смерть — все это было жестоко, но сейчас это значило выживание. Может, потому, что он был рядом, или просто потому, что я больше не была одна.
Я не боялась крови, не могла себе этого позволить, не теперь.
И, наверное, именно поэтому он делал все это у меня на глазах. Он знал, что я должна это увидеть.
Но все же одно зрелище не давало покоя — глубокий разрез на шее оленя. Последний удар. Там, где Гэвин положил конец его мучениям.
Я вздрогнула, когда Каз обнял меня за плечи. Он слегка сжал, подмигнул и прошептал мне на ухо:
— Всегда любопытно наблюдать, как самцы метят территорию.
Я раскрыла рот, чтобы спросить, что он имел в виду, но он уже отошел.
— Останемся здесь на день, — объявил Гэвин, не обращаясь ни к кому конкретно. — Похоже, дождь скоро кончится.
Он повернулся ко мне с руками все еще в крови.
— Когда прояснится, выйдешь на улицу. Будем тренироваться. Возьми нож.
И действительно, через двадцать минут дождь стих. Я торопливо проглотила завтрак — остатки хлеба и вяленого мяса из Фрейберна — и, проходя мимо подвешенной туши, задержала на ней взгляд.
Гэвин все еще был влажным, когда я его нашла. Темные, чуть волнистые волосы, доходившие до плеч, были стянуты в узел на затылке и открывали новые, едва заметные шрамы, на которых мой взгляд задержался дольше, чем следовало. Он был чист — ни следа оленьей крови ни на руках, ни на одежде. Сколько же нужно умения, чтобы убить, донести и разделать зверя, запачкав при этом только ладони…
Меня пробрала дрожь.
— Я принесла нож, — сообщила я. — Как ты и просил.
Он поднял глаза и одарил меня своей любимой полуулыбкой.
— Хорошая девочка.
Мое тело сжалось, будто в кулак. Я сглотнула и постаралась направить это напряжение куда-то… в злость. Ненужную, но полезную.
— Значит, мы остаемся здесь только для того, чтобы ты мог весь день гонять меня до изнеможения?
— Не весь день, — усмехнулся он. — Утро уже прошло, ты его проспала.
— Ну, значит, весь оставшийся день.
Он пересек расстояние между нами в четыре спокойных, длинных шага и уставился на меня сверху вниз.
— Что? — огрызнулась я, выпрямляясь.
— Я убил для тебя разъяренного оленя, а получаю вот это? — его губы дернулись.
Сволочь. Он специально меня заводил.
— Я тебя об этом не просила, — парировала я. — И ты сделал это для всех нас, а не только для меня.
— Правда? — тихо, с усмешкой, протянул он.
Мои ноздри вздрогнули. В голове отозвались слова Каза.
— Почему ты так не переносишь Каза? — выдохнула я.
Он приподнял бровь, молча ожидая продолжения.
— Он мой друг, и тебе это не нравится.
— Каз — бабник, который только и мечтает залезть мне под кожу.
— Он женат, и у него скоро будет ребенок.
Гэвин коротко, без капли тепла рассмеялся.
— Жаль, что ты наивна до такой степени, что думаешь, будто это кого-то останавливает.
— Это у тебя проблемы, не у Каза, — бросила я, сжимая кулаки. — К тому же он гораздо старше меня.
Мышца на его крепкой челюсти дернулась — верный знак ярости. Я поняла, что попала в цель.
— Я старше Каза, — процедил он.
— И что с того? — парировала я.
— Сегодня ты дерзкая, — в уголках губ мелькнула ухмылка, не веселая, а злая. — С какой ноги встала, Ваше Высочество?
— Ни с какой! — рявкнула я и, не выдержав, метнула кулак прямо в его самодовольное, слишком красивое лицо. Он легко уклонился. — Ты просто меня бесишь!
Я ударила снова, но он поймал мой кулак в ладонь.
— Отлично, — проворковал он низко, опасно, почти ласково. — Вот это и используй.
Спиной я больно, но не сильно, ударилась о камень, прежде чем мозг успел осознать, что произошло. Одним движением он перевернул меня и швырнул на землю.
Ублюдок.
Я лежала, не дыша, на холодной земле, но когда его рука сомкнулась на моем предплечье, сработал инстинкт. Потому что с того самого момента, как он начал меня учить, я запоминала каждое движение, представляла их мысленно снова и снова: на ходу, за едой, перед сном. Чтобы, если
Собравшись с силой, я резко рванулась вверх, встала на ноги и, используя инерцию, прыгнула, перекинув руку через его шею и обвив ноги вокруг бедер. Сжала, чтобы дезориентировать, как он учил, и повалила его на землю.
И пошла дальше.
Одним рывком я переместилась к его груди, оседлала его, прижала кончик ножа к его плечу и отпустила рукоять, давая понять, что победила.
— Черт, — прошипел Гэвин сквозь зубы, а потом хрипло рассмеялся, осторожно смещая меня в сторону. — Вот теперь и расскажи, что ты
Я моргнула, глядя вниз на нож. Он пропал из моей руки, как я и хотела, только вот… не полностью.
Потому что был вонзен в его тело.
Я не бросила нож. Не слышала звона металла о камень.
Я
Воздух вышибло из легких. На шее и рубашке Гэвина расползалось темное, влажное пятно крови. Я собиралась просто прижать лезвие к его плечу и отдернуть руку, не ранить, но ткань была разодрана, а под пальцами я чувствовала горячую кожу, липкую от крови.
Я упала к нему, потянулась, навалилась сверху…
— Нет! — мои руки на его груди казались крошечными, бессильными. — Я не… я не хотела!
— Хороший удар, — произнес он, опираясь на здоровую руку, чтобы подняться. — Думаю, на сегодня с тренировкой покончено. По крайней мере, если жить хочу, — он усмехнулся.
— Я не понимаю, как… — я не могла дышать, грудь сжало от паники. — О боги, я ведь могла тебя убить!
— Это не убьет меня, Элла, — он спокойно и даже чуть насмешливо улыбнулся. — Хотя, не буду врать, видеть, как тебя колотит от одной мысли, что я мог сдохнуть, — не лучшая новость для моего эго.
— Как я… что я сделала?
— Подсознательное желание прикончить меня, полагаю, — поморщился он, чуть двигая левым плечом.
— Нет! — вскрикнула я. — Нет, я бы никогда!..
— Элла, — он поймал мою руку здоровой ладонью и сжал. Он утешал меня.
— Что мне делать? — выдохнула я, едва не рыдая, касаясь его лица кончиками пальцев так осторожно, как только могла. Проверяла, не холодеет ли кожа, не бледнеет ли. В горле стоял ком. Его взгляд скользнул к моим пальцам, почти касающимся его губ. — Как я могу помочь?
— Ну, во-первых, — его глаза медленно скользнули по мне сверху вниз, начиная от шеи, на губах появилась хищно-игривая улыбка. — Как бы ни жалел об этих словах, тебе все-таки придется слезть с меня.
— Ох… — я опустила взгляд. В тревоге я успела оседлать его левую ногу, а ладонь, не державшая его за лицо, упиралась ему прямо в живот, фактически прижимая к земле. Сердце стучало, будто грозило проломить ребра. — Прости.
Кажется, он пробормотал
Его низкий стон и влажный «хлюп», когда нож вышел из плоти, — всего этого было слишком, но я заставила себя смотреть. Заставила себя терпеть. Так было справедливо, я ведь сама сделала это.
— Прямо над артерией, но ты промахнулась, — его пальцы скользнули по порезу. Кровь сочилась, но не сильно, не опасно. Он разорвал рукав рубашки и вытер кожу обратной стороной ткани. Такое, почти веселое спокойствие перед лицом ножа в плече казалось… пугающим. Восхитительным, но гораздо больше пугающим.
— Почему ты ведешь себя так, будто с тобой подобное происходит постоянно? — сорвалось с языка.
Он мягко взял меня за подбородок чистыми пальцами, приподнял и улыбнулся, будто все само собой разумеется.
— Это далеко не первое мое ножевое ранение, Элла.
— Мне не нравится эта мысль.
Он пожал плечами, поморщившись.
— Тогда просто не думай об этом.
— Звучит очень по-мужски, — раздраженно пробормотала я.
Он рассмеялся.
— Я горжусь тобой.
— Гордишься?
— Да. Ты легко прижала ко мне нож… а потом воткнула. Не задумываясь. Этот инстинкт тебе и нужен для выживания.
— Я даже не помню, как его вогнала, это было на автомате, а я не хочу быть тем, кто убивает без раздумий. Монстром, — он едва коснулся пальцем моего подбородка. — Не то чтобы ты… не то чтобы
— Да, Элла, горжусь, — сказал он тихо. — Ты становишься сильнее, — ладонью, не запятнанной кровью, он обхватил мое лицо. — А если бы убивать тебе и правда было легко, ты бы ударила ниже. Значит, ненавидишь ты меня совсем чуть-чуть.
— Думаю, я вообще не смогу тебя ненавидеть, — призналась я. Но ведь я именно так себя вела — пошла против него, готовая к драке. И дралась. Плечи бессильно опустились. — Просто… я злилась. Ты меня злишь.
— Взаимно.
Но он улыбался, пока подходил к тонкому ручью — вода в нем была такой прозрачной, какой я не видела никогда. На его шее висел шнурок с двумя кольцами, они были в крови. Я смотрела, как он снимает их, опускается на одно колено и полощет серебро в воде. Кольца лежали в изуродованных шрамами ладонях и казались такими нежными на их фоне…
— Зачем ты носишь эти кольца? — спросила я. — Обычно ты прячешь их, будто не хочешь, чтобы кто-то видел. Они оба твои?
Теперь, когда я стояла ближе, видела ясно: крупное кольцо точно мужское, потемневшее от времени; второе тонкое, женское, украшенное крошечными цветами и переплетенными лианами. Изящная, драгоценная работа.
Когда он повернулся ко мне, губы были сжаты в тонкую линию, лицо побледнело.
— Большое мое.
— А маленькое? — спросила я. — Женское?
В животе сжалось, как от удара. Я безмолвно молила, чтобы ответ был любым, только не тем, которого я боялась. Пусть это кольцо принадлежит сестре, матери… или никому вовсе.
Наконец он резко выдохнул, провел влажной рукой по волосам и выдавил:
— Оно принадлежит… — он поморщился. — Принадлежало моей жене.
Это слово отозвалось во мне, как пустой стон в темной комнате без окон и дверей. Чужой и тревожный холодок пополз по груди и попытался обвиться вокруг шеи в удушающем захвате.
Я никогда не представляла Гэвина женатым, он не казался тем, кто способен на это. Но он ведь жил много лет до того, как встретил меня, он был взрослым мужчиной, за плечами у которого любовь, приключения, радость и тысячи других вещей, которых я никогда не знала. От этой мысли в животе разверзлась пустота, что-то кололо в позвоночник. Конечно, у него был опыт, прошлое. Он был мужчиной, а я едва выросла.
— Где твоя жена? — спросила я тихо.
— Потеряна.
Вот он, тот самый взгляд — болезненная тоска, та самая тень, что я видела в его глазах утром, когда он нашел меня, изломанную, раненую волком. Я отвела взгляд, не в силах выдержать ту немую просьбу, тот бездонный океан горя. Его внимание, жесткое и неотвратимое, будто сдирало с меня кожу заживо.
— Потеряна как?
— Это… — он прочистил горло и снова накинул на шею черный шнур с кольцами. — Это неважно. Что было, то прошло.
Он пытался выглядеть равнодушным. Встряхнуться, сменить тему, будто все сказанное ничего не значило, но зависть уже вползла в меня, как яд. Неужели я и правда ревновала к женщине, которую он любил когда-то? Которой уже, возможно, нет в живых? У меня не было на это права. Особенно учитывая, что я сама была обручена с Элиасом.
Но этот взгляд…
Ему было больно. Больно так, будто его любовь была чем-то огромным, а потеря чем-то, что разорвалo его изнутри, выплеснув боль наружу и ударив ею прямо в меня.
Я боялась такой боли.
И жаждала ее.
Почувствовать страдание настолько глубокое… наверное, только такая любовь могла его породить.
— Какой она была? — прошептала я. В груди защемило. Я представила ее: прекрасную, сильную, уверенную, с тем взглядом, от которого мужчины теряют голову. Конечно, задавая этот вопрос, я просто защищалась. Хотела напомнить себе, что все это — не то, что я воображаю. Что между нами ничего не может быть.
— Она была совершенством, — сказал он, проведя рукой по губам и избегая моего взгляда. — Родом из знатной, богатой семьи. Ее отец был военным генералом, а мать… — челюсть напряглась, он покачал головой. Я нахмурилась, не понимая, но он все же продолжил. — Мою жену обожали. Ее оберегали, но… задушили заботой, — на слове
Когда он вновь посмотрел на меня, в его взгляде было столько нежности, что мне вдруг стало жарко. И неловко. Я сглотнула, чувствуя, как ком подступает к горлу.
— Она сказала, что ей нужно оружие, — продолжил Гэвин. — И что я должен научить ее владеть им. Я, наверное, выглядел идиотом. Стоял, ошарашенный, весь в копоти, с грязью на руках и на лице, но я бы сделал все, что она попросила.
— Что с ней случилось? — прошептала я.
— Ее у меня забрали, — произнес он медленно, словно издалека. Потом будто стряхнул с себя воспоминание. — Но я же сказал, что было, то прошло.
Я с трудом сглотнула.
— Женщина, которую ты любишь… должно быть, была особенной.
Он посмотрел на меня, и свет в ореховых глазах погас, растворившись в печали. Может, он пожалел о том, что рассказал мне, может, понял, что я слишком молода, чтобы понять, но все равно протянул руку и большим пальцем приподнял мой подбородок, заставляя встретиться с ним глазами. Лицо его было полным сожаления.
— Забудь, — тихо сказал он. — Хорошо?
Я натянуто улыбнулась, хотя знала, забыть это невозможно. Как невозможно было забыть жену Казa. Или то, что Финн и Джемма до сих пор не вместе из-за того, через что проходят наши люди. Я не могла позволить себе забывать. Не имела права.
Он откашлялся, покачал головой и пошел в сторону лагеря. Словно на миг позволил себе утонуть в ее призраке, а я вытащила его обратно.
Я ненавидела то, что само мое присутствие здесь делало его несчастным.
— Гэвин? — позвала я и услышала хруст камней под его ногами, когда он остановился и повернулся ко мне. Я едва сдержала всхлип от той страшной, безысходной надежды, что мелькнула в его глазах. — Мне так жаль, что ее у тебя забрали.
Его плечи поникли. Покрасневшие от эмоций глаза потемнели и пронзили меня, и его боль стала моей болью.
— Мне тоже жаль, — выдохнул он глухо, сиплым голосом.
Простая фраза. Та, которую можно услышать от любого человека, потерявшего любимого, но, как и все, что говорил он, это прозвучало… иначе.
Это разорвало меня на части.
В эту ночь я глупо, по-детски, беззвучно плакала в свой плед, лежа под серыми камнями, которые была бы счастлива никогда больше не видеть.
Глава 13
Примерно в половине дневного перехода на запад от Товика мы остановились лагерем у маленькой деревушки. Это была наша последняя остановка перед недельным отдыхом у друга Гэвина, кто бы он или она ни был. А затем еще три дня пути, и мы достигнем Бриннеи, там меня ждал мой настоящий отец.
Я не могла скрыть волнения. Мысль о встрече с четырехсотлетним колдуном действительно пугала.
В голове я пыталась подготовиться, даже если это означало доказать что-то самой себе. Даже если это означало провести день в лесу в одиночестве, защищаясь только руками и ножом, пока остальные посещают деревню. Мне нужно было знать, что я снова смогу быть одна, удостовериться, что не исчезну, не превращусь обратно в пустую оболочку женщины. Удостовериться, что я все еще та женщина, которая мне начинала нравиться.
Мне нужно было попробовать.
Если бы только я могла его убедить.
На следующее утро мы пропустили тренировку. Смит почти не произнес ни слова за весь день, но я заметила, что он все так же прячет черный шнурок с кольцами под рубашкой.
Сегодня он был тише, не напряженный или злой. Хороший знак, сказала я себе, поэтому последовала за ним к небольшой группе красных кленов, чтобы собрать дрова, пока остальные обустраивали лагерь у костра.
— Что ты делаешь? — спросил он, увидев меня.
Резкий невидимый удар от холодности его слов пронзил грудь.
— Я думала, что завтра, пока остальные будут в Товике, я могла бы остаться на день и потренироваться…
— Нет.
— Ты даже не дослушал…
— Мне и не нужно, — он снял чехол с топора и начал точить лезвие. — Ты никуда не пойдешь и нигде не останешься одна.
— Мог бы ты перестать меня перебивать?
Гэвин пожал плечами.
— Я перестану, когда ты перестанешь делать глупые предложения.
Гнев ужалил грудь.
— Ты, знаешь ли, засранец.
Он низко присвистнул и усмехнулся.
— Осторожнее с язычком, Ваше Высочество.
— Ты меня не слушаешь! — рявкнула я, сдерживая злые слезы, жгучие глаза. — Я…
— Хватит! — могучий крик заставил деревья дрожать, а меня содрогнуться. — Это не обсуждается, Ариэлла.
— Гэвин.
Его лицо смягчилось сразу, когда я произнесла его имя, поэтому я шагнула вперед и схватила его толстое предплечье руками. Его глаза зацепились за мои пальцы.
— Мне нужно знать, что я смогу выжить одна, даже если вы все будете неподалеку.
Он вздохнул.
— Обещаю, у тебя будет достаточно возможностей испытать себя, — высвободил руку из хватки и отошел, — но не сейчас. Не в этот момент.
— Ты… — я стиснула зубы и сжала кулаки по бокам, не заботясь о том, что выгляжу и звучу, как капризный ребенок. — Ты говорил мне никогда не позволять кому-либо забирать мой выбор и собираешься забрать его сейчас?
Его глаза сузились. Он изучал меня, будто я была выставлена напоказ, стоя на маленькой поляне, словно созданной только для него. Он прислонил топор к основанию клена и снова приблизился.
Разгоряченное дыхание собиралось в маленькие облачка между нами, выдавая меня. Я отказалась смотреть вверх, не желая давать ему удовлетворение от знания, насколько уязвима под его взглядом. Но я почувствовала, как его губы коснулись моего лба, и колени стали подкашиваться.
— Конечно нет, Ариелла, — я ощутила, как его глубокий гулкий голос проникал в тело, смакуя произнесенное имя, словно он мог ощутить его вкус. — Но если ты добровольно решишь подвергнуть себя опасности, остаться одна в лесу, где каждое живое существо хочет тебя съесть, так или иначе… — его нос коснулся моего виска. — Будут последствия, — я почувствовала трение его бороды о щеку, и воздух вокруг меня стал сгущаться, — к которым ты еще не подготовлена.
Я вздрогнула от удовольствия или страха, возможно, и от того, и от другого. И решила на следующий день не оставаться позади.
К моему раздражению и горечи, крошечная, полуразрушенная деревушка к западу от Товика испытала меня куда сильнее, чем я ожидала.
Фрейберн казался теплым, несмотря на ледяной холод. Тот маленький город жил, дышал, был полон надежды и радости, а здесь все будто задыхалось.
Гэвин не стал настаивать, чтобы я прятала волосы под шапкой, как во Фрейберне. Люди в этой умирающей деревне даже не обратили на нас внимания, словно уже смирились с ужасной судьбой, что выпала на их долю.
Я вздрогнула, вспомнив это чувство.
Немногочисленные дети, что все же попадались нам, не смеялись и не играли, как во Фрейберне. Те, кого я видела, были худыми, с опущенными плечами и потухшими глазами, полными усталости и голода. Из черных, коптящих труб тянулся вязкий, удушливый дым. Дома стояли перекособоченные, готовые рухнуть под тяжестью собственного гниения. Магазины заколочены досками, мужчины и женщины лежали под тонкими, рваными одеялами у стен, а две облезлые, исхудавшие собаки копались в куче мусора между заброшенной таверной и пустой лавкой.
Глаза защипало, когда я увидела девочку на другой стороне улицы. Она свернулась калачиком на истертом одеяле возле обгоревшего здания — наверное, своего старого дома. Глаза ее были закрыты, тело тряслось от холода. На ней было только тонкое пальто, ни шапки, ни перчаток, ни шарфа.
— Нет, — Гэвин обхватил мое предплечье мягкой, но незыблемой хваткой, когда я шагнула в сторону девочки.
Я обернулась, пылая гневом.
— Либо отпусти меня одну, либо иди со мной, — голос дрожал. — Выбирай.
После короткой паузы он разжал пальцы и кивнул. Значит, второй вариант. Остальные наблюдали, как мы пересекаем улицу, а я опускаюсь на колени перед ребенком, не обращая внимания на то, как острые камешки впиваются в кожу сквозь ткань брюк.
Услышав приближение, девочка открыла тусклые карие глаза и с трудом приподнялась — хрупкие кости едва держали ее. Волосы, темно-золотистые, спутанные, грязные.
— Как тебя зовут? — прошептала я, мягко улыбнувшись, чтобы не напугать.
Она широко распахнула глаза и покачала головой.
— Ладно, — я кивнула, сохраняя улыбку. — Все хорошо, можешь не говорить.
Я потянулась снять роскошную шапку, перчатки и шарф зелено-золотого цвета — те, что Гэвин купил мне во Фрейберне, — но он остановил меня, положив руку на плечо.
— Все, что выглядит хоть немного ценным, у нее отнимут, — тихо сказал он. — Сделаешь из нее мишень.
И действительно, оглянувшись, я заметила несколько жадных взглядов, устремленных на мой шарф и шапку.
Плечи опустились, но потом я вспомнила, что в сумке лежала старая зимняя одежда. Немного потертая, с бахромой на концах, но все еще теплая, целая. Она могла бы ей помочь.
Стараясь не спугнуть, я медленно сняла рюкзак и расстегнула пряжку. На самом дне лежали мои старые шапка, перчатки и шарф. С трудом сглотнув, я протянула девочке серо-голубой сверток.
— Возьми, пожалуйста. Надень их, ладно? — голос дрогнул, слезы подступили к горлу. — Очень прошу.
Ее маленькие, бледные пальцы дрожали. Глаза метались между мной и стоящим за спиной Гэвином — эта огромная фигура вызывала в ней страх. Порыв ветра растрепал ее волосы, и она вздрогнула от холода.
— Мы не причиним тебе вреда, — пообещала я. — Возьми, прошу.
Я осторожно положила вещи ей на колени. Она была такая бледная, такая хрупкая… Ей было страшно даже надеяться.
— Ты мерзнешь. Тебе… тебе не нужно, — я запнулась, чувствуя, как боль сжимает горло, — не должно быть так холодно и…
— Кто вы такие? — резкий, прокуренный женский голос справа заставил меня вздрогнуть. — Убирайтесь!
Я вскочила, подняв руки.
— Я просто хотела помочь…
— Убирайтесь! — прохрипела старая женщина с треснутой тростью, поспешно подтаскивая девочку к себе. — Чужакам здесь больше не рады!
— Простите… — выдохнула я, пятясь, пока не наткнулась спиной на надежную стену теплых мышц. Гэвин положил руки мне на плечи и крепко сжал — спокойно, уверенно. Меня окутало чувством защищенности. Я заметила, как девочка прижала к себе мою одежду, и облегчение тихо вспыхнуло внутри.
Гэвин направил меня обратно к остальным. Финн, Каз и Эзра смотрели с грустью и уважением. Джемма крепко меня обняла, поглаживая по спине, потом с нежностью улыбнулась и взяла за руку. Так, рука об руку, мы двинулись дальше по центральной дороге.
Я проглотила рвотную массу, подступившую к горлу, когда заметила кровь на наружных стенах полуразвалившихся домов и пустых лавок. Деревянных развалин было куда больше, чем людей, что еще оставались в этой деревне.
— Инсидионы, — подтвердил мои опасения Финн. — Они здесь побывали.
Чем дальше мы шли, тем сильнее деревня воняла фекалиями и падалью. Я благодарила богов за то, что убитых похоронили — по крайней мере, пока на улице не валялось трупов.
Как будто в насмешку над предупреждением Финна и моими тщетными надеждами, Джемма ахнула и прикрыла рот свободной рукой.
Слева от нас на увядающих деревьях висел человек, перетянутый петлей за шею. Его живот был разрезан, кишки вываливались наружу и гнили. От него тянуло разлагающейся плотью, мухи лакомились телом.
— О, боги, — Эзра отвернулся, вывернул содержимое желудка за кедром, и так и остался, прислонившись к стволу.
Я заставила себя смотреть, хотя желудок лихорадочно сводило.
На земле под телом лежала маленькая дощечка, на которой кровью жертвы были начертаны слова. Я проговаривала про себя буквы незнакомого языка, но узнала имя Молохай. Рюкзак сорвался с плеча и рухнул на землю. Мне нужно было снять с себя хоть какой-то осязаемый груз, чтобы не рухнуть под тяжестью остального.
— Молохай — король, — перевел Финн. — Инсидионы используют древний язык, чтобы насолить сельварену.
— Видимо, пытался сопротивляться гнидам Молохая, — вздохнул Каз. — Оставили как предупреждение для остальных.
Надежда не могла победить логику, даже в самых оптимистичных уголках моего сознания. Безразличие Каза намекало, что сцена, хоть и первая, которую я увидела, вовсе не редкость.
— И это происходило в моем мире? — в уголках глаз проступили слезы, но я отказывалась моргать, чтобы стряхнуть их. — В моем… королевстве, — слова эти —
— Это не твоя вина, Ари, — Каз сжал мой плечо.
Но впервые у меня появилось настоящее ощущение, что это именно моя вина, и мне под силу это изменить.
— Тебе не обязательно больше на это смотреть, — Гэвин положил руку мне на поясницу, пытаясь увести. — К сожалению, подобного может быть еще много.
— Не притворяйся, будто невежство — это привилегия, которой я все еще обладаю, — ответила я дрожащим голосом.
Он нахмурился, но не заставил меня отойти и не заслонил вид на мерзкую разруху.
— Не старше дня, — заметил Финн, насупившись на труп.
— Это свежее, — согласился Каз.
— Значит, Инсидионы Молохая могут быть где-то рядом, — Гэвин поднял мой рюкзак и перекинул его через плечо рядом со своим. — Надо двигаться.
— Я хочу похоронить его, — заявила я, почувствовав на себе пять изумленных взглядов.
— Его уже нет, Ари, — Каз печально мне улыбнулся. — Смит прав, нам нужно…
— А если бы это был кто-то из ваших? — потребовала я, дрожа от неистовой ярости. Я думала о Марин, но не осмелилась произнести ее имя или вложить в чей-то разум эту картинку. — Разве вы не помолились бы, чтобы чужак был достаточно добр и похоронил их, а не оставил повешенными, униженными, разодранными, как свинью на бойне? Снимите его.
Взгляд Гэвина задержался на мне, полный беспокойства, затем он кивнул Финну и Казу.
— Ройте могилу, — приказал он.
Джемма застонала. Когда Финн и Каз двинули тело, вонь гниения стала еще сильнее.
Я хотела помочь, но они не позволили, поэтому просто стояла и смотрела, давая злости медленно закипать. Мне не казалось, что жажда мести из-за меня самой — из-за моей изоляции, за то что меня несправедливо загнали в эту роль — будет достаточной мотивацией. Печальная правда, но реальная. Но это… это выводило из себя.
Я не позволю себе забыть жертвы, принесенные другими ради лучшего мира. Если этот человек страдал и умер за правое дело — наименьшее, что я могу сделать, это запомнить каждую черту его боли. Принять ее. Забрать. Сделать ее топливом.
Я подошла туда, куда Каз и Финн перенесли тело, задержала дыхание и потянулась к мешку, надетому на его голову.
— Его нельзя хоронить с мешком на лице.
— Ари! — Джемма схватила меня за локоть. — Ари, пожалуйста, не… Ах, черт!
— Я пойду проверю Эзру, — пробормотал Каз, лицо его побледнело, и он отвернулся.
Я затаила дыхание и сняла мешок. Под ним — пустые глазницы, выдолбленные из черепа, кровоточащие, но уже высохшие от тяжести и времени. Джемма и Каз торопливо отошли прочь, их шаги стихли за спиной. Финн тоже отступил, и рядом остался только Гэвин.
— Они разделали его, как животное, — прошептала я, чувствуя, как глаза жжет от слез.
— Для них любой, кто не подчиняется приказам Молохая, даже не человек.
Костяшки его пальцев едва коснулись моего локтя — легкое, но такое нужное прикосновение.
— Ты не отвернешься, как остальные? — я подняла на него взгляд.
— Не позволю тебе смотреть на это в одиночку, — ответил он спокойно, чуть склонив голову. Его взгляд скользнул по трупу, и в нем было странное, пугающее спокойствие. — И, поверь, я видел и похуже.
Меня передернуло от осознания бессмысленности этой смерти. Я не могла уничтожить Молохая сегодня. Моя сила до сих пор не проявилась, и я не имела ни малейшего представления, с чего начать. Против него я была бы беспомощна.
Но ведь должно быть хоть что-то, что я могла сделать. Пусть временно, пусть что-то крохотное, но
Разве я не королева? Почти необученная — да. Все еще маленькая, слабая и тревожная — да. Но все равно королева. Хотела я этого или нет. А королева имеет право приказывать.
Из этого могло выйти хоть что-то хорошее.
— Я хочу, чтобы этих людей — выживших — отвели в Пещеры, — произнесла я, вливая уверенность в голос и пристально глядя на остальных. — Им нужны еда, кров и уход.
Каз, Джемма и Финн обменялись настороженными взглядами, но продолжили копать могилу, как и было велено.
Ко мне подошел Эзра, покачивая головой.
— Хотел бы я, чтобы мы могли спасти всех… но мы не можем. Мы не можем просто взять и повести сотню человек до Пещер.
— А что бы сделал Элиас? — спросила я. Учитывая, как сильно кузен боготворил моего жениха, упоминание Элиаса могло его склонить.
— Он бы сказал тебе принять разумное решение и не привлекать внимание к этому месту, — ответил Эзра, обведя рукой полуразрушенную деревню. — Если Инсидионы вернутся и увидят, что выжившие ушли, они задумаются, кто это сделал, и могут выйти на наш след.
Я посмотрела на Гэвина, тот лишь покачал головой.
— Он прав. Мы не можем этого сделать.
Плечи мои опустились.
— Но, — добавил Гэвин, чем вызвал недовольное шипение Эзры, — у меня в Товике есть друг с нужными связями. Он сможет передать весть в Пещеры, в Уинтерсон. Это будет не первая их тайная эвакуация.
Я с облегчением выдохнула и крепко сжала его большую, мозолистую ладонь в знак благодарности.
Тепло его ответного прикосновения не покидало моей кожи до конца дня.
Глава 14
Усталость тяжело осела в костях, когда мы разбили лагерь в небольшой кленовой роще. Наши планы переночевать в деревне рухнули. Жители боялись с нами разговаривать. Они даже не брали нашу еду. Все попытки помочь оказались тщетными — никто из нас не мог больше вынести и минуты в том месте.
К моему удивлению, все, кроме Гэвина, уснули, едва я подумала прилечь. Хорошо зная, что одна пара глаз полна тревоги и неотрывно следит за мной, я осталась на ногах, стоя перед костром, скрестив руки, и старалась выжечь в сердце воспоминания о сегодняшнем дне.
Я не позволю себе забыть страх, голод и нищету тех невинных людей, которым должна была помочь. Я подняла голову, только когда услышала уверенные шаги и поняла, что это Гэвин. Его поношенная кожаная куртка уже лежала на земле рядом со мной.
— Садись.
Я уставилась на куртку.
— На… на твою куртку? Она же…
— Садись, Элла, — в его взгляде было непреклонное упрямство.
Я нерешительно подчинилась, медленно опускаясь, чтобы не повредить его куртку еще больше.
Едва я села…
— Дай мне свои ноги.
— Что? — я едва не поперхнулась.
Он присел передо мной на корточки.
— Думаешь, я не вижу, что ты хромаешь? — он кивнул на мои ноги. — Ты страдаешь уже неделю, и ни слова не сказала. Дай мне свои ноги.
— Тебе совсем не нужно…
— Позволь мне позаботиться о тебе, Ариэлла, — его брови болезненно, мученически сжались. — Пожалуйста.
Впервые я услышала от него это слово. Было ощущение, что ему редко приходилось о чем-то просить.
Я быстро оглянулась через плечо, убедившись, что остальные спят. Не хотелось, чтобы Джемма или Эзра увидели и разочаровались во мне за то, что я позволила ему быть так близко. Убедившись, что мы одни, я подчинилась.
Он начал с левой ноги, снял сапог, потом шерстяной носок. Его сильные, длинные, грубые пальцы массировали верх ступни твердыми круговыми движениями, спускаясь к щиколотке, потом снова от основания каждого пальца.
Я закрыла глаза и вздохнула, запрокинув голову.
— Пожалуй, стоит насладиться этим, пока есть возможность, — хмыкнула я. — Уверена, у командующего армией не будет ни времени, ни терпения делать мне массаж ног.
— Будет, если поймет, как ему повезло.
В животе что-то дрогнуло, и пульс сбился. Чувство вины кольнуло за то, что я вообще упомянула жениха при нем… Гэвину это, кажется, не понравилось.
— Прости, — прошептала я. Расширенные ноздри — единственный знак эмоций на его каменном лице. — Не знаю, зачем я… Не стоило упоминать его, я…
— Не проси прощения за свои чувства, Элла, — он не отпустил мою ногу, лишь переместил пальцы ниже, к подошве. — Это твоя жизнь. А я… просто счастлив видеть, как ты идешь по ней с достоинством.
— Какой ты сегодня поэт, — прошипела я, когда он надавил на особенно болезненное место, боль была почти блаженной. — Придется сказать, чем я заслужила такое обращение.
Его губы дрогнули, но что-то… сожаление, наверное, помешало улыбке.
— Твое сострадание к тем людям… — он выдохнул короткий, безрадостный смешок. — Немногие бы вообще потрудились обратить на них внимание.
Сильные пальцы вжались в свод стопы, и из груди вырвался стон, который я поспешила подавить, прикусив язык.
Я наблюдала, как на его лбу пролегла морщина, как шрам под правым глазом собрался в складку на щеке, когда он сосредоточенно работал. Жар расплылся в животе только от силы, от тяжести его прикосновения. Страх, который он мог вызвать, и нежность, с которой обращался со мной, смешались в странном ощущении — мне не хотелось, чтобы он останавливался.
Я сглотнула и заставила себя подавить это чувство. Я ведь обручена с другим. Я не могу позволить себе такое.
— Симеон бы не потрудился? — спросила я.
Он коротко, мрачно усмехнулся.
— Нет. Уж кто, но точно не Симеон.
— Ты хорошо знаешь его?
— Слишком хорошо.
Я удивленно подняла брови и мысленно добавила этот вопрос в длинный список, к которому вернусь потом. Сейчас я слишком устала и выжата, чтобы осмысливать что-то, связанное с моим древним отцом-колдуном.
— Ну а ты потрудился, — тихо сказала я. — Ты не прошел мимо.
— Не приписывай мне лишнего, — усмехнулся он. — Это ты этого хотела.
— Нет, — я покачала головой и улыбнулась. — Ты бы все равно сделал это. Ты хороший человек, Гэвин Смит.
Он застыл. Пальцы его замерли, глаза чуть расширились. Похоже, он давно не слышал таких слов. Может, вообще никто не говорил ему, что он хороший.
Я нахмурилась.
То, что Гэвин стоял рядом со мной лицом к лицу с ужасами, с самой мерзкой стороной человечества, — этого я не забуду никогда, но меня тревожил тот холодный, безразличный взгляд, с которым он наблюдал всю эту жестокость. Я боялась за него. Боялась того, что он видел, что делал, что пережил, и во что это его превратило. Видеть человека, выпотрошенного и подвешенного, как пир для ворон, и остаться при этом совершенно спокойным…
— Можно я спрошу у тебя кое о чем?
— Да, — ответил он.
— Ты говорил, что умеешь убивать.
— Да.
— Сколько людей ты убил?
— Не задавай вопросов, ответов на которые ты не хочешь знать.
Внутри похолодело. Я могла выдержать больше, чем он думал… но хотела ли я это знать?
— Ты бы… — я сглотнула, испугавшись возможной правды. — Ты бы убил… ради меня?
Он не колебался ни секунды.
— Уже убивал.
Я вздрогнула и с трудом сдержала порыв отстраниться. Потому что должна была, не потому, что хотела.
Он перешел от моей левой ноги к правой, повторяя те же мягкие, уверенные движения.
— Почему? — выдохнула я.
Он надавил на очередную болезненную, но божественно-приятную точку.
— Потому что ты моя королева.
Снова этот ответ. В нем было нечто большее, но я не знала, как докопаться до сути. Может, если я помогу ему обрести покой, хоть немного счастья…
— Когда все это закончится, когда Симеон решит, что я готова править, и отдаст меня Элиасу, что ты будешь делать тогда?
— Это имеет для тебя значение?
— Просто… — я с трудом проглотила ком в горле, чувствуя, как лицо заливает жар. — Должен же быть способ отплатить тебе за все, что ты для меня делаешь. Уверена, я смогу найти, чем вознаградить тебя, чего бы ты ни захотел.
Его сильные пальцы легко скользнули по верхней части моей ступни.
— Я никогда не смогу получить то, чего хочу.
— Правда? — я приподняла бровь. — Но ты сам говорил, что всегда делаешь то, что хочешь и, кажется, это правда. Почему же ты не можешь получить желаемое?
Он натянул обратно мои шерстяные носки, закрыл глаза и глухо выдохнул:
— Потому что весь этот долбаный мир веками норовит отобрать у меня то, чего я хочу, то, что мое по праву.
У меня перехватило горло.
— Твоя жена?
Он не ответил, но встретил мои глаза горячим, прожигающим взглядом.
Меня едва не вывернуло от того, как он смотрел, я почти забыла о той загадочной женщине, о которой он упоминал. Он смотрел так, будто ее не существовало. Будто существовала только я.
— Прости, — быстро выдохнула я. — Надеюсь, ты когда-нибудь сможешь отпустить ту боль. Если, конечно, захочешь, — добавила я, с трудом сглотнув. — Если сможешь.
— Я не отпущу, Элла, — холод в его голосе заставил кожу покрыться мурашками. — Никогда.
По венам растеклось щемящее, тоскливое чувство, и я почти инстинктивно отпрянула.
— Спасибо, — сказала я, поднимаясь на ноги и стараясь, чтобы голос не дрожал. — За… ноги.
Но он схватил меня за запястье, не давая уйти, затем поднялся и навис надо мной, почти вплотную. От него исходило тепло. Я чувствовала запах кедра и кожи, он был так близко…
— В первый раз, когда я потерял то, чего хотел, я был молод и наивен, — он снова встретился со мной взглядом, и у меня сбилось дыхание. — Я потерял бдительность, и оно ускользнуло у меня из рук, но больше этого не повторится, — его пальцы чуть дрогнули на моей руке. — Может, я никогда не получу желаемое так, как хочу, но день, когда я отпущу это, станет днем, когда меня зароют так глубоко в землю, как только смогут. И даже тогда… — костяшка его пальца мягко коснулась моего лица, там, где пульсировало тепло, — даже тогда, черт возьми, я все равно попытаюсь выбраться обратно.
Я была полностью обезоружена под тяжестью взгляда и смыслом слов. При всей его жестокости к миру вокруг, рядом с ним я чувствовала себя в безопасности настолько, что позволяла себе желать то, чего раньше даже
Колени дрожали. Я смотрела на его полные, идеальные губы насыщенного цвета, в обрамлении мягкой, темно-русой бороды. Мне хотелось знать, какие они на ощупь. На вкус. Его губы были чуть приоткрыты, как и мои.
Голодные. Возможно, так же, как и мои.
Но сквозь туман мыслей громко и ясно эхом пронеслось одно слово.
Жена. Его жена.
И то, чего он хочет, — это она. И он больше не позволит ей ускользнуть.
— Спо… — я запнулась, выдернула руку из его хватки и прочистила горло. — Спокойной ночи.
Забравшись под одеяло, я боялась оглянуться.
Я проснулась в тот миг, когда его ладонь коснулась моего лица. Дыхание перехватило от вида его защитной фигуры, склонившейся в пыли рядом со мной. За спиной плясал огонь, на небе сияли звезды, но я видела только его.
— Дыши вместе со мной, — он провел меня через несколько долгих, глубоких вдохов. — Вот так, — мягко сказал он, поглаживая мой подбородок большим пальцем, вызывая на коже то самое теплое, притягательное чувство. — Хорошая девочка.
Я подняла руки и обхватила его запястья, как тогда, после моего первого кошмара. Мой взгляд скользнул к остальным, спящим неподалеку, но было тихо.
Гэвин покачал головой, возвращая мое внимание себе.
— Они спят. Мы одни.
Я нахмурилась, ведь после прошлого кошмара разбудила весь лагерь.
— Я кричала?
— Ты плакала. Тихо, но…
— И ты услышал меня оттуда? — я кивнула в сторону его спальника, что лежал на другой стороне лагеря, шагах в пятнадцати. Нетронутый.
— Нет. Я сидел рядом с тобой. После всего, что мы сегодня видели — что
Сердце дрогнуло и тихо воспарило в груди. Я закрыла глаза — могла вынести либо тяжесть его слов, либо мягкость его взгляда, но не оба чувства сразу. Иначе я бы просто обняла его.
— Хочешь поговорить об этом?
— Не особо, — но все равно заговорила, будто он выманил правду из глубины моей груди. — Филипп и Оливер… Я нашла их мертвыми, и… мое сердце будто проросло грибком, — глаза защипало, и по щекам скатились слезы. — Но оно заразит и тебя.
— Со мной уже все кончено, — его пальцы вновь коснулись моей щеки. — Обещаю. Пусть лучше со мной, чем с тобой, Элла.
Я закрыла глаза и прижалась к его теплу.
— Отдай мне свою боль, — тихо попросил он.
Желание принять его утешение было таким сильным, что я почти задыхалась от одной мысли, что он может отнять у меня это тепло.
— Все, — добавил он, — чтобы ты больше не несла это на своих плечах.
Из груди вырвался судорожный всхлип, и все остальное полилось следом.
— Им перерезали горло, а на груди вырезали кресты, и все это без причины, как будто… просто ради чего-то, ради самого факта. И я была рада, что они не мучились, но все было таким бессмысленным, — меня трясло, слова путались. — Его милое лицо… оно всегда было полным тепла, надежды и радости, а когда я нашла его — холодное, безжизненное, но… странно спокойное.
Гэвин смахнул слезу с моего лица, не перебивая.
— Я пыталась понять. Все это время пытаюсь найти объяснение. Может, Филипп задолжал не тем людям или кого-то разозлил в пьяном угаре, но Олли?.. — я всхлипнула. — За что Олли?
— Мне жаль, — прошептал он, в его глазах стояла боль. — Мне так жаль.
— И вот уже год это мой самый страшный кошмар, — продолжила я, несмотря на дрожь, даже не подозревала, как сильно мне нужно было все это сказать. — А потом стали сниться другие сны, где мое тело будто застряло, или я истекаю кровью, плачу, и душа разлетелась на куски, и я не могу собрать ее обратно. Что бы я ни делала, я пустая. Я слышу голоса, будто воспоминания, но не мои, и они ужасные, путают меня и причиняют боль, — я втянула дрожащий вдох. — Будто из меня вырвали любовь и радость. Что-то забрали, но я не знаю что. А раз я не знаю,
— Ты цельная, — он взял мою руку и поцеловал костяшки пальцев. — Этот мир жесток и зол, Элла. Люди будут отнимать у тебя части, уже отняли. Но ты все равно цельная.
Пустота в груди, разъеденная горем от одной мысли об их смерти, заполнилась теплом. Его теплом.
— Может быть, — прошептала я, дыша уже ровнее, следуя его ритму, — не все в этом мире жестоко и зло, — ладонью коснулась его щеки, поросшей короткой бородой. Он застыл от моего прикосновения. — Тебе снятся кошмары?
— А кому не снятся?
Наверное, я хотела услышать о его кошмарах. Хотела знать, что и его они мучают, чтобы не быть в этом одной. Солидарность в ужасах. Я вздрогнула, ведь то, что преследовало его, должно было быть куда страшнее, чем я могла представить.
— И что ты делаешь, чтобы выкинуть их из головы? — спросила я.
— Держусь за первое хорошее, что приходит на ум, — он чуть заметно улыбнулся. — В последнее время — это ты. Невредимая, в тепле, накормленная, счастливая. И ты, Элла… — его голос стал мягче, — ты вытаскиваешь меня из моих кошмаров и возвращаешь обратно во сны.
От его слов и прикосновений во мне будто что-то треснуло. Тонкая внутренняя скорлупа, в которой я жила, хранившая дремлющие, забытые части себя, — она вот-вот должна была лопнуть. Я
— Думаешь, я когда-нибудь узнаю, кто их убил? Если это был не Молохай…
Он откинул с моего лица прядь волос, и в глазах его отразилась тень.
— Думаю, узнаешь.
— Эзра упоминал кого-то… Мясника Нириды, — когда я произнесла это имя, краска сошла с лица Гэвина. — Он сказал, что это, скорее всего, не он, потому что было бы… грязнее. Но я думаю, это должен быть кто-то по-настоящему ужасный. Как думаешь, он придет убить меня? — я сглотнула. — Или моих друзей?
— Я умру раньше, чем позволю этому чудовищу дотронуться до тебя.
Ярость вскипела в нем, расплескалась наружу и окутала меня словно защитным щитом.
— Спасибо, — прошептала я и положила ладони ему на грудь. Под пальцами напряглись крепкие мышцы, твердые, как камень. Я отдернула руки, будто меня ударило током, и легла обратно, но когда он чуть двинулся в сторону, я поспешно выдохнула:
— Можешь остаться рядом… если хочешь.
Он не отходил от меня до самого утра.
Я знала это, потому что почти не спала.
Всю ночь меня держало осознание: я начинаю испытывать к нему нечто опасное.
Глава 15
На следующее утро мы все позавтракали вместе. Это ощущение —
Или, скорее, кем должна стать.
И что это значило для моего сердца.
Сердца, которое все больше тянуло к человеку, не тому, за кого я должна выйти замуж. К мужчине, как минимум на десять лет старше. К мужчине, чья задача научить меня защищаться… убивать. К мужчине, который вел меня к моему настоящему отцу, вероятно, тому, кто и нанял его. К мужчине, у которого была жена, возможно мертвая, но все еще живая в его голове.
Кутикула большого пальца была истончена от того, как я нервно ее грызла, стараясь не думать обо всем этом. Ведь я вела счет дням с тех пор, как мы ушли, и точно знала, какой сегодня день.
Я могла позволить себе не тревожиться. Хотя бы сегодня.
Сегодня мне исполнилось девятнадцать.
Я почувствовала легкое прикосновение к плотному вязаному свитеру и вздохнула, когда поверх легла еще одна теплая, пахнущая им вещь. Его куртка.
Джемма заметила, как он ко мне притронулся. Она выглядела так, будто вот-вот перепрыгнет через костер и по инерции снесет его с ног подальше от меня. Но не сделала этого. Она видела, как я дрожу, — так же, как и он.
— Тебе не холодно? — спросила я, подняв на него глаза.
— Нет, — ответил Гэвин и сел рядом. — Ты хоть что-то ела?
— Да.
— Вы только его послушайте, — пробурчала Джемма, глядя на него через пламя. — Она взрослая женщина, ты звучишь жалко.
— Ой-ой, Тремейн, — парировал Гэвин. — Ты перепутала меня с тем, кому не насрать.
Я прикусила язык, чтобы не рассмеяться. Нелегко было удержаться. Ужас и возмущение на лице Джеммы одновременно веселили и тревожили меня. Я бы, наверное, рассердилась на Гэвина, хотя бы из солидарности к ней, но она ведь не просто не доверяла ему. Она сомневалась во мне. В том, что
— Убери эту ухмылку с лица, Ари, — выражение ее лица было жестким, но голос смягчился. — И не прибегай ко мне потом, когда не сможешь отвязаться от этого ебанутого придурка.
Гэвин фыркнул. Я бросила на него укоризненный взгляд. В ответ уголок его рта дрогнул, поднявшись в ухмылку. И тогда у меня перехватило дыхание — этот мрачный, угрюмый, чертовски привлекательный мужчина сделал глоток из фляги, подмигнул и беззвучно произнес:
Я едва не свалилась с бревна.
— Может, просто все попробуем ужиться? — почти крикнула я, цепляясь за бревно и отчаянно пытаясь отвлечь внимание от своего состояния близкого к обмороку.
— Я только за! — бодро подхватил Каз.
— Проблема-то не в нас, — пробурчал Эзра.
— Конечно, не проблема, когда он липнет к моей девочке! — вспыхнула Джемма.
— Джемма! — зашипела я, чувствуя, как горят щеки.
Она пожала плечами и улыбнулась, по-кошачьи довольная ситуацией.
— Немного лишнего внимания в твой день рождения не повредит.
Каз, Эзра и Фин переглянулись с распахнутыми от шока ртами, на их лицах заиграли глупые, радостные улыбки. Они-то не знали.
Я уткнулась лицом в ладони, когда они начали петь.
— Нет! — простонала я.
Гэвин петь отказался, но засмеялся низко, хрипло, так, что этот звук пробирал до мурашек. Я вытерпела их песню и внимание.
Радость искрилась где-то внутри, растекаясь по груди, кончики пальцев покалывало от счастья, улыбка тянула губы так широко, что я подумала, не будет ли потом болеть рот.
В прошлый мой день рождения — восемнадцатый — мы с мамой горевали по Филиппу и Олли, а до того… я вообще не помнила ни один свой день рождения.
Сегодня должен был быть хороший день.
Через несколько часов ходьбы мы добрались до Товика. Это была самая большая деревня, какую я только видела. Мы стояли на вершине холма, поросшего травой, и смотрели вниз на мощеные улицы, вдоль которых тянулись деревянные дома разной высоты. Люди спешили по своим делам, укутанные от прохладного ветра, но выглядели бодрыми и счастливыми.
В самом центре возвышался величественный храм с высокой башней, окруженной двенадцатью равными шпилями по числу двенадцати богов Нириды. Вокруг него сияли смелые, яркие, ослепительные витражи.
Трудно было поверить, что такое место может существовать рядом с тем адом, что мы видели вчера.
Друга Гэвина не оказалось в трактире, что принадлежал ему на восточной окраине Товика. Заведение было закрыто, и мы решили разбить лагерь неподалеку от города, пока тот не вернется. Он должен был вернуться четвертого числа, так что ждать оставалось всего один день. Мы нашли небольшую поляну в дубовом лесу и устроились там.
После обеда Гэвин объявил, что приготовил для меня сюрприз. Джемма, разумеется, возразила, но он пообещал украсть меня всего на час. Я пошла за ним туда, где тянулись ряды лавок, домов и людей. Уже собиралась заколоть волосы в небрежный пучок и спрятать их под зелено-золотую вязаную шапку, но он взял мою руку и мягко опустил ее. От прикосновения его кожи кровь закипела в жилах.
— Оставь.
— Не боишься, что меня здесь узнают? — я нахмурилась. — Мы ведь ушли дальше на юг. Финн говорит, чем ближе к землям Инсидионов, тем опаснее.
Он молча посмотрел на меня, внимательно, почти испытующе.
— В первый день нашей тренировки я сказал, что тебе нечего прятать. Я это и имел в виду, — он покачал головой, будто сдаваясь. — Не хочу, чтобы ты жила в страхе.
Я улыбнулась и позволила серебристым волнам волос свободно спадать по спине, словно плащ. Без страха.
— К тому же, — продолжил Гэвин, взгляд его скользнул по моим волосам и шее, — Товик под защитой заклятий Симеона.
Он положил ладонь мне на поясницу и повел к стойлам, где стояло полдюжины лошадей. Конюшня была размером примерно с дом в Уорриче: крыша покрыта соломой, открытые с обеих сторон проходы, чтобы лошади могли свободно выходить и возвращаться.
— Почему только города защищены этими заклятиями? — я нахмурилась. — Почему не другие деревни, как та, где мы были вчера?
— Симеон расставляет приоритеты, — ответил он, — выбирает места, людей, вещи, которые считает важными для своей цели остановить и уничтожить Молохая.
— И что ты об этом думаешь? — спросила я. — Почему именно он решает, кому жить под защитой, а кому нет?
Гэвин тяжело выдохнул.
— Трудно его винить. Я бы обрек весь мир на страдания, лишь бы знать, что ты в безопасности. Свободна.
Я раскрыла рот от изумления. Он не должен был говорить такое. Это было неправильно… Но честность в его взгляде и спокойная твердость в голосе лишили меня дара речи. И прежде чем я успела что-то ответить, он спросил:
— Ты когда-нибудь ездила верхом?
— Не то чтобы я…
— Помню, — буркнул он устало, вспомнив о моих потерянных воспоминаниях. — Ну, значит, сегодня научишься.
— Это твои лошади? — спросила я, наблюдая, как он уверенно идет к стойлу слева.
— Они принадлежат моему другу, — бросил он через плечо, и я задумалась, не тому ли другу, что владеет трактиром? Сколько вообще у такого человека, как Гэвин Смит, друзей?
— Это мой подарок на день рождения? — я подбежала к нему.
— Нет.
Я смутилась, пожалев, что вообще упомянула о подарке. Я ведь ничего и не ожидала. С какой стати ему вообще что-то мне дарить? Да и кому было до этого дело, когда вокруг столько серьезных, ужасных проблем?
Гэвин остановился перед стройной черной кобылой с серыми вкраплениями на гриве и хвосте, открыл дверцу стойла, уверенно похлопал ее по шее, бросил на землю сумку, что висела у него на плече, и стал седлать. Потом сделал то же самое с другой лошадью и вывел обе наружу.
— Она прекрасна, — сказала я, улыбаясь.
— Да, — ответил он, глядя на меня. — Я всегда любил ее.
Гэвин взял мою левую руку в свою теплую, шершавую и провел ею вдоль шеи лошади, пока не остановился у поводьев.
— Возьмись за гриву левой рукой.
Я послушалась и почти машинально поставила левую ногу в стремя, закинув правую ногу через спину лошади.
— Вот так, — он с гордостью улыбнулся и положил ладонь мне на колено. Я не смогла отвести взгляд, а он не убрал руку. — Я знал, что ты справишься.
Шелковистая черная шерсть кобылы переливалась под моими пальцами.
— Подожди меня, — сказал Гэвин, уже поворачиваясь к своему гнедому жеребцу, но остановился, проверяя, послушаюсь ли я. Я же смотрела только вперед, на утоптанную тропу перед собой. — Элла, — предупредил он.
Но я лишь крепче сжала поводья, чувствуя, как кожа режет ладони, и поняла — это правильно.
Я ухмыльнулась, собрала поводья, прижала пятки к бокам лошади и наклонилась вперед, словно знала, как это делается всю жизнь.
— Догонишь.
Он выругался, а я уже слышала, как его голос растворяется позади, когда кобыла перешла с рыси на галоп.
Она неслась, как воплощение свободы, и я чувствовала то же самое. Плавные, мощные скачки совпадали с ритмом моего сердца, и казалось, что мы летим. Тело стало легким — не слабым, не голодным, как в Уорриче. Сильная, резвая черная кобыла несла меня быстрее, чем могли догнать тревоги. Быстрее, чем могли настичь воспоминания. Ее шкура блестела под зимним солнцем, и с каждым шагом она уносила нас дальше от тяжести мира.
Я развернула ее по кругу, чтобы вернуться, и, увидев, как даже могучий Гэвин Смит и его жеребец изо всех сил пытаются нас догнать, запрокинула голову и рассмеялась — свободно, по-настоящему.
Мы ехали всего несколько минут, но я могла бы скакать так часами.
Я смеялась и улыбалась всю дорогу обратно к конюшне.
Инстинкт — вот единственное объяснение, как я поняла, что нужно откинуться назад, расслабить бедра, тяжелее сесть в седле, чтобы замедлить кобылу до рыси, а потом, когда Гэвин нас догнал, и вовсе остановить. Прикусив нижнюю губу, я осмелилась встретить его раскаленный взгляд, чтобы понять, насколько я влипла.
Его темные волосы были взъерошены ветром, мышцы под рукавами куртки натянулись, будто ткань вот-вот лопнет. Челюсть ходила от напряжения, а в глазах пылала ярость, и все же поверх пламени я увидела облегчение.
— Ты и правда погнался за мной, — выдохнула я с улыбкой. — До самого конца и обратно, и выглядишь… ну, только немного злым.
— Я бы гнался за тобой до края света, Ариэлла, — голос его стал ниже, глубже, и в нем проскользнула тень боли. Он спрыгнул с коня и добавил: — Хотя я бы предпочел, чтобы ты не заставляла меня это делать.
Я снова вскинула голову и рассмеялась, чтобы скрыть, как от его слов и голоса внутри все закружилось.
Когда мы вернулись в конюшню, я приняла его помощь, спускаясь с кобылы, слишком хорошо осознавая, как внутри все сжалось и затрепетало, когда его большие, сильные руки сомкнулись вокруг моих ребер.
Он опустил меня на землю, и в ту же секунду его дыхание, свежее и чуть сладковатое, коснулось моего лица. Холодный воздух сделал свое дело: мои соски напряглись и коснулись его груди. Тепло, расползающееся между бедрами, ударило мгновенно. Я вдохнула, ошеломленная этим чувством, и вдруг поймала себя на мысли: не хочет ли он запомнить это прикосновение тел так же отчаянно, как я?
Пульс колотился в ушах. Я позволила пальцам скользнуть к твердой стене мышц, защищающих его сердце.
— Хочешь верь, хочешь нет, — протянул он лениво, ставя меня на землю, — но я направляю все свое ебучее самообладание на то, чтобы сегодня не овладеть тобой.
Я прикусила губу, стараясь не слишком широко улыбаться, и сжала ткань его льняной рубашки пальцами. В его взгляде вспыхнуло темное, сильное желание, и тут же погасло.
— Не знала, что ты умеешь быть таким щедрым, — дразня, прошептала я.
— Я щедр во многом, когда хочу, Элла.
— Спа-спасибо, — выдохнула я, отступив на шаг и прочистив горло — чистый инстинкт самосохранения, чтобы не вспыхнуть дотла. Он взглядом следил за каждым моим движением, пока я проводила ладонью по гладкой шее кобылы. — Знаю, ты сказал, что это не подарок, но… это все-таки подарок.
— Тогда считай, это прелюдия к настоящему, — сказал он, поднимая сумку и доставая оттуда толстую шаль из звериного меха. — Это тебе.
Я провела рукой по плотному, тяжелому меху — серому, как осеннее небо, с теплыми рыжеватыми вкраплениями.
Было темно, когда я видела того зверя, но…
— Это?..
— Тот волк, что напал на тебя в амбаре, — подтвердил он. — Я собирался спалить эту чертову шкуру, но потом подумал… — Гэвин сделал шаг ко мне. Холодные пустоты моего сердца потянулись к его теплу. Он приподнял мой подбородок, заставляя встретиться взглядом с его внимательными, темно-карими глазами, — как удобно будет, если ты наденешь ее на шею. Моя метка, так сказать, — он шагнул ближе и провел большим пальцем по моим губам. — И напоминание о том, что ждет любого человека — или животное, — что осмелится тронуть тебя.
Я прерывисто выдохнула. Мышца на его челюсти дернулась в ответ на то, как у меня сбилось дыхание.
— Потому что, Элла, — произнес он холодно, отводя с моего лица прядь, — я с удовольствием освежую их всех.
Воздух застрял в легких.
— Это… это безумие, — прошептала я, сжимая бедра. Нет, нет, нет. Мысль о том, что он готов разорвать моих врагов не должна меня заводить.
Но завела.
Гэвин усмехнулся. Его теплые пальцы коснулись моей челюсти, и он тихо рассмеялся, не отрицая ни слова. Одним движением отвел волосы с моей шеи и обхватил лицо ладонями.
Он смотрел прямо в глаза — ясно, глубоко, почти до боли. Улыбка медленно сошла с его губ, и легкость сменилась серьезностью.
— Я могу пожелать только одного в твой день рождения, — сказал он, сглатывая, будто слова давались с трудом. Большими пальцами он поглаживал мои щеки, и по позвоночнику побежали волны дрожи. — Пусть твой внутренний свет ослепит тьму твоих кошмаров, — прошептал он, его голос был мягок, но полон силы, — а любовь пусть обратит в пепел ту жизнь, что держит тебя в клетке.
Я втянула короткий, хрупкий вдох, когда он наклонился и коснулся губами моего лба. Закрыла глаза, запоминая, как все тело горит, как каждая клеточка поет. Как сердце полно света. Безопасности.
— Спасибо, — прошептала я. И, пока он не успел отстраниться, поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку… быстро, хоть и хотела задержаться.
Его выдох, теплый и нежный, коснулся моей кожи. Я вцепилась пальцами в его грудь и подняла взгляд.
Сердце дрогнуло с облегчением, когда его мягкая, спокойная улыбка вернулась. Он снова провел большим пальцем по моей щеке и ответил:
— Пожалуйста.
Мы вернулись в лагерь через час, как он и обещал. И, несмотря на недавние протесты Джеммы, оказалось, что у остальных были свои причины отправить меня с ним. Пока нас не было, они успели сходить в город и встретили меня с подарками.
От Финна — собственная карта Нириды, нарисованная профессиональным картографом, с отмеченным местоположением Пещер и армейских постов Элиаса, зашифрованных в коде, который он сам придумал на случай, если карта когда-нибудь потеряется.
От Эзры — книга по истории Нириды времен династии Рексуса, еще до Симеона и Молохая.
От Каза — набор ножей для свежевания и разделки добычи. В частности оленя. Или, как он выразился,
Я нарочно не смотрела на реакцию Гэвина при этих словах.
От Джеммы — несколько рисунков, которые Оливер сделал для нас обеих, когда она жила в Уорриче. Она крепко обняла меня, и я несколько минут рыдала у нее на плече.
День казался нереальным. Все, что происходило с этими людьми — моими новыми друзьями, — казалось невероятным. Я устала от долгих переходов и холодной погоды. Мы все устали, но при этом избегали опасностей и научились радоваться мелочам, смеяться, быть вместе. Они уже значили для меня больше, чем я могла выразить словами.
И от этого становилось грустно, ведь раньше я даже не мечтала, что у меня когда-нибудь будут друзья.
Может быть, если повезет, я найду друзей и в Пещерах. Подружусь с Марин Синклер, женой Каза. Может, даже с Элиасом Уинтерсоном. Можно ведь начать с дружбы, а потом…
— Мне нужно сходить на рынок, — глубокий, властный голос Гэвина моментально стер из головы все мысли о женихе. — Ты останешься здесь с остальными. Не отходи далеко.
Я поднялась с места у костра.
— Можно я пойду с тобой?
— Нет.
— Серьезно? — я вскинула подбородок, скрестив руки на груди. — Ты в этом уверен?
Он посмотрел на меня так, будто уже знал, что я скажу, если попытается запретить, и понял, что загнал себя в угол. Это было похоже на то, как на мраморной статуе появляется первая трещина — неумолимо и с тихим, роковым звуком.
— Черт с тобой, — прошипел он, проведя рукой по лицу.
Я наконец позволила себе торжествующую улыбку.
— Слушай, есть правила, — сказал он, собравшись. — Говори с людьми только вежливо, без лишнего. Имя не называй. Держись не дальше пяти шагов от меня. Поняла?
— Ты же сам говорил, что не хочешь, чтобы я жила в страхе.
— Не хочу, но это не значит, что
— Так что… — он приблизился, снова возвращая мой взгляд к себе, — ты поняла?
— Да, сэр, — выдохнула я, прикусив губу.
— Хорошо, — он окинул меня взглядом с ног до головы, задумчиво, будто что-то прикидывал. — И не называй меня сэром.
Но по голодному блеску в его глазах я заподозрила, что ему это, возможно, даже нравится.
В итоге решили идти все вместе — «своих не бросаем», пошутил Каз.
И вот я стояла в душной маленькой лавке безделушек вместе с Джеммой и Эзрой, пока Каз и Финн занимались своими делами, а Гэвин тихо говорил с хозяином магазина о чем-то важном. Его голос был низким, спокойным, и даже сквозь гул я ловила интонацию — твердую, властную, опасную.
Джемма поймала мой взгляд, направленный на него.
— Ты проводишь с ним слишком много времени, — заметила она недовольно.
Я лишь пожала плечами, все еще греясь воспоминанием о его прикосновениях, и раскрыла старую книгу с пожелтевшими страницами.
— Он многому меня учит.
— Ага, — хмыкнула она, разглядывая деревянного орла с расправленными крыльями. — Не будь наивной, Ари. Такие, как Смит, не просто используют — они ломают, — она поставила орла обратно, к целой стае таких же безликих деревянных птиц.
— Я знаю, что он тебе не нравится, — тихо ответила я.
— Дело не в том, кто или что мне нравится, — Джемма резко повернулась ко мне, глаза ее вспыхнули гневом. — Единственная причина, по которой я до сих пор не нашла способа отправить его как можно подальше от тебя, — это то, что я верю: у Симеона на то есть причины. Но Смит… — она почти прошипела это имя. — Он переступает все границы. Подбирается к тебе слишком близко. Он жестокий, грубый, наемная сила, и ты —
Моя улыбка погасла.
— Если Элиас так меня боготворит, почему он не пришел за мной сам?
Закипая, я развернулась и пошла к Эзре, стоявшему у окна, оставив Джемму в немом изумлении. Она не ответила. Не потому что не хотела — потому что не могла. У нее было ровно столько же права решать, что Гэвин Смит значит для меня, сколько у Симеона — решать, что люди в Товике ценнее тех, кого мы вчера видели в разграбленной, угнетенной деревне.
Никакого права вообще.
Эзра поднял глаза от книги по истории, коротко улыбнулся и тут же вернулся к чтению. Прямой, но доброжелательный сигнал: не мешай. Что ж, меня это устраивало. Я просто встала рядом и молчала.
С тех пор как мы покинули Уоррич, стало очевидно: мои друзья безоговорочно преданы Симеону и семье Уинтерсонов. Волнение и восторг, с которыми они говорили о будущем воссоединении со мной, с Элиасом, буквально ощущались в воздухе.
Я очень хотела чувствовать то же самое, но не чувствовала.
Я держалась за ту часть себя, которая все еще жаждала простого — обрести друзей, людей вроде Марин. Держалась изо всех сил, лишь бы не скатиться обратно в холодную, одинокую девочку, которую оставила в Уорриче. Я старалась позволить этой надежде стать спасением, тем малым покоем, что доступен сердцу. Быть на свободе уже было достаточно. Иметь друзей — более, чем достаточно.
Но предчувствие о Пещерах не отпускало.
И тревога, что Элиас не приехал за мной сам. Каким мужем он будет? Разрешит ли мне сражаться или посадит на трон, как украшение? По пророчеству Кристабель, именно
А еще моя мать — та, что бросила меня голодать, уверяя, что я должна оставаться хрупкой, маленькой… Может, чтобы соответствовать вкусам Элиаса?
Может, он и вправду хороший человек. Благородный. Мои друзья ведь хорошие. Если они его любят, значит, и он, вероятно, не чудовище. Может, это Элоуэн была безумной, а не мой жених.
Но… вспомнить хотя бы, как Каз говорил о некоем Алеке Джерарде, слишком важном для армии, чтобы осудить его за «непристойное» с сестрой самого Элиаса…
— Здесь душно, — пробормотала я, цепляясь за первое оправдание, лишь бы отвлечься от тошноты, подкатывающей к горлу.
Эзра оторвался от книги, локон песочного цвета упал ему на глаза, он нахмурился.
— Хочешь сбежать? — тихо предложил он. — Можем сходить в храм, — кивнул в сторону моего «хранителя» — тот возвышался над прилавком, перегнувшись через него, и его растущая ярость заставляла лавочника буквально съеживаться за стойкой. — Похоже, сейчас у нас единственный шанс.
— Он разозлится, — прошептала я.
Эзра пожал плечами.
— Вероятно, но нам ничего не грозит. Все равно далеко уйти не успеем, он быстро найдет.
Пять шагов — не дальше от него ни на йоту.
Но свежий воздух звал. Яркое солнце зимней Вимары, хрустальный мороз, предвкушение — увидеть хоть кусочек мира, который все это время от меня прятали. Оно звало. Поглощало.
И я
Я кивнула Эзре.
Мы выбрались через боковую дверь, скрытую за высоким стеллажом, на котором громоздились кожаные журналы, свертки пожелтевшего пергамента и старинные чернильные ручки.
Теплое солнце ласкало мое открытое лицо и шею. Эзра схватил меня за руку и резко потянул вправо. Смеясь, я побежала, стараясь не отставать от его длинных шагов, и жадно впитывала все вокруг: торговец, продающий горячие шоколадные пирожные с маленькой деревянной тележки; пара музыкантов — их скрипичный дуэт втягивал прохожих в стремительный, живой танец. Подготовка к солнцестоянию кипела и здесь — огненные фонари, синие, оранжевые, розовые, повторяли краски вечернего неба.
Если бы я не знала, что над это место Симеон наложил защитные чары, я бы не поверила, что все это не сон.
Мы пересекли улицу, вымощенную булыжником, и вошли в храм. Эзра навалился всем телом, чтобы распахнуть тяжелую дверь. Я задержалась на пороге, любуясь зрелым, узловатым орехом дерева и узорной ковкой железа. Какая же мастерская рука, сколько терпения нужно, чтобы создать такую красоту.
Внутри, точно по двенадцати спицам на внешнем фасаде, храм образовывали двенадцать арок. Под каждой — витраж, изображавший одного из двенадцати богов Нириды.
Холодный, бледно-лазурный оттенок зимних богов переливался в фиолетовую, туманную, изумрудную весну. Затем — лето: огненно-карминное, яркое, живое, смешанное с персиковыми и солнечными тонами — такое жаркое, что, казалось, его свет обжигал кожу даже через все пространство зала. Слева — три осенних бога, цвета спелого вина, корицы и травяного чая завершали симметрию святилища.
Ряды скамеек, обращенные к каждому из богов, занимали центр храма. Места почти не было, но мы с Эзрой все равно остались стоять, медленно поворачиваясь, глядя, как лучи зимнего солнца преломляются сквозь витражи, рассыпая на полу и потолке радугу.
И тогда я повернулась к последнему, самому могущественному из богов — тому, в честь которого был назван нынешний месяц: Никсар.
Под тенью капюшона его глаза сверкали, словно аметисты, — стоило ему моргнуть, и мир утонул бы в полночной мгле. Тьма тянула меня к себе. Пальцы зудели — хотелось коснуться этой ночи, не злой, не пугающей, а ласковой. Тьмы, в которой можно отдохнуть и раствориться, если сумею укротить собственные кошмары.
Филипп и Элоуэн говорили о богах немного, но основное я знала из книг. Здесь, в Нириде, боги были скорее легендами, вплетенными в ткань культуры, чем истинными предметами поклонения. Никого больше в храме не было, и казалось, будто сила всех двенадцати божеств собралась в самой середине зала, где мы стояли, — сила забытая, ищущая себе дом.
— Ты веришь в них?
Я так увлеклась созерцанием бога чистой, тихой тьмы, что даже не заметила, как Эзра смотрит на меня.
— Не знаю, — ответила я, чувствуя странную тоску от собственного сомнения. — Кажется, будто должна. Будто, если не верю, то предаю их.
Мой кузен повернулся к самому холодному из богов — Невелин, покровительнице первого месяца нового года. Ее глаза сияли, как бриллианты, на фоне ледяной голубизны кожи.
— А ты? — спросила я.
— Не особо, — сказал Эзра без тени сомнения, в голосе его появилась горечь. — Мысль о них утешает, но если бы боги и правда существовали, они давно бы остановили Молохая.
Вместо этого это бремя легло на меня.
Словно почувствовав тяжесть моих мыслей, Эзра просто молча сжал мою руку. Его тихое присутствие само по себе было утешением.
Через минуту мы решили возвращаться, не искушать судьбу и не испытывать терпения Гэвина, но едва повернулись к выходу, как глаза Эзры округлились — он смотрел на что-то позади меня.
Меня резко дернули назад, чьи-то длинные, ледяные пальцы впились в плечи.
Острая, холодная сталь прижалась к моему горлу. Хриплый женский голос прорычал у самого уха:
— Выворачивай карманы, если жить хочешь.
Глава 16
Их было четверо — трое мужчин и одна женщина. Наверное, бандиты или воры, я не знала, но одно было ясно — ничего хорошего от них ждать не стоило.
Я сосредоточилась на дыхании, чтобы не поддаться панике, будто все происходящее — просто кошмар, из которого вот-вот проснусь. Раз, два… вдох. Еще раз, и я смогу собраться.
— Чего вы хотите? — спросила я, стараясь выровнять голос.
Двое мужчин стояли с клинками, направленными на Эзру. Его взгляд был немым предупреждением — не делай ничего опрометчивого, мы и так уже вляпались, явившись сюда вдвоем, да еще и против приказа.
Третий подошел к нам, туда, где женщина держала у моего горла нож. Высокий, тощий, с залысинами — он навис надо мной, как это любили делать мужчины моего мира. Но я упрямо подняла голову, как меня когда-то научили — смотреть прямо в глаза, не отводить взгляда.
— Этот мужик, с которым ты была? — сказал он, скалясь, открывая ряд желтых, вонючих зубов. — У него есть деньги, и он смотрит на тебя… как на свою маленькую зверушку. Уверен, он щедро заплатит, чтобы тебя вернуть.
— Отпусти ее, — голос Эзры был спокоен, натренированный в армии Элиаса. Это был не первый раз, когда он сталкивался с опасностью. Я вспомнила, как он рассказывал, что на них напали разбойники по пути в Уоррич.
Как тогда Гэвин расправился с ними в одиночку.
— Я достану вам деньги, — пообещал кузен.
Мужчины позади него низко, мрачно хохотнули, а лысеющий, очевидно их главарь, наклонил голову ко мне, прищурившись.
— Может, я хочу кое-что повеселее, чем деньги… теперь, когда вижу, что именно у нас на столе.
Желудок скрутило, кровь похолодела, на лбу выступил холодный пот.
— Только попробуй ее тронуть! — Эзра шагнул вперед, но двое бандитов вцепились в него, впиваясь лезвиями в бока.
Я уже собралась ударить женщину локтем в живот, когда вдруг влажный хлюпающий звук раздался у самого уха, короткий, хриплый вдох. Что-то со звоном упало на каменный пол, и нож у моего горла исчез.
Я обернулась и увидела: та, что держала меня, теперь лежала на земле комком спутанных конечностей, черные волосы обрамляли лицо, глаза распахнулись в застывшем ужасе. Под головой расплывалась кровавая лужа.
Она была мертва. Нож по рукоять вонзен в череп.
Нож, брошенный из дверей храма.
Там, в тридцати шагах от нас, стоял Гэвин — воплощение ярости, заполнивший священное пространство тяжелым, мрачным гневом.
Я, вопреки этому гневу, выдохнула с облегчением и отшатнулась от мертвой женщины, когда Гэвин стремительно двинулся к центру храма.
Он даже не взглянул на меня, проходя мимо.
— Уведи ее. В таверну, — рявкнул он Эзре. Те, кто держал кузена, моментально отпустили его и начали пятиться назад с лицами, полными ужаса. — Сейчас.
Трое оставшихся замерли, глядя то на мертвую подругу, то на надвигающуюся на них громаду бешенства, и, судя по выражению их морд, стало ясно, что они прекрасно поняли, во что вляпались.
Кузен схватил меня за руку, я попыталась обернуться, но…
— Лучше не смотри, — Эзра развернул меня за плечи. — Поверь мне.
Он быстро повел меня прочь из храма. Тяжелая дверь захлопнулась за спиной, отрезая нас от гулкой мольбы трех взрослых мужчин, которым предстояло вкусить ад на земле.
Теплое солнце и свежий воздух ворвались в легкие, но не принесли облегчения. Наоборот, мир словно потяжелел, надавливая сверху.
— Он их убьет? — спросила я.
— Да, — ответил Эзра без колебаний, утаскивая меня по мощеной улице. Мне приходилось делать по два шага на каждый его. Мир вокруг расплывался, теряя краски, пока реальность становилась только мрачнее.
Мы вошли в таверну через заднюю дверь, где уже ждали Финн, Каз и Джемма. Едва они нас увидели, их встревоженные лица сменились облегчением.
Каз вышел вперед без обычной беззаботной улыбки, серьезный, с жестким выражением лица. Он посмотрел на Эзру.
— Это было глупо, Эз.
Я шагнула вперед, чтобы защитить кузена.
— Это была моя идея. Мы ушли всего на минут двадцать.
— И это было лишним, — Каз покачал головой, и в его голосе звучало не раздражение, а разочарование, от чего стало только хуже. — Вы не можете вот так срываться.
Джемма не подняла взгляд. Руки скрещены на груди, плечи напряжены, глаза упрямо в пол — я видела, что она тоже зла.
— То, что Симеон наложил чары на город, чтобы защитить его от Молохая, — не значит, что других опасностей нет, — добавил Финн спокойнее, но не менее строго.
Стыд ударил в грудь, как кулак. Я попыталась его оттолкнуть, потому что они были правы, но все равно… это было нечестно.
Волосы на затылке встали дыбом, когда за моей спиной с грохотом распахнулась дверь. Она ударилась о стену, взметнув облако пыли, что закружилось в прорывающихся внутрь лучах солнца.
Я невольно вскрикнула. Три быстрых шага, и передо мной уже стояла внушительная фигура моего разъяренного защитника, оценивая, цела ли я. Он двигался с такой нечеловеческой скоростью, несмотря на свои размеры, что у меня перехватило дыхание.
— Ты ранена? — спросил он, обхватив ладонями мое лицо, глаза метались, полные дикого ужаса. — Они тебя трогали?
— Я… я в порядке.
Его грудь тяжело вздымалась, дыхание было рваное, яростное. Он еще несколько мгновений изучал меня, будто ища доказательства, что со мной все действительно хорошо, боясь увидеть обратное. Наконец, отнял руки и отвернулся.
Я закричала, когда он внезапно схватил Эзру за горло и впечатал его в стену. Джемма ахнула, закрывая рот обеими руками, а Каз с Финном одновременно выругались и рванули вперед.
— Безмозглый ублюдок! — Гэвин прижал моего кузена к стене, как тряпичную куклу, одной своей мощной рукой. Эзра, хоть и высокий, казался крошечным в его стальной хватке. — Ты подверг ее опасности…
— А ты швырнул нож в ту женщину! — прохрипел Эзра, стиснув зубы и тщетно пытаясь ослабить железные пальцы у себя на шее. — Прямо рядом с Ари! Ты мог попасть в нее! Ты мог промахнуться!
Гэвин тихо, мрачно рассмеялся.
— Я никогда не промахиваюсь.
— Да ты ебаный псих! — Эзра задыхался, хватая воздух.
— А ты, Харт, должен радоваться, что я тебе глотку не вырвал, — процедил Гэвин, выплевывая фамилию как оскорбление. Остальные кричали, пытаясь его остановить, но он продолжал, громовым голосом, от которого тряслись стены: — Мне плевать, если ты сам решишь сигануть в пылающую яму с пиками, но ты никогда, слышишь, никогда больше не подвергнешь ее опасности!
— Хватит! — я вскрикнула, глаза расширились от ужаса. С каждым его словом хватка на шее Эзры становилась все сильнее, и я вдруг поняла, что достаточно одного движения — одного рывка — и мой кузен, добрый, заботливый, будет мертв из-за его ярости. — Гэвин, ты его убиваешь!
Я почувствовала, как на мне застыли взгляды четырех пар ошеломленных глаз и осознала: возможно, они впервые услышали его настоящее имя. Для них он был просто Смит.
Дрожащая, я кинулась вперед и обхватила обеими руками его мощное предплечье, встав на цыпочки, чтобы дотянуться.
— Отпусти его! — крикнула я, потянув за его руку со всей силы. — Немедленно!
— Только зашел и уже дерешься в моей таверне, Смит?
Мы обернулись. В дверях, ведущих в просторный, залитый светом зал, стоял мужчина лет двадцати пяти — двадцати семи, с густыми шоколадными кудрями и круглыми очками на носу.
— Еще даже не ужин, — заметил он, делая несколько шагов вперед и лениво махнув рукой. — Могли бы хотя бы выйти в главный зал, устроить красивое представление.
Его взгляд скользнул на меня, все еще висящую на руке моего защитника, потом — на Гэвина, потом снова на меня. Глаза мужчины округлились, и он тихо выдохнул, будто осознал что-то важное.
Я сглотнула. Он понял, кто я. Сразу.
— Отпусти его, — сказала я уже тише, облегченно видя, как пальцы Гэвина немного ослабевают, а Эзра, наконец, может вдохнуть. — Прошу. Отпусти.
С глубоким, глухим рычанием Гэвин отпустил моего кузена и молча вышел из комнаты.
Эзра осел на пол, держась за горло. Его добрые голубые глаза и мягкая улыбка теперь были искажены болью и горечью. Я опустилась рядом, пульс стучал в висках.
— Ну что ж, — произнес мужчина с кудрями, сложив руки на груди и расплывшись в широкой, совершенно невозмутимой улыбке. — На этой ноте — добро пожаловать в «Черного Барсука».
Каз провел ладонями по лицу и взъерошил волосы, выглядя так, будто готов был заорать. Финн и Джемма тем временем представлялись нашему хозяину, но я не слышала ни их, ни его имени. Я не могла оторваться от красных следов на шее Эзры — следов, оставленных Гэвином. Из-за меня.
— Ари, нет! — Эзра схватил меня за руку, когда я поднялась, охваченная злостью. — Он не в себе! Просто оставь его!
Но я вырвалась и пошла за ним в темную комнату, где стояли бутылки вина и всевозможные спиртные напитки. Вдоль стен выстроились дубовые бочки с пивом и виски из разных уголков Нириды, каждая отмечена грубым почерком. Воздух был пропитан запахами дыма, карамели и фруктов — густой запах, обжигающий ноздри.
Гэвин стоял, как статуя, в своем мрачном совершенстве. Горы его плеч напрягались под тканью черной рубашки. Он уперся руками в полку над головой, доски жалобно скрипели под его пальцами. Лоб его покоился на бочке виски, торчавшей из верхнего ряда. Даже в темноте я видела — глаза его закрыты, дыхание сбито.
Огромный, массивный, но в этот момент — уязвимый. От одного вида его у меня перехватило дыхание.
Хотя Эзра тоже был уязвим, когда его держали у стены, в нескольких секундах от удушья. Мы все были уязвимы перед милостью Гэвина.
Я специально пошевелила ногой, чтобы он услышал, что я здесь. Глаза Гэвина медленно открылись. Я уже собиралась отругать его, как вдруг…
— Он заставил тебя пойти с ним? — тень поднялась за его спиной, когда он повернулся в ослепительной, всепоглощающей ярости.
— Что? — выдохнула я. — Нет, конечно нет.
— Это была его идея?
— Неважно, чья это была идея, — я шагнула вперед. — Я сама хотела увидеть храм.
— Тогда попросила бы, чтобы я тебя туда отвел!
— Мы были всего через дорогу, Гэвин! — голос сорвался на его имени. — Ради всех богов, всего лишь через дорогу!
Он поднял руку, ту самую, изрезанную шрамами ладонь. Она дрожала. Он дрожал. Смотреть на это было все равно что видеть, как несокрушимая сталь гнется под землетрясением.
— Я сказал тебе — пять шагов, Ариэлла. Пять!
— Это были просто воры, не Инсидионы. Эзра и я прекрасно справлялись, пока ты не пришел.
— Да? А выглядело это так, будто тебе вот-вот вонзят ржавое лезвие в горло, и я мог бы… — он потянулся к моему лицу, но тут же в бессилии опустил руку. — Я мог бы потерять тебя, Элла.
Страх в его голосе полоснул по сердцу острее любого ножа.
Сначала меня тронуло, но потом я поняла — эта сокрушительная печаль в его глазах была той же, что я уже видела, когда он говорил о смерти своей жены.
Но я — не она. И никогда ею не стану. Он заботился обо мне, но это все лишь всколыхнуло старые страхи, старую боль утраты.
Я знала, что такое страх. Мы все знали.
— Гэвин, — мягко сказала я, положив ладонь на его локоть. — То, что ты потерял ее, не значит, что потеряешь и меня. Я знаю, ты обо мне заботишься, но я не твоя жена. Я — твой друг.
Слова прозвучали глухо, как будто язык сам не хотел их произносить. Пусто. Но правдиво.
Он застыл, будто его ударила молния. Все тело окаменело, и только время удерживало его от распада.
— И ты не имеешь права наказывать других за мои решения только потому, что они тебя пугают.
Когда он снова повернулся, взгляд его стал холодным, словно лед.
Щит равнодушия.
— Понятно, — произнес он.
В его голосе не осталось ничего живого. Эта отстраненность ощущалась физически, словно от меня откололся кусок и упал в ведро со льдом.
Он прошел мимо, тело его излучало холод.
В этот момент я поняла, что предпочитаю его гнев этому холоду.
Тишина повисла в задней комнате таверны, когда Гэвин вышел из кладовой, а я следом за ним.
Среди наших друзей стоял его приятель, облокотившись на лестницу, с хитроватой, расслабленной ухмылкой. В его темно-карих глазах плясали искорки. Он не дрогнул при виде Гэвина, уже одно это вызывало у меня симпатию и к нему, и к его таверне.
— Я Даймонд, — произнес он, изящно поклонившись, будто на сцене, отчего я невольно рассмеялась. — Рад наконец познакомиться, Ваше Высочество, — он кивнул в сторону Гэвина. — Я его…
— Он мой должник.
Даймонд усмехнулся, весело блеснув глазами.
— Ну да, пусть будет так.
— Рада знакомству, Даймонд, — сказала я, заставляя себя улыбнуться и протягивая ему руку. Это было смело, я не помнила, когда в последний раз так легко протягивала руку кому-то первой. — Просто Ари, пожалуйста.
— Как пожелаете, просто Ари, — Даймонд ухмыльнулся чуть кривой улыбкой и взял мою руку обеими своими. — Провести вас в комнаты?
Старая лестница застонала под нашими ногами. Место было древнее — это выдавали вмятины на ступенях, оставленные поколениями людей. Узкий коридор, тускло освещенный масляными лампами, уходил влево, открывая три спальни и ванную с черной чугунной ванной на ножках, унитазом и умывальником — все подключено к деревенскому водопроводу.
В конце коридора, справа, Даймонд открыл дверь в просторную комнату с четырьмя односпальными кроватями и закопченным, но рабочим камином.
— Я могу спать на полу, — сказала я, входя и нарушая молчание. — Вы и так сделали для меня больше, чем следовало.
Рядом со мной Гэвин проворчал:
— Даже не думай…
— Чепуха! — перебил Даймонд.
Я удивленно приподняла брови. Это был первый человек, кроме меня самой, кто осмелился перебить Гэвина Смита.
— Вы что, принимаете меня за неподготовленного хозяина? Эта комната для мужчин, а вам и вашей дерзкой подруге — та, что напротив.
— Слава богам, — пробормотала Джемма, уже хватая свои вещи и исчезая за дверью.
Финн и Даймонд между тем обсуждали путь, что мы проделали, и дальнейшие планы — отправиться в Бриннею, чтобы встретиться с Симеоном, когда закончим дела здесь. Я поняла, что они познакомились лишь сегодня, но оба брата Синклеры умели находить друзей с завидной легкостью.
Пока они говорили, я чувствовала, как Гэвин буквально пригвоздил меня взглядом к месту. Я не хотела смотреть — боялась увидеть тот же ледяной, безразличный взгляд, что недавно прожигал меня насквозь, но не смогла удержаться.
Когда все же посмотрела — лед уже трескался. Вместо холода в его глазах таилось молчаливое сожаление.
— Думал, ты вернешься только завтра, — сказал Финн, бросая сумку на одну из кроватей, покрытых синим с зеленым клетчатым одеялом. Каз занял противоположную. Эзра держался подальше от Гэвина, стараясь не встречаться с ним взглядом.
— Было предчувствие, что… могу понадобиться, — Даймонд подмигнул мне. Двигался он легко и уверенно, в черных брюках и темно-зеленой рубашке. — И, как оказалось, не зря. Хотя бы одному из вас точно нужно было лекарство от хренового настроения.
Каз фыркнул. Гэвин проигнорировал выпад.
— Слышал, люди Молохая в последнее время не дремлют… показывают себя, — продолжил Даймонд, опершись на косяк двери.
От воспоминаний о вчерашнем желудок скрутило в узел.
— Видели что-нибудь?
Финн кивнул.
— Примерно в день пути отсюда, на северо-запад. Повешенный, выпотрошенный мужчина. Мерзость.
Как и обещал, Гэвин велел Даймонду послать весть Элиасу, чтобы тот отправил помощь выжившим в деревне. Даймонд лишь кивнул и заверил, что все будет сделано.
— Спасибо, — я взяла его теплые, мягкие, но сильные ладони в свои. Быть смелой я все еще училась, но благодарность давалась легко. — За все. За заботу и гостеприимство.
— Это честь для меня, моя королева, — он искренне, тепло улыбнулся. — Внизу есть еще одна ванная, если понадобится, — он кивнул на дверь через коридор, — кажется, ваша подруга уже заняла эту.
Он сделал шаг назад и снова изящно поклонился.
Я вышла из мужской комнаты и пересекла коридор в ту, что предстояло делить с Джеммой. Внутри стояла дубовая кровать с резными столбами, достаточно большая для нас обеих, рядом — гардероб и туалетный столик в том же стиле.
Простыни цвета слоновой кости, одеяла алые. Джемма уже разожгла камин. Перед очагом лежала шкура бурого медведя, напомнившая мне о северном Уорриче. На стуле в углу — ее раскрытая сумка, уже перерытая.
Я потянулась закрыть дверь, но в проем шагнула тяжелая нога в сапоге.
— Ариэлла, подожди. Пожалуйста.
Его низкий, хрипловатый голос заставил меня замереть. Я приоткрыла дверь, и его массивная фигура заполнила весь проем. На красивом лице читалась тревога, морщина у пересекающего бровь шрама пролегла глубже.
— Мне нужно извиниться, — сказал он, с усилием сглотнув, кадык дернулся на крепкой шее. Он шагнул в комнату. — Я был… да и остаюсь идиотом. Вспыльчивым, чрезмерно опекающим идиотом. Ты не ребенок. Не питомец. Не хрупкая принцесса, которую нужно усмирять и оберегать. Ты воин. Королева. Женщина со своими возможностями, желаниями и мыслями — прекрасными, проницательными мыслями. И ты — удивительная. От тебя… захватывает дыхание, — голос его дрогнул, и трещина прошла прямо по моему сердцу. — Просто… прошло слишком много времени с тех пор, как что-то… кто-то действительно стал для меня важен. Так что прости, если я не всегда умею держать себя в руках и быть таким, как ты заслуживаешь.
Я замерла, не в силах ни двинуться, ни вымолвить слова. Его слова — словно бальзам, мягко стирали остатки злости. Слишком легко, может быть, но я не смогла сопротивляться. Не хотела сердиться.
— Спасибо, — выдохнула я.
— И для меня честь быть твоим… другом, — произнес он, будто слово само царапало ему горло.
Мне тоже было больно. Мое сердце ненавидело это слово — слишком простое, слишком тесное, чтобы вместить все, что связывало нас: понимание, нежность, ту тихую близость, что жила между нами. Но тысячи людей нуждались во мне как в королеве. На кону были жизни невинных, и я не имела права даже думать об иной возможности. О возможности быть с ним.
Я поклялась повторять это себе снова и снова.
— Даймонд приготовит для нас ужин, — сказал Гэвин, переминаясь в дверях, будто нарочно, чтобы я посмотрела на него еще раз. — Не спеши. Освежись, искупайся, переоденься, отдохни. Я подожду в коридоре и спущусь с тобой.
Я кивнула, но внутри зудела другая мысль. Точнее — другой человек. Эзра. Если мне и правда нужно держаться в пяти шагах от Гэвина, чтобы оставаться в безопасности, я соглашусь. Но это не оправдывало то, что он сделал с моим кузеном.
— Гэвин.
Он тут же повернулся с надеждой в глазах.
— Да?
— Тебе стоит извиниться перед Эзрой.
Ноздри его дрогнули. Я твердо стояла на своем, и он, наконец, тяжело выдохнул.
— Это… успокоит тебя?
Я кивнула.
— Да.
На его челюсти дернулся мускул.
— Тогда я сделаю это ради тебя.
За ним тихо закрылась дверь спальни, замок щелкнул.
Я выдохнула, села на кровать и сняла сапоги.
Часть меня хотела просто лечь, укутаться одеялом и позволить той черной ночи, которую я видела в глазах Никсара, убаюкать меня. А другая — наоборот: встать, спуститься вниз, ощутить все, каждую минуту жизни, пока еще могла.
До Пещер.
До свадьбы с человеком, которого я, возможно, не хотела.
До войны.
До того, как мне, вероятно, придется попрощаться с…
Я поморщилась, отгоняя мысль.
Сначала — ванна.
Глава 17
Я позволила мужчинам воспользоваться ванной внизу и подождала, пока Джемма закончит. Когда настала моя очередь наверху, я не спешила.
Последние несколько дней реки и озера были нашим единственным источником воды. Горячая ванна обжигала кожу, вытягивая из меня пот, напряжение и смерть, пропитавшую поры. Возрождая. Это было блаженство.
Когда я закончила, переоделась в обтягивающие черные штаны, которые Джемма одолжила мне несколько дней назад. Они были чуть длинноваты, но я заправила лишнюю ткань в голенища сапог, и так скрыла это. Нашла шалфейно-зеленую блузку с расклешенными рукавами и перекрещивающейся завязкой на талии, с довольно щедрым вырезом. Ткань напоминала бархат с узором темно-зеленых цветов. Еще один подарок от Джеммы — она как-то притащила мне из Фрейберна пару вещей, но надеть их раньше я не успела.
Я распустила волосы — еще влажные, но уже расчесанные, гладкие, освобожденные от косы и небрежного пучка. Они мягко скользнули по плечам и спине.
Зеркало на трюмо показало мне женщину, в которой я с трудом себя узнавала. Грудь оказалась полнее, чем я думала, несмотря на хрупкую фигуру, не слишком подходящую для воина. Обычно скрытая под просторными рубахами и ночными сорочками, я никогда не придавала значения своим изгибам. И уж точно не заботилась о них.
Но этот наряд намекал — то, что было когда-то, возвращается. Ткань брюк подчеркивала легкий изгиб бедер. Грудь выглядела чуть более чувственно. Одна ладонь едва могла обхватить ее полностью, и я…
Я шумно втянула воздух и тут же выдохнула, прогоняя непрошеную мысль.
Если я не научусь держать в узде свое воображение, то долго там, снаружи, не продержусь.
С рукой на дверной ручке я замерла, будто давая себе шанс передумать, но все было прикрыто, ничего лишнего не видно. И если Джемма, которая всегда делает, что хочет, не задумываясь надела бы это, то и я могла. Хотя бы сегодня. В свой день рождения.
Я глубоко вдохнула и открыла дверь.
Гэвин резко выпрямился, оторвавшись от стены, где стоял, — глаза его распахнулись, в них промелькнула паника. Он был весь в черном, короткие рукава обнажали каждую линию закаленного тела, каждую татуировку.
— Нет, — голос сорвался — хриплый, надтреснутый, будто в мольбе.
И, готова поклясться, он сглотнул так, что этот звук будто прорезал тишину.
— Что? — спросила я.
— Нет, Ариэлла, — голос стал твердым и низким, без намека на прежнюю растерянность.
— Нет что?
— Ты не наденешь это.
Я скрестила руки на груди, и он мгновенно вспыхнул взглядом. Щеки залились жаром, когда я поняла, что этим движением только сильнее подчеркнула грудь.
— Прошу прощения?
— Нет, — выдохнул он глухо, болезненно, словно каждое слово резало горло. — Ни за что, блядь.
У меня похолодело внутри. Значит, я выгляжу настолько плохо?
— С чего это ты решаешь, что мне носить? — процедила я, чувствуя, как в глазах предательски жжет.
— Неважно. Переоденься.
— Не переоденусь.
— Переоденешься.
Мне стоило усилий не растаять под его взглядом — удержаться и ответить тем же жаром, упрямством.
— Что, сам снимешь, если я не послушаюсь?
Капля пота скатилась по шее, когда он поднял бровь и медленно оглядел меня сверху донизу. Горло перехватило.
Он, кажется, действительно подумывал об этом.
И я вдруг поняла — может, я выгляжу не плохо. Может… слишком хорошо.
Я шагнула ближе. Его тело мгновенно напряглось, как пружина. Интересно. Похоже, не он один теряет контроль. По крайней мере, сегодня.
Я прищурилась, взглянув снизу вверх.
— Разве не ты час назад извинялся за то, что ведешь себя, как вспыльчивый, чрезмерно опекающий придурок?
Он тяжело выдохнул носом, из его горла раздалось низкое рычание.
— Значит, не всерьез говорил? — я сделала еще шаг.
Он застыл и втянул воздух, будто каждое слово давалось с усилием.
— Я имел в виду каждое слово, до последнего.
— Тогда почему… — я ахнула, когда он осторожно взял мои волосы и перекинул их вперед, прикрывая открытую шею и глубокий вырез, при этом старательно избегая касания кожи. — Эй! — я хлопнула его по руке и ткнула в него пальцем. — Прекрати! Я могу носить все, что захочу!
Я уже начала учиться перечить ему и, если честно, у меня это неплохо получалось, но это не значило, что его властное присутствие перестало действовать на меня.
— И да, я признаю, — пробормотала я, чувствуя, как вспыхивают щеки, — это немного… откровеннее, чем я привыкла. И я знаю, о чем ты сейчас думаешь…
— Да неужели? — сквозь стиснутые зубы он выдохнул, глаза блеснули безумием.
— Я просто хочу почувствовать себя нормальной! — выпалила я. — Как обычный человек. Как обычная девятнадцатилетняя девушка, которая хочет… чувствовать себя красивой.
Его глаза расширились, в них мелькнуло настоящее, почти осязаемое потрясение.
— Поверь, тебе совсем не нужно…
— Сегодня все равно мой день рождения, — перебила я, не давая договорить. — И это — мой выбор.
— Да, — произнес он. Ударение на этом слове было слишком долгим, слишком ядовитым, чтобы звучать здраво. — Верно. Твой выбор, — в каждом звуке слышалось бешенство, как будто он пожалел, что вообще когда-то позволил мне пользоваться этим словом против него. — Но видишь ли… — он щелкнул языком и сделал три медленных шага вперед, так что между нами остался лишь глоток воздуха. Я не отступила. — У меня тоже есть выбор, Элла. Я запомню каждого мужчину, кто хоть задержит на тебе взгляд, а позже, когда ты будешь в безопасности в постели, я выслежу, найду их по одному и очень медленно, очень мучительно вырву им глаза из глазниц.
Я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, ужас сжал горло.
— Ты бы не стал…
Он коснулся моего виска губами, и я задрожала.
— Хочешь проверить эту теорию? — прошептал он, и в голосе прозвучала опасная усмешка. — Поверь, для меня это будет куда приятнее, чем ты думаешь.
Колени подкосились, но я заставила себя прищуриться — демонстрация дерзости перед его напряженной челюстью и угрожающим взглядом.
Потому что впервые у меня появилась хоть какая-то власть над этим человеком, который вечно решал, что для меня лучше. Может, это было неправильно — держать его в напряжении, а может, это вообще не моя проблема, что он такой вспыльчивый. В любом случае, я позволила этому ощущению укорениться.
Кажется, я хотела, чтобы он сломался. Даже если ради этого придется чуть-чуть потерять саму себя. Ненадолго. Только сейчас.
Я знала, что правильно, что разумно. Я могла убедить себя, когда оставалась одна: быть послушной, благоразумной, достойной. Но стоило мне попасть под этот взгляд, и весь здравый смысл исчезал.
— Я буду внизу, — наконец выдохнула я.
Он выругался сквозь зубы.
Проходя мимо зеркала в коридоре, я краем глаза заметила, как он провел ладонями по лицу, запустил пальцы в волосы, а потом резко направился вниз за мной.
Таверну наполняло мягкое, теплое свечение от люстр со свечами. Внутри стояли длинные и круглые деревянные столы, сиденья были обиты глубоким бордовым — того же оттенка, что и покрывала в спальне. Почти все столы были заняты: кто-то ел, кто-то играл в карты и монеты, но пили все. Детей не было. Судя по запаху алкоголя, громкому смеху и грязным словечкам, место это детям явно не подходило.
Сердце бешено колотилось от смеси запахов — еды, вина, пота, дыма. Воздух дрожал от гомона, ударов кружек о столы, звона стекла, взрывов смеха, пьяных выкриков, щедрых проклятий и густого хохота. В дальних, затененных уголках кто-то целовался, кто-то ласкался. Я попыталась не смотреть в ту сторону и сосредоточилась на Даймонде за стойкой.
Он, казалось, знал здесь каждого, и каждый знал его. Было почти завораживающе наблюдать, как он работает — уверенно, без малейшего напряжения. Его добрые карие глаза и белозубая улыбка освещали весь зал. Он наливал напитки с ловкостью, будто танцевал, и все же нашел секунду, чтобы бросить на меня взгляд. Я рассмеялась, когда он ловко перекинул бутылку за спину, поймал ее и подмигнул — один из тех маленьких трюков, которыми он забавлял клиентов.
Как и ожидалось, Гэвин оставался рядом. Если бы я не чувствовала себя в его присутствии в такой безопасности — свободной рассматривать зал, слушать, впитывать все вокруг — я бы назвала его невыносимым. Но нет. Каждый раз, когда его рука случайно касалась моей, или его взгляд прожигал кожу, я ощущала себя живой.
Даймонд подал ужин: жареная индейка, картофельное пюре с маслом, спаржа с солью, лимоном и чесноком. А на десерт кусочек яблочного пирога, от которого глаза закатывались сами собой от удовольствия.
Полностью довольная лучшим ужином в день рождения, я повернулась налево, откуда доносился терпкий аромат янтарной жидкости из стакана Гэвина. Виски, судя по сладковатому, зерновому запаху. Гораздо крепче, чем все, что когда-либо пил Филипп.
— Можно я попробую? — я повернулась к нему, опершись подбородком на ладонь.
Он встретил меня своим привычным выражением — нахмуренные брови, мрачная линия рта. Его попытка спрятать под маской гнева и тьмы все, что творилось внутри, на меня больше не действовала. Я сузила глаза в ответ — вызов. И все же я по-прежнему доверяла ему безрассудно, почти бездумно.
— Нет, — коротко бросил он.
— Такой ворчун, — я вздохнула и кивнула на бледный след укуса волка на предплечье. — Неделю назад ты сам предлагал мне выпить.
— Это было другое.
Я закатила глаза и кивнула в сторону Эзры, который уже допивал второе пиво в нескольких сиденьях от нас.
— То есть Эзре можно пить, а мне нельзя?
— Эзра старше.
— На два года, — парировала я, скрестив руки на груди, чем мгновенно привлекла его взгляд к вырезу. Как и раньше, вожделение отразилось на его лице, и, осознав, куда уставился, он резко отвел глаза, стиснув зубы. — Ерунда. Мне девятнадцать.
— Едва, — проворчал он, его низкий голос вибрировал раздражением.
Я огляделась. Впрочем, стоило признать, теперь я понимала, почему он требовал, чтобы я переоделась. Мужчины в таверне не утруждали себя ни вежливостью, ни сдержанностью, и пялились не только на меня: дальше вдоль стойки, где сидели Джемма с Финном, тоже находились любопытные взгляды, скользившие по ее тонкой голубой блузке и обтягивающих штанах.
Но, к огорчению Гэвина, именно я привлекала больше всего внимания. Вокруг постоянно ощущались чужие глаза, изучающие, голодные. За первые пять минут двое мужчин уже подошли ко мне — оба исчезли, стоило им уловить убийственный взгляд Гэвина.
Дело было не в возрасте. Эзра был мужчиной, а я — нет. И в глазах всех остальных я была добычей.
Третий стал последней каплей.
Рыжеволосый, с глазами цвета изумрудов, уверенно опустился на свободный стул справа, нарочито скользнув ладонью по моей руке. Намеренно. Слишком уверенно, чтобы это было случайностью.
— Добрый вечер.
Я натянуто улыбнулась и едва заметно отвела плечи в сторону, надеясь, он поймет намек.
— Что пьешь, красавица?
Намек не был понят.
Он был старше меня, лет двадцати пяти, в теплой коричневой куртке с меховой оторочкой. Рыжие волосы аккуратно подстрижены, ухоженная щетина — все безупречно. Был бы даже симпатичен… если бы я была хоть каплю заинтересована.
— Просто воду.
Он рассмеялся, и взгляд скользнул к моей груди. Я сглотнула, чувствуя, как неприятно жжет в горле. Я правда не думала, что все будет настолько плохо, неужели большинство мужчин такие? Я просто хотела спокойно провести вечер.
— Какая скука, — протянул он. — Может, я закажу тебе что-то… расслабляющее?
Слева от меня пальцы Гэвина сухо, нетерпеливо застучали по деревянной стойке. Я почувствовала этот ритм где-то под ребрами.
— Нет, спасибо, — поспешно произнесла я. — Не нужно..
— Ерунда, — хмыкнул рыжий, помахав рукой Даймонду. — Бокал лучшего вина для леди, пожалуйста, — и положил ладонь мне на руку.
— Тебе вообще нравится иметь руки? — глухой, хриплый голос разрезал шум таверны, как нож. Голос, от которого даже демоны, пожалуй, отступили бы.
Мужчина скользнул взглядом к Гэвину, ухмыльнулся и с вызовом бросил:
— Это кто? Твой надсмотрщик?
— А как насчет ног? — Гэвин повернулся ко мне, и стул застонал под его весом. — Глаз? Ушей? Хуя?
Я тихо ахнула.
Наверное, не стоило спорить с ним насчет наряда.
— Эй, я с тобой не разговаривал, мудак, — фыркнул рыжий.
Из груди Гэвина вырвался низкий, мрачный смешок — звериный, с хищной насмешкой.
Я невольно подалась к нему ближе, словно в его сторону тянуло невидимой нитью.
— Гэвин, — прошептала я, предупреждающе.
— Всего лишь вопрос, — мурлыкнул он в ответ, переплетая длинные, жилистые пальцы перед собой. — Наш друг, кажется, не торопится ответить.
— Отвали, — процедил тот.
— Ну-ну, — протянул Гэвин, уголки его губ приподнялись в опасной, почти кошачьей ухмылке, которая странно контрастировала с его суровой внешностью. — Разве так разговаривают в присутствии леди?
Я закатила глаза. Смешно слышать это от человека, у которого рот грязнее, чем у всех здесь вместе взятых.
Рыжий медленно оглядел меня, словно решая, стоит ли оно того.
— Позволь, я вытащу тебя отсюда, спасу от этого болвана, — он протянул руку.
С другой стороны Гэвин наклонился вперед так близко, что я ощутила жар его тела, запах кожи и кедра, смешанный с огнем.
— Только попробуй коснуться моей девочки, — тихо произнес он, — и ты больше никогда не увидишь этой руки.
И кровь в моих жилах застыла, но совсем по другой причине.
— Похоже, она сама напрашивается, — мужчина приподнял бровь, взгляд его скользнул к моему вырезу.
Желудок скрутило, щеки вспыхнули, и в тот же миг Гэвин резко поднялся, заслоняя меня собой, отодвигая за спину одним отточенным движением. Я уже приготовилась к драке или, скорее, к расправе…
В таверне мгновенно наступила тишина.
Он стоял, неподвижный, словно стальная стена, немой щит между мной и остальными.
Я бросила взгляд на друзей, извиняясь глазами. Все происходящее казалось моей виной, хотя я знала, что это не так. Но если бы только я послушалась и переоделась в то, что он просил, может, этого всего и не было бы…
— Советую тебе прикусить язык, пока я не решил вырезать и его, — прорычал Гэвин, и мужчина медленно отступил, подняв руки, хотя в глазах его еще плескалась злость. Хватило ума промолчать.
Лишь когда тот оказался на другом конце таверны и шум вновь вернулся, Гэвин чуть расслабился и опустил ладонь мне на спину, будто якорь, удерживающий меня в безопасности.
Он встал так, чтобы заслонить меня от остальных.
— Все в порядке?
— Я в порядке, — выдохнула я, наконец расправляя плечи. — Тебе не нужно устраивать драки из-за меня. Особенно из-за пары мерзких слов. Он бы все равно отстал.
Он снова сел на высокий стул у стойки, но ладонь с моей спины не убрал.
— Элла, если ты думаешь, что драка — самое худшее, на что я способен ради тебя, — значит, ты плохо меня знаешь.
— Твоя девочка? — пробормотала я так тихо, что слышал только он.
Он, наконец, убрал руку, и вместе с этим по коже прошла неприятная пустота. Не сказав ни слова, лишь коротко хмыкнув, он подал знак Даймонду налить еще. Я посмотрела на его нахмуренное лицо, на опустевший стакан… посчитала.
Это был уже четвертый. Нет — пятый.
— Все нормально? — спросила я, кивнув на стакан. — У тебя проблемы?
— А как ты думаешь, Элла? — его голос стал низким, ровным, странно спокойным, будто перед бурей. — У меня есть проблемы?
— Ты много пьешь. Прямо как Филипп.
— Хм, — он постучал пальцами по пустому стакану и скривился. — Нет. Не совсем как Филипп.
Он снова жестом позвал Даймонда, и тот рассмеялся, будто это была только их шутка.
— Тогда зачем? — не отставала я.
— Это помогает.
— От чего?
Он тихо, мрачно усмехнулся, и взгляд его, тяжелый, намеренный, пронзил меня до дрожи.
— От того края, — произнес он, — который заставляет хотеть то, чего нельзя иметь.
Жар мгновенно бросился в лицо, на шею, грудь — вся кожа будто воспылала.
Боги милосердные.
— Осторожнее, Ари, — раздался голос Даймонда из-за стойки, он смотрел на нас с усмешкой. — Смит у нас старик, — он налил еще виски, поставил перед Гэвином и подмигнул мне. — Еще немного, и ты сведешь его с ума.
Сомнительно. Учитывая его форму, скорее я свихнусь первой.
Музыка изменилась — звон скрипок и свист флейты наполнили воздух. Люди закричали от восторга, кто-то хлопал, кто-то выскочил на середину, чтобы пуститься в пляс.
Я повернулась на стуле, не в силах скрыть улыбку. Через пару минут уже сама покачивалась в такт, едва касаясь ногами пола. Музыка была заразительна, словно жила своей жизнью.
Мне не мешало, что он смотрит.
Я чувствовала себя красивой под его взглядом. Свободной. И хотела, чтобы он видел это. Видел меня.
Гэвин тихо прочистил горло и заказал еще. Даймонд налил и поставил передо мной другой бокал, с янтарной жидкостью, легким ароматом корицы и камфоры.
Я улыбнулась, повернувшись к стойке, может, даже слишком нетерпеливо.
— Нет! — рявкнул Гэвин, метнувшись к бокалу одновременно со мной.
Но Даймонд оказался быстрее.
— Да брось ты, Смит! — он ловко отдернул бокал из-под его руки. — Не будь таким ворчливым стариком, дай девчонке повеселиться! После твоего маленького выступления к ней точно никто не посмеет подойти.
Я чувствовала, как Гэвин прожигает меня беспокойным, злым взглядом, но все же я поднесла бокал к губам и сделала глоток.
Теплая, сладкая жидкость с привкусом корицы и чего-то мятного коснулась языка. Я зажмурилась, скривилась, но все проглотила, и даже улыбнулась, когда по телу растеклось тепло.
Даймонд хмыкнул, ожидая реакции.
Я кивнула, пододвинула бокал и, как видела у Гэвина, показала на него пальцем, прося добавки.
— Вот это девчонка! — расхохотался Даймонд, хлопнул ладонью по стойке и кивнул на мужчину рядом со мной — клубок нервов и ярости. — Учится у лучших!
Гэвин выругался сквозь зубы, залпом осушил еще один бокал виски и с гулким ударом поставил его на барную стойку. Стекло дрогнуло, люди вокруг вздрогнули. Но музыка была слишком громкой, веселье слишком шумным, и даже кислое выражение лица моего наставника не могло испортить атмосферу.
Я выпила второй бокал, но когда Даймонд подал третий, почувствовала, как запястье оказывается в хватке Гэвина — мягкой, но слишком крепкой, чтобы вырваться.
— Просто… — он сразу же отпустил меня, будто понял, что схватил по инерции, по привычке, а не по праву. Взял с края стойки небольшую корзину с хлебными булочками. — Съешь две сначала и подожди пару минут.
Я приподняла бровь, а он, сквозь сжатые зубы, выдавил:
— Пожалуйста.
К моему раздражению, он оказался прав. Спустя десять минут мое покачивание стало уже не танцем под музыку, а чем-то менее контролируемым.
Я чувствовала себя теплой, легкой, беззаботной, но видела Филиппа пьяным слишком много раз, чтобы не понимать: мне нужно держать голову холодной. Я повернулась к Даймонду, чтобы попросить воды, и обнаружила, что стакан уже стоит передо мной.
Через несколько мгновений ко мне подскочила Джемма. Я невольно напряглась, вспоминая утренний разговор, но она взяла меня за руки и наклонилась к моему уху, с противоположной стороны от Гэвина.
— Прости! — сказала она так, чтобы слышала только я. — За то, что было в лавке. Не должна была называть тебя наивной, не должна была так резка… Просто ты мне дорога, Ари, — она сжала мои руки. — Как друг, не только как королева. Я забочусь о тебе.
Я широко и искренне улыбнулась.
— Тебе не нужно извиняться за то, что ты мой друг.
Джемма обвила меня руками в теплом объятии. Когда она отпустила, ее карамельные глаза сверкали на фоне красивой махагоновой кожи.
— Потанцуй со мной!
Я могла бы станцевать что-то медленное, несложное, но скрипки ускорялись, на каждой репризе ритм взлетал выше, будто по бесконечной лестнице радости.
— Я не умею танцевать под такую музыку.
— Ты уже двадцать минут танцуешь на стуле! — рассмеялась она, стягивая меня вниз. — Просто делай то же самое, только стоя!
Я оглянулась и увидела, как он едва заметно дернул рукой, будто хотел удержать меня, когда я ушла. Его затуманенные, пустые глаза уставились на стул, где я сидела.
Прыгающие ритмы и звенящие мелодии захватили меня. Джемма держала меня за руки, мы прыгали, кружились, смеялись. Это было нереально.
Всего неделю назад я пряталась под тяжелыми шалями, стыдилась своего слабого тела, зарывалась в одеяла на полу, слишком боялась встретить мир без маленькой души, которую успела полюбить.
Но что я навсегда запомню об Олли?
Он любил танцевать.
Глава 18
Я выдохлась раньше остальных. Еще до полуночи начала пошатываться на месте, и этого оказалось достаточно, чтобы Гэвин сопроводил меня наверх. Он почти ничего не сказал, только буркнул:
— Спокойной ночи. И не выходи из комнаты.
Потом убедился, что я заперла за собой дверь.
Несмотря на усталость, заснуть я не смогла. Снизу доносился шум веселья — звон бокалов, гулкий смех — и осознание того, что я единственная из всех уже в постели, не давало покоя.
В углу стояла вешалка для одежды, и лунный свет отбрасывал на стену искаженную тень — чудовище с длинными, тонкими руками и перекошенным торсом. Я взглянула на нож на прикроватной тумбе и вообразила, как мгновенно подскакиваю, бесшумно нападаю, прежде чем тварь успеет ударить первой. Сдалась на милость тревоги. Неудивительно, что Гэвин, похоже, почти не спал — когда разум натренирован быть настороже, его трудно заставить замолкнуть.
Чем дольше я лежала без сна, тем острее ощущала собственное тело — сухость во рту, ломоту в спине, непослушные ноги, беспокойные мысли. Шум внизу постепенно стих, но Джемма так и не вернулась. Элоуэн всегда называла меня «неугомонной» в такие ночи: стоило мне пожаловаться на жажду, она тут же шла за водой.
Я встала, решив, что стакан свежей воды поможет.
Из северного окна тянуло сквозняком, и я заметила у изножья кровати пару шерстяных носков — кто-то оставил их для меня. Комната хоть и была чистой и уютной, здание само по себе старое, и Даймонд мог лишь частично уберечь его от холода. Я надела носки и опустила шторы, оставив лишь тонкую полоску света, — ее хватило, чтобы осветить путь к двери.
В конце коридора я услышала голоса, доносящиеся из соседней комнаты. Прислонилась ухом к двери и уловила конец фразы.
— …влип ты, кузен, по уши, — голос Даймонда. Из всех связей, какие только мог иметь Даймонд, слово «кузен» в отношении Гэвина стало неожиданностью. — Это она?
— Да, — отозвался Гэвин. — Да. Это она.
Я нахмурилась. Речь шла о пророчестве.
— Маленькая, боевитая королева, само очарование.
— Осторожнее! — рявкнул Гэвин, так, что я вздрогнула. — Мне плевать, что ты мне родня, Даймонд. Будешь шутить, я кишки тебе на веревки пущу.
Ничуть не смутившись, Даймонд рассмеялся.
— И что, ты с ней еще не спал?
У меня подкосились ноги, а щеки вспыхнули жаром.
Гэвин тяжело выдохнул, я почти видела, как он сжимает челюсть, будто вот-вот сломает зубы. Как обычно.
— Значит, хочешь, — Даймонд по-доброму рассмеялся. — Ты бы все равно не смог это скрыть, старик.
— Ей девятнадцать, Даймонд. Гребаные девятнадцать.
— Сам таким был.
Я нахмурилась. После этого воцарилась тишина, словно они оба задумались.
Наконец, Даймонд нарушил молчание:
— Что у тебя с плечом?
— А, — Гэвин хмыкнул, тон его стал мягче. — Это она.
— Так у тебя теперь такие прелюдии, да?
— Пошел ты.
Даймонд засвистел и снова рассмеялся.
— Нечеловеческое самообладание, дружище. Быть рядом с такой девчонкой, зная, кто она, и не сделать ни хрена… Ад, не иначе.
— Я стараюсь об этом не думать, — ответил Гэвин, и я услышала звон стекла, он, видимо, наливал себе еще.
— И как успехи?
Пауза. Потом глухо:
— Никак.
Даймонд опять расхохотался, а я чуть не умерла от стыда на месте.
— Симеон уверен, что у нее не будет армии без паренька Уинтерсонов, — продолжил Гэвин, голос его стал жестким. — И я… я не стану рисковать, если они могут ей помочь.
— С каких это пор тебе не насрать, что говорит этот старый ублюдок?
— Я ее знаю, — резко отрезал Гэвин. — И хотя мне бы хотелось, чтобы она могла закрыть глаза на это и послать все к черту, она не такая, как я. Она не найдет покоя, оставив тысячи невинных людей умирать.
Я услышала, как он с силой поставил стакан на стол и сделал несколько шагов.
— Если это и есть твой мир, Смит, то к черту такой мир, — Даймонд вздохнул после паузы. — Значит, ты собираешься отдать ее Элиасу Уинтерсону?
— Она не чертова пешка, чтобы ее отдавать.
— Смит, — выдохнул Даймонд. — Да ты хоть…
— Хватит! — рявкнул Гэвин, тихо, но с такой холодной яростью, что мороз прошел по коже. — Я уже ясно сказал: моя задача защищать ее и учить. Со мной она в безопасности, и она это знает. Пока что этого должно быть достаточно.
От его слов у меня скрутило живот. Достаточно — пока что. Значит, потом будет что-то еще?
— Смит, — голос Даймонда стал ровным, почти осторожным. — А как насчет… Как ты вообще уверен, что она в безопасности от Молохая?
— Он еще не знает о ее существовании.
— И откуда такая уверенность?
— Потому что если бы знал — уже бы пришел за ней.
— И что ты сделаешь, когда он все-таки придет? — мрачно спросил Даймонд. — Что будешь делать, если он попытается использовать…
— Только через мой труп, блядь.
Я отпрянула от двери. Хватит.
Секреты. Я не скрывала от него ничего, а он — слишком многое от меня. Или хотя бы половину правды, оставляя меня гадать, было ли его прикосновение, забота, защита сном, иллюзией или средством достижения цели.
Он, несомненно, что-то чувствовал. Хотел меня. Пусть даже просто физически.
И все же у него были причины бездействовать. Гэвин Смит никому не подчинялся — ни Уинтерсонам, ни Симеону. Он всегда брал то, что хотел, и сам говорил, что поступает именно так.
Я раздраженно вздохнула, спускаясь по лестнице. Внизу было темно, но я различила, что задняя комната пуста, дверь в кладовку закрыта. За водой нужно было идти через бар, и это меня бесило — я все еще была в ночной рубашке.
Когда я повернула к главному залу, позади раздался радостный визг:
— Ари! Что ты здесь делаешь?! — Джемма, шумная, полная жизни, обвила меня своими длинными руками и сжала так, что у меня хрустнули плечи. От нее пахло чем-то кисло-сладким — дыхание того, кто пил весь вечер.
Я поморщилась, но не вырвалась, даже засмеялась. По крайней мере, стояла она уверенно, и язык у нее еще не заплетался.
— Разве ты не должна быть в кровати?
— Всего лишь за водой вышла, — ответила я, отстранившись и взяв ее за локти, проверяя, насколько она трезва.
— Хм… Не иди через бар, он уже закрывается, — она ткнула пальцем в боковую дверь слева. — Вон туда иди. Утолишь жажду и бегом в кровать, пока тебя никто не увидел. Не хватало еще, чтобы ты разбила сердце какому-нибудь пьянице до того, как Элиас успеет подарить тебе кольцо.
Меня передернуло от этого напоминания.
— А ты? — я натянуто рассмеялась. — Идешь спать?
Она прикусила губу и хитро улыбнулась.
— Попозже. Я шла из уборной и как раз направляюсь провести немного времени с Финном.
— Ах вот как, — я улыбнулась. — Ну и правильно. Будь счастлива.
Ее улыбка стала еще ярче. Она поцеловала меня в щеку.
— Спокойной ночи, милая.
Она ушла, а я направилась на кухню. Внутри было темно, но глаза уже привыкли — я могла различить очертания мебели и поискать стакан. Кухня была узкой и длинной: с одной стороны плита, раковина, дровяная печь, с другой — дверь, а между ними сплошной ряд шкафчиков.
Я набрала воды из крана и сделала несколько глотков, позволяя прохладной жидкости смягчить пересохшее горло.
Окно с недавно вымытым стеклом открывало вид в ночную тьму. За расступившимися облаками ярко мерцали звезды — маяки надежды в бескрайней бездне неизвестности. В Уорриче небо обычно было затянуто, и, пожалуй, путешествуя по Вимаре, я видела больше звезд, чем за всю свою жизнь.
Я задумалась и почти не услышала шаги за спиной, но волосы на шее и руках встали дыбом, будто смехотворная попытка защиты.
— Я надеялся, что застану тебя одну.
Я резко обернулась. В дверях стоял тот самый мужчина с рыжими волосами и щетиной.
— Знаешь ли, я ждал всю ночь, — он медленно двинулся ко мне. — Я бывал тут достаточно раз, чтобы знать, где ты спишь, — он обвел рукой кухню. — Но ты, признаться, даже упростила мне задачу.
Я на ощупь потянулась к ножу на бедре и наткнулась на мягкую ткань ночной рубашки.
Мой нож.
Его не было.
— Чего ты хочешь? — мой голос отозвался эхом, фальшивой смелостью, как несмешной анекдот.
Он сделал два шага вперед.
— Разве не ясно?
— Мне это не интересно.
Его короткий, холодный, скрежещущий смешок заставил мою кожу покрыться мурашками.
— Не притворяйся невинной. Спорю, этот варварский ублюдок уже трахал тебя во все щели, что ты и не вспомнишь, каково это — быть тугой.
Он обвел комнату жестом.
— Только вот тут его нет, да?
Глаза защипало. Сказать ему, что меня даже никто не целовал? Это вызовет у него отвращение, остудит интерес… или наоборот, только подольет масла в огонь?
В панике я огляделась в поисках выхода, но была лишь дверь, через которую я вошла. Он загораживал другую, и между нами оставалось слишком мало места, чтобы получилось выскользнуть.
— Что ж, — протянул мужчина, сделав еще шаг, — объедками я не побрезгую. Особенно такими.
Я подавила всхлип, выпрямилась и заставила губы искривиться в презрительной усмешке.
— Да, вот эти розовые губки, — его жаркая, липкая от пота ладонь потянулась к моему горлу.
Спиной я ударилась о край столешницы и почувствовала, как его эрекция упирается мне в живот. Она давила на меня, прорываясь сквозь несколько слоев одежды.
— Проверим, совпадает ли цвет с твоей пиздой?
— Я… я закричу, — страх прорвался в голосе, и я больше не могла его скрыть.
В его зеленых глазах отражалась пустота, мрак, беспощадная душа.
— Хорошо, — прошептал он, нависая надо мной так низко, что я испугалась, будто сломаюсь о край стола. — Я люблю крики маленьких шлюх.
Если я закричу, Гэвин услышит. Я знала, что услышит, но хотела ли я давать этому ублюдку такой повод снова видеть мою слабость?
Хотя… я могла и закричать.
И драться.
Одновременно.
С яростным, диким визгом я ударила его коленом прямо в пах и рванула в сторону. Он не ожидал, что я нападу, и все же, даже с эффектом неожиданности и хоть какой-то подготовкой, я была недостаточно быстрой.
— Тупая шлюха! — прохрипел он, схватив меня за волосы. Острая боль пронзила череп, когда он дернул. Затылок ударился о твердый пол, и мир расплылся. Я перевернулась на живот, не в силах встать, и поползла прочь.
Я почувствовала, как рука схватила ткань моей ночной рубашки, задрала ее, а потом резким движением порвала нижнее белье. За секунду я осталась полностью обнаженной.
— Нет! — вскрикнула я, перекатываясь на спину и отчаянно хватаясь за подол, пытаясь прикрыться, будто это могло помочь. — Пожалуйста!
Потная ладонь хлестнула меня по лицу, ослепив болью и гулом в ушах. За этим последовал звон ремня, расстегивающаяся пряжка. Этот звук я уже знала, и знала, что, если выживу, он будет сниться мне всю жизнь.
— Я тебя проучу, сука! — он вжался между моих ног, и из меня вырвался пронзительный крик, когда я увидела, как его член вырывается из брюк.
Но тут его отбросило в сторону с такой силой, что шкаф за его спиной разлетелся в щепки.
Я замерла, не веря своим глазам.
Над ним стоял мой защитник. Гэвин.
Дикий. Яростный. Совсем не тот, каким я знала его раньше. Взгляд — ледяной, всепоглощающий, убийственный. Это было не просто бешенство — это была смерть в чистом виде.
Полуголая, я отползла в другой угол кухни. Гэвин схватил мужчину за шею точно так же, как когда-то держал Эзру, только теперь его пальцы сжимались с неумолимой силой. Из горла противника вырвался жалкий, задушенный стон.
Он наклонился ближе, глядя прямо в его глаза, широко раскрытые от ужаса.
— Я же говорил… тронешь мою девочку — я тебя прикончу, — прошипел он, тихо, почти ласково.
И одним движением, быстрым, легким, Гэвин свернул ему шею. Так же просто, как дышать.
Из меня вырвался сдавленный хрип, будто воздух сам вылетел из легких вместе с остатками сострадания. Я видела, как жизнь уходит из тела моего мучителя.
Гэвин отпустил его, и тело рухнуло на пол. Он коротко, зло вздохнул, словно только что раздавил назойливое насекомое. Потом повернулся ко мне.
Я в панике отползла еще дальше, пока не уперлась спиной в шкаф под раковиной.
— Дважды за один день, Элла, — устало сказал он, приседая передо мной, — ты сводишь меня к черту с ума.
Он потянулся к моей руке, но я отдернула ее. Он нахмурился.
— Ты ранена?
— Я… я просто хотела воды, — выдохнула я, задыхаясь. — Мне хотелось пить.
Он снова протянул ладонь, но я закричала:
— Нет, нет, нет! — голос сорвался, и вместе с ним вырвались слезы. Левой рукой я натянула ночнушку на колени, прижала их к груди. — Не хочу, чтобы ты видел меня такой…
Или, может, я не хотела видеть
— Это ничего не меняет, — сказал он тихо, протягивая руку. — Его больше нет. Ты в безопасности.
— Но он не просто ушел, — прошептала я. — Он мертв.
— Ариэлла, — Гэвин чуть подался вперед, заслоняя собой безжизненное тело с неестественно вывернутой шеей. Голос его был слишком спокоен для человека, только что голыми руками убившего кого-то. — Иди сюда. Пожалуйста.
— Не подходи! — всхлипнула я, но дальше отступать не стала. Часть меня хотела бежать, спрятаться, исчезнуть, но тепло, исходящее от него, тянуло обратно, напоминая о безопасности, которой я так отчаянно жаждала. — Ты убил его… и теперь злишься на меня.
Грусть скользнула по его лицу.
— Элла, с чего, к черту, я должен злиться на тебя?
— Потому что ты велел мне оставаться в комнате, а я не послушалась, — дыхание стало рваным, паническим. — И теперь ты убил его, и это моя вина!
— Я не злюсь на тебя, — спокойно ответил он. — Это не твоя вина. Просто… когда кто-то хочет причинить тебе боль, я не могу… не могу не… Элла, милая, выдохни.
Лишь услышав его приказ, я осознала, что почти не дышу. Воздух вырвался из легких рывком. Я закрыла глаза и, пошатнувшись, потянулась к его плечу, чтобы удержаться. Он подался вперед и провел ладонью по моей щеке, будто задавая дыханию ритм, которому можно было следовать.
Но я не могла не думать о местах, где меня хватали, бросали, держали. О чужих руках. Я не могла заставить синяки проступить, но если бы могла — хотела бы, чтобы они поскорее появились и исчезли. Все мое внимание цеплялось за мысль о выздоровлении, а не о том ужасе, что случился.
Минуты тянулись вечность прежде, чем я смогла снова открыть глаза и увидеть ясно.
— Ты убил его, — выдохнула я дрожащим голосом.
— Он причинил тебе боль, — тихо ответил он и мягко убрал прядь волос за ухо. — Он собирался изнасиловать тебя.
— Но ты убил его. И убил тех, в храме, сегодня.
— Не задумываясь, — он осторожно взял мой подбородок пальцами, осматривая голову, лицо и шею. — И сделаю это снова.
Я покачала головой. Он говорил, что убьет ради меня. Что уже убивал. Это не должно было шокировать, но меня пугала легкость, с которой он это делал, спокойствие в голосе спустя всего несколько минут после смерти другого человека.
— Ты ведешь себя так, будто это было легко — убивать их.
Его темные брови приподнялись, и он кивнул.
— Так и было.
— Это… это не должно быть легко.
Он выдохнул.
— Элла, есть люди, которые хотят то, что имеешь ты. Которые хотят ранить тебя. И я с радостью избавлю этот мир от них, от всех до единого.
— Ты не можешь просто убивать людей, даже тех, кто сделал мне больно…
— Могу. И буду. Без таких, как он, мир станет лучше.
— Это не тебе решать.
— Мне похуй.
От его убийственной уверенности меня пробрала дрожь.
— А должно быть не похуй, — прошептала я.
Он обхватил мое лицо обеими руками. Взгляд — темный, горящий, безжалостно искренний.
— Мне не похуй на тебя.
Я склонилась к его ладоням, чувствуя только одно желание — чтобы с ним ничего не случилось. Спорить можно будет потом, не сегодня.
— Прости, что заставила тебя убить человека, — прошептала я, опуская его руки от своего лица.
— Ты не заставляла, — он переплел наши пальцы, будто боялся отпустить. — Мне не трудно убить мужчину просто за то, что он не так на тебя посмотрел. Я даже, может быть, получаю от этого удовольствие.
Я сглотнула.
Он заметил.
— Я не хороший человек.
Я раскрыла рот, чтобы возразить, но он перебил:
— И никогда им не притворялся. Я никогда не буду достоин тебя. Никто не будет, — он снова коснулся моего подбородка, мягко поднимая. Он мог говорить, что не хороший человек, и, может, после всего увиденного я должна была в это поверить, но в его ярости, сдержанной и направленной, было что-то иное. Намерение. Смысл. По крайней мере, когда дело касалось меня.
— Я видел ужасные вещи, Элла, такие кошмары, которые тебе и представить страшно. Ужасы, от которых я не смогу тебя уберечь. Я бы отдал жизнь, если бы это спасло тебя от той тьмы, что скрыта в этом мире, но не могу. Единственное, что могу, — научить тебя всему, что знаю. Показать, как драться. Как выживать. И, Элла… — он запнулся, когда произнес мое имя, голос сорвался от переполнявших чувств, — мне нужно, чтобы ты жила.
Я кивнула, вдыхая его запах — дым, кедр и кожу. Мои любимые ароматы.
— Я хочу тренироваться больше. Завтра. Не хочу быть жертвой таких, как он. Потому что… — голос осел, сорвался, — в тот момент, в последний миг… я поняла, что сдалась. Я думала, он все-таки… — я сглотнула, не в силах договорить. — Если бы ты не пришел, Гэвин…
— Но он этого не сделал, — тихо сказал Гэвин. — Я здесь, и ты в безопасности, — он провел пальцами по моей щеке, стирая слезы. — Пожалуйста, не плачь, Элла.
Он поморщился, его теплое дыхание коснулось моего лба.
— Ты сильная, и… — он запнулся, сглотнул.
— И?
Он вздохнул.
— И у меня, черт возьми, сердце разрывается, когда ты плачешь.
Я смахнула слезы тыльной стороной ладони и протянула руку к его лицу — к шраму, пересекающему правый глаз и щеку, к небритой коже, которой мне давно хотелось коснуться.
— Ну… — прошептала я, прикасаясь к нему так же, как он ко мне — мягко, осторожно, будто боясь сломать. — Я, пожалуй, не хочу, чтобы твое сердце разорвалось.
От моего прикосновения его веки опустились, дыхание стало хриплым, сбивчивым. Затем он осторожно отнял мои пальцы от своей щеки, сжал их и поднял меня на ноги.
— Пойдем. Тебе нужно в постель.
— Эм… — я натянула края ночной рубашки на колени и указала на пол, где перед плитой лежали мои грязные, изорванные трусики.
Я подняла взгляд. Лицо Гэвина застыло, твердое, непроницаемое.
— Он успел сорвать их, но дальше не пошел, — выдохнула я, прильнув плечом к его груди. Внезапно я остро ощутила, что под порванной одеждой совершенно голая, и что кто-то может войти и увидеть… слишком много. — Благодаря тебе.
— Оставь их. Им конец, — его голос прозвучал напряженно.
— Да, но… у меня больше нет. — Я собрала вещи всего на несколько дней, а с тех пор, как мы прятались под тем самым скальным навесом в западной Вимаре, мы ничего не стирали. — Нам нужно постирать одежду.
Он тяжело выдохнул.
— Я найду тебе что-нибудь.
Я взвизгнула от неожиданности, когда он нагнулся, подхватил меня под колени и одним плавным движением поднял на руки. Он держал меня так, чтобы ночнушка полностью прикрывала тело, а его ладони даже случайно не коснулись оголенной кожи. Эти мелочи — осторожные, продуманные — сводили меня с ума куда больше, чем его грубость. Он мог быть яростным, беспощадным, почти всегда таким и был, но когда мне требовалась нежность, он становился бесконечно бережным. И казалось, что эту часть себя он берег только для меня.
— Подожди, — я обернулась через плечо. — А тело?
Он развернулся, заслоняя вид.
— Не смотри. Я скажу Даймонду, чтобы он этим занялся.
— Он… часто занимается
Гэвин промолчал, просто пошел вперед через кухню, по коридору, вверх по лестнице — неся меня так, будто я ничего не весила.
Быть в его руках значило… все. Я могла бы жить там, в этом коконе силы и тепла, слушая, как бьется его сердце, но два вдавленных следа от серебряных колец под его рубашкой — и под моими пальцами — напомнили, что это невозможно.
Он молча опустил меня на край кровати.
— Останься здесь, — сказал он, остановившись у двери. — Слышишь меня, Элла?
Я уже принесла ему достаточно хлопот за этот день и видела, как он ищет в моих глазах подтверждение, что я послушаюсь. Я кивнула.
Комната погрузилась в тишину. В камине догорали угли, потрескивали, отдавая последние искры. Холод медленно подкрадывался — не тот, что бывает от сквозняка, а другой, старый, знакомый холод одиночества. Я стиснула зубы, напоминая себе, что больше не одна.
Минут через двадцать он вернулся. Не глядя мне в глаза, положил в мои ладони пару белоснежных атласных трусиков с кружевной окантовкой. Даже по виду я поняла — они подойдут идеально.
— Откуда… ты их взял? — я едва удержалась, чтобы не хихикнуть.
— Неважно.
— Ты, случаем, не носил их с собой все это время?
Он выругался.
— Конечно, нет, Ариэлла. У меня… у меня здесь есть место, в Товике, — он провел рукой по волосам. И да — его щеки порозовели. Краснеющий Гэвин Смит — зрелище редкое и восхитительное. Я прикусила губу, чтобы не улыбнуться. — Я провожу тут довольно много времени.
— И собираешь такие… трофеи? От каждой своей победы? — я тихо хихикнула.
Он бросил на меня раздраженный взгляд.
— Это не смешно.
— Немного смешно, — пробормотала я. Я не знала точно, сколько лет прошло с тех пор, как умерла его жена, но была уверена — женщины в его жизни все же были. У любого мужчины были бы. К тому же, его терпение, когда дело касалось разговоров хоть чуть-чуть личных, таяло на глазах, и во мне просыпалось что-то игривое.
— Надень, черт возьми, это белье и ложись спать.
Я вздрогнула — не от грубости, а от паники, проскользнувшей в его голосе.
— Ладно, ладно, — пробормотала я, широко раскрыв глаза.
Он напряженно наблюдал за мной, когда я поднесла трусики к носу проверить, не пахнут ли. Ну а что? Это же
— Они чистые. Никто их не носил.
— Почему у тебя есть женские трусики, которые
— Элла, — прорычал он, зажимая переносицу. — Блядь. Пожалуйста.
— Ладно, ладно, — я показала ему рукой, чтобы отвернулся, пока переодеваюсь. — У тебя, знаешь ли, грязный рот.
— Мысли еще грязнее, — рыкнул он в ответ.
Я распахнула глаза, ошарашенная, и, как обычно, от его слов, голоса и самого присутствия по телу разлилось тепло от щек до самого низа живота.
Я натянула трусики. Они оказались мягкими, уютными, приятно скользили по коже.
— Готово, — пробормотала я.
Он медленно повернулся, жадно, сосредоточенно следя за каждым моим движением, пока я залезала в постель.
— Спокойной н…
— Побудешь со мной? — перебила я, слишком быстро, слишком отчаянно, чтобы он успел отказать. — Пока Джемма не вернется, куда бы она ни ушла. Я просто… не хочу быть одна.
Он замер, колеблясь, потом опустился в кресло в углу комнаты.
— Не обязательно сидеть так далеко.
Я облегченно вздохнула, когда он встал, подхватил кресло, переставил его прямо к изголовью моей кровати и снова сел.
Тишина опустилась на нас. Не неловкая — тихая, мягкая, успокаивающая. Мы просто
Я сидела, не ложась, не желая, чтобы этот момент закончился. Переплетая пальцы, я выдохнула:
— А если… я не смогу?
— Что не сможешь?
— Убить, — прошептала я, и по коже пробежала дрожь. Впервые за долгое время сама мысль о смерти по-настоящему пугала меня. Танцы с Джеммой. Смех с друзьями. И это — разговор, один воздух на двоих рядом с Гэвином. Я хотела всего этого. Хотела жить ради этого. Сражаться ради этого. Но отнять чью-то жизнь… решить, что
— Не думай об этом, — ответил он мгновенно и наклонился вперед. — Не давай себе времени думать.
— Гэвин, я не уверена, что смогу…
— Нет, — он схватил меня за руку. — Не смей сомневаться, Элла. Слышишь? Берешь то, что у тебя под рукой — меч, нож, палку, зубы — и вырываешь из них жизнь. Не колеблясь. Ни секунды. И живешь дальше, потому что ты — бесценна.
Вес его слов лег на меня тяжело, как железо, но в то же время укрепляюще. Эти слова рушили все чужие ожидания и выстраивали мои. Я нуждалась в них — в чем-то, что можно держать внутри, когда вокруг давит страх. Без этого я чувствовала пустоту, а пустота — это голодное чудовище, которое сожрет все хорошее, не дав ему даже пустить корни.
— Не думай ни на секунду, что я не вижу, как все это на тебя давит, — его голос снова вернул меня к нему, в его пространство, полное тепла и уверенности, и я пошла туда охотно. — Посмотри на меня, Элла, — приказал он мягко, поднимая мой подбородок пальцем и заставляя встретить его взгляд. — Я вижу твое бремя, вижу, что у тебя на сердце. Эти люди, которых ты должна вести, думают, что могут определить, кто ты. Не позволяй. Не позволяй своей ценности зависеть от короны на голове, от силы в жилах, и уж тем более от ебучего Уинтерсона рядом.
Я хрипло рассмеялась сквозь слезы и прижалась щекой к его ладони, впитывая каждое слово, как воздух. Мое сердце просило только одного — чтобы он не останавливался. Чтобы заполнил ту пустоту, что выжгли изнутри чужие приказы и ожидания.
— Ты бесценна не из-за отца, не из-за силы и не из-за крови, — продолжил он. — Ты бесценна, потому что ты — это
Я сглотнула и кивнула, не уверенная, что способна поверить его словам. Для него, может, это и правда, но не для меня. Я знала, что смогу запомнить его лицо, его голос, его тепло, и ради него сражаться.
Он откинулся назад и поманил меня рукой.
— Иди сюда.
Я послушалась. Он притянул меня к себе на колени. В этот раз я осторожно избегала места, где под рубашкой на его груди скрывались два кольца. В этом не было ничего предосудительного — просто объятие. Просто желание быть рядом. Большего я не могла себе позволить.
Я сделала вид, что не слышу, как участился его пульс от нашей близости, не чувствую, как дрожит под моей ладонью его тело. Притворилась, что не замечаю, как сердце бьется в горле — слишком быстро, слишком сильно. Я позволила ему держать меня, и этого было достаточно.
— Гэвин? — прошептала я, кончиками пальцев касаясь его бороды.
— Да?
— У тебя и правда грязный рот.
Он тихо рассмеялся, глухо, сдержанно, так что смех прошел по его груди, отдаваясь в моей щеке.
— Да.
Я провела пальцем по шраму на его шее.
— Но рядом с тобой я чувствую, что могу. Что
Он посмотрел вниз, и лунный свет упал на его лицо — шрамы, бороду, мягкий уголок губ. В его теплых карих глазах было столько нежности, что мои защипало.
Гэвин накрыл мою руку своей и слегка сжал.
— И я буду служить тебе, моя королева, до самого последнего вздоха.
Наполненная теплом и чувством абсолютной безопасности, вскоре я начала клевать носом. Проснулась только тогда, когда он осторожно опустил меня обратно на кровать. Я забралась под одеяло, остро и сладко осознавая его присутствие рядом.
Широкая, довольная, почти глупая улыбка расползлась по лицу так, что щеки болели, потому что, когда он был рядом, я не боялась закрывать глаза.
Когда он был рядом — мне не были страшны кошмары.
Я знала, он спасет меня от них.
Глава 19
Я проснулась, когда раннее солнце прорезало листву деревьев и, расплескав острый свет, пробилось через окно в комнату.
Несмотря на тяжелую ночь, я спала спокойно.
Благодаря
Я высвободила руки и нащупала теплые, мозолистые пальцы — левую, в шрамах, руку Гэвина.
Он держал на мне руку всю ночь — защищая, оберегая, не отпуская.
Сердце пустилось в пляс. Я воспользовалась тем, что его внимание было приковано к маленькому флакону с темной жидкостью — не больше моего указательного пальца, — и попыталась успокоить дыхание. Он вертел его между пальцами правой руки, погруженный в мысли, глядя в никуда.
Я нарочно пошевелилась и зевнула, распахивая глаза.
— Ты был здесь всю ночь?
Он очнулся, спрятал флакон в карман своей черной льняной рубашки, выпрямился и кивнул.
— Почти. Не хотел, чтобы ты проснулась в пустой комнате.
Слева от меня пустовала кровать Джеммы.
— С ней все в порядке?
Он едва сдержал улыбку.
— Уверен, она в полном восторге.
— Где она?
— С Финном, — он сложил руки на коленях. — С самого вечера.
— Ах да, — кровь прилила к щекам, и я села на кровати. — Я рада за нее, — и я начала тараторить. — Ты знал, что Финн тосковал по ней годами? — выпалила я, — но не прикасался к ней, пока ей не исполнилось восемнадцать, хотя между ними всего три года разницы.
Я встала с кровати. Пол застонал под тяжестью, когда Гэвин тоже поднялся со стула.
— Потом ее вызвали в Казармы Элиаса, участвовать в Начале, — продолжила я, расплетая волосы.
Мышца на его челюсти дернулась, когда он смотрел, как волосы рассыпаются по плечам, частично обнаженным под ночной рубашкой, сбившейся во сне. Но он не подошел.
— Потом ее отправили ко мне и, думаю, для них это было… как будто им никогда не суждено быть вместе, не суждено признаться в чувствах, что все не вовремя, но я действительно рада за них сейчас, — я неторопливо проводила щеткой по длинным волосам, совершенно не в такт своей болтовне. — Они заслужили счастье. Финн хороший человек.
— Финн человек получше, чем… — он осекся и прочистил горло, — получше, чем большинство.
Меня захлестнуло сострадание. Я знала, что он хотел сказать, но остановил себя. Что он не считал себя хорошим человеком. Я хотела подобрать слова, чтобы утешить его, как он утешил бы меня, но не знала, что сказать, да и не была уверена, что он хотел это услышать.
Я отвлеклась, глянув в окно.
Зеленые и алые украшения к солнцестоянию оживляли сердце маленького города. Жители Товика спешили по мощеным улицам, лавируя между лошадьми, скрипучими повозками и экипажами — от простых до роскошных.
Храм по-прежнему был прекрасен, но теперь над ним висела тень событий вчерашнего дня. Он возвышался над домами и лавками, окна с приоткрытыми ставнями впускали в душные комнаты морозный зимний воздух.
— Мы будем продолжать тренировки сегодня? — у камина стояла моя сумка, и, когда я подошла, увидела, что все мое белье и одежда аккуратно выстираны и сложены.
— Думаю, стоит привлечь твоих друзей, — предложил Гэвин, опершись плечом на дверной косяк и скрестив руки. — Хочу знать, чему Уинтерсон учит своих солдат, прежде чем ты отправишься туда.
Тень тревоги скользнула по его обычно спокойному лицу.
— Тебе нужно подстраховаться на случай, если придется защищаться.
Я нахмурилась.
— Почему мне может понадобиться защищаться от своих же?
Его ноздри чуть дрогнули, но он сохранил холодное спокойствие.
— После прошлой ночи… мне будет спокойнее, если ты сможешь.
Я старалась не придавать этому слишком большого значения, не слышать в его словах недоверия к людям в Пещерах, потому что до сих пор он был прав насчет каждой угрозы, что подстерегала меня.
— Гэвин? — окликнула я его. — Он уже держался за дверную ручку, но обернулся. — Я не хочу, чтобы остальные знали о том, что случилось ночью. Особенно Эзра и Джемма. Не хочу, чтобы волновались.
Они бы начали нянчиться со мной. Он, кажется, понял это без слов, потому что возражать не стал.
— Твои секреты со мной в безопасности, — хитрая улыбка тронула его губы, и сердце пропустило удар. — Мне все равно не особенно приятно с ними разговаривать.
Я фыркнула и проводила его взглядом, потом быстро переоделась: вместо ночной рубашки — черные штаны и свитер в тон. Еще один наряд, который Джемма, без сомнений, незаметно сунула в мою сумку.
Мои серебристые волосы контрастировали с черной тканью, а выцветшие веснушки, что усыпали переносицу, казались особенно заметными на фоне зеленых глаз. Я заплела волосы в длинную косу и, удовлетворенная и проголодавшаяся, последовала за сладким ароматом завтрака вниз по ступеням.
Джеммы, Финна и Эзры нигде не было видно, пока мы ели яйца с сыром, бекон и сладкие коричные лепешки. Их отсутствие рассердило Гэвина — сорвало его планы заставить меня отрабатывать удары на всех наших друзьях, — но я велела ему оставить их в покое. Если их ночи были похожи на ту, что, как мне казалось, провели Джемма и Финн, я тоже захотела бы поспать подольше. А Эзра, несомненно, старался держаться подальше от Гэвина, винить я его за это не могла.
Неохотно Гэвин смягчился.
— Ладно. Можешь тренироваться с Казом.
В ответ Каз подмигнул мне и по-кошачьи игриво улыбнулся. Я закатила глаза и рассмеялась.
Когда я вдруг задумалась, будет ли у меня когда-нибудь ночь, как у Джеммы и Финна, я оттолкнула эту мысль подальше.
Даймонд вышел из кухни к середине завтрака, к счастью ничего не сказав о теле, с которым ему пришлось иметь дело ранним утром. Я слушала, как они с Казом обсуждали растущую угрозу Инсидионов Молохая — те продвигались все дальше на север. Деревни, когда-то служившие убежищем, уничтожались, а войска Элиаса, несмотря на подготовку, еле поспевали.
Что-то тянуло Молохая дальше на север, чем он заходил раньше. Очевидный ответ — я, но они уверяли, что Молохай все еще не знает о моем существовании.
— Но если они так близко, не стоит ли нам идти в Пещеры? — меня подташнивало, и кровь отлила от лица. — Я не знаю, готова ли я или хочу… — я замолчала и втянула воздух. Мое желание не имеет значения, когда люди в опасности. — Но если им нужна я, если нужны
Каз заговорил первым.
— Симеон отдал приказ Смиту доставить тебя в Бриннею. Он хочет встретиться с дочерью, поговорить с тобой, узнать о твоих силах, прежде чем вы отправитесь в те пещеры. Бриннея безопасна, — Каз повернулся к Гэвину, — но…
— Нет никаких «но», — холодно произнес он, уставившись на пустую тарелку перед собой. Рядом с ней его огромные, покрытые шрамами пальцы нервно стучали по толстой дубовой поверхности. — У нас есть время. Мы поедем в Бриннею.
Часть меня тревожилась, но большая часть испытывала облегчение, и я не возразила, даже когда Даймонд поморщился от твердости двоюродного брата.
Сознавая собственную бесполезность без тренировки и практики, я первая встала из-за стола, вышла наружу и пустилась в бег под темный навес безлистных деревьев на северной стороне трактира, прочь от города. Постоянная ходьба и бег в пути, вместе с таким необходимым вчерашним отдыхом в честь дня рождения, сделали меня куда более выносливой, чем я ожидала, но все же, когда я закончила разминку вместе с Гэвином и Казом, я нахмурилась. Они оба дышали легко. Казалось, они и вовсе не устали.
Нужно больше. Мне нужно бегать больше, тренироваться больше. Насколько бы я ни стала сильнее, этого все равно было недостаточно.
Каз и я боролись как минимум час, пока Гэвин наблюдал за нами у клена, скрестив мускулистые руки на широкой груди.
— Убил, — Каз удерживал руку у моего горла вместо клинка, которым, будь он на месте, мог бы отнять мою жизнь.
Я простонала. Сколько раз он меня «убивал» — счет перешел за двузначное число. Каз высокий, проворный, сильный и натренированный. Нельзя сказать, что он сильнее по сравнению с Гэвином, но это было слишком жестокое сравнение для любого.
Я рванула, Каз уклонился. Мы повторяли этот танец еще полчаса, пока нас не прервал командный оклик моего имени.
— Что? — рявкнула я.
Гэвин загнул палец и мирно поманил меня к себе. Листья хрустели под моими сапогами, когда я подошла с руками, упертыми в бедра.
Он усмехнулся мне сверху вниз.
— Соберись.
Побежденная, я пожала плечами.
— Я не могу его победить.
Гэвин нахмурился.
— Неправильное отношение, Элла. Ты делаешь все, как я учил, но отстаешь от него всего на секунду.
— Потому что я недостаточно быстрая и сильная.
Еще одно хмурое движение, но отрицать он не стал. Я была права, и он это знал.
Он молча изучал мое лицо. К этому моменту он делал это так часто, что я уже меньше смущалась его пристального взгляда и больше скучала в ожидании вывода, который он выносил в своей загадочной голове. Может, однажды он расскажет, что у него на уме, но…
— Ударь его в горло.
— Что? — я опустила сложенные руки вдоль тела. — Нет.
— Да, — твердо ответил он. — Заходи с наскока. Посмотри, сможет ли он это парировать.
Это был жесткий прием, явно не тот, что применяют к другу на тренировке. Мы обычно отрабатывали только движения — без реальных ударов.
— Это нечестный бой.
— Я не учу тебя драться честно. Я учу тебя выживать.
Я покачала головой.
— Я не хочу его ранить.
— Не ранишь, — Гэвин приподнял бровь. — Если твой жених хоть чему-то его научил.
Я закатила глаза и вернулась к Казу. Его ореховые глаза насмешливо блеснули, и он откинул со лба прядь черных волос.
— Ну что, поделился с тобой ворчливой мудростью?
Я старалась быть расплывчатой:
— Он хочет, чтобы я была… жестче.
Каз рассмеялся, поманив меня рукой.
— Тогда не стесняйся, Ваше Величество, покажи, на что способна.
Что ж, разрешение получено.
Я снова пошла в атаку. Каз увернулся, и я, опустив руки, изобразила поражение. Он фыркнул, покачал головой… и на миг отвлекся.
Этого было достаточно.
Моя рука метнулась, как змея, и костяшки пальцев врезались в центр его шеи — резко и точно.
— Что за… черт! — выдохнул Каз, захрипев.
Я прижала ладони к губам, в шоке, с мгновенным сожалением.
Сбоку раздался громкий, раскатистый смех — Гэвин откинул голову, смеясь в полный голос.
— Этот ублюдок тебе это посоветовал? — прохрипел Каз, указывая на него.
— Да, — ответил за меня Гэвин, все еще смеясь. — Но она… — он покачал головой, в глазах сверкнула гордость. — Исполнила просто идеально.
— Паршивый прием. Исподтишка, — Каз потер шею, где уже выступило красное пятно, потом ухмыльнулся, сглотнув остаток удивления. — Хотя, пожалуй, получить удар в горло собственной королевой — тоже честь.
Я прикусила нижнюю губу, пытаясь сдержать довольную улыбку.
— На сегодня хватит, Каз. Спасибо, — Гэвин подошел к нам и кивнул в сторону трактира. — Приложи лед, если не хочешь синяк.
Каз хмыкнул, пожал плечами и согласился. В этом вся суть семейства Синклеров — их невозможно выбить из равновесия. Финну действительно нужна была Джемма — кто-то, кто уравновесит его спокойствие огнем.
Но этим утром я была особенно благодарна Казу. Его легкость, уверенность в себе и умение не реагировать на едкие колкости Гэвина спасали общую атмосферу. Насвистывая, он направился обратно к таверне, потирая шею. Этот человек явно был слишком уверен в себе, чтобы смущаться, когда им командует кто-то вроде Гэвина. Или, может, Каз просто был умен.
— Ты справилась на отлично, — сказал Гэвин, стоя передо мной, скрестив руки, и смотря тем самым взглядом, от которого у меня замирало сердце. В нем горел тихий огонь гордости.
Он следил за каждым моим движением, даже когда я поднесла флягу к губам и залпом осушила ее, почти не чувствуя вкуса. Я толком не пила со времени завтрака.
На лице Гэвина мелькнула тень — что-то мрачное.
— Ты учишься.
Но ведь я справилась только потому, что он сказал, что делать. Без его подсказки я не смогла бы.
— Может, я и выживу, если рядом будет кто-то, кто отдает приказы, — сказала я устало. — Но если останусь одна, тогда…
И тут его движения стали резкими, почти звериными — прежде чем я успела осознать, он схватил меня за запястья и повалил на землю. В одно мгновение Гэвин всем весом навалился на меня, лишив возможности шевельнуться.
— Что ты творишь?! — хрипнула я, дернувшись. — Г-Гэвин!
Он не отпускал. Сила его рук была невыносимой. Паника поднималась волной.
— Что бы ты сделала, если бы я не пришел тогда? — прошипел он.
— Я… не знаю!
— Тогда пора разобраться, — бросил он.
Я вскрикнула, пытаясь вырваться, и в отчаянии ударила его так сильно, как только могла. Гэвин лишь оскалился — не злорадно, а с вызовом:
— Этого мало, милая.
— Ты… ублюдок! — выкрикнула я, со всей силы ударив его по лицу.
Он не ответил, не усилил хватку, но и не ослабил ее. Его контроль оставался абсолютным.
Я закричала, задыхаясь, и рванулась вперед, ударив его лбом в лицо. Он отпрянул, и этого короткого мгновения хватило, чтобы вспомнить о его ране в плече, той самой, что я нанесла всего несколько дней назад. Крови не было, следов не осталось, но я видела ее в памяти слишком отчетливо. И вместе с воспоминанием вернулся ужас: как сильно я тогда его ранила.
Я так боялась причинить ему боль, а он сам снова втянул меня в этот кошмар.
И я возненавидела его за это.
С отчаянным криком я схватила его за плечо, там, где была старая рана, и вдавила пальцы. Он зашипел от боли, и в тот же миг я ударила его коленом, вложив в удар всю силу.
Он выругался и, наконец, отпустил меня.
Я вскочила на ноги, тяжело дыша, готовая отбиваться, если он посмеет сделать хоть шаг ближе.
Из рассеченной губы у него стекала тонкая полоска крови — след от моего удара. Он провел языком по губе, и уголок рта дернулся в усмешке. Этот жест — слишком спокойный, слишком уверенный — только сильнее вывел меня из себя.
— Вот она, моя девочка, — произнес он низко, поднимаясь. Стер кровь тыльной стороной ладони, глядя прямо на меня взглядом, от которого хотелось и отступить, и приблизиться одновременно.
— Я думала, ты… — я осеклась, не в силах договорить.
Он приподнял левую бровь, молча подталкивая меня сказать это вслух.
Я зло выдохнула, злясь и на себя, и на него, потому что знала — он бы никогда не перешел ту грань.
— Мне нужно было, чтобы ты поверила, — сказал он спокойно, отряхивая сухие листья с рукавов черного свитера. — Тот ублюдок мог быть первым, кто посмел поднять на тебя руку, но не факт, что будет последним.
— Ты мудак! — выдохнула я, чувствуя, как в глазах жжет от злости.
— И буду им, сколько понадобится, — рявкнул он, — если это заставит тебя драться за себя!
Я дрожала от гнева.
— Это было слишком! Ты перешел черту!
— Согласен, — холодно ответил он ледяным голосом.
Из горла вырвался низкий, почти звериный звук — рык, похожий на его, только слабее. Я шагнула к нему, толкнув в грудь.
— Тогда почему ты…
— Потому что! — резко бросил он и схватил меня за запястья, но теперь в его хватке не было жестокости — только сила и что-то похожее на отчаянную заботу. Его голос стал тише. — Потому что нет черты, которую я не переступлю ради тебя.
Я выдохнула. Сделала шаг назад, нащупывая расстояние между нами, и закуталась в разодранный свитер, пытаясь прикрыть обнаженную кожу. Скрестила руки на груди, удерживая ткань, и избегала его взгляда.
Краем глаза заметила, как он снял свой черный свитер и подошел ко мне.
— Подними руки.
До сих пор злясь на нас обоих, я подчинилась, глядя в землю. Теплый, терпкий запах кожи, дуба и дыма окутал меня, когда он натянул свитер мне через голову. Ткань мягко упала почти до колен, скрывая все, что он случайно — или намеренно, — разорвал в этом безумном «упражнении».
Я возненавидела себя за то, что не хотела снимать его, и за то, что, когда подняла глаза и увидела его обнаженную грудь, — воздух застрял у меня в легких.
Губы разомкнулись, рот приоткрылся, и я застыла, ошеломленная его удивительной формой. На его груди заиграли мышцы, соединяя два гористых, словно из плоти и стали, плеча. В тот день, когда он вернулся промокший до нитки после охоты, мне уже попадались намеки на ошеломляющие подробности его телосложения. Но теперь он стоял обнаженный, и… Боже мой.
Дыхание сбилось. Его татуировки, счет которым… должно быть, сотни, обвивавшие предплечье, локоть и бицепс, пересекавшие грубую грудь в ряды и повторявшиеся на другой руке. И шрамы. Так много шрамов… одни побледневшие и белые от времени, другие темные, третьи — свежие и розовые. Столько историй, пыток и крови…
Я вздрогнула, увидев, как из едва зажившей ножевой раны на левом плече проступает свежая кровь. Той самой, которую я нанесла несколько дней назад и только что снова открыла.
— Мне жаль…
— Даже не смей извиняться, — его голос звучал сдержанно, челюсти стиснуты. — Ты будешь драться, будешь выживать, и никогда не будешь извиняться.
Он отошел в сторону и жестом велел идти обратно в трактир.
Я подчинилась, но в течение всего оставшегося дня отказывалась смотреть на него или разговаривать с ним. Я понимала, почему он так поступил, и хотя никогда не скажу ему это вслух, я была рада, что он сделал это.
Этого взрыва энергии, вызванного выброса, что я испытала, ринувшись с толчком, чтобы навредить нападавшему, мне и не хватало прошлой ночью. И мы оба знали: мне нужно найти то, что заставит меня драться. Убивать. Если чистый инстинкт самосохранения не дает нужной мотивации, потребуется другой вид топлива. Нужно было найти его сейчас, прежде чем за мной придет кто-то похуже.
И я его нашла в несправедливости по отношению к другим, даже если ко мне самой. Я ненавидела себя за то, что нечаянно его поранила, когда он нападал на меня, провоцировал, пугал… сознательно.
Это ощущалось совсем нечестно.
Он понял это и помог найти ту каплю топлива в безопасном для меня месте —
Глава 20
После третьей утренней тренировки в Товике я ждала Джемму, надеясь, что мы проведем день вместе, но ни ее, ни Финна нигде не было видно. Где они прятались, я не знала, но сомневалась, что оба просто «спали» в одной комнате с остальными.
Гэвин держался рядом, но молчаливый — наверное, чувствовал, что я все еще злилась из-за его внезапной атаки вчера. Утренние занятия выдались неловкими. Я бегала и боролась с Эзрой, не удостоив своего наставника ни словом, ни взглядом.
После обеда я с удовольствием устроилась на потертом кожаном диване в задней комнате трактира, вне поля зрения его дневных завсегдатаев. Книга, что Эзра подарил мне на день рождения, была познавательной, но скучной. Я уже прочла ее дважды и могла наизусть перечислить правителей династии Рексус и годы их правления. Теперь же, в настоящем, с тем, что нас ждало впереди, эти знания казались бесполезными.
А я хотела быть полезной.
В конце концов мое терпение лопнуло. Я попросила еще книг, и Даймонд это устроил — проводил меня и все такого же молчаливого Гэвина в великолепную библиотеку в нескольких кварталах к югу от трактира. В моем старом доме в Уорриче книг было немного, и я перечитала каждую десятки раз, но это высоченное цилиндрическое здание из красного кирпича с перекрестным железным остеклением потолка хранило их тысячи.
Я едва не споткнулась, входя внутрь, настолько была заворожена чугунной винтовой лестницей до самого верха, что не заметила двух деревянных ступеней за порогом. Крутясь на месте, поймала равновесие, и глаза в изумлении зацепились за потолок. Я не знала, что столько книг может существовать в одном месте. Не знала, что столько книг вообще существует на свете.
Каждый сантиметр стен занимали книжные полки, и ни одной пустой. Томы в переплетах черного, красного, синего, зеленого цветов, и никакого иного декора не нужно. Чтобы прочесть все это, потребовались бы годы. Может, жизни. Я задумалась, любит ли читать Элиас. Может, когда я вернусь с Пещер, мы сможем прийти сюда вместе.
Гэвин прошел мимо, не удостоив никого взглядом, снял с полки толстую синюю книгу и сел, заняв почти весь кожаный диван у входа. Вечный верный страж.
Нет, напомнила я себе, чувствуя, как в животе оседает тяжесть. Не вечный.
Я последовала за Даймондом к круглому столу в центре зала, освещенному люстрами из кованого железа с зелеными восковыми свечами.
— Он что, не доверяет тебе настолько, чтобы оставлять меня без присмотра? — пробормотала я, чтобы слышал только Даймонд.
— Доверяет, — спокойно ответил он, отодвигая стул и жестом приглашая меня сесть. — Просто он одержимый, ревнивый ублюдок, когда дело касается тебя. Никогда ничего подобного не видел, но… — он щелкнул языком, подыскивая слова, — впрочем, Ари, ты не в моем вкусе. У меня… иные интересы.
Я нахмурилась, не до конца поняв.
Даймонд тихо рассмеялся над моим выражением лица, махнув рукой.
— В общем, с тобой или без тебя, не думаю, что ты смогла бы его отсюда выгнать.
— Почему это?
На лице Даймонда заиграла искренняя улыбка, и щеки едва коснулись нижней оправы его круглых очков.
— Потому что это его место. Он его построил.
У меня челюсть отвисла. Я уставилась на чугунные конструкции, на доминирующее в зале железо. Ковка, по крайней мере частично, должна быть его работой.
— Вся библиотека? Он построил всю библиотеку?
Даймонд кивнул.
— Кузнец, каменщик, стекольщик, плотник. Смит — мастер на все руки, — он обвел рукой помещение. — Это его дом, здесь, в Товике. Внизу у него жилые комнаты. Конечно, он мой друг и может жить у меня, когда захочет, но предпочитает держаться подальше от «Черного Барсука» — моего «гедонистического срача», как он его любовно называет.
Я нахмурилась.
— Хотя… — Даймонд наклонился вперед, сложив пальцы. — Последние несколько ночей, кажется, он одалживает это место твоим… любвеобильным друзьям.
Челюсть моя снова отвисла, на этот раз почти ударилась бы о стол.
— Джемма и Финн были здесь?
Я повернулась к Гэвину, впервые за день, пожалуй, действительно посмотрев на него. Он сидел, закинув ногу на ногу, одной рукой придерживая книгу, другой опираясь на колено. Читал сосредоточенно, с нахмуренными бровями. Волосы чистые, частично собраны в хвост. Прекрасный и дикий. Неукротимый и умный.
— В этом нет никакого смысла, — пробормотала я, снова обращаясь к Даймонду. — Он их терпеть не может. Моих друзей.
Даймонд пожал плечами.
— А ведь видеть счастливыми своих друзей делает счастливой и тебя, не так ли?
Это правда. В животе закружилось теплое, мягкое чувство от его слов.
— Я не согласен со многими его поступками, — продолжил Даймонд, — и не уверен, способен ли он принимать разумные решения, когда речь заходит о тебе, но…
— Он посвятил себя тому, чтобы защищать меня, — потребность оправдать Гэвина вспыхнула как инстинкт. — Он не раз спасал мне жизнь.
— Я имел в виду
Я сглотнула и кивнула.
— Я знаю, что он заботится обо мне и, думаю, Симеон сильно давит на него, чтобы он доставил меня живой и невредимой, но я тоже готова на многое, чтобы защитить его. Он мой друг.
Слово
Даймонд изучал меня с тем самым знакомым, почти отеческим, строгим взглядом, по которому ничего нельзя было прочитать. Наконец спросил:
— Ты ему это сказала? Что он твой друг?
— Да.
Он склонил голову, не сдержав тихого смешка, и взглянул на меня из-под густых ресниц.
— И как он это воспринял?
— Я… Он не особо обрадовался.
Даймонд рассмеялся, но уже тише, почти заговорщицки.
— Между нами, Ари, — ты хочешь от Смита лишь дружбы?
К щекам прилила кровь.
— Что? Я… нет… Даймонд, у него есть жена, а Элиас Уинтерсон — мой…
— Он
Я кивнула. К горлу подступила тошнота, руки задрожали, и я почувствовала, как с лица уходит краска.
— Но я… можем мы не говорить об этом?
После тяжелой паузы он мягко ответил:
— Конечно, — Даймонд улыбнулся и сжал мою руку. Если и чувствовал тревогу, то скрывал ее безупречно. — Так зачем ты хотела прийти в библиотеку сегодня, Ариэлла?
Я подняла взгляд вверх, выше, по кругу, на бесконечные ряды книг. В этом разнообразии должно найтись хоть что-то о пророчестве, если оно действительно часть истории Нириды. Что-то о той силе, что я должна была обрести.
— Ты много знаешь о моей силе? — спросила я Даймонда. — Я не хочу ждать, пока Симеон начнет меня учить.
Он неторопливо поднялся из-за стола и направился к полкам первого этажа. Через пару минут вернулся, неся огромный черный том в кожаном переплете с золотым тиснением. Я прочла заголовок:
— Наши легенды гласят, что боги отдали частички самих себя, чтобы создать этот мир. Если твоя сила происходит от Сельваренов, начни с них, — сказал он, указывая на тяжелую книгу передо мной. — С богов.
Три часа я не поднимала головы от книги — не ела, не вставала, не отвлекалась. Я знала имена наших богов, знала, какие месяцы им соответствуют, но о силах их почти ничего не слышала.
Невелин, Богиня Снега и Льда, могла заморозить все одним касанием.
Аурана, Богиня Гравитации, умела поднимать и двигать предметы, не шевеля и пальцем.
Виридиан, Бог Исцеления и Возрождения, лечил раненых и умирающих, восстанавливал конечности и органы.
Рейнар, Бог Морей, управлял водой — мог придать ей любую форму, волна то или оружие.
Флорис, Богиня Земли, владела ветвями и лианами, словно дополнительными конечностями.
Эста, Богиня Света, зажигала сияние взмахом руки.
Гелиос, Бог Огня, сжигал все, чего касался.
Солтум, Бог Зверей, понимал язык всех существ.
Эффузия, Богиня Разума, могла одним прикосновением управлять эмоциями.
Аутумна, Богиня Охоты, меняла внешность, становясь невидимой для добычи.
Сусерро, Бог Воздуха, направлял ветер, как хотел.
И наконец тот, кто заворожил меня в храме своим успокаивающим мраком, — Никсар, Бог Ночи, сильнейший из всех. Он мог двигать луну и звезды, окунуть весь мир во тьму, затмить прочих богов и лишить их сил. Я вздрогнула. Владеть такой мощью — опьяняюще и страшно.
После страниц, посвященных Никсару, шло еще тринадцать пустых, абсолютно белых.
— Даймонд? — позвала я, обернувшись, чтобы понять, куда он делся.
Гэвин опустил книгу от звука моего голоса. Наши взгляды встретились случайно, но я не могла отвести глаз. В нем горел молчаливый, горячий призыв, от которого сердце ударилось о грудную клетку, как пойманная птица. Я заставила себя отвести взгляд, когда к столу подошел Даймонд.
— Да, Ари? — спросил он, остановившись рядом.
Я указала на конец книги.
— Почему эти страницы пустые?
— Это копия оригинала. Все копии такие, насколько я знаю.
— Ну, а где тогда оригинал?
Даймонд усмехнулся.
— Один только Сельварен знает. Ему, должно быть, не меньше тысячи лет.
Я нахмурилась, глядя на свои руки. На бледной коже с легкой россыпью веснушек не было и следа силы, о которой говорилось в книге. Пальцы выглядели такими же слабыми и беспомощными, как я сама когда-то — в Уорриче.
Раздраженная, я снова и снова пробежала взглядом древние страницы.
Голод и жажда, наконец, пересилили упорство, усталость сменила раздражение. Я нарушила затянувшееся молчание и сказала Гэвину, что готова уходить. Он мгновенно почувствовал мое разочарование — это ясно читалось в его взгляде, полном беспокойства, — но я вышла, не дав ему времени на расспросы.
Остаток дня я боролась с желанием приблизиться к нему. Как бы сильно ни хотелось поделиться всем, что крутилось в голове, услышать его мнение, я понимала, что должна учиться справляться со всем сама.
И все же слова Даймонда о том, что Гэвин уступил свой дом Джемме и Финну, чтобы они могли побыть вдвоем после долгой разлуки, не выходили у меня из головы. Это было по-доброму. Действительно по-доброму. И если Даймонд прав, Гэвин сделал это не столько ради них, сколько ради меня.
Он хотел, чтобы их счастье сделало меня счастливой.
И хотя это действительно радовало, где-то глубоко внутри все равно ныло.
Мы пробыли в Товике дольше, чем планировали, и почти все это время я провела либо на тренировках, либо в библиотеке. Я запомнила почти каждую деталь из
Каждый день остальные спрашивали Гэвина, почему мы до сих пор не отправились в Бриннею.
Я знала, почему они так на него давили, почему им не терпелось уйти. Мои друзья просто хотели избавиться от него. Финн и Каз держались нейтрально, но Джемма и Эзра устали от его ядовитых замечаний в адрес Элиаса Уинтерсона, Пещер и прозрачных намеков на то, что ему ненавистна сама мысль о том, что я окажусь в заточении. Да, я стану королевой, но буду обязана быть той, какой Симеон посчитает нужным для народа — покорной правительницей, предсказанной в пророчестве Кристабель.
Потому что если я не стану той, кем нужно, если не исполню свой долг, — люди умрут. Это бремя было тяжелым, но я несла его, и за прошедшую неделю в Товике сделала все, чтобы оно стало хоть немного легче.
Во-первых, я настояла на том, чтобы все тренировки проходили в компании. Иногда к нам присоединялся и Даймонд. Пока Гэвин наблюдал и давал указания, я изо всех сил старалась держать с ним дистанцию.
Я не была холодной или грубой, ведь уже простила его за ту внезапную атаку неделю назад, зная, что она была необходима, чтобы встряхнуть меня. Но теперь я не уделяла ему ни капли больше внимания, чем остальным, и гасила в себе малейшее желание остаться с ним наедине хотя бы на мгновение.
Не раз он просил составить ему компанию по какому-то делу или назначал дополнительное занятие, но каждый раз я отказывалась, и каждый раз отворачивалась, прежде чем успевала заметить, как мой отказ отражается болью в его глазах.
Присутствие Даймонда помогало отвлечься. Когда мы не сидели в библиотеке, он учил меня стрелять из лука. Это было его личное увлечение, но для меня — почти пытка. Я промахивалась снова и снова, и уже хотела сдаться, тупая боль в плече не давала покоя, но, как и во всем, тело постепенно привыкло: мышцы окрепли, боль ушла, и стрелы стали лететь туда, куда я целилась.
Каждое утро начиналось с пробежки с Эзрой. Из всех мужчин он был самым молодым и наименее опытным в бою, хотя прошло уже два года с тех пор, как он прошел Начало с Элиасом. Я задавала много вопросов о своем женихе. Старательно пыталась заинтересоваться. Узнала, что он родился в пятый месяц года — месяц Флорис, — и больше всего на свете любил свою бабушку Офелию.
Но не меня. Не женщину, которую никогда не видел. Пророчество. План.
Поэтому, когда Эзра сказал, что Элиас с нетерпением ждет нашей встречи, я натянуто улыбнулась и позволила себе поверить, что мой кузен действительно в это верит.
Джемма почти каждую ночь проводила с Финном в подвале библиотеки Гэвина на другом конце города. Утром они приходили к завтраку со счастливыми лицами, и каждый день я ощущала ту же легкую, но неприятную зависть в груди. Я прятала ее. Я была за них рада. Но ничего не могла поделать с тем, что… хотела.
Гэвин продолжал ставить передо мной нелепо большие порции еды, и я ела без возражений не только для того, чтобы избегать ссор, но и потому что действительно чувствовала, как становлюсь сильнее. Когда я смотрела на свое обнаженное тело в зеркале перед купанием, ребра уже были не так заметны. Да и при восьми часах тренировок в день я все время чувствовала голод.
Мне удавалось избегать напряжения между нами и отвлекать себя от тоски по его близости до одного пасмурного зимнего дня — за три дня до солнцестояния.
Я сидела, скрестив ноги, на краю низкого утеса, глядя на поле, по которому когда-то мчалась на черной кобыле в свой день рождения. Теперь оно было покрыто тонким слоем снега, переливающимся всеми цветами под лучами зимнего солнца. Будто туманное покрывало, напоминающее, что времена меняются, а мгновения не вечны.
Свобода, полет — вместе с той черной кобылой — тоже не были вечными.
Я услышала знакомые уверенные, быстрые шаги, и они остановились у меня за спиной.
На колени упала монета.
— Монета за твои мысли, Элла?
Я судорожно вдохнула при звуке его голоса. Между нами повисла долгая, тяжелая пауза — болезненная, наполненная всем тем, что не требовало слов.
— Пожалуйста, — добавил он хрипло.
Я подняла на него глаза и кивнула.
Он облегченно, тихо выдохнул и опустился рядом, тяжелые подошвы ботинок заскребли по камню.
Прошло несколько длинных, безмолвных минут. Мы просто сидели, глядя на поле за конюшнями, пока он наконец не произнес:
— Ты избегала меня.
Я сглотнула.
— Да.
Он повернулся ко мне.
— Если это из-за последней тренировки, на следующий день после нападения, то я хочу, чтобы ты знала…
— Не из-за этого. Я знаю, почему ты так поступил.
— Правда? — он скользнул взглядом к моим пальцам, теребившим край плаща.
— Да.
Из леса за спиной донесся протяжный, печальный крик горлицы. Я восприняла его как приказ богов — дыши. Просто дыши. Найди в себе смелость сказать правду.
— Я не понимаю, как тебе это удается — читать меня, знать, о чем я думаю, видеть мои страхи, — я подтянула колени к груди. — Мне не нужно говорить тебе, что я боюсь встречи с Симеоном в Бриннее, ты и так это знаешь. Мне не нужно рассказывать, как тревожно мне из-за Пещер, из-за всех тех людей, что ждут меня там, или как я боюсь быть кем-то, кем не являюсь. Мне не нужно говорить тебе ничего, чтобы ты понял. Ты просто… знаешь.
Вдалеке ветер вспугнул птиц, и они взметнулись над лесом стройным, черным облаком, кружась в едином порыве. Я чувствовала на себе его взгляд — тяжелый, сосредоточенный, но спокойный, будто он удерживал меня на поверхности, не давая утонуть в собственных мыслях.
— Я хочу помочь этим людям, — продолжила я. — Хочу сражаться. Думаю, я становлюсь сильнее… но начинаю понимать, что… — я стиснула зубы, боясь взглянуть на него, зная: если посмотрю, то не смогу сказать ни слова больше. — Понимаю, что мне придется чем-то пожертвовать, и именно поэтому я избегала тебя. Потому что больно знать, что они заставят меня отказаться от тебя. Ведь так? — дыхание сорвалось, слеза скатилась по щеке. — От тебя. От моего наставника, моего… друга.
Избегая его, я оставляла в себе незаживающую пустоту. Когда я злилась, я хотела рассказать ему. Когда боялась, искала утешение в нем. Когда добивалась успеха, жаждала его похвалы. Когда была счастлива, мечтала разделить это счастье с ним. Хотела видеть, как на его лице вспыхивает радость в ответ на мою улыбку. Несмотря на всю его жесткость и ярость, я тянулась к нему. К его глубокому смеху и дерзкой улыбке. К чувству безопасности, к его заботливым, осторожным прикосновениям.
К тому, как он заставлял меня хотеть жить и сражаться.
Я не знала, что такое любовь, но думала, должно быть, она похожа на это.
Всего за несколько недель я нашла в нем родственную душу, как будто наш союз был заключен богами задолго до пророчества ясновидящей королевы. Иногда мне казалось, что он часть меня самой, и ни время, ни расстояние не смогут разорвать упрямую нить, связывающую нас.
Но Гэвин Смит был — и всегда останется — мужчиной, оплакивающим потерянную жену. Тем, кто не признает правил и готов бросить вызов любой власти. А то, что я чувствовала рядом с ним, не могло сосуществовать с Элиасом Уинтерсоном — человеком, за которого я должна выйти, чтобы сохранить армию, победить Молохая и спасти мир.
— Когда я приду в те Пещеры, — прошептала я, подняв на него взгляд, — они заставят меня попрощаться с тобой, правда?
Его горло дернулось, он сглотнул и уставился вперед. Лицо оставалось непроницаемым, но в глазах стояла боль.
— Да.
Я позволила слезам катиться молча. И, словно это был последний шанс прикоснуться к нему, обвила руками его крепкую, теплую руку и прижалась.
Да, я могла сделать это
— Но у нас есть хотя бы неделя, — я отпустила его и с надеждой посмотрела прямо в глаза. — Нам ведь еще нужно попасть в Бриннею, и я не нашла свою силу. Симеон не сможет отправить меня к Элиасу, пока я не открою то, на что они все рассчитывают. Так ведь? Ты можешь остаться со мной, пока я ее не найду, правда?
Он резко вдохнул, глаза метались между моими глазами и губами.
— Ариэлла, я…
Земля дрогнула под нами, и по телу прошла живая, пульсирующая волна энергии.
Справа вспыхнул огонь, поднялся дым и послышались крики — ужасающая разрушительная вспышка.
Грохот прокатился по Товику. Храм рушился.
Глава 21
Каким-то чудом — или, скорее, от ужаса — я поднялась быстрее, чем Гэвин, хоть и был совсем рядом. Ударная волна длилась всего секунду, но я почувствовала, как стена давления вытянула кислород вокруг нас, словно затмение, сотканное из огня.
Будто сам ад вырвался из чрева храма, выдрал его сердце и втянул жизнь и воздух обратно в землю.
Я спотыкалась, пробираясь сквозь деревья вниз по каменистому склону к храму, совсем рядом с таверной, где были мои друзья…
Глаза жгло, я ускорила шаг.
Мои друзья.
— Джемма! — закричала я, выбегая на мощеную дорогу.
Воздух был пропитан пеплом. Я закашлялась, но продолжала бежать сквозь вихри раскаленных искр, не заботясь о том, что они жгут кожу. Это было бы благословением богов, если, как в тот день, когда мы с Эзрой были здесь, храм снова оказался пустым во время взрыва.
Я в ужасе застыла, глядя, как внутри храма бушует огонь. Радужные витражи лопались, тяжелые глыбы камня рушились, когда жара распирала стены, разрезая некогда величественное святилище. Матери хватали детей, пятясь прочь от обрушивающегося великолепия, крича в ужасе.
— На помощь!
Я обернулась на голос.
— Прошу! Мой мальчик, мой мальчик! — невысокая женщина с короткими каштановыми волосами стояла на коленях в осколках стекла и камня, прижимая к себе безжизненное тело маленького мальчика.
Я подбежала и упала на колени с другой стороны. Ему было четыре, может, пять — светло-русые волосы, веснушки. Слишком добрый, слишком чистый для этого дерьмового мира. Побочный ущерб в войне, где жадные до власти ублюдки воюют между собой.
Сдавленный всхлип вырвался из моего горла, когда я увидела глубокий разрез через ключицу, будто огонь лизнул его, а потом добила осыпавшаяся каменная плита. Слишком глубокий порез, слишком близко к горлу. Кровь собиралась под ним, растекаясь все шире.
Перед глазами вспыхнуло лицо другого мальчика.
Я захлебнулась рыданием и, не раздумывая, прижала ладони к ране ребенка. Сквозь слезы молила богов о милости. Что бы им ни понадобилось, какие бы части меня ни пришлось забрать — я умоляла позволить исправить то, чего не смогла остановить год назад.
Я молила за Олли.
— Пожалуйста, — прошептала я, зажимая глаза. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…
Ужас сжал горло, воздух вырвало из легких, и на миг я будто взлетела. Вокруг — вихрь мерцающего оникса. Веревки из самой тьмы извивались, обвивая запястья и лодыжки, удерживая меня где-то, где не существовало ни гравитации, ни времени.
Пока меня не бросило в центр двенадцатиспицевого колеса.
Резкая боль взорвалась в лодыжках от удара. Я пошатнулась, оперлась ладонями о землю, заставляя себя дышать — вдох, выдох — и подняла взгляд, осматриваясь.
Время застыло. Вокруг меня возвышался храм Сельварен, но теперь Эзры рядом не было. Не было и нападавших, которых зарубил Гэвин. И самого Гэвина я не видела, но чувствовала, что он где-то рядом, как якорь, удерживающий меня в настоящем.
Но храм ведь только что обрушился… значит, все это происходит в моей голове.
Зал дрожал, как и каждая часть разноцветного святилища, и вдруг я поняла, что вращаюсь. Нет — это
Холод страха прошелся по позвоночнику. Оно крутилось слишком быстро. Маленький серебряный диск не выдержит, треснет, и колесо сорвется с оси, швыряя каждую спицу наружу, пробивая и руша витражи святилищ. А меня выбросит вверх, обратно, во тьму того удушающего чистилища, откуда я сюда попала.
Я опустила взгляд, отчаянно ища хоть какой-то выход — способ остановить это. Нахмурилась, ведь под ногами царило ненормальное спокойствие. Серебряный диск оставался неподвижен, даже не дрожал, и я тоже словно слилась с ним воедино.
Я была осью. Я удерживала их.
Двенадцать богов вращались, но пока я стою — будут стоять и они.
Где-то за спиной я слышала крик матери мальчика — ее мольбы о его жизни — и вспомнила, зачем я здесь. Паника змейкой проскользнула по венам. У него оставалось мало времени. Я не видела нить, тянущуюся из его груди, но чувствовала ее.
Его жизненная линия звала на помощь. Звала меня.
Слова вспыхнули перед глазами. Я провела часы в библиотеке, перелистывая
Я прижала ладони к ушам, чувствуя, как давление сжимает виски, и в отчаянии пыталась вспомнить, какая спица отвечает за это.
Мать снова закричала, умоляя богов, и я тоже выкрикнула последнюю, отчаянную молитву, чтобы этот мальчик не умер, даже если мне, оси колеса, придется треснуть, чтобы спасти его.
Правая рука выстрелила вперед и потянулась к зеленому.
Храм исчез, и вспышка изумрудного света прожгла темноту за закрытыми веками. Воздух наполнился запахом жасмина, сменившимся железной остротой крови и плоти, когда рана мальчика задымилась, обожженная, и начала затягиваться.
Когда я открыла глаза, я поняла — не
Виридиан. Бог исцеления и возрождения.
Я вздрогнула, вырвала руки из-под мальчика и, дрожа, отползла назад, испугавшись силы, которую не умела удержать. Испугавшись себя, того, что могла сделать с ним. Слабо держась на ногах, спотыкаясь, я врезалась в теплую стену мускулов. Чьи-то знакомые руки поймали меня.
— Все хорошо, ты не причинишь ему вреда, — прошептал Гэвин, его губы почти касались моего уха. Голос был тихим, только для меня. Стальная рука обвила мою талию, притягивая ближе. — Ты бы никогда не причинила ему боль, Элла.
Грудь его содрогнулась, но не от рыдания, а от короткого, выдохшегося смешка облегчения.
Я боялась смотреть вниз, но, когда все же осмелилась, увидела то же, что и Гэвин. Глубокий, смертельный разрез на шее мальчика исчез. Он лежал в луже крови, но она больше не текла.
Маленькие серые глаза дрогнули и открылись.
Мать вскрикнула и зарыдала от радости, обнимая сына, который уткнулся ей в грудь, ища утешения. Мое сердце треснуло при этом зрелище и от внезапного осознания, что я никогда не тянулась так к своей матери.
— Спасибо! — выдохнула она с глазами, полными безумной благодарности. — Ты… наш… наш Серебряный Ангел, спасибо!
Я не могла найти слов. Меня трясло, и я только кивнула, позволяя Гэвину поднять меня на ноги. В теле бушевала слабость и поднималась волна тошноты и головокружения, будто исцеление выжгло во мне что-то важное.
Гэвин обнял меня крепче и почти понес к таверне.
Вокруг все было в дыму и пепле: обугленные дома, завалы, жители, спешащие тушить пламя. Казалось, многие больше пострадали от ужаса и шока, чем от самого взрыва. Лишь несколько зданий оказались достаточно близко, чтобы их задело огненной волной.
Передняя стена таверны была выбита напрочь. Сквозь клубы пыли я видела руины: расколотые столы и стулья, обломки, разбросанные по полу, на котором мы танцевали всего несколько дней назад. Под ногами хрустело стекло от люстр Даймонда. В лучах сумеречного света в воздухе плавал серый пепел.
Я опустила взгляд и заметила кровавый след, тянущийся от порога вглубь, будто раненого тащили внутрь, а потом услышала мужской крик. Пронзительный, мучительный.
Я бросилась к двери и застыла. Каз лежал на полу, распластанный на спине. По обе стороны от него находились Джемма и Финн. И его нога… Левая нога была почти полностью оторвана у голени, держась на лоскуте ткани и мяса — кровавый, разорванный обрубок. Кровь хлестала в такт сердцу.
Я зажала рот ладонями, проглатывая подступающую тошноту.
Финн оставался поразительно собранным — стянул свой ремень и затянул его чуть ниже колена брата, используя как жгут. Когда ремень натянулся, Каз застонал, и это, как ни странно, принесло облегчение: значит, жив.
— Он был прямо у входа в храм, и… камень, — Джемма сглотнула, побледнев. — Каменная глыба рухнула на него. Мы были здесь, на другой стороне улицы, — она быстро глянула на меня и подсунула под окровавленный обрубок стопку книг, чтобы приподнять его. — Мы нашли его, вытащили, пока не случилось что-то еще, но…
— Я выживу, — прохрипел Каз, сжимая зубы от боли.
Боль и ярость обожгли мне глаза, как адские гончие. Облегчение пришло только, когда я увидела живых и невридимых Даймонда и Эзру, выбегающих из других комнат. Даймонд был с флягой воды для промывки раны, а Эзра с одеялом, чтобы накрыть Каза.
Остальные четверо моих друзей были невредимы, если не считать царапин и ожогов от пепла и обломков.
Гэвин все еще держал меня за руку, но сделал шаг вперед, лицо его было мрачным.
— Нога. Она…
— Не думаю, — пробормотал Даймонд, сжимая плечо Каза одной рукой и открывая флягу с водой другой. — Мы можем остановить кровотечение, но ногу… он, скорее всего, потеряет. Здесь, в Товике, нет целителя, который смог бы что-то сделать. Все, что нам остается, — не дать начаться заражению.
Каз теперь сидел, опершись на мешок с ячменем, подложенный под спину.
Но если я смогла спасти того мальчика…
Я кинулась к Казу, пошатываясь от внезапной слабости в костях, опустилась рядом с ним на колени, осторожно положила ладони ему на бедро и начала молиться так же, как тогда за ребенка. Исцеление и возрождение — тот самый яркий изумрудный свет. Минуту, может, больше я пыталась, не слушая возражений и растерянных голосов друзей.
Я тянулась к храму, к колесу, даже к тому душному, черному
Пусто.
— Нет! — выдохнула я, чувствуя, как грудь трескается от отчаяния. — Не работает! Почему это не работает…
— Что не работает? — Джемма схватила меня за плечи сзади, вглядываясь в мое лицо. — Ари!
— Моя сила! — вырвалось из меня, с надрывом, сквозь слезы и ярость.
Джемма замотала головой в непонимании.
— Какая сила, ты о чем…
— Она спасла мальчика, — вмешался Гэвин. — У храма. Она исцелила его.
Джемма втянула воздух, остальные стихли.
Ярость скользнула по позвоночнику, словно яд. Я снова пыталась дотянуться до зеленой спицы, вызвать то самое виридиевое сияние в теле, направить его в Каза, в его изувеченную ногу.
— Каз… — простонала я сквозь стиснутые зубы. Но запаха жасмина не было. Ни дыхания жизни, ни света, ни колеса, ни храма. Пустота. — Нет, нет, нет! Прости. Прости меня…
— Хватит, — Каз дотянулся до моего локтя и сжал, что я едва почувствовала, он был слишком слаб. На бледном лице появилась храбрая улыбка, ореховые глаза дрогнули и приоткрылись. — Не ломай себя ради меня, Ари.
Я взяла его руку и прижала к своей груди. Единственный способ обнять, не причинив боли.
Эзра стоял рядом, злость кипела под его кожей.
— Я думал, Симеон наложил защиту на город!
— Магия не остановит обычные взрывчатки, — ответил Даймонд. — Кто знает, сколько десятилетий эти заряды пролежали под храмом.
— И ты думаешь, это просто совпадение, что они сдетонировали сегодня? — Джемма приложила к лбу Каза влажную тряпку. — Надо было уйти раньше. Они, должно быть, знают, что она здесь.
Гэвин спокойно покачал головой.
— Они не знают.
— Откуда тебе знать, что они знают или не знают? — волосы Джеммы дрожали вместе с яростью. — Ты что, один из них?
Гэвин резко повернулся к ней.
— Почему, по-твоему, Симеон послал именно меня, Тремейн? Из-за меча? — он оскалился. — Он послал меня, потому что я видел и делал такое дерьмо, от которого твой драгоценный командир армии обоссался бы от страха. Он послал меня, потому что я знаю абсолютное зло. Я знаю, кто такой Молохай, а Молохай захочет ее, — он ткнул пальцем в меня, — себе. Так что, если бы Инсидионы знали, что она где-то рядом, они бы точно не стали рисковать и взрывать ее к черту.
— Инсидионы всегда начинают с храмов, — быстро вставил Даймонд. — Они ненавидят Сельварен. Товик держался годами, но это было лишь вопросом времени, когда они решат ударить.
— Не важно, почему, — произнес Финн. — Нам нужно разделиться, — он вытер пот со лба, размазав по коже кровь брата. — На всякий случай. Каза нужно доставить в Пещеры. Если есть хоть малейший шанс спасти ногу, мы должны отвести его к Нестору и Абраму.
Каз, дрожа, взял из рук Даймонда стакан воды и хрипло прошептал:
— Я справлюсь.
— Заткнись нахрен! — взорвался Финн, проведя дрожащими пальцами по коротким черным волосам. — Тебе ногу оторвало, мать твою! Мы должны вернуться в Пещеры — я, Каз и еще кто-то.
— Мы должны держаться вместе! — рявкнула Джемма.
Они спорили, но слова Каза звенели в моей голове, заглушая все остальное. Он сломался ради меня. Потерял часть себя. Рискнул всем ради меня. Они все рискнули.
Хватит.
То, что я не была готова, не означало, что им нужно было оставаться со мной.
— Довольно, — сказала я и поднялась. — Вы отправляетесь домой. Все.
— Ари… — Джемма метнула в меня предупреждающий взгляд.
— Вы четверо направитесь на запад, в Авендрел.
Уверенность. Раньше мне приходилось притворяться, будто она у меня есть.
Но не теперь.
— Если ногу спасти не удастся, Каз останется здесь до рассвета, — продолжила я. — А вы уйдете, как только кровотечение прекратится. Возьмете лошадей. Не останавливайтесь, пока не доберетесь до Пещер. Если вас кто-то будет преследовать — у Элиаса достаточно людей, чтобы разобраться с этим. Смит и я отправимся в Бриннею, к Симеону, — я сглотнула и с надеждой подняла на него взгляд. — Это то, чего я хочу. Ты отвезешь меня?
В его глазах отразилось облегчение, смешанное с благоговением.
— Да. Я отвезу тебя.
— Пойдемте все, — вмешался Эзра, метаясь взглядом между мной и Гэвином. — Все вместе, домой.
Он имел в виду дом для всех, кроме Гэвина.
Но для меня домом Пещеры тоже еще не были.
— Я не готова, — сказала я. — Не знаю, буду ли когда-нибудь, но сейчас нет. Не до встречи с Симеоном.
И я не была готова оставить
Джемма взяла меня за руку.
— Ари…
— Это не обсуждается, — перебила я. — Мне нужно в Бриннею. Это… — я заставила себя проглотить ком в горле, подавить страх и дрожь. Нужно было учиться звучать твердо. — Это приказ.
Эзра покачал головой.
— Элиас…
— Если Элиас не счел нужным лично сопроводить меня в Пещеры, значит, подождет еще несколько недель, — отрезала я. Слова сорвались резко, звонко, как удар хлыста.
Краем глаза я заметила, как уголок губ Гэвина дрогнул — еле уловимая искра гордости, которую он тут же подавил, сжав челюсти.
— Каз, — я опустилась на колени, положив дрожащую ладонь на его гладко выбритую щеку. Он то приходил в себя, то терял сознание, и я не была уверена, слышит ли он меня. — Ты поедешь домой. Джемма, Финн и Эзра отвезут тебя. К Марин и малышу.
Пот катился по его бледной коже.
— Марин меня проклянет, если я не привезу обратно свою королеву.
— Тогда скажи ей, что это был приказ, — я стиснула зубы, чувствуя, как слезы жгут глаза. — Приказ ее королевы. И что я… — горло перехватило, страшно было даже обещать. — Я приду, когда буду готова, — я все-таки улыбнулась, потому что следующее сказанное было правдой. — Мне ведь нужно познакомиться с вашим чудесным малышом.
Его ответная улыбка была самой сильной из всех.
Финн и Эзра остались с Казом в задней комнате таверны, куда его перенесли на диван у очага, пылающего жаром и светом. Я смотрела, как Даймонд навешивает на дверь железный засов. Теперь, когда фасад здания выгорел дотла и главный зал остался открытым всем ветрам, доступ внутрь был свободным.
Мне стоило огромных усилий не броситься помогать жителям Товика разгребать обломки храма, но Даймонд уверял, что пострадавших почти нет. Об остальных заботились целители, а старейшины города уже искали источник взрыва. Мое участие, говорил он, нужнее в другом — подготовить друзей к дороге.
Так я и сделала. Отправилась на кухню, чистила и варила картошку, резала хлеб и мясо, делала все, что могло бы поддержать их в пути до Пещер. Я не знала, сколько займет дорога верхом, но уж точно меньше, чем путь из Уоррича в Товик пешком.
Для Каза каждый лишний день пути мог стоить жизни.
От печи и дровяной духовки на кухне стояла невыносимая жара. Я распахнула окно над широкой металлической раковиной, впустив свежий зимний воздух, чтобы хоть немного остудить потное лицо, и услышала крики Джеммы.
Приподнявшись на цыпочки, я выглянула наружу. Гэвин собирал и точил клинки, укладывая их в ножны и сумки. Джемма ходила за ним по лесистой поляне позади таверны, размахивая руками, ее глаза горели гневом.
— Она никуда не пойдет с тобой одна!
— Пойдет, — спокойно ответил Гэвин, наполняя колчан стрелами. — Это ее решение. Она хочет в Бриннею. Я отвезу ее. Со мной ей безопасно.
— Безопасно? — прошипела Джемма. — Ты сам-то в этом уверен?
Гэвин медленно повернулся, губы его скривились в презрительной усмешке.
— Что ты хочешь этим сказать, Тремейн?
— Думаешь, я не знаю, чего хотят мужчины? — она фыркнула, уперев руки в бедра. — Ты хочешь оставить ее себе.
Он приподнял бровь и дьявольски усмехнулся.
— Пожалуй, я недооценил твою проницательность.
— Ублюдок! — рявкнула она и толкнула его в грудь, будто надеялась выбить хоть искру ярости. Безуспешно. — Ты хочешь использовать ее ради собственного удовольствия. Заставить довериться, а потом манипулировать. Хочешь трахнуть молодую королеву и похвастаться, что смог!
Во мне закипела злость на обоих. На Гэвина за то, что не отрицал, за его усмешку, за то, что подзадоривал ее, а на Джемму — за то, что говорила обо мне, будто я кукла, без собственных желаний, без права решать, кого подпускать к себе. За то, что думала, будто он действительно способен взять меня без разрешения.
— Еще и смеешься, сукин сын! — она снова ударила его кулаками в грудь. Он стоял, как каменная стена, равнодушный к ее вспышке. — Почему же ты до сих пор не сделал этого? — она толкнула его еще сильнее, свободной рукой схватившись за рукоять клинка. — Или хочешь переспать с ней раньше, чем это сделает Элиас Уинтерсон?
Но застать Гэвина врасплох ей не удалось. Лезвие не успело подняться, как он перехватил ее руку стальным хватом, взгляд потемнел, лицо перекосила злая гримаса.
— Ты, блядь, ни черта не понимаешь.
Я отпрянула от раковины, сердце колотилось, кулаки сжались.
Он действительно не очень-то скрывал интерес ко мне, но я списывала это на свою наивность, мол, просто показалось. Он окружал меня вниманием, заботой, и я все чаще ловила себя на том, что тянусь к нему.
Дверь хлопнула, Джемма ворвалась в коридор за кухней, оставив ее настежь открытой. Увидев меня, она остановилась. В ее карамельных глазах вспыхнула мольба.
— Мне нужно больше времени, — сказала я. — Это мой выбор.
— Дурацкий выбор, — процедила она сквозь зубы и ушла, не оборачиваясь.
Может, и дурацкий, но я доверяла себе.
Все равно грудь сжалась, когда я смотрела ей вслед. Я быстро поняла: угодить всем невозможно, но это осознание не облегчало боль оттого, как мы с ней расстались.
Тяжелые шаги заставили меня обернуться к кухонной двери. Вслед за ними ворвался холодный воздух, запах кожи и сладкий аромат кедра.
Гэвин замер, увидев меня. Я скользнула по нему взглядом — высокий, опасный, волосы стянуты кожаным шнурком, рукава закатаны, на мускулах те самые татуировки.
И я подумала, каково же это — оказаться желанной им по-настоящему.
Его лицо напряглось. Он бросил взгляд на открытое окно, потом на меня, потом в пол. Ноздри дрогнули.
— Сколько ты слышала?
Щеки вспыхнули.
— Достаточно.
— Достаточно для чего, Элла? — в его голосе проскользнула паника.
— Это неважно, — я с трудом удержала голос ровным. — Я доверяю тебе.
И это было правдой. К добру или к худу — я ему доверяла.
Он сделал два шага вперед, заходя в кухню. Я машинально отступила, освобождая ему место, и он заметил этот жест, едва заметно поморщившись.
— Я не трону тебя, Ариэлла. То, что она сказала… — он провел ладонью по лицу и выдохнул. — Со мной ты в безопасности.
Я знала. Слишком хорошо знала.
И все же жаждала его близости, как наркотика, и ненавидела его самообладание.
Боясь, что голос выдаст раздражение, я лишь кивнула.
— Уже поздно, — его низкий голос стал хриплым. — Если ты закончила здесь, тебе стоит отдохнуть, — избегая моего взгляда, он отступил к дверному проему. — Утром выезжаем в Бриннею.
— Ты поговоришь с ней? — вырвалось у меня. — Я знаю, тебе не нужно никому ничего доказывать, но все, что я скажу… она не услышит. Она думает, я беспомощна, — глаза защипало. — Но я не хочу уезжать, пока она злится на меня.
— У нее нет причин злиться на тебя, Элла. Это на меня она…
— Пожалуйста, — я завязала узлы на дорожном мешке, теребя шнурки пальцами. — Ей нужно услышать это от тебя. Пусть увидит того, кого вижу я. Пусть поймет, что со мной все будет в порядке.
Он облокотился на дверной косяк, провел рукой по изрезанному шрамами лицу и по бороде. Я уже начинала терять надежду, когда он все же кивнул.
— Я разберусь.
Я с облегчением выдохнула, подошла и обняла его.
— Спасибо, — прошептала я, уткнувшись в его грудь, вдыхая запах, тепло, ощущая, как тело будто растворяется в этом спокойствии.
Он обнял меня в ответ крепко, всем телом заключив в защитный кокон.
— Что угодно для тебя, — прошептал он, коснувшись губами моих волос.
Минуты спустя я уже лежала в кровати и наблюдала, как Джемма пытается приручить свои непокорные кудри, стягивая их в высокий хвост. Она не сказала ни слова с тех пор, как мы сцепились на кухне.
Три четких удара в дверь прорезали напряжение, Джемма пересекла комнату в четыре длинных шага и резко распахнула ее. На пороге стоял Гэвин.
— Тремейн, — его голос был холоден, как сталь. Он бросил взгляд на меня — в нем мелькнула мягкость — и снова посмотрел на нее. — Можно с тобой поговорить?
Ее мрачный взгляд был ответом сам по себе. Она уже собиралась захлопнуть дверь, но он подставил тяжелый сапог, и дверь не сдвинулась.
— Джемма, — позвала я из кровати. — Пожалуйста.
Она метнула в меня сердитый взгляд, потом в него. Что-то недовольно пробормотав, вышла в коридор. Перед тем как последовать за ней, Гэвин посмотрел на меня и коротко кивнул. Обещание.
Я услышала, как открылась и закрылась дверь спальни напротив.
Они были там больше часа. Без криков, без ссор, только глухое бормотание приглушенных голосов, похожее на далекий гром.
Я лежала, прислушиваясь, пока наконец не сдалась — все равно я ничего не могла сделать, кроме как попытаться уснуть.
Я уже почти задремала, когда тихо вошла Джемма. Она двигалась осторожно, бесшумно, залезла в кровать, но не легла — села, положив ладонь мне на бедро. Наверное, думала, что я сплю. Я видела ее отражение в зеркале туалетного столика. Лицо застыло, но глаза… глаза стеклянные, полные боли, словно мыслями она была где-то далеко.
Горечь мгновенно поднялась к горлу. Я знала, что это был риск — просить его убедить ее. Знала, что у него есть тайны.
И теперь почти не сомневалась: одну из них он только что раскрыл ей. Ту, о которой мне, пока, не сказал.
Глава 22
Благодаря жгуту и перевязке Финна, нога Казa перестала кровоточить еще в начале ночи. Он спал на диване — там же теперь медленно ел завтрак, — пока Финн и Эзра возились рядом на полу. Каз был слаб и испытывал чудовищную боль, но его чувство юмора и жизнерадостность оставались непоколебимыми.
Если бы мне когда-нибудь довелось пережить смертельное ранение, я бы молилась быть хотя бы наполовину столь же храброй, как Каз.
Джемма этим утром была на удивление тихой. Ее привычная дерзость сменилась задумчивым восхищением. Когда Гэвин появился в поле ее зрения, она застыла, уставившись на него широко раскрытыми глазами, сглотнула, а потом перевела такой же изумленный взгляд на меня.
Ни единого возражения не сорвалось с ее обычно острого языка, когда Финн заговорил о маршруте к Пещерам.
Это была моя идея, мое желание идти туда, но я ожидала большего сопротивления. В голове я молча перебирала варианты. Возможно, он рассказал ей о своей жене, и теперь она понимала, почему он так боится потерять кого-то, кто ему дорог.
А может, он просто пригрозил ей.
Хотелось бы верить, что второе не так уж вероятно.
Одетый во все черное, Гэвин вошел в заднюю комнату, когда все уже закончили есть. Поздно ночью он готовил снаряжение, лошадей и повозку для Каза. Когда мы проснулись, он все еще возился.
— Финн, Каз, Эзра, Джемма. У вас три лошади, — сказал он, заняв место рядом со мной и скрестив мощные руки на груди. — Одна впереди, две тянут повозку. Если хоть слово о ней проскользнет — скажете всем, что видели ее к югу, к северу, к западу, мне похуй. Только не правду. И дайте им ложное описание.
Я взглянула на Джемму, она печально мне улыбнулась. В груди боролись облегчение и тревога, но я поднялась из-за стола и пошла следом за ними к лесу за таверной.
Утро было туманным и пронизывающе холодным. Ветер свистел нещадно, серое небо грозило снегом или ледяным дождем. День был холоднее всех, что я пережила в Вимаре, но на плечах у меня лежал волчий мех. Он спасал от дрожи.
Эзра и Финн осторожно перенесли Каза в повозку, выстланную сеном и одеялами. Тот весело ворчал, что, мол, чем он заслужил такое «королевское обращение», на что оба закатили глаза.
На нем был коричневый меховой жакет, одолженный у Даймонда, и темно-зеленая шапка. Я взобралась рядом, где он полулежал, и стала машинально поправлять и приминать сено за его спиной.
— Ты суетишься, Ари, — усмехнулся он светлой улыбкой, но мне стало не по себе от его бледности.
Я проигнорировала замечание и натянула ему шапку пониже, прикрывая уши, торчащие из-под растрепанных черных волос. К тому моменту, как он вернется, ему точно понадобится парикмахер.
— Ее Величество меня укрывает? — поддел он.
— Ты знаешь, что я ненавижу, когда меня так называют, — я фыркнула, хотя на деле уже заматывала его в одеяла с головы до ног — кроме раненой ноги, на которой была только легкая накидка поверх повязки.
— Я в порядке, Ари, — он взял меня за запястье и опустил мою руку. Я откинулась на колени. — Спасибо.
Джемма позвала меня, махнув рукой, чтобы я спускалась. На востоке робко пробивалось солнце.
Повернувшись к Казу, я с трудом сглотнула.
— Передай Марин, что мне жаль.
— Попробую, но, может, она влепит мне пощечину за то, что я чуть не потерял ногу и позволил тебе извиняться, — Каз ухмыльнулся, и я не смогла не рассмеяться.
— Ари! — снова крикнула Джемма, уже нетерпеливо.
Я крепко обняла Каза за шею.
— Будь осторожен.
Он подмигнул.
— Это не очень весело, но ладно.
С последним закатыванием глаз я спрыгнула с повозки и обернулась к Джемме. Она уверенно стояла в черном кожаном боевом костюме, с ножами на поясе. Под потертой курткой виднелся теплый серый свитер. Шапки на ней не было, зато черный шарф, обмотанный вокруг шеи, можно было при необходимости натянуть на рот, чтобы согреться.
— Я волнуюсь, — начала я. — Храм привлечет их внимание, и вы можете привести их прямо к себе.
— Не сомневайся, — она взяла мои тонкие пальцы в свои руки в кожаных перчатках, и крепко сжала. — Это правильное решение.
Я удивленно распахнула глаза, вспомнив ее противоположные слова прошлой ночью.
— Правильное, — повторила она, заметив мое колебание. — Если они нас догонят, тебя здесь уже не будет. Мы двинемся быстро.
Я подтянула волчью шаль к горлу свободной рукой. Она уже отвернулась, но я позвала:
— Джемма?.. — я не отпускала ее руку и понизила голос. — Я попросила его поговорить с тобой. Я ему доверяю и хочу, чтобы ты тоже доверяла, но… — я поморщилась, — что он сказал? Он угрожал тебе?
Она коротко рассмеялась, покачав головой.
— Нет, Ари. Никаких угроз. Просто я не знала, что… — ее длинные пальцы вновь обвили мои, и, выдохнув, она выпустила облачко пара в холодный воздух. — Он не причинит тебе зла.
В ее глазах блеснуло что-то теплое, глубокое, почти болезненное, и она резко притянула меня в крепкие объятия.
Я обняла ее в ответ, и несколько моих слез скатились по ее плечу.
— Приходи, когда будешь готова, — прошептала она, коснувшись моих висков легким поцелуем. — Делай то, что должна… чтобы найти себя. Мы все будем ждать тебя.
Одним ловким движением она запрыгнула на переднее сиденье деревянной повозки, длинные пальцы уверенно обвили поводья.
Я обняла Финна, который тоже был весь в черной коже, потом Эзру, одетого так же.
Он подошел к Гэвину, стоявшему рядом с белой кобылой, запряженной впереди. Несмотря на то что Гэвин был выше, мой кузен посмотрел на него снизу вверх с вызывающей ухмылкой, без тени страха. Я была благодарна, что Гэвин позволил ему высказаться, не ответив ничем, кроме чуть приподнятой брови.
Эзра вскочил на белую кобылу и бросил мне последний, тревожный взгляд. Потом повернулся вперед, и они тронулись на запад, к Авендрелу, под утренним небом Нириды, окрашенным в оранжевые и бирюзовые тона над плотной стеной леса.
Через час Даймонд стоял с нами у конюшен на окраине Товика. Он собирался остаться в городе еще на несколько дней — решить, стоит ли восстанавливать таверну или, с приближающейся войной против Молохая, перебраться в Пещеры Уинтерсонов.
Солнце стояло высоко, и я молилась, чтобы остальные были уже далеко. Хотелось бы знать, когда они вернутся к своим семьям — в безопасности, туда, где Молохай и его Инсидионы не смогут их найти.
Обе наши сумки висели на моей любимой кобыле, ее гладкая черная шерсть блестела в утреннем тумане. Две сумки — все, что у нас осталось. Большая часть припасов ушла с остальными. Я настояла на этом, уверенная, что Гэвин сумеет раздобыть все нужное по пути. Может, я даже попробую поохотиться сама.
— Пора, — сказал Гэвин, ведя гнедого жеребца рядом с черной кобылой.
— Мы можем взять только ее, — я положила ладонь на теплую, гладкую шею лошади и посмотрела на него. — Я поеду с тобой. Так будет безопаснее.
И теплее. Даже в перчатках, шапке, шарфе и с волчьим мехом на плечах ветер больно кусал щеки.
— Если ты так хочешь, — ответил он после короткой паузы, стиснув челюсти.
Я повернулась к Даймонду. Он взял мое лицо в свои гладкие, изящные руки и поцеловал в щеку.
— Моя милая, умная, красивая девочка, — он вздохнул. — Держи его в тонусе, ладно?
Я фыркнула, сомневаясь, возможно ли это вообще, но, вспомнив его слова о том, как мой наставник теряет голову, ответила ему такой же понимающей ухмылкой и кивнула.
Тело само вспомнило движения — я легко взобралась на черную кобылу. Она переступила мощными ногами, почувствовав мое нетерпение. В груди вспыхнуло волнение, будто оно передалось мне от нее.
Я ждала, пока Гэвин наклонился к Даймонду и тихо что-то сказал — приказ, судя по короткому, уверенному кивку в ответ. Затем он поднялся в седло позади меня. Я бросила Даймонду последний благодарный взгляд, и мы тронулись.
Я едва успела вдохнуть, когда почувствовала, как Гэвин прижался ко мне спиной — теплый, сильный, властный. Я ощущала каждое движение его тела, как его ноги сомкнулись по обе стороны моих, как с каждым вдохом его грудь поднималась и опускалась у моего плеча. Живот болезненно сжался.
Я отогнала это чувство, спрятав куда подальше, заставив себя думать о чем угодно, только не об этом. Если я не возьму себя в руки, эти два дня будут казаться вечностью.
— Сколько займет дорога? — спросила я, отчаянно нуждаясь в отвлечении.
— Чуть больше двух дней верхом.
Два дня. Вот и все, что у меня осталось с ним перед тем, как меня передадут моему древнему отцу-колдуну.
— По пути есть несколько деревень, — продолжил он. — Мы сможем останавливаться на ночь. Хочу, чтобы ты не мерзла, если это возможно.
— Мне хватит костра. Раньше хватало, и в Уорриче было холоднее.
Он не ответил, значит, и спорить было бесполезно.
Я сменила тему:
— Что ты сказал Джемме?
Он промолчал. Я подождала минуту и повторила:
— Что ты сказал Джемме? Что ты сделал, чтобы она тебе поверила?
Он тяжело вздохнул и чуть сдвинулся, крепко сжимая поводья — под кожей на его шершавых, изуродованных шрамами руках вздулись сухожилия. Меня передернуло от этого вида… пугающего и одновременно… слишком притягательного. Мысль о том, как эти руки могли бы касаться меня…
— Я сказал ей правду, Элла, — наконец произнес он, его низкий голос прозвучал твердо.
— И что это за правда?
— Джемма понимает, на что я способен ради твоей защиты.
— Ты ее напугал, — я вспомнила тревожный взгляд в ее глазах под лунным светом. — С ней что-то было не так, когда она легла спать.
— Я не пугал ее, — спокойно ответил он. — Я просто помог ей осознать, какой груз ты несешь.
— Что это вообще значит?
Молчание.
Я подавила раздражение от его вечных загадок и вместо этого попыталась вспомнить ту ночь. Джемма лежала рядом, положив ладонь мне на бедро, словно хотела утешить. Она была взволнована, да, но не в ужасе. Не сломлена. И при всем беспокойстве в ней появилась какая-то ясность, будто она что-то поняла. Может быть, его.
— Ладно. Все равно ты мне не скажешь, — пробормотала я, глядя вниз и нервно перебирая пальцами в перчатках.
— Ариэлла, — он накрыл мои руки своей одной, большой и надежной, и я замерла. — Обещаю, мы с Джеммой пришли к взаимопониманию. Очень удовлетворительному, когда дело касается тебя.
— Но ты не скажешь, что именно это значит.
Он вздохнул. Сжимая поводья одной рукой, другой убрал выбившуюся прядь с моего лица и натянул шапку чуть ниже, прикрывая уши.
— Она знает… что я чувствую.
Я сглотнула.
— И что ты чувствуешь?
Он ничего не ответил, но я почувствовала, как его подбородок скользнул по моей скуле. Живот сжался от легкого трения щетины о мою кожу — слишком близко, слишком мягко, слишком по-настоящему.
Он наклонился и коснулся губами моего виска — чуть ниже края шапки.
Из груди вырвался дрожащий, сдавленный выдох. Я ощутила, как он напрягся и слегка сдвинулся за моей спиной — он, конечно, услышал этот непроизвольный звук. Сердце бешено колотилось. Я прикусила губу и откинулась назад, мечтая положить голову в уютную выемку между его шеей и плечом, но мешала густая волчья шкура.
С его руками, крепко обвившими меня, в ней больше не было нужды. Я наклонилась вперед, стянула мех с плеч и положила его себе на колени, пусть греет ноги. Наши ноги. Чтобы восполнить исчезнувшее между моей спиной и его грудью пространство, я пошевелилась в седле, стараясь прижаться к нему как можно ближе.
Через пару минут моего ерзания он обхватил меня за талию, заперев в кольце руки, как в стальной клетке.
— Придется перестать двигаться, Ариэлла.
— Прости, — пробормотала я.
Он тихо рассмеялся — мягко, тепло, его смех скользнул по моим волосам, и тревога во мне растаяла, как иней под первым солнцем.
Пока мы ехали, я не могла перестать думать о его признании Джемме. То, что он не позволил себе действовать, несмотря на желание, только сильнее разжигало во мне это самое желание. Его сдержанность, его забота обо мне — они значили для него больше, чем собственное удовлетворение, и я не знала правды, способной сильнее подтолкнуть меня в его объятия. Или в его постель.
Не то чтобы я вообще знала, что с этим делать, окажись у меня такая возможность. Основы я понимала, в Уорриче у нас были козы, но на этом мои знания заканчивались.
Я раздраженно выдохнула, и облачко пара на мгновение зависло перед лицом. С Джеммой я так и не поговорила как следует о том, что случилось между ней и Финном, все время уходило на бег, тренировки, спарринги, книги, к вечеру я едва доползала до постели.
И теперь я шла в брак с Элиасом Уинтерсоном вслепую. Да я вообще шла во все это вслепую, если бы не обучение с Гэвином и книги из его библиотеки.
— О чем ты думаешь? — спросил он.
— Ни о чем.
— Элла, — предупредительно произнес он. — Поговори со мной.
— О, так уже не так весело, да? — огрызнулась я. — Когда кто-то скрывает от тебя правду.
Он тяжело вздохнул, но на этот раз не стал спорить.
Пейзаж перед нами менялся — холмы и скалистые пики растекались внизу в широкие синие озера, у подножий гор, таких высоких, что их вершины касались облаков. Лес, окружавший Товик, похоже, остался позади — деревья становились все реже, а воздух холоднее.
Минувшей ночью я почти не спала, так что не удивительно, что вскоре после выезда задремала под мерный ритм копыт черной кобылы и под уверенность его сильного тела за моей спиной.
Проснулась я от урчания в животе, сначала решив, что все это сон. Иногда его тепло и забота казались слишком нереальными. Его надежность. Его близость.
— С возвращением, — пробормотал он в мои волосы. Его низкий голос, глубокий и хрипловатый, заставил кожу покрыться мурашками. — Ты продержалась недолго. Я даже успел соскучиться по компании.
— Хм, — я с трудом удержала улыбку и откинулась назад, прижимаясь затылком к его груди. — Может, тебе просто не стоит быть таким удобным.
Низкое, едва слышное гудение, родившееся где-то в его груди, отозвалось в самом моем сердце. Я вздрогнула, и его рука сильнее сжала мои ребра.
Так мы и сидели, пока мой желудок снова не напомнил о себе, на этот раз громче. Гэвин, кажется, услышал… Или почувствовал. Или и то, и другое.
Он остановил лошадь и с легкостью спрыгнул на землю, так грациозно, что это, казалось, противоречило его мощной фигуре.
— У меня с собой немного еды, — я потянулась к сумке, нащупывая вяленое мясо.
Он накрыл мою руку своей.
— Ты не против сделать короткую остановку?
— Мы должны останавливаться?
В ответ прозвучал его тихий смех, от которого у меня по коже пробежали мурашки.
— Я не спрашивал, должны ли. Я спросил, не против ли ты.
Я взяла с него пример и просто посмотрела на него с прищуром, не говоря ни слова.
Он, ничуть не смутившись, спросил:
— Ты умеешь плавать?
— Сейчас зима.
— Снова уходишь от ответа?
Он достал для меня вяленое мясо и протянул небольшой мешочек с красными ягодами — теми самыми, что Даймонд заморозил еще с прошлого лета, — и флягу с водой.
Перед тем как с жадностью откусить кусок мяса, я ответила:
— Не припомню, чтобы когда-либо плавала.
— Ну, я знаю одно место. Горячий источник, — Гэвин указал на север. Впереди высилась мрачная, серая, будто наблюдающая за нами гора. Чтобы увидеть ее вершину, мне пришлось откинуть голову так высоко, что шея захрустела.
— Это опасно?
— Думаешь, я бы повел тебя туда, если бы это было опасно? — спросил он и приподнял бровь. — Я не отправлю тебя в Пещеры, не убедившись, что ты умеешь плавать.
— В Пещерах много озер и водоемов? — я сказала это в шутку, но кто знает, может, так и есть.
— Не знаю, — он протянул мне руку, помогая спуститься. Я крепко держалась за него, пока ноги не коснулись земли. — И знать не хочу. Ты не умрешь, утонув.
Чуть впереди, у подножия той самой горы, я заметила небольшое озерцо, частично укрытое скалой. Над прозрачной голубой водой поднимался пар, зовущий нас укрыться от пронизывающего ветра и мрачного неба.
— Ты никогда не был в Пещерах? — спросила я, отрывая взгляд от манящего источника.
— Повода не было, — ответил он, привязывая кобылу кожаным ремнем к единственной ели поблизости. Потом снял с нее наши сумки и легко закинул на плечо, будто они ничего не весили.
Пока мы ехали, я чувствовала себя с ним почти спокойно, хоть на миг перестала терзаться мыслями о друзьях. Но теперь, стоило вспомнить о Пещерах
— Я беспокоюсь за них, — сказала я, кутаясь в волчью шкуру — без его тела за спиной холод пробирал до костей. — За Каза.
— С ними все будет хорошо, — он переплел свои сильные пальцы с моей свободной рукой и двинулся вперед к горячему источнику. — Каз выживет.
— Но его нога… — глаза защипало, даже когда я старалась поспевать за ним, делая три шага на каждый его. — У него будет ребенок, с которым он не сможет бегать и играть, как раньше.
— У этого ребенка будет отец. Живой, рядом. Потому что ты отослала его обратно, потому что защитила до того, как случилось что-то худшее.
Мы остановились перед источником. Я скрестила руки на груди и осмотрела вход в небольшую пещеру, обрамляющую этот тихий, почти интимный водоем. Скала у подножия горы была такая гладкая, что казалось, ее создали нарочно.
Плавать… Заниматься чем-то таким беззаботным казалось неправильным, даже кощунственным на следующий день после того, как мой друг едва не погиб от взрыва. Когда люди страдали, боялись, умирали, как та семья в деревне под Товиком, где мы похоронили того несчастного мужчину. И та маленькая девочка…
— Мне кажется, это неправильно — позволять себе наслаждаться этим, — пробормотала я, теребя край шкуры. — Когда Каз ранен, когда другие страдают, сражаются, умирают.
— А ради чего тогда сражаться, если не ради таких вот мгновений? — Гэвин опустил наши сумки на землю у кромки источника. — Если ты готова пожертвовать своим счастьем ради тысяч незнакомых тебе людей, значит, ты больше всех заслуживаешь хотя бы крупицу этого счастья.
— Но…
— Просто побудь здесь со мной, Элла, — он провел костяшками пальцев по моей щеке и снял зеленую шерстяную шапку другой рукой. — Позволь себе жить.
Я закрыла глаза, прижалась к его ладони и услышала то, что он не произнес вслух.
— Вот, надень это, когда пойдешь в воду, — он положил мне на руки чистую, аккуратно сложенную черную рубашку. Его рубашку. — Чтобы не промочить одежду.
Тонкая черная ткань мягко скользнула между моими пальцами. Я с трудом удержалась от желания поднести ее к лицу, чтобы вдохнуть запах кедра, кожи и дыма. Его запах.
Когда я подняла взгляд, он уже стягивал куртку, рубашку и сапоги. К счастью, штаны оставил — милосердно, потому что я не была уверена, что выдержала бы еще хоть дюйм его обнаженной кожи, не потеряв голову.
Его плечи, руки, грудь — сильные, резкие, выточенные будто из скалы. Даже издали это зрелище было опасно. Черные татуированные зарубки на теле казались бесконечными, а шрамы делали его еще более диким. И мне до боли хотелось провести пальцами по каждому из них. Почувствовать его целиком.
Когда я потянулась, чтобы снять с себя свитер, он отвернулся, давая мне немного уединения. Капли воды блестели на его покрытых шрамами плечах. Мышцы под кожей перекатывались при каждом движении, пока он ждал, когда я переоденусь.
Я сняла все, кроме нижнего белья. Тепло прожгло изнутри — я стояла перед ним в одном лифе и белых трусиках. Простых, удобных, без всяких изысков, лишь тонкое кружево по краям. Если бы он вдруг увидел меня вот так, почти нагой, я бы хотела, чтобы на мне было что-то… более женственное.
Его рубашка спустилась почти до колен, словно защита от всех моих комплексов. Как когда-то его свитер. Тот самый, что я так и не отдала и иногда даже надевала ночью.
Осторожно я опустилась к краю источника и погрузила ступни в воду. Горячая, обволакивающая, она ласково поднялась до щиколоток, заставив выдохнуть от облегчения. Я наклонилась вперед и опустила пальцы под гладкую, чуть колышущуюся поверхность.
Вода мягко двигалась ко мне мелкими волнами. Когда я подняла взгляд, он уже смотрел на меня. С тем мучительным, до боли узнаваемым выражением — я видела его на его лице лишь пару раз. Первый — тогда, в амбаре, когда он убил волка и нашел меня. Второй — когда рассказал о своей жене.
Я хотела думать только о первом моменте. О том, с чего все началось, несмотря на страх.
— Монетки у меня нет, — тихо произнес Гэвин, двигаясь ко мне, — но если бы была… за твои мысли.
Я улыбнулась, глядя на свои руки.
— О чем ты думал в ту ночь, в амбаре, когда спас меня от волка?
— Почему спрашиваешь?
Мой взгляд невольно упал на кольца, висящие на кожаном шнуре у него на шее. Теперь к ним добавился и тот маленький флакон с темной жидкостью — тот самый, что я видела у него в руках, когда впервые проснулась в Товике.
— Потому что я тогда не могла понять, почему ты смотришь на меня так, будто… — слова застряли в горле, — будто я привидение. И ты сказал, что нашел меня.
Он долго смотрел, не выдавая ни эмоции. Потом, будто взвесив каждое слово, ответил:
— Когда я увидел тебя, я понял, что стал свидетелем чуда.
Сердце дрогнуло, но я не удержалась от легкого смешка.
— Еще пару недель назад я была жалким существом — кожа да кости, без знаний, без сил, без желания жить.
Его лицо потемнело.
— И я никогда не прощу им того, что они оставили тебя в таком состоянии, — челюсть его дернулась. — В свое время они за это заплатят.
Я проглотила подступивший к горлу ком, заставив себя не дрожать. Элоуэн он бы, пожалуй, и правда сломал пополам, но Симеон… древний колдун. А он угрожает ему так, словно это пустяк.
— Элоуэн… — пробормотала я. — Не смей…
— Я не убью ее, Элла. Она для тебя что-то значит.
Я сглотнула. Будто это была единственная причина ее пощадить.
— Можно еще кое-что спросить? — я смотрела, как он подходит ближе. Вода была неглубокой, даже не доставала ему до плеч. Несколько темных прядей выбились из кожаного ремешка и прилипли к мокрым плечам.
Он шагнул ближе, тяжело, уверенно, вода раздвигалась перед ним.
— Спрашивай.
— Что сказал тебе Эзра перед тем, как они уехали из Товика?
Гэвин усмехнулся.
— Угрожал убить меня, если я причиню тебе боль.
Я ахнула, а он только тихо рассмеялся в ответ.
— Не переживай. Я не боюсь.
— Почему? — потребовала я.
— Потому что если я причиню тебе боль, я убью себя первым.
Я нахмурилась, глядя, как в воде, сверкающей паром, мягко колышутся волны вокруг моих ног. Когда тело привыкло к жару, остальная часть меня начала жаждать его.
— Мне не нравится эта мысль, — прошептала я.
Сердце застучало в ушах, когда я почувствовала его прикосновение — шершавое, но осторожное — к своим коленям.
— Иди сюда, — сказал он мягко, заметив мое нахмуренное лицо. — В воду. Тут неглубоко.
Я положила ладони на его крепкие предплечья, позволив ему стянуть меня с каменного края. Инстинктивно я обвила его ногами за талию, руками за шею, прижавшись всем телом.
— Это не похоже на плавание, — его голос звучал низко, с хрипотцой, будто воздух с трудом выходил из легких. Его твердая, горячая грудь скользнула по моим соскам, и по телу прошел электрический разряд.
— Тогда ты будешь плавать за двоих, — выдохнула я.
Я провела пальцами по его груди и ключицам, отмечая каждую каплю воды. Наше дыхание смешалось — легкое, прерывистое, голодное.
Его взгляд скользнул к моим губам. Глаза, темные, как омут, потемнели еще сильнее.
Он прочистил горло — низкий, глубокий звук прорезал туман моего оцепенения.
— Плавай, — сказал он. Сильные пальцы на моей талии сжались крепче, и расплавленное желание с силой ударило в живот. — Не бойся. Я не дам тебе утонуть.
Он поднял меня и… просто швырнул на другой конец источника. Я задержала дыхание до того, как ударилась о воду, и волны с гулким шипением сомкнулись вокруг меня, горячие, живые, ослепительно приятные. Я улыбнулась под водой и почти поклялась, что чувствую прикосновение самого Рейнара, Бога Морей, будто его сила скользнула сквозь кожу.
Когда я вынырнула, то с шумом втянула воздух и рассмеялась.
— Вот тебе и урок плавания! — но я все еще улыбалась, перебирая руками и ногами, двигаясь по кругу, чтобы не уйти под воду.
— Элла, — сказал он, указывая на меня, и на лице его играла теплая, гордая улыбка. — Ты умеешь плавать.
Ритмичные движения рук и ног не давали мне уйти под воду. К счастью, глубина была небольшой, я смогла оттолкнуться ногами от каменистого дна, когда он меня кинул, но с моим ростом стоять и дышать одновременно все равно было невозможно.
Плавание казалось чем-то знакомым, заиграла мышечная память. Как езда на нашей черной кобыле, будто я знала, как это делается, хотя и не помнила, когда училась. Может, до падения, а может, это следствие силы, что текла по венам, — части богов, живущие внутри, направляющие меня?
Я, возможно, никогда не узнаю, но хотя бы это я умела. Я позволила воде приподнять меня, распрямила тело, вытянулась, позволив поверхности меня удерживать — легкую, почти невесомую.
Он тихо выругался и втянул воздух сквозь зубы. Я повернула голову и поняла, почему. Его черная рубашка, прилипшая к моему телу, очерчивала каждую линию, а ледяной воздух над водой делал свое — ткань натянулась на груди, и сквозь нее просвечивали соски.
Он не отвел взгляд, даже не попытался. Смотрел на меня, будто испытывал невероятный голод.
Я почувствовала себя пламенем. Белым, ослепительным, живым.
— А если Элиас не захочет меня? — выдохнула я.
Вода мягко колыхнулась, он приближался, хотя минуту назад сам отшвырнул меня, словно острое лезвие, к которому нельзя прикасаться.
— Этого не случится, — его голос стал низким, хриплым, почти рычащим.
— Откуда ты знаешь?
Он скользнул руками подо мной — одна ладонь легла на шею, другая на поясницу — и подтянул меня к своей груди.
— Потому что невозможно тебя не хотеть.
Я тихо выдохнула.
— А если он… не будет добр ко мне?
— Если он не будет добр… — он слегка наклонил голову, и в его взгляде вспыхнула тьма, — я знаю больше способов убить человека, чем тебе лет. И делать вид, будто это несчастный случай, не стану.
Эти слова, полные ярости и крови, так не вязались с тем, как он смотрел на меня… Как говорил со мной. Я подняла руку и провела пальцами по его щетине. Он закрыл глаза и прижался щекой к моей ладони. Когда он выдохнул, я втянула его дыхание в себя — теплое, густое, слаще воздуха.
— Если бы у тебя было всего одно желание, — тихо спросила я, — одно на всю жизнь… чего бы ты хотел?
Я ведь могла бы исполнить его, когда стану королевой. Хоть и не хотела думать о его жене, но знала — если это то, что он пожелает, если вообще возможно… я использую все силы, все связи, чтобы вернуть ему счастье. Даже если это разобьет мне сердце.
Он опустил губы к моему виску.
— Твою свободу.
Я коротко, горько рассмеялась.
— Нет, это мое желание. А твое?
— Я просто… — он обхватил ладонью мое лицо, глядя прямо в глаза, пока дыхание не перехватило. — Хочу, чтобы ты узнала меня. Настоящего, Элла.
— Я знаю, — прошептала я и положила руку ему на грудь. — Я знаю тебя.
Он сглотнул, кадык дернулся. Его взгляд метнулся к моим губам. Я боялась его поцелуя почти так же, как жаждала его, потому что знала — он оживит меня и уничтожит.
Но я боялась, что Гэвин снова оттолкнет меня, если я сделаю шаг первой. Поэтому, прежде чем он успел отодвинуться, я обвила его шею руками, а талию ногами и прижалась лицом к его плечу. Чтобы не мог соблазниться. Чтобы просто держал меня.
И он держал.
Глаза жгло от подступающих слез, горло сжалось от осознания, которое я не смела произнести вслух. Я тихо заплакала в его плечо, понимая: Уоррич — не мой дом.
Филипп, Элоуэн, даже любимый Олли, ради которого я бы отдала жизнь, — не мой дом.
И даже Пещеры, где были мои друзья, мой народ, мой жених — не мой дом.
Дом был здесь.
Он был моим домом.
Домом, который я не смогу сохранить.
Глава 23
Гэвин вынес меня из горячего источника через несколько минут. Когда он осторожно разжал мои руки у себя на шее и поставил рядом с сумкой и сухой одеждой, от его нежелания встретиться со мной взглядом мне стало плохо.
— Почему ты носишь этот флакон на шее? — чтобы отвлечься от неприятного укола отстраненности, я уставилась на изумрудную жидкость, будто живую, переливающуюся в узкой стеклянной колбочке. Но он уже отвернулся, откинул мокрую рубашку и натянул сухую. — Я уже дважды видела его. Ты носишь его вместе с кольцами, с самого утра.
— Неважно, — пробормотал он и спрятал флакон за ворот рубахи.
— Секреты, — я цокнула языком. — Знаешь, когда-нибудь они тебя настигнут.
Он едва заметно поморщился, но ничего не ответил.
Несколько часов он молчал. Мы ехали в изнуряющей тишине. Хоть на мне было свежее белье, да и зеленая шерстяная шапка уютно грела голову, а он, сидя позади, обнимал меня, — я мерзла.
Наша черная кобыла обладала невероятной выносливостью, но даже ей приходилось останавливаться и отдыхать. Узкие, рваные склоны гор Вимары были коварны, и путь по ним занимал куда больше времени. Когда она останавливалась, мы ели хлеб, вяленое мясо, сыр и ягоды, что взяли с собой.
Так и ехали, пока не стемнело. Наконец, добрались до окраины крошечной деревушки — таверна, постоялый двор и несколько домов. Издалека она напомнила мне ту, что стояла у Товика до того, как ее разорили Инсидионы. Парящим дымком над трубами поднимались тихие шепоты жизни, и хотя тусклый свет рассвета еще не угас окончательно, в окнах уже мерцали теплые огни свечей.
Мы спешились, чтобы найти конюшню для лошади — укрыть ее от холода и дать отдых. Вокруг деревни тянулся редкий пояс вечнозеленых деревьев — больше, чем мы видели за весь день среди каменистых склонов. Карта, которую Финн подарил мне на день рождения, лежала в сумке, но я и без нее помнила Нириду. Возвращение деревьев означало, что мы приближались к Бриннее и морю.
Я не удержалась и ласково провела рукой по гладкой черной шее кобылы — поблагодарила за терпение. Ее почти ониксовые глаза словно улыбнулись мне в ответ.
Но стоило мне повернуться, чтобы последовать за Гэвином к деревне, как я натолкнулась на что-то твердое. Его рука, словно стальная клетка, сомкнулась вокруг меня и притянула к себе.
— Не двигайся.
Я медленно повернула голову и, следуя его взгляду, подавила крик. Передо мной стояло самое мерзкое существо, какое я когда-либо видела.
К северу от деревни, на границе леса, замерло черное, как смоль, чудовище, сверкавшее радужной чешуей. Сотня острых, как ножи, зубов. Четыре лапы с лезвиями вместо когтей. Оно было вдвое крупнее любого волка или медведя.
— Что это такое? — прошептала я, сжимая пальцы на его рукаве. Тварь имела голову, похожую на кабанью, с двумя зияющими ноздрями и дыханием, превращавшимся в пар. Она нас пока не заметила, была слишком занята, разрывая тушу оленихи.
— Одно из созданий Молохая. Не знаю, как он их называет, — тихо ответил он. Я услышала легкий звон металла — он вытащил длинный изогнутый клинок. Я вспомнила, как кто-то из моих друзей называл это саблей. — Я, как правило, предпочитаю, чтобы такие знакомства оставались безымянными.
Я вздрогнула.
— Я думала, они не заходят так далеко на север.
Свободной рукой, той, что укрывала меня, он достал из-под потертой кожаной куртки другое оружие — то, что я раньше не замечала. И меня тут же скрутило от дурного предчувствия.
К топорику с широким лезвием был прикреплен стертый деревянный черенок. Такой же я видела когда-то в руках Филиппа — он разделывал нашу корову после ее смерти. Мясницкий нож.
— Похоже, теперь заходят, — произнес он и, не отрывая взгляда от чудовища, наклонил голову ко мне. — Тихо. Не высовывайся.
— Подожди! — зашипела я. — Гэвин!
Но он уже стремительно, как натянутый лук, сорвался с места. Двигался он почти беззвучно, только в конце издал резкий, пронзительный свист, чтобы отвлечь тварь и увести ее подальше от меня.
Из-под туши оленихи поднялась чудовищная морда, глаза с прозрачным дополнительным веком сверкнули в лунном свете. Тварь издала серию пугающих щелчков и метнулась на Гэвина, я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Он, оскалив зубы, зарычал в ответ — сам стал зверем — и увернулся от когтей один раз, второй, третий.
Я видела, как он убивал женщину в храме и рыжего насильника, оба раза это было быстро, но теперь, по его хищной усмешке и злобному огню в глазах, я поняла: с этим чудовищем он не просто сражался. Он наслаждался схваткой.
Гэвин двигался с кошачьей грацией, несмотря на свой внушительный, массивный размер. Одним взмахом сабли он рассек грудь чудовища, и из раны брызнула кровь. Рев боли был резким, нестройным, будто внутри него кричало сразу несколько душ.
Но удара оказалось недостаточно. Под чешуей на груди и спине явно скрывалась слишком плотная броня, чтобы клинок пробил ее насмерть.
Меня охватила паника, когда я поняла: его оружия может быть недостаточно. Чудовище снова метнулось вперед, зубы щелкнули в безумии, вызванном болью. Гэвин будто играл с ним — изматывал, заставляя терять силы, пока кровь капала, капала, ослабляя зверя. Три новых удара саблей, и крови стало больше.
Но и его щелканье стало громче. Оно приближалось. Слишком близко.
Один взмах трех острых когтей, и из груди Гэвина брызнула кровь. Его отбросило на спину.
Я едва успела заметить его хищную улыбку, когда он рухнул на землю — улыбку зверя, что рычит от боли, будто питается ею. Рациональная часть меня видела, как он сжимает рукоять мясницкого ножа — готовясь, выжидая момент, когда чудовище ослабит внимание, решив, что победило. И я знала, что он все это просчитал. Знала, потому что он сам учил меня: принять удар, если можешь, чтобы потом нанести смертельный. И три глубоких рассечения на груди, по его меркам, были вполне «терпимыми».
Но я закричала. Дикий, первобытный крик сорвался с моих губ, когда я увидела его кровь. Как будто невидимая нить связала нас воедино, и удар чудовища рассек не только его тело, но и мое.
Я видела только одно, как оно вновь заносит когти над ним.
Крик ярости сорвался из моей груди, и я снова оказалась внутри колеса.
То же липкое, парализующее чувство ужаса попыталось схватить меня, затянуть во тьму, но я не позволила. Прорвалась сквозь черную вязь и опустилась прямо на серебряный диск. Удар отозвался в костях, но не так остро, как в первый раз. Все внимание было сосредоточено лишь на одну цель: уничтожить тварь и спасти его. Не исцеление, а разрушение — куда проще. Можно быть неосторожной, у меня ведь было больше силы, больше выбора.
Колесо вращалось вокруг меня, я вцепилась в спицу и почувствовала в ладони правой руки знакомую, мощную энергию. Что-то, что связывало нас с ним.
Лазурный свет.
То же касание силы морского бога, что я ощутила в горячем источнике, вернулось. Я вытянула руку вперед, будто сам Рейнар, Бог Морей, действовал через меня. Вода — все, что осталось в моих порах и воздухе вокруг — рванулась из моих пальцев с нечеловеческой скоростью. Смертельные, прозрачные, сверкающие канаты обвили шею чудовища и сжались.
Сила воды едва не поставила меня на колени. Стоило лишь пожелать, и одна из этих водяных петель вонзилась ему в пасть, пробилась в глотку и глубже.
Крики боли стихли. Его когти рвали воздух, тщетно пытаясь ухватить неосязаемое, но воду не схватить.
Кажется, это могла сделать только я.
Так я заставила замолчать тварь, пролившую кровь мужчины, которому принадлежало мое сердце.
Гэвин нанес последний удар мясницким ножом — одно точное движение по горлу чудовища. Оно выгнулось, будто собираясь завыть, но захлебнулось водой и кровью.
Тело рухнуло на землю. Гэвин ловко отступил в сторону, избегая падения туши, затем поднял глаза на меня.
— Разве я не говорил тебе не высовываться? — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, но я увидела, как дернулся уголок его губ, как он сдерживает гордую улыбку. Учитывая, что он мой наставник, я заслужила нагоняй за непослушание, но как его королева и, может, впервые, его партнер в бою, я заслужила его уважение.
Стиснув зубы от боли, он поднялся и встал рядом с мертвой тварью, затем наклонил голову, разглядывая результат. Пнул чудовище носком сапога и коротко усмехнулся. Вода, которой оно захлебнулось, все еще стояла в раскрытой пасти.
— Великолепно, — пробормотал он с насмешкой, глядя на меня. — Ты просто великолепна.
Но я не хотела слышать похвал. Глаза обжигало зрелище трех глубоких разрезов на его груди, сквозь прорезанную рубашку — теплая, ало-черная кровь стекала по рельефным мышцам. Ее было слишком много, не смертельно, но достаточно, чтобы вызывать ужас.
— Надо признать… — он оперся, морщась, и вытер саблю о землю. — Рейнар, Бог Морей… — усмехнулся криво. — Не то, чего я ожидал от тебя в следующий раз.
Мои глаза сузились — слишком горячие от слез, слишком полные страха, чтобы спросить, силу какого бога он ожидал увидеть.
Он заметил мой взгляд и остановился, проследив за ним, к своей изрезанной груди.
— Ах, да, — усмехнулся он, имел наглость «смеяться» над собственной раной.
Мое сердце сжалось и будто треснуло, когда он, слегка прихрамывая, пошел ко мне. Я ненавидела видеть, как ему больно.
— У меня был план, знаешь ли, — сказал он спокойно, как будто не истекал кровью. — Я просто позволил твари подумать, что она победила.
Гнев и отчаяние сжались в моей груди, превращаясь в тяжелый комок. Его легкомысленная, безответственная беззаботность сводила с ума.
Он нахмурился, заметив мое выражение.
— Всего лишь немного щиплет, — сказал он так, будто говорил о царапине.
— Ты мог умереть, — выдохнула я.
Уголки его губ дрогнули, но он сдержал усмешку, почувствовав мой гнев. Он вытер руки о перед черных штанов, коротко кивнув на мертвое чудовище.
— Знаешь, сколько таких уродливых тварей я убил за все эти годы?
— Мне все равно, — выдохнула я сквозь злые, отчаянные слезы. — Ты мог умереть!
Он тяжело вздохнул и подошел ближе, хромота заметно уменьшалась с каждым шагом.
— Не плачь из-за меня, Ариэлла, — тихо сказал он, проведя большим пальцем по моему подбородку, а другим по щеке. — Я не стою твоих слез.
Я резко схватила его за запястье своими тонкими пальцами, и плевать, насколько слабой я казалась рядом с ним. Из тех же глубин, где зародились удушающие волны Рейнара, поднялась новая сила — злость, горячая и праведная. Она вспыхнула в моих глазах, и я молилась, чтобы он ее увидел.
— Еще как стоишь! — прошипела я сквозь зубы.
На лице Гэвина мелькнули изумление и… восхищение, но ни капли страха.
— Может, я и не решаю, какую роль мне играть в этом мире, и за кого мне придется выйти замуж, чтобы поднять армию, — сказала я, — но я сама решу, ради кого мне плакать!
Он какое-то время просто смотрел на меня, обдумывая сказанное, а потом наклонился и мягко коснулся губами моего виска, и, точно зная, что одновременно выведет меня из себя и заставит сердце пропустить удар, прошептал:
— Вот моя девочка.
Я сжала кулаки, сгорая от злости.
— Ты…
— Ты должна поесть и привести себя в порядок, — спокойно закончил он за меня, подхватывая оба наших мешка и закидывая их на плечи с легким, едва заметным стоном.
Он повернулся к кобыле — та, как ни странно, стояла совершенно спокойно, будто кровавая схватка и не происходила.
— И, полагаю, после такого зрелища ты тоже порядком проголодалась, — добавил он, беря поводья и направляясь к деревне. — Идем.
Я простонала от раздражения и бросилась за ним, даже с раненой грудью и хромотой он шел быстрее меня.
Хозяин постоялого двора струсил при одном только виде Гэвина — как только тот грубо бросил на стойку мешочек с монетами и коротко потребовал комнату с двумя кроватями.
Бедняга побледнел, съежился и, глядя в пол, признался, что все комнаты только с одной.
Я уже привыкла к тому, что его боятся, хотя сама — нет. К лучшему это или к худшему, но своего защитника я не боялась никогда. Правда, кровь, покрывавшая его с ног до головы, не особо помогала делу.
Мы поднялись по узкой, расшатавшейся лестнице, освещенной масляными фонарями. На стенах висели живописные картины, но света было слишком мало, чтобы разглядеть детали.
Я сразу поняла, почему не нашлось комнаты с двумя кроватями. Комната была настолько маленькой, что едва помещала одну, но в ней было тепло и уютно — свет единственной лампы на тумбе у кровати мягко разливался по пространству, создавая ощущение покоя.
Гэвин заплатил сверху, чтобы ужин приготовили заново и принесли прямо в комнату. Пока он мылся в крошечной ванной комнате, я, по его настоянию, села есть.
Жаркое из говядины, сладкий горошек с морковью, запеченные бобы, кислый хлеб и молоко — все горячее, ароматное, и я проглотила еду, не заметив, как тарелка опустела.
Пока ела, старалась отгонять мысли о том, что он за этой дверью… что он в ванне, голый, всего в нескольких шагах от меня.
Кроме короткого, ужасного воспоминания о рыжем нападавшем в Товике, я никогда раньше не видела мужчину… ну,
Когда он вышел из ванной, я сидела на кровати, поджав колени, грызла ноготь и таращилась в пустоту. Пустая тарелка стояла рядом.
На нем были темные штаны и чистая белая рубашка — расстегнутая, чтобы раны дышали. Он был босиком, а темные влажные волосы оставил распущенными.
Даже с порезами на коже он был зрелищем, от которого я не смогла бы устать никогда.
Расслабленный. Невозмутимый. Целостный.
И такой «большой».
Его торс, словно вырезанный из камня, блестел в лунном свете, льющемся из окна. Мышцы двигались, перекатывались под кожей в тех местах, о существовании которых я раньше и не догадывалась.
Я прикусила губу.
Дыхание сбилось на короткие, прерывистые вдохи, когда взгляд скользнул вниз к V-образным линиям на его животе, что вели к…
Из груди вырвался крохотный стон, прежде, чем я успела его подавить. Я ахнула, ужаснувшись себе.
Он услышал.
Он увидел, как вздрогнула моя грудь, но не сказал ни слова. Не ухмыльнулся, не поддразнил — ничего. Просто стоял, глядя на меня, сжимая челюсти, и в его глазах темнело напряжение.
Он тяжело, ровно вздохнул, и этот звук заполнил комнату.
Я не отвела взгляд, несмотря на смущение.
После того ужаса, когда я думала, что потеряю его, я решила смотреть, впитывать, запоминать каждую черту, пока еще могу.
— Ванная твоя, — наконец сказал он, низко и ровно. Безэмоционально.
— Ты должен поесть, — выпалила я, чувствуя жар между бедрами и стараясь взять себя в руки. Вскочила, все еще в мягких черных штанах, шерстяных носках и кремовом свитере. — Еда, наверное, уже остыла.
Я шагнула к двери ванной, но он поймал меня за запястье.
— Я не поблагодарил тебя за помощь с той тварью, — сказал он тихо. Его пальцы дрогнули на моей коже. — А должен был.
Я пожала плечами, взгляд все равно цеплялся за его грудь — смуглую, иссеченную, мускулистую, с идеальным количеством волос, спускавшихся от груди вниз, к пупку, среди узоров татуировок.
Он был диким.
Мужчина до последней капли.
От него исходило такое тепло, что внутри у меня все вспыхнуло в пожар, не поддающийся контролю.
— Как ты сам сказал… у тебя был план, — прошептала я.
Он поднял мой подбородок одним пальцем и встретился со мной взглядом.
— Спасибо, Ариэлла.
Я улыбнулась, вспомнив нашу первую настоящую беседу, и как я благодарила его тогда, за спасение от волка. И его ответ.
— Не нужно благодарить, — сказала я шепотом.
Его усмешка подсказала, что он тоже вспомнил.
— Но, — я нахмурилась, глядя на порезы на его груди, — хочешь, я попробую тебя вылечить? Не знаю, получится ли, но могу попытаться, — внутри поднялось чувство вины за тот раз, когда я не смогла помочь Казу. — Если нет… останутся шрамы.
— Шрамы тебя пугают? — спросил он, и в голосе мелькнуло едва заметное напряжение.
— Нет, — поспешно ответила я, проводя пальцами по шраму над сердцем, едва выглядывавшему из-под ворота свитера. — А мои тебя пугают?
— В тебе нет ничего, что могло бы отвратить меня от тебя.
Сердце сжалось.
Я улыбнулась и легко коснулась его руки.
— Ну, а мне твои шрамы нравятся.
Это я хотела сказать ему еще в тот первый день, в Уорриче.
— Если тебе нравятся мои шрамы… — прошептал он, и я почувствовала, как его пальцы скользнули по моей коже. — Тогда пусть все заживает и оставит след.
Горло перехватило, и я поняла, что хочу… должна
— Можно я посмотрю на них? — спросила я, поглаживая ткань его воротника между пальцев. — Можно я… прикоснусь?
Его кадык дрогнул, он сглотнул, но все же кивнул.
Медленно я сняла с него рубашку. С плеч, по рукам, специально чувствуя жар его кожи, поддаваясь этому движению. Он был гладким там, где кожа осталась нетронутой, и шероховатым там, где пролегали шрамы. Я осторожно провела пальцем по бледно-розовой линии, тянущейся через ключицу. Потом коснулась каждого шрама, не просто изучая, как кожа поднималась и проваливалась, а запоминая, как он реагировал. Как он вздрагивал.
От удовольствия, кажется.
Я не спешила. Наслаждалась тем, как тело будто вспыхивало изнутри, как желание отзывалось в каждом нерве. Один шрам, широкий и грубый, пересекал центр его живота, чуть ниже свежих ран. Я задержала ладонь там, потом прижала ее к коже. Он напрягся и шумно втянул воздух.
Когда я попыталась отдернуть руку, испугавшись, что ему больно даже там, — он накрыл мою ладонь своей, не позволяя отстраниться.
— Ты невероятный… — прошептала я, и голос мой дрожал от восхищения.
Он ничего не ответил, но я чувствовала его взгляд.
Потом я коснулась татуировок. Вечных, но гладких.
— Сколько их у тебя? — спросила я.
— Четыреста две.
— И ты собираешься добавлять еще?
— Боги, надеюсь, нет, — ответил он глухо, и голос его потяжелел от эмоций.
Я грустно улыбнулась, не осмеливаясь лезть глубже — туда, где прятались его тайны. Когда он говорил о них, взгляд его становился потухшим, и я не хотела снова ворошить старые раны.
Мой палец остановился на выцветшем розовом следе на его бицепсе. Толстый, неровный, точно не от ножа. Может, от меча… но скорее от огня.
— Это ожог? — спросила я.
— Да, — его губы дрогнули. — Случайность…
Я кивнула и провела пальцем вдоль шрама.
— Из кузницы, — догадалась я. — А какой из них болел сильнее всего?
Я ожидала, что он покажет на шрам на лице — тот, что тянулся от глаза вниз по щеке, но вместо этого он взял мою руку и осторожно положил мои пальцы на раскрытую ладонь своей левой руки.
— Этот? — удивилась я. — На руке?
— На
Шрам был старым, но выглядел так, будто все еще болел. Будто то, что оставило его, пробралось куда-то глубже кожи, прямо под душу. Может, именно оттуда его тьма, его ярость, которую ничем не погасить.
Я провела ладонью по его животу, вдоль бока, пока не оказалась у него за спиной.
Горло сжалось. Я видела эти шрамы раньше, то, как они пересекали спину, создавая перекрещенные узоры, но вблизи поняла: его били плетью.
Меня передернуло. Я сглотнула слезы и, чтобы хоть как-то утешить его, хоть чем-то облегчить ту боль, что он когда-то пережил, я поцеловала его спину. Туда, где кожа была грубой, порванной, прямо между лопатками.
Когда мои губы коснулись изуродованной кожи, он выдохнул низко, глухо, сдавленно, будто был удивлен собственным звуком. От этого стона горячая волна пронеслась сквозь меня, из живота вниз, туда, где уже пульсировало желание.
Этот звук. Грубый. Глубокий. Неконтролируемый. Его можно было запомнить. Повторять в голове. Слушать снова и снова.
И вместо того чтобы оттолкнуть меня, он притянул меня к себе, развернул и прижал к груди.
— Элла, — выдохнул он, касаясь губами моих волос. — Моя Элла.
Его голос звучал как просьба и как предупреждение одновременно.
Я прижалась губами к его груди и подняла взгляд.
— Раньше, — прошептала я, — ты сказал, что хочешь, чтобы я узнала тебя. Так вот, я
В темноте я едва могла различить его, но тусклый свет одинокой лампы скользнул по его скулам, и на миг осветил боль, навечно отпечатанную на этом прекрасном лице.
— Ты знаешь, кто ты, — продолжила я, — и иногда я завидую тебе из-за этого.
Мой голос дрогнул, будто сам пытался удержать меня от слов, которые я, возможно, не должна была говорить. Слов, что положили бы мое сердце прямо под лезвие его топора.
— Я люблю друзей и семью, которых знаю, но… я всегда чувствовала себя чужой, просто… не на своем месте, и, если честно, я ненавидела себя за это, — я провела пальцами по его бороде, по мягким и грубым волоскам. — А теперь у меня есть ты, и я чувствую тебя так, как не знала, что вообще способна чувствовать.
Он коснулся моей щеки и заправил выбившуюся прядь волос за ухо. Я поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку, его борода колола и ласкала одновременно.
— Спасибо, — прошептала я у его кожи, улыбаясь, чувствуя, как губы касаются теплого, живого лица. — За все, что ты сделал. За все, что продолжаешь делать.
Горячий выдох сорвался с его губ и скользнул по моей коже, по шее. Я хотела запомнить это ощущение — его дыхание, его руки, его взгляд. Все. Через несколько мучительно долгих мгновений его глаза опустились на мои губы.
В нем, казалось, пронеслась тысяча битв за считанные секунды. Я пыталась прочесть в его взгляде то, что он не высказал, но не успевала — эмоции сменяли друг друга, как волны.
Тогда я приняла решение сама.
Я поцеловала его нежно, осторожно, едва касаясь губами его губ. Так легко, будто боялась нарушить магию. Я почти не почувствовала его вкус, ведь даже не знала, как правильно целовать, но дрожь удовольствия пробежала по всему телу, когда я ощутила бархатную мягкость его губ и легкое жжение от щетины. Я впитывала его дыхание, хранила тепло между нашими ртами, словно этот миг был последним.
Но он не поцеловал меня в ответ.
Когда я отстранилась и открыла глаза, его веки были закрыты. Горло сжалось, он сглотнул, и каждый его вдох и выдох будто эхом отзывался в моем теле, как если бы мое сердце билось в такт его дыханию.
Он взял мое лицо в ладони, коснулся губами моего лба и прошептал:
— Спокойной ночи, Ариэлла.
А потом развернулся и ушел, оставив меня стоять там — будто ударил в живот сильнее, чем могла бы наша кобыла.
— Почему?… — выдохнула я, едва слышно, дрожащим голосом.
Он уже открыл дверь, но остановился с рукой на ручке. И тогда, прежде чем исчезнуть в темноте коридора, я услышала его хриплый, сдержанный голос:
— Потому что, если начну, уже не смогу остановиться.
Глава 24
Во сне он целовал меня в ответ. И не только.
Во сне его шрамированные руки были повсюду — на моем теле, внутри меня. Его рот уносил меня в рай, когда касался меня, и казался адом, когда отдалялся.
Когда я проснулась, то задыхалась и не могла пошевелиться, лежа на спине. Я чуть сдвинулась, и глаза распахнулись от тупой, сладкой боли между бедер.
— Доброе утро.
Я вскрикнула и резко села в постели. Я знала, что он вернулся ночью, в полудреме слышала, как скрипит пол под его шагами и двигается стул. Сейчас же он сидел рядом, закинув ногу на ногу, подбородком опираясь на руку.
Узкие, прищуренные глаза смотрели прямо на меня.
— Давно тут сидишь? — спросила я, чувствуя, как пот выступает на затылке.
В его взгляде мелькнула насмешка. Я сглотнула, язык прилип к небу.
— Ты знала, что разговариваешь во сне, Элла?
— Что… — я глотнула воздух. — Что я сказала?
Его губы изогнулись в почти дьявольской усмешке, но он ничего не ответил.
— Черт, — выдохнула я и сдернула одеяло с ног.
Он поднялся, когда я встала, теплый, густой запах кедра окружил меня. Комната была крошечной, воздуха не хватало. Слишком близко. Слишком тесно.
— Не смущайся, если стонешь во сне, Ариэлла, — его губы скользнули по моему уху, едва касаясь, и я услышала улыбку в его низком, обволакивающем голосе. — В моих снах ты делаешь куда больше, чем стонешь.
Он поцеловал меня в висок и прошел мимо, открывая дверь.
— Одевайся. Позавтракаем и двинемся дальше.
Пламя разлилось по венам, прибивая меня к полу, но разожженная ярость пересилила растерянность, и я бросилась за ним.
— Ты жесток! — выкрикнула я, выскочив в коридор. — Ты играешь со мной, и это подло!
Он остановился. Его кулак сжался… и разжался.
Дразнил. Провоцировал.
И тут я поняла, я тоже могу играть с ним.
— Скажи, наставник, — я скрестила руки на груди, пока кровь закипала, — это то, чего мне ожидать? Когда я… займусь любовью? Мне нужно будет стонать его имя?
Он обернулся. Челюсть напряглась, ноздри дрогнули, и я поняла, что попала в цель.
— С кем, Элла? — в его взгляде плескалась опасность и ревность, густая, как яд. Он подошел вплотную, нависая надо мной, между нами остались считанные сантиметры. Чтобы встретить его взгляд, мне пришлось задрать голову. — Скажи, с кем, черт побери, ты собираешься делить свою постель?!
— Полагаю, если я выйду за Элиаса, от меня и этого будут ожидать… — начала я, но он перебил, шипя, как раненый зверь:
— Насколько я слышал, Элиас Уинтерсон — скользкий ублюдок, который сует свой хер во все, что шевелится.
Меня передернуло. Тошнота поднялась к горлу. Я попыталась не показать страх, но он все увидел.
Я заметила, как по его лицу прошла тень ярости.
— И если он тебя тронет… — начал он.
— Какая тебе разница, если он меня тронет? Он должен стать моим мужем! — возмущение прорвалось сквозь дрожащий голос, но длилось недолго. Его ярость, его собственнический взгляд выжгли во мне даже это.
— Это важно, Элла, — произнес он тихо, низко, опасно. — Важно то, чего хочешь
— Похоже,
Как я могла знать, чего хочу, если знала только его и то, что он со мной делал?
Я развернулась, готовая уйти, но его сильные, горячие пальцы сомкнулись на моем запястье. Он рванул меня к себе, и я ударилась о его грудь.
— Хочешь знать, — произнес он медленно, сквозь стиснутые зубы, — как
Мое дыхание сбилось на короткие, рваные вдохи. Его запах, его тепло, его взгляд на моих губах, на шее — все мешало думать.
— Д… да, — прошептала я.
Гэвин поймал мой подбородок большим и указательным пальцами, так, как я всегда тайно хотела. Только теперь его рука легла шире — ладонь сомкнулась на моей челюсти и шее.
Мои глаза распахнулись. Восторг, страх, трепет — все смешалось. Я поняла, что полностью в его власти.
Его губы дрогнули, заметив, как я вспыхнула. Мои щеки, горячие, покрасневшие, выдали все. От него невозможно было ничего скрыть.
— Для меня очень важно, — выдохнул он голосом низким и вибрирующим, — чтобы ты запомнила все, что я сейчас скажу.
Я сглотнула, и он напрягся, когда под его пальцами дрогнуло мое горло — такое уязвимое, живое.
— Любой мужчина, достойный того, чтобы прикоснуться к тебе, — прорычал он, и у меня подкосились колени, — должен сделать так, чтобы пальцы на твоих ногах сводило судорогой от удовольствия. Он должен довести тебя до такой жадной, безумной нужды, что ты начнешь гореть изнутри. Ты должна почувствовать экстаз настолько мощный, чтобы забыть, где ты, кто ты и что, к черту, происходит. Ты должна кричать, когда будешь разлетаться на части под руками, чье единственное предназначение — дарить наслаждение и защищать.
Он приподнял мой подбородок. Пульс бился в обнаженном горле. Мое тело умоляло воздух остудить кровь, прежде чем она закипит.
— Тебя должны боготворить — разум, тело, сердце и душу. Ты не примешь ничего меньшего. Поняла?
Мои губы приоткрылись, кровь стремительно стекала вниз, к пульсирующей точке между бедер, где разрасталось дикое, пожирающее желание.
— Я…
— Ты. Поняла? — рявкнул он, его пальцы мягко сжались на моем горле.
Я ахнула и кивнула.
— Умница, — прошипел он.
— А если этого не случится с Элиасом? — выдохнула я.
— Значит, он, блядь, делает что-то не так.
Он резко убрал руку с моего горла — кожа осталась пустой, голой, тоскующей по его прикосновению.
— А ты… ты знаешь, — я с трудом подавила порыв просто отдаться ему, — как делать
Костяшки его пальцев хрустнули — один, другой раз. Его рука прошла опасно близко к моим бедрам.
— Ариэлла, — произнес он, смакуя каждый слог моего имени. — Сейчас ты пойдешь в нашу комнату и закроешься на засов.
— Я… — мозг с трудом напомнил ногам, что нужно стоять. Все внутри было слабым, послушным, голодным по нему, даже когда я старалась выглядеть упрямой, — не хочу.
— Ты играешь в очень опасную игру, Элла, — его взгляд потемнел, голос стал низким, угрожающим. — Сделай. Это. Сейчас же.
Стиснутые зубы. Глаза, полные голода. Сладострастное, дикое напряжение, будто каждая часть его существа рвалась ко мне. У меня внутри все сжалось и рухнуло, словно я стояла перед диким зверем, готовым прыгнуть.
Я осторожно отступила на шаг и чуть не споткнулась. Еще секунда под этим взглядом, и я бы переступила грань.
Его губы скривились в хищной ухмылке.
— Беги.
Я сглотнула, чувствуя острый и пьянящий укол страха, и подчинилась. Повернулась и побежала, будто между нами остались секунды до моей последней вспышки дыхания под лапой голодного зверя.
Может, это и был конец моей жизни. Или, по крайней мере, ее конец в том виде, как я ее знала.
Дверь хлопнула между нами так быстро, что я не успела увидеть, пошел ли он за мной, но инстинкт — бешеное, древнее предчувствие, подсказывало: да.
Запыхавшись, я с силой опустила засов, как добыча, что успела захлопнуть клетку перед хищником, потому что в этот момент мой хранитель стал моим преследователем.
Гэвин Смит стоял по ту сторону двери — там, где ему и было место, чтобы защитить меня от любого, кто посмеет приблизиться.
Включая самого себя.
Он не прикоснется, но уничтожит любого, кто попробует. Он — мой величайший риск и моя единственная защита. Все это в одном теле. В одной душе.
Я никогда не чувствовала себя такой разорванной. Такой сбитой с толку. Такой возбужденной. И никогда в жизни не хотела ничего сильнее.
Я просидела в ванне целый час, прижав колени к груди. Вчера ночью я уже принимала ванну после того, как он отказал мне в поцелуе, но решила сделать это снова. На этот раз — теплую, уже остывающую. Просто чтобы усмирить раздражение.
И чтобы остудить… остальное.
Кончики моих серебристо-белокурых волос намокли и прилипли к спине и плечам. Я наблюдала, как пальцы скользят по воде от одного края чугунной ванны к другому, и каждые несколько минут пыталась призвать силу Рейнара — заставить воду двигаться без прикосновения. Ничего. Так же, как сила Виридиана исчезла после единственного использования, сегодня утром не осталось и следа Рейнара.
Как я вообще должна была сразиться с Молохаем, если могла вызывать силы только по наитию, но не по воле? Если могла тянуться к Колесу Силы, но не управляла им? И если мне удалось использовать лишь две силы богов, когда должна была владеть двенадцатью?
Я знала ответ, хотя и не хотела в этом признаваться. И могла только благодарить богов — и Симеона — за то, что они дали мне немного времени, прежде чем отправить в Пещеры, чтобы я разобралась. Я лишь попробовала вкус своей силы, но овладеть каждой из них? Взять под контроль? Этому мог научить только древний колдун.
Я заперта в тупике, пока не начну работать с кем-то, кто владеет магией. Владение мистической силой — единственное, чего не умел Гэвин, значит, это должен быть Симеон. А Бриннея всего в одном дне пути.
Я сползла ниже в ванну и вздохнула. Потом снова попыталась дотянуться до синего на своем Колесе. Снова и снова пробовала создавать простые формы из воды — безуспешно. Еще двадцать минут, и вода стала нестерпимо холодной.
Полчаса спустя я вышла из спальни в черных брюках и огромном черном свитере, который он дал мне после того, как напал в Товике. Почему я выбрала надеть его сегодня, я не знала. Чтобы подразнить? Разозлить? Порадовать? Увидеть, как он улыбается?
Наверное, все сразу.
Мои мысли и чувства к Гэвину перестали поддаваться логике. Возможно, я просто хотела вызвать хоть какую-то реакцию, прежде чем он исчезнет.
Он ждал снаружи, заслоняя собой дверной проем и заполняя весь узкий коридор своим пугающим, массивным телом.
— Успокоился? — спросила я, нарочно добавив в голос раздражение. — Или мне лучше бежать?
Он ничего не ответил, просто отступил и жестом показал пройти вперед по тускло освещенному коридору без окон, лишь с несколькими масляными лампами — трудно было понять, ночь сейчас или день, если бы не полоска света из окна спальни, прорывающаяся сквозь открытую дверь позади.
Когда я проходила мимо, его палец скользнул по свободной ткани моего рукава.
— Что? — резко спросила я, отдернув руку. — Хочешь забрать свой свитер обратно?
Он посмотрел на меня сверху вниз, нахмурив брови.
— Нет.
Когда он потянулся, чтобы взять у меня сумку, я увернулась и быстро спустилась по лестнице.
Пусть уж лучше сдастся этому между нами, или я понесу свою чертову сумку сама.
Вчера вечером я была слишком занята его ранами, чтобы рассмотреть дом. Он оказался чистым и скромным — вроде заведения Даймонда, только меньше. Хозяин где-то прятался. Наверное, услышал, как мы вышли — точнее, как
Мы заказали колбаски и яйца на крохотной кухне у входа и молча ели вместе.
Слева, напротив стойки хозяина, я заметила зеркало, которое вчера было целым. Сегодня оно было разбито вдребезги, будто его ударили кулаком. Я перевела взгляд вниз — на кровь, проступившую сквозь повязку на его костяшках. Утром я видела, что рука перевязана, но не вчера ночью. Значит, он сделал это
Я переводила взгляд с него на разрушенное зеркало.
— Заплатишь за это?
Его челюсть напряглась, будто он сдерживал ярость, но он не отвел взгляда, пока доставал из кармана небольшой мешочек с монетами и с глухим, нарочито тяжелым звуком бросил его на стойку хозяина. Я позволила его взгляду следовать за мной, пока относила тарелку на кухню, благодарила добродушную пожилую повариху и выходила за дверь.
Весь день он был холоден и отстранен, впрочем, как и я. То, чем мы стали — вспышкой пламени в один миг, ледяной сталью в другой — не навсегда. Я плохо понимала, что такое дружба, у меня почти не было ее, но даже я знала — так
Когда мы сели на лошадь, я оставила на себе волчью шкуру, словно барьер между его грудью и моей спиной. Мы ехали на юго-восток, сквозь все более густой лес. Молчали. Я сосредоточилась на мире вокруг: белоснежные сосны, голые клены, рябина, цепляющаяся за камни. Местность напоминала запад Вимары — каменистая, коварная, и все же завораживающе прекрасная.
Если до Бриннеи оставался всего день верхом, значит, мы уже близко к океану.
Я никогда не видела океан. Джемма бывала на западных берегах Нириды, у побережья Авендрела, но не так далеко к востоку, как Бриннея. Она рассказывала о южном прибрежном городке Перадине, где летом женщины носили лишь узкие полоски яркой ткани и ходили босиком. Они были готовы — и рады — лечь в постель с любыми приезжими мужчинами, поэтому место пользовалось особой популярностью у холостых воинов из Пещер, когда те были вне службы.
Мне не хватило смелости спросить, как часто туда наведывался Элиас.
— Все в порядке? — его низкий голос, густой от тревоги, обдал меня, как теплая волна. Я вздрогнула, мы не говорили уже несколько часов.
— Да, — соврала я. — А что?
— Ты побледнела на три тона, — его большой палец едва коснулся моей щеки. — Что-то тебя тревожит.
Я фыркнула и нервно усмехнулась.
— Пугающе наблюдательно, — он промолчал, и, не выдержав паузы, я добавила: — Не хочу об этом говорить.
Теплое дыхание недовольного выдоха коснулось моей шеи.
— Для протокола, — начал он спустя некоторое время, — я не хочу быть с тобой… жестоким. Правда в том, что я не прикоснусь к тебе. Но столь же верно и другое: я не способен держаться от тебя подальше. Вся моя жизнь, Элла, рядом с тобой — нескончаемая битва между этими двумя истинами.
Я тяжело выдохнула, позволив себе чуть расслабиться и привалиться к нему спиной. Все еще злилась, но в то же время жадно тянулась к его защите. Ритм копыт по твердой земле убаюкивал, и злость таяла.
Рядом с ним невозможно было долго злиться — он давал ощущение безопасности. Он глушил мое одиночество.
Я перебирала край волчьего меха и вздохнула.
— Расскажи еще что-нибудь о себе.
Его губы едва коснулись макушки моей головы, и сердце дернулось, будто сорвалось в галоп.
— Что бы ты хотела знать?
— Где ты вырос?
— В Бриннее, — я услышала улыбку в его голосе.
— Бриннея — твой дом?
— Когда-то была. Давным-давно. С тех пор я жил во многих местах, но ни одно из них не могу назвать домом.
Тропа резко пошла вниз, к оврагу. Кобыла шла уверенно, но я почувствовала, как скольжу вперед в седле. Держа поводья одной рукой, Гэвин обхватил меня за талию и притянул к себе, не давая соскользнуть. Не думая, я положила ладони в перчатках на его руку, прижимавшую меня.
— Какое место тебе нравится больше всего? — спросила я.
— Я вырос в ремесленном квартале, к югу от старого дворца, но потом построил домик на самых южных окраинах Бриннеи, у берега залива Виндкрест. Меж камней и деревьев, спрятанный от посторонних глаз. Этот домик — мое любимое место.
— Дворец? — переспросила я. — Какой дворец?
Рука Гэвина, лежавшая у меня на животе, чуть сжалась.
— Бриннея — это земли рода Уитлоков. Симеон, Кристабель, ее муж и… — он осекся и прочистил горло. — И их замок стоял прямо на морских скалах, глядя вниз на город, но теперь от него остались лишь руины.
За четыреста лет — не удивительно.
— Мы будем близко к руинам завтра? — слово
— Да. Если хочешь, я покажу тебе.
Я сжала его руку.
— Да, я бы очень хотела…
Лошадь вдруг издала мучительный ржущий крик и споткнулась, теряя равновесие. Я инстинктивно вцепилась в лук седла, чтобы не свалиться.
— Черт, — выругался Гэвин и, прежде чем я успела понять, что происходит, спрыгнул с седла, потянув меня за собой. Мои ноги коснулись земли, но он не отпустил меня, сильно держа в руках.
Черная кобыла рухнула на колени, потом на бок. Я вскрикнула, увидев стрелу, торчащую из ее плеча, и попыталась вырваться, чтобы подбежать к ней, но…
— Инсидионы, — Гэвин перехватил мою руку и кивнул на группу человек десяти, собравшихся в тени деревьев справа. На них были черные боевые доспехи с кроваво-красным знаком — голова быка, выгравированная на груди. Некоторые были в плащах с капюшонами, другие без, и их лица и шеи были покрыты зловещими татуировками: черепа, кости, непонятные символы.
Один из них, я заметила, держал пустой лук и колчан, полный стрел — таких же, как та, что вонзилась в нашу кобылу.
Они были слишком близко. Слишком близко, чтобы мы успели скрыться.
И шли прямо на нас.
Я ахнула, когда Гэвин прижал меня спиной к себе и холодное лезвие его клинка легло к моей шее осторожно, но твердо.
— Что ты…?
— Ты мне доверяешь? — шепнул он мне прямо в ухо.
Слова застряли в горле, поэтому я просто кивнула.
Он сдвинул губы к моей шее, пряча лицо под моими волосами, и я поняла, зачем: чтобы они не видели, что он шепчет. Несмотря на страх, от его дыхания на коже сосредоточиться было почти невозможно.
— Сделай вид, что ты в ужасе, — приказал он негромко. — И когда я скажу слово
Они приближались быстро, между нами оставалось двадцать шагов, не больше.
— Хорошо, — выдохнула я сквозь сжатые зубы, боясь кивнуть, чтобы не привлечь внимания.
Их предводитель был без маски и капюшона. Высокий, лысый мужчина средних лет с ледяными голубыми глазами и тонкими красными губами. Остальные окружали его, но смотрели на меня. Все.
— Привет, Смит, — прохрипел Инсидион ледяным голосом.
Меня затошнило от того, как «знакомо» он произнес имя Гэвина… как будто они знали друг друга.
— Черно, — отозвался Гэвин голосом холодным, почти дьявольским. Я почувствовала, как его губы скользнули к моему виску в кривой, зловещей усмешке. — Давненько не виделись.
Глава 25
Порыв яростного ветра прошелестел по тропе, где мы стояли. Деревья задрожали, и я вместе с ними.
— Всегда рад встрече, — лениво ответил их предводитель. — Давно думаю, куда ты подевался.
Его ледяно-голубые глаза скользнули по мне, голова чуть склонилась набок с жутким, почти детским любопытством. — Но, похоже, ты не скучал.
Он что-то жевал, потом с отвратительным чавканьем собрал слюну и сплюнул вязкий, густо-черный комок на землю. Улыбнулся моей гримасе отвращения и сделал несколько шагов вперед.
— Она… аппетитная, — прошипел другой Инсидион, встав рядом с Черно. Кожа смуглая, лицо в татуировках — черепа, кости, незнакомые символы. Глаза — две ненормально темные сферы. Он облизнул губы. — Дашь нам попробовать кусочек, прежде чем убьешь ее?
Я напряглась в хватке Гэвина, но он сжал меня едва заметно, успокаивающе.
— Ты же знаешь, я не люблю делиться своими игрушками, — хрипло усмехнулся Гэвин.
Я втянула воздух. Зло, звучащее в его голосе, было слишком правдоподобным.
Черно щелкнул кнопкой, выкинув лезвие, и стал перекатывать нож между пальцами. Остальные Инсидионы заржали, приближаясь.
— И я ее еще не взял, — прорычал Гэвин, оттаскивая меня на шаг назад. — Она только моя… ничья больше.
Лезвие у моего горла чуть надавило, не прорезав кожу.
— Попробуете хоть что-то, и я перережу ей глотку. Холодной она не доставит удовольствия никому.
Ледяные глаза Черно скользнули по моему телу сверху вниз.
— Она выглядит свежо. Думаю, на ощупь будет приятна при любой температуре.
В животе сжалось, будто внутри завопило предчувствие. Глаза защипало, слезы текли сами по себе, настоящие, не притворные. Одна упала на руку Гэвина, туда, где его ладонь лежала под моим подбородком, и я почувствовала, как его ярость дрожью прошла по груди, ударив в мою спину.
— Моя, — зарычал он, его гнев стал собственническим. — Она. Моя.
И это, я знала, было правдой.
Черно закатил глаза.
— С тобой всегда эти игры, Смит. Такой раздражительный. Хотя… поразительно, но я ведь ни разу не видел, чтобы ты действительно трахал женщину, несмотря на твои мерзкие рассказы.
— Мужик не имеет права на уединение? — холодно бросил Гэвин. — Мне нравится быть последним, что они видят, пока я выжимаю из них жизнь.
Я невольно всхлипнула.
Гэвин, почти незаметно, провел большим пальцем по моим ребрам в попытке успокоить.
— Докажи, — оскалился Черно, склонив голову набок. — Ну-ка согни ее прямо здесь и покажи нам, как она орет, пока ты ее рвешь.
Гэвин низко, мрачно, почти животно засмеялся, а потом, словно хотел вырвать почву у меня из под ног, прикусил мою мочку уха и, почти мурлыча, прошептал:
— Для начала давай насладимся
Он толкнул меня с убедительной силой, и я рухнула в холодную грязь сбоку. С хрипом оттолкнулась ладонями и рванула вперед, прочь от него.
Позади раздался леденящий душу звон стали о сталь и звук рвущегося мяса. Я считала. Успела дойти до двадцати, и все-таки оглянулась. Никто не гнался за мной, потому что трое уже были мертвы.
На земле, среди тел, лежала голова.
Голова Черно.
Я застыла на полпути, зная, что он потом меня за это отчитает, но я не смогла двигаться дальше, любопытство и ужас победили. Справа стоял древний дуб. Я метнулась за него, скрывшись за толстым стволом.
И смотрела.
Смотрела, как он их убивал.
Они были для него ничем.
Ничем.
Он убивал плавно, точно, и не был похож на себя того, кто сражался с чешуйчатым зверем — там он играл.
Здесь — нет.
Это были почти люди.
А человек не был ему ровней.
Он не смеялся, пока убивал.
Ни улыбки, ни ухмылки.
Когда он выдернул саблю из глотки одного, его клинок уже вонзался в череп другого.
Он знал, где каждый из них.
И вырезал всех.
Я вспомнила слова Эзры в храме — предупреждение, которому сейчас не последовала.
Справедливое предупреждение, потому что передо мной стояла сама смерть — гнев и тьма, закованные в кровь.
Он носил ее, как доспех.
Как силу.
Когда последнее тело рухнуло, я вышла из-за дерева.
Он тут же нашел меня глазами, всадил оба оружия в землю и выругался.
— Я сказал тебе бежать.
Он стер кровь с лица тыльной стороной ладони — без толку, ее было слишком много — и пошел ко мне.
Мое тело дрожало, страх был виден невооруженным глазом, но я не сдвинулась с места.
— Ты не должна была этого видеть, — его шаги замедлились, брови нахмурились от беспокойства, он вглядывался в мое лицо, оценивая страх. — Тебя не должно было быть здесь.
— Я не собиралась тебя бросать, — ответила я.
— Должна была бросить! — выдавил он через зубы. — Черт возьми, Элла, ты должна бежать, когда я тебе говорю, бежать и бросить меня с тысячей клинков у горла, только чтобы спасти себя, и не колебаться ни секунды!
Я сглотнула и покачала головой.
Он снова выругался и провел руками по лицу. Я чуть не бросилась к нему, чуть не обвила шею и не вцепилась, но тот отстраненный холод, что я слышала в его голосе, когда он говорил с этими Инсидионами, все еще стыл по венам.
— Откуда ты их знаешь? — я помахала в сторону разбросанных тел, хотя старалась не всматриваться в детали, и так видела достаточно.
Он сделал шаг ко мне, и я отступила.
С мольбою в глазах он признался…
— Мне приписывали игру на несколько сторон.
— Так на чьей ты стороне теперь? — тело мое содрогнулось от ужаса, но ответ был мне понятен и без слов. Если бы я сомневалась — убежала бы. Уже бы пересекла реку и не оглядывалась.
— Элла, — он сократил расстояние. Я споткнулась о корень дуба, но он поймал меня обеими руками.
— Молохая или Симеона? — рявкнула я. — Потому что то, что ты говорил им…
— Войны не выигрывают одни лишь мужчины с чистыми и честными намерениями, Ариэлла, — прорычал он. — Их выигрывают те из нас, кто готов жить во тьме, — он взял мою левую руку и приложил ее к своей груди. — Я не на стороне Молохая. Я не на стороне Симеона. Я на твоей стороне. Только на твоей, — другой рукой он взял мою, державшую нож, приподнял ее и приставил лезвие к своему сердцу. — Если когда-нибудь я не встану на твою сторону, возьми этот нож и вонзи его мне в сердце.
Я опустила руку с ножом.
— То, что говорили про твои неприятные рассказы… про женщин и угрозы… — из горла вырвался ужасающий звук. Сердце знало, но я все равно спросила. — Скажи мне, что ты не…
— Последняя женщина, к которой я прикасался так… — он с трудом сказал это, его широкая грудь судорожно дернулась под тяжестью правды. Боль проскользнула в его взгляде.
— Твоя жена? — прошептала я, произнося это за него, потому что это было легче, чем ждать, что он скажет. Это ранило меня.
— Да, — тихо ответил он.
Но мягкость исчезла, стрела вонзилась ему в плечо. Практически сразу, как только она прошила бицепс, его кулак сжался вокруг нее.
— Мать твою… сука! — он резко вдохнул, задержал дыхание и вытащил стрелу; плоть хлюпала, кровь фонтанировала из глубокой дыры, — и тут же толкнул меня за себя. В стороне оказался еще один Инсидион, видимо их было на одного больше, чем я посчитала раньше. Я взглянула на рану в плече Гэвина и впервые в жизни была благодарна за чью-то ужасную меткость.
Оставшийся Инсидион был крупнее прочих, он не уступал в росте даже Гэвину. Он бросил лук и обнажил длинную изогнутую саблю, но Гэвин мощно врезал ему прямо в лицо. Еще раз, и еще. Тот пошатнулся от силы ударов, пока не сумел размахнуться одним свирепым рубящим взмахом.
Я закричала, когда сабля прошибла плечо Гэвина. Клинок прорезал куртку и выпустил реку крови. Вместо того чтобы отшатнуться, как нормальный человек, Гэвин прижал ладонь на тыльную сторону лезвия сабли, с улыбкой встречая давление на свою кожу.
Я пыталась призвать силу, потянулась к колесу в храме, но шок последних минут обессилил меня, и колеса там не было. В бессилии я наблюдала, как Гэвин с улыбкой голой рукой оттолкнул лезвие и взялся за стрелу.
Взгляд противника просветлел в страхе, он дрогнул, дыхание его сбилось. Чем больше Гэвин вдавливал стрелу через свою же рану, тем шире росла его зловещая улыбка.
Пока, в конце концов, Гэвин не протолкнул ее сквозь себя в шею Инсидиона и не откинул его на бок, как ненужный кусок гнилого мяса.
Он посмотрел на меня, и бесчувственная отстраненность сменилась в глазах ужасом — тем ужасом, которого я не еще никогда не видела в его прекрасных карих глазах, они расширились, и он заре…
— Сзади!
Он ринулся ко мне, но на этот раз не успел. Все произошло так стремительно, что шанса не оставалось.
Шея нападавшего была на уровне моих глаз — это все, что я увидела, прежде чем в мою сторону метнулась рука с клинком из-под плаща, и я завопила. Резкий проворот раскаленного металла в боку стал невыносимым катализатором.
Надо было выбирать. Его жизнь или моя.
Питаясь яростью, болью и отчаянием, я закричала и вонзила свой клинок в горло нападавшего. Горячая, липкая кровь хлынула через мою ладонь и растеклась по запястью. Запах меди врезался в ноздри.
Только когда клинок прорезал плоть, я впервые увидела его лицо. Инсидион — просто человек в последние мгновения своей жизни — умоляюще смотрел на меня снизу вверх. Его темно-зеленые, цвета густого леса глаза я запомню в кошмарах. Не татуировки черепов, изуродовавшие лицо, не уродливый шрам, разрезавший рот. Только глаза. Страх в них. И то, как, с последним выдохом, этот страх, вместе с радостью, ненавистью, покоем, смехом — исчез.
Он упал на землю.
Замертво.
Из моего горла вырвался сдавленный, надорванный вопль, и я попятилась. Клинок в моей руке… рука, вся в крови. Я видела, как жизнь покидает эти зеленые глаза.
— Элла, — Гэвин подхватил меня сзади, прижимая к себе рукой, перекинутой через грудь.
Я с ужасом смотрела на пальцы, обагренные красным. Странно — такие маленькие, знакомые руки с судорожно дрожащими пальцами могли убивать.
— Все хорошо. Все хорошо, слышишь? — его пальцы медленно потянулись к рукояти. — Отдай мне клинок, милая.
Я подчинилась, рыдая от боли, пронзающей бок, горячей и жгучей. Когда он забрал у меня оружие, я прижала ладонь к влажному, липкому пятну ткани — туда, где огонь боли выжигал тело у талии.
Каждое движение отзывалось криком мышц, будто в меня вонзили раскаленный прут. Я подняла руки перед глазами, и дыхание сбилось, когда поняла, что не могу различить, где кровь убитого, а где моя.
Гэвин обошел меня и опустился передо мной на колени. Он взглядом проследил от моих рук к ране, низко на животе. Через секунду его обычно смуглое лицо стало мертвенно-бледным.
— Нет, — выдохнул он. Руки, еще недавно уверенно державшие саблю во время бойни, дрожали, когда он потянулся к подолу моего свитера. Весь он был воплощением паники. — Нет, нет, нет…
— Гэвин…
— Нет! — рявкнул он, опуская меня на землю и рухнув на колени вместе со мной. Он сорвал ткань, дыхание вырывалось неровно, почти с хрипом. Ни следа того дикого воина, которого я знала. — Пожалуйста… нет, нет…
— Гэвин, дыши! — потребовала я, на этот раз тверже. Рана болела, но я не обращала внимания — он задыхался, и я видела, что в нем что-то сломалось. Я и представить не могла, что он способен чувствовать такой парализующий ужас.
Режущая боль будто разрывала меня на части, но я еще держалась. Кровь сочилась, но не била фонтаном — лезвие вошло не слишком глубоко. Сквозь слезы я видела достаточно, чтобы понять это.
— Все в порядке, — я подняла дрожащие руки к его лицу и заставила посмотреть на меня. — Все в порядке.
Его в безумии распахнутые глаза блуждали между моим лицом и раной; он касался кожи вокруг пореза, словно пытался удержать меня, собрать обратно, починить. Я делала то же самое, когда нечаянно ранила его. Когда думала, что он умрет, и знала, что не вынесу этого страха больше никогда.
И теперь я видела то же самое, только отраженное во сто крат в его глазах.
— Все в порядке, — прошептала я снова, морщась от боли.
Гэвин выдохнул с облегчением, взгляд его прояснился. Он быстро оценил повреждение — рану нужно было обработать, но она была неглубокой, находилась низко, над бедром, не задевая ни органов, ни артерий. Боль адская, но рана не смертельная.
— Элла, — выдохнул он.
— Да.
— Ты в порядке.
— Да.
Он обхватил мое лицо ладонями и поцеловал в лоб. Никому из нас не было дела до того, что он весь в крови.
— Ты в порядке, — повторил он снова может, мне, а может, себе. Еще один украденный, быстрый поцелуй в мой лоб. Потом он осторожно уложил меня и снял куртку. Сложил ее так, чтобы чистая подкладка оказалась снаружи, и подсунул под мою голову. — Не двигайся.
Я послушалась, глядя вверх в серое небо вечерних сумерек, считая вдохи. Когда он вернулся, на коленях рядом с ним был сверток бинтов и фляга. Он протянул мне руку, и я сжала ее, когда ледяная вода обожгла рану. Стиснула зубы, но не издала ни звука. Он просунул ладонь под спину, чтобы приподнять меня и обернуть бинт вокруг туловища.
Я попыталась дотронуться до его раненого плеча.
— А твоя рука?
— Да пошла она, моя рука, — буркнул он и прижал мои пальцы к губам, целуя костяшки.
Несмотря на пылающий прут боли в боку, внутри меня вспыхнуло то самое беспомощное, тихое трепетание.
— С нашей лошадью все в порядке? — спросила я, лишь бы отвлечься.
— Нет, — он осторожно обернул вокруг моего торса еще один виток бинта. — Стрелы были ядовитые. Я успел вытащить свою достаточно быстро, но она… — короткий взгляд метнулся туда, где она лежала, и он покачал головой. — Ее ранило дважды, в плечо и в шею, — еще несколько оборотов ткани вокруг моей талии, и он закончил. — Пока что этого хватит, — он опустил подол свитера, чтобы прикрыть повязку. — К востоку отсюда, в нескольких часах ходьбы, есть хижина. В это время года там никого не бывает. Не так далеко, как я рассчитывал пройти сегодня, но там безопасно, сможем передохнуть.
С его помощью я поднялась и, прихрамывая, подошла к черной кобыле. Наши сумки все еще висели на седле.
Ее глаза были закрыты и спокойны, словно она просто спала, но сильная грудь больше не поднималась и не опускалась, из ноздрей не вырывалось облачко дыхания. Кровь струилась из ран, мерцая в холодном воздухе.
— Она сильно страдала?
— От первых попаданий — да, — он крепко удерживал меня за локоть, пока я опускалась рядом с ней. — Но потом уснула. Яд остановил сердце. Она ушла тихо.
Щеки мои были мокрыми от слез. Я смотрела на длинное, мощное тело существа, когда-то дикого и свободного, всегда буду помнить те короткие мгновения, что она подарила мне. Каждый раз в мечтах о свободе, я буду думать о ней. Несправедливо, что она покинула этот мир ни с чем, после всего, что подарила.
— Что тебе нужно? — спросил он, заметив, как я ищу глазами свой мешок.
— Моя сумка, — промерзшая земля хрустнула, когда он пошел за ней. — Внутри есть одеяло — фиолетовое с бордовым.
Он потянулся через тело кобылы, открыл сумку и достал покрывало.
— Это из твоего дома, из Уоррича, — он опустился рядом, передавая мне ткань.
— Не знаю, был ли он когда-нибудь моим домом, — я развернула одеяло и укрыла им голову и шею лошади. — Это глупо? Просто… — я всхлипнула, хватая воздух рваными вдохами, — оно было нашим с Олли. Я просто хочу, чтобы оно осталось ей.
— Нет, — он вплел свои шершавые, теплые пальцы в мои спутанные волосы и поцеловал меня в макушку. — Не глупо, Элла.
Я положила ладонь ей на бок, сдержала слезы и прошептала:
— Да будет бег твой легок на земле богов.
А про себя добавила:
Я повернулась, чтобы подняться, опираясь на его крепкую руку.
— Не знаю, как долго смогу идти.
— Мы не будем это проверять.
Земля ушла из-под ног, и я оказалась у него на руках.
Глава 26
Я не знаю, как долго он нес меня. Часы, может быть. Обжигающая боль над бедром мешала мне держаться в сознании, а хруст гравия и земли под его тяжелыми шагами убаюкивал, заставляя проваливаться в сон.
Когда мы добрались до хижины, вокруг была сплошная темнота, только яркие звезды и растущая луна освещали ночное небо.
Он разбудил меня своим низким, спокойным голосом:
— Мы пришли.
Крыльцо скрипело и стонало под нашим весом. Вся хижина задрожала от грубой силы его пинка по двери, та со звоном ударилась о стену, и он перенес меня через порог.
— Это было обязательно? — я поморщилась от боли, вызванной собственной усмешкой.
— У меня не было свободных рук, — в темноте на его лице мелькнула тень улыбки.
— Чей это дом? — спросила я, осматриваясь. Домик был чистым и маленьким: кухонный уголок, двуспальная кровать, чугунная ванна, туалет и ручной насос у раковины.
— Семьи Даймонда, — ответил он, усаживая меня на кровать. — Никто нас здесь не найдет.
— Даймонд — твой кузен, — я сжалась от боли, когда он поддержал меня за ребра. — Значит, все-таки это дом твоей семьи?
Он усмехнулся, присев передо мной на одно колено.
— Дальний кузен.
Прежде чем я успела возразить, он уже развязывал шнурки на моих ботинках, потом снял шерстяные носки. Я подняла взгляд и увидела напротив нас большое зеркало, прислоненное к стене. Пыльное, но достаточно чистое, чтобы видеть отражение. И его отражение… было тем еще зрелищем. Он стоял на коленях, голову склонил, будто в смирении перед мимолетным спасением, которого жаждал всей душой.
— Не думала, что увижу тебя на коленях столько раз за один день, — тихо пошутила я. — Такой могущественный воин, преклонивший колени перед слабой королевой.
Он замер, держа ладони на задней стороне моих ног.
— Ты даже не представляешь, как легко заставляешь меня пасть на колени, — произнес он глухо. Его пальцы скользнули по коже моих икр вверх, к чувствительной ямке под коленом, и обратно вниз. — Ты — мечта.
Он поднял правую руку, коснулся моей щеки и провел пальцем от линии челюсти к губам, раздвигая их большим пальцем.
— Мне не попасть в рай, — прошептал он, — но я молю богов быть милостивыми и отправить меня туда, где я смогу видеть тебя. Только тебя, — его пальцы запутались в моих волосах. — Потому что если я не смогу смотреть на тебя в вечности, пусть моя душа просто перестанет существовать. Ты самое восхитительное создание на этом свете.
Мое лицо исказилось от непонимания — как он может шептать такие слова, когда его сердце все еще принадлежит жене? И все же я выдавила из себя, сквозь сжавшееся горло и боль в груди:
— Столько сладких слов, и все равно не поцелуешь меня?
Он покачал головой с глазами, полными сожаления.
— Я же сказал, почему.
Да. Потому что не сможет остановиться. Для меня это звучало как слабое оправдание, но если для него этого было достаточно — мне оставалось лишь уважать его выбор. По крайней мере, попытаться.
Я опустила его руки со своего лица, стараясь не смотреть на то разочарование, которое сама же ему причинила. Отвела взгляд в зеркало и пожалела. Раньше я слишком была сосредоточена на нем, чтобы заметить, сколько крови покрывает мои руки, волосы, лицо, шею. Кровь мужчины, которого я убила.
— Мне нужна ванна, — мой голос стал глухим, ледяным. — Смыть это.
Ровное дыхание сорвалось на прерывистые вдохи. Я указала на свое отражение:
— Мне нужно это смыть.
Он посмотрел на чугунную ванну в углу, потом снова на меня.
— Тебе нельзя мочить рану, она еще свежая.
— Мне… плевать. Мне нужно избавиться от этого. От крови.
Он обернулся, подошел к ванне и схватил губку со стола рядом. Потом подтащил к ванне ведро и наполнил его водой.
— Раздевайся, — сказал он, открыв ящик маленького шкафа и бросив мне четыре чистых полотенца. — Два постели под себя, остальными укройся. Ложись.
— Что? — я сглотнула.
— Сними одежду, Элла, и ложись.
— Что? — переспросила, сдавленно. — Что ты собираешься делать?
— Смыть с тебя кровь, — спокойно ответил он, бросая в ведро кусок мыла. — Скажи, когда будешь накрыта.
— Я… я могу сама, если тебе тяжело…
— Ты ранена. Я помогу.
Он разжег огонь в очаге за ванной. Как только пламя взвилось, хижина наполнилась мягким, манящим теплом. Я посмотрела на полотенца в руках и тяжело вздохнула.
Похоже, это будет больно. Во всех смыслах.
Когда я подняла руки, чтобы стянуть черный свитер, резкая боль пронзила бок волнами, снизу вверх и обратно. Я тихо выругалась сквозь зубы.
— Ты в порядке? — он по-прежнему стоял ко мне спиной, снимая куртку. Рукава черной рубашки он закатал до локтей, потом потер затылок.
— Да, — прошипела я от боли, все же стягивая свитер через голову. — Да, просто… больно.
Каким-то образом, медленно и осторожно, я смогла избавиться от брюк и нижнего белья, не рухнув на пол. Пока я раздевалась, он взял губку и вымыл свое лицо, руки, шею так, что не осталось ни следа крови.
Полотенца были цвета слоновой кости и пахли чистотой, что странно для хижины посреди леса. Хотя, зная изысканный вкус Даймонда, я не особо удивилась.
— Я прикрылась, — сказала я.
Он повернулся, но взгляд не поднял, только подтянул к кровати ведро с водой и опустился передо мной на колени.
Я чуть сдвинулась, и полотенце сползло по левому плечу, хоть и не настолько, чтобы что-то оголить.
— Не роняй полотенце, — голос у него стал коротким, жестким, челюсть сжата. — Это… — он прочистил горло, — чтобы не намочить рану.
Да, чтобы не намочить рану. Только вот тело, сжимающееся от жара под кожей, знало — я полностью обнажена под этим тонким полотенцем. Он жестом показал, чтобы я легла.
— Подожди, — жар прилил к щекам, будто стыд сам потек по коже. Позволить ему видеть меня в его рубашке, когда мы купались, — это одно. Тогда я была прикрыта. И сейчас, под полотенцами, я тоже вроде бы скрыта, кроме плеч и коленей, но если я лягу… откроется все остальное. Остальное… то, чего я боялась показать. — Я не знаю, как выгляжу для мужчины, когда… без одежды.
Опасность и тьма закружились в его взгляде.
— Ты вроде бы говорила, что доверяешь мне, Элла? — спокойно спросил он.
Я кивнула.
— Тогда доверься и в том, что последнее, чего тебе стоит бояться в этой жизни, в другой, в смертной или вечной, — это того, что мне не понравится, как ты выглядишь нагой.
Я уставилась на него, глаза расширились, щеки вспыхнули. Огонь прошелся по низу живота, и я с трудом втянула дрожащий вдох.
— Поняла? — его низкий голос звучал напряженно.
Я кивнула, сглотнув сухость во рту.
— Хорошо, — он кивнул на кровать. — Теперь ложись.
С неуверенным выдохом я опустилась на постель, остро ощущая касание ткани к открытой коже. Он смотрел на меня, но когда полотенца начали сползать, его внезапно чрезвычайно заинтересовали собственные сапоги. Я поправила полотенца, прикрыв грудь и талию.
— Гэвин? — позвала я.
— Да?
— Если ты не целуешь меня, потому что боишься не остановиться, — слова сорвались поспешно, — мне трудно понять, чем это проще или… безопаснее для тебя.
— Это… практично, — выдохнул он, хотя голос звучал так же натянуто. Он сел на край кровати, глядя в пол. — Тебе нужна помощь.
То, что пульсировало внизу живота, горячее и влажное, не имело ничего общего с «практичностью». Я услышала, как он окунул губку в воду, и задержала дыхание, ожидая первого прикосновения.
— Может быть немного холодно, — пробормотал он.
— Может, это даже к лучшему, — прошептала я.
Он тихо, нервно усмехнулся и приложил губку к моему лбу. Я ахнула и вздрогнула. Холодная. Еще бы.
— Хочешь поговорить о том, что случилось сегодня? — спросил он, будто спасая нас обоих от неловких звуков моего дыхания. — Про того Инсидиона.
Наши взгляды встретились. Я знала — вина и боль ясно читались на моем лице, когда он добавил:
— Ты защищалась.
Я отвела глаза, закрыла веки и сосредоточилась на прохладных касаниях губки. Он осторожно смыл кровь с моих волос, раскинутых по подушке, никуда не торопясь.
— Я знаю, что должна была это сделать, — сказала я наконец. — Иначе бы погибла.
Он взял третье полотенце, сухое, и бережно промокнул остатки влаги с моего лба, носа и щек.
— Но я боюсь, что каждый раз, когда закрою глаза, буду видеть, как его взгляд гаснет.
— Некоторое время — да, — тихо ответил он. Губка в его руке, чуть согревшаяся от трения, медленно двигалась по моей коже вдоль линии челюсти, затем по шее, осторожно, как будто он боялся сломать меня.
— Со временем станет легче? — спросила я.
— Я не могу ответить за тебя, — он сполоснул губку и провел ею по моему левому плечу. — Но мне стало. Хотя, думаю, в первый раз, когда я убил человека, я вообще не сожалел об этом.
— Кто это был? — я посмотрела на него и не нашла в его взгляде ни капли тепла.
— Кто-то, кто обидел кого-то, кого я любил.
Я почти не сомневалась — речь шла о его жене, но спросить побоялась. Не хотела, чтобы наши последние минуты были о ней. Может, это эгоизм, но мне было все равно.
— Ты убил того, кто это сделал?
Он неторопливо провел губкой от моего плеча вниз по руке. Я закрыла глаза, губы разошлись, дыхание стало поверхностным. Позволила себе раствориться в этом успокаивающем движении.
— Его должны были наказать задолго до того, как я добрался до него, — он сполоснул губку одной рукой, а другой мягко промокнул полотенцем мою шею, ключицу, левую руку, затем повторил на другой стороне. — Но не наказали. Поэтому я сделал это сам.
После того, что я видела сегодня, я знала — он не колебался ни секунды. Никаких угрызений совести. Только смерть.
— Когда ты сражался с тем Инсидионом, что сбежал, — продолжила я, — это было похоже, будто ты… озверел. Будто тебя больше не было.
Он сосредоточенно вытирал мою руку, избегая взгляда.
— Прости, если я тебя напугал.
— Я не боюсь тебя, я боюсь
Он застыл. Я схватила его за руку.
— Я не смогу уйти в Пещеры, пока не удостоверюсь, что с тобой все будет хорошо.
На его лице проступило раздражение, искажая грубые черты.
— Ариэлла, — произнес он, глухо, сдерживаясь, — твое чертово путешествие в эти Пещеры — последнее, о чем я хочу сейчас думать.
— Я ненавижу мысль о том, что ты останешься один, — я не отступала. — Мне нужно знать, что с тобой все будет в порядке.
Тьма окутала его, будто живая. Его ярость, словно существо с собственной волей, взвилась и ударила, стоило мне попытаться ее коснуться. Она боролась за власть надо мной, над ним, над каждым, кто хотел его освободить.
— Расскажи, откуда у тебя этот шрам, Элла, — его голос стал резким.
Я проследила за его взглядом к старому, почти белому шраму чуть выше сердца.
— Не знаю, — пробормотала я, подтягивая полотенце, чтобы прикрыть след. — Он появился, когда я была маленькой. Я спрашивала, но Элоуэн ничего не сказала. Ты же не помнишь все свои шрамы, верно?
В его глазах сверкнула тоска.
— Я помню все.
Я попыталась найти хоть что-то, что могло бы ослабить напряжение в его теле, хоть чуть-чуть успокоить то, что разрывает его изнутри.
— Это, должно быть, утомительно, — тихо сказала я.
Он застыл, и я затаила дыхание.
И вдруг он опустил голову и рассмеялся.
— Боги, я лю…
Он оборвал себя, будто слова обожгли язык. Мой желудок сжался, сердце рухнуло куда-то вниз, а в горле застрял ком. Но он остановился. Значит, то, что он собирался сказать, не было достаточно важным или достаточно истинным.
И это хорошо, сказала я себе. Потому что он не может.
Гэвин прочистил горло.
— Я проверю твою рану.
Я кивнула, боясь доверить голосу хоть звук.
Потолок хижины был серым, грубым и безликим, но я нахмурилась, сжала челюсти и уставилась в него, будто это самое интересное, что я когда-либо видела. Изучала каждую выцветшую древесную прожилку, лишь бы не дать ему заметить слезы, вызванные несказанными словами и невозможной правдой.
И все же, пока он ухаживал за мной, грусть отступила. Мое тело отозвалось, будто знало его на каком-то ином, глубинном уровне, и как бы разум ни сопротивлялся, в его присутствии я не могла оставаться в отчаянии. Только чувствовала себя в безопасности. Свободной.
Его руки были опасны, но нежны, а нежность эта предназначалась только мне. Я это чувствовала.
Если бы он опустил ладонь чуть ниже пупка, он бы ощутил жар, собравшийся там. Ту напряженную, мучительную влажность, что заставляла меня едва не выгибаться навстречу его касанию, несмотря на боль. Всего один его палец, и я бы забыла обо всем.
Мое дыхание сбилось, мысли понеслись вскачь. Бедра сами собой двигались, прося, умоляя. Его ладонь крепко легла мне на живот, удерживая. Я почувствовала, как он наклонился ближе, горячее дыхание коснулось моей кожи. Он разглядывал рану… или просто дразнил. Я уже не знала. Мысли путались. Я раскрыла губы, чтобы попросить, пусть только один раз, только коснуться меня там, но…
Он застыл. Один из его пальцев коснулся изогнутого следа шрама — тонкой белой дуги между пупком и тем местом, где я горела от желания.
Воздух в комнате словно хрустнул, как сухая ветка.
Одним резким движением он накрыл меня белой простыней.
— Что случилось? — я ахнула. — Со мной что-то не так?
— Нет, — он сжал мою руку и убрал прядь волос с лица. — Ты идеальна.
Лицо его побледнело. Избегая моего вопросительного взгляда, он помог мне приподняться.
— Элоуэн рассказывала мне про тот шрам ниже живота, — выпалила я, спеша объясниться. — Когда я была маленькой, у меня была… опухоль. Врач ее удалил.
— Опухоль, — произнес он, будто это слово разрезало воздух.
Я кивнула.
— Я не помню. Мне было года два, может, три.
Он провел рукой по затылку и встал. Повернулся к очагу, где пламя шумело и трещало, и долго молчал, глядя в него. Потом тихо сказал, чтобы я оделась и легла.
Я натянула чистое белье и белую ночную рубашку. Когда он услышал, как я забираюсь под одеяло, развернулся и направился к стулу в углу.
Кровать вдруг показалась ледяной.
— Гэвин? — позвала я.
Он остановился и посмотрел на меня.
— Ляжешь со мной? — спросила я, чувствуя, как одиночество ползет по коже.
Его брови взлетели вверх.
— Ариэлла, это ужасная иде…
— Пожалуйста, — перебила я, чувствуя, как еще одна трещина пошла по сердцу. — Я не буду тебя искушать. Обещаю. Просто… рядом с тобой я чувствую себя в безопасности. В тепле. Пожалуйста.
Он провел руками по лицу, потом по волосам, издав мучительный стон.
— Пожалуйста, — повторила я шепотом.
— Черт, — выдохнул он и наклонился, чтобы развязать шнурки на сапогах.
Я вздохнула, и напряжение растворилось. На губах появилась улыбка, даже когда он ворчал себе под нос какие-то ругательства, но когда он посмотрел на меня, в глазах его было столько мягкости и тоски, что сердце болезненно сжалось.
Кровать застонала под его весом. Он лег рядом, заложив руки за голову. Слишком далеко. Смотрел на меня пристально, будто боялся, что я вспыхну и сгорю прямо перед ним, и, честно говоря, с тем, как кожа горела от осознания его близости, я была почти уверена, что это возможно.
Осторожно, чтобы не задеть рану, я повернулась к нему, медленно скользнув под одеяло.
От его тела исходило тепло, такое глубокое, успокаивающее, что мышцы сразу расслабились, когда я прижалась к нему. Каждой клеточкой я чувствовала его присутствие. Свободу. Восторг.
Щеку я уложила ему на твердую и теплую грудь и провела ладонью по его торсу, собирая в пальцах складку его рубашки. Меня переполнило желание просунуть руку под ткань, ощутить кожу, живую, горячую.
Но я обещала не искушать.
— Так можно? — прошептала я.
Огонь в очаге светил достаточно, чтобы я видела, как напряжено его лицо. Он коротко кивнул и опустил одну руку. Осторожно, будто прикасался к чему-то хрупкому, он обнял меня и притянул к себе. Пальцы легли на мои ребра, и он начал медленно, едва ощутимо, водить большим пальцем круги, не решаясь опуститься ниже или подняться выше. Хотя я — да, я хотела бы, чтобы решился.
В его осторожности была сила, в его взгляде — возбуждение, от которого хотелось плакать, и я знала, что он будет держать меня и использовать свою адскую мощь лишь для защиты. Даже от самого себя.
Я закрыла глаза и сдалась усталости в его объятиях. Это был самый сладкий сон в моей жизни.
А потом, посреди ночи, я проснулась — он прижимал меня к себе. Его рука обвивала меня крепко, наши ноги сплелись. Я замерла и ахнула, почувствовав, как он тверд — и
Я мало знала о мужском желании, но знала, что это значит. В горле пересохло, дыхание участилось, и даже сквозь дремоту по телу пробежала волна возбуждения.
Я попробовала повернуться к нему, но он только сильнее прижал меня, буркнув в мои волосы:
— Будь хорошей девочкой… и спи дальше.
Я тяжело выдохнула и послушалась.
На следующее утро он уже исчез.
Глава 27
Я час сидела, уставившись на его записку. Ходила туда-сюда перед столом. Думала порвать ее к черту и бросить в огонь.
Джемма когда-то рассказывала мне о мужчине, который ушел, не попрощавшись, после ночи страсти. Это дерьмовый поступок, говорила она, и если со мной когда-нибудь случится подобное, я должна быть умной и больше никогда не говорить с таким человеком.
Между Гэвином и мной прошлой ночью ничего не произошло. Не было страсти. Вернее, не было ничего, что было доведено до конца. Мы даже не поцеловались, просто разделили постель. Он согревал меня и дал мне самый спокойный сон в жизни — и только.
И, конечно, было еще его… ну, кажется, ему просто нравилось лежать рядом со мной.
И все же я смотрела на эту проклятую записку и чувствовала, как злость и тоска берут меня за горло и тащат вниз — туда, где одиночество ждет с распростертыми объятиями.
На слове
Этот мужчина не умел просить. Он приказывал.
Я верила, что он вернется, но это не мешало тревоге пустить свои горькие корни.
Громкое урчание в животе отвлекло меня от злосчастной бумажки. К счастью, еды он оставил достаточно — хлеб, вяленое мясо, твердый сыр в воске, консервированные груши и банка грецких орехов. Вода из крана возле ванны оказалась чистой, в камине уютно потрескивал огонь. Даже книги нашлись — лежали на стуле у стены, на том самом, где он собирался провести ночь, прежде чем я затащила его в постель.
Он позаботился обо всем, чтобы я могла прожить хотя бы день, но сама мысль, что его может не быть дольше, внушала мне ужас.
Я смотрела в огонь и хмурилась. Мы опять застряли — задержка, о которой Гэвин, похоже, даже не беспокоился. Симеон ждал нас в Бриннее, и, хоть я не торопилась прощаться, зуд в груди не давал покоя: я не хотела разочаровать отца, которого еще не знала.
Как бы я хотела не заботиться о том, чтобы угодить кому-то — Симеону, Элоуэн, Элиасу, его бабушке с дедом… За завтраком из хлеба и фруктов я позволила себе мечтать. Представила, каково это — жить, не стараясь никому понравиться.
Я пообещала себе хранить эти мечты при сердце.
Только это мне и позволено было оставить себе.
После еды я занялась книгами, что он оставил. Первая оказалась короткой любовной историей — я и краснела, и плакала, читая ее. Вторая — сборником рассказов о воительницах, восставших против ожиданий, бросивших вызов судьбе и проживших остаток жизни так, как хотели сами.
Я улыбнулась, заметив закладки, которые он оставил в нескольких местах.
Как тонко с его стороны.
Когда я закончила, солнце почти достигло зенита, и мой желудок снова напомнил о себе. Я решила поесть прежде, чем сменю повязку — не хотелось терять аппетит от вида крови.
Сегодня рана больше ныла, чем жгла, но все равно я вздрагивала, разматывая бинт.
Я согрела немного воды у очага, чтобы сделать ванну терпимой, и налила ее в чугунную купель так, чтобы можно было встать на колени, не погружаясь полностью.
Смыв запекшуюся кровь, я наконец увидела рану. В нее можно было заглянуть. Я скривилась: влажные края бледно-розовой, живой кожи обрамляли глубокий, неровный овал, но жидкость, что сочилась наружу, была прозрачной, не мутной. Кровь остановилась. Кожа припухла и болела, но этот розовый цвет — лучше ярко-красного, желтого или, не дай боги, зеленого.
Мой бинт лег не так ровно, как у Гэвина, но рана была прикрыта. Если ему не понравится, перемотает сам.
После купания меня одолела тревожная скука. Казалось, чем дольше его нет, тем меньше шансов, что он вернется. Я достала карту Нириды от Финна и принялась изучать, куда он мог пойти, каким путем, сколько займет дорога.
Взгляд скользнул на запад, и мысли потянулись к друзьям. Я молилась, чтобы они были в безопасности, если еще не добрались до пещер Уинтерсонов. Когда представляла, как Каз и Марин встречаются вновь, сердце согревалось радостью. Пусть он и потерял ногу, зато жив.
Глаза защипало, и вина кольнула грудь.
— Жив, — повторяла я шепотом, снова и снова, пока это слово не стало единственным, что я слышала.
Последняя книга, что я нашла, оказалась сборником воспоминаний о жизни королевы Кристабель, рассказанных теми, кому посчастливилось встретиться с ней за тридцать семь лет ее правления.
Глаза затуманились слезами, едва я дочитала первый рассказ — историю женщины средних лет, одинокой матери, которая не смогла заплатить десятину из-за неурожая. Симеон, которого она описывала как справедливого, но не жестокого, настоял: десятину придется выплатить после короткой отсрочки. Однако Кристабель, присутствовавшая на сборе, пообещала заплатить за нее сама.
Симеон назвал это безответственным поступком — мол, другие тоже потребуют поблажек, но Кристабель все равно сделала это.
«Безграничная щедрость королевы», — так написала женщина.
—
Я невольно улыбнулась шире.
— Серебряные волосы…
Впервые я не стыдилась своих серебристо-светлых прядей. Теперь я знала, откуда они.
Что-то теплое, тихое дернулось в груди, пока я перечитывала слова женщины о прекрасной королеве, жившей задолго до меня.
Я понимала: мне не сравниться с ее стойкостью, и это нормально. Кристабель дала мне не мерку, а направление, к которому можно тянуться.
Судя по дате этой первой записи, тот сбор дани произошел за несколько лет до смерти Кристабель, значит, ее щедрость не угасла даже после невыразимых страданий — после того, как Молохай пал во тьму и возложил на нее вину за то, что она выбрала любовь к другому. После того, как он проклял ее медленной, мучительной болезнью. После того, как убил ее младенца.
После того, как она поняла: поколение за поколением будет расплачиваться за ее выбор.
Цена, которую она заплатила за любовь к мужчине…
Я с громким хлопком захлопнула книгу — дальше читать было невозможно. Закрыв глаза, легла на кровать и попыталась ни о чем не думать.
Леденящий холод пропитал весь дом, когда я проснулась одна — огонь в очаге почти угас. Солнце уже зашло, а Гэвина все не было.
Поднимаясь с постели, я скривилась от жжения в глазах. Слезы — чертовы предательницы. Я злилась на себя за слабость. Эти чувства, эта буря внутри казались обузой, мешавшей моему долгу, моей цели.
Когда-то я жаждала чувствовать — теперь же думала, что, может, было бы легче не чувствовать ничего.
Оставшиеся поленья оказались достаточно тяжелыми, чтобы заставить меня стонать от боли — рана саднила и тянула, пока я бросала их одно за другим в очаг.
На ужин я доела хлеб, консервированные груши и вяленое мясо. Еды осталось более чем достаточно и на завтра, и на послезавтра, и я это ненавидела.
Если он оставил так много еды, значит, знал, что вернется не скоро. Зная его, он решил подстраховаться от моего упрямства и привычки недоедать, а значит, его не будет еще несколько дней.
Я села на край кровати и огляделась. Комната снова наполнилась светом — пламя в камине вновь стало ярким и живым.
В углу я заметила небольшой шкаф, который едва доходил мне до колен, из темного дерева, простая работа. Я усмехнулась, открывая дверцы. После жизни с Филиппом я бы узнала бар из тысячи. На верхней полке стояло с десяток маленьких коричневых бутылок пива, на нижней — несколько крупных бутылей с алкоголем.
Одна сразу бросилась в глаза — наполовину полная, с небрежно выведенной надписью «Даймонд».
— Хмм, — протянула я, вытаскивая пробку. Щелчок эхом отозвался по стенам.
Я понюхала — ни запаха, ни цвета. Что бы это ни было, вряд ли яд.
— Спасибо, Даймонд, — пробормотала я в пустоту, подняв бутылку в тост, как делали мои друзья, и сделала глоток.
Я честно попыталась проглотить, хоть и поперхнулась. На вкус это было мерзотно, терпко и остро, будто перец подожгли прямо у меня на языке.
Сладкий коричный виски, каким Даймонд когда-то угощал меня в Товике, и рядом не стоял с этим издевательством над вкусовыми рецепторами. Я решила перейти на пиво.
После второй бутылки приятное тепло разлилось по венам, боль в ране утихла, а тревожные мысли словно отступили.
Я переоделась пораньше в ночную рубашку, заранее готовясь, что потом просто завалюсь спать, и тихо напевала ту самую мелодию, под которую мы с Джеммой танцевали в «Черном Барсуке» пару недель назад.
Закружилась по дому, вращаясь, пока по шее не выступил пот. Хотелось чувствовать себя легкой, свободной. Я собрала длинные серебряные волосы в небрежный пучок, чтобы хоть немного остудить кожу на шее.
Три пива. Потом четвертое.
Я танцевала, смеялась, кружилась по крошечному пространству, теряя счет времени — прошел уже час, может, два, пока не врезалась в стену. В теплую, живую, дышащую стену, пахнущую кедром и кожей.
Я даже не услышала, как открылась дверь.
Задрав голову, встретилась с ним взглядом. Он выглядел… не радостным, мягко говоря.
— Ах, — выдохнула я, шатаясь и делая шаг назад. Смесь раздражения и облегчения хлынула разом при виде его фигуры. Я обвела рукой пустую комнату. — Смотрите-ка, кто решил присоединиться к моей маленькой вечеринке.
— Что ты делаешь? — его голос прозвучал остро, холодно.
Я пожала плечами и чуть покачнулась на месте.
Его ноздри раздулись.
— Ты что, пьяна?
— Может быть, — ответила я, опираясь рукой на бедро.
Он сдавленно выдохнул, зажав переносицу между пальцами. Этот вздох был таким усталым, что у меня опустились плечи, и тут же вспыхнуло чувство вины. Нечестное чувство, подумала я, и заставила себя выпрямиться.
— Ты вообще знала, что алкоголь замедляет заживление, Ариэлла? — он молча пересчитал пустые бутылки, разбросанные по полу. — Сколько ты выпила?
Я изогнула бровь.
— А тебе-то какое дело?
— Какое мне дело?! — зарычал он, и ярость пронеслась по его телу, как грозовой разряд. Его взгляд упал на открытую бутылку с той безвкусной, но обжигающей дрянью, что я оставила на шкафу. Глаза его расширились. Он тихо выругался и потянулся к бутылке у меня в руке.
— Нет! — рыкнула я и прижала пятую по счету бутылку пива к груди.
Он сухо, без тени веселья хмыкнул.
— Ну надо же, какая злая маленькая пьянчужка.
— Не называй меня маленькой! — огрызнулась я, хотя даже не знала, что значит
— Хорошо, Ариэлла, — сказал он тихо, подозрительно спокойно, прищурившись.
Он сделал шаг вперед вплотную ко мне. Между нами не осталось воздуха. Эти проклятые короткие, сбивчивые выдохи, которые я никогда не могла сдержать рядом с ним, снова сорвались с губ. Колени задрожали, едва он взял меня за подбородок, зажав его между большим и указательным пальцами, и наклонился, опасно близко к моим губам…
Я пискнула, когда бутылка выскользнула из руки и со звоном упала на пол.
Отшатнувшись, я толкнула его в грудь. Этот ублюдок сделал это нарочно, чтобы отвлечь меня.
— С тебя хватит, — прорычал он низко, почти шепотом, но с такой силой, что спорить не хотелось.
Не отводя взгляда, он поднес бутылку к губам и залпом допил остатки моего пива, так что его рот коснулся того места, где только что были мои губы. Потом поставил пустую бутылку на шкаф и кивнул в сторону кровати.
— Сядь.
Я, кипя от злости, я подчинилась. Другого выхода не было.
— Ешь, — он протянул мне несколько кусков хлеба. — Удивительно, что тебя до сих пор не вырвало всем этим дерьмом прямо на пол.
Я нехотя откусила, он тем временем наполнил мою металлическую флягу водой из крана.
— Пей. Когда закончишь, я налью снова. И ты выпьешь еще.
— Не хочу, — пробурчала я, сгорбившись.
— Тогда пожалеешь утром.
— Это угроза?
— Нет, — отрезал он. — Это факт.
В его глазах стояла такая усталость, что у меня защемило сердце, и мозг, черт возьми, болел от непонимания, почему он такой вымотанный.
— Ты был в отлучке весь день, — сказала я.
— И я вернулся, — он стоял надо мной, руки скрещены на груди, лицо суровое, резкое, все в шрамах — и при этом слишком красивое, чтобы я могла смотреть спокойно. Он следил, как я жую и глотаю каждый кусок хлеба, будто охранял от самой себя.
— Куда ты ходил? — спросила я, поднеся флягу к губам.
Он проследил взглядом за движением моей руки и за моими губами, пока я пила.
— Нужно было кое-что уладить.
Я нахмурилась, поставила флягу на тумбочку и скрестила руки на груди.
— Больше ни кусочка и ни глотка, пока ты не скажешь, где был.
Он простонал и провел ладонями по лицу.
— Думаешь, мне доставляло удовольствие быть вдали от тебя, Элла? Думаешь, мне было легко не сойти с ума от тревоги каждую секунду, не зная, как ты, жива ли? — рявкнул он. — Это был ад. Быть без тебя — настоящий, ебаный ад. Но мне пришлось.
— А ты думаешь, я тут веселилась?! — я взорвалась снова, понимая, что это бесполезно. — Думаешь, я не волновалась? Не гадала, жив ли ты вообще?
Он тяжело вздохнул и потянулся ко мне.
— Элла, ты не должна за меня переживать.
— Но я преживаю! — я отбросила его руку. — Ты однажды спросил, приходило ли мне в голову, что я должна значить для кого-то больше, чем часть какого-то долбаного пророчества. Так вот, тебе самому приходило в голову, что
— Я бы разорвал этот мир на части, пока не нашел бы тебя, — ответил он, не задумываясь.
— А я была вынуждена просто сидеть и ждать! Как тогда, когда Элоуэн ушла!
Я пожалела об этих словах в ту же секунду, как они вылетели, потому что это было неправдой. Все, что сделал он, — было противоположностью ее поступков. Он оставил меня в тепле, с едой и водой. Оставил записку. Пообещал вернуться и сдержал слово.
Ужас, сожаление и осознание содеянного легли на его лицо, будто тень. Пламя в очаге выхватывало из темноты суровые черты, придавая им почти неземное выражение. Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но…
— Ты был с женщиной? — слова сорвались прежде, чем я успела их обдумать. Я не имела права спрашивать.
— Элла, — мое имя прозвучало на его губах, как мольба. — Боги, конечно нет!
— Потому что я бы поняла…
— Я выслеживал лагерь Инсидионов, — перебил он, и терпение его лопнуло. — Хотел пойти туда прошлой ночью, но ты была ранена. Поэтому сегодня утром, убедившись, что с тобой все в порядке, я отправился туда. Я перерезал глотку каждому, кто там был, чтобы ни один из ублюдков не донес о тебе Молохаю. Вот где я был. Так что нет, Ариэлла, никакой женщины.
Судорожный узел в животе ослаб, уступив место облегчению, на которое я, возможно, не имела права, но все равно почувствовала.
Он положил обе ладони мне на плечи, мягко массируя через ткань ночной рубашки.
— Я не хотел уходить, не хотел пугать тебя, но нужно было замести следы.
— Ты должен был взять меня с собой. Я могла бы помочь.
— Ты была ранена, Элла. Тебя, черт возьми, пронзили клинком, — рыкнул он, и по телу его пробежала дрожь ярости. — Я не стану относиться к тебе как к беспомощной, потому что ты ею не являешься, но я и не собираюсь извиняться за то, что сделал, если это избавило тебя от смертельной угрозы во второй раз за сутки.
Я выдохнула, смиряясь. Да, вряд ли я бы помогла. Обвила его торс руками и вдохнула запах, который давно стал для меня домом.
Гэвин коснулся губами моей макушки.
— Прости, — прошептал он. Его сильные руки сомкнулись вокруг меня. — Прости меня, Элла.
Сердце разломилось надвое от этой просьбы.
— Я прощаю тебя, — выдохнула я в его грудь. Простила уже давно, еще через несколько минут после того, как поняла, что он ушел. Вдохнув снова, ощутила — он чист. Даже пах чистотой. — Почему на тебе нет крови?
Он тихо рассмеялся.
— Искупался в реке по дороге назад, чтобы избавить тебя от вида бойни.
— В реке? — я подняла на него глаза, полные тревоги. — Но ведь так холодно.
Его взгляд скользнул к моим губам.
— Иногда холодная вода просто необходима.
Я опустилась на край кровати и потянула его за собой. Он послушно последовал, опускаясь на одно колено — тело напряжено, колени касаются моих. Все это было неправильно. Несправедливо. Опасно.
Но алкоголь подарил мне смелость, и я решила воспользоваться моментом.
— Элла, — предупредил он, когда я направила его большие, шершавые ладони к своим ребрам.
Я прикусила нижнюю губу. Его голодный, пылающий взгляд метнулся к моим губам. Я раздвинула колени, оставив между нами лишь тонкую ткань рубашки и белья.
Глухой, низкий звук вырвался из его горла. Воздух вокруг нас задрожал, натянутый, как струна. Значит, я делала что-то правильно или… опасно неправильно. Соблазняла его до предела. Мой язык скользнул по нижней губе, и он проследил за движением, будто хотел поклоняться ему. Мне.
— И кто теперь жесток? — прорычал он сквозь стиснутые зубы.
Вот она — сила, которую я хотела. Не магия, не управление стихиями, не голос земли, а способность поставить
Он осторожно, будто боялся случайно коснуться груди, убрал руки с моих ребер, вместо этого ладонями обхватив мое лицо. Я выдохнула, лишь бы не прекращал касаться.
— А разве ты этого не заслужил? — прошептала я. — Чтоб я была с тобой хоть чуть-чуть жестока.
Он издал низкий, вибрирующий звук, где-то в груди.
— Пора спать, Элла.
Но, произнося это, он уже вплетал пальцы в мои волосы. Я подняла лицо к нему, беззащитная, подчиненная. Сейчас он мог бы все — убить, сломать, поцеловать, но я не боялась. Он защищал бы меня от всего мира. Даже от самого себя.
Он сдвинулся, и я ощутила твердость у своего бедра. Воздух вырвался из груди рывком. Я встретилась с его затуманенным, полным неукротимого желания взглядом, что он больше не пытался скрыть.
Желания, которому он все равно не позволит себе поддаться.
— Да, — усмехнулся он глухо, когда понял, что я почувствовала. — Полагаю, тебя уже не удивляет, что мой член не слушается меня, когда ты рядом, — его губы изогнулись в дьявольской улыбке. — Ты ведь почувствовала его прошлой ночью, да, Элла?
— Трудно было не заметить, — прошептала я.
— М-м… — он издал низкий звук сквозь стиснутые зубы. — Я бы попросил прощения, но это подразумевало бы, что такого больше не случится, а я не люблю лгать тебе, — он провел большим и указательным пальцами по моему подбородку, будто успокаивая, — но я могу себя контролировать, — коснулся губами моей щеки легким, целомудренным поцелуем, от которого мне захотелось большего… и отстранился. — Спи.
Он смотрел строго, почти сурово, укрывая меня одеялом до пояса, но в голосе звучало что-то иное — мягкость, почти ласка.
— Сейчас же.
Я наблюдала, как он наливает себе пару пальцев ликера Даймонда и залпом осушает стакан.
— Ляжешь рядом? — спросила я, и в моих глазах, как и в сердце, теплилась надежда. Он посмотрел на меня и не возразил.
Его рука чуть дернулась, будто действуя сама по себе, пока он обдумывал ответ.
— Никаких глупостей, — пробормотала я, теребя край серого покрывала. Так называла это Джемма — «глупости». На моих губах выражение звучало неловко, почти по-детски. — Обещаю.
На его лице заиграла знакомая, кривая, чертовски красивая полуулыбка. Широкие плечи расслабились, из груди прорезался тихий смешок. Он развязал шнурки на сапогах и жестом велел подвинуться. Я с готовностью уступила место под одеялом.
Но вместо того чтобы лечь на спину, он повернул меня лицом к стене и лег позади — тесно, почти вплотную. Что ж, сегодня сразу к «объятиям большой ложечки». Возражений у меня не было.
Его теплые губы трижды коснулись моего виска в легких, убаюкивающих поцелуях.
— Сладких снов, Элла.
Я втянула воздух сквозь зубы, ощутив, как его возбуждение, большое и тяжелое, даже сквозь ткань брюк прижалось к моим ягодицам.
Всю ночь его желание оставалось явным.
Но всю ночь он просто держал меня в объятиях.
Глава 28
Когда рассвело, и его теплое тело все еще было обвито вокруг меня под одеялом, меня накрыло чувство облегчения.
— Доброе утро, — его низкий голос с приятной вибрацией прозвучал у меня за спиной, за ним последовал долгий, тихий вдох.
— Ты… нюхаешь меня? — я хихикнула, а в животе закружилось так сильно, что пришлось сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться.
— Нет, — но я чувствовала, как он улыбается в мои волосы.
Я фыркнула.
— И чем же я пахну?
— Клубникой, — ответил он без малейшего колебания, и на моем лице расплылась глупая улыбка. — И солнцем.
Я снова хихикнула.
— А как пахнет солнце?
Теплое дыхание окутало мою кожу, подняв по ней рябь из мурашек.
— Всем хорошим на этом свете.
В глазах защипало, а в груди сжалось от подступивших рыданий. То самое притяжение было в сотни крат сильнее страха разочаровать Симеона. Сильнее страха перед тем, что случится, если Элиас Уинтерсон узнает тайну моего сердца. Я выйду замуж за своего жениха, выполню свой долг. Может быть, даже научусь быть к нему расположенной. Этого должно быть достаточно.
Когда мы с Гэвином лежали рядом, отчаянное молчание между нами звучало громче крика — как мольба, пронзающая глухую тьму этого мира и сокрушающая тяжесть всех ожиданий. Я почувствовала отклик в своей груди, и хотя мало что знала о любви, мне показалось, что то, что я чувствую к нему, — что-то очень похожее на нее.
Мне нужен был еще один день.
— Мы сегодня прибудем в Бриннею? — тихо спросила я. Пересчитав дни, поняла, какой сегодня день. Зимнее солнцестояние.
— Да. Она примерно в пяти часах ходьбы отсюда.
— Можно… можно мы не будем встречаться с Симеоном до завтра? — я подняла на него глаза. — Знаю, он, наверное, нас ждет, но Финн говорил, что в Бриннее устраивают великие празднества. Я бы хотела увидеть их… с тобой.
Повисла долгая пауза. Ожидание терзало меня, пока, наконец, он не ответил:
— Да. Как скажешь.
Я выдохнула с облегчением и прижала его руку к своей груди.
Через несколько минут именно я поднялась первой и предложила собираться. Голова немного болела после вчерашних излишеств, но я была благодарна — без хлеба и воды, которые он заставил меня съесть, все было бы куда хуже.
Когда я встала, его ладонь легла на то место, где я только что лежала. Пламя в очаге согревало вытертые сосновые половицы. Я подошла к мешку с провизией, достала булку хлеба, наполнила стакан водой, села в кресло в углу и подняла глаза — он сидел на краю кровати и смотрел на меня. Жгучая тоска в его взгляде пронзила живот, как ножом.
Мои щеки запылали.
— Что?
— Ничего, — но улыбка не дошла до его глаз. Половицы заскрипели под шагами, когда он подошел к шкафчику и налил себе немного крепкого ликера Даймонда. Его глаза стали холоднее. Отстраненнее.
— Не слишком ли рано для выпивки?
Он пожал плечами и сделал глоток.
— Тебе не надоедает? — спросила я, нахмурившись. — Это одиночество, дороги, битвы… И то, что они с тобой делают?
— Надоедает, — коротко ответил он.
Я откусила еще кусочек булки и прожевала.
— О чем ты думаешь, чтобы не сдаться?
Он осушил остаток и с глухим стуком поставил стакан.
— Думаю о том дне, когда нашел тебя в Уорриче, — его голос стал резким. — Думаю о том, как люди, которые должны были любить и защищать тебя, выжгли из тебя свет и жизнь, только чтобы потом вылепить заново такой, какой им было удобно. И тогда я снова понимаю, зачем все это. Почему я все еще борюсь.
Я нахмурилась.
— Ты даже не упомянул Молохая.
— Да нахрен он нужен, когда твои кукловоды справляются с этим куда лучше, — слова сорвались из него, как удар кнута.
— Я буду в порядке, — сказала я, но он поморщился. — Я…
— Почему ты не попробовала исцелить себя? — он кивнул на мой бок. — С твоей силой ты могла бы.
Я откинулась в кресле и пожала плечами.
— Даже не думала об этом, но если бы и подумала… кажется, исцеление забирает у меня слишком много. Может, поэтому я не смогла помочь Казу после того мальчика, — еще одно равнодушное пожатие плечами. — Я бы предпочла сохранить силы, чтобы исцелить кого-то, кто действительно в этом нуждается.
Его широкие плечи опустились от моего ответа, судя по реакции — неправильного. Челюсть напряглась, жилка на ней заходила, пока он обдумывал мои слова. Три длинных шага, и расстояние между нами исчезло. Он присел передо мной, большие ладони легли мне на колени.
— Пообещай мне кое-что, Ариэлла.
— Что?
— Я не знаю, чего именно потребует от тебя этот мир — эта война, — но боюсь, придет момент, когда ты решишь, будто должна пожертвовать собой… так или иначе… чтобы спасти других. Боюсь, что твоя сила заберет у тебя слишком много, и что ты позволишь ей это сделать, — он обхватил мое лицо ладонями, и знакомое тепло разлилось по телу. — Пообещай, что не сделаешь этого.
Я подумала о Казе и Марин, об их ребенке. О Джемме, Финне, Эзре, даже Элоуэн.
О нем.
— Я не хочу этого обещать.
— Прошу, — из его груди вырвался низкий, дрожащий звук. С тихой, отчаянной настойчивостью он прижал мозолистые ладони к моим щекам. — Чтоб боги меня побрали, Элла, только не вздумай жертвовать собой ради этого мира.
Мои губы задрожали, мне было страшно, но я подумала об Олли и поняла, что все равно бы заняла его место, если бы могла.
Несмотря на страх, холодным комом скопившийся в животе, я знала ответ.
Если придется — я пожертвую всем.
Я неохотно опустила его руки от своего лица и отвела взгляд.
— Я сделаю то, что должна.
— Я знаю, что сделаешь, — его пальцы крепче сжали мои, лежащие на коленях, — но прошу тебя — умоляю — не делай этого.
— А я говорю — нет, — я выдернула руки из его хватки, встала и вытерла глаза. — Я не дам такого обещания.
Скоро я перестану быть его заботой. Скоро он вернется к тому, чем занимался до того, как соглашение с Симеоном привело его ко мне. Скоро он избавится от этого хаоса.
Когда придет время сражения, я знала, он пойдет на войну. Возможно, мы даже встретимся снова, но тогда я уже буду женой Элиаса, а Гэвин станет всего лишь солдатом в моей армии. Не наставников. Не другом.
— Элла, милая…
— Я не хочу больше об этом говорить, — перебила я и прежде, чем он успел возразить, добавила: — Нам лучше выдвигаться, если хотим попасть в Бриннею до начала праздников.
Когда я начала снимать ночную рубашку, чтобы переодеться, он ожидаемо выскочил за дверь, ни разу не взглянув на меня.
Через час после начала последнего этапа пути мои колени подкосились. Рана тянула и ныла при каждом шаге вверх по крутым каменистым склонам, я больше не могла. Я старалась снова и снова, и он позволял мне пытаться, несмотря на сдавленные стоны, пока один обледеневший камень не заставил меня поскользнуться, упасть, задыхаясь, сжимая раненый бок и удерживая слезы отчаяния. Но именно слезы стали чертой, которую он не позволил мне переступить.
Он перекинул наши сумки через плечо и понес меня на спине. Мой вес не стал для него помехой — движения оставались сильными, ловкими, уверенными. Я чуть не заснула пару раз, прижавшись щекой к его плечу, но отказывалась закрывать глаза — не хотела пропустить ни одного замерзшего водопада.
Они были повсюду. Длинные, опасные сосульки — застывшие, подвешенные во времени, — свисали с отвесных скал, падая в озера такой прозрачной синевы, будто внутри них хранилось само дыхание природы. Вечнозеленые ели тянулись вверх, прорезая мрачное зимнее небо. Снег поскрипывал под его шагами, холод был достаточно жестоким, чтобы все вокруг застыло.
Я запоминала каждое ощущение — каково это, обнимать его за шею и плечи. Как его темные, мягкие волосы касаются моей щеки. Как его чистый, землистый запах наполняет мои чувства. Я собирала эти осколки, чтобы потом бережно хранить. Когда его больше не будет рядом. Когда начну скучать.
Я попросила его говорить — рассказывать истории, пока он идет, — но не объяснила почему. Просто хотела слышать его низкий, успокаивающий голос. Запомнить и его тоже.
Спустя несколько часов, на краю бескрайнего хвойного леса, мы увидели величественные руины замка, будто сползающего прямо с обрыва, а за обрывом — кристально чистые воды, колышущиеся под мягким пасмурным небом.
Свежий запах соли и теплого мускуса ударил в ноздри, а резкий зимний ветер наполнил легкие холодом, от которого я будто проснулась. Я жадно вдохнула побольше этого сладкого, обволакивающего воздуха.
Когда выдохнула — слишком близко к его шее, — заметила, как по его коже пробежали мурашки, и улыбнулась. По крайней мере, это ощущение было взаимным.
— Это…? — у меня перехватило дыхание. — Здесь они жили?
— Да, — он ускорил шаг.
Чем ближе мы подходили к руинам, тем громче становился крик чаек.
По каменным стенам тянулся густой зеленый мох, спускаясь вниз по изрезанному склону. Даже в этом уставшем месте жизнь не сдавалась. Замок не умер — его фундамент все еще был прочен, а стены, пусть и разрушенные, сохраняли форму. Я представила, как однажды его восстановят — возродят из пепла, сохранив первозданный вид.
Он позволил мне исследовать руины, но не отходил далеко. Я остановилась и подняла голову, когда заметила цилиндрическое строение, стены которого были уставлены полками, а на полу — изорванные остатки того, что когда-то на них стояло. Если здесь когда-то были сокровища и драгоценности, их давно забрали воры, но несколько растрепанных, полуистлевших, едва различимых книг остались.
— Это была их библиотека?
Он наклонился и поднял пыльную, потертую кожаную книгу, у которой едва держался корешок.
— Да.
Я улыбнулась.
— Прямо как твоя.
Его ответная улыбка заставила мои щеки вспыхнуть.
— Я создал свою по образцу этой, — он осторожно перелистнул несколько потрескавшихся, пожелтевших страниц другой книги — настолько ветхой, что надписи на ней были смазаны, неразборчивы. — Когда я был мальчишкой, эти руины были моим любимым местом. Сюда я приходил подумать, — он кивнул на стены — наполовину разрушенные, но застывшие во времени. — Особенно в эту комнату.
Я поняла, почему. Если бы у меня был неограниченный доступ к его библиотеке, она тоже стала бы моим любимым местом.
— Город внизу, — он указал рукой к краю обрыва, потом взял меня за руку и повел туда. По мере того как мы приближались, его ладонь сильнее сжимала мою.
Перед нами открылся вид на раскинувшийся город, выглядывающий из-за края скалы. Руины замка возвышались над целым прибрежным царством. Узкая, извилистая тропа, вырезанная в скалах, спускалась вниз, где рядами стояли дома и лавки со светлыми, землистыми фасадами. Каменные улицы переплетались между ними, словно сеть времени. Картина казалась живой, будто под тенью разрушенного замка сохранился мир, которому удалось не сломаться.
Я вздохнула, наслаждаясь видом, и позволила морскому ветру омыть лицо. Рядом с ним я чувствовала себя умиротворенной, но когда взглянула на него, в его карих глазах серебристой кромкой блестели слезы.
Трещина прошла сквозь мою грудь.
Улыбка сползла с лица.
— Что случилось? — спросила я.
— Я… — он прочистил горло, покачал головой, и, словно по волшебству, печаль исчезла. — Просто никогда не думал, что увижу этот день. Тебя, — он обвел рукой вокруг. — Здесь.
Я снова улыбнулась, глядя на руины и раскинувшийся внизу город.
— Красиво.
Вид был древним, завораживающим и почему-то до боли родным. Наверное, часть этого действительно текла в моей крови. Несмотря на разрушения, на шрамы, оставленные годами запустения, место было поразительным.
— Никогда еще оно не было таким красивым, как сейчас.
Нежные, трепещущие взмахи крыльями бабочек в животе боролись с жестокой трещиной, что расползалась в сердце. Я чувствовала его взгляд — он не смотрел на город, он смотрел на меня.
Если боги действительно предназначили мне быть их спасительницей-королевой и женой Элиаса Уинтерсона, зачем тогда они послали мне Гэвина Смита? Я не понимала, как они ожидали, что я не влюблюсь в него.
Я сжала его руку.
— Покажешь мне остальной город?
Он уже дал мне достаточно отдыха, неся на себе, и боль в боку теперь была терпимой, я могла идти сама, но он все равно не отпускал моей руки, будто боялся, что если ослабит хватку — я исчезну.
В Бриннее зеленые, красные и золотые краски солнцеворота казались еще ярче. На каждой двери висели свежие венки — хвоя, шишки, ягоды остролиста. Бумажные фонари в форме звезд соединяли крыши, а засушенные дольки апельсинов свисали с балконов и карнизов, качаясь на ветру — подношение возвращающемуся солнцу.
Повсюду лежали свежие апельсины в корзинах. Один из них Гэвин ловко очистил перочинным ножом и настоял, чтобы я съела. Я вдыхала аромат цитруса так же жадно, как и ощущала его вкус.
Мы заглянули в несколько лавок по моему выбору. Больше всего мне понравилась кондитерская, где он купил мне немного шоколада. Я почему-то знала, что это такое, он понравился, хотя не помнила, чтобы когда-либо пробовала раньше. А еще гончарная матерская, где изделия лепили прямо на глазах у посетителей. Я бы могла смотреть на это часами.
Когда начало смеркаться, город готовился к празднованию солнцеворота. Гэвин повел меня к постоялому двору на северной окраине Бриннеи — я уже заметила, что он всегда выбирает места подальше от центра, ближе к выезду из города. Привычка, чтобы можно было быстро уйти.
— Поужинаешь со мной сегодня? — его низкий голос прорезал шумные, радостные звуки улиц, где люди торопливо заканчивали приготовления.
Я нахмурилась и, надкусив шоколад, ответила:
— Мы ведь всегда ужинаем вместе.
Он провел рукой по шее, мышцы под кожей напряглись. Прочистил горло и на мгновение, короткое, почти незаметное, поморщился. Он… нервничал?
— Я имею в виду особый ужин.
— В честь солнцеворота? — я медленно распробовала очередной кусочек шоколада и склонила голову набок. С шоколадом во рту трудно было о чем-то беспокоиться.
— Да, — он тепло усмехнулся. — В честь солнцеворота.
Я ответила улыбкой, чувствуя, как в животе снова порхает что-то легкое и неуправляемое.
— Мне бы хотелось.
Через несколько минут я остановилась у витрины магазина платьев. Особый ужин… а надеть — нечего. Он терпеливо стоял рядом, пока я рассматривала витрину. В ней были пастельные платья из шелка и атласа, некоторые украшенные меховыми накидками или перевитые лентами из серебра и золота.
— Можно, я куплю себе что-нибудь? — спросила я. Потому что, несмотря на то, что я королева, единственные деньги, что у меня были, дал мне он.
Он усмехнулся, вытащил из кармана кожаного пальто тяжелый мешочек с монетами, положил его мне на ладонь и сомкнул мои пальцы вокруг.
— Можешь купить весь магазин, если хочешь.
Мой неусыпный страж, он занял место у входа и следил за каждым, кто входил или выходил, не сводя при этом глаз с меня. Я перебирала вешалки, ища что-то простое. И потому, что боялась выглядеть нелепо в чем-то вычурном, и потому, что не хотела тратить слишком много его денег. Несколько платьев мне понравились, и оставалось лишь выбрать одно. Я закусила губу и тихо застонала. Если я не могу выбрать даже чертово платье, как я вообще собираюсь принимать решения за всю Нириду?
И тут я вспомнила, что его любимый цвет — зеленый.
Одного взгляда на шелковое платье цвета морской волны хватило, чтобы понять: примерять не нужно. Я взяла его к кассе, прихватила пару серебряных туфель и купила все вместе.
Гэвин отвел меня в гостиницу и оставил собираться, предварительно разведя огонь в камине нашей комнаты. Пол — из белого дуба, стены выкрашены в мягкий серый, а огромное эркерное окно, сейчас закрытое и занавешенное от зимы, имело сиденье с голубой подушкой, на котором, в теплое время, было бы чудесно читать, распахнув окна настежь, купаясь в солнечных бликах, отражающихся от моря.
Ванная была с белой плиткой и душем. Джемма рассказывала мне про такие штуки, как душ. В более богатых и развитых городах, включая Пещеры и Казармы, где Элиас тренировал свое войско, находили возвышенные источники воды и проводили трубы в стены, создавая напор, чтобы мыться стоя, а не в ванне. Воду нагревали с помощью печей на дровах. Я наслаждалась самой возможностью заклеить заживающую рану повязкой, чтобы она не намокла, вместо того чтобы полностью погружаться в воду. Когда я закончила, натянула платье и взглянула на себя в зеркало во весь рост.
Прошло всего несколько недель с тех пор, как мы покинули мой старый дом. Трудно было поверить, ведь по сравнению с той бледной, костлявой, безжизненной девчонкой, что жила в Уорриче, я была другой. Более сильной. Цельной. Несмотря на рану в боку, я выглядела здоровее, чем даже в первую ночь в Товике.
Я немного прибавила в весе, благодаря настойчивым попыткам Гэвина накормить меня всем, чем только можно, если это было питательно. Но мне это действительно было нужно, и даже пара лишних фунтов изменила многое. Естественные изгибы тела, которые я заметила еще в Товике, теперь стали ярче. Я никогда не считала себя уродиной, но и не задумывалась об этом всерьез, а сейчас улыбнулась отражению. Зеленые глаза сияли, щеки и губы налились цветом. Я выглядела… живой.
В этом платье из шелка цвета морской волны я чувствовала себя по-настоящему красивой. Чистые, высушенные и расчесанные серебристо-белые волосы спадали на плечи мягкими волнами. Платье держалось на тонких бретелях и мягко обнимало талию, подчеркивая изгибы. Гладкая ткань щедро намекала на форму груди, а под шелком, на холодном зимнем воздухе, сквозь драпировку лифа угадывались острые вершины сосков, едва я двигалась. Образ был и элегантным, и дерзким — чувственным, но царственным.
Любуясь отражением, я впервые за долгое время почувствовала надежду. Может быть, этой ночью он все-таки поддастся тому, что между нами. Это была моя — наша — последняя возможность.
Сердце подпрыгнуло в груди и забилось сильнее, когда в дверь постучали. Три четких удара, значит, это он.
— Входи, — позвала я.
Я обернулась, когда дверь открылась. Он стоял в проеме весь в черном. Борода аккуратно подстрижена, темные волосы частично собраны на затылке в узел. Если бы не несколько непокорных прядей, спускающихся на плечи, и пары шрамов — один на шее, другой, пересекающий правый глаз, — он мог бы сойти за принца или даже короля, но сейчас он выглядел как трагический, падший воин. И смотрел на меня так, будто я была последним, что еще удерживало его в этом мире. На его красивом лице не было и тени улыбки.
— Я подумала… — я сразу же усомнилась в своем решении. — Это, наверное, первый и последний зимний солнцеворот, который я смогу по-настоящему отпраздновать… до всего этого. И… ужин, — я крутанулась на месте, заливаясь румянцем, и нахмурилась, когда он так и не улыбнулся. — Наверное, в голове это звучало лучше.
Мышца на его челюсти дрогнула.
— Ты скажешь, чтобы я это сняла? — я неловко рассмеялась.
— Нет, — хрипло ответил он.
— Я выбрала то, что не слишком дорогое, — я разгладила ткань по талии и бедрам. — Когда доберусь до Пещер и у меня появятся собственные деньги, я смогу вернуть тебе часть.
Он вздрогнул.
— Мне не нужны твои деньги.
— Тогда я найду другой способ отплатить тебе.
— Ты уже отплатила тем, что позволила мне увидеть тебя в этом платье, — он прочистил горло. — Один взгляд в твою сторону, и каждый мужчина в этом городе будет готов упасть на меч ради тебя.
Во рту пересохло, пока я наблюдала, как он пожирает меня взглядом с приоткрытыми губами.
— Ты совершенна. Невыносимо прекрасна. Самое красивое, что я когда-либо видел, Ариэлла. Из-за тебя… трудно дышать.
— Это не очень хорошо, — слова застряли в горле, сердце билось так быстро, что казалось, его трепет уносит голос куда-то глубоко, под ребра. Он вызывал во мне то же чувство — дыхание рвалось, будто я тонулa. — Тебе нужно дышать.
Он опустил взгляд на руки, тихо усмехнулся и вынул из карманов черной куртки крошечные цветы — нежно-фиолетовые, с желтыми сердцевинами. Незабудки. Они были вплетены в венок, стебли переплетались в изящные кольца. Он подошел ко мне и аккуратно водрузил венок на мою голову.
— Вот, — удовлетворенный, он улыбнулся. — Корона для моей королевы.
Я улыбнулась в ответ, почувствовала, как вспыхнули щеки, и, не заботясь о том, что покраснела, наклонилась, чтобы застегнуть ремешки купленных туфель. Когда я двинулась, он резко вдохнул и отступил на шаг.
Мой взгляд метнулся к зеркалу. В отражении я поняла, что наклонилась прямо перед ним, бедром задев его ногу. Он отвел взгляд, будто с усилием отрывая его от моего тела, от изгиба бедер и округлости ягодиц, очерченных шелком платья.
Я сглотнула, чувствуя, как сердце проваливается в пятки, и выпрямилась.
— Гэвин, я…
— Нам пора, — грубо произнес он, отворачиваясь и делая шаг к двери, но все же протянул мне руку. — Пора идти, Элла.
— Подожди, — для такого платья было слишком холодно, но у меня была теплая меховая накидка из волчьей шкуры, она подойдет. Ночь здесь была прохладной, но не ледяной, а рядом с ним я не замерзну.
Я взяла с кровати мех, перекинула через руку, и мы вышли из гостиницы на ужин.
Таверна из белого кирпича стояла прямо на самом краю моря. К ней вела деревянная дорожка, приподнятая над местами песчаным, местами каменистым берегом. Наш стол поставили между низкой изгородью из вечнозеленых кустов и стеной таверны. Спину грел костер, разожженный в большом очаге посреди открытой площадки. Вокруг него стояло еще несколько столов, за каждым по двое или больше гостей.
Бриннея казалась застывшей во времени, будто Молохай никогда не касался этого места. Будто с того дня, когда Кристабель погибла, а он разграбил город, сюда не ступала его нога. Все было отстроено заново, и с тех пор, как Симеон стал бывать здесь чаще, защитные чары Бриннеи укрепились сильнее прежнего. По словам Гэвина, для Симеона Бриннея всегда будет домом. Именно поэтому Уинтерсоны и наша армия держались подальше. Чем меньше внимания, тем лучше. Это был последний кусочек идеального мира Симеона, оставшийся нетронутым, и он оберегал его, пряча от замыслов Молохая как мог.
Это было все, что у него осталось от сестры.
Я смотрела, как огни отражаются на поверхности океана, слушала смех и разговоры, раздающиеся с пляжа, из таверны, от соседних столов — и понимала, почему Симеон так яростно защищает это место. Из всех городов, что я успела повидать за последние недели, именно Бриннея ощущалась как дом.
Гэвин оказался на удивление забавным, когда не был таким серьезным. Похоже, он твердо решил оставаться в этом состоянии весь ужин. Мы ели молча, спокойно. Мое блюдо — паста с курицей и томатами — было настолько восхитительным, что я едва не застонала от удовольствия, но, вспомнив его реакцию, когда я однажды простонала из-за пирожного, я вовремя прикусила язык.
Он рассказывал о кузнеце и его жене — Айзеке и Иден, которые его вырастили. О том, как Иден учила его читать, писать, считать и понимать основы науки вместо формального образования. Как он стал подмастерьем Айзека, а после его смерти унаследовал кузню. Рассказывал о своем лучшем друге Викторе. Тот умер, и я не посмела спросить, как, но Гэвин, казалось, смирился с потерей. Он был рад делиться со мной историями своей юности, даже если некоторые детали звучали… не слишком пристойно.
Но едва мужчина-официант начал слишком уж откровенно пялиться на мою шею и грудь, как Гэвин потерял весь свой легкий настрой.
— Да, она ослепительна, не правда ли? — рычание, вырвавшееся из его груди, разрезало воздух между нами, как гром. — Уставишься еще хоть на миг, и ослепнешь от чего-то куда менее приятного, чем ее красота.
Официант побледнел от угрозы и поспешно схватился за чек, чтобы поскорее уйти. Я поймала взгляд Гэвина и приподняла бровь. Как будто он сам никогда не смотрел на меня так же.
Он, в ответ, игриво выгнул бровь, покрутил бокал со виски в пальцах и кивнул официанту, у которого теперь дрожали руки.
— Два бокала красного сладкого, — процедил он, прежде чем тот успел сбежать.
Мое первое в жизни вино оказалось фруктовым, с богатым сладким послевкусием. Оно приятно разлилось по крови, расслабляя тело и снимая остатки напряжения. Я вздохнула и посмотрела на море, наблюдая, как волны перекатываются под ветром.
Через несколько минут квартет музыкантов, закутанных в плащи бриннейцев, настроил инструменты и заиграл мягкую, изящную мелодию. На деревянной площадке, предназначенной для гостей таверны, оставалось немного свободного места. Одна пара, потом другая медленно вышли туда, и я поняла, что это место для танцев.
Повернувшись, я увидела, как Гэвин откинулся на спинку стула, держа бокал у губ, и смотрит на меня.
— Потанцуешь со мной? — спросил он.
Щеки вспыхнули жаром. Я попыталась представить этого сурового, массивного воина в танце. Попыталась, пока он допивал свое вино, но не смогла.
— Ты умеешь танцевать?
Он поднялся, положил оплату за ужин на стол и протянул мне руку.
— Ради тебя — да. — Я вложила ладонь в его. Его прикосновение было теплым, надежным, и он мягко поднял меня со стула. — До самого рассвета. И дольше.
Плененная собственным бешено колотящимся сердцем, я сосредоточилась на ощущении его пальцев, пока он вел меня к площадке, где под мелодичный перезвон струн покачивались две другие пары. Каблук тонкой туфли застрял в щели между досками, и лодыжка болезненно подвернулась. Я раздраженно покосилась на новые туфли, но Гэвин успел и притянул меня к себе прежде, чем я успела упасть. Его рука легла на мою поясницу, другая удерживала мою ладонь у него на груди.
— Надеюсь, в Пещерах меня не заставят носить такую обувь, — пробормотала я, глядя вниз на изящные, но уже чертовски неудобные туфли.
Он поднял мой подбородок кончиком пальца, в его суровом взгляде мелькнула тревога.
— Если они попытаются заставить тебя делать хоть что-то против твоей воли, ты скажешь им «нет». И не уступишь, — он положил мою ладонь обратно себе на грудь и большим пальцем провел по щеке. — Обещай мне.
Я кивнула, наслаждаясь его прикосновением. Это я могла пообещать.
Прижавшись к нему, к его теплу и силе, я почувствовала, как по щеке скользнула слеза. Он нахмурился и поймал ее большим пальцем.
— Я никогда в жизни не ненавидел ничего так, как ненавижу этот мир за то, чего он от тебя требует.
Я скользнула ладонями с его груди на спину, под куртку, на ткань рубашки.
— Тогда просто… запомни меня вот такой, — я улыбнулась ему сквозь жжение в глазах. — Запомни меня с тобой. Счастливой.
Он поцеловал меня в лоб и прижал к себе. Мы стояли так — он обнимал меня, я держала его, слушая учащенное биение его сердца. Эти минуты были слишком короткими, слишком хрупкими.
Никакого времени не хватило бы. Его тепло, запах свежего кедра, легкое покачивание под музыку, как он склонял щеку к моей голове, мягко гладил волосы на плечах и вниз по спине. Я могла бы жить здесь, с ним, в этом мгновении, вечно.
— Если мне суждено остаться для тебя лишь другом, — он вздохнул у моего виска, — знай: ты — лучший друг, какой у меня когда-либо был.
Я зажмурилась, чтобы оттолкнуть боль в груди, не дать телу ощутить, как оно ломается из-за него.
— Хотела бы, чтобы ты мог остаться со мной, — выдохнула я, судорожно втянув воздух, зная, что Симеон этого не допустит. Что стоит Элиасу взглянуть на меня рядом с наставником — и он сразу поймет, кому принадлежит мое сердце. Его губы вновь коснулись моих волос — мурашки пробежали по коже. — Я буду скучать по тебе, и я…
— Ариэлла, — под ухом я ощутила, как дрожит от его баритона вибрирует грудь. — Прежде чем ты скажешь еще хоть слово… мне нужно кое-что сказать.
Я провела ладонями по его широкой спине, пытаясь успокоить его.
— Хорошо. Говори.
— Прости меня, — голос стал другим — не мягким, не теплым. Отчаянным. — Пожалуйста.
— Что? — я вцепилась в его спину, не отпуская, но тишина, повисшая между нами, была оглушающей. Я больше чувствовала, чем слышала, как бешено колотится его сердце. — Гэвин? — прошептала я, умоляя внутренний голос замолчать, не предупреждать. Я не хотела слышать. — Что…
— Я солгал тебе.
Внутри все оборвалось. Я отступила и подняла голову, чтобы увидеть в его глазах ту боль, которая резала меня, как лед. Паника вспыхнула в его лице, когда он увидел, что я отстраняюсь.
— Симеона нет в Бриннее, — произнес он. — Его никогда здесь не было.
Глава 29
Опустошающая тишина осела в моих костях. Страх кольнул сердце и затылок, когда он посмотрел на меня — лицо и челюсть застыли, натянутые, будто на грани боли. Я отпрянула. Потерянная, настороженная, ошеломленная. Даже мое глупое сердце подняло тревогу раньше, чем инстинкт самосохранения.
— Что значит — его здесь нет? — я пошатнулась, пятясь.
— Не убегай, — он схватил меня за запястья и удержал, кивая в сторону пляжа. — Прошу. Просто пройди со мной.
Но я вырвалась. Рванула руки с такой силой, что кожу обожгло от трения. Глупо было поворачиваться к нему спиной, но я все равно повернулась. Сдернула туфли, бросила одну в сторону и побежала к пляжу. Подальше от людей. От света. От него.
— Дура, — прошипела я сквозь слезы. — Глупая, глупая, глупая…
— Элла! — его низкий голос догнал меня, едва я ступила босыми ногами на холодный песок.
Я обернулась, размахивая туфлей, как оружием. Снова споткнулась, потеряв равновесие — песок тянул ноги вниз, холодный и липкий.
— Симеона здесь нет?
Он дернул рукой, будто хотел коснуться меня.
— Нет, но…
— Ты собирался сдать меня? — я огляделась, дыхание сбилось. — Здесь кто-то есть? Ты… ты с кем-то договорился?..
— Нет! — боль прорезала его голос, грубая, обнаженная. — Никогда.
— Тогда я не понимаю…
— Я хотел тебя. Только тебя, — сказал он, умоляюще подняв руки. — В то утро, когда храм рухнул, я собирался сказать тебе правду, но ты заявила, что хочешь поехать со мной в Бриннею, и я… я, черт возьми, эгоист, Элла, — его голос сорвался. — Мне не положено быть с тобой, не в этой жизни, но я не смог держаться подальше. Не смог отпустить. Я украл… — он судорожно выдохнул. — Украл время. Украл эти мгновения, зная, что, может быть, это все, что у меня когда-нибудь будет.
— Меня, — выдохнула я, грудь разорвалась надвое — с одной стороны недоверие и ужас, с другой — надежда и любовь. — Ты просто хотел меня?
— Да, — он медленно протянул руку, почти не касаясь. Я отшатнулась, но не так резко. — Ты правда удивлена? — он выдохнул тяжело, почти горько. — Ты видишь, как я на тебя смотрю. Слышишь, как я с тобой говорю. Когда мы рядом… когда лежим рядом… ты чувствуешь, как я тебя хочу. Я давно перестал прятать это.
Воздух вокруг стал густым, звенящим. Мне хотелось принять это, шагнуть обратно — туда, где мы просто танцевали, где все было
— Ты имел какое-то отношение к тому, что случилось в Товике? — спросила я дрожащим голосом. — Чтобы… чтобы вытащить меня оттуда и остаться наедине?
Он скривился от боли.
— Нет.
— Но ты перехватил остальных по дороге и сказал им, что тебя послал Симеон.
— Он действительно послал, — его голос стал глубже. — Послал за тобой, чтобы я забрал тебя из Уоррича и доставил прямо в Пещеры.
Меня затошнило. Но ведь это Финн сказал, что нужно ехать в Бриннею, не он.
— Ты сказал остальным, что план — ехать в Бриннею. Еще до того, как встретил меня, — воздух вышел из легких, оставив пустоту. — Значит, ты все это продумал заранее. Еще до Уоррича.
— Да, — признал он. — Продумал.
— Если бы нас не было в Товике… если бы Каз не был в Товике…
— Я знаю, — вина дрогнула в его глазах. — Но братья знали, на что идут, когда согласились сопровождать тебя из Уоррича. Они знали, что есть риск.
Порыв ветра поднял брызги с моря, холод пронзил кожу.
— Я бы никогда не заставил тебя ехать в Бриннею, Ариэлла, — он говорил мягко, осторожно, делая всего шаг вперед, будто боялся, что я разобьюсь, если он подойдет слишком близко. — Ты сама хотела поехать…
— Под ложным предлогом!
— Тогда скажи, — в голосе его загремел гнев, — скажи, что ты хотела поехать к Элиасу Уинтерсону! Скажи, что не хотела быть здесь, со мной!
Но я не могла. Время, которое он дал мне, позволило жить. Учиться. Радоваться… вне пророчества, вне страха. Пусть всего лишь несколько лишних дней, недель, но это было мое время. И он знал, что я не спешила к своему жениху.
— Это не имеет смысла, — прошептала я, проведя руками по лицу, по волосам. Сорвала с головы венок из цветов и швырнула его в холодный песок, что царапал босые ступни. — Ты ведь даже не знал меня!
Боль исказила его лицо. Он шагнул ближе, протянул руку, но я увернулась.
— Объясни. Просто… объясни это, ради бога! Сделай так, чтобы все имело хоть какой-то смысл!
— Я не мог позволить Симеону бросить тебя к его волкам без защиты, без подготовки, без малейшего представления, кто ты и на что способна, без сил, без… — он осекся, будто слова причиняли ему физическую боль, — без еды в животе и жизни в глазах, Элла…
— Это было не твое решение!
— Нет, не мое! — его крик ударил, как гром. Воздух между нами застыл, и я тоже. — И если из-за этого я злодей для тебя, да хрен с ним, пусть будет так!
Я обхватила себя руками, втирая тепло в холодную кожу. Из таверны за спиной доносился легкий, чужой, беззаботный смех.
— Если я сейчас попрошу отвезти меня в Пещеры. К Элиасу, — выговорила я сквозь стук зубов, — ты отвезешь меня?
Гэвин вздрогнул, но кивнул.
— Если ты этого хочешь.
— Ты говорил, что убьешь Элиаса, если он ко мне прикоснется, — я глядела прямо, проверяя, не врет ли. — Говорил, что станешь его кошмаром.
— Не если… — он судорожно втянул воздух, лицо побледнело, будто его тошнило от этих слов, — не если он сделает тебя счастливой.
— Поклянись моей жизнью.
— Не… Я не стану, — он запнулся, нахмурился. — Твоя жизнь — не предмет для сделки!
— Поклянись, — сказала я холодно. — Моей жизнью. Что ты не станешь держать меня здесь против моей воли.
Как Симеон. Как Элоуэн.
Они тоже держали меня в Уорриче, не давая знать, что я пленница.
— Клянусь… твоей жизнью.
Грудь сжалась. Он споткнулся на словах, будто каждое разрывает ему душу. Я знала, каково это.
— Я буду сражаться за твою свободу и счастье, даже если это будет последнее, что я сделаю, но… — его лицо потемнело, — ты действительно хочешь к нему пойти?
— Я должна.
— Я не об этом спросил.
— Не все мы можем делать то, что хотим, — вырвалось из меня, как удар плетью. Он открыл рот, но я вскинула ладонь. — Не надо. Мне нужно подумать. Возвращайся в трактир.
— Ты не пойдешь одна, — он покачал головой.
— Думаю, я как-нибудь переживу ночь без тебя, — произнесла я. Слова были остры, как клинок, и рассекли нас обоих.
— Ариэлла… — он протянул руку, я хотела взять ее, но не взяла. — Я не оставлю тебя здесь.
— Тогда ты больше никогда меня не увидишь, — ответила я ледяным голосом. — Я найду способ уйти. Ты больше не коснешься меня. Не заговоришь со мной. И я тебя никогда не прощу, — мне хотелось рухнуть и зарыдать, но я лишь стиснула зубы и посмотрела прямо. — Делай, как я сказала. Оставь меня. Или я выберу ненавидеть тебя за ложь.
Горечь этих слов обожгла язык, но я знала — они сработают.
И сработали.
Его рука бессильно опустилась. Красивое, изуродованное шрамами лицо осело под тяжестью поражения. Я услышала, как он двинулся, но не подняла взгляд.
— Возьми это. Холодно, — его кожаная куртка коснулась моего плеча. — Пожалуйста, Элла. Возьми. И знай, я буду ждать тебя.
Неохотно, но я взяла куртку и накинула поверх меховой накидки — она была достаточно просторной. Смотрела, как он уходит в сторону трактира, пока не скрылся из виду.
Долго стояла неподвижно. Видела отражения фонарей и огней праздника на черных волнах. Слушала смех, песни, крики — чужие, далекие. Все это теперь не имело ко мне отношения.
Мелкая морось кусала щеки, ветер путал волосы и шлепал по лицу. Его куртка грела тело, но не могла согреть сердце. За спиной раздался чистый, звонкий детский смех. Я обернулась.
Трое малышей — две девочки и мальчик — бежали по булыжной дорожке, визжа от восторга, держа в руках палочки с искрящимся светом.
Я улыбнулась сквозь боль, сквозь ком в горле.
Мальчик смеялся… как Олли.
Я смотрела на их розовые от холода лица, залитые радостью, и знала — мой выбор остается тем же.
Симеон наложил чары на этот город так же, как когда-то на Товик, чтобы защитить невинных, но это не могло длиться вечно. Молохай двигался на север, и рано или поздно обрушится на последние бастионы Симеона. Тогда безопасных мест не останется вовсе. Даже Бриннея падет.
В пещеры Уинтерсонов не вместятся все живые, даже если их удастся укрыть от Молохая. Все это добро, вся эта мимолетная безопасность не продлятся долго, если я ничего не сделаю. Я не должна была забывать об этом ни на миг.
Я могла бы злиться на Гэвина до конца нашей последней ночи, а могла бы быть благодарной. Как тогда, когда думала, что именно Симеон понял, что мне нужно чуть больше времени.
Но ведь это Гэвин дал мне его. Дал мне возможность дышать. Привыкнуть. Найти себя.
Симеон же, выходит, был готов вытащить меня из одной клетки и затолкнуть в другую. Восемь, девять дней пути, и я уже была бы там, в тех пещерах.
Перед своим «народом». Перед своим женихом.
Слабая. Испуганная. Голодная. Невежественная.
Без силы в теле, без огня в крови, без знания богов и их власти. Если бы мы поехали туда сразу… я вошла бы в ту тьму слепой.
Я закрыла лицо руками и заглушила крик, потому что он был прав.
Он солгал. Он ошибся. Но это была его извращенная попытка защитить ту дрожащую, истощенную девчонку, которую он нашел в Уорриче. И сколько бы злости ни клокотало во мне… Я любила его за это.
Со вздохом я потащила усталые ноги по ледяным пескам. Когда дошла до тропы к постоялому двору, натянула туфли обратно, не уверенная в том, что боль от ремешков лучше, чем боль от камней под босыми ступнями.
Через несколько минут я вошла в двухэтажный трактир и прошла по залитому светом коридору с кремовой плиткой, пока не остановилась перед нашей дверью.
Сделала пару глубоких вдохов… и вошла.
Он поднялся с края кровати, как только я появилась. Дверь за спиной тихо закрылась. Гэвин следил за каждым моим движением.
— Ты был неправ, что солгал мне, — сказала я, снимая его куртку и волчий мех, аккуратно положив их на стул у двери. — Но я знаю, что ты хотел дать мне время. Позволить привыкнуть к тому, что я теперь… это все. Дать хоть иллюзию выбора, прежде чем вести в те Пещеры. Так что ты был неправ, — повторила я, словно напоминая это и ему, и себе, — но… я прощаю тебя.
Он выдохнул, грудь дрогнула, и сразу шагнул ко мне, но я выставила руки, остановив его, прижав ладони к его твердой груди.
— Я также знаю, что ты не сказал мне всего. И, возможно, я дура, но… сегодня я не хочу знать. Сегодня я хочу притвориться, что всего остального не существует.
Инстинкт взвыл внутри, требуя отступить. Я затолкала его поглубже.
Мне было все равно.
Нет, не все равно, просто я не хотела больше думать об этом.
— Сегодня я хочу только тебя.
В мире шло больше одной войны. И хотя я была «избранной королевой-спасительницей» этих земель, война, что имела значение этой ночью, — была между нами.
— Ариэлла, — его голос стал каменным. Он обхватил мои предплечья теплыми, сильными пальцами. — Я не пересплю с тобой этой ночью.
Надежда испарилась, как пот с кожи, оставив лишь сухой, жадный страх.
— Это кажется единственным выбором, что по-настоящему принадлежит мне, — прошептала я.
— И именно поэтому я не позволю тебе отдать это мне, — ответил он твердо. — Не этой ночью.
— Но я должна идти в Пещеры, — выдохнула я, чувствуя, как бешено колотится сердце. — И у источников, всего несколько дней назад, ты сам сказал мне: живи. Позволь себе жить. И я пытаюсь это сделать. Сейчас. С тобой. Потому что я приняла, что должна идти к своему народу, к своему мужу…
— Он тебе не муж, черт побери!
Комната содрогнулась. Воздух стал тяжелым, как перед бурей.
Я отступила, не из страха перед ним, а из страха перед тем, что могло породить такую глухую, жгучую, убийственную ярость.
Увидев мой взгляд, он заставил себя дышать ровно и тихо добавил:
— Пока нет. Он пока не твой муж, а ты не его жена, — голос прорезал воздух низким, опасным рычанием. — Для него ты просто что-то эфемерное, а для меня… — его руки легли на мое лицо, потом вцепились в волосы, — для меня ты воздух, которым я дышу. Свет и жизнь. Причина, по которой я открываю глаза каждое утро и не сдаюсь этому миру. Ты — лекарство от моих кошмаров, ангел, бросающий вызов моим демонам.
— Тогда будь со мной! — я прижала ладони к его груди. — Ты украл время, ты украл мгновения, так укради и меня! — пальцами смяла его черную рубашку. — Я знаю, будет больно прощаться, но…
— Нет! — рявкнул он, голос сорвался, как обугленный крик. — Ты не знаешь! Ты понятия не имеешь, что такое боль прощания!
Пульс бешено стучал, разгоняемый его железной хваткой — той самой, что одновременно удерживала и ласкала. Держала на расстоянии, но не отпускала. Толчок и притяжение, что могли разорвать меня на части.
— Я не собираюсь делать тебе больнее, чем уже есть, — сказал он глухо.
— Это мой выбор! — я выдохнула, упрямо глядя ему в глаза.
— А ты даже не представляешь, что просишь меня с тобой сделать, если я этот выбор уважу.
— Представляю, — я подняла руку и коснулась его лица, проводя пальцами по щетине, чувствуя подушечками ее грубую теплоту, — они решили, что моим мужем будет Элиас, но сейчас я хочу тебя. Если он даже не попытался что-то предложить мне, я не вижу причины хранить себя для него.
Он нахмурился и попытался отстраниться, но я подняла вторую руку и удержала его лицо, не позволяя уйти.
— Я сама могу решать. Для меня ты безопасен.
Он смягчился, пальцы осторожно сжали мои запястья.
— Я цела, каждая часть меня в сохранности и под защитой, — я сглотнула, подавляя дрожь, загоняя ее глубже, в живот. Сейчас не время для нервов. — Я хочу, чтобы ты был моим первым.
Я судорожно втянула воздух, увидев, как в его взгляде вспыхнул смертоносный, ослепительный, как взрыв, гнев.
— Первым, — повторил он, с такой гримасой, будто произнес проклятие. Он отпустил меня и отступил, тяжело дыша. — Первым?
— Да.
— Нет! — рявкнул он.
Я вздрогнула, сжалась под ним, будто сам бог прогремел с небес, обрушив гром на мою упрямую искру, чтобы затушить ее бурей.
— Нет.
— Пожалуйста! — голос мой треснул от злости и отчаяния. — Ради всех богов, скажи, что мне сделать, чтобы ты захотел меня! Чтобы ты захотел трахнуть меня!
Он смотрел холодно, будто боль и тоска затопили его изнутри. В темно-карих глазах шевелились тени — умоляли освободить их. Я видела этот взгляд лишь однажды, тогда, когда впервые назвала его другом, и он не был с этим согласен.
— Ты этого хочешь, Элла? — он сделал шаг. Медленно. Опасно.
Я инстинктивно попятилась, пока спиной не уперлась в стену.
— Хочешь, чтобы я тебя трахнул? — Гэвин навалился, поставив руки по обе стороны от моей головы. Его тело было сплошным напряжением, дыхание тяжелым, он горел.
— Да, — прошептала я.
— Хочешь, чтобы я трахнул тебя только для того, чтобы узнать, каково это — быть взятой, прежде чем ты пойдешь к своему драгоценному жениху? — прошипел он сквозь зубы, касаясь губами моего лба. — Прежде чем сбежишь и выйдешь за другого мужчину?
Слезы жгли глаза. Боль в груди, голод между бедер — все смешалось.
— Д-да.
— И ты спрашиваешь меня… — его голос стал низким, опасным, вибрация шла по всему телу, — что тебе нужно сделать, чтобы я этого захотел?
— Да.
Он ответил глухим, звериным рычанием.
— Тебе достаточно просто существовать, чтобы я хотел тебя. Чтобы я хотел тебя до безумия. Тебе не нужно ничего делать. Все, что я делаю — я делаю, чтобы
Его кулак врезался в стену рядом с моей головой. Мир вздрогнул под его яростью. Горячее дыхание обожгло мою шею, и когда его рука — та самая, что секунду назад могла сокрушить камень, — скользнула вдоль линии моей челюсти к ключице, я задохнулась.
— Хочешь знать, чего я
Я моргнула, и слеза скатилась по щеке. Он поймал ее большим пальцем и стер бережно, почти нежно.
— Я хочу утонуть в тебе, — его голос стал тенью, мраком, но в нем было что-то болезненно сладкое. — Хочу, чтобы ты лежала подо мной голая и извивающаяся от удовольствия. Хочу, чтобы из твоих уст звучало только одно имя — мое — когда ты кончаешь для меня. Хочу, чтобы мой рот, мой язык прошли каждый дюйм твоей кожи, пока я пью твои стоны. Слышу твой бешеный пульс. Эти маленькие, прерывистые вздохи… — он сжал мой подбородок, его палец лег мне на губы, — …чтобы я мог потеряться в этих звуках. В тебе. Навсегда. Я хочу, чтобы ты была до краев наполнена моей спермой, — я ахнула, когда его ладонь скользнула по моей шее, — чтобы в тебе не осталось места ни для силы, ни для войны. Ни для этого гребаного мира. Ни для Элиаса блядского Уинтерсона. Ни для кого, кроме меня. Нет ни первого. Ни последнего. Только
Меня разрывали тихие рыдания. Он наклонился и мягко поцеловал меня в лоб, почти благословляя. Я боролась с желанием спросить больше, зная, что ответ разобьет меня. Но проиграла.
Потому что если я могла хотя бы
— Ты… — я дрожала под его рукой, — ты был бы… нежен?
— Столько, сколько тебе потребуется, — прошептал он, его губы коснулись моего виска. — Но потом… — его челюсть напряглась, мышцы ходили под кожей.
— Потом?.. — я едва выговорила, когда его мозолистые пальцы сжались крепче на моей шее.
Он зарычал и резко отдернул руку, отступая, покачав головой — предупреждение, выставленная граница.
— Клянусь волей богов, Элла, — глухо выдохнул он, — однажды я возьму тебя. Всю. До последнего вздоха. Но не сегодня.
— Почему?
— Потому что есть вещи, которых ты не знаешь. Потому что я отказываюсь делать тебе еще больнее, чем сейчас, когда я… — он снова протянул руку, легко коснувшись моей челюсти, а другой обхватил щеку. Его пальцы выманили из груди тихий стон, и большой провел по коже, будто стараясь запомнить каждую линию. — Потому что я люблю тебя больше, чем хочу трахнуть.
Я зажмурилась, тщетно пытаясь сдержать слезы.
Он поцеловал каждую, одну за другой.
— Да. Я люблю тебя, — прошептал он и коснулся губами моего лба, потом носа. От его нежности потекли новые слезы. — Боги, как же я тебя люблю, моя Элла.
— Ты не можешь меня любить, — вырвалось у меня. Слова уничтожили последние крохи надежды. — Не можешь.
— А я — люблю, — он взял мой подбородок между большим и указательным пальцем, глядя прямо в душу. — Люблю тебя дольше, чем ты вообще можешь представить.
— Если ты, — я набрала воздуха, заставив голос звучать тверже, — если ты любишь меня, тогда выполни мою волю. Прежде чем я уйду в эти Пещеры и превращусь в то, что они хотят от меня. Если тебе правда не все равно, Гэвин, сделай хотя бы это одно, чего я прошу.
В его взгляде вспыхнули сострадание и тоска, и мне стало больно дышать, сердце будто застряло в груди.
— Нет, — произнес он, слишком уверенно, слишком упрямо. — Я не уступлю.
— Гэвин, люди спят друг с другом постоянно.
— Не вот так.
— Да, вот так! — вспыхнула я, как будто знала, о чем говорю. — Джемма и Финн…
— Мы не Джемма и Финн.
— Тогда кто мы? — ярость и отчаяние пробили брешь в моем самообладании, но с ним я могла позволить себе быть неосторожной. — Потому что я не хотела никого так, как хочу тебя. Я ничего не чувствую, кроме тебя, все время, каждую, черт побери, секунду! Только ты для меня — реальность. И мне не страшно то, что ты думаешь меня сломает! — я поймала его взгляд и удерживала, не отпуская. — И я знаю, что не смогу иметь тебя всегда, но хочу тебя
Он держал мое лицо в ладонях и виновато, но непреклонно смотрел сверху вниз. И я уже знала, что ответ будет прежним.
— Тогда поцелуй меня, — прошептала я хрипло, пересохшими губами.
— Я пытаюсь тебя защитить, — его голос стал мольбой, но все, что я чувствовала — это жгучее тепло его пальца на щеке. — Я защищаю твое сердце.
— А я
Он молча, упрямо сжал челюсть, но я знала: ревность и потребность контролировать — его слабое место.
Это была грязная игра, и я собиралась ее выиграть.
Я не была гордой — только отчаянной.
— Пожалуйста, поцелуй меня, прежде чем это сделает кто-то другой, — шепнула я, и от вины кольнуло в груди. — Прежде чем меня поцелует Элиас.
Его рык был низким и опасным, и когда между нами остались считаные сантиметры, а в его глазах зиял голод, я молилась хоть раз победить.
Он метнулся взглядом к моим губам, грудь его тяжело вздымалась, как у горы, готовой обрушить лавину. Я ждала.
Бесконечные, мучительные секунды он ничего не делал, и внутри росла горькая, обжигающая пустота. Я бросила последний, отчаянный взгляд и, поняв, что он не уступит, отвернулась.
Земля ушла из-под ног, когда он схватил меня за шею, притянул обратно и впился в мои губы.
Мы столкнулись с яростью — жадно, болезненно, как будто воздух между нами был слишком плотным для дыхания. Потом остановились. Будто он испугался, что любое движение разрушит то, что держало нас вместе. Его борода царапала мою кожу, а из груди вырвался низкий, голодный стон.
Еще. Мне нужно было больше. Я застонала, едва слышно, в просьбе, мольбе, желании.
— Нахуй проклятых богов, — выдохнул он, проводя пальцами по линии моей челюсти, зарываясь в волосы, запрокидывая мою голову, — ты — мое небо.
Я с наслаждением выдохнула, когда он медленно, почти благоговейно взял мою нижнюю губу между своими. Я задрожала и прижалась ближе. Услышав, как я ловлю дыхание, он скользнул языком, требовательно и настойчиво раздвигая мои губы.
С дрожащим вздохом я раскрыла рот и впустила его. Наши губы соприкоснулись, и пламя между нами разгорелось с новой силой.
Я ответила поцелуем, и его стон отозвался мурашками на моей коже. Гэвин поглощал меня, как оголодавший человек. На вкус он был как тепло и мед, янтарный виски и свежий воздух. Я не видела, не слышала и не ощущала ничего, кроме него.
Он забрал мое сердце, мою душу, и лишь силой и жаром поцелуя разрушил меня. Мир, который исчез при первом прикосновении его губ, снова возник, но повернулся на оси. Он стал моей точкой притяжения.
И если я была его небом, он был моим.
Приятное тепло и сладость его языка пронзали меня электрическими разрядами. Каждый изгиб его твердого тела, прижатого к моему, отзывался в самом центре. Это было желанное вторжение, тысяча солнечных вспышек, рвущих мое ледяное тело в зимний день.
Я чувствовала себя живой. Я чувствовала… свободу.
Я отвечала ему ртом, стараясь повторять движения, хоть никогда раньше этого не делала, надеясь, что этого достаточно. Он явно не возражал. Каждый раз, когда я выдыхала, он вдыхал, словно мой воздух был святыней. Все во мне горело огнем, молнией и жаром, пока он не отстранился. Я задыхалась, инстинктивно тянулась к нему руками и губами, как будто ни одна часть меня не могла выдержать разлуку с ним. Мысль об этом пронзила грудь, словно рана ржавым кинжалом.
— Почему ты остановился? — страх разочаровать его холодил кровь.
Горящие карие глаза смягчились, и он развел мои опухшие и влажные от поцелуя губы большим пальцем. Взглянул на руку, которую положил на мое сердце, на обнаженную кожу бледного таинственного шрама, и прошептал:
— Мне нужно было убедиться, что ты настоящая.
— Я настоящая, — прижалась к нему грудью. — Пожалуйста, не останавливайся.
Он тихо выругался и с диким стоном поражения погрузил язык в мой рот. Обхватил пальцами затылок, удерживая меня на месте, ведя мягко и жестко, ритмично и расчетливо. Лизал мой язык и пожирал губы, а я повторяла его движения. Как и во многих других вещах, он учил меня откликаться на него. Он держал меня, не давая упасть под натиском нарастающей потребности.
Я застонала, когда он провел мощным языком по небу, и ответила, ощущая, как его горячий и сладкий вкус пронзает меня между ног.
Это ощущение с ним было лучшим, что я когда-либо испытывала, но… все еще недостаточным.
— Больше, — выдохнула я. — Пожалуйста.
Я переплела пальцы в его волосах, прижалась всем телом, показывая, что хочу, чтобы он поглотил меня целиком, душой и телом, а затем забрал ту уязвимую, тайную часть меня, которая была просто девочкой, жаждущей его любви. Частицу, которая была только моей.
Просто его Эллой.
— Жадная маленькая королева, — прорычал он у моего рта. — Почувствуй, что ты со мной делаешь.
Сердце остановилось, когда он прижал свой каменный член к моему животу.
— Каждый раз, когда я вижу тебя, слышу тебя, трогаю, ощущаю запах. Каждый чертов момент рядом с тобой — вот что ты со мной делаешь. Это пытка.
Он слегка прикусил мою челюсть, потом нежно поцеловал место, где было больно.
— И я не хочу, чтобы это заканчивалось.
Я задыхалась от его жесткости даже через одежду. Его возбуждение не было сюрпризом, я чувствовала его и раньше, но в этот раз мое нутро болело жуткой пустотой, которую мог заполнить только он.
Я рискнула. Схватила его за плечи, развернула и прижала к кровати. Он стонал, когда я села верхом, коленями обхватив бедра. Его член был толстым и твердым даже сквозь ткань. Я ощущала собственную горячую влажность и полностью осознавала, что мое тело желает его так же сильно, как и сердце. Нас разделяла лишь ткань.
— Элла, — предупредил он, но не остановил. Нет, он сжимал ребра с чудесной силой, безмолвно умоляя продолжать. Желание пульсировало в его взгляде. Он вдохнул через зубы и застонал, когда я двигала на нем бедрами. Я взяла его руки и, не отводя взгляда, провела их под платьем по оголенным ногам, оставляя теплую, покалывающую дорожку на коже.
— Элла, — снова прорычал он, но не отступил. Его пальцы скользили по изгибу моих бедер, заходя за край трусиков.
Я кивнула, разрешая, и с диким стоном он просунул сильные, мозолистые пальцы внутрь, ругаясь и отдаваясь желанию, сжимая, сдавливая, вгрызаясь в кожу так, что вызвал сладкую боль. Великолепное давление.
— Черт, какая ты мягкая, — желание в его голосе проносилось сквозь меня. Я знала, что внутри него есть еще больше, что он держит себя на привязи, пока жадно дарит поцелуи вдоль моей челюсти к шее. — Каждая часть тебя мягкая и прекрасная.
Я прижалась бедрами, кружила бедрами от ощущения его рта у уха, губ и языка, наслаждаясь длинными, чувственными движениями, когда он мягко кусал шею, вырывая из горла задыхающиеся стоны. Охваченная желанием, я подняла платье и положила одну из его ладоней на голый живот.
Он зашипел, сжимая одну руку на моей ягодице, губами и языком жадно лизал, целовал, поклонялся моей шее.
— Моя Элла, ты даже не представляешь, — выдохнул он. — Ты не представляешь, как часто я мечтал об этом. Мечтал о нас вот так.
Я застонала в ответ и поцеловала его, прерывая слова, не желая отрываться от его рта ни на секунду. Я не могла думать, едва ощущала что-то за пределами мест, которых он касался. Мест, где я чувствовала его вкус, а он — мой.
— Прикоснись ко мне, — взмолилась я, ведя его руку к своей груди. — Пожалуйста, прикоснись.
Он задрожал, ощущая твердый сосок под большим пальцем, кружил вокруг него, затем повторил то же с другим, зеркально отражая движения языком в моем рту. Мои бедра дернулись навстречу, вырвав отчаянный дрожащий стон из его груди. Глубокая вибрация его стона проникала в каждый атом, каждую клеточку моего тела. Я чуть не развалилась на части.
Но рука в волосах мягко отстранила меня, несмотря на мои отчаянные попытки держаться за него.
— Я люблю тебя. Скажи, что ты знаешь это, — прошептал он у моих губ. Наши глаза встретились, и если бы он мог заниматься любовью взглядом, он делал бы это. — Скажи, что знаешь, что я люблю тебя, Элла.
Всплеск эмоций и любви охватил и меня, но я не понимала, зачем ему нужно было разлучать нас, говорить это сейчас, снова, в разгар страсти, когда мы оба получали то, чего хотели. Когда у нас был только один шанс. Это должно было случиться сейчас, сегодня ночью, и мы оба знали, что я… не могла это сказать. Даже если это было правдой, я не могла произнести то, чего быть не может.
Если бы я сказала ему, что люблю, я знала, что это сломает во мне что-то навсегда.
Так что я сосредоточилась на его прикосновениях. На его силе и тепле. На его теле и том, как он заставлял меня чувствовать себя живой, согретой и защищенной. Я накрыла рукой его, держащую мою грудь, и провела вниз, ниже пупка. Он зашипел сквозь стиснутые зубы, дыша чаще, его затуманенные карие глаза закрылись.
— Элла, — предупредил он. Он знал, куда я его веду. — Элла…
Но мне нужно было, чтобы он понял. Чтобы почувствовал то, что чувствую я.
— Покажи, что любишь меня, — прошептала я, скользнув его пальцами под передний край моих трусиков, в мою влажность.
— Блядь! — выдохнул он мне в шею, когда ощутил, насколько я мокрая. Измученный, молящий, беспомощный стон, такой мощный, что мое нутро почти рухнуло к краю разрушения. Он был контролируемым насилием, воплощением доминирования, заключенным в тюрьме, которую сам себе воздвиг, а я была решительно настроена освободить его.
Я задыхалась, стонала, двигаясь на его неподвижных пальцах. Это было так чудесно, словно свет, тепло и покалывание на грани эйфорического взрыва, даже несмотря на то, что он отказывался двигаться. И я знала, если бы он хоть раз сжал меня, я бы… я бы…
— Пожалуйста, — слезы жгли глаза, душили голос. — Возьми меня.
С изможденным, хриплым стоном он вытащил пальцы из моей влажности. Одной рукой, сильной несмотря на скользкость моих выделений, он прижал мои запястья над головой. Другой сжал затылок, удерживая меня неподвижно и снова целуя.
Но этот поцелуй был мягче. Дольше. Более…
Когда он отстранился, его глаза встретились с моими. Полные сожаления, утраты и любви, но твердой решимости.
— Элла, — умолял он, мое имя вырвалось шепотом отчаяния. И клянусь, мое сердце разорвало на части от звука его слабого, сломанного… —
Глава 30
Лед закристаллизовался в моих венах.
Гэвин осторожно опустил меня на кровать и отвернулся.
— Я не хотела, чтобы ты останавливался, — прошептала я, внезапно чувствуя себя пустой оболочкой. Потерянной.
— И, боги, я сам не хочу, — простонал он, проводя дрожащими руками по лицу. — Но я должен, Элла.
Я подняла пальцы к распухшим губам, где все еще ощущала его вкус — сладкий, горячий, живой на языке.
Опустила взгляд: подол моего платья цвета морской волны был все еще задран до пояса, обнажая бедра и белое кружево нижнего белья, которое он сам когда-то подарил мне в Товике.
И мне вдруг стало очень холодно. Слишком… понятно.
Лицо горело, тело трясло мелкой дрожью. Я натянула платье на плечи, опустила его до колен, потом схватила с кровати одеяло и закуталась в него.
— Тебе не нужно прятаться только потому, что я не могу дать тебе то, чего ты заслуживаешь, Элла.
Я застыла под жаром его взгляда, боясь поднять глаза. Мне не нужно было то, чего, он считал, я
— Тебе нечего стыдиться, — сказал он настойчиво.
Но я ему не поверила.
— Я думала… — я прочистила горло и аккуратно сложила одеяло на коленях, пытаясь успокоить дрожащий голос. — Ты говорил, что нет черты, которую ты не переступишь ради меня.
— Значит, я ошибался. Потому что эту… — он покачал головой и указал на пол. — Эту черту я не переступлю.
— Из-за своей жены, — выдохнула я, произнося то, что уже и так знала. — Верно?
Он не ответил, только бессильно покачал головой и провел мозолистыми пальцами по волосам.
Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Я так увлеклась, так отчаянно добивалась желаемого, что даже не подумала о том, что, пусть ее уже нет, он все еще мог чувствовать себя предателем.
Отвратительный стыд раскрылся в животе, переплетаясь с виной, которая втягивала меня все глубже.
Гэвин ясно дал понять, чего он хочет меня, но он все еще был мужчиной, потерявшим жену, а я вела себя как дура. Молодая, безрассудная дура, пытавшаяся соблазнить его ради собственного эгоистичного желания.
Даже его признание в любви было защитой — попыткой оттолкнуть меня. Он просто пытался уберечь меня от боли неизбежной потери. Секс и все, что он за собой влечет, были для меня неизведанным. А он все понимал. И должен был защитить себя от вины — от чувства, что он предает ту, кто была до меня.
Его скорбь ясно говорила: она всегда будет с ним — в жизни или в смерти. А я — нет.
— Она исчезла, но ты не можешь отпустить ее, — я отвела взгляд. — Я понимаю. И мне жаль.
— Тебе не за что извиняться.
Он протянул руку, но я отдернула свою и отодвинулась к изголовью.
— Посмотри на меня.
Я отказалась.
— Это моя вина, Элла. Моя, не твоя.
— Я была эгоисткой, — пробормотала я, механически сцепляя пальцы один за одним, пока ладони не сложились вместе. Мои руки. Единственное, на что я могла положиться. Только на них. Мне нужно было вбить это себе в голову раз и навсегда. — Я больше не буду тебя подталкивать. Ты все ясно дал понять, просто я не хотела слушать. Завтра мы отправимся к Пещерам, и на этом все закончится.
Я уставилась на свои пальцы, боясь поднять глаза, боясь рассыпаться на осколки, которые уже не соберу обратно.
Краем глаза я заметила, как его рука двинулась к моему лицу, — и впервые я возненавидела его привычку всегда тянуться ко мне, чтобы вернуть обратно. Наверное, он понял это, потому что остановился на полпути.
— Я хочу спать, — сказала я, позволяя холодному, чужому чувству осесть в костях. — Не думаю, что тебе стоит оставаться здесь этой ночью.
— Элла, — выдохнул он хрипло. — Элла, милая, прошу…
— Я твоя королева! — сорвалось с губ. Слова звучали пусто и обнаженно. Наконец я послушала голос разума и воздвигла ту стену, что должна была стоять между нами с самого начала. — И как твоя королева, я приказываю тебе уйти.
Я втянула дрожащий вдох, когда последняя ниточка желания тянулась к нему — к тому тусклому, едва живому свету, что еще оставался между нами.
Но он вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.
Из горла вырвался жалкий всхлип. Моя новообретенная стена самосохранения треснула и рухнула.
Слезы полились, гася пожар в горле.
Он мог говорить, что любит меня.
Мог смотреть на меня так, будто я самое важное в этом мире.
Мог касаться меня. Мог целовать. Мог, возможно, даже заняться со мной любовью.
Его страстные, захватывающие слова и его всепоглощающее присутствие могли владеть моим сердцем и душой навечно, и все равно… Я никогда не стану для него тем, кем когда-то была она.
Он все еще не любил меня достаточно.
Он все еще не любил меня так, как любил ее.
Люди в этом мире жаждали моей крови, а не сердца в груди. Им не были нужны мои слова, мои мысли, они хотели лишь силы богов, которой я обладала.
Даже Элиас Уинтерсон, мой жених, никогда не узнает меня как Ариэллу — девушку. Я стала его трофеем задолго до того, как стану его женой. Мои желания и нужды всегда будут второстепенны рядом с короной Нириды.
И, как бы я ни надеялась, как бы ни молилась, Гэвин Смит ничем не отличался. Мне не было дано иметь то — или того, — кого я хотела.
А кто я?
Без короны, без силы?
Я не была ничьим первым выбором.
Глупо… с таким грузом на плечах верить в то, что когда-нибудь могла бы им стать.
Он вернулся через три часа.
Когда я услышала, как повернулся замок, то отвернулась от двери, хотя для этого пришлось лечь на раненый бок. Больно, но не так, как болело сердце.
Я не чувствовала онемения уже много недель, но сейчас, лежа в кровати, жаждала его, как спасения.
Ранее я переоделась из платья в темно-зеленый свитер и черные штаны — ночная рубашка казалась слишком откровенной, а мерзнуть я отказывалась. Не хотела иметь даже повод желать, чтобы он лег рядом.
Ветер гремел в ржавых оконных рамах, не давая уснуть, хотя в отражении стекла я видела его достаточно отчетливо, чтобы различить движения.
Он сидел в кресле перед камином, следя за пляской огня, будто загипнотизированный, с застывшим в руке бокалом, к которому так ни разу и не притронулся.
Я лежала без сна и продумывала план на утро.
Скажу ему, что нам нужны две лошади и что мы выдвигаемся прямо к Пещерам.
На каждом привале потребую отдельное место для отдыха. А когда пройдем через Товик, прикажу, чтобы моим сопровождающим стал Даймонд.
Возможно, абсолютный разрыв будет самым безболезненным.
Я как раз вытерла глаза в очередной раз, когда услышала стук в дверь.
Кресло жалобно скрипнуло, когда он поднялся.
Два широких шага — и он рванул дверь с раздраженной резкостью.
— Смит? — из коридора донесся неуверенный мужской голос.
— Феликс? — проворчал Гэвин, выругался и пробормотал что-то невнятное тому, кто стоял по ту сторону двери.
Я пыталась вспомнить, упоминал ли он когда-нибудь Феликса в своих историях, или упоминали ли о нем другие из Пещер, но это имя мне ни о чем не говорило.
Я не села и не повернулась к нему, но он, видимо, понял, что я не сплю, — его шаги приблизились.
— Я буду прямо за дверью. Пожалуйста, останься здесь.
Но через тридцать секунд я все же поднялась и, на цыпочках подойдя к двери, прислушалась.
С замиранием сердца повернула ручку, открыв щель, насколько позволял звук.
Гэвин стоял спиной к комнате.
Он возвышался над Феликсом, но я видела половину его узкого лица и тела — светлые кудри, острый нос.
— Он знает, что у тебя дочь Симеона, — торопливо проговорил Феликс, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Он разбил лагерь в трех часах к югу, пешком. Хочет обмен, — он кивнул в сторону комнаты. — У него твоя жена, Смит.
Плечи Гэвина напряглись, — легкое, почти незаметное движение, но я почувствовала, как по телу пробежала волна чего-то опасного.
— Вот как? — наконец произнес он, и его голос стал спокойным, холодным, как лед, под которым бушевало цунами ярости.
Феликс сглотнул, кивнул и, понижая голос до дрожащего шепота, добавил:
— Просто отдай девчонку. Получишь, что хочешь, и все наконец закончится.
Левая рука Гэвина дернулась, пальцы судорожно сжались. После долгой, пугающей паузы он заговорил снова — отстраненно, ровно, слишком спокойно:
— Поговорим об этом снаружи, Феликс, — он кивнул в сторону конца коридора, где дверь вела в лес за трактиром.
Я зажала рот одной рукой, а другой живот, чтобы не вырвало. Пот заливал лицо, слезы жгли кожу. Беззвучные рыдания сотрясали грудь. Я должна была догадаться.
Дура.
Как же глупо было говорить, что я
Тогда я смогу бежать. И, может быть, в сердце, со временем, сумею залечить это. Или хотя бы примириться.
От сумки пахнуло кожей и кедром — тем самым запахом, который я так любила. Его запахом. В поношенном кожаном мешке не было почти ничего, кроме одежды и предметов гигиены — ничего особенного, ничего, чего не было бы у любого другого.
С досадным рычанием я перевернула сумку, вываливая все содержимое на пол.
К ногам упал старый кожаный журнал, а из него — стопка бумаг, перевязанных бечевкой.
Письма. Каждое старше предыдущего. Я взяла то, что выглядело самым недавним.
Писем было много, и все они повторяли одно и то же, только другими словами. Все эти люди, Мортоны, искали его жену. Никто из них так и не смог ее найти.
Ноги задрожали. Я была слишком слаба, чтобы стоять, поэтому опустилась на колени перед огнем и стала перебирать письма, добираясь до самого низа стопки.
— Виктор… — прошептала я, закрыв рот ладонями. Его друг детства.
На каждом письме — одна и та же рука. Почерк Гэвина. Он отмечал дату на каждом. И если тот самый Феликс Мортон за дверью был тем же Феликсом, что написал письмо на день 146 797… Если
С
— Сколько… сколько же ты ее искал? — прошептала я, во рту пересохло, горло сжалось от подступающей тошноты.
Если Симеон и Молохай были настолько стары, неудивительно, что и другие могли быть такими же. Меня угнетали подсчеты, я снова и снова пересчитывала, надеясь получить более правдоподобное число. Но нет. 146 797 дней — это больше четырехсот лет.
Долгое время, да. Чудовищно долгое.
Я позволила слезам беззвучно течь за него — за то, что он потерял ее так давно. За то, что столько лет был один. И за себя. Я оплакивала то, чего никогда не получу — ту любовь, ради которой мужчина потратил четыреста лет, чтобы найти одну-единственную женщину.
Четыреста одиноких лет, если последней, с кем он был, действительно оставалась
Неудивительно, что он отказался от меня.
Неудивительно, что ненавидел себя за то, что чувствовал ко мне хоть что-то.
Я стояла между ними.
Мой жених не ждал
А Гэвин ждал ту, кого по-настоящему любил.
— Боги… — выдохнула я, проводя дрожащими руками по лицу и ненавидя себя еще сильнее.
Я была ошеломлена, разбита и ужаснулась до глубины души, но злиться — нет, на это меня не хватало. Не на него. Не по-настоящему. Если он и правда собирался отдать меня, чтобы вернуть ее… могла ли я его винить?
Разве кто-то не сделал бы то же ради того, кого любит?
Разве я сама не поступила бы так ради Оливера?
Я смотрела в огонь, позволив его жару высушить слезы, что все текли, и пыталась придумать хоть одну причину
Несмотря на трещину, которую он оставил в моем сердце, я думала только о его улыбке. О его смехе — глубоком, теплом, свободном. О том, как глаза его могли быть полны света, если бы в них больше не было боли и тоски.
После всей доброты, что он проявил ко мне, после всей заботы, он заслуживал счастья.
Я вспомнила Финна и Джемму, Каза и Марин с их ребенком — свободных, живущих без страха в стенах Пещер. Свободных идти куда угодно.
И тех детей с палками, на которых плясал огонь, празднующих солнцестояние.
Таких праздников будет еще много, если я справлюсь. Больше не нужно будет охранных чар Симеона вокруг городов. Не будет эвакуаций от Инсидионов, несущих смерть и разрушение.
Может, мне не придется убивать Молохая, чтобы освободить свой народ. Молохай был отвергнут женщиной, которую любил. Потерял себя в этой боли. Если именно отсутствие Кристабель свело его с ума… может быть, я смогу заменить ее.
Если я похожа на Симеона — похожа на
Может, то, что его разрушило, теперь сможет его
Да. Я могла вернуть жену Гэвину и спасти свой народ.
Заключить сделку.
Я и моя сила в обмен на жену Гэвина и свободу Нириды с условием, что Молохай и я уйдем и никогда не вернемся.
Я вспомнила, как Джемма и Финн говорили о далеких землях за морем Бриннеи.
Каждое движение отзывалось болью, но я поднялась. Я ведь и правда не обещала Гэвину, что не пожертвую собой ради народа.
Это была правда. Я сделаю то, что нужно. А ради него — ради его счастья и покоя — я сделаю еще больше.
Я должна что-то сделать.
Дрожащими пальцами и сквозь мутные слезы я написала то, что хотела, чтобы он знал. Потом натянула сапоги, выбралась из окна первого этажа и украла у постоялого двора темно-каштанового мерина. Если Гэвин попытается догнать, пешком он будет медленнее.
Я остановилась на краю леса. Ни Гэвина, ни Феликса не было видно. Бросила последний взгляд на зеленые и красные огни костров солнцестояния…
И поехала на юг. В лагерь Молохая.
Глава 31
Я работал с самого рассвета над парой железных подсвечников и детализированным серебряным украшением, усеянным тонкими металлическими лозами и листьями. Это был чей-то подарок в последний момент — мужчине кто-то напомнил о двадцать пятой годовщине, и теперь тот требовал чудо за один день. Обычно я не тратил бы силы на срочные хотелки какого-то придурка, но платили в тройном размере, вот и пришлось.
Так вот я и сидел, раб грошей и далеко за разумный час ужина, оттачивая ремесло ради человека, который ничего этого не оценит.
Но человеку нужно что-то есть.
Угли пылали белым, зола как мелкая морось снега, что жжет плоть в доли секунды. Я узнавал этот запах обожженной кожи — шрамы не дадут соврать, хоть и много времени прошло с тех пор, как я подходил слишком близко к углям.
— Извините, сэр?
Сладкий женский голос нарушил молчание. Какое-то слово, обращенное ко мне, заставило хмыкнуть. Меня называли по-разному, но сэр — редко.
И, блядь, ее голосом это звучало чертовски приятно.
Обычно я хотел женщин как железо и сталь — гибких и послушных, когда раскалены. Быстро охлаждать льдом и водой, когда все кончено. Хотел их готовыми угождать и легко отпускать. Задранные до небес задницы, волосы в моих руках, красивые забытые лица. По тому, как в ее голосе прорывался кровоточащий пульс, я понял — она не для меня.
Я повернулся к источнику сладкого голоса с намерением послать ее к черту, прежде чем она успеет пожалеть о своем визите. Рот открылся, чтобы приказать ей уйти: я не любил женщин в объятиях, я любил их на коленях.
Но один взгляд, и я понял, что
Моя усмешка исчезла. Воздух вырвался из легких, словно Суссеро сам сунул золотую руку в мою грудь и вырвал его наружу. В животе образовалась яма — бесконечная бездна — и я никак не мог подобрать слов, чтобы описать ее. Их не было и не будет.
Ее глаза были глубокого лесного зеленого, усыпанные золотом, будто солнце просачивается сквозь покров ее души. На переносице милые веснушки, а серебристо-белые локоны, собранные в свободную длинную косу, обвивали изгиб шеи, будто созданной для поцелуев, и будили во мне мысли, за которые я бы раздавил голову любому другому мужчине.
Дрожь пробежала по телу, и я тихо выругался из-за ревности, что во мне проснулась.
Она была в темно-фиолетовом бархатном плаще, вышитом черными цветами. Тонкие ноги были обуты в изящные блестящие черные сапоги. Деньги в ней читались сразу. Во взгляде — власть и грация. Какой уголок небес бросил ее в мою кузницу? Она была явно не из моего мира.
Паника подталкивала оттолкнуть ее ради собственной защиты от неизбежной привязанности, что уже пустила корни в груди, но я сдержался: в первые секунды желание не отпускать ее перевесило страх перед той глубокой, неизвестной болью, которую эта девочка могла бы причинить, если захочет.
Она была молода… слишком молода. Не старше семнадцати.
Но она была
И если я не завоюю ее… Во мне вспыхивало яростное, насильственное пламя при одной мысли о другом мужчине. Потому что я знал мужиков, я думал, как худшие из них, и они ринутся за ней, как голодные акулы на свежую, кровавую плоть.
Я глянул на себя: весь в поту, перепачканный сажей. Сразу пожалел, что не закончил час назад и не принял ванну. Пожалеть о том, что не смог произвести впечатление на женщину, — раньше со мной такого не случалось. Те, с кем я трахался, были симпатичны, но не требовали ухаживаний.
— Как тебя зовут? — спросила она с надеждой на потрясающем сердцевидном лице.
— Смит, — ответил я, понимая, что скажу ей все, что угодно. Казалось, она ввела меня в транс. — Гэвин Смит.
— Гэвин Смит, — протянула она и провела указательным пальцем по краю стола, за которым я рубил и вырезал древесину. Глаза зацепились за этот палец, и я тут же захотел быть этим столом. Нежный, любопытный взгляд в ее глазах говорил о том, что она слишком невинна, чтобы вкладывать сексуальный подтекст в свои жесты, но она округлила губы и сдула опилки с кончика пальца в воздух. Я представил все те места, где хотел бы прикосновений ее покрасневших губ…
— Гэвин Смит, ты нужен мне для создания оружия, — выпалила она. Я перехватил фразу, словно мозг пересобирал услышанное заново. Все, что я успел зафиксировать — ее полные губы в круге и слова «Ты нужен мне», — и я понял, что готов сделать для нее
— Какого оружия? — вырвалось у меня слишком резко, и мы оба вздрогнули.
Она скрестила руки и нервно потерла локоть.
— Что-то… острое и твердое.
Я прочистил горло и сменил стойку, стараясь скрыть единственное твердое, что уже было готово для нее. Похоже, она имела в виду не это.
— Зачем тебе оружие?
Неужели у нее нет никого, кто бы ее защищал? Муж? Жених? Любовник?
И можно ли мне убить их, чтобы освободить себе место?
Меня передернуло. То, что она пробудила во мне, было чуждым, звериным, отчаянным. Хотелось броситься на нее, стать щитом, заслонить от мира, а потом сорвать с нее одежду, выпустить наружу богиню и забрать ее себе.
Она тяжело вздохнула и покачала головой.
— Это не важно. Мне нужно, чтобы ты сделал мне оружие и показал, как им пользоваться.
Я приподнял бровь.
— Ты же знаешь, что в этом городе можно купить любой клинок хоть на каждом углу? К тому же я кузнец, а не воин, — я нарочно тянул, не потому что не собирался помочь — наоборот, собирался. Просто надеялся, что она расскажет о себе чуть больше. Даст хоть какой-то повод сказать ей:
Хотя, если честно, я не был уверен, что такой повод вообще найдется.
— Дело не в самом клинке, а в… — она прикусила губу, и жар мгновенно ударил в пах. — Я видела тебя сегодня днем у трактира во время драки. У того мужчины не было ни единого шанса, ты умеешь обращаться с оружием.
Чистая правда. Нередко я тратил дни на то, чтобы вышибать из людей дурь, когда они меня злили. Тот парень задолжал мне, и я взял свое, но осознание того, что она
— Твоя семья рядом? — спросила она, и кожа ее побледнела. — Я… я должна была сначала спросить об этом, — ее зелено-золотые глаза метались по комнате. — Я не хочу причинить неудобство, если…
— Семьи нет, — выпалил я.
На ее лице отразилось странное смешение облегчения и грусти и, видя эту грусть, я ощутил ярость, до боли незнакомую. К черту эту печаль, пусть сгорит в адском пламени. Я никогда больше не хотел видеть ее грустной.
— Послушай, мне нельзя здесь быть, это… щекотливая ситуация, — она теребила пальцы. — Я прошу о помощи, и мне больше не к кому обратиться.
— Не обращайся ни к кому больше. Я помогу, — вырвалось у меня слишком поспешно. Я снова откашлялся, пытаясь вернуть себе спокойствие. Это черное, дикое желание обладать ею… я не понимал, откуда оно взялось, но нельзя было дать ему вырваться наружу, если я хотел иметь хоть малейший шанс. — Но где ты
Она покачала головой.
— Семья не любит, когда я хожу одна.
Я изучал изгиб ее талии под плащом, то, как бархат очерчивал форму груди и бедер, и прекрасно понимал, почему те, кто ее любит, не хотят отпускать ее одну. Я едва ее знал, но уже не хотел, чтобы она куда-то ходила без меня.
— Сколько тебе лет? — спросил я и тут же поморщился. Звучал, как типичный хищный ублюдок.
— Шестнадцать, — она сглотнула, и изящная шея вздрогнула, — с половиной.
Ах ты, черт. Я так и знал.
Но между нами всего три года и немало шестнадцатилетних выходят замуж за мужиков куда старше меня. Я передернулся от собственных мыслей. Никогда прежде не думал о браке, и слава богу. Было много причин, по которым я презирал саму идею.
— А тебе сколько? — спросила она.
Я прочистил горло.
— Девятнадцать, — до двадцати оставалось меньше двух месяцев, но девятнадцать все еще звучало правдиво и, возможно, не так напугает ее.
Она снова нервно огляделась, и у меня в животе все сжалось от ее тревоги.
— Тебе не нужно бояться меня, — выпалил я. И это была правда. Неважно, сколько вожделения она во мне разжигала, я бы отрубил себе руки, прежде чем коснуться ее без желания с ее стороны. Я был грубым, холодным ублюдком, но хотя бы мог сказать честно: я никогда не давал женщине того, чего она не хотела.
И глядя на нее сейчас, я не чувствовал себя ни грубым, ни холодным. Когда она улыбнулась, я едва не захлебнулся воздухом. Ее глаза, зеленые с золотыми крапинками, вспыхнули благодарностью, а губы… губы просились попробовать их на вкус.
Если я и не признал любовь с первого взгляда, то стоило ей улыбнуться, и я понял: все, я окончательно и бесповоротно пиздец как пропал.
— Я сделаю тебе все, что нужно, и научу всему, что знаю, но при одном условии, — выдавил я.
Она потерла левое предплечье правой рукой, ожидая.
— Позволь мне угостить тебя ужином. Завтра.
Кровь прилила к ее щекам, и, блядь, это было самое очаровательное проявление застенчивости, какое я только видел. Вся моя кровь же переместилась южнее, и я впервые в жизни понял, что готов врезать самому себе по роже за то, какие мысли крутятся в моей голове.
— Что? — пискнула она, ошарашенно.
Я едва сдержал улыбку.
— Я хочу увидеть тебя снова.
— Ты увидишь, — пробормотала она, теребя пальцы и сглатывая. — Из-за оружия. И… — ее взгляд скользнул в сторону. — Тренировок.
— Я хочу ужин, — я шагнул ближе. Еще одно «впервые», никогда не просил женщину об
И большего. Намного большего. Но начнем с этого.
Ее губы приоткрылись от удивления, но она не возразила.
— Значит, ты придешь? — спросил я, стараясь не прозвучать слишком восторженно. — На ужин?
— Эм… — она снова нервно оглянулась. — Я не совсем понимаю… почему?
Я шумно выдохнул, не в силах спрятать улыбку. Она и правда не понимала. Самое совершенное создание в мире и без малейшего понятия о том, что делает со мной.
— Потому что ты — самое прекрасное, что я когда-либо видел, — а я видел многое. Много женщин. В разных… позах. Но говорить ей это я, разумеется, не стал. С этой минуты никто из них не имел значения. — И если ты скажешь «нет», боюсь, это меня убьет, — учитывая пульс, грохочущий в ушах, будто сердце было готово вырваться наружу, я не преувеличивал.
Она резко вдохнула, и этот крошечный, божественный звук тут же запустил лавину фантазий о том, какие звуки она издаст, когда я коснусь ее губами.
Я терял голову.
— Блядь, — выругался я себе под нос, снова передвигая ремень, чтобы хоть как-то скрыть стояк. Женщины мне, конечно, нравились, но тело никогда не выходило из-под контроля вот так. Это было унизительно, безумно… и, сука, восхитительно.
— Прости? — пискнула она с распахнутыми от шока глазами. Слава богам, взгляд держала на лице. Не заметила. Хотя мне все равно хотелось нырнуть целиком в бадью со льдом, лишь бы выбить из себя весь этот чертов жар.
— Завтра? — выдавил я, дрогнувшим голосом. — Придешь ко мне на ужин?
Она метнулась взглядом влево, вправо, проверила дверной проем, словно опасалась, что за ней следят. У меня внутри все скрутило от этой мысли, и я едва сдержал звериный порыв найти и разорвать того, кто мог ее напугать.
Одного проблеска страха в ее зелено-золотых глазах хватило, чтобы я был готов убивать.
— Хорошо, — прошептала она, и ее мягкий голос мгновенно усмирил во мне бурю ярости.
— Хорошо? — переспросил я, не веря своим ушам.
Она кивнула и развернулась к выходу.
— Подожди! — выдохнул я, в панике, не готовый видеть, как она уходит. Ненавидя себя за то, что был так отвлечен своим сердцебиением и проклятой эрекцией, что забыл спросить главное. — Ты не сказала, как тебя зовут.
Она замерла в дверях. Ее тело напряглось.
Не оборачиваясь, быстро ответила:
— Зови меня
И исчезла.
Глава 32
Много лет прошло с тех пор, как кто-либо осмеливался перейти мне дорогу. Сам Молохай не решался без своей магии. Признаюсь, предательство Феликса ужалило сильнее, чем мне хотелось, учитывая, что я знал его с тех пор, как он родился, и был для него единственным источником средств. А он вот так предал меня.
Надо ли говорить, что хуево от этого было не по-детски.
Особенно когда речь шла о моей жене.
Семья Мортонов год за годом изо всех сил помогала мне искать, где ее держат, но каждое поколение становилось чуть слабее и рассеяннее предыдущего. Я почти потерял веру в их усилия после преждевременной смерти отца Феликса, Найджела. Семье долгое время хорошо платили, и после его гибели Феликс без колебаний принял на себя поиски.
Но потом я нашел свою Эллу. Я мог сразу же приказать Феликсу прекратить поиски. Должен был, но не сделал этого.
Я был… немного отвлечен.
Теперь, глядя на дрожащего, бесхребетного ублюдка перед собой, я сожалел об этом. Но о его убийстве я жалеть не буду.
Глубоко в лесу, куда я его притащил, никто не услышит его мольбы о пощаде. И главное — она не услышит. Я и так сегодня достаточно ее потревожил.
— Так у Молохая моя жена, да? — хладнокровно спросил я, медленно обходя его по кругу.
Феликс кивнул, не поднимая глаз.
— Ты ее видел? — спросил я.
Он снова кивнул, но я заметил, как дрогнула его губа. И он пробубнил:
— Просто отдайте ему девчонку, и получите жену обратно.
Кулаки сжались, костяшки заскрипели, и я уставился на него пустым взглядом. Делал вид, будто обдумываю. Пусть поноет.
— Дочь Симеона… — Феликс сглотнул и нервно кивнул в сторону трактира. — Понимаю, в чем ее притягательность, — я прищурился, подбадривая его продолжать. Дать мне еще поводов насладиться тем, как я буду его убивать. — Она… она нечто.
Я усмехнулся и кивнул, как будто не знал этого и не проводил каждое мгновение рядом с ней, еле сдерживаясь от того, чтобы не сорвать с нее одежду, уложить посреди леса и забрать себе. Раздвинуть эти мягкие, теплые бедра и лакомиться ее сладостью, пока она не закричит мое имя. Пока она не забудет боль, страх, печаль, тяготы. И останусь только я.
Некоторые вещи, например, то, как она превращала меня в животное, никогда не менялись.
— Как она выглядит? — прохладно спросил я. — Ты сказал, что видел ее, мою жену.
— Она… красивая, — выдавил он.
— Какого цвета у нее волосы? — продолжал я. — Глаза? Невысокая? Высокая? Худая? Молодая? Старая? Если она такая красивая, уверен, ты разглядывал ее не спеша, как ты делал это с… — я искривил рот в усмешке, — дочерью Симеона.
Эта ложь уже действовала мне на нервы.
— Я видел ее только секунду, — торопливо выдавил Феликс.
Во мне вспыхнула бело-жгучая ярость и вырвалась фрустрированным, гортанным урчанием. Слияние звериных языков похоти, любви и боли, в котором томилось мое нутро, требовало выхода и превратилось в злость.
Он завыл, когда я вцепился в его куртку и вдавил его в ствол толстого дуба.
— Что он тебе обещал, Феликс? — рявкнул я.
— Чт-что вы имеете в виду? — он беспомощно пытался пальцами ослабить мою хватку в попытке освободиться.
Моя рука дернулась в жажде почувствовать, как его тонкая шея захрустит под ней. Когда притворяются дураком — этого я тоже не любил.
— Я спросил, — сдавил его плечо сильнее, —
— Н-ничего! — запаниковал Феликс. — Он мне ничего не обещал, Смит! Я просто пытаюсь помочь!
— У него нет моей жены, Феликс.
— Ч-что? — он пытался вырваться, но я сжал руку сильнее. — Она у него.
— Не думаю, друг мой.
Он завыл, когда складной нож, спрятанный у меня в рукаве, с потрясающим шлепком вошел в плоть между его ребрами.
Мне нравился этот звук.
— Откуда вы знаете? — завопил он, когда я медленно прокручивал нож в слабой мышце.
Бедный ублюдок скулил, хрипел, хватал ртом воздух. Теплая кровь на ладони успокаивала меня, но она была ледяной в сравнении с теплом ее кожи.
Рыча, я вцепился в его волосы и резко дернул назад, прежде чем вонзить кулак в центр его лица. Нос хрустнул, из его груди вырвались несуразные всхлипы.
— Потому что она у меня, ты, ебаный идиот! — взревел я, швырнув его на землю и нависнув над ним. — И никто никогда не… — я наклонился, придавил его руку к ледяной земле и приготовился перебить каждый палец.
— Заберет!
Большой палец.
— Ее!
Указательный.
— У меня!
Средний.
— Снова!
Безымянный.
— Пожалуйста! — завыл он.
Но я купался в его агонии. Славное возмездие за только одну мысль о том, чтобы навредить моей Элле.
— Прошу простите! О боги! — он на четвереньках, с соплями и кровью, свисающими из сломанного носа. — Боги, прошу!
— О, уверяю тебя, — я ткнул стопой ему в грудь и опрокинул на спину, — нет никого, кто был бы дальше от ваших богов, — я присел рядом, выдернул нож из его бока, вцепился в его волосы и обнажил шею. — Пора, Феликс. Передай отцу мои соболезнования. Ради него — сожалею, — я щелкнул языком по небу в притворном раздумье, затем вздохнул и покачал головой. — Просто не настолько, чтобы пощадить.
— Это были деньги! — он хныкал, жалкий вопль жадного, бормочущего дурака. Он продал мою Эллу за деньги. Я кипел от ярости, но он был так поразительно глуп, что удержаться от смеха было нелегко. — Моя семья! — задыхался он. — Моя жена и сын, пожалуйста, не трогайте их.
— Я лично позабочусь, чтобы с твоей семьей было все в порядке. Они в безопасности, — спокойно пообещал я. И это было правдой, я убил так много невинных за свою долбанную жизнь, что с радостью избавлюсь от этой привычки. Его жена и ребенок не виноваты в том, что он плакса и подлец.
Феликс сделал последний вдох.
— К сожалению, — вздохнул я, — не ты.
И перерезал ему горло.
Обычно мне нравилось заливать кровью своих жертв. Когда убийство — мой выбор, я убеждаюсь, что они этого заслужили. Я перерезал столько глоток, что мог предугадать, как всплеснет и польется кровь, так что закончил с Феликсом быстро, не забрызгав ничего, кроме рук и предплечий.
Этим вечером мне не хотелось устраивать беспорядок. Я жаждал вернуться к Ариэлле, хоть на мгновение, чтобы насладиться спокойным выражением ее лица во сне и наблюдать ровное движение ее груди, такой маленькой и такой крепкой. Сегодня ночью я не смогу взять ее. Я сам все испортил правдой.
Но это было неизбежно — сказать ей правду. Как и неизбежно было рассказать ей все остальное.
Завтра, решил я. Я скажу ей все завтра.
С усталым вздохом я нагнулся и обмыл руки в близлежащем ручье, не чувствуя жалящих укусов ледяной воды, что кололи мозолистые ладони. Отражение заставило меня нахмуриться: изможденная, исцарапанная версия молодого человека, за которого она когда-то вышла замуж.
Я ненавидел то, что мне придется вести ее к тем Пещерам. К лгуну и манипулятору Симеону. К душегубке Элоуэн. К молодому, незапятнанному принцу-воину Элиасу Уинтерсону, жаждущему отнять у меня то, что мое по праву. Но он даже не знает меня. Нет, никто из них не видел моего лица, когда я расправлялся с их близкими. Я позаботился о том, чтобы они знали меня лишь по знаку, который Молохай вынуждал меня оставлять на телах жертв. По клейму Мясника.
Как бы мне ни хотелось еще отсрочить сдачу моей Эллы в ловушку, созданную Симеоном, времени на обучение, на то, чтобы показать ей ее ценность помимо короны и этой гребаной пророческой сказки, больше не оставалось. То, что здесь оказался замешан Феликс Мортон, заставило меня понять: Молохай как-то узнал, что она под моей защитой, а теперь, благодаря Феликсу, он знал и о моей жене.
Он хотел обманом выменять Эллу у меня на мою жену. Он не знал, что это одна и та же женщина. Но если он догадается, если узнает ее настоящее, полное имя…
Я проглотил ком тошноты и ускорился по дороге назад. Через несколько минут заметил пустую узду, свисающую с кольца у привязного столба. Раньше рядом стоял темно-каштановый мерин.
Феликс был мертв, а его лошадь исчезла.
И почему-то я чувствовал…
— Элла! — закричал я, захлебываясь паникой, едва не споткнувшись, врываясь через заднюю дверь трактира. За четыре длинных шага я пересек коридор и распахнул дверь нашей комнаты. — Ариэлла!
Пустая кровать. Пустая комната.
— Ариэлла! — выкрикнул я, сердце грохотало в ушах, слезы обжигали глаза.
Хотелось выть. Кричать. Рвать на себе волосы, выцарапывать глаза — все, что угодно, лишь бы не чувствовать этого. Этого ужаса от мысли, что потерял ее снова. Хотелось увянуть, сдохнуть нахрен.
Но потом я задумался. Может, стоит радоваться, что она успела сбежать. Хотя бы ненадолго. Спрятавшись, она будет в безопасности… от меня. Если Молохай отдаст приказ, которого я не смогу ослушаться.
Если я успею, можно будет проглотить этот яд, что висит у меня на шее, и закончить все самому, прежде чем меня отправят на невольное задание уничтожить единственное существо, которое я когда-либо любил.
Так я и поступлю. Выпью яд. А если не подействует, вырву себе сердце, заплачу кому-нибудь, чтобы порезал его и сжег куски.
Все равно оно принадлежало ей. Без нее оно мне не нужно.
Она была умна. Быстра. Доказала, что все еще умеет ездить верхом, как раньше. Ее тело помнило, даже если разум — нет. А теперь, после почти месяца еды и тренировок, она стала куда, куда сильнее. Сможет добраться до тех Пещер сама.
Но…
— Нет… — выдохнул я, глядя на хаос из бумаг, разбросанных по полу. — Нет.
Моя сумка была перевернута, выпотрошена до последнего клочка. Письма — наследие многих поколений мужчин из рода Мортонов — валялись повсюду, словно мусор. А на прикроватном столике лежала записка. Ее почерк. Безошибочно.
— Нет, нет, нет, нет…
Желудок скрутило, тошнота подступила к горлу, и меня накрыла волна ужаса, такого же, как в тот прошлый раз, когда она оставила мне письмо и ушла.
Я поднял листок.
Я выдохнул сухой, выжженный рыданием звук, и слезы хлынули наружу. Я сломался сразу, целиком, рухнул, спотыкаясь, к двери, сминая записку в кулаке.
— Нет, Элла, нет!
Я вылетел наружу, в лес, и увидел следы копыт, тянущиеся на юг.
— Ариэлла!
Это была моя вина. Только моя.
Я сам распахнул свой гребаный рот тогда, в отчаянии, — сказал, что у меня есть жена, пытаясь заставить ее вспомнить, что она
Никто не виноват, кроме меня.
Она на лошади. Доберется до лагеря за час. Если я побегу, не останавливаясь, успею за два. Лошадь могла бы ускорить, но поблизости не было ни одной, а пока я найду… будет поздно.
Так что я побежал.
Ничего не видел, ничего не слышал — кроме нее. Бежал и снова, и снова ревел ее имя в лес, надеясь, что она услышит. Что узнает, даже если никогда не вспомнит.
Глава 33
Я досчитала до трехсот.
Столько я позволила себе плакать.
Потом вытерла щеки и глаза рукавом зеленого свитера и сосредоточилась. Прямо на юг, без остановок. Надеюсь, лагерь найду быстро. Лучше закончить все это, пока не передумала.
Мой мерин был старым — меньше и медленнее нашей черной кобылы, — но несся из последних сил. Достаточно быстро, чтобы ледяная крупа из темного, затянутого облаками неба чувствовалась на коже как крошечные острые лезвия. Почти всю дорогу я думала о своих близких, о том, что они счастливы. Только так можно было подавить страх и не повернуть назад.
Прошел час, может, чуть больше, прежде чем впереди замерцали факелы, отбрасывая зловещий свет. Лошадь сама сбавила ход, будто чувствовала приближающуюся опасность.
В темноте двигались тени. Фигуры скользили между палатками такими черными, что я не могла понять, где кончается одна и начинается другая.
Я поежилась. Горечь в воздухе была неестественной — она вырывала дыхание из легких и превращала его в лед, едва оно покидало мои губы. Холод просачивался в самое нутро, и из него, будто голодные щупальца, тянулось зло, жаждущее поглотить каждый оставшийся в душе огонек света.
Я сжала рукоять кинжала, просто чтобы хоть немного успокоиться. Немного, не больше. Я ведь пришла не драться.
Инсидионы на страже собрались у костра на северной стороне лагеря. Я оставила коня далеко, надеясь, что они его не найдут, а если и найдут, то пощадят. Хоть кто-то из нас должен выбраться отсюда. Каждый шаг к тому огню давался с усилием, но я шла.
Первой меня заметила высокая, красивая женщина с черной гривой волос. Капюшон ее плаща был опущен на плечи. Длинные ноги и торс стянуты боевыми кожаными доспехами, у бедра — меч в ножнах. Я подумала, что жена Гэвина, наверное, выглядела именно так статно и притягательно. И молилась, чтобы боги уберегли меня от встречи с ней. Хоть в этом пусть будет легче.
Черноволосая вышла вперед, и четверо ее спутников мгновенно выпрямились. Остальные, что слонялись по лагерю, усмехнулись и остались на местах, не считая меня угрозой.
Я впрыснула в голос ложную уверенность и сказала:
— Я пришла заключить сделку с Молохаем.
Она наклонила голову, разглядывая меня. Цвет ее глаз разобрать было невозможно, но они казались… злыми. Ярко-красные губы растянулись в тревожно красивую улыбку.
— И почему бы нам не убить тебя прямо сейчас? — протянула она. — Так бездумно войти в наш лагерь. Довольно… глупо, — она переплела длинные, тонкие пальцы на талии. — Хотя лорд Молохай, несомненно, будет… рад тебе.
— Потому что я — дочь Симеона Уитлока, — я распрямила плечи, высоко подняла голову и спрятала дрожь в губах. — Та, о ком предсказала королева Кристабель.
К ней подошли еще несколько Инсидионов с теми же знаками отличия на черных лацканах.
Ее улыбка исчезла.
— Ты? — холодно произнесла она, взгляд скользнул по моей длинной серебристой косе, еще растрепанной после сна. Она пронзительно, режуще рассмеялась. — Это ты? Как… разочаровывающе.
— Ну-ну, Киана, не завидуй этой миленькой девочке, — промурлыкала другая женщина рядом с ней — пониже ростом, с бледными губами, вытянутым лицом и туго затянутыми в пучок тускло-коричневыми волосами.
Я скользнула взглядом влево — там стояли трое мужчин с грубыми лицами.
— Какую сделку ты предлагаешь? — спросила брюнетка.
— Обмен. Себя на жену Смита.
Черноволосая фыркнула. Мужчины рядом переглянулись и расхохотались. Она подняла тонкую руку, заставляя их замолчать.
— Ты готова пожертвовать собой ради Смита?
Я сжала зубы и, не ответив, сказала:
— Я хочу говорить с Молохаем.
Брюнетка подошла ближе и остановилась прямо передо мной — слишком близко. Ее ноздри дрогнули от глубокого вдоха, и в черных глазах мелькнул голодный блеск.
— Такая молоденькая, — пропела она. — Такая… готовая. Я чувствую твое желание.
— Без игр, — процедила я. — Веди меня к Молохаю.
Женщина провела пальцем по линии моей челюсти, ее бледные губы изогнулись в пустой улыбке.
— Совсем не весело, — она разочарованно вздохнула и резко врезала кулаком мне в челюсть.
Я рухнула на землю, и все погасло.
Я очнулась привязанной к дереву — голая, с замерзшей землей под собой. Сидела с разведенными в стороны руками, крепко связанными веревкой, охватывающей ствол. Я могла напрячь мышцы и встать, но не могла ни повернуться, ни спрятаться, ни прикрыть хоть часть обнаженного тела. Ледяная земля хоть немного притупляла боль в ступнях и заднице.
Холод обжигал все остальное.
Когда зрение прояснилось, я увидела как минимум десяток мужчин-инсидионов. Они разглядывали меня с нескрываемым восхищением, а кое-кто… тер возбужденный член через кожаные штаны.
Я закричала и дернулась, но веревки не поддались, и тогда по обнаженной коже груди скользнуло что-то теплое и шелковистое. Я опустила взгляд и увидела, что мои длинные волосы расплелись, упали на плечи и прикрыли грудь. Хоть маленькое, но милосердие.
— Где Молохай? — закричала я, со слезами и злостью, плюнув в их сторону. — Я пришла к нему!
Они засмеялись.
— Ко мне? — раздался низкий мужской голос. Из-за спин похотливых уродов вышел высокий мужчина средних лет, окруженный тенями. — Не обращай на них внимания. Смотреть им можно, трогать — нет, — я моргнула, пытаясь сдержать слезы, и застыла, когда он подошел ближе. — Довольно, господа.
Они разошлись по его приказу, но не уходили далеко, наблюдая издали. Я осталась наедине с мужчиной, чья тьма тянулась за ним, как небесный плащ. На миг она напомнила мне успокаивающую полночь Никсара, только эта тьма не сияла, не дружила со светом. Она душила и пожирала все живое.
Она чувствовалась… проклятием.
На нем был черный камзол с золотым орнаментом по лацканам — утонченный, совсем не похожий на кроваво-красные знаки бычьей головы, что носили Инсидионы. Глаза — темно-карие, глубокие и красивые. Черные волосы с серебристыми прядями были зачесаны назад. Аккуратная бородка обрамляла пугающе красивую улыбку.
— Я дочь Симеона, — выпалила я сквозь стучащие зубы. — Я могу это доказать…
— Не нужно ничего мне доказывать, Ари, — произнес он. Его руки были сильные и красивые, если бы не принадлежали самому дьяволу. Если бы не длинные когти на пальцах и холодная, как лед, кожа. Я резко втянула воздух, когда он коснулся моего лица. — Какая же ты… красивая. Даже прекраснее моей Кристабель, — он зажал мой подбородок когтистыми пальцами. — И это сходство… поразительное.
Живот свело от ужаса и облегчения одновременно. Если он говорил правду, у меня все могло получиться.
— Жаль, что мне придется тебя убить, — Молохай вздохнул.
Я не отдернула лицо. Если он должен согласиться, мне нужно быть покорной.
— Ты не захочешь меня убивать.
— Почему же?
— Потому что у меня есть предложение, которое тебя заинтересует.
Он усмехнулся и сильнее сжал мой подбородок.
— Слушаю.
— Ты любил мою тетю. Кристабель, — прошептала я, вздрагивая, когда он коснулся носом моего виска и втянул запах. — Я похожа на нее, ты сам сказал. Я молода. Я… никогда не была с мужчиной. Я могу стать той, кто тебе нужен.
Тени вокруг него извивались, будто живые, бешено голодные.
— И что ты хочешь взамен?
— Отпусти жену Смита. Я знаю, что она у тебя.
Его ледяной палец скользнул по моей ключице. Я прикусила язык, чтобы не вскрикнуть.
— Возьми меня и мою силу, — прошептала я, — и мы уйдем из Нириды навсегда. Освободи людей этого континента, и я стану для тебя кем угодно.
Он провел холодным большим пальцем по моей груди.
— Это мое предложение. Согласись, и я… я буду твоей.
Он смотрел на меня, и его глаза были странно завораживающими. У меня свело живот, потому что я вспомнила — совсем недавно другие глаза смотрели на меня так же. Глаза, которые я любила.
— У меня нет его жены, Ари, — Молохай ухмыльнулся. — Я даже не знаю, кто она. Но трюк неплохой, правда? — он обвел рукой лагерь. — Так где же он сам?
Глаза защипало от слез за Гэвина, за мою неудачу, но хоть что-то еще можно было спасти.
— Если у тебя нет его жены, тогда отпусти мой народ, — я подняла подбородок, — возьми меня, закончи эту войну с Симеоном и оставь наш мир в покое.
Он усмехнулся.
— Очень заманчиво, Ари. Больше, чем ты можешь себе представить, — его тени — холодные, словно веревки ледяного ветра — поползли по моему дрожащему телу, скользнули по обнаженной груди и обвились вокруг торса, сжимая меня. — Но… — холодный когтистый палец прошел по основанию моей шеи. — Есть более важная война, чем война между двумя старыми друзьями. Сила, которую мы с Симеоном получили, ничто по сравнению с силой Сельваренов. Силой… — его палец скользнул по моему пупку… к бедру… к ноге, как ядовитая змея, готовая к атаке, — предназначенной для того, чтобы быть внутри тебя.
Из моего горла вырвался пронзительный крик, превратившийся в прерывистый всхлип, когда острый кончик когтя проткнул плоть бедра.
Кровь застыла в жилах. Тьма окутала взгляд. Когда я посмотрела на свои вены, они начали чернеть, начиная с места, где он меня ранил. Его тьма проникла внутрь меня.
Он был везде. Вторгся во все мое существо.
Я едва могла дышать.
— У меня есть она! — выдохнула я, сражаясь с паникой и ужасом, сжавшим горло. — У меня есть та сила, что тебе нужна. Прими мое предложение. Я сделаю все, что захочешь, только оставь этот мир в покое.
— Я внутри тебя, а ты думаешь лишь о своем народе? — прошипел Молохай, ухмыляясь. — Придется приложить больше усилий.
Меня сотрясали рыдания — тихие, без воздуха. Он поднял окровавленный когтистый палец к моей щеке, провел по линии челюсти и остановился на ключице. На этот раз глубже, острее, медленнее. Тысяча раскаленных докрасна, тщательно отточенных лезвий впивалась в мою кожу. Он прокалывал каждым ногтем по очереди, пока не дошел до кости.
Я заскрежетала зубами, но он прижал свободной рукой мой рот, заставив замолчать, чтобы прошептать мне на щеку, горячим дыханием, жутко контрастирующим с ледяными губами:
— Когда мы с Симеоном заключали нашу сделку, нам сказали, что если убьешь кого-то, сила переходит к убийце. Довольно храбрая жертва, милочка, но твое предложение мне не нужно. Чтобы получить свое, я должен просто тебя убить.
— Тогда возьми меня, убей, и отпусти их! — умоляла я. — Я не буду сопротивляться.
Все, лишь бы вытолкнуть из себя этот ужасный, черный лед. Смерть казалась даже милосерднее.
— Почему ты так хочешь умереть, Ари? — он усмехнулся. — Было бы слишком жалко не растянуть удовольствие. Ясно, что ты… — его похотливый взгляд разрушал мое дрожащее, голое тело, — божественна. Жертвовать собой ради народа — это одно, но особенно интересно, — он провел кровавым пальцем по челюсти, — что ты отдаешь себя ради такого мерзавца.
— Он лучше, чем ты когда-либо сможешь мечтать быть! — выплюнула я ему в лицо.
— Правда? — Молохай мрачно хохотнул. Смахнул со щеки мою слюну без крови и слизнул ее. — Хм, — промурлыкал он. — Ты вкусна. Похоже, Смит тоже так думает. Мои тени унюхали его на тебе. Чувствуют… как ты хочешь его в ответ, — ноздри вздернулись, он взглянул вниз между моих ног. — Обычно мне это нравится, но ты… нет, я пока не получу удовольствия от убийства тебя, — лоб и губы исказились в мнимой грусти. — И было бы жалко, если бы Смит пропустил это.
— Не вовлекай его! — сквозь зубы выдавила я. — Он уже достаточно настрадался!
Молохай показал отвратительную улыбку.
— Посмотрим, как быстро твои крики заставят его бежать.
— Нет! — я рвалась против оков, но тьма, рвущаяся в клочья, заслонила взгляд, и я задержала дыхание, готовясь к тому, что должно было прийти.
Исчезновение всего хорошего.
Я потеряла счет времени, с трудом дыша. Каждый вдох сжимали кулаки поглощающей тьмы, черная бездна позволяла лишь чуть воздуха, чтобы видеть, слышать и выжить. Я чувствовала агонию. Быть в сознании — само по себе пытка.
Тени, темные как кровь, текли во мне, словно податливые, зазубренные змеи. Медленно, методично, пока тело умоляло о спасении. Я кричала — звук был ужасен и чужд — пока связки не порвались, а во рту не почувствовался вкус меди.
Я кричала, но не умоляла. Я отказалась давать ему это.
Кратковременно, милосердно, я теряла сознание, лишь чтобы быть снова втянутой в его ад теней.
Снова… и снова… и снова…
Время растаяло в тумане. Части меня, что омертвели, что отключились, начали ныть. Конечности горели и жгли. Обморожение, наверное? Должно быть. Поглощенная истощением, я бессильно опустила подбородок на окровавленное плечо.
И вдруг я поняла… истощение, жжение, боль… я чувствовала что-то кроме разрывающей агонии.
Измотанная, но хоть как-то свободная от тьмы, я попыталась поднять подбородок и моргнуть, прогоняя остатки слез.
И тогда он коснулся моих плеч, моих рук, моего лица.
— Элла! — закричал Гэвин, прорываясь сквозь тенистый, поглощающий туман. — Ариэлла!
Адреналин мгновенно вытащил меня из оцепенения. Я посмотрела на него — мокрого от пота и с лицом, изрезанным ужасом, затем на свою кожу, теперь бледную и в крови, но свободную от той черной жижи в венах.
— Нет! — я закричала, дернулась, рвалась прочь. — Ты не можешь быть здесь! Ты должен уйти!
— Я не уйду, Элла.
Веревки, что сковывали меня, лопнули, он перерезал их складным ножом.
— Ты должен! Прости, — я выдохнула, обмякнув в его объятиях без опоры веревок. — Я хотела это закончить, — тело дрожало от усталых, жалких рыданий. — Я думала, что сдамся и положу этому конец.
— И это моя вина, что ты думала, будто пожертвовать собой — это выход, — ответил Гэвин, его сильный голос дрожал. Его тепло окутало меня, словно защитное, утешающее одеяло. Я почувствовала его нежные пальцы на подбородке, прежде чем холодный металл коснулся моих губ. — Пей, — он раздвинул мои губы большим пальцем. — Вода. Пей.
Я подчинилась, схватив его предплечья обеими руками, пока он держал флягу у моих губ. Когда взгляд прояснился, я разглядела его иссеченный шрамами, обнаженный торс, когда он стоял на коленях передо мной, и поняла, что одеяло тепла — это его рубашка, накинутая на мое уже не голое тело.
— Гэвин, — я задыхалась, пытаясь оттолкнуть его. — Твоя жена не здесь.
— Здесь, — сказал он, прижимая меня к себе и отчаянно целуя в лоб. Я ощутила слезы на его щеках, он плакал.
— Тебе нужно отпустить меня, — я пыталась вырваться, слабо толкая его грудь, но его руки были неумолимы, как сталь. — У него нет твоей жены. Мне так жаль, но ее здесь нет! Ты должен уйти!
— Она здесь, Элла, — снова сказал он, глядя мне в глаза, гладя щеку, молча умоляя. — И я не уйду.
— Тебе не следовало за мной идти…
— Я шел за тобой четыреста лет и буду идти еще четыре тысячи! — его глаза, полные любви, страха и печали, сжигали мои. —
Его слова ускользали как легкие струйки воздуха, их невозможно было поймать, невозможно доказать, что я действительно их слышала. Я была добровольной пленницей той отчаянной любви, что горела в его взгляде. Но то, что он сказал…
— Что? — выдохнула я.
— Это ты, — голос был сильным и ясным, я не ослышалась. Но это казалось невозможным. — Ты моя жена, и куда бы ты ни пошла, я последую за тобой.
Я пыталась отстраниться, сжаться, исчезнуть, но он держал меня крепко, прижимал к себе, словно держал в руках что-то бесценное.
Словно он действительно верил в свое бредовое убеждение.
— Этого не может…
— Ты не помнишь, потому что это была другая жизнь, Элла, жизнь, которую у тебя отняли очень, очень давно, — выпалил он торопливо. — Тебе было шестнадцать, мне девятнадцать, — он обхватил мое лицо ладонями и улыбнулся сквозь слезы. — Тебе нужно было оружие, и ты пришла ко мне. Убежала из замка и пришла в мою кузницу. Попросила меня помочь тебе, а я… я не смог вдохнуть, когда увидел тебя, — из его груди вырвался рваный всхлип, и он вновь поцеловал меня. — Прошло четыре столетия, а ты все еще отнимаешь у меня дыхание.
Я пыталась ухватиться за его слова, заставить их обрести смысл, но не смогла. И просто отстранилась. Вернее, попыталась, ведь двигаться было некуда. Я попробовала оттолкнуть его, но была слишком истощена, слишком разбита болью, предательством и утратой.
— Я не понимаю, — прошептала я сквозь слезы. — Ты врешь мне.
— Это правда. У меня нет жены, нет любви, кроме тебя, — он провел рукой по моим волосам, сжав затылок. — Я должен был сказать, я собирался… но хотел, чтобы ты пожила здесь, в этой жизни, — он ласкал мою щеку пальцами, а взглядом скользил по лицу, будто я могла исчезнуть в любую секунду. — И мне пиздец как жаль, что я позволил тебе хоть на одну, хоть на одну чертову секунду поверить, будто ты — не единственная, кого я когда-либо любил.
Но это было невозможно. И я бы сгорела к черту, если бы позволила, чтобы последним мгновением моей жизни стало это — наблюдать, как мужчина, которого я люблю, сходит с ума от тоски по женщине, которую потерял, и в своем безумии видит ее во мне.
Реальность издевалась над моим сердцем. Дразнила любовью, что была так близко, но не моей. И теперь зияющая дыра в груди все глубже и глубже ввинчивалась в меня, решив стать последним, что я когда-либо почувствую.
— Ты ошибаешься, — прошептала я.
— Я не ошибаюсь. Мне нужно, чтобы ты вспомнила, — он целовал мой лоб, потом щеки. — Пожалуйста, боги, пожалуйста… вспомни, на что ты способна, иначе он…
— Рад, что ты решил к нам присоединиться,
Гэвин застыл. Его красивое, грубое лицо исказил ужас. Он прижал меня к себе, оберегая, как щит.
— Сын?.. — выдохнула я.
Он посмотрел на меня взглядом полным скорби, когда ужас медленно проникал в мои кости.
— Положи нашу маленькую зверушку, Смит.
— Нет, — стальная хватка Гэвина вокруг меня стала еще крепче.
— Положи ее, — процедил Молохай, — или она заплатит за это.
Гэвин посмотрел на меня. Брови его сдвинулись в муке, глаза блестели от слез. Его губы едва шевельнулись.
— Он не должен знать, что ты для меня значишь. Кто ты. Он не должен знать.
Он опустил меня на землю.
— Гэвин?.. — я задыхалась, воздух рывками выходил из горла. Не разумом, а инстинктивно цеплялась за него, как ребенок за мать, которую уводят прочь. — Гэвин!
— Ненавидь меня, — прошептал он, мягко касаясь губами моего лба, — и используй это.
Я плакала, но не потому что боялась Молохая. Боялась конечно, но уже приняла свою судьбу, понимая, что, выбрав этот путь, я все равно умру.
Я плакала, потому что он опустил меня, словно подчинился Молохаю.
Словно принадлежал ему.
И если это было правдой… то узнать это оказалось хуже, чем умереть.
— Почему? — я рыдала, разбитая, потерянная в потоке ужасающих возможностей. Я плакала, потому что Гэвин оставил меня лежать на земле. Мой убийца волков. Мой защитник. Мой наставник. Мужчина, которого я любила. Он оставил меня, согнувшуюся в лужице грязи и крови, едва прикрытую рубашкой, что дал мне. И хотя я хотела доверять ему так же сильно, как дышать, он ушел, и это казалось неправильным. Таким неправильным… — Почему ты идешь к нему?
Ответа не последовало. Только тишина. Обман — это особый, зловещий вид страданий, и в глубине души я знала, что меня обманули не один раз.
Я попыталась замкнуться в себе. Бессильно пыталась убедить свое тело быть спокойным, пока рыдала прерывистыми всхлипами, цепляясь за тот образ Гэвина, который я знала. Не за этого мужчину, что оставил меня тонуть в хаосе и лжи.
— Она выглядит точно как моя Кристабель. Похоже, у нас схожие вкусы, — Молохай насиловал меня своим ленивым взглядом. Я вздрогнула, когда его губы скривились в том самом оскале, что я уже видела. Видела раньше на лице Гэвина. Желчь подкатила к горлу от ужасающей схожести. Как я раньше не замечала… этот оскал. Улыбка. Глаза.
— Ари, — Молохай склонил голову, трижды цокнул языком и блеснул злой ухмылкой. — Он не сказал тебе, кто он? Не сказал, что убил Филиппа Голда и твоего маленького Оливера?
Живот скрутило.
— Да, — прошипел Молохай, ухмыляясь, глядя, как я разваливаюсь на куски. — Мясник Нириды. Сын, столь преданный, что выполнял мои приказы четыре сотни лет.
— Я не предан тебе, — холодно произнес Гэвин.
— Ты ранишь меня, мальчик, — насмешливо бросил Молохай, обернувшись. Лицо, которое я искала как источник силы, было бледным, почти мраморным, глаза влажные от слез. Оболочка человека. — Мне бы хотелось знать, как ты убедил ее отдать себя ради тебя, — продолжил темный колдун. — Когда твой мелкий дружок-крыса… Мортон, так ведь? Пришел ко мне с известием о твоей жене как о разменной монете, я был просто оскорблен, что ты никогда не рассказывал мне о своей свадьбе. Ты должен был сказать, почему заключил со мной сделку в тот день. Я бы помог тебе найти жену.
Я металась взглядом между ними. Глаза Гэвина молча молили о чем-то. Он едва заметно покачал головой, я не была уверена, что видела это, но я не могла осмыслить… Все, что я слышала, когда смотрела на него, было…
— Он убил… твоего маленького Оливера.
Когда я упомянула Мясника, он побледнел…
И его нож. Эта правда смотрела мне прямо в лицо, проклятое богами лицо.
Как же я была невероятно глупа.
— Шокирующе, знаю, — Молохай склонил голову и ослепил меня дьявольской улыбкой. — Ты слишком доверчива, Ари?
— Элла, — умоляюще сказал Гэвин. Мое имя — все, что он сказал, ни защиты, ни оправдания. Он попытался кинуться ко мне, но Молохай заключил его в тюремную клетку теней. Даже с его силой и размером он не смог вырваться.
— Ты работаешь на него, — прорыдала я. — Ты на его стороне?
— Я на твоей стороне! — закричал он, впитывая взглядом мое лицо, будто пытался его запомнить. — С того момента, как впервые увидел тебя, я на твоей стороне!
— Тогда скажи, что это не так! Скажи, что ты не убивал Оливера!
Но в его глазах не было отрицания, только сожаление.
Все, что у меня осталось, — это тихий, изнуренный вой, и я прошипела:
— Я ненавижу тебя!
Смех Молохая прогремел, как раскат грома. Для него это была лишь игра — моя жизнь и мое сердце, разрываемые на части.
— Отлично! Ненавидь меня! Борись за себя! — Гэвин снова рвался ко мне, бесполезно против силы Молохая. — Ты можешь, Ариэлла! Ты можешь сражаться с ним!
Смех Молохая внезапно оборвался, когда порыв ветра сдул мои волосы с плеч. Левый сторона моей груди привлекла его внимание. Он сорвал рубашку Гэвина, открыв взгляду шрам над сердцем и мои обнаженные груди.
Молохай побледнел. Тьма вокруг него вздымалась волнами, теперь дико и неконтролируемо. Он посмотрел на мое лицо, затем на шрам, снова на меня. Шок прорезал лицо. Он застыл.
И в его глазах вдруг появился… страх.
— Ты, — прошептал Молохай, проводя пальцами по шраму над моим сердцем, — не дочь Симеона.
За Молохаем Гэвин опустил голову. Когда он поднял ее, его успокаивающее тепло и остатки надежды исчезли.
Молохай вздрогнул, обхватив мою шею холодной, когтистой рукой.
— Ты, грязная, маленькая сука! — он сжал меня. Ярость и тьма пожрали его хитрость. Паника просачивалась из него сквозь дрожащие, злые вдохи и дикие глаза. — И ты знал! — он уставился на Гэвина, предательство пронизывало его ужас. — Симеон прятал ее все это время, а ты знал ее! И любил! И она… — он рассмеялся в диком неверии, указывая другой когтистой рукой на Гэвина. — Она — причина, по которой ты пришел ко мне в отчаянии, — тени окутали глаза Молохая черным ониксом. — Она твоя жена, — он уставился на шрам над моим сердцем. — Конечно, ты не помнишь день, когда я оставил этот шрам, — прорычал он. — Тебе было всего три дня от роду.
Гэвин рвался против веревок тьмы, что сковывали его. Рев, оскал — звуки бешеного животного. Позади него насмешливо наблюдали Инсидионы, собираясь, чтобы лицезреть наши страдания.
Смех Молохая был свободным и безумным.
— Как печально, твоя маленькая жена. Ангельски красива, да, внутри и снаружи. Я это чувствовал, — он приподнял бровь и пошевелил когтистыми пальцами, все еще покрытыми моей кровью с мест, где он меня резал. — Но слабая, плаксивая… такое капризное дитя! — Молохай вдавил когти в мою кожу и плюнул мне в лицо. — Это заняло чуть дольше времени, чем я надеялся, но ты и Симеон привели ее прямо ко мне.
— Возьми меня! — в отчаянии закричал Гэвин. — Возьми мою жизнь, мою душу, но не ее!
Молохай фыркнул.
— Ты столько страдал ради нее, ждал так долго, мучился, чтобы заполучить ее на что? На недели? На дни?
— Да, — его глубокие карие глаза, окруженные слезами, сжали меня. Держали. Обещали.
Молохай оскалился.
— Она действительно стоит того, чтобы закончить твое долгое, жалкое существование?
— Да, — слеза скатилась по щеке Гэвина. — Всегда.
— Действительно особенная, — Молохай провел костяшкой пальца по моей щеке. — Чистая, нераскрытая сила. Я бы приказал ему убить тебя в наказание, за то, что ты была скрыта от меня, — тонкие красные губы Молохая изогнулись в угрожающий оскал. — Но я предпочел бы сделать это сам, — из ножен на боку он обнажил длинный, зазубренный клинок — оружие, явно выкованное в Аду. — Так как ты сбежала в первый раз.
Первый раз? Замешательство закружило меня, словно чужие тени врага.
— Элла! — взревел Гэвин. — Бориcь!
Молохай цыкнул и покачал головой.
— Похоже, сын мой, что мы с тобой сумели вырвать у нее силу еще до смерти, — он метнул руку вперед с острой, смертельной скоростью.
Кинжал в моем боку вспыхнул болью, словно раскаленные угли. Лезвие Молохая, попав прямо в старую рану, вырвало из горла пронзительный крик, от которого кровь застыла в жилах.
Гэвин дико, отчаянно взревел, и на лице Молохая расползлась зловещая ухмылка. Вены вздулись, будто готовые прорваться сквозь кожу, когда Гэвин изо всех сил пытался освободиться. Но он был парализован. Скован тенями.
Молохай провернул лезвие над моим пупком и медленно, мучительно медленно, рассек плоть вверх, под ребра. Я почувствовала все. Мой крик оборвался, превратившись в хриплый, ослабевающий стон.
— Нет! — рычал человек, которого я любила и ненавидела, снова… и снова… и снова. Каждый его отчаянный вопль был как изогнутое лезвие, выскребающее остатки открытой раны, что сам же и оставил. Вены вздувались, мышцы натягивались до предела, рвались, он боролся с тенями, тщетно пытаясь добраться до меня.
Но я поняла, он ничего не мог сделать. Совсем ничего. Не против Молохая.
Значит, я умру.
Хотя я ведь знала это. Понимала риск, когда отдавала себя. Я — за его жену. Это была сделка, на которую я пошла добровольно.
— Борись с ним, Элла! — крикнул он.
Подсознательный порыв послушаться заставил меня потянуться к храму — к колесу силы, — но… я не была уверена, что хочу.
Королева Нириды имела то, ради чего жить: благородного жениха, преданных друзей, тысячи людей, готовых молиться у ее ног, войну, которую судьба обещала закончить славной победой. Силу исцелять, двигать землю, океаны, управлять огнем в самом сердце мира и воздухом, которым она дышит. Но когда я попыталась вызвать хоть что-то — хоть искру, чтобы спасти себя, — ничего не пришло.
Я не была уверена, что все это принадлежит мне. По-настоящему. Не тогда, когда я даже не понимала, кто я.
Я смотрела на холодную землю — пустая, потерянная, с глазами, полными слез. Думала, что, может, вечная тишина, сметающая все эти голоса, принесла бы облегчение. Я молилась о покое. Молилась Никсару. Молилась любым богам, чтобы все закончилось. Я бы предпочла смерть, чем жить, не зная себя.
Но Гэвин снова позвал меня, и что-то дрогнуло в груди. Далекая память, не моя. Невидимая нить вытянулась из меня и зацепилась за него, отказываясь порваться. Она была… знакомой. Будто даже до того, как он спас меня от волка в том сарае, она уже жила во мне, тянулась к нему. Только сейчас я позволила ей оборваться, рассеченной моими сомнениями.
— Смотри на меня! — приказал Гэвин.
Невидимая нить натянулась прочнее, чем прежде. Она слышала его команду. Связь подчинилась, и я тоже.
— Хорошая девочка. Моя девочка, — он удерживал меня взглядом, когда тело сотрясали судороги и душили рыдания. — Я люблю тебя! — он стиснул зубы, голос дрожал от боли, но он стал каменной колонной, неподвижной и сильной. — И я пойду за тобой!
Острый кончик серебряного клинка Молохая вонзился глубже в живот. Из меня вырвались сдавленные вопли, но через них он кричал громче моей боли, громче собственного отчаяния:
— Клянусь каждой звездой, каждым небом, каждой душой, прошедшей через этот мир, я пойду за тобой! Я найду тебя! Чего бы это ни стоило!
Эти пять слов — вот все, что понадобилось. И вдруг я оказалась где-то еще.
Странно, ведь он уже говорил эти слова раньше. Они запечатались в моем сердце, но еще никогда… не переносили меня
На этот раз я видела, как по моей памяти прокручивались обрывки чужой жизни — незнакомые картины, дразнящие видениями того, чего никогда не было и не могло быть. Гэвин с короткими волосами, гладко выбритый, моложе, до нестерпимости красивый, беззаботный, без шрамов, полный надежд. Небольшой, уютный чердак над кузницей. Укрытое от глаз поле, залитое сладким летним дождем. Серая кошка, потирающаяся о мою щиколотку. Серебряное кольцо на пальце. Металлический кулон сойки на шнурке.
Обещание никогда не позволять мне нести тяжесть мира на плечах в одиночку.
Картинки исчезли так же стремительно, как появились — были вырваны из меня в тот самый миг, когда зазубренный клинок Молохая вонзился в мою грудь. Боль была такой яркой, что я перестала видеть, чувствовать, слышать.
Я кричала, пока не осталась без голоса. В какой-то момент шок взял верх. Я ощутила во рту теплый привкус меди, и тут же начала терять все: ощущения, зрение, звук.
Мир расплывался, дрожал, растворялся… Молохай говорил зловещим, почти ласковым шепотом:
— Твое сердце не сможет исцелиться, если его нет.
Он просунул руку мне в грудь и вырвал сердце.
Мое тело стремительно, яростно швырнуло в воздух. Я взлетела назад, вверх, прочь от них обоих.
И всем, что я слышала, как ни странно, даже после того, как мое сердце покинуло тело, был мучительный рев Гэвина. Он удалялся, сначала был передо мной, потом над, потом совсем, будто из другого мира.
Пока мое изувеченное тело не рухнуло, распластавшись о холодный камень внизу.
Не так я представляла смерть. Не как метафору, не как боль души, не как разбитое сердце, а как настоящий, физический разлом, когда трещины ползут от макушки до пят, и тело рассыпается в кровавую пыль, в осколки прежней оболочки, где больше не осталось жизни.
Я думала, если переломается каждая кость, шок затмит все остальное и принесет то сладкое, извращенное облегчение, что предшествует поцелую смерти.
Но, лежа у подножия утеса, я поняла, что ошибалась. Я чувствовала все. Каждый мучительный хрип, с которым мое тело по какой-то божественной, проклятой воле все еще пыталось держаться за жизнь. Я не знала, с какой высоты упала, но нож Молохая прошел сквозь мои органы, и, возможно, теперь их остатки просто вываливались из меня. А сердца… не было. Ни биения, ни даже слабого эха в ушах. Это было невозможно — жить без сердца, но, видимо, боги решили, что у них есть для меня еще одна пытка.
Слышать, как он плачет.
Изуродованные шрамами руки, которые я так хорошо знала, скользнули под мое тело. Его голос прорезал мрак:
— Элла! — выдохнул он, прижимая губы к моему лбу. Он начал бормотать что-то себе под нос — чужие слова, похожие на молитву. И не останавливался… я не знаю, сколько времени. Одной ногой я была там, другой здесь. Времени не существовало.
Его дрожащий голос стал почти шепотом или, может быть, это уже ангелы, боги, предки звали меня домой.
— Я люблю тебя! Вернись ко мне, пожалуйста! — закричал Гэвин, срываясь на отчаяние, отказываясь от той странной фразы, что твердил раньше. — Элла, моя Элла, моя любовь, моя Элла…
Гэвин больше ничего не сказал. Он выл. Ревел. Этот звук был ужасен, будто осколки его души, не желая покидать меня, вырывались из единственного дома, который у них был.
Больше я не слышала ничего.
Мир вокруг потемнел.
И я умерла.
Глава 34
Трава подо мной была теплой и мягкой. Солнечный свет жег кожу, но легкий летний ветерок успокаивал жар. Я лежала на спине, и, повернув голову, увидела знакомый деревянный дом и амбар с потемневшей от времени обшивкой, и поняла, что снова в Уорриче.
Но если это так, то солнце и этот мягкий ветер были неправильными. Я приподнялась на локтях и осмотрелась. Ни облачка — небо в Уорриче никогда не было таким синим, даже летом. В просвете между деревьями резвилась стайка щеглов. Их звонкие крики сливались в радостную песню посреди тишины. Еще одно несоответствие.
И тогда я увидела Оливера.
Он сидел в траве под яблоней, которую Филипп срубил всего за несколько недель до их смерти. Это было наше любимое место, но дерево поразил грибок, и оно погибло. А сейчас яблоня стояла живая, полная ярко-красных плодов.
— Олли? — я встала, но замерла, когда не почувствовала боли. Сердце — я приложила ладонь к груди — билось ровно. Я посмотрела вниз: легкое белое платье с короткими рукавами, босые ноги. Ни крови. Ни смертельной дыры в теле.
— Привет, Ари.
Я едва сдержала всхлип. Он сидел ко мне спиной, но этот голос — чистый, счастливый… За последний год я слышала его лишь во сне. В тех редких, хороших снах.
Одной рукой он возил по траве деревянную игрушечную повозку, выкрашенную в зеленый и ярко-желтый. Под другой рукой была мягкая игрушка, лошадка. Черная, с белым пятном на груди. Я помнила ее — та самая, что была у него в руках, когда я их нашла. Даже смерть не отняла у него эту лошадку. Но если вспомнить… я ведь не знала, откуда она у него взялась. Должно быть, вычеркнула из памяти, чтобы не рвать сердце еще сильнее.
По лицу тихо текли слезы, и я опустилась рядом с ним в траву. Я боялась прикоснуться к нему. Боялась, что все это сон. И этот страх дрожал в моих пальцах и губах, пока я пыталась вспомнить, как сюда попала. Перебирала в голове ложь и тяжелые ожидания, выискивая правду.
Я чувствовала себя, будто плыву под толстым стеклом, усеянным дверями. За каждой дверью — мир, где испуганные и злые голоса звали меня обратно. Но только одна дверь была настоящей. Только одну можно было открыть. И шанс был лишь один.
— Ты… ты настоящий, Оливер? — прошептала я. Сбоку его лицо казалось спокойным, безмятежным. — Ты… здесь?
— Конечно, я здесь, — он обхватил мою руку своими маленькими ладошками и крепко сжал. — А где же еще мне быть? — Оливер поднял глаза и улыбнулся. — Он и тебя нашел?
— Кто?
— Мужчина со шрамом на лице.
Я сглотнула, подавляя жгучую волну тошноты. На его рубашке не было ни крови, ни следа от того креста, вырезанного на груди в день, когда я их нашла. Я раньше не думала, что тот знак мог быть делом Мясника Нириды, но теперь…
— Прости, Олли, — я повернулась к нему и взяла его лицо в ладони. Его кожа была мягче, чем я помнила — как шелк, ни одного пятнышка, только родинка на лбу. Все в нем стало будто светлее. — Что с тобой случилось… ты, должно быть, так боялся…
— Я не боялся, — Оливер поднял голову, снова улыбнулся и показал мягкую лошадку. — Он был добрый. Сказал, что папа спит, дал мне сока и эту лошадку, чтобы я тоже поспал, — он поднялся и крепко прижал игрушку к груди. — Тут лучше. Я не болею, не мерзну, не голоден. И папа больше не грустит.
— Где… — я осмотрелась и сглотнула. — Где папа?
Оливер кивнул в сторону дома.
— Внутри.
— Я могу с ним поговорить? — я не знала, было ли о чем говорить нам с Филиппом, но чувствовала, что должна извиниться. И должна услышать правду. Не историю Симеона. Не Гэвина. А ту, что была настоящей.
Оливер покачал головой.
— Ты не можешь войти.
— Почему?
— Потому что тебе нельзя здесь оставаться, — он встал и указал на деревья в ту сторону, куда мы с друзьями пошли в тот день, что, казалось, был вечность тому назад. — Тебе надо вернуться, — он взял меня за пальцы и потянул. — Вставай.
— Не знаю, хочу ли, — прошептала я.
— Почему нет?
Желчь подступила к горлу.
— Потому что все только и делают, что лгут мне.
— Ага, — Оливер вздохнул. — Я помню, как тебя привезли домой. Мама сказала, что ты спала очень-очень долго и что ты слишком слаба и не помнишь, откуда пришла, — поэтому я должен был притворяться, будто ты моя сестра. Как будто в игру играем, — добавил он. — Но, думаю, мама ошибалась. Ты ведь знаешь, кто ты.
— Нет, — ответила я. Он нахмурился, поэтому я повторила: — Я не знаю, кто я, Олли.
— А я знаю, — Оливер обвил руками мою шею и прижался так крепко, что сомнений в его реальности не осталось. В каком бы мире мы ни находились — он был настоящим. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю, — сказал он, улыбаясь так широко, что я почувствовала изгиб его губ сквозь ткань платья.
Я шумно вдохнула, прижимая его к себе, понимая, что это тот самый момент прощания, которого нам не дали.
— Я люблю тебя, — прошептала я сквозь слезы, целуя его в висок.
— И я тебя, Ари, — ответил он. Его улыбка сияла, как само летнее солнце. Неестественно яркая для холодного, жестокого Уоррича, каким я его помнила, но здесь, в этом мире, он был на своем месте. — Теперь ты можешь идти.
Я рассмеялась сквозь слезы, сквозь боль от его простой, детской прямоты. Встала. Сделать шаг прочь было мучительно, но я нашла покой в его счастье. И несмотря на все тайны, ложь и беды, что ждали меня впереди, зов жизни оказался сильнее.
— Ари? — позвал он, когда я дошла до кромки леса. Я обернулась. Он стоял, прижимая лошадку к груди. — Папа и я знаем, что ты сказала мужчине со шрамом на лице, чтобы он был счастлив, — его лицо расплылось в улыбке до ушей. В глазах вспыхнуло тепло — слишком взрослое, слишком понимающее для пятилетнего мальчика. Будто сам Филипп — трезвый, ясный — говорил через него. — Он велел передать тебе, что сожалеет: сожалеет, что не отстоял твою правду, когда должен был. Сказал, что ты можешь злиться за то, что у тебя отняли. И что счастье… ты его тоже заслуживаешь.
Оливер повернулся и пошел к дому. Я смотрела, как он исчезает за дверью с любимой лошадкой в руках, оставляя мне свое последнее прощание.
Я глубоко вдохнула, закрыла глаза и шагнула в густую чащу деревьев.
Глава 35
Боль вернулась, когда я очнулась и обнаружила, что лежу в самой мягкой постели, какую только могла представить.
Я тихо застонала от тупой, пульсирующей боли в животе, от груди до пупка, волнами расходящейся по ребрам и спине. Пот выступил на шее, но руки и ноги оставались ледяными. Я опустила взгляд — все тело от плеч до бедер было перевязано чистыми бинтами, поверх которых на мне была простая белая ночная рубашка. Ни крови, ни пятен. Но грудь…
Из груди вырвался хриплый, благодарный всхлип, когда я услышала в ушах ровный пульс.
— Она просыпается, — услышала я мужской голос — показалось, Даймонда, — и тяжелые шаги заторопились прочь, за дверь. Голова кружилась, я не разобрала, кто был рядом, а кто ушел.
Глаза метались по маленькой, уютной комнате. Я лежала в кровати с пуховым, васильковым покрывалом. В углу был простенький, но добротный шкаф из выбеленного дуба, а рядом с ним скамья того же оттенка.
Из коридора донесся знакомый рык.
Голос Даймонда прозвучал хрипло, отдаленно:
— Дай мне поговорить с ней сначала.
— Уйди, блядь, с дороги…
— Пять минут, Смит! — рявкнул Даймонд. — Дай мне пять мин…
— Она моя жена!
Этот голос. Когда-то теплый, успокаивающий, теперь — холодный, угрожающий.
Сердце рванулось ввысь, желудок скрутило узлом, все внутри превратилось в спутанный ком. От боли ли физической, или от воспоминаний, я не знала, но боль была настоящей.
Они все еще говорили за дверью, но уже тише — слов было не разобрать. За матовым окном нежная голубая и белая пена мягко накатывала на песок. Пляж. А над ним серое зимнее небо.
Дверь в комнату тихо скрипнула. Я перевела взгляд.
Вошел Даймонд. Прикрыл дверь, повернулся и попытался улыбнуться — виновато, устало. На нем были коричневые брюки и голубой свитер. Все те же круглые очки, все та же копна кудрей. Я видела его всего несколько дней назад, а казалось, что прошла целая жизнь.
— Привет, Ари.
Я смотрела настороженно, вспоминая разговор, который подслушала ту первую ночь в Товике. Теперь не осталось ни тени сомнения — он знал.
Больше я не позволю себе никому доверять. Это всегда кончалось тем, что я уничтожала саму себя. Ни Даймонду, ни друзьям, ни Симеону, ни Элоуэн, никому из тех, кто был в Пещерах.
И уж точно не Гэвину Смиту.
Он прочитал сомнение на моем лице и тихо сказал:
— Я не со злыми намерениями.
Я стиснула зубы и, преодолевая боль, приподнялась, с трудом сев.
— Постарайся не двигаться…
Я заставила его замолчать ледяным, яростным взглядом. Ноздри дрогнули, губы скривились, и я увидела, как он вздрогнул. Честно говоря, я и сама себя испугалась. Испугалась пламени, разъедающего изнутри, такого дикого, что мне стало все равно, что обо мне подумают.
— Молохай разрезал меня клинком.
— Да, — выдохнул Даймонд и опустился на стул рядом с кроватью. — Да, он это сделал.
— Он вырвал у меня сердце.
Даймонд кивнул.
— А потом швырнул меня с ебаной скалы.
Он неловко поерзал на месте, снова кивнув.
— Мое сердце бьется, Даймонд.
— Виридиан, — произнес он, указывая на меня. — Бог исцеления… и возрождения.
Я усмехнулась низко, с неверием, и покачала головой.
— Это правда, Ари, — возразил он.
— Я была мертва, Даймонд, — слова сорвались, острые, как щепки. Горло сжалось при воспоминании об Оливере. — Как я могла создать себе новое сердце, если была мертва?
— Он сказал, что молился Сельварену. Древним языком, — Даймонд наклонился вперед, сцепив руки. — Он видел все сам. Твоя кровь растеклась по земле, она вкусила тебя, узнала, и тогда ты вдохнула, будто сама кровь приказала тебе жить.
— Он, — произнесла я холодно.
Но я знала, о ком речь. Узнала бы этот низкий, гулкий голос даже в другой жизни.
Он был здесь.
За этой дверью.
Сын Молохая.
Мясник Нириды.
Осколки сна, из которого я только что вырвалась, медленно вернулись один за другим. Я сидела, неподвижная, и проживала все заново.
Оливер. Его слова. Его… покой.
Меня передернуло. Я оттолкнула эту невозможную мысль, как что-то липкое и опасное.
— Ты знал все это время? — спросила я, глядя прямо на Даймонда. — Про… Смита.
Сказать его имя… имя человека, с которым я когда-то делила дыхание, было бы предательством. Предательством Оливера.
Брови Даймонда сошлись на переносице, взгляд упал на васильковое покрывало.
— Я его двоюродный брат, Ари.
— Он сын Молохая.
—
— Объяснение? — повторила я с ужасом. — Он убил Оливера и Филиппа. Пятилетнего мальчика, Даймонд! — голос сорвался. — Он убил родителей Элиаса Уинтерсона и его маленькую сестренку. Он убивал снова и снова… моих людей! — сердце гулко стучало в груди, больно. — Если ты знал… значит, знали и остальные? — прошептала я. — Кто из моих друзей знал, что он Мясник?
— Он рассказал все Джемме, перед тем как вы покинули Товик. Остальные — Каз, Финн, Эзра — не знают.
Джемма знала. Не я — она. И позволила мне уйти с ним.
— Он не причинит тебе вреда, — произнес Даймонд.
Меня пронзило воспоминание. Как же чудовищно неправа она была.
— Ты мог сказать мне правду, — прошипела я, глядя на свои пальцы, вцепившиеся в васильковое одеяло.
— Это была не моя правда, — ответил он спокойно, взял со столика стакан воды и сделал глоток. Я наблюдала за ним, пораженная его безмятежностью. Он хотел сказать что-то еще, но замер, когда мой взгляд метнулся к двери.
Он стоял там.
Мой предатель.
Мое разбитое сердце.
Тени под глазами выдавали бессонные ночи. Он был одет во все черное, волосы свободно спадали на плечи, растрепанные, как после бури. Он все еще казался огромным — весь воздух в комнате подчинялся ему, но в осанке теперь не было ни силы, ни уверенности, ни надежды. Только усталость. Только поражение.
— Пять минут еще не прошли, — буркнул Даймонд, закатив глаза, и поднялся. — Я буду снаружи, — на мгновение задержался в дверях, бросив мне извиняющийся взгляд, и вышел.
Гэвин выглядел разбитым, но то, как он смотрел на меня — с теплом, любовью и болью — все равно сжало мое новое, возрожденное сердце. Этот взгляд ранил сильнее, чем лезвие Молохая.
Доверие. Любовь. Прощение.
Три вещи, которые я поклялась никогда ему не возвращать.
Но стоило его глазам встретиться с моими, как клятва начала трескаться по швам.
Я отчаянно, беспомощно, до судорог ненавидела его за это.
Я выбрала злость. Настоящую, чистую, безудержную. Потому что это было легче. Потому что это было единственное чувство, громче хаоса, терзающего изнутри.
— Убирайся, — выдохнула я.
Он не двинулся.
Я дрожала под его пронзительным, знающим взглядом. Он знал обо мне все. То, что должен был узнать лишь тот, кому я открылась сама. Мед и зеленый чай. Мое второе имя. Что мама любила синих соек. Мой день рождения.
— Вон… к черту… вон! — закричала я. И сразу пожалела об этом.
Острая боль пронзила грудь и живот, взорвавшись внутри, как молния. Воздуха не хватало, глаза заслезились.
— Пожалуйста, — он мгновенно оказался рядом. — Не делай этого. Твои силы спасли тебя, но едва-едва. Впереди долгий путь к исцелению. Ради себя, ради всего… попробуй успокоиться.
— Успокоиться? — прохрипела я, стискивая зубы. — Успокоиться, блядь?!
Кожа на его лице, шее, руках залилась жаром. Он поднял ладони, как будто сдаваясь.
— Я знаю, что не имею права так говорить.
— Оставь. Меня. В покое. Уйди! — я сорвалась на рыдания, голос ломался. — Я не хочу больше тебя видеть! Уходи!
Моя просьба утонула в жалком всхлипе.
— Нет, — прошептал он. Его лицо исказила боль, будто каждая моя слеза прожигала ему кожу. — Не раньше, чем ты дашь мне шанс все объяснить. Спроси что угодно, я скажу правду.
— Уже слишком поздно, — выдавила я сипло, почти беззвучно.
Он резко схватил мой клинок с комода, и прежде чем я успела закричать или подготовиться к нападению, разжал мою руку, вложил его в ладонь и опустился на одно колено рядом с кроватью.
— Дай мне шанс объясниться, — его низкий голос дрожал от напряженного, почти утопающего отчаяния. — Если после этого ты все еще не поверишь, что я на твоей стороне… — он смотрел, как я вспоминаю тот момент в лесу, когда он убил тех Инсидионов, — если, когда я закончу, ты все еще будешь ненавидеть меня настолько, что пожелаешь моей смерти, я сам попрошу тебя убить меня.
Я не собиралась слушать что-то ради него. Делать хоть что-то ради него казалось предательством себя и всех, кого я любила. Это мучительное притяжение и отторжение, что я чувствовала рядом с ним, было проклятием для моего сердца, тела, жизни.
Но я знала: после разговора с Оливером и этого второго шанса я должна найти в себе волю выстоять. Даже если новая жизнь — такой же чертов хаос.
Но ради себя мне нужны были ответы.
Четкие. Все должно было сложиться.
— Я задам вопросы. Ты ответишь. И только потом, если я решу не убивать тебя, ты уйдешь, — выпалила я, пресекая поднимающуюся в нем надежду и волны облегчения, захлестнувшие его. — Это все, что ты получишь.
— Да, — выдохнул он. — Спасибо.
Он терпеливо ждал. Мне пришлось заставить себя сосредоточиться, чтобы понять, с чего начать. Взгляд упал на серебряные кольца у него на шее.
— Я правда та жена, о которой ты говорил?
Не отрывая взгляда, он расстегнул черный шнурок, снял кольца и положил их на прикроватный столик.
— Да.
— Ты… ты и вправду меня любишь?
— Да, — его мозолистые пальцы вцепились в постельное покрывало. Он сдерживал себя, чтобы не потянуться ко мне, а в глазах стояли слезы. — Да, боги, я люблю тебя. Всей сущностью. Всей душой.
Я оторвала взгляд от его лица, чувствуя, как глаза жгут слезы, и уставилась на свои бледные пальцы, сжатые в кулаки. Его признание открыло дверь туда, куда я не хотела идти — в ту самую комнату, где еще теплилось прощение.
— Сколько мне лет? — тихо спросила я.
— Ты прожила всего девятнадцать лет, но если считать годы, когда ты была взаперти и спала… четыреста двадцать один.
— А тебе?
— Четыреста двадцать четыре.
— Сколько лет ты… вообще прожил?
Он замер.
— Все.
Я возненавидела свое сердце за то, что оно сжалось от боли за него. За то одиночество, что я увидела в его карих глазах, тех самых, что еще недавно сияли любовью. Мысль о том, как долго он был один… разрывала грудь. И все же я не могла примирить это с тем, что теперь знала о нем.
— Ты сын Молохая? — спросила я, не отводя взгляда.
— Да, — его голос потемнел. — Он изнасиловал мою мать. Она умерла при родах.
Я моргнула, и по щеке скатилась слеза. Не из-за него. Из-за нее. Только из-за нее.
— Ты… — я подняла взгляд, желая смотреть в глаза, когда он ответит на это. — Ты Мясник Нириды?
Его взгляд опустился на руки, потом снова поднялся прямо на меня.
— Да.
— Сколько людей ты убил?
— Не знаю, — он тяжело сглотнул. — Я сбился со счета.
— И ты убил Филиппа и Оливера?
Он дернулся, но кивнул.
— Да.
Я знала. В глубине души знала, но услышать это — услышать
Он двинулся ко мне, руки дрогнули, пытаясь дотянуться, утешить, но я резко отпрянула, и рана в животе обожгла болью. Я застонала и прижала дрожащую ладонь к животу.
— Дыши, — его отчаянный взгляд метался по мне, от лица к груди, к рукам. Его убивало, что он не может прикоснуться. — Пожалуйста, дыши.
— Зачем ты их убил? — выдавила я, захлебываясь болью, перед глазами плыло. — Зачем?
— Я заключил клятву крови с Молохаем, — признался он. — Согласился стать его оружием. Он произносит имя, и я не могу сопротивляться. Клятва берет верх. У меня есть минуты, прежде чем тело перестает принадлежать мне, и потом я теряю контроль, пока все не закончится, — он поднял глаза, и в них была бескрайняя нежность, серебряная и теплая, как лунная река. — Но, Элла, я не знал, что ты была там, с Голдами. И Молохай не знал. Это не твоя вина, что они умерли.
Я сжала зубы, чувствуя, как под кожей закипает гнев.
Он лгал. Он перевернул мой мир, разбил его вдребезги, и все равно знал меня. Знал, что я виню себя.
— Это не твоя вина, — продолжал он, словно надеясь убедить. — Они были потомками кузенов Симеона и Кристабель — твоих кузенов. Молохай хотел их смерти, и это не имело к тебе никакого отношения.
Я отказалась принимать эту правду. Покачала головой. Позволила поверхностной злости заразить сердце, ведь злиться было проще, чем принять ту запутанную кашу, в которую превратилась моя реальность.
— Ты позволил мне излить тебе душу об их смерти, — произнесла я с ненавистью. — Просил доверить тебе эту боль, зная, что именно ты ее причинил.
— Потому что это моя ноша, а не твоя, — он протянул руку к моей и замер, ожидая, отдерну ли я ее. Должна была, но не сделала этого. Он коснулся меня, и я не смогла отпрянуть. Как будто разум не доверял ему, а тело — да. И на этот раз я позволила. И хоть ненавидела себя за это, его прикосновение все равно успокаивало. Даже когда он говорил чудовищные вещи, дыхание мое выравнивалось, а сердце билось ровнее. — Она никогда не должна была стать твоей.
Он был так близко, такой теплый, так пахнущий кедром и кожей, что мне хотелось уткнуться лицом в его грудь. Источник боли и убежище в одном лице.
Но разве я не знала этого с самого начала?
— Зачем ты заключил с ним сделку? — я выдернула руку, вновь обретая привычную злость.
— Потому что это был единственный способ увидеть тебя снова, — его ладонь осталась на постели и все еще тянулась ко мне. — Я согласился быть его палачом в обмен на бессмертие.
Тошнота поднялась из желудка. Молохай говорил, что подумывал заставить Гэвина убить меня, но предпочел сделать это сам. И правда, в Товике я слышала, как Гэвин сказал Даймонду, что Молохай захочет убить меня собственноручно. И он это сделал.
Если убийства, по крайней мере некоторых, как Филиппа и Оливера, не были его выбором… то это, должно быть, была особая форма пытки.
— Ты подарил Оливеру игрушечную лошадку перед тем, как убить его? — с трудом выдавила я.
Он неровно выдохнул, глаза его расширились, но не спросил, откуда я знаю. Лишь кивнул.
— Какого она была цвета?
Он ответил без промедления:
— Черная, с белым ромбом на груди. Я просто… — его голос надломился. — Я не хотел, чтобы он боялся. Дети… я… — выдох сорвался мучительно. — Клятва не должна была распространяться на невинных. Это не то, на что я соглашался.
Да. Особая форма пытки, действительно.
— А пророчество? — прохрипела я.
— Пророчество ложь, но сила твоя — настоящая. Четыреста лет назад, вскоре после нашей свадьбы, Симеон похитил тебя и погрузил в глубокий, безвременный сон, чтобы выиграть время. Он убедил весь мир, кроме меня, Элоуэн и Филиппа, что ты — ребенок Симеона и Элоуэн. Твои люди верят, что дитя Кристабель умерло через три дня после рождения и до недавней ночи Молохай верил в то же. Он искал силу Сельварена с того дня, как ты родилась. Он может… чувствовать ее. Но не знал, что ты выжила. Не знал, что эта сила —
— Ребенок Кристабель?.. — прошептала я, лицо скривилось от непонимания, слезы жгли глаза.
И тут во мне эхом отозвались слова Молохая:
Гэвин кивнул и указал на шрам у меня на груди:
— Вот сюда он тебя ударил. Пытался убить.
Внутри все сжалось. Я вспомнила, как Гэвин разозлился, когда спросил, откуда этот шрам, а я не знала. Как будто само знание было вырвано из меня.
И когда он рассказывал мне о своей жене, учитывая, что это была я, или та, кем я когда-то была…
Он не солгал.
Я подняла руку и коснулась тонкого, поблекшего шрама, пытаясь вспомнить жизнь —
Но это тоже была ложь. И я не могла вспомнить.
Часть меня всегда была онемевшей, даже тогда, когда Олли был моим единственным источником радости. После его смерти — пустота. Я сама сказала это Гэвину, когда он перевязывал след от укуса волка.
Элоуэн говорила, что все случилось из-за падения, что я ударилась головой и потеряла память, и я вдруг поняла… насколько я была глупа. Как могла не задаться вопросом? Не усомниться? Разве падение может стереть семнадцать лет жизни? Разве может вычеркнуть из памяти младенчество Оливера, если оно вообще было? И ведь она всегда… будто ненавидела меня. За что-то. За то, что я — обуза. Ответственность, от которой она не могла избавиться.
И мои кошмары… Я всегда отмахивалась от мысли, что это воспоминания. Что все это было
— Это был не несчастный случай, — мягко сказал Гэвин, заметив, как я вцепилась пальцами в голову. — Не падение. Это сделал Симеон.
— Зачем Симеон так поступил со мной? — прошептала я.
— Он боялся тебя, — ответил Гэвин. — Ты с трудом контролировала свои силы, а он не мог контролировать их вовсе и боялся, что будет, если ты… — он сглотнул, кадык резко дернулся, — если ты сорвешься. Он не был готов сражаться с Молохаем и не думал, что ты готова. Поэтому он запер тебя, спрятал, стер твою личность, изучал твои способности, собирал армию под горой, чтобы воевать твоими руками. А потом разбудил тебя с единственной целью — использовать как оружие, чтобы уничтожить своего врага. Он создал из тебя чистый лист.
Я изо всех сил старалась не позволить жалкому, задушенному всхлипу вырваться наружу. Я была инструментом. Орудием. Вещью, которой можно пользоваться.
Когда я думала об Элиасе, о своем народе — даже тогда, когда хотела помочь им, — я уже чувствовала себя не человеком, а символом. Идеей. Пожалуй, я никогда не ошибалась, когда ощущала в этом тревогу.
— Но зачем… стирать воспоминания? — прошептала я.
— Потому что я был сыном Молохая, а ты любила меня. Я отвлекал тебя. Был угрозой. Симеон не мог позволить этого, — Гэвин говорил тихо, почти шепотом. — Но он недооценил, как далеко я готов зайти, чтобы следовать за тобой.
Это было правдой. Четыреста лет. Ради меня. В груди заныло от сострадания, от слабого, почти запретного проблеска надежды, но я задавила его.
— Если Симеон так тебя ненавидит, — начала я, с трудом находя голос, — зачем тогда отправил тебя ко мне сейчас?
— После четырех сотен лет бойни… если бы он не позволил мне прийти к тебе, — его глаза потемнели, стали ледяными, — скажем так, я ясно дал понять, какими будут последствия такого выбора.
Я вздрогнула от осознания, на что он способен. От того, что я
— Если все это правда, — выдохнула я, — почему ты не сказал мне?
— Когда я увидел, как ты испугалась, когда Джемма рассказала ту историю, я решил, что раскрою правду. Но потом… несмотря на страх, несмотря на сомнения… ты сама решила помочь этому миру. Ты нашла смысл, которого у тебя не было, — он слабо улыбнулся, будто с сожалением. — И я не смог отнять это у тебя.
— Я могла бы найти этот смысл, зная правду.
— Ты сама сказала, что не хочешь мужа, — на его лице мелькнула тень боли. В груди заскребло, когда я вспомнила свои слова в Уорриче… те, что я сказала об Элиасе. — И почему бы тебе хотеть его? Тебе девятнадцать. На тебе весь этот чертов мир, — он покачал головой. — Я не собирался навязывать тебе это. Себя. Особенно пока я связан с Молохаем… и пока не знаю, сколько еще… — он запнулся, голос дрогнул.
— Ты должен был сказать мне, — прошептала я. — Я
— Ты просто хотела, чтобы я тебя трахнул, — выдохнул он, лицо исказилось от боли.
Слезы обожгли глаза. Потому что он в это верил. Потому что думал, что это
— Элла, — тихо сказал он, — это теперь твоя реальность. Я хотел дать тебе шанс самой понять, кто ты. Чего ты хочешь от этой жизни.
— Я имела право знать!
— А я, блядь, трус! — слова сорвались с его губ глухо, хрипло, надломленно. — Я сраный трус, потому что до усрачки боялся потерять хоть ту каплю твоей привязанности, что у меня была в эти недели. Я не мог вынести мысли, что стану еще одним, кто попытается запереть тебя в клетку, заставить быть тем, кем ты не хочешь.
Он провел ладонями по лицу, потом замер, подбирая слова.
— С самого твоего рождения другие решали, кем ты должна быть. Всю жизнь ты прожила в кандалах, Ариэлла — тогда и сейчас, — он взял мои уставшие, дрожащие пальцы в свои. — Нет ни времени, ни жизни, ни мира, где я не любил бы тебя, но я не буду указывать тебе, кто я для тебя теперь. Это решишь ты. Я пытался показать тебе лучшее, что есть во мне, и, возможно, провалился. Пытался показать, как сильно я тебя люблю. Но выбор за тобой.
Его лицо исказилось от ревнивой муки, и я поняла, что он думает о другом. О
— Твою жизнь… то, что было между нами, — у тебя украли, — он продолжил, голос стал тихим, почти молитвенным. — И, боги, если настанет день, когда я буду свободен от Молохая, я молю, чтобы ты снова выбрала меня, — он говорил, будто его душа истекала кровью, точно так же, как кровоточила моя. — Но выбрала меня
— Тогда ты не должен был приходить, — сказала я, но даже сама себе не поверила. — Если это моя жизнь, ты не должен был здесь появляться, — горло сжалось. — Я позволила тебе коснуться меня. Я
— И я говорил тебе, что я эгоистичный ублюдок, — произнес он хрипло. — Я не мог держаться подальше от тебя, Элла. Если бы я был лучшим человеком, я бы ушел, но я не такой. Мне нужно было знать, что ты сможешь постоять за себя, прежде чем я предстану перед этими людьми. Я должен был попытаться… ради твоего сердца… боги, я должен был попытаться. И я должен был узнать тебя заново, даже если это было бы последнее, что я когда-либо сделал.
— Но я больше не та, — я покачала головой. — Я никогда не стану той, кем она была — кем бы
Это было правдой, но я сказала это, чтобы напомнить ему о том, что он потерял и что никогда не вернет. Я выплевывала слова, чтобы разделить боль, и знала, что он вытерпит любые жестокие удары.
Он выдержал. Принял мой натиск и сжал мою руку; его мягкая улыбка наполнила меня теплым, успокаивающим жаром.
— Ты всегда будешь моим чудом, — по его красивому лицу покатилась слеза, пройдя по шраму к бороде. — Симеон стер твою память, но он никогда не смог бы стереть
Я сжала губы и стиснула челюсти, чтобы не дать разорваться нависшей всхлипывающей боли. Уставилась на его большие мозолистые руки, держащие мою. Те самые руки, что проводили лезвием по горлу Филиппа и Оливера Голдов, что принадлежали его телу. Я видела и то, что мог сделать Молохай, и осмеливалась думать, что, возможно, часть Гэвина действительно подчинялась Молохаю. Потому что, глядя на него, я была зла, но не могла понять — за себя или за нас обоих.
Сколько бы я ни хотела ненавидеть его всем своим существом, его прикосновение, голос, присутствие оставались нежданным вторжением. Мое тело предало меня. Внутри тянула нить, крепко связанная с ним, и теперь она тянула сильнее, чем когда-либо прежде.
Но сейчас злость была единственным безопасным чувством. Она казалась обоснованной, и я говорила себе, что мне она нужна для исцеления.
Еще несколько недель назад я была пустым холстом, спрятанным в хижине в ожидании самой яркой краски, а теперь я была лишь смазанными мазками серебра, алого, синего, золота и черного. Вот что случается, когда пытаешься наложить на один холст слишком много цветов.
Мне не пришлось ничего говорить — он видел все, что кипело во мне. Я позволила хаотичной тьме выплеснуться наружу, чтобы он понял, что они сделали, что сделали все. Веревку можно тянуть в разные стороны, но в конце концов она рвется.
— Уйди, — прошептала я. Ложь, но я выдавила ее из себя.
Он с трудом сглотнул и отпустил мою руку.
— Пожалуйста, уйди, — произнесла я снова, пытаясь заглушить ту часть себя, что плакалa о нем. — Пожалуйста.
Агония отразилась в его взгляде, но его неукротимая любовь — теперь несвязанная ложью — была сильнее. Свободна.
Он встал.
— Я люблю тебя, Ариэлла, — желудок скрутило, потому что, несмотря на слова, причиняющие ему боль, его нежность не угасла. — Я любил тебя с того момента, как ты вошла в мою кузницу, с того самого… — он выдохнул, и этот вздох, разрывающийся от слез, распахнул мою грудную клетку. — Я любил тебя с той самой минуты, как впервые увидел, и не перестану.
Он отвернулся и остановился в дверях, достал из кармана свернутую бумажку, видно, многократно сложенную и потрепанную.
— Даймонд знает все. Если потребуется больше объяснений, он даст тебе их, — он положил лист на стул у двери. — Прочти это, прежде чем пойдешь к Пещерам, — кадык дернулся. — И, Элла? — он встретил мой взгляд, в его темных глазах смешались ярость и мольба. — Не позволяй этому миру отобрать у тебя еще хоть что-то.
Дверь захлопнулась за ним, он ушел.
Я уткнулась лицом в ладони и выплакала те слабые, болезненные всхлипы, на которые было способно мое израненное тело. Я хотела кричать. Хотела смыть все и спалить всех, пока в этой бесплодной пустыне не останется только правда.
Но ощущала только опустошение.
Глава 36
Прошла неделя, прежде чем я смогла хоть как-то подняться с постели. Какая бы сила ни удержала меня от смерти, на исцеление у нее уже не осталось мощи, все шло мучительно медленно. Оказалось, что когда тебя потрошат и швыряют с высоты в каменистую расщелину, это сильно выбивает из колеи. Даже если ты человек, отмеченный благословением богов.
Наступил ледяной месяц Невелин, начался новый год. Гэвин так и не вернулся, и это ранило сильнее, чем хотелось бы признать. Я позволила ненависти питать мою ярость вместо того, чтобы погружаться в уныние. В те дни, когда он ушел, я ухватилась за свою горечь как за спасение. Если дать злости настояться, она начнет очернять все хорошее в тебе.
Но с ней дни проходили легче. Злость не была направлена на кого-то конкретного, она просто
Хотя я злилась на Даймонда за его причастность ко всему этому, я позволила ему заботиться обо мне… молча. В ответ он позволил мне быть злой. В хижине была одна спальня, но у очага стоял светло-голубой диван, где он спал. Маленькая ванная, крохотная кухня — там он готовил для нас. Он сопровождал меня во время моих медленных, болезненных прогулок по пляжу залива Виндкрест. Самые мерзкие взгляды, какие я могла изобразить, не отпугнули его с моей стороны, и за это я была тайно благодарна. Я боялась, как глубоко могу уйти в себя, если останусь одна.
Хижина пряталась южнее Бриннеи, за густой линией деревьев, у небольшой бухты. Утесы были достаточно высоки, чтобы из окна я не видела ни клочка города. И за это я тоже была благодарна. Переживать все оказалось проще, когда половину времени можно было притворяться, будто у меня нет никаких обязанностей за пределами этой хижины. После того как меня обманули все, кому я доверяла, я не чувствовала вины за то, что лгала самой себе ради того, чтобы выжить. Хоть ненадолго.
Если сам Симеон посчитал нужным удерживать меня от моего народа, моей жизни и моего долга более четырехсот лет, думаю, они смогут подождать еще немного свою кукольную королеву.
Я думала о Гэвине гораздо чаще, чем хотела бы, но его след во мне был слишком глубок, чтобы его игнорировать. Я видела, ощущала, слышала его повсюду — в тепле и безопасности своей постели, в ледяных порывах ветра с моря, в успокаивающем шорохе волн, в серости неба и в жаре солнца. Иногда воспоминания о нем заставляли меня кричать и плакать. Иногда — только воспоминания о его защитном тепле рядом могли утешить и позволить уснуть.
Даймонд рассказал, когда он принес меня сюда, и пока я не очнулась, Гэвин не ел, не спал — только пил воду, которую Даймонд буквально вливал в него силой, и сидел у моей кровати, просто ждал. Лишь когда я начала приходить в себя, Даймонд убедил его ненадолго выйти, чтобы я не испытала шок, увидев первым именно его.
Мы не говорили о нем после этого — ни я, ни Даймонд. До тех пор, пока три недели спустя Гэвин не прислал мне небольшой подарок.
Тем утром Даймонд предупредил, что ему нужно съездить в Бриннею, и что он вернется к ужину.
Когда он окликнул меня снаружи, я поднялась после дневного сна, без которого мое тело пока не могло обойтись, и на мгновение задержала взгляд на двух серебряных кольцах на прикроватном столике. Я привыкла притворяться, что их не существует. Сегодняшний день не был исключением.
Я вышла наружу без особого энтузиазма. Обмотав плечи и шею пушистым оливково-зеленым пледом, я остановилась, когда увидела Даймонда, держащего веревку. На ее конце сидел какой-то серебристо-мохнатый, почти радужный, детеныш дикого кота.
У меня отвисла челюсть.
— Серьезно? — пробормотала я, уже зная, от кого этот подарок. — Он, черт побери, серьезно?
По тому, как кошка неуклюже путалась в песке своими непропорционально огромными лапами, я поняла — до взрослого состояния ей далеко. Я видела только рисунки больших кошек — львов, тигров, ягуаров — и она походила понемногу на всех, и одновременно ни на одну из них. Длинная, гибкая, с массивной головой и сильной челюстью, как у тигра. Глаза были глубокими, завораживающими, фиолетовыми. Между и за ушами пробивалась зачаточная грива. Чем дольше я смотрела, тем сильнее меня завораживала игра ее меха: он словно жил своей жизнью — текучий, серебристый, переливался, как расплавленный металл, ловя и отражая все цвета мира вокруг.
— Что это за тварь? — спросила я хрипло.
— Ее называют умбра, — ответил Даймонд. — Невероятно редкая порода. Честно говоря, я думал, они вымерли, — он склонил голову к зверьку. — Говорят, они неестественно умны и преданны. Защитники по натуре. И агрессивны, но… она еще мала, большого вреда не нанесет. Пока что.
— Кто тебе это сказал? — буркнула я, не в силах оторваться от ее огромных, густо опушенных серебряных лап — казалось, они больше моего лица.
Даймонд протянул мне записку и бросил выразительный взгляд. Я выхватила бумагу из его рук, но упрямо не отвела глаз. Он кивнул на серебристого зверенка.
— Ты должна суметь найти с ней общий язык. Такой, какой не найдет никто другой.
Я переменила позу. Солтум, восьмой из наших богов. Бог животных. О нем я почти никогда не думала. Из двенадцати моих сил проявились лишь две, и я знала — пройдет еще немало времени, прежде чем хватит сил, чтобы пробудить остальные.
Даймонд наклонился и поднял серебристого зверенка за шкирку, но та заерзала, вырываясь на свободу.
Я поморщилась, видя, как она бьется. Почувствовала это где-то глубоко внутри.
— Опусти ее.
— Тогда прочитай его письмо, — он кивнул на записку у меня в руках.
Я недовольно пробурчала что-то себе под нос, закатила глаза, и подчинилась.
— Шира, — повторила я вслух, будто надеясь, что имя разбудит забытое воспоминание. Ничего. Я уронила записку и руки на колени. — Не хочу ничего от него.
Она взвизгнула высоким, возмущенным звуком, вырываясь из хватки Даймонда. Все четыре лапы били воздух, сильное тело изгибалось в попытке вырваться. На третьем взмахе когти задели Даймонда по запястью. Он выругался от боли и отпустил ее.
Тогда она рванула ко мне, ее массивные лапы скользили и вязли в холодном песке.
Я встретила ее яркий, полный надежды фиолетовый взгляд нахмуренными бровями. Она прижалась к моим ногам, потом проскользнула между ними и подняла голову. В ее взгляде было доверие — к Даймонду такого не было. И через какое-то первобытное чувство, наверное, похожее на то, как мать узнает своего ребенка, я ощутила… любовь.
— Полагаю, уже неважно, как она сюда попала, — выдохнула я, наклоняя голову, пока она гоняла камешек, будто это ее добыча.
Как котенок… Маленькая, очаровательная, бесстрашная… и рожденная убивать.
Я невольно улыбнулась, вспомнив его слова, несмотря на все попытки не позволять себе этого. То, как он заставлял меня себя чувствовать, никогда не казалось ложью.
— Если я оставляю ее, она пойдет со мной в дом.
Даймонд тяжело вздохнул и бросил мне веревку, удерживавшую зверенка.
— Как скажешь.
Я опустилась на колени в песок, позволила ей обнюхать мою руку, ткнуться носом, а потом сняла веревку с ее шеи.
— Вот так, — я метнула пустую веревку в океан. — Хочешь — останься, хочешь — иди. Выбор за тобой.
Когда она прижалась к моему колену и перевернулась на спину, ее серебристая шерсть разлилась радужными бликами под зимним солнцем. Впервые за долгое, слишком долгое время я рассмеялась. Впервые с той ночи в Бриннее, что перевернула мой мир, я улыбалась так широко, что не могла остановиться. Значит, останется.
По ночам меня больше не терзали кошмары о поисках Филиппа и Оливера. Не снились золотые гробы или то, как меня рвут на куски, оставляя путаницу из обрывков, которые я не могла собрать — теперь я подозревала, что это были воспоминания, пытавшиеся пробиться наружу.
У меня остался один кошмар: холодные, когтистые пальцы Молохая на моей коже; его тени, заползающие мне в вены; то зло, что рвало мой разум на части, прежде чем он брал свой клинок и рассекал мое тело. Почти каждую ночь я проживала это снова. И снова. И снова.
Когда я просыпалась с криком, Даймонд приходил проверить, все ли со мной в порядке, но помочь ничем не мог, да я и не хотела, чтобы помогал. Разве что приготовить мне сонное зелье. Иногда оно помогало, а иногда только мешало — делало пробуждение из кошмара еще труднее, когда тот возвращался.
Но в первые ночи с Широй я спала спокойно. Без снов. Для трехмесячного дикого зверя она была на удивление тихой и сдержанной. В доме не было ни одного «происшествия», каждое утро она скреблась в дверь, просясь наружу. В книгах, что я читала в Товике, способности Солтума не были описаны так подробно, как у других богов, но я замечала, что Шира успокаивалась, когда спокойной становилась я. Ради нее я заставляла себя остановиться и дышать. Рядом с ней мое
Прошла еще одна спокойная неделя. Мы трое все так же находились в прибрежной хижине. Еще одна неделя мирного сна без кошмаров. Еще одна неделя прогулок, теперь длиннее и быстрее, и моего восстановления. Хотя путь был долгим, я уже чувствовала, как силы возвращаются. Живот все еще ныл, но теперь это была тупая боль, а не та резкая, от которой темнело в глазах.
Обычно Даймонд приносил мне завтрак в постель, чтобы я могла медленно преодолеть утреннюю скованность, но этим утром я сама вышла в гостиную. В этой хижине окон было больше, чем в доме в Уорриче. Больше света. Все из светлого дуба, как в гостинице в Бриннее.
Я смотрела, как волны Бриннейского моря набегают и откатываются от берега нашей крошечной бухты, завороженная туманом, витающим в воздухе.
Голос Даймонда выдернул меня из транса:
— Похоже, сегодня ты… ничего так.
Я метнула в него раздраженный взгляд, отвернулась и налила себе кружку зеленого чая.
— Мои единственные собеседники последние три недели — это ты и кошка. Не льсти себе.
Даймонд тихо усмехнулся и цокнул языком.
— Ты не слишком приятна, когда злишься, Ари.
Я сделала глоток и вспомнила, сколько всего изменилось с тех пор, как мы были в Товике.
— К черту приятность, — пробурчала я. — Не уверена, что теперь вообще могу себе позволить быть приятной.
С этими словами я оттолкнулась от деревянной стойки и села напротив него за крошечный стол на двоих, втиснутый в углу кухни.
— Я была идиоткой, когда побежала к Молохаю добровольно на жертву. Думала, что поступаю правильно. Что это проще для всех. А на деле я приняла решение, опираясь на ложь и людей, в которых должна была хотя бы усомниться.
Даймонд вздохнул, в его взгляде мелькнула печаль.
— Любовь заставляет нас творить глупости.
— Я не люб… — я осеклась, так и не договорив то, что мы оба и так знали.
Я любила его. По крайней мере, часть его. Хотела я того или нет.
Но больше никогда я не буду принимать решения, полагаясь на непроверенные чувства. Никогда больше не стану действовать безрассудно, даже ради тех, кого люблю. Никогда больше не позволю себе лгать самой себе. И никому больше не поверю на слово.
Я приняла за чистую монету слишком много вещей, что оказались ложью.
Хватит.
Молохай убил во мне кое-что — мою слепую веру в добро. Я отрастила новое сердце, и теперь, несмотря на остатки любви и тоски, мне нужно решить — готова ли я когда-нибудь снова отдать это сердце кому бы то ни было.
Я плотнее завернулась в плед и сменила позу на стуле. Шира прижалась к моей ноге, почувствовав мое беспокойство.
— Можно ли любить и ненавидеть человека одновременно? — спросила я тихо.
Даймонд сделал глоток кофе и пожал плечами.
— Если силы этих чувств равны… думаю, можно.
Я сглотнула.
— Я
Даймонд внимательно на меня посмотрел.
— А ты веришь в то, что у него был выбор? Что он
Если бы я не побывала в том месте, где оказался Оливер после смерти, я бы сказала — да, мог. Но человек, который
Когда я нашла Филиппа и Оливера, они были такими… спокойными. Будто не страдали. Несмотря на кровь, несмотря на весь ужас. Это их умиротворенность — то, что я никогда не забуду.
— Нет, — прошептала я. — Нет, я не думаю, что у него был выбор.
Даймонд перевел взгляд на письмо Гэвина, которое все еще лежало на столе. Мы оставили его там недели назад и с тех пор не трогали.
— Ты читала его? — спросил он.
Я сглотнула и покачала головой.
— Мне нужно идти к Пещерам, но я не пойду туда вслепую. Я пойду на своих условиях. Но те люди… большинство из них, — добавила я, подумав о тех, кто не был Симеоном и Элоуэн, — невиновны. Я не могу бросить тысячи людей.
А то, что было в письме, только усложнит мне возвращение к роли, от которой я пыталась бежать.
Повисла тяжелая пауза. Даймонд постукивал пальцами, не решаясь что-то сказать. Потом вздохнул, развернул письмо и достал из него крошечный, легкий, как перо, обрывок бумаги. И положил передо мной. Бумага была старая, буквы — почти стертые. Я прочла один раз. Второй. Еще раз. Никогда семь слов не значили так много.
Я узнала этот резкий изгиб буквы «
Это был
Я медленно втянула в себя воздух и прошептала:
— Это я написала?
Даймонд кивнул, нахмурив темные брови за круглыми очками.
— Ты оставила это для Смита, когда Симеон забрал тебя у него. Четыреста лет назад.
— И он… последовал за мной.
— Да, — Даймонд выдохнул с каким-то благоговейным изумлением и придвинул ко мне записку и письмо. — Да, Ари, он последовал за тобой.
Я сказала ему не идти за мной к лагерю Молохая, но он все равно пошел, а потом…
Даже после смерти он сдержал обещание.
— Расскажи, — сказала я, подняв взгляд на своего кудрявого спутника — на друга. Да, теперь я могла назвать его другом. Не врагом. — Расскажи все, что знаешь. Все детали. О моей прошлой жизни. О нем. О нас. О том, кем я была. Я должна услышать это от кого-то, кто не он. А потом решу, чему верить. Или хотя бы попробую.
Даймонд облегченно вздохнул и подался вперед, словно готовился к этому разговору все последние три недели.
— Тебе ведь рассказывали, как Молохай и Симеон пробудили скрытую силу в Нириде, чтобы свергнуть старую власть? Династию Рексусов. Тиранов.
Я кивнула.
— Они поставили Кристабель на трон, решив, что народ охотнее примет матриархат.
— Да. А потом Кристабель влюбилась в другого мужчину, вышла за него замуж, и это свело Молохая с ума.
— Верно, — сказал Даймонд. — Но за годы до того, как Молохай окончательно обратился во тьму, когда он еще пытался завоевать сердце Кристабель и раз за разом терпел неудачу, он искал… другие выходы своей ярости. Одной из его жертв стала молодая служанка по имени Луиза. Уязвимая, лет двадцати. Она забеременела. Что-то пошло не так во время родов — слишком большая кровопотеря. Ребенок выжил, а она — нет. У Луизы была старшая сестра, но та с мужем отказались от бастарда. К счастью, пожилая женщина по имени Иден, помогавшая при родах, не смогла бросить младенца. Она и ее муж, кузнец Айзек, взяли мальчика и вырастили его как своего. Этим ребенком был Смит.
Иден и Айзек. Он ведь рассказывал мне о них.
Слова Даймонда ткали в моей голове ткань, вплетая нити правды Гэвина.
Когда он это говорил, он смотрел именно на меня.
— Три с половиной года спустя у Кристабель родился ребенок от ее мужа, — продолжил Даймонд. — И это окончательно сломало Молохая. Он убил ее мужа. Потом нашел младенца, девочку трех дней от роду, и вонзил кинжал ей в сердце. И теперь ты знаешь… что этой девочкой была ты.
Мои пальцы медленно коснулись двухдюймового шрама над сердцем. Тайного шрама, который больше не был тайной. Теперь было ясно, почему Элоуэн скрывала от меня правду.
— Только ты не умерла. Ты выжила. Проявила силу такой мощи, что твоя мать и Симеон спрятали тебя в замке, чтобы защитить и не дать Молохаю узнать, что ты жива. То, что ты смогла пережить удар кинжалом в сердце в трехдневном возрасте… — Даймонд передернулся. — Они любили тебя, но и боялись. Хотя ты тогда была всего лишь младенцем, Симеон понимал — если Молохай почувствует твою силу, если найдет тебя… кто знает, что он сделает? Убьет снова… или использует. Так что он запер тебя, а потом решил использовать сам ради… высшего блага.
Вот он, второй злодей в истории моего разбитого прошлого — Симеон. Мой дядя. Не отец, а жадный брат моей настоящей матери, возжелавший власти и державший меня в плену веками.
— Я один из последних, кто стал бы защищать этого манипулятивного ублюдка, — продолжил Даймонд, — но, как ни странно, думаю, — по крайней мере, хочу думать — что Симеон всегда действовал из благих намерений. Смит тоже так говорил. Хотя, уверен, он бы без колебаний его убил, если бы смог.
Когда увижу Симеона снова, я и сама не знала, что сделаю.
— Если Симеон и Молохай равны по силе, — спросила я тихо, — почему Симеон до сих пор не убил Молохая?
— Потому что они не равны по силе, — ответил Даймонд. — Симеон пользуется заклинаниями — как тем, что он использовал, чтобы стереть тебе память, — и охранными чарами на всех крупных городах, вроде тех, что он поставил на Товик и Бриннею. Молохай же зашел гораздо дальше в том, что когда-то было их общей силой. Его тьма, эти тени — это уже не просто магия, а нечто куда более извращенное. Вот почему Симеону нужна ты.
Я покачала головой. Для всего этого еще будет время, сейчас я просто не могла переварить это и оттолкнула прочь.
— Гэвин говорил, я пришла в его кузницу просить оружие, и так мы познакомились.
Даймонд кивнул.
— Тебе было шестнадцать, ему — девятнадцать. Он влюбился, начал добиваться тебя, и вы провели четыре месяца, тайком встречаясь, пока Кристабель не скончалась от болезни. От проклятия, которое на нее наложил Молохай. Город горевал. К тому времени Симеон уже знал о вас со Смитом и запретил вам быть вместе, но вместо того, чтобы послушаться и остаться в замке, как он приказал, ты сбежала к Смиту. Вы поженились, и он привез тебя сюда.
Я огляделась вокруг, впитывая умиротворение прибрежного домика, видя его теперь совсем иначе. Он ведь рассказывал мне об этом месте — о своем любимом месте. И я понимала почему. Светлое дерево, мягкие оттенки синего и зеленого в каждой детали — все дышало покоем, а шум моря за стеной приносил вечное утешение.
— Этот домик не выглядит на четыреста лет.
Даймонд тихо усмехнулся.
— Упрямый ублюдок просто отстраивает его заново каждый раз, когда тот разваливается.
— После свадьбы людям Симеона понадобилось десять дней, чтобы вас найти, — продолжил Даймонд. — В тот день, когда они тебя забрали, Смит ушел на охоту, а когда вернулся, тебя уже не было. Ни следа борьбы. Только одна записка.
Я снова опустила взгляд на пергамент. Незнакомые слова, выведенные моей рукой.
— Он бросился вдогонку, но тогда он был всего лишь кузнецом, который любил драться. Они были быстрее, сильнее, и Симеон знал, как заметать следы. Но Смит не остановился. Одиннадцать лет он искал Симеона, а когда нашел, умолял вернуть тебя. Симеон сказал, что он сделал: погрузил тебя в глубокий сон, чтобы армия людей в Пещерах Уинтерсона могла вырасти, окрепнуть, набраться сил с поколениями и поддержать его в борьбе против Молохая. И чтобы у него было время изучить твою силу. Тогда он придумал свой план — пророчество о молодой спасительнице, королеве, могущественной, податливой и готовой к жертве — какой ты всегда и была. Твоя мать была провидицей, и тем, кто ее знал, поверить в пророчество было легко. Симеон рассказал это Смиту и велел ему забыть тебя.
Меня.
Я наклонилась и закрыла лицо дрожащими руками.
— Очевидно, Смит не послушал, — продолжил Даймонд. — Когда понял, что Симеон не уступит, он пошел к Молохаю. К своему отцу. Попросил способ стать вне времени, как Симеон, как Молохай, как ты, — чтобы однажды снова тебя увидеть. Он принес клятву на крови. Пообещал убивать ради Молохая в обмен на бессмертие. Застрял в возрасте тридцати одного. Молохай позволил ему поверить, что нужно будет убить лишь однажды, и что жертва будет виновна. Но Молохай обманул. Это было не раз, и не только виновные, — мрачно произнес Даймонд. — Он режет тех, на кого укажет Молохай, и уже более четырех столетий связан этой клятвой.
— А если бы Молохай велел ему убить меня? — спросила я, чувствуя, как в горле поднимается ком. — Что бы он тогда сделал?
— Молохай хотел убить тебя сам, — ответил Даймонд, кивая на мой торс. — Даже если бы это было не так, клятва требует, чтобы Молохай назвал имя жертвы, а для него, когда он впервые узнал о тебе, ты была Ариэлла Голд. Симеон оказался умен — придумал лазейку, чтобы защитить тебя. Ты была в безопасности со Смитом, пока Молохай не знал, кто ты на самом деле.
Даймонд тяжело вздохнул.
— Даже тогда Смит подстраховался. Он поручил мне следить за вами. Я держался достаточно далеко, чтобы не мешать, но достаточно близко, чтобы помочь, если понадобится… — он поморщился. — Он бы убил себя, прежде чем причинил тебе вред, Ари.
Те самые слова о том, как Эзра грозился убить его. Он говорил… вполне буквально.
Я моргнула, стряхивая слезу. Пусть он этого и не заслуживал.
Слушать всю эту историю теперь, со свежей головой, из уст кого-то… кто не Гэвин, делало ее реальной. Я пыталась не верить, отказывалась принимать, но если это правда — многое становилось понятным. Хотя бы то, почему Джемма осмелилась оставить меня наедине с ним. Если я и правда была его женой, а все, что говорил Симеон, оказалось ложью…
Она ведь тоже имела в виду это буквально.
Я снова уткнулась лицом в ладони и потерла глаза, пытаясь унять гул в голове.
— Джемма расскажет Элиасу и остальным правду? — прошептала я.
— Смит просил ее не говорить, — ответил Даймонд, тяжело вздыхая, — хотя, думаю, Финну она все же расскажет. Симеон слишком долго управлял твоей жизнью. То, как ты откроешься им, должно быть
Волна благодарности накрыла меня к ним обоим. К двум людям, которые знали меня лучше всех в мире.
— Это правда? — прошептала я, указывая на стол, на письмо. — Я хочу, чтобы ты поклялся, Даймонд, что это правда. Поклянись. Своей жизнью, жизнями всех, кого ты когда-либо любил.
Я чувствовала, как сила бьется где-то глубоко внутри. Я не могла дотянуться до нее, еще нет, в этом теле, все еще слабом, все еще заживающем. Но она была там.
— Потому что я клянусь, — выдохнула я сквозь стиснутые зубы, — клянусь здесь и сейчас: следующему, кто солжет мне, понадобится защита всех двенадцати богов сразу.
— Это правда, Ари. Клянусь собственной душой, — его губы изогнулись в лукавой улыбке. — А ты же знаешь, я люблю себя слишком сильно, чтобы рисковать душой.
Я снова закрыла лицо ладонями, сосредоточилась на тяжести, удерживающей мои ноги на полу.
— Где он? — спросила я.
— Не знаю, — ответил Даймонд.
— Он вернется?
— Не может, — он сжал мое предплечье. — Ему нужно найти способ разорвать клятву. Пока он не сделает этого — ты не в безопасности.
Слезы наполнили глаза, смягчая жжение, но я быстро вытерла их рукавами своего слишком большого свитера и выпрямилась. Больше никаких слез. Я не могла себе их позволить. Мне нужно быть сильной для себя, для своего народа… даже для него.
— Ты не слаба, если плачешь из-за него, — тихо сказал Даймонд, отпуская мой рукав и беря мою ладонь. Видимо, война на лице выдавала меня с головой. — Боги знают, он пролил слез за тебя больше, чем можно вообразить за четыре века.
Мой затуманенный взгляд упал на письмо.
Минимум, что я могла сделать, — прочесть его.
Даймонд обнял меня, не вставая со своего места, и крепко прижал.
— Хочешь, я останусь?
Я покачала головой, не отрывая взгляда от бумаги.
— Нет. Я должна прочесть его одна.
Он мягко сжал меня еще раз и повернулся к двери. Я слушала тяжелые шаги его сапог и…
— Даймонд? — выдохнула я поспешно.
Он обернулся, рука все еще была на дверной ручке.
Я сглотнула.
— Ты бы простил его? За все, что он сделал?
Его губы вытянулись в тонкую линию, потом изогнулись в знакомую, понимающую улыбку.
— Я уже простил, — Увидев мой нахмуренный взгляд, он пояснил: — Мои родители… потомки дяди Смита по материнской линии… были шпионами у Уинтерсонов. Они пытались внедриться в отряд Инсидионов и были раскрыты. Им удалось сбежать, но Молохай дал Смиту приказ найти их и убить. Мне было десять лет. Он позаботился, чтобы я не увидел самого… — он осекся, — этого. После того, как он убил их, он нашел для меня семью в Товике. Когда мне исполнилось восемнадцать, он купил мне трактир. С тех пор он присматривал за мной.
Грусть блеснула в теплых карих глазах друга.
— У него никогда не было семьи без тебя. А мои родители… он ведь знал их. Они были его друзьями.
Меня скрутило изнутри от тошноты, горя, чего-то, что невозможно назвать. Его друзья. Он был вынужден убить своих друзей. И если Даймонд смог простить его за то, что тот убил его родителей, когда ему было всего десять…
Я содрогнулась.
Я подумала о своих друзьях — Джемме, Эзре, Финне, Казе, Даймонде. Если бы я потеряла контроль над телом, если бы меня заставили убить их — видеть это своими глазами, осознавая ужас, но не иметь сил остановить себя… как бы я жила после этого? Как он вообще пережил этот кошмар, который назывался жизнью?
Я глубоко вдохнула, вспоминая, что он сам мне сказал:
Воздух. Мне нужен был воздух.
Я схватила письмо и вылетела за дверь. Верная Шира — за мной.
Я огляделась, но Даймонда уже не было рядом. Видимо, он заранее понял, что мне потребуется одиночество и свежий воздух, чтобы выдержать то, что я собиралась прочесть.
Я развернула письмо и постаралась выровнять дыхание.
С дрожащими руками и солеными слезами чернила на бумаге почти расплылись, но это не имело значения — его слова уже отпечатались у меня в сердце.
Закатное солнце пробивалось сквозь тяжелые зимние облака и блестело на океане — ослепительно местами, даже сквозь пелену слез. Как и надежда в моем возрожденном сердце — ослепительная, непостижимая, но живая.
Это было бы предательством — лгать себе о том, кем он был для меня. Где-то глубоко я
Она — это я. И теперь мне придется стать кем-то новым.
Я не знала, как исполню свой долг перед этими людьми, но знала одно — я возьму время, что мне отпущено, и разберусь. По-своему. Попытка Симеона превратить меня в мягкую глину, из которой можно вылепить оружие, провалилась. Отняв мои воспоминания, он лишил меня фундамента того, кем я была, но Гэвин дал мне инструменты, чтобы выстроить себя заново — здесь, в настоящем. Несмотря на клятву, связывавшую его с моим врагом, он позволил мне самой понять, в чем моя сила, не приковав к союзу, которому уже века.
Он был далеко не идеален.
Но он был рядом.
И когда-то, давным-давно, пусть я и не помнила этого, он был
И ничто: ни магически выкованная личина, ни злая клятва, ни древний долг, ни обаятельный жених не заставят меня забыть это.
Я не знала, чему верить, кому доверять, но, глядя в бесконечный океан, я думала о нем.
Два серебряных кольца — символ нашей вечной связи, к лучшему или худшему, — коснулись друг друга у меня на груди, звеня под порывом холодного морского ветра, и их звук меня успокаивал.
Глава 37
Когда мне было пять, я запомнил каждую трещину, каждый уголок на каменном потолке своей спальни. А потом каждую ночь проводил, вырисовывая взглядом его линии, пока не засыпал.
Больше двадцати лет этот ритуал работал — убаюкивал мой методичный мозг, пока я просчитывал каждый шаг своего будущего, этой войны, жизни, которую я построю для своей жены. Для королевы.
Пока все эти планы — целая жизнь, выстроенная по минутам, — не рухнули.
Она не пришла.
Прошло две недели.
Ровно столько времени минуло с тех пор, как Синклеры, Эзра Харт и Джемма Тремейн вернулись без нее.
Каз Синклер, бедный ублюдок, вернулся без ноги.
Я лично проследил, чтобы его почтенно освободили от службы в моих войсках. Финн объяснил: все из-за взрыва храма в Товике. Когда я спросил, какого хрена они вообще делали в Товике, на меня посмотрели, будто я спятил. Приказ Симеона, сказали они.
Тремейн все это время оставалась на редкость молчалива — не в ее духе, учитывая, что она знала королеву лучше, чем кто бы то ни было, возможно, даже лучше самой Элоуэн. Ее молчание пугало.
Эзра Харт приехал в ярости из-за какого-то надменного засранца по имени Смит, которого Симеон в последний момент всучил их группе без моего согласия. Судя по словам Харта, этот придурок самовольно притащил мою невесту через половину Нириды, учил ее и тренировал без моего ведома.
Эзра сказал, что Смит навязался ей как хренов телохранитель, таскался за ней по пятам, и кто знает, что еще творил.
Джемма и о нем, и о королеве почти ничего не сказала.
Когда я сел на постели, блондинка рядом пошевелилась.
Я провел руками по лицу и поморщился. Совсем забыл, что она вообще здесь.
Месяцами я сдерживался — не брал женщин, из уважения к королеве. Ну, по крайней мере, с тех пор, как узнал, что она
Но после того как ни весточки, ни знака, ни слова от Симеона не последовало… я сорвался.
Пульс отдавался в висках от слишком большого количества виски прошлой ночью.
Я застонал, заметив хрустальный графин, разбитый вдребезги на бордовом с золотом ковре, который бабушка подарила мне на двадцать второй день рождения.
Ковер был дорогой — шерсть, завезенная из южной Вимары, — и идеально сочетался с алыми простынями и обитым тканью диваном у затухающего очага.
Хотя бы мебель из красного дуба, привезенная из Перадина, осталась цела после вчерашней страстной ночи.
Но вот ковер…
— Черт, — пробормотал я, сжимая переносицу, и поднялся, чтобы прибраться.
— Эли? — теплая тонкая рука скользнула по задней стороне моего бедра, когда я встал.
Я закатил глаза и жестко поправил:
— За пределами спальни — командир.
Она потянулась к моей руке, но я не обернулся.
Никто не должен был путать постель с субординацией. Я мог переспать с кем угодно, но последнее, что мне было нужно, — чтобы кто-то из подчиненных решил, что может перечить моим приказам.
Хрипловатый смешок режуще отозвался в ушах. Я услышал, как она шевельнулась на кровати.
— Ну, мы ведь
— Убирайся, — я стряхнул ее прикосновение и выдохнул тяжело, сквозь нос. — Пожалуйста, — добавил я, скривившись от резкости собственного тона.
Прошлая ночь была хороша. Горячая, дикая, громкая, жесткая. С Лариссой всегда так. Я даже подумывал о втором раунде, когда она, ни слова не возразив, поднялась с кровати и на цыпочках обошла осколки стекла на ковре.
Ее великолепная грудь подпрыгивала при каждом движении, а длинное, гибкое, загорелое тело было… чертовски соблазнительным. Упругая задница все еще пылала от моей ладони.
Она поймала мой взгляд и одарила застенчивой улыбкой, натягивая то самое «платье» из красного шелка — насмешку над одеждой, которую вчера так эффектно демонстрировала.
Ни одного случайного движения — каждая плавная линия, каждый поворот бедер были рассчитаны. В Лариссе Кейтс не было ничего застенчивого.
— Сегодня вечером? — спросила она, задержавшись у двери, с лукавой улыбкой на идеально выточенном лице.
— Не знаю, — выдохнул я раздраженно, складывая ковер вчетверо, чтобы осколки не разлетелись. — Я пошлю за тобой.
— Как пожелаешь, — протянула она, нарочито медленно поворачивая дверную ручку. —
Дверь закрылась за ней, и я на миг позволил себе покой — размял виски, втянул тишину. Но не прошло и десяти секунд, как в дверь врезались четыре громких удара.
Я выругался сквозь зубы и уже подбирал нужную степень жестокости — отослать Лариссу на неделю или навсегда?
Однако, открыв дверь, я испытал облегчение.
Передо мной стояла женщина куда важнее Лариссы. Та, что не требовала внимания и не ждала после секса объятий, которых я терпеть не мог.
Вальда, высокая, худая, чернокожая, наклонила длинную шею и посмотрела на меня с явным неодобрением и презрением, она была всего на пару дюймов ниже.
Для женщины — необычайно высокая.
Густые, черные, волнистые волосы соскользнули по ее плечам, когда она бросила взгляд в сторону, куда ушла Ларисса, и приподняла бровь без тени веселья.
— Доброе утро, Вал, — ухмыльнулся я, отступая в сторону и открывая ей путь.
Она вошла уверенно, с той мощной грацией, которой всегда владела. Когда за ней закрылась дверь, она скривилась, увидев меня все еще голым. Видела она меня таким не раз и, я знал, еще не раз увидит. У меня есть зеркало, и стыда я не испытывал.
— Надень, блядь, штаны, бабник.
Я рассмеялся, но все же натянул брюки ради нее.
— Ты ведь знаешь, что до рассвета я едва ли бываю в приличном виде.
— Да уж, — прошипела она, скрестив длинные мускулистые руки на груди.
Полные коричневые губы сжались, когда ее взгляд скользнул по мне сверху вниз. Не впечатлилась.
— Все, чем ты занимаешься, — это пьешь и трахаешься, закапываясь в собственных страданиях.
Мои брови взлетели. Черт, как же я любил в ней это — ее язык остер не меньше, чем кулак. Вот почему она и была моим лучшим другом.
— Что на тебя нашло сегодня? — усмехнулся я.
Но тогда как обычно в ее темно-карих глазах пылала привычная насмешка, сейчас мелькнуло беспокойство.
Воздух покинул легкие.
— Есть новости о ней? — я потянулся за сапогами.
Вальда сунула руку в карман своих черных кожаных штанов и достала письмо.
— От одного из наших шпионов к востоку от Товика.
Я разорвал конверт и пробежал глазами строчки.
— Он был возле лагеря Молохая пару недель назад, к югу от Бриннеи.
Я застыл, взглядом все ещ уперся в бумагу, но буквы перестали складываться в слова. Вальда говорила спокойно, но по тому, как она чуть переминалась с ноги на ногу — а Вальда
— Он видел там нашу королеву, — произнесла она глухо.
Я поднял на нее взгляд.
— Что? — прохрипел я.
— Она была в Бриннее, Эли. Она…
— Какого хрена она делала в Бриннее?! — рявкнул я, вцепившись в волосы.
Сначала Товик, теперь Бриннея, будто кто-то специально придумал, как держать ее от меня подальше.
Я схватил вчерашнюю рубашку со стула, где она валялась после вчерашней похоти, и сунул руки в рукава.
— Каждая, сука, мелочь, Валь! — прорычал я. — Каждая чертова деталь должна проходить через меня! Твою мать! — я с размаху пнул стул, и тот разлетелся в щепки. — Симеон! — зашипел я, поворачиваясь к ней. — Он мне объяснит.
Она отпрянула, потом выдохнула:
— Мы ищем Симеона. И ее. Но… мы не можем их найти, — голос Вальды, обычно стальной, вдруг стал мягче. Она осторожно шагнула ко мне. — Как-то… Инсидионы ее схватили. И то, что они видели… — Вальда передернула плечами, лицо ее исказилось. — Наш шпион видел, как Молохай убил ее. Он… он вырвал ей сердце.
В ушах загрохотала какофония звуков. Я закрыл глаза и покачал головой, медленно, отрицая образ.
— Нет… — прошептал я. — Это не… не она.
— Я думала так же, но Мяс… — Вальда осеклась, глотнула воздух, собралась с силами. — Мясник был там. Мужчина по имени Смит. Судя по описанию Эзры и по тому, что он творил, — это один и тот же человек. Он обманул их, заставил поверить, будто работает на Симеона, а потом отвел ее к Молохаю. И после того, как Молохай убил ее… Мясник украл ее тело.
Я встретил жесткий взгляд Вальды, ища хоть крупицу безумия или лжи. Как всегда — ничего. Ни тени.
— Они не могли быть настолько тупыми, — выдохнул я. — Ни Синклеры, ни Эзра, и уж точно не Тремейн.
— Если Мяснику удалось скрывать свою личность от нас четыреста лет, ты будешь идиотом, если подумаешь, что он не смог обвести вокруг пальца даже лучших из наших.
— Нет, — отрезал я. Не он. Не это порождение дьявола. — Симеон бы этого не допустил.
Я мерил шагами пространство перед камином, белая рубашка висела на мне как тряпка. Волосы, взъерошенные судорожными пальцами, лезли в глаза.
— Это невозможно.
— Мы не слышали ничего от Симеона уже месяцы, Эли! — парировала Вальда. — Мы ждем, уязвимые, и пока он не объявится, мы обязаны, исходя из того, что видели и слышали, ради безопасности наших людей, считать, что она…
— Вал! — желудок свело, рвота подступила к горлу. Я застыл на полушаге. Тварь, что он мог бы с ней сделать. Даже после того, как она… — Нет, Вал, — я ткнул в нее дрожащим, злым пальцем. — Только не смей, блядь, это говорить!
Но Вальда была единственной из моих солдат, кто меня не боялся. Мой официальный заместитель. Единственная, о ком я знал наверняка: скажет правду, даже если я не хочу ее слышать.
— Прости, — она стиснула зубы, с трудом сдерживая боль и ярость. Ее обычно твердый голос дрогнул, когда она произнесла: — Но если это правда, наша королева мертва. И нам нужно действовать.
Ноги подкосились. Я уперся ладонями в край деревянного стола, плечи дрожали под тяжестью этих слов. Смыслом моей жизни была армия и пророческая королева, посланная богами, чтобы спасти нас.
Больше ничего не имело значения. И никогда не будет иметь. Без нее… решения не существовало.
Горло сжалось от слез по прекрасной юной женщине, которую я даже не успел узнать. Этого просто не могло быть. Это не могло быть правдой.
Я попытался выровнять дыхание точным, выверенным ритмом, как учили. Как я сам учил других. За закрытыми веками всплыли образы — моя милая сестренка Вилла. Родители. Они были хорошими. Все они были хорошими.
И Мясник забрал их у меня.
Теперь он забрал и ее. Мою невесту. Мою королеву. По праву
Когда Вальда положила ладонь мне на руку в утешении, я резко отдернул ее и поднял в предупреждении.
Я зарычал на нее, а она, с каменным лицом, ждала моего приказа. И тогда я вспомнил ту зловещую тишину вечно болтливой, взбалмошной Тремейн.
Интуиция зазвенела тревогой еще тогда, когда она только вернулась.
— Приведи ко мне Джемму Тремейн.
Благодарности
Прежде всего, я в неоплатном долгу перед тобой, мой читатель. В долгу перед тем, кто держит эту книгу в руках. Спасибо, что решился дать шанс мне и Ари — девушке, которая, как и многие из нас, просто пытается найти свое место в непростом мире. Если ее история тронула тебя или вдохновила, пожалуйста, оставь отзыв на Goodreads, Amazon или любой твоей любимой платформе. Это значит для меня больше, чем ты можешь представить.
Огромная благодарность Сабл Соренсен за то, что нашла время поговорить со мной и ответить на бесконечный список вопросов о независимом издании. Без твоих советов я бы даже не знала, с чего начать.
Колоссальное спасибо моей команде ARC15-читателей, которые откликнулись на мой призыв и согласились прочесть историю заранее. Я безмерно благодарна вам за ваши добрые слова и за то, как вы полюбили этот мир и этих героев.
Моя бета-команда — с чего начать? Безграничное спасибо каждому из вас, кто однажды просто ответил случайной писательнице в Instagram16. У меня тогда даже не было книжного аккаунта, но вы поверили в меня, и я навсегда вам за это признательна. Без вас ничего этого не случилось бы. Спасибо, что верили. Спасибо, что помогли создать целую сеть поддержки. Спасибо, что терпеливо объясняли мне азы социальных сетей и подталкивали продолжать работать над историей, даже в те дни, когда я всерьез сомневалась, стоит ли вообще идти дальше.
Спасибо всем моим учителям и преподавателям английского языка от начальной школы до университета за то, что бросали мне вызовы и помогали расти. Спасибо Джессике, моему корректору, и Кэти, моему замечательному агенту, за веру в эту историю и шанс, который вы мне дали. Не могу дождаться, чтобы узнать, что нас ждет впереди. И отдельное спасибо Кэйтлин за дотошную вычитку и за твои уморительно дерзкие комментарии. Да, мы поняли, что он высокий.
Спасибо всей моей семье и друзьям за любовь. Всем тем, кто поддерживал меня на пути, кто вдохновлял и не давал опустить руки. Моим родителям и брату за то, что всегда подталкивали становиться лучше. Моему мужу — моему «зеленому флагу», который добровольно прошел ускоренный курс по верстке и оформлению книги. Спасибо, что ты мой лучший друг, что вкладывал время и силы, помогая мне воплотить эту мечту в жизнь.
И наконец, я безмерно благодарна Богу за то, что Он наградил меня этой жаждой писать и хаотичным, но упорным мозгом, который не умеет переставать творить.
А еще — моим двум чудесным, прекрасным детям. Спасибо вам за то, что вдохновляете меня каждый день. Пусть вы всегда идете за своими мечтами — не важно, сколько времени уйдет, чтобы их достичь. Никогда, слышите,
Об авторе
Эль Джей Кларен — это псевдоним женщины, которая всю жизнь мечтала и страстно любила читать. Она безмерно благодарна судьбе за мужа и двух детей. Она пишет истории о сильных героинях, которые поднимаются даже после падений, и о прекрасных, но несовершенных душах, способных любить их такими, какие они есть.
«Сильверсмит» — дебютный роман Эль Джей Кларен, опубликованный самиздатом. Автор заключила договор с двумя издательствами, официальная версия первого романа выйдет в феврале 2026 года, а вторая часть серии запланирована на конец 2026 года. Всего в серии ожидается пять книг. Последующие части серии будут переведены в закрытом тг-канале «Клитература». Они будут опубликованы для всех в случае, если права на издание серии не будут выкуплены в России.
Глоссарий
ЗНАКОВЫЕ ПЕРСОНАЖИ
Ариэлла Джей Голд (Ари, Элла) — главная героиня. Сереброволосая девушка из Уоррича, долгое время скрывавшаяся от мира.
Гэвин Смит — главный герой, в прошлом кузнец, ставший воином.
Элиас Уинтерсон — принц народа из пророчества, командующий армией Ариэллы, должен стать ее мужем.
Кристабель Уитлок — сестра Симеона.
Симеон Уитлок — один из тех, кто участвовал в свержении династии Рексусов.
Молохай — главный антагонист, второй из тех, кто участвовал в свержении династии Рексусов.
Джемма Тремейн — подруга и соратница Ариэллы.
Каз Синклер — воин, муж Марин.
Марин Синклер — жена Каза, беременна.
Финн Синклер — брат Каза.
Эзра Харт — один из сопровождающих Ариэллы.
Алистер Уинтерсон — глава рода Уинерсонов. Его потомки — Элиас, Вилла и Хелена.
Офелия Уинтерсон — жена Алистера, бабушка Элиаса.
Вилла Уинтерсон — младшая сестра Элиаса, погибшая от рук Мясника.
Хелена Уинтерсон — старшая сестра Элиаса, погибла, столкнувшись с инсидионами на границе Авендрела и Тугафа.
Филипп Голд — приемный отец Ариэллы.
Элоуэн Голд — мать Ариэллы.
Айзек и Иден — приемные родители Гэвина Смита.
Алек Джерард — известный боец, некогда близкий к Элиасу.
Даймонд — владелец таверны «Черный Барсук», старый друг и кузен Гэвина.
Капитан Вальда — правая рука Элиаса.
ЗЕМЛИ И ГОРОДА
Нирида — континент, где разворачиваются события романа.
Уоррич — северная земля, где скрывалась Ариэлла.
Авендрел — южная область с горами, густыми лесами и пещерами Уинтерсонов.
Пещеры Уинтерсонов — место, где готовятся силы сопротивления; рядом расположены Казармы, где проходит ритуал «Начало».
Вимара — скалистый приморский город, известный мореплавателями и торговцами.
Тугаф — крупнейшая и опаснейшая провинция далекого юга.
Бриннея — юго-восточный город, родовые земли Уитлоков. У ее берегов — залив Виндкрест.
Фрейберн — небольшая деревня.
Перaдин — земли, известные редкой красной древесиной, из которой делают мебель.
Теса — неизвестный поначалу город, упоминается в хрониках как торговый пункт.
Товик — древний город.
Казармы — огромная военная база, расположенная в дневном переходе к северу от Пещер Уинтерсонов.
ТЕРМИНЫ И СОБЫТИЯ
Темные века — эпоха правления династии Рексусов, более четырехсот лет назад.
Династия Рексусов — безжалостные правители Нириды времен Темных веков, державшие народ в страхе, пока не были свергнуты Симеоном и Молохаем.
Инсидионы — порождения Молохая, существа в черных доспехах с кроваво-красным знаком быка на груди.
Начало — церемония инициации новобранцев в армию Нириды.
Сельварен — пантеон из двенадцати богов, чьи месяцы и стихии управляют миром. Каждый месяц года посвящен одному из них.
Умбра — вымерший, по слухам, вид дикой кошки с неведомой магией.
Мясник Нириды — кровавый убийца, чьи преступления навсегда изменили континент.
ПАНТЕОН СЕЛЬВАРЕНА
Месяц
Имя
Сфера
Январь
Невелин
Бог снега и льда
Февраль
Аурана
Богиня гравитации
Март
Виридиан
Бог исцеления и регенерации
Апрель
Рейнар
Бог морей
Май
Флорис
Богиня земли
Июнь
Эста
Богиня света
Июль
Гелиос
Бог огня
Август
Солтум
Бог животных
Сентябрь
Эффузия
Богиня разума
Октябрь
Аутумна
Богиня охоты
Ноябрь
Суссеро
Бог ветра и воздуха
Декабрь
Никсар
Бог ночного неба
Заметки
[
←1
]
[
←2
]
[
←3
]
Махагоновый — темно-красновато-коричневый оттенок древесины, похожий на цвет дерева махагони.
[
←4
]
Гикори (hickory) — это порода дерева из семейства ореховых, растущая в Северной Америке.
Древесина гикори очень прочная, тяжелая и упругая, часто с красивым, теплым оттенком коричневого цвета. Ее используют для изготовления мебели, рукояток инструментов, спортивного инвентаря и даже для копчения мяса (щепа гикори придает аромат).
[
←5
]
[
←6
]
[
←7
]
Insidions (от англ.
[
←8
]
Марон (от англ. «maroon», фр. «marron») — это темно-красный цвет с коричневыми оттенками, также известный как красновато-коричневый или коричнево-малиновый. Название цвета происходит от французского слова «marron», означающего «каштан», поскольку этот оттенок напоминает глубокий красновато-коричневый цвет каштанов.
[
←9
]
Smyth (или более привычно Smith) — староанглийское слово, которое напрямую связано с ремеслом кузнеца. В старые времена оно означало «кузнец» в самом широком смысле: не только работающий с железом, но вообще мастер по металлу, изготовитель. Отсюда и фамилия Smith, одна из самых распространенных в англоязычном мире.
[
←10
]
«Монета за твои мысли» — калька с английского выражения
[
←11
]
В оригинале «Джей» — это не только среднее имя героини, но и английское название сойки (blue jay). В англо-саксонской символике синяя сойка олицетворяет храбрость, проницательность и уверенность перед лицом страха. Таким образом, выбор имени связывает героиню с образом птицы и ее качествами.
[
←12
]
Падуб — это вечнозеленое растение (лат.
[
←13
]
Сукку́б, сукку́бус — в средневековых легендах — демон похоти и разврата, посещающий ночью молодых мужчин и вызывающий у них сладострастные сны, персонаж низшей мифологии народов Европы.
[
←14
]
Эмиссар — это человек, посланный с какой-либо миссией, чаще всего официальной или секретной, чтобы представлять интересы кого-то другого.
[
←15
]
ARC — это аббревиатура от Advance Reader Copy, что переводится как
[
←16
]
Деятельность организаций запрещена на территории РФ.