Огонек

Серебряный наперсток

Последние наставления

ЗДЕСЬ ЕЩЕ КТО-ТО ЕСТЬ?! В то же мгновение он перестал писать. Очень осторожно приподнял кончик пера над бумагой, боясь, как бы оно его не выдало, если хоть чуть-чуть скрипнет. Прислушался, но пока больше ничего не было слышно…

Однако в том, что огонек светильника на столе затрепетал, сомнений нет. Это предупреждение. Преданное ему пламя уже не раз своевременно предсказывало и приближение тех, кому он задолжал деньги, и появление целых трех заплаканных девиц, которые утверждали, что понесли от него, и двух обманутых разъяренных мужей со зловеще опущенными головами, на которых, казалось, вот-вот прорастут настоящие рога, и одного поэта, насчет стихов которого он сказал, что основное их отличие от всех других состоит прежде всего в том, что они от других стихов не отличаются, после чего поэт поклялся его поколотить…

Так что коли у иных людей есть сторожевые собаки, которые яростно лают и клацают зубами, то у него имеется только крохотное пламя. Рядом с ним он чувствовал себя в безопасности. А ничего больше ему и не надо.

ОВЦЫ И РЫБЫ. Однако похоже, что на этот раз он опоздал. Потому что уже через пару трепетаний пламени кто-то постучал в дверь. Не особо сильно, но достаточно для того, чтобы огонек совсем утратил покой… Он прошептал:

– Ш-шш-шшш… Успокойся, верь мне… Не бойся, ты не один, мы здесь вместе… Давай-ка, выпрямляйся.

Слова ободрения не подействовали, пламя испуганно подрагивало на самом кончике фитиля из овечьей шерсти внутри светильника, наполненного рыбьим жиром, и, судя по природе овец и рыб, этот огонек, самый робкий среди всех иных огоньков, не мог загореться от чего бы то ни было другого… За все годы верной «службы» он никогда не угасал сам собой, он дрожал, трепетал, но не затухал, пока «хозяин» не решит сам загасить его серебряным наперстком, чтобы спрятать и его, и самого себя. А ведь даже самые страшные сторожевые собаки не стыдятся поджимать хвост и оставлять своих хозяев на милость и немилость и взбешенных кредиторов, и девушек, не знающих, из чьей постели они встали поутру, и мужей, узнавших, с кем накануне легли в постель их жены, и поэтов, погрязших в тщеславии.

Поэтому, хотя он часто голодал и плохо одевался, последних денег на самый лучший рыбий жир и самую тонкую овечью шерсть он никогда не жалел. У него были проверенные поставщики, которые распознали эту его страсть и удваивали, а то и утраивали цену на свои товары. Стоило ему отвернуться, как они говорили: «Фанатик! Даже поддерживать огонь в знаменитом маяке порта Мессины стоит дешевле! Эх, побольше бы таких чудаков, где б мы были!»

Он знал, что перекупщики его обманывают, но не менял их, коль скоро они поставляли ему то, что лучше всего подходило его светильнику. Иногда казалось, что всё заработанное своим писанием он вкладывает в то, чтобы питать пламя, в свете которого он мог бы продолжать писать.

ДОХОДЫ… А много он не зарабатывал, потому как редко брался за рифмованные хвалебные тексты, которые заказывали знатные люди и богачи. Не хотелось, чтобы после ужина его стихи читали вслух жирными ртами, сквозь бороды, полные крошек, рыбьих костей или даже черешков и косточек от маслин, неизменно рыгая в каждом особенно возвышенном месте, копаясь в зубах кончиком языка всякий раз, когда слова кажутся им непонятными…

И переписывать долговые обязательства для купцов он тоже не хотел… Правда, однажды все-таки взялся за это дело, да только ничего из этого не вышло, потому что он уменьшил прибыль ростовщика, «укоротил» все многозначные числа… Под конец цифры не сошлись, а прощание с торговцем растянулось на целый час. Именно столько рассвирепевший купец гонялся за ним по всему Неаполю, чтобы деревянной линейкой длиной в один локоть – точно такой отмеряют самые дорогие и изысканные ткани – на глазах у всего города снять мерку с кожи у него на спине… И не догнал купец его лишь благодаря слишком низко натянутым веревкам для сушки белья на одной из улочек. Его спасло густое изобилие развешанных нижних юбок цвета снежной метели, в которой он и спрятался… И оставался там гораздо дольше, чем было необходимо, не прекращая глубоко дышать даже тогда, когда уже достаточно надышался воздухом.

Ладно… Но все-таки многие могли бы задать вопрос, а за счет чего же он жил. Ответ был бы таков: как раз за счет тех, кто задает такие вопросы. Тех, кто из любопытства готов и заплатить кое-что, дабы хоть одним глазком заглянуть в его мир, совершенно иной, чем тот, в котором они прозябают самым обычным образом.

КРОМЕ ОГОНЬКА… Насчет всего остального, что требовалось ему, когда он писал, особо беспокоиться не нужно…

Светильник был самый обыкновенный, из обожженной глины, без украшений, важно, чтобы он служил, держал и не пропускал рыбье масло, которое постоянно стремилось из него вытечь…

РАЗНЫЕ ПЕРЬЯ… Его не беспокоил вид пера, которым он пишет, особенно же равнодушен он был к тому, как выглядит верхушка, важно, чтобы острие было срезано под правильным углом и он мог ясно «составлять» слова.

Какие там гордые, крикливые альбатросы, видавшие морские волны и окруженные пеной скалы?! Какие чванливые с выпяченной грудью тетерева из древних лесов, зазнавшиеся, с течением времени забывшие, что они принадлежат семейству куриных?! Особо остановимся на переоцененных дворцовых павлинах, которые еще больше возвысились над обычными курицами и чьи слишком крупные перья только мешают, лезут автору в глаза, и, чтобы от них защититься, приходится то и дело на них дуть…

Что до него, то его пером могло быть и перо из хвоста цесарки, особенно если ему понравится крестьянка, которая продает эту цесарку на каком-то рынке… И тогда он заводит с крестьянкой разговор, умоляя ее позволить отщипнуть от товара одно-два пера. Да ему даже бывает достаточно ущипнуть только ее, уверяя, что этого никто не увидит… В конце концов цесарку ощипывают не ради перьев, а ради того, чтобы она окончила свою жизнь в кастрюле с супом, так что этого никто и не заметит.

В конечном итоге, что касается его как писателя, то писать он мог и пером заурядного городского голубя, который на каком-нибудь рынке в грязи и пыли под ногами прохожих еще совсем недавно топтался под прилавками среди внутренностей только что очищенной рыбы и мух, слетевшихся на требуху животных… Не осознавая во время своей голубиной, земной прогулки, что одним только своим пером, использованным для писания, он всем тельцем поднимется куда выше, чем ему когда-нибудь удавалось с помощью двух крыльев.

Господи, просто какая-то птица, а ведь может своим пером для письма вознестись на недоступные высоты – над грязью и пылью, над мухами и выброшенными частями внутренностей…

Над натянутыми веревками для сушки белья и нижних юбок неаполитанских девиц…

Над кафедральным собором Успения Пресвятой Богородицы, чей звон провозглашает: Santa Maria Assunta… Assunta Maria Santa…

Над городом Неаполем, который, если посмотреть с церковной колокольни, все больше ширится, простирается и влево, и вправо, словно ошалев от радости…

Над полными амбарами, внушительными бочками плодородной Кампании[1] и надутыми парусами судов на всем пространстве Средиземного моря, которое на востоке называют Левантом…

Над всем известным нам миром, а возможно, и до той точки в высоте, откуда весь наш мир так далек, что вообще не виден.

А если и виден, то едва ли он размером больше зернышка перца под ногами Господа! Там, где рядом, вероятно, роятся и другие миры похожих размеров…

А человек? Забыл он или не забыл, кто его сотворил, откуда он, из какого он рода и из какой семьи происходит… Он может весь свой век тщеславно карабкаться наверх или с упорством топтаться на одном месте, да только без такого вот простого пера не уйдет он дальше себя самого, сколько бы ни старался.

СТОЛ… И под конец. Так же, как он был равнодушен к светильнику или разновидности пера, не особо заботился он и о своем столе-конторке, старом и отслужившем свое…

Зачем ему новый?! Неужели для того, чтобы они годами привыкали друг к другу до тех пор, пока локоть правой руки не отполирует в определенном месте деревянную поверхность, куда ему приходится опускаться, подобно тому, как опускался бы он на плаху перед невидимым палачом.

Новый стол всегда бывает у тех писателей, которые столом редко пользуются и избегают долго держать на нем вытянутую руку, поди знай, кто тот палач, который поднимет топор… Но когда они не опускают руку вдоль тела, а упорно пишут, то они становятся мертвецки холодны, – не потеют, лбы у них не увлажняются, глаза не слезятся, – они знают, что уже всё улажено, обо всем договорено, что отрубят чьи-то другие руки… Чьи? Неважно. Важно, что это не их руки… И что они могут представлять себя храбрецами.

И не беда, если эти писатели испортят новый стол каким-нибудь напитком, случайно пролившимся мимо рта… Или маслом… Такое со столами в портовых тавернах случается часто, когда за ними кутят и играют в карты, а бывает, что используют их и для срамных дел, если девушка невинна и позволяет воспользоваться собой… Их же столы служат делу творческому, здесь оно рождается, а потом дает им возможность в тех же портовых тавернах, если есть охота, и кутить, и играть в кости, и пользоваться наивным девичьим восхищением к писательскому ремеслу.

Он же не стеснялся и хлеб резать на том же столе, за которым пишет, что такого, если нож у него иногда и сорвется, не страшно, коли соскользнет на дерево… Или же порежет ему руку, пусть даже до кости. Он считал, что хлеб и рукопись в своей основе служат одному и тому же: кому-то ублажают желудок, а кому-то насыщают человеческий дух. Одно без другого не бывает, не существует.

Не стеснялся он и поставить на стол стакан с мокрым снаружи дном, поэтому стол «помнил» каждое его пьянство… А четыре ножки, вот ей-богу, «помнили», как он однажды рядом с ними упал вдрызг пьяный и принялся как своих любимых обнимать и целовать их, а потом свернулся рядом калачиком и заснул… Утром он был с бодуна настолько, что вряд ли смог бы сам, не держась за ножки, встать на ноги.

Не стеснялся он и треснуть по столу кулаком, когда дело шло у него не так, как он замыслил… А старый стол-конторка все это терпел, возможно, потому, что чувствовал, что и его владелец себя не жалел. Нисколько. Видимо, ему, писателю, все это было еще больнее.

ПАЛАНКИНЫ И ПОРОДИСТЫЕ ЛОШАДИ.

Все же было у него нечто такое, чем он особенно дорожил. Серебряный наперсток, который ему подарила мать в самом конце своей жизни – единственную ценную вещь, которую она приобрела за весь свой век работы портнихой.

Мария была всем известна, половина знатных дам и господ Неаполя доверяли одной только ей, приносили свои самые изысканные вещи, чтобы она их снова подрубила, поправила, нитками прихватила места, где ткань начала расползаться… Все эти богачи лично появлялись у швеи, служанок и слуг к ней не посылали и были единственными аристократами, заходившими на улицу бедняков. Узкую, но такую длинную, что точно неизвестно, где она начинается и где кончается. Мальчишкой он насмотрелся там на запыхавшихся носильщиков с наглухо закрытыми паланкинами, пестро разрисованными и залакированными. Насмотрелся и на богато украшенных белых и черных лошадей, переступавших, высоко поднимая копыта, словно они на параде…

А как-то раз и сам, сидя в седле, увидел свою улочку. Дело было так. В самом ее начале, если это действительно было ее началом, какой-то всадник с печальным выражением лица остановился возле него, чтобы спросить, знает ли он, где живет швея Мария. Мальчик ответил, что это его мать и что он может показать ему дорогу, но это довольно далеко, так что условием стало: «А посадите меня на коня!»

Всадник печально улыбнулся и протянул ему руку: «Залезай!»

Мальчик был маленьким, так что всадник без труда втащил его наверх и посадил перед собой. Улица отсюда выглядела иначе. Красивее. Человек с печальным лицом пригнулся, чтобы кое-что объяснить: «Животное следует уважать, поэтому тебе нужно, чтобы движения твоего тела гармонировали с его движениями… Так… А теперь, босоногий наездник, бери уздечку и вези меня…»

Еще раз он смотрел на свою улочку хоть и не из самого паланкина, а с его крыши. Дело было так. В самом ее конце, если это вообще был конец, некая госпожа приказала носильщикам остановиться и высунула голову из паланкина, у нее была весьма тонкая, длинная шея, и она хотела у него спросить, не знает ли он, где живет швея Мария. Он ответил, что это его мать и что он может госпожу к ней направить, но это не близко и он согласен при одном условии: «А посадите меня на крышу!»

Госпожа печально улыбнулась и приказала носильщикам: «Посадите мальчика на крышу!»

Он был маленьким и не таким уж тяжелым, но казалось, что носильщики совершенно не расположены нести еще и мальчишку. Однако им пришлось согласиться. Сверху улица выглядела иначе. Красивее. Госпожа с длинной шеей еще раз высунулась из паланкина, чтобы сказать ему: «Паланкин сделан из розового дерева. С весьма тонкими досками, чтобы было легче. Поэтому он очень хрупкий, держится скорее благодаря лаку, чем своей конструкции, поэтому прошу тебя сидеть наверху спокойно, чтобы не проломить крышу! Ну, а теперь, босоногий господин, веди нас…»

Когда его мать Мария умерла, дамы в закрытых паланкинах и господа верхом на породистых лошадях перестали появляться на ее улочке. Не было надобности. Что бы им теперь делать на этой бедняцкой улице, у которой никто не знал начала, а тем более ее конца?!

ТКАНИ, НИТКИ… Через материнские руки и пальцы, исколотые иголками, прошли все самые лучшие и самые дорогие ткани, какие только существуют.

Шелк из тутового дерева – настолько легок, что если человек зажмурится, он теряет уверенность в том, действительно ли на нем одежда из такого шелка… А если спит на простынях из шелка тех самых шелковичных червей, которые питаются только листьями шелковицы, он никогда не уверен не только в том, накрыт ли он хоть чем-то, но и в том, а есть ли что-то под его телом…

Бархат – тяжелая ткань, настолько трудная в изготовлении, что кто знает, сколько тысяч локтей в длину, отчасти купленных, а еще больше захваченных во времена Четвертого крестового похода, прежде всего в Константинополе, было распорото на ниточки для того, чтобы ткачи в своих мастерских на Западе обучились способу его невероятно сложной выработки…

Вельвет – настолько тяжел, что одеваются в него лишь самые могущественные или же те, кто хотят так выглядеть перед другими, но как-то рано стареют, идут согнувшись под тяжестью своего богатства и величия, и случается, что даже падают и никогда больше не могут встать на ноги…

Пурпур – шерстяная пряжа, ткань цвета крови живого человека, теплая настолько же, как и кровь, струящаяся по венам… Однако если не дай боже хозяин преставится и его кровь начнет темнеть, так и ткань становится все более темно-красной… И начинает остывать, как остывает кровь, которая больше не течет, не движется в мертвом теле…

Дамаст – ткань, напоминющая густо сплетенную клетку, в которой сидят узоры цветов, плодов граната, журавлей, горностаев и крылатых драконов… Так что званый вечер, где много гостей, одетых в дамаст, где звучат смех и песни, на самом деле похож на грустную встречу клеток из тончайшего материала, в которых пожизненно заключены цветы, гранаты, журавли, горностаи, крылатые драконы…

Брокатель – рельефная ткань, подушечки пальцев нащупывают целый мир… А если вы прикоснетесь к брокатели на теле любимой женщины, ткань может глубоко задышать и даже кое-где лопнуть, как лопаются почки весной…

Парча – особенно прекрасная ткань с нитями драгоценных металлов, а нередко в нее вплетали и жемчуг, и горный хрусталь, и полудрагоценные или драгоценные камни. Некоторые дамы в парче напоминают сундуки, полные всевозможных сокровищ, накопленных их мужьями. Такие сокровища обычно надежно хранятся под замком, но богачи время от времени не могут удержаться, чтобы при удобном случае не показать их завистникам.

Это были всего лишь некоторые из тех тканей, что прошли через израненные руки Марии. Ну, разумеется, всякий, кто обращался к швее, должен был захватить с собой и соответствующие нитки, обычно настолько дорогие, что продавали их, отмеривая длиной большого пальца. Поэтому у каждого торговца тканями и нитками всегда имелся на подхвате мальчик младшего возраста с маленькими ладонями. Торговля тканями не для тех, у кого крупные кисти рук, и тем более не для тех, у кого длинные предплечья… Таким место в пекарне.

ШЕЙНЫЕ ПЛАТКИ, ВОРОТНИКИ… Через руки Марии и ее израненные пальцы проходили такие предметы одежды, которые стоили целого состояния, но еще чаще другие, те, что по какой-то иной причине были важны для их владельцев… И вообще не казалось странным, что речь идет, например, всего об одном только платочке… Или о любимом воротнике, который завязывался спереди шнурком и подходил ко всем платьям, которых никогда не бывает достаточно. Или же о левой или правой перчатке. В зависимости от того, какой из них чаще пользуются…

«Можете ли вы с этим что-то сделать, он немного поизносился?» – произнес всадник с печальным лицом, доверяя швее носовой платок, подаренный ему некой госпожой, это была несчастная любовь, платочек действительно поизносился от частых вздохов и от того, что всадник постоянно подносил его к носу и губам.

«Можете ли вы с этим что-то сделать, он немного износился?» – сказала та самая дама с длинной шеей, доверяя швее воротничок, подарок любовника, который от постоянного использования и страсти прилегал к ее шее плотнее, чем нужно, и действительно натирал ей кожу.

«Можете ли вы с этим что-то сделать, на обеих есть по несколько маленьких дырочек, надеюсь, ремонт не окажется слишком дорогим?» – сказал некий банкир, доверяя швее пару перчаток, он всегда пересчитывал деньги правой рукой, но, закончив, тут же левой проверял, не обманула ли его правая… Само собой, он не забыл спросить: «Не дадите ли вы мне бесплатно воспользоваться какими-нибудь другими перчатками, чтобы не терять времени, пока вы не закончите работу?»

«Можете ли вы с этим что-то сделать, у меня нет в жизни другого развлечения, кроме как целыми днями проводить время у открытого окна, облокотившись о подоконник?» – спросила одна матрона, демонстрируя заношенные рукава своего так называемого выходного платья, то есть того платья, в котором она любила появляться у окна.

В конце концов через руки Марии прошла и часть епископского литургического облачения с вышитыми золотыми нитками ангелами, тот кусок ткани, который сзади обнимает шею, а спереди спускается двумя широкими лентами… В одном месте его прожгло свечой во время торжественной мессы, посвященной Святой Анне.

Что это был за епископ, швея не знала, но и он прибыл лично, правда, из большого паланкина не вышел. Удивительно, как четыре плечистых носильщика с таким большим паланкином смогли пройти по столь узкой улице. Однако изнутри паланкин выглядел еще больше, и, когда Мария туда вошла, ей показалось, что она находится в капелле. Епископ оказался человеком весьма крупным, тут же находился и небольшой алтарь с распятым Христом, а рядом с ним стоял огромный букет свежих цветов, при этом в паланкине было совсем не тесно, здесь еще могли поместиться и два-три министранта[2], а слова епископа: «Я спешу!» – прозвучали так же гулко, как это бывает в самом большом храме.

Разнеслось эхо, и тогда швея, разворачивая прекраснейший кусок ткани, произнесла: «Я могла бы взяться за эту работу, но только не нарушая очереди! Примерно через месяц! Больно много накопилось всего для бедняков, которым не во что одеться!»

Его Преподобное Превосходительство был ошеломлен: «Только через месяц?! Но я же…»

Мария перебила епископа, поглядев на него сквозь прореху в одеянии, которую надо было зашить: «Ваше Превосходительство, если посмотреть отсюда, я не вижу никакой разницы, вы такой же, как все другие! Вам придется подождать, я уверена, что и Святая Анна[3] не имела бы ничего против! А возвращаться вам придется пешком по улице, боюсь, что паланкин застрянет между домами, если вы попытаетесь продолжить свой путь в этом направлении! И носильщикам скажите, чтобы отправлялись обратно вперед спиной, развернуться здесь у них никак не получится!»

Да, Мария чинила и одежду обычных людей, ту, что сшита не из благородных тканей. Делала она это с таким же желанием и усердием, хотя и без какой-либо платы. Или же произносила, утешая: «О том поговорим, когда у тебя будет…» Хотя все знали, что такой день никогда не наступит.

Короче говоря, епископ прибыл в другой раз, причем в гораздо меньшем паланкине, более скромном. И заплатил не только деньгами. Принес в подарок Марии серебряный наперсток, возможно, даже более дорогой, чем сумма, о которой они договорились. И сказал: «Вот, изволь, чтобы пальцам не было так больно».

ВОТ ТАК… Мария и трудилась всю свою жизнь, она ведь рано овдовела. А все то, что заработает, всё до последнего гроша тратила на учебу сына, платила за занятия с лучшими учителями, штопая и латая чужие платки, воротники, перчатки… Каждый грош тратила на то, чтобы ее единственному ребенку, когда тот вырастет, было легче.

Оказалось, что он не хотел писать за других, постоянно что-то делал «как бы для себя», едва успевая расплатиться с поставщиками овечьей шерсти и рыбьего жира для своего светильника-пламени.

Мария никогда не предостерегала сына, он, поди, знает, чем занимается, а сама-то она и подписаться-то не умеет. Никогда не предостерегала, почти до самого конца своей жизни, когда как-то утром почувствовала, что оно последнее… И тогда решила больше не работать, чтобы перед смертью хоть немного отдохнуть… Сняла с пальца серебряный наперсток и сказала: «Этот твой светильник. Когда ты на него дуешь, тебе неприятно. А когда гасишь его двумя пальцами, сначала облизнув их, то однажды можешь обжечься. Вот тебе мой наперсток, прикроешь им пламя, и светильник погашен. Вот все, что я смогла для тебя сделать».

НАСЛЕДСТВО… Позже он много лет подряд всегда носил серебряный наперсток во внутреннем кармашке. Вдруг ему понадобится… Но в ту ночь он использовал его несвоевременно. Чего ждал, не знал и сам… Должно быть, ему слишком уж понравилось то, что написал, и он слишком понадеялся на то, что стук в его дверь прекратится сам собой.

Но как нам известно, такого никогда не бывает. Тем более если тот кто-то, кто стучит, видит в дверной щели полоску света.

ПРЕЖДЕ ЧЕМ ОН ОТКРЫЛ… Жалко. Ему нравилось все то, что он уже написал. Как начал, ему уже пришло в голову то, что будет дальше, но тот кто-то никак не унимался. Продолжал стучать. Кто это таков, он понял еще до того, как открыл дверь.

Снаружи доносился голос немолодого уже человека:

– Ну что ж ты пальчиком стучишь, сынок?! Смотри, не вывихни его! А может, ты тот парнишка, который в праздники собирает по домам милостыню?! А ты уверен, что тебе подходит военная служба?

Сразу после этих слов отозвался молодой голос:

– Извините… Пожалуйста, я могу и кулаком ударить.

Тут начались удары. Теперь даже конторка затряслась – буквы из-под пера прыгали, слова сдвигались, строчки искривлялись… Больше не было смысла продолжать начатое и делать вид, что тебя нет…

Опять зазвучал более старый голос:

– Да что это с тобой, сынок?! Не рукой, пусть даже и сжатой в кулак, так это делают сборщики налогов, те, что арестовывают вещи, такое ниже нашего достоинства… Солдаты ударяют ногой! Изо всех сил, видишь?

Тут уже удары кулаком действительно сменились ударами ногой…

После ударов ногой снова послышался молодой голос:

– Вот так? Теперь хорошо?

Вновь зазвучал голос старшего:

– Для начала неплохо. Но можно и сильнее. Не сомневайся. Ты солдат, стоящий перед дверью! Это твоя работа! Еще сильнее! Будь настойчив, как я, не отступай! Тут же появится!

Другой запыхавшийся голос, звучавший гораздо моложе:

– Спасибо вам, что мне показали… На учениях нам об этом говорили, но тренироваться мы не тренировались… Не очень-то это просто. Сейчас тепло, а нам приходится носить эти сапоги и перчатки, я весь мокрый.

Старший голос начал почти утешающе:

– Ничего страшного в этом нет, со временем привыкнешь… И запомни, сапоги и перчатки делают тебя воином. А то б ты был похож на парнишку из сиротского дома, которому шутки ради дали на время шапчонку и одежду, а оружие доверили только на одно мгновение ради игры… А теперь давай-ка вместе, одновременно, изо всех сил, чтобы он нам наконец-то открыл! Раз, два, три… Удар!

КОГДА ОН ОТКРЫЛ… Его ждала темнота. В доме от огня в светильнике за его спиной на высоком столе, за которым пишут стоя, большой помощи не было. Он освещал только отложенное перо и лист бумаги под ним.

Для начала он рассмотрел: четыре штанины, заправленные в четыре сапога, и четыре рукава, засунутые в четыре перчатки…

Потом медленно, со страхом поднял взгляд вверх и увидел воротники… А над ними, хотя можно было бы сказать под шапками, обнаружились два лица. Одно более старое, давно не бритое, с твердым выражением… И одно молодое, точнее говоря, очень молодое… Оно казалось безбородым.

Лицо старого военного, можно было бы сказать ветерана, казалось, стало еще более твердым, когда тот приказал:

– Пойдешь с нами!

Лицо молодого солдата оставалось точно таким же вдохновенным, когда он восторженно призвал:

– Пойдемте, вас зовет королева. Прошу вас, ради нее!

Ветеран грубо рявкнул на молодого солдата:

– Сынок, солдат никогда не говорит, почему и куда идет. За солдатом идут без всяких объяснений! И тем более без просьб! Давай-ка, повтори, чтобы я услышал, справишься ли ты с этим!

Молодой солдат постарался:

– Пойдемте с нами!

Однако какой-то черт никак не оставлял его в покое, и в результате он добавил еще кое-что:

– Возможно, дело затянется, возьмите с собой всё необходимое… И ваши перья, и светильник, если вы к ним привыкли…

Ветеран снова рявкнул:

– Нет, сынок… Нет, ни в коем случае… С солдатом уходят сразу! Без объяснений куда и зачем, без личных вещей! Перья он получит от королевы. Получше чем те, что у него есть! А раздобыть хороший светильник будет нетрудно, насколько я вижу, нелегко было бы найти худший, чем этот его.

ДО ЭТОГО ОН ЕЩЕ НИЧЕГО НЕ СКАЗАЛ… Но ему показалось, что сейчас подходящий момент:

– Разумеется… Но только могу ли я… могу ли я докончить хотя бы фразу? Всего несколько слов…

Более старый солдат действовал неумолимо:

– И никаких прощаний с родными, я этого терпеть не могу!

Может быть, ветеран его неправильно понял, он попытался объяснить:

– Да у меня никого и нет. Живу один, не будет никаких слез, объятий, попыток вырваться… Речь идет только о нескольких словах…

Младшему солдату, похоже, было неприятно, и он разговорился:

– Да оставьте… Будете там писать. И больше, и вдохновеннее. На радость королеве, на радость подданных Неаполитанского королевства, на общую радость всех, до кого дойдет эта история… Будете писать во время похода, сколько вам угодно и все что угодно… А это ваше вы однажды спокойно закончите после возвращения. Кроме того, это просьба королевы. Которую, правда, отвергнуть нельзя никак. Впрочем, я могу улучшить ваше настроение уже сейчас… Участие в этом походе оплачивается! Причем весьма солидно, пиастр[4] за слово! Знаете ли вы, сколькие откликнулись? Говорят, что кроме вас отобрали еще только девять человек, самых известных… Нам нужно очень много солдат, чтобы защититься от желающих, которые являются ко дворцу без приглашения… Кричат перед воротами, бьются об них: «Откройте, и мы бы что-нибудь написали!» Целые полностью вооруженные отряды из десяти человек разгоняют их, а чтобы собрать всех вас, избранных, по городу разослали всего лишь несколько военных. Давайте, не можем же мы, взяв писателя под мышки, тащить его по этой слишком жаркой ночи и слушать ругань выглядывающих из окон. Любопытные заснут, как только мы пройдем мимо… Наш путь лежит в прославленный Амальфи[5], туда, где королева хочет купить бумагу… Все будет торжественно, весело, это вовсе никакой не военный поход, никто не пострадает, тем более не погибнет!

Ветеран выкатил глаза и не мог поверить своим ушам:

– Браво, сынок, рассказывай, рассказывай поподробнее… Ты и про нашу численность рассказал… И даже выболтал, куда мы направляемся… болтай отсюда и до самого Амальфи… А что же ты не рассказал еще и про то, какой цели послужит эта бумага?! Во время войны ты бы и до утра головы не сносил из-за всего этого.

И подтвердил эти слова резким движением указательного пальца на уровне адамова яблока.

– Смотри на меня и запоминай… Значит, так, тут и легче, и быстрее всего можно оторвать голову от стебелька шеи!

И продолжил хриплым голосом:

– Я твой покровитель, опекун, но мне до тебя дела нет… За такое мне приказали бы тебя уничтожить! Поначалу ко мне прикрепят кого-нибудь вроде тебя, чтобы доучить солдатской службе, но только мы станем друзьями, сблизимся как отец с сыном-первенцем, как вдруг придет приказ уничтожить его – задушить, резануть ножом по горлу, воткнуть штык между третьим и четвертым ребром… Имей в виду, в таком случае ты как жертва будешь меньше всего сучить ногами… Если прикажут, хряпну тебя по затылку, да так, что ты ничего и не почувствуешь!

А потом закончил по-родительски доверительно:

– Сынок, я больше такого выносить не могу, кто знает, сколько времени мне понадобится, чтобы забыть тебя, а мне хотелось бы прожить мою старость спокойно… Благо тем, кого сыновья убивают во сне: такие отцы и не знают, что их постигло ночью, их сон мгновенно срастается со смертью… Отец, который убивает сына, страдает гораздо больше… Ну почему я должен, родной ты мой, каждый день трястись за тебя и за себя?!

И поскольку молодой воин стыдливо повесил голову, а тот, к кому стучали в дверь, больше не имел, что сказать, ветеран с твердым выражением лица резко произнес:

– Хватит! Дискуссия закончена!

И отошел на шаг в сторону, чтобы суметь еще раз с силой ударить ногой по открытой двери – по-видимому, для того, чтобы усилить впечатление от своего приказа:

– Выступаем!

ДВЕРЬ… От последнего удара огонек светильника в доме наклонился и задрожал от страха.

Ввиду этого внутри больше ничего не было видно, в том числе и светильника с налитым в него рыбьим жиром, в котором был укреплен витой локон овечьей шерсти.

Ввиду этого не было видно ни отложенного в сторону пера… Ни наполовину исписанного листа белой бумаги на высоком столе.

В темноте остались и те первые слова, с которых все началось… Возможно, они были и последними.

Молодой солдат действительно не годился для такой службы. Перед тем как все трое двинулись, он вежливо и аккуратно прикрыл дверь, чтобы та не стояла столь ужасающе открытой – дом без огонька светильника выглядел как засохший глаз.

Штанины, рукава

Время войны

Запутанные рыбацкие сети

Сентябрьский день

Ступни, ладони

Кончики мечей, шпоры

CONGREGA DEI CARTARI… Бумага из города Амальфи, маленького, но некогда знаменитого приморского государства, была особенно ценна тем, что для ее приобретения покупателю было недостаточно иметь, чем за нее заплатить. Когда и у кого владельцы мануфактуры еще в XIII веке научились изготовлять тончайшую первоклассную бумагу из поношенной одежды, осталось не вполне ясным, но они в течение следующих двух столетий не только весьма обогатились, но и стали очень влиятельными. В конце концов они ознаменовали свою мощь основанием цеха «Congrega dei Cartari».

Цех, который на западе и севере Европы назывался гильдией или ганзой, а на востоке эснафом, принимал, в частности, решения о том, кому можно продавать бумагу. Или же о том, что этот кто-то ни в коем случае не заслуживает того, даже если предлагает за нее в десятки раз больше, чем установленная стоимость.

Одному такому богатею из Милана писал член конгрегации, подчеркивая разницу между противоборствующими партиями гибеллинов и гвельфов. Первые поддерживали, как говорят, священных германских императоров, а вторые – пап: «Наша бумага – не палата посреди вашего надменного города, которую всякий может купить только потому, что занимался спекуляциями или же близок к предательской фамилии Висконти[6]. Есть и другие производители бумаги – и в Милане, и в Болонье, на берегу озера Гарда, да и о тех, из Фабриано, вы тоже, несомненно, слышали… Итак, существуют и другие виды бумаги, вы свободно можете приобрести их в количестве, соответствующем вашей суетности. Мы в настоящий момент не имеем возможности удовлетворить требование некоего гибеллина, учитывая то, что мы уже и так пошли вам на уступки, ведь наш ответ вы получили на листе бумаги, являющейся гвельфской».

МЫ НЕПРИЯТНО УДИВЛЕНЫ… Эта бумага предназначалась прежде всего папе и папской канцелярии, дворам и членам королевских семейств, считалось, что обычный человек, а иногда и дворянин низкого звания ее недостоин. Опять же и не каждый папа мог ее иметь, та семерка французского происхождения с резиденцией в Авиньоне никогда не получила ни одного листа бумаги с водяным знаком креста и уж тем более необходимого количества для объемных кодексов, которыми они намеревались оправдать свои раскольнические действия. Им, по-видимому, было невозможно открыто отказать, и патриотические члены конгрегации из Амальфи почти семьдесят лет находили самые разные оправдания.

Одному из пап, а именно последнему французскому папе Григорию, член конгрегации писал: «Святой отец, нам совершенно не понятно, почему вы не получили нашу посылку?! Мы неприятно изумлены. Похоже, что Авиньон слишком далек, и мы уверены, что нечто подобное не могло бы произойти, если б Святой престол вернулся в Рим, туда, где и находится естественное место правления нашей Церковью… С начала осени и далее мы и так никому не посылаем бумагу, зачем ей в дороге мокнуть и пропитываться влагой?! Попробуйте обратиться в Фабриано, ведь это гораздо ближе, и для них никто не настолько „далек“, чтобы отказаться от выгодной сделки…»

С ПОЛЬЗОЙ УПОТРЕБЛЕННЫЕ ДЕНЬГИ… Цех из Амальфи раз в месяц собирался в тамошнем Храме Святого Духа и тайным голосованием рассматривал заявки на покупку. Тот, кто в первый раз хотел получить хотя бы одну пачку их бумаги, должен был внести вперед половину стоимости заказа. В случае отказа задаток покупателю не возвращался.

Одному из них член конгрегации написал такой ответ: «Мы не можем вам компенсировать переведенную сумму ввиду того, что половина ее расходуется на проверку того, кто вы есть. А еще и более важно – кем вы были. Можно было бы сказать, что, по сути дела, вы заплатили не за половину заказа, а за проведенное нами расследование о вас. То, что вы недостаточно честны для того, чтобы пользоваться нашей бумагой, вас не обрадует, но знайте, что деньги вы употребили с большой пользой, наконец у вас есть шанс узнать о себе кое-что не совпадающее с мнением тех, кому вы платите намного больше, чтобы они вам льстили».

А ЧТО ВЫ СКАЖЕТЕ, ЕСЛИ МЫ БУДЕМ ВАМ ПЛАТИТЬ?

Для того чтобы дело вообще дошло до торговли, новый заказчик должен был кроме задатка подать и основное описание того, о чем он собирается писать. Не все, что взбредет человеку в голову, достойно бумаги. Чаще бывает ровно наоборот, считали члены «Congrega dei Cartari». Только самые возвышенные духовные мысли, самые важные соглашения и договоры о мире, описи честно заработанного имущества и завещания, которыми завещатель оставляет состояние больным и убогим, могли быть написаны на их бумаге. Кроме светского содержания конгрегация охотно уступала и тем, кто изучает мир в целях составления географических и морских карт. Раз уж зашла речь о чертежах и рисунках, можно добавить, что привилегиями пользовались и художники, скульпторы, архитекторы, изобретатели новых музыкальных инструментов…

В случаях, когда оказывалось, что кто-то из них не имеет дара, ему посылали короткое письмо: «А что вы скажете, если мы вам заплатим за то, чтобы вы перестали творить?»

«FILIGRANA»… Тот, кто хоть когда-нибудь обманул доверие конгрегации и записал на бумаге из Амальфи нечто, не имеющее никакой ценности, попадал в «черный список» и никогда больше не мог купить эту бумагу, даже если предлагал за нее собственную жизнь. Тот, кто хоть раз купил лист бумаги из Амальфи для кого-то другого, того, кто был в «черном списке», и сам попадал в разряд нежелательных персон.

Если бы кто-то задал вопрос, как конгрегация могла проверить, что каждый владелец листа бумаги на нем напишет, кому его подарит, то ответ был бы таким – каждый лист из Амальфи имел особый водяной знак.

Надо сказать, что в этом не было ничего странного. Другие мануфактуры тоже клеймили свой товар особыми водяными знаками, а богатые покупатели даже могли потребовать отмечать бумагу их личной меткой. Бывали и причудливые пожелания, например, один нунций[7] захотел, чтобы его водяной знак был двойным, в виде контуров его ушей, то бишь «mie due orecchie»[8], при этом левый водяной знак должен был отстоять от правого, как того требовала ширина головы. Головы нунция, разумеется. Чтобы, как он сказал, «в случае чего не было никакого недоразумения». Ведь его водяные знаки не могли бы быть такими же, как очертания ушей другого человека, если бы тот склонился над листом бумаги. Ибо если нет полного совпадения, значит, на принадлежащей ему бумаге сейчас преступным образом пишет кто-то другой… Или того хуже – переделывает то, что нунций уже написал.

К самым часто встречавшимся водяным знакам, что становилось понятно, если полистать одну-две пачки бумаги, относились следующие: «croce» (крест), «corona» (корона), «giglio» (лилия), «pinnocchio» (шишка), «spade» (меч), «bandiera» (знамя), «tridente» (трезубец), «cervo» (олень), «cavallo» (конь), «mannaro» (вампир)… На всех таких листах были как будто вышиты контуры перечисленных узоров, а на самом деле бумага на этом месте была просто более тонкой и более прозрачной.

Водяной знак «отпечатывался» потому, что на сито, в которое наливали бумажную кашу, накладывали сделанную специальным сплетением крест-накрест особую тончайшую медную проволочку, скрученную в желаемый узор, и жидкость в этом месте просачивалась медленнее… Небольшая модель иногда была сделана попроще, а иногда являла собой настоящее маленькое произведение искусства, изготовленное в филигранной технике в ювелирной мастерской. Поэтому водяной защитный знак некогда назывался лишь одним словом: «filigrana». И когда говорят слово «филигранный», не правда ли, сразу всем понятно, что речь идет о шедевре, о тончайшем мастерстве. Такое слово есть в любом языке, и к нему ничего не нужно прибавлять ни до, ни после, оно само по себе говорит о совершенстве.

Вот что известно об обыкновенных водяных знаках, но тот, из Амальфи, был не таким, он был видим только при особых условиях и под особым углом. Если кто-либо задаст вопрос: при каких условиях и под каким углом водяной знак из Амальфи был видим и вообще каким образом его получают, то письменный ответ будет гласить: «Всё в свое время, наберитесь терпения!»

СЕБЯ ВЫ ЗНАЕТЕ ЛУЧШЕ… А если кто-то задаст вопрос: что делала конгрегация в том случае, если кто-то ее обманет, например, на бумаге из Амальфи составит договор о браке, который не соблюдает? Ответ будет следующим – производители бумаги таким мстили, при очередном заказе на бумагу продавали такую, на которой буквы долго не живут, исчезают через одну-две недели. Только такой человек составит список должников, включив в него бесчеловечно высокие проценты… А в один прекрасный день на бумаге об этом ни буквы, ни цифры, все исчезло, сотни счастливчиков вздохнули с облегчением, снова взялись брать в долг, чтоб повеселиться…

Одному такому, чьи документы внезапно исчезли с бумаги, член конгрегации написал: «Вы воображаете себе, что наша бумага должна держать слово, при том, что вы сами поклялись и свою клятву нарушили! Мы не уверены, что можем сказать, каким образом вы, несчастный, сможете осознать, кто вы есть, но когда осознаете, просим не извещать нас об этом!»

ДРУГИЕ ЦЕННОСТИ… Хотя поговаривали, что конгрегация прибегала и к более жестокой мести, чем волшебное исчезновение слов. Например, несолидному покупателю продавала бумагу, изготовленную из одежды больных, и бывало, что такой заказчик покрывался прыщами, заболевал корью или какой-нибудь кожной болезнью, вызывавшей появление перхоти…

Бывало, что какой-нибудь высокородный господин, втайне от своей невесты переписываясь с любовницами на бумаге из Амальфи, в деталях описывая, каким именно образом он желал бы их ласкать, неожиданно заболевал чесоткой. Или и того хуже – прелюбодея поражала оспа, нарывы обезображивали его лицо, и никто больше не хотел даже глянуть на него, а уж тем более к нему прикоснуться.

Одному из таких член конгрегации писал: «В сущности, нам очень жаль… Но теперь, когда вам не нужно обращать внимание на то, как выглядит ваше лицо и тело, мы уверены, что вам откроются некоторые другие ценности!»

БУДЬТЕ ДОВОЛЬНЫ… Злые языки утверждают, что цех больше всего разбогател из-за эпидемии чумы. Только после одного «покоса черной смерти» остались тысячи мертвых. А ее «коса» затупляется только после того, как пройдется по целым странам. Рискуя заразиться, покойников раздевали мортусы[9], обязанностью которых было собирать и сжигать мертвечину, грязная работа, хуже ее и не придумаешь… Так, на пыльных выгонах, на окраинах городов, а иногда и дальше от них возле разинутых пастей гротов, труднодоступных пещер, в низинах возле естественных или же выкопанных для могил ямах вырастали целые стога серого цвета – зачумленные горы набросанных хлопчатых или конопляных лохмотьев, остатков того, что когда-то носили живые люди…

Подует ветер, и, как в безуспешной попытке убежать от заразы, развеваются пустые теперь штанины…

Дунет посильнее, и словно в отчаянии вздымаются к Господу, трепещут на ветру пустые теперь рукава…

Эти груды одежды мортусы продавали почти даром ввиду невозможности их использовать, если только не прокипятить и потом не залить большим количеством известки, чтобы они распались на волокна, которые потом станут тканью бумаги удивительно белого цвета.

А может быть, эту ужасающую историю о мортусах, о вечном вращении колеса жизни и смерти выдумали завистливые конкуренты, распространяя ее среди тряпичников. Ведь те были заняты более благородным делом, скупая по всему полуострову для мастерских изношенную одежду и при этом приговаривая: «Будьте довольны, мы вам все-таки что-то платим, пока вы еще живы. А те, из Амальфи, не дадут вам никаких денег и разденут догола в тот же момент, как вы умрете».

НЕСЧАСТЬЕ И СЧАСТЬЕ. Нередко две враждующие группы тряпичников сталкивались из-за каких-то лохмотьев, купленных в селе, которое «принадлежало» мануфактуре конкурентов… Оставалось невероятно много раненых, и было больно смотреть на несчастных, которые беспощадно лупят друг друга только для того, чтобы победитель мог просто-напросто воспользоваться еще более несчастными…

Хорошо еще, что эти несчастные тряпичники имели под рукой, чем тут же замотать разбитые головы и треснувшие ребра, да и полно было тряпок, которые можно намочить в ближайшем ручье и приложить как холодный компресс к ушибам.

ДВЕНАДЦАТИЛЕТНЯЯ ВОЙНА. Хотя все тряпичники поголовно неграмотные, остались письменные свидетельства о свойственной им порывистости и одной войне, которая велась целых двенадцать лет между теми, кто работал на мануфактуре в Амальфи, и другими, которые покупали тряпье для мануфактуры в городе Фабриано.

Как и все войны, эта началась со стычек, вторжений на «чужую территорию» и грабежей… Затем продолжилась набегами мстителей и поджогами. Недаром говорят, что нет запаха гаже, чем вонь паленой ветоши. Очень быстро все превратилось в коварные засады и вскоре переросло в открытые стычки… А потом две группы тряпичников столкнулись в битве, которая имела бы эпический размах, если, конечно, забыть, из-за чего она велась. И если к тому же не принимать во внимание, что и та, и другая стороны не располагали ни оружием, ни лошадьми, что свойственно благородному сословию.

Но разве причины и поводы какой угодно войны важны, когда она остается в прошлом?! И разве важно, что размахивали на этой войне не мечами, а трухлявыми палками?! Разве важно, что камни швыряли, замахнувшись рукой, а не использовали осадные орудия?! Разве имеет значение то, что из пращи[10] вместо подожженных шаров селитры во врага летела тлеющая сухая коровья лепешка?! Кто в наше время вообще обращает внимание на то, что ядром «армии» были босые «пехотинцы», что вместо тысяч всадников левое и правое крыло состояло из десятков на мулах, а те, что были сзади, и восседали, вообще, на ослах?!

Если бы какой-нибудь поэт взялся описать ту войну, он заменил бы тупые дубины заточенными клинками, залатанные шапки – шлемами, украшенными перьями или колпаками, расстегнутые рубахи назвал бы латами рыцарей, крышки от домашних кухонных казанов представил как щиты с фамильными гербами, а босые ноги обул бы в сапоги, защищающие ноги до колен… И, что может быть важнее всего, поэт в этих описаниях заменил бы привязанные к палкам серые тряпки разноцветными знаменами на копьях. Разумеется, ленивые мулы неслись бы галопом, словно речь идет о горячих арабских скакунах с блестящими крупами и заплетенными в косички гривами, а печальный рев ослов превратился бы в ликующее ржание пришпоренных боевых коней. И все это сопровождалось бы многими другими песнопениями, стихами и словами о храбрости и прекрасных дамах, ждущих возвращения героев, а вовсе не самыми грязными ругательствами, как бывает при стычке тряпичников.

МУКИ С АРХИВАМИ. Двенадцатилетняя война между старьевщиками Амальфи и старьевщиками Фабриано закончилась на востоке от города Авеццано грандиозной битвой без победителя. К сожалению, полное описание этой битвы нигде не сохранилось.

В архивах обеих мануфактур вам всегда будут говорить, что эти документы пока еще недоступны для граждан: «Приводят в порядок. Со вчерашнего дня…»

У них было наводнение: «Вы видите, какие у меня глаза? Нам пришлось читать ныряя, чтобы прежде всего спасти самое важное!»

У них был пожар: «Вы видите, какие у меня глаза? Нам пришлось читать в дыму, чтобы прежде всего спасти самое важное!»

Праздник же: «Ну, тот, когда не работают!»

Архивариус женится: «Мне пришлось не пойти на свадьбу, меня принесли в жертву таким, как вы! Но у меня нет никаких полномочий!»

У архивариуса родился сын: «Если бы дочка, вернулся бы уже завтра. А так я не могу быть уверенным, кто его знает…»

Болен: «Я вижу, вам безразлично! Как вы можете быть настолько бесчувственным?!»

У него родилась внучка: «Если бы внук, вернулся бы уже завтра. А так я не могу быть уверенным, кто его знает…»

Он умер: «Потребуется время, пока мы найдем подходящую замену такому ценному работнику!»

Рано: «Еще закрыто!»

Здесь принято на обед ходить домой: «А после обеда ненадолго прилечь».

А иногда скажут: «Только что закрылись, рабочее время окончилось. Приходите завтра как можно раньше».

Вот так оно всегда: есть какая-то причина, чтобы никто не узнал, кто за какой войной стоит. Иногда кажется, что архивы для того и придуманы, чтобы в одном месте собрать всё, что нужно скрыть.

БИТВА ПРИ АВЕЦЦАНО, ПРИГОТОВЛЕНИЯ. Поэтому необходимо использовать другие, менее официальные и взаимно противоречащие источники. Прошло некоторое время, пока хронология событий не была хотя бы частично установлена:

«В течение ночи Авеццано опять почувствовал слабое землетрясение. Ничего особенного, пожалуй, и не стоило бы упоминания, здесь может тряхануть и сильнее. Жители к этому привыкли, город стоит на большой возвышенности, так что чувствуется и каждый небольшой толчок. Важно только с верхних полок снять керамику и все стеклянное. А летом лучше спать снаружи подальше от стен или чего-нибудь тяжелого, что может свалиться человеку на голову».

«Рассвет был необычно спокойным, как будто все дневные птицы улетели неизвестно куда».

«Пожилой звонарь кафедрального собора Святого Бартоломея все же обошел весь храм, чтобы удостовериться, не появились ли трещины… Затем поднялся на колокольню, известно, что именно она может упасть, когда начнутся толчки. Хорошо, на колокольне не было ни малейшего повреждения, колокольни вызванивали как всегда: San Bartolomeo Apostolo… При возвращении: Apostolo Bartolomeo… Но тут старику на самом верху колокольни показалось, что весь мир перевернулся: все пространство к востоку от Авеццано изменилось».

«Нет, сомнений не было, засвидетельствовал и молодой пресвитер, которого звонарь позвал как можно скорее забраться наверх. Склоны на восточной стороне Авеццано были не такими, как вчера, там виднелись новые горы. Поменьше. Но горы. Несколько десятков».

«Канонику вовсе не хотелось лезть высоко наверх, у него болели ноги, за время поста он изрядно набрал вес… Пожилому звонарю и молодому пресвитеру он сказал, что это воля Господня. Точнее, Бог внес небольшие исправления».

«Пресвитер спросил: „Какие исправления?! Теперь, после стольких лет, прошедших от Сотворения мира?!“»

«Каноник ответил: „Ты молод и неопытен, вероучение – это только основа, служишь ты всего несколько лет… Исправления только сейчас, потому что только сейчас до нас дошла очередь. Знаешь ли ты, каков мир… В сравнении с ним это, так сказать, корректировка. А ведь известно, что землетрясения изменяют картину природы, после них какие-то горы исчезают, а каких-то становится больше. Я бы не стал подниматься на колокольню ранним утром, пусть даже вокруг Авеццано ночью выросли новые горы“».

«Однако молодого пресвитера не удовлетворило объяснение каноника. Он послал пожилого звонаря чуть дальше Авеццано. Туда, где за городом дорога идет наверх к небольшой горе Сальвиано, где находится известное место паломничества и церковь, хорошо знакомая по своему звону: Santuario della Madonna di Pietraquaria… Pietraquaria… Возможно, оттуда лучше видно, что за горы выросли этой ночью».

«Звонарь сделал все, что мог. Но мог он немногое. Все-таки стар он был. До Сальвиано и церкви он добрался только после полудня. Рассмотрел оттуда Авеццано и те самые новые горы, расположившиеся в восточной низине».

«Спуск и возвращение тоже потребовали немало времени, так что звонарь только под конец дня известил обо всем пресвитера: „Их там ровно семьдесят. Не так чтобы особо высокие. Но и не низкие. Бросается в глаза, что на них почти не видно деревьев, они серого цвета. То там, то здесь какие-то кусты. И недавно проросшие побеги. Возможно, это тростник“».

«Пресвитер уже в сумерках решил все же известить обо всем каноника. А тот ему ответил: „Семьдесят?! И что?! Это дано нам от Бога. А высокие они ровно настолько, насколько было задумано Господом. Ты, может, хочешь что-то поменять? Сомневаешься, правильно ли решил Всевышний? Я бы такими делами не занимался. Этак можно потерять и свое место службы! А то, что горы поросли какими-то кустами?! Едва проросшими побегами? Или тростником?! Неужели и это тебе непонятно?! Ночные они, свежие, еще не успели позеленеть! Отправляйся спокойно спать. Все идет так, как и должно. Радуйся тому, что однажды унаследуешь от меня далеко не низкое положение, которое я сейчас занимаю. Я чувствую, что теперь Господь уже сделал все исправления и Авеццано больше не будут докучать землетрясения. Молодым матерям придется самим качать колыбели своих новорожденных! Но зато больше никто не будет спать во дворе, даже летом!“»

«Так что все отправились почивать. Не предполагая, что утреннее солнце озарит своими лучами битву, какой никто из них никогда раньше не видел. Но это не значит, что еще многое подобное мы не увидим в будущие времена».

БИТВА ПРИ АВЕЦЦАНО, РЕШАЮЩЕЕ СТОЛКНОВЕНИЕ. Ночь действительно была спокойной. Почти зловещей. Казалось, что даже все ночные птицы улетели неведомо куда… Все вчерашние события были лишь приготовлением, тем, что предшествует занимавшемуся рассвету:

«Тряпичники из Амальфи еще предыдущей ночью тайком сделали из тряпья целых семьдесят гор. На них тут и там перенесли и посадили заранее выкорчеванные кусты или воткнули в землю молодые тростинки, чтобы новые возвышенности как можно меньше отличались от окрестных. Всё это ввело в заблуждение войско тряпичников Фабриано, они не знали, что в тряпичных кучах скрылись лучшие воины старьевщиков Амальфи».

«Только подойдя намного ближе, можно было заметить, что все-таки это срезанные и пустые внутри побеги тростника, похожие на недавно проросшие деревца. А как бы по-другому дышали воины Амальфи?»

«Тряпичники Фабриано, изумленные появлением противников, выскакивающих из тряпья со страшными выкриками, храбро ответили на засаду. Да, они получили изрядную трепку, но не отступили».

«Возможно, так получилось из-за того, что войско тряпичников из Фабриано предыдущей ночью тоже подготовилось. Их вожак произнес речь: „Не бойтесь. Не бойтесь даже потерять свою жизнь на поле боя. Потому что, если они победят, а вы останетесь в живых, вы всё равно будете медленно умирать от голода, когда они заберут себе всё наше тряпье, а чем другим нам тогда заниматься… Ну, а теперь каждый, у кого есть спрятанная за пазухой белая или напоминающая белую тряпка, должен бросить ее в общую кучу, я не желаю иметь предателей в своих рядах! И не заставляйте меня лично обыскивать вас, вытаскивайте всё белое, что у вас есть!“»

«Может, именно поэтому, даже оказавшись в незавидном положении, ни один из тряпичников Фабриано не поднял белую тряпку и не сдался в плен! И если даже самого жалкого труса лишить любой возможности проявить свою трусость, он станет настоящим героем!»

«Вожаку тряпичников из Амальфи удалось сорвать рубашку с вожака тряпичников из Фабриано, выкрикнув при этом: „Дерьмо поганое, из этого в Амальфи сделают самый лучший лист бумаги!“»

«Вожак тряпичников из Фабриано не сумел сохранить свою рубашку, но ему удалось сорвать рубашку с вожака тряпичников из Амальфи с криком: „Твои в Амальфи, конечно, могут сделать из моей хорошей рубашки хороший лист бумаги, но вот моим, в Фабриано, придется помучиться, чтобы превратить твои лохмотья во что-то ценное!“»

«Несколько человек замахнулись дубинками, а тот, на кого они обрушились, запричитал: „Не надо, братья, мы такие же бедняки!“»

«Те, что держали дубины, закричали: „Мы еще больше бедняки, вы у нас отбираете лохмотья, а мы бы жили как господа, если б могли их продавать!“»

«Предводитель тряпичников из Фабриано приказал: „Трубите в воловьи рога, дайте знак, чтобы двинулась конница!“ Прошло некоторое время, и с левого крыла появилось человек тридцать верхом на мулах».

«Предводитель тряпичников из Амальфи схватился за голову: „Они подрезали нас с левого края, пусть наша конница заходит с правого бока!“. Приблизилось аж пятьдесят всадников, правда, на медлительных ослах».

«Некий отважный тряпичник из Фабриано воспользовался суматохой, подобрался со спины к главному тряпичнику из Амальфи и сдернул до самых щиколоток его широкие штаны, желая унизить перед всеми…»

«Предводитель тряпичников из Амальфи мстительно возопил: „Ответьте им тем же, пусть увидят и их позор!“»

«Предводитель тряпичников из Фабриано твердо произнес: „Мы сами их снимем, а вы все попадаете в обморок, когда увидите, насколько мы мужественнее, чем вы, стоящие под знаменем из юбки!“»

«Кто-то в задних рядах войска тряпичников из Амальфи прокричал: „А ваша-то чем лучше! Мы все знаем, что это была нижняя юбка!“»

«Кто-то в задних рядах войска старьевщиков из Фабриано прокричал: „Уж лучше нижняя юбка, чем ваше знамя – это саван, вы их воруете даже у самых близких для вас покойников!“»

И так с утра и до полудня…

После короткого отдыха, с полудня и до вечера.

Три дня. И все для того, чтобы исходом битвы при Авеццано и всей двенадцатилетней войны было то, что осталось неизвестным, чье войско победило.

БИТВА ПРИ АВЕЦЦАНО, ПОСЛЕДСТВИЯ. Обе стороны сильно пострадали. Но многочисленное войско тряпичников из Фабриано смогло это перенести, а другое, из Амальфи – нет, отступило, значительно ослабев, и месяцами зализывало раны. Таким образом граница скупки тряпья переместилась в ущерб одному из двух городов.

Последствия были таковы, что Фабриано увеличил свое производство, постепенно становясь самой могущественной мануфактурой, на что Амальфи ответил тем, что стал продавать свою бумагу по более высокой цене, объявив ее слишком ценной, чтобы записывать на ней хоть одно недостаточно возвышенное слово.

Так это и бывает в боях, да и в войнах, неважно, кто их ведет, тряпичники или знать. Каждый выкрикивает: «Победа!»

И как оно бывает после любой битвы, всё хоть чуть-чуть ценное, в том числе и те горы из тряпья, растащили еще более бедные. И это была вовсе не малая добыча. Из каждых десяти штанин одна была почти совсем целой, из каждого десятого рукава можно было сделать один короткий до локтя.

Ровно через год место боя вообще нельзя было узнать. Пожилой звонарь сообщил молодому пресвитеру, что он видел с колокольни: «Всё выглядит так, будто ничего не произошло!»

Молодой пресвитер донес это известие до каноника, тот же сказал: «Я бы не забирался на колокольню ранним утром, даже если бы Авеццано и Пескара поменялись местами или если бы мы этой ночью неожиданно превратились в город на берегу моря!»

А потом добавил победоносно: «Ты молод, слушайся более опытных… Глядя из сегодняшнего дня, очевидно, что я тогда ни в чем не ошибся… Заметил ли ты, что толчки стали более редкими и теперь уже совсем прекратились?»

Так оно и оказалось, за тот год они стали реже, постепенно делались всё слабее и наконец совсем прекратились… Теперь город тихий и спокойный. Тем не менее в этом было что-то зловещее, как будто земля под Авеццано собирает всю свою силу, чтобы последний ее толчок стал роковым.

ГОДЫ МИРА… После изнуряющей войны наступили годы мира. Точнее, перемирия. Неподписанного, замолчанного, пронизанного подозрением, однако и это было лучше любых стычек. Хорошо хотя бы и то, что, несмотря на соперничество, мануфактуры обоих городов работали отлично. Существовало еще и нечто такое, относительно чего они пришли к согласию, нечто полезное для одних и для других. И те, что в Амальфе, и те, что в Фабриано, а за ними и все остальные на итальянском полуострове оказались единомышленниками касательно одного очень важного дела – вывоз тряпья следует ограничить.

СЛУЧАЙ. Именно поэтому многие тряпичники были арестованы и осуждены на годы строгого заключения в тюрьме. За то, что оставили без внимания запрет на вывоз тряпья в другие страны. Хорошо известен случай некоего Алдо и некоего Арло, которых арестовали за то, что они хотели продать десять куч такого товара мастерской известного Ульмана Штромера из Нюрнберга. Бедняги попытались «обойти» предписание и двинулись по деревушкам вдоль берега Тирренского моря, скупая вместо старой одежды запутанные вороха отслуживших свое рыбацких сетей, из которых тоже можно делать бумагу. Даже великолепную. Пожалуй, даже самую лучшую. Во всяком случае, самую глянцевую.

Рыбаки охотно отдавали такие сети за любое вознаграждение, лишь бы от них избавиться. Запутанная куча отслуживших сетей на берегу опасна и для детей, и для стариков. Маленькие дети любят возиться возле нее. А старикам жалко, что сети лежат без всякой пользы, и они пытаются их распутать и починить, чтобы извлечь из них хоть какую-то пользу. Но и те, и другие могут пострадать, если сеть обмотается вокруг ноги или руки или вокруг всего тела. Все остальное – вопрос мгновения… Если поблизости не окажется решительного и энергичного мужчины, который вытащит нож и наобум разрежет нити, сеть может задушить и ребенка, и старика. Как-то раз некая женщина, чья-то мать, с голыми руками бросилась на сеть и попыталась разгрызть ее зубами, чтобы освободить кого-то из своего семейства. В конце концов это ей удалось. Она едва спаслась сама, выйдя из схватки с окровавленными губами, вывалившимися передними зубами, с телом, по всей коже исчерченным перекрещивающимися синими шрамами, которые потом так никогда и не исчезли. А еще как-то раз в сетях нашли какую-то мертвую, всю посиневшую старуху, никто не решился выпутать ее из сетей даже с помощью ножа, так старуху в ней и похоронили, словно обернутую каким-то особым саваном.

Рыбаки были готовы продать такие сети за любую цену, предупредив обоих тряпичников, что нужно относиться к сетям внимательнее, ведь тряпичники к такому непривычны, живут-то на суше, а это вам не намордник из двух ремешков для коровы, тут уздечка для стогубой твари, чей нрав не предугадаешь… Зачастую еще и добавляли: «Сами их забирайте, мы к ним и не притронемся!» Но Алдо и Арло было на это наплевать, они надеялись изрядно заработать и считали, что дело у них идет невероятно удачно. А потом их арестовали…

Отправленный из Амальфи иск содержал не больше трех строк: «Безоговорочно выступаем против вывоза старых рыбацких сетей. Разве какой-то немец, известный как Ульман Штромер, смеет наживаться на страданиях нашего народа?!»

СЛУЧАИ. Однако наказание десять лет в темнице, которое получили Алдо и Арло, вовсе не образумило тех, кто хотел тайком переправлять тряпки в другие места, главным образом на север, где за них больше платили. Ввиду того, что подобное нельзя было проделать незаметно, особенно в большом количестве, вскоре стало ясно, что многие из тех, кто победнее, направлялись в сторону германских городов пешком, причем облаченными в несколько слоев одежды, и даже в жару напяливали одну дырявую одежду на другую, тоже дырявую, а позже, спустя несколько недель, каждый из них возвращался одетым лишь настолько, чтобы нельзя было сказать, что он гол. Пресечь такое оказалось труднее. Кто кому может запретить надеть на себя летом слишком много, а через некоторое время появиться почти голым, пусть даже на дворе середина зимы.

Защищая интересы мастерских по производству бумаги, пограничные власти пытались воспрепятствовать произволу неофициальными способами. Один из них заключался в том, что «переносчиков» тряпья задерживали под самыми разными предлогами. Тогда и германские города начали вводить ответные меры, каждого своего Тедеска[11] подолгу задерживали на границе, не позволяя ее перейти. Хотя и знали, что большинство из них посещает какой-нибудь итальянский город всего на один день и одну ночь, причем только для того, чтобы сшить одеяние из очень дорогой роскошной ткани или же возлечь с какой-нибудь женщиной, поскольку здесь обе эти услуги гораздо доступнее, чем в их стране. Откровенно говоря, обновление гардероба было скорее оправданием для собственной супруги. Измену пережить можно, но сорить деньгами на потаскух… Этого жена любого Тедески терпеть не станет.

Случалось, что по обе стороны ничейной земли рыскали десятки людей. Одни, одетые в несколько слоев, – такие хотят перенести тряпки на себе, – другие почти раздетые, чтобы с них якобы как можно скорее сняли мерки для шитья, а на самом деле они уже приготовились лечь в постель с любовницей.

Что поделаешь, владельцы мануфактур богаты, власти всегда готовы угодить тому, кто платит налог побольше, а богатые еще и всегда готовы подкупить таможенников… Обычному же человеку всегда приходится самому искать выход – или заработать хотя бы на один день жизни, или сделать свою жизнь хоть на одну ночь упоительной.

АЛДО И АРЛО. Вероятно, это обстоятельство никого не интересует, но для выживания осужденных оно имело большую важность … Тяжелое десятилетнее заключение в темнице они выдержали благодаря тому, что поменялись именами, так Алдо страдал как Арло, а Арло страдал как Алдо. Когда, выйдя из тюрьмы, они вернули друг другу имена, и у одного, и у другого осталось лишь взаимное сочувствие к своему товарищу, пережившему страшные годы рабства. А потом оба обнялись и произнесли одно и то же, несомненно, имея в виду историю с отслужившими запутанными сетями: «Выпутались с трудом».

ЦЕНА ГРЕХА. Как уже было сказано, мануфактуры из Фабриано стали ведущими крупнейшими производителями, исполнявшими любое пожелание покупателя, а мануфактуры из Амальфи выживали благодаря особым требованиям к покупателям, объявив свою бумагу особо ценной. Многие считали, что конгрегация из Амальфи, особо подчеркивая моральные принципы, вела себя строже, чем инквизиция. Разумеется, это неточно. Хотя в основе действительно было одно и то же. Конгрегация так же, как и инквизиция, повышала цену повседневных земных грехов, чтобы потом иметь возможность поднять цену выкупа до небес.

ОСОБОЕ ПИСЬМО… А потом, и такое рано или поздно должно было произойти, члены цеха «Congrega dei Cartari» отступили. Существовала одна персона, которой они не могли отказать. Точнее, не смели. Этой персоной, только не нужно спешить, был вовсе не папа Мартин V, после стольких авиньонских пап им наконец стал снова римский, уважаемый, помимо всего прочего, и потому, что его понтификат[12] характеризовала та умеренность, что всегда сопутствует глубокой вере.

Амальфи действительно был воеводством, но лишь номинально, а по сути он уже целое столетие принадлежал одному из двух королевств Сицилии – северному – с официальным названием Королевство Сицилия, по эту сторону маяка (Regnum Siciliae citra Pharum), известному как Неаполитанское королевство и называемому так ради того, чтобы легче различать его с Королевством Сицилия, которое находилось по другую сторону от маяка (Regnum Siciliae ultra Pharum). Речь идет о расположении двух государств относительно Мессины, точнее, маяка в мессинском порту. Таким образом, Амальфи был частью королевства и признавал монархов из дома Анжуйцев и тем самым и власть королевы Джованны II Неаполитанской, правительницы, которую называли Джованной ненасытной, Джованной распутной, Джованной, жадной до мужчин, Джованной с сотней любовников… Но все это можно считать пастушеской идиллией по сравнению с тем, под каким волнующим мужской пол прозвищем она еще была: Джованна охотница на тестикулы. Это последнее прозвище в народе звучало не так изысканно, но зато более выразительно.

Была ли вынуждена эта женщина, одинокая в мужском мире сурового насилия и грубых сплетен, использовать свои чары? Или же природа ее тела сама собой требовала чего-то такого? Только казалось, что королевством она управляла больше из постели, а не с трона. И со временем привыкла всегда получать то, что хочет, поэтому она как королева могла стерпеть непослушание какого-нибудь подданного, но вот как женщина не переносила отказ любовника. А среди них были и случайные, на ходу, у стены в каком-нибудь коридоре замка Кастель-Нуово, при том, что солдаты с копьями по обе стороны охраняли проход, чтобы не забрел кто-нибудь незваный, и делали вид, что не слышат сдавленные стоны и крики королевы, когда она по складам выдыхает имя своего избранника, а потом устраняли доказательства, такие как отвалившиеся куски штукатурки, оторванные в порыве страсти куски одежды… Были у нее любовники и на одной из неаполитанских улочек, столько раз, сколько ночей продолжается масленица, время, когда безгрешные понимают грешных, на развратниц смотрят сквозь пальцы, а под маской можно все, все разрешено, пока не начнется пост… Причем можно найти определенное удовольствие и в том великодушном подглядывании сквозь пальцы на необузданные парочки, которые в дни карнавала не особо заботятся о том, где они интимно общаются… Но были и такие любовники, с которыми Джованна провела больше времени, чем если сложить вместе все годы брака с обоими супругами, принимая их в своей постели без всякого стеснения. Из этих «долговременных» первым был некто Пандолфело Пископо, известный также как Пандолфо Алопо, который, опекаемый Джованной, достиг титула главного камергера, а неофициальное могущество, которое он приобрел, оказалось сильнее даже влияния самых авторитетных дворян из старых неаполитанских семейств.

Хотя с юным Пандолфо все началось не просто. Он поначалу избегал королевского внимания – разница в возрасте была больше чем в два раза. Кроме того, все знали, что бывает с любовниками, которыми Джованна II пресытилась. Точнее говоря, ничего известно не было. Однажды ночью они исчезали из Неаполя… И? Исчезали, так что?! Свободный человек может выбирать место, где ему находиться… Да, однако никто никогда не слышал, что они появлялись в каком-то другом городе, да даже и в каком-нибудь другом княжестве полуострова… Во всяком случае, Пандолфо искусно избегал ухаживаний королевы, она же только и искала его взглядом, да так, будто для всего остального стала совершенно слепа.

Тут-то она и придумала путешествие в Амальфи. Хотела написать молодому Пандолфо письмо, против которого тот не устоит. Решила всё проделать сама, лично, а не отправлять посланника за этой их драгоценной хлопковой бумагой. Не хотела и через курьеров месяцами препираться с членами цеха «Congrega dei Cartari», она желала все урегулировать сама, лично появиться в Амальфи и «терпеливо» дождаться, когда ей изготовят несколько особых страниц для страстного любовного письма, какого еще ни один мужчина не получал и никогда не получит. Возможно, она могла бы просто принудить Пандолфо к любовным действиям, но ей хотелось, чтобы он в нее влюбился. Чем немилосерднее правитель, тем больше ему хочется быть любимым.

Что же касается убеждений, то, если надменные владельцы мануфактур начнут отнекиваться и увиливать, ссылаясь на то, что их бумага якобы более ценная и не подходит для грубых плотских высказываний, Джованна взяла с собой сотню воинов, посчитав, что этой сотни хватит, если понадобится за одну ночь поджечь не только мельницы, мастерские, склады, но и весь Амальфи.

Что же касается содержания самого любовного письма, Джованна везла целый десяток мастеров пера, то есть таких писателей, которые умеют невероятно прекрасно воспевать или описывать все, что существует… Хотя на самом деле действительно прекрасно то, что не существует… Королева умела безоговорочно приказывать, однако иногда, когда она хотела более точно выразить свои чувства, ей не хватало слов… Писатели с этим справятся лучше, чем она. А она в какой-то момент вообразит, что все написала сама и что Пандолфело Пископо и правда любит ее. Иногда существование идеальной любви, вера в нее подразумевали прежде всего обман. Самого себя.

Что касается слуг, которые во время путешествия будут заботиться о том, чтобы всё было так, как королеве нравится, – их Джованна даже не считала, но требовала, чтобы слуги, занимаясь своим делом, как можно меньше попадались на глаза. На что бы походило жизнеописание суверена, если бы в нем обращалось внимание на множество людей, отвечающих за то, чтобы все было на своем месте и сделано так, как это приличествует их господину? Такое никто не захотел бы читать, кому какое дело, какова судьба прачек или лакеев, подающих тарелки с едой, да даже и тех, кто готов погибнуть за своего хозяина. Кроме того, такая книга оказалась бы слишком толстой.

Что касается выбора времени, когда следует отправляться в путь, королева решила, что это будет один из сентябрьских дней, но непременно как можно более теплый.

В ЖАРКИЙ ПОЛДЕНЬ, ЧЕРЕЗ ДЕРЕВУШКУ… Необычная колонна, состоящая, если не считать прислугу, из ста десяти мужчин и лишь одной женщины, то растягивалась в длину, то укорачивалась от Неаполя до Амальфи, голове ее то и дело приходилось поджидать хвост… Некоторое время колонна продвигалась вдоль берега моря, а потом зашла в горы возле какого-то места, название которого надменный автор летописи не счел нужным записать. Возможно, потому, что деревушка не показалась ему достаточно интересной, чтобы сообщить о ней побольше…

Эх, если бы он хоть немного потрудился и сошел с запряженной волами телеги, если бы сошел и сделал хоть один шаг вдоль дороги, он бы понял, что обеспокоенные сестры, супруги, матери, бабушки попрятали от ненасытной Джованны всех молодых и красивых мужчин, румяных братьев, усатых мужей, статных сыновей, стройных внуков… Потом повязали волосы черными платками, словно они вдовы, и с невинным видом вышли к королеве приветствовать ее… Правда, тут оказались и некоторые местные мужского пола, но они были или калеки, или чокнутые, или ростом с карлика, или горбатые, у одного слюни висят, а кроме того, было тут и несколько стариков… Да, а еще один дед важничал и утверждал, что не может долго оставаться на ногах, и поэтому потребовал, чтобы ему поставили табуретку у самой дороги, сел на нее и прокричал: «Вот, смотри, Джованна, коли потребуется, я готов принести себя в жертву!»

Все же, хотя сестры, супруги, матери и бабушки строго потребовали от молодых и привлекательных мужчин не выдавать себя, не показываться, те не могли сдержаться… Из густых крон, с развилок дубовых веток, с чердаков, из приоткрытых погребов, с сеновалов, из амбаров для зерна, из-за колодцев торчали их головы, сверкали глаза, никто не упустил возможности с головы до пят рассмотреть и оценить Джованну в первую очередь как женщину, которой хотелось бы служить, а уж потом как пожизненную правительницу… И сплясать с ней страстную тарантеллу, будь это даже последний в их жизни любовный танец…

Однако надменный автор летописи этого и не увидел, и не описал. Деревня как деревня, подумал он. Страдания, нищета, печаль, несчастные вдовы, божьи люди, свихнувшиеся Мафусаилы[13], все здоровые нанялись на работу где-то далеко от дома… Здесь ему писать не о чем, решил он. Он городской хронист, он уже давно чувствует, что ему мал Неаполь и надо перебираться в Рим, уж там бы он смог размахнуться и взяться за описание предположительно славных жизней предков господ… Предположительно славных ввиду того, что всегда найдется какой-нибудь «signor conte»[14], у которого нет достаточно знатных предков, но это можно решить с помощью двух-трех дополнительных хроник и одного фальшивого родословного древа, такая работа и оплачивается хорошо, да и писать можно все, что вздумается…

Итак, имя деревушки осталось неизвестным, хотя летописец позже утверждал, что это не его упущение. Он клялся, что спрашивал у королевы: «Ваше величество, желаете ли вы, чтобы название этого места было записано или же не стоит тратить чернила на тривиальности?»

А она ему якобы ответила: «Нет необходимости, берегите вдохновение для более важных событий… Господи, и почему здесь все мужчины такие уродливые… Это место мне хотелось бы как можно скорее забыть… Запишите только одно, а именно то, что возле одной деревни, направляясь к прославленному Амальфи, мы свернули на дорогу между горами… Запишите это, и ничего больше… И сразу же по возможности продолжайте, прошу вас!»

БЕЗ ТОЧНОГО ГОДА. Это, естественно, было понято как приказ. Слова «прошу вас» были сказаны только для порядка. Летописец записал то, что ему велели.

А затем по правилам своей профессии он должен был добавить день, месяц и год, когда это произошло. Летопись подразумевает такие данные. Что может быть проще – день стоял сентябрьский… Но… Год, год мог втянуть его в неприятности, даже погубить. Если он напишет тот, который есть, – королева может разгневаться. Все-таки сущность всего похода связана с любовной природой, а тогда вполне естественно, что всякий пожелает быть представленным помоложе. В этом случае летописец не стал бы колебаться, такое сделать не трудно. Однако он не был уверен в том, что сумеет угадать, насколько королева собиралась внезапно помолодеть. Если он переборщит, то может выставить ее на смех возможных читателей летописи, и тогда она изольет на него весь свой гнев.

Вот мука! А что будет, если деликатно спросить у нее самой? Тоже не пойдет, не годится, у дам не спрашивают об их возрасте… И тут же сообразил, что если напишет «Anno Domini 141…», то как быть, если королеве захочется, чтобы год начинался с 139… Гром и молния, это ж надо, как ему не повезло – работать на стыке веков. Для хронистов такие периоды самые трудные.

Нет, не будет он ничего вписывать, он найдет способ узнать, чего она ждет от него… Когда это будет решено, он так размахнется, что остальных писателей никто и словом не вспомнит!

ЧЕРНОЕ НА БЕЛОЕ… Между тем, в отличие от мужчин, затаившихся в деревушке, нашлись и такие, которые от королевы не прятались. Напротив, задумали с ней встретиться, увидев в этом шанс хорошо заработать. Что же такое можно предложить кому-то, у кого есть всё, а если и не всё, то имеется такая сила, что он в состоянии просто присвоить, моментально отобрать то, что хочет? Не нужно долго ломать голову – самый большой спрос на предсказание судьбы. А судьбу может продать только тот, кого величают «truffatore», обманщик, для таких персон другого названия нет. Свое настоящее имя он никогда вам не скажет, всякий раз представится по-новому, так что и не имеет смысла перечислять, как обманщик называет себя.

Именно поэтому один из таких, который жил в Неаполе за счет подобных обманов, взвалил всё необходимое на спину и двинулся в путь вслед за всеми… Поначалу на приличном расстоянии… Других сопровождающих не было ввиду того, что уже все знали, что поход короткий и что он не военный, в противном случае за войском следовало бы множество бедняков, надеющихся, подобно чайкам, летящим за парусниками, попользоваться отбросами из корабельной кухни. С бедняками-то ладно, но, если бы поход был военным, его наверняка сопровождало бы и множество девиц, ведь военному никогда не жалко хорошо заплатить за малую толику нежности на границе лагеря уже в первую ночь. Принимая во внимание, что завтра он может погибнуть и что, возможно, сегодня в последний раз с кем-то занимается любовью.

Между тем, однако, поход сопровождал лишь этот, единственный… И тут, после деревушки, он незаметно обогнал колонну и поспешил к перекрестку двух дорог, куда королева со своей свитой еще только должна была подойти. В этом месте на скрещении двух дорог он разложил свои вещи, другими словами, приготовился… Всё очень просто, на плече у него висел черный узел, в котором находился еще один, белый. В сущности это были два куска полотна солидной ширины, первый – черного цвета, в который замотан второй, белый. Обманщик встряхнул второе полотно, растянул его между двумя деревьями и привязал два нижних конца к самому низу стволов, после чего, забравшись на дерево, где-то в середине кроны привязал и верхние края. Таким образом он оказался на белом фоне, перед которым встал, завернувшись во второе полотно черного цвета, набросив один его угол на голову, чтобы выглядеть как можно загадочнее. Все это он проделал в мгновение ока, превратившись из обыкновенного человека в кого-то, похожего на знахаря, мага, пророка, на кого-то, кто в народных байках распоряжается чужими судьбами, счастьем и несчастьем, а в данном случае и на того, кто на перекрестке покажет нужную дорогу, по которой королева должна продолжить свое путешествие…

А то, сколь он был дерзок и уверен в том, что никто не обратит внимания на совершенно очевидное фиглярство, это отдельная часть рассказа. Как правило, люди не особенно верят в пророков, но только до момента, пока с ними не встретятся. Тут они решительно меняют мнение и уже готовы верить в них даже сверх разумной меры, тем более чем яснее становится, что пророки фальшивые. Джованна II была как раз из такого сорта. Делала все, что ей захочется, не особенно прислушиваясь к советам самых мудрых и самых ученых, однако бывало и такое, что она полностью доверялась некой ворожее по имени Dessa, которая на самом деле была некой Десанкой со славянской стороны Адриатики, владевшей письменностью ровно настолько, насколько могла в рассыпанном зерне прочитать хорошие и плохие предзнаменования. А потом пересчитать деньги.

Нечто похожее проявилось и в данном случае… Королева, заплатившая весьма щедро, приказала направиться дальше по той дороге, на которую жестом указала загадочная особа в черном, стоявшая на фоне прицепленной к веткам белой ткани. Напрасно летописец говорил и что эта дорога будет значительно длиннее, и что перед выходом из Неаполя он тщательно изучил, как лучше добраться до Амальфи, и что теперь бессмысленно кружить…

Фигура в накинутой на плечи черной ткани подошла к нему, что-то прошептала, полностью разобрать, что именно, не удалось, за исключением двух фраз:

– Разве я мешаю тебе делать твое дело? Дай и другим немного заработать.

БЕЛОЕ НА ЧЕРНОМ… Однако по прошествии некоторого времени на очередном скрещении дорог поход обнаружил, что наткнулся на ту же самую фигуру, правда, теперь в наброшенном белом полотне, стоящую перед натянутой между деревьями черной тканью и похожую на бродячих актеров, которые выступают по деревням с представлениями перед неграмотными крестьянами. Только платили им не деньгами, а горбушкой хлеба, несколькими маслинами, самое большее – кусочком сыра, но только в том случае, если зрителям нравилось, что они увидели, а иначе артист мог получить протухшее яйцо в лоб…

Однако в этом случае представление стоило денег, да еще каких. Королева и на этот раз щедро заплатила за совет, в каком направлении следовать дальше, и в результате попала на то место, которое она без каких бы то ни было причин уже два раза обходила стороной.

НЕУЖЕЛИ ЭТО ТЫ, ГВЕРАЦИ? Жулик, возможно, попытался бы сделать то же самое опять, если бы к нему на том, втором перекрестке не подошел летописец и не прошептал что-то, из чего понятным было только самое начало:

– Неужели это ты, Гвераци? Ну и напугал ты меня, я сперва подумал, что это тот, настоящий… Сначала я сомневался, но теперь-то тебя узнал… А можешь ли ты, босяк, предсказать, что сейчас с тобой произойдет?

Гвераци молчал. Не подтвердил. Но и не отрицал, поскольку это действительно был он, Гвераци, – актер-неудачник. Причем не из-за того, что он менее талантлив, чем другие, а из-за того, что ему всегда лень выучить свой текст. В конце концов, изгнанный из всех драматических труп, он сориентировался и нашел себя. Пользуясь всего двумя кусками материи, он изображал пророка, говорил народу, что ему хотелось и где ему хотелось…

И возможно, всё на этом бы и закончилось, если бы он не начал замечать, что народ ему безгранично верит, даже тогда, когда он изрекает невероятные глупости, нечто совершенно невозможное…

И возможно, тем бы дело и кончилось, не заметь он, что народ готов платить за все, что он говорит, пусть и полную чушь, например, что где-то в другом месте скоро рассветет, хотя все присутствующие видят, что солнце как раз клонится к закату, заходит…

С того дня у него началась беззаботная жизнь. Легкая. Расходов, считай, никаких – два отреза ткани. Правда, тот, что белый, приходилось часто стирать… И он продолжал быть лентяем, работал только тогда, когда подпирало, когда кончались деньги. Жалко, считало большинство народа, кто знает, что еще он может предсказать… Хотя и так, когда молчит, вон какой умный!

Разобрать удалось лишь начало того, что летописец сказал Гвераци, а именно, как он обратился к нему по имени… Потом больше ничего не было слышно, за исключением самого конца:

– Давай-ка, вали… Чтоб я тебя больше не видел. Дай и нам чуток поработать.

Гвераци решил не тратить слов, сложил белую ткань, завернул ее в черную, узел закинул за плечо и зашагал в Неаполь, откуда и появился… Не хотел дискутировать… У него было доверие простого народа, теперь оказалось, что ему верила и королева, коль два раза без всякой причины сворачивала в сторону… Заметил он и то, что в последнее время хоть и знал, как всё началось, но и сам стал все больше верить в себя и в то, что он такой пророк, каких не бывает. Это вершина призвания пророка, дальше идти вперед больше просто некуда.

ДЕСЯТОК БРАТИИ «КНИЖНИКОВ»… Невзирая на две дорожные развилки, можно было преодолеть путь за половину дня, будь они одни. Воины на конях то и дело останавливались, чтобы подождать череду запряженных повозок с десятком братии «книжников».

Это оказалась еще та компания! Большинство из них требовало для себя отдельный экипаж, не желая путешествовать с кем бы то ни было, ведь ясно, что они своим талантом заслужили максимально возможную приватность и удобство, о чем тут говорить. Однако меньшинство, которое не имело ничего против того, чтобы трястись в компании, по дороге поспорило, кто умеет лучше обращаться со словами. А двое под выпивку, точнее, под вино, так быстро подружились, что лыка не вязали. Позже не нашлось ни одного воина, который бы не утверждал, что для него этот военный поход стал одним из самых тяжелых, и даже волам было не сладко, должно быть из-за того, что им пришлось тащить столько людей с невероятными причудами:

OS COCCYIS… Не успели они толком тронуться, а первый поэт уже пожелал вернуться… Он передумал… Едва дышит… Там на натянутом сверху покрытии телеги, да, именно там, есть одна дырочка, хорошо бы ее чем-нибудь прикрыть, а то солнце ему уже все мозги просверлило. Ох, есть ли хоть где-то немного холода, чтобы чуток прийти в себя?!

А потом чуть позже: нельзя ли укрыться от холода, потому что ему, такому вспотевшему, вреден холод… Потом он потребовал, чтобы все от него отвернулись, ему необходимо переодеться…

Нет, он и не предполагал, что ему придется столько трястись… Знал бы, отказался бы от поездки… Так у него все потроха вывалятся… Теперь болит поясница… Онемеет последняя косточка под названием «os coccyis», тут он засунул свою руку за спину, чтобы ее немного помассировать… Как это, что помассировать? Ну и ну, а ведь он думал, что находится в просвещенном обществе и ему не придется переводить с латыни:

– Да, у меня ноет копчик!

БЫСТРЕЕ! Другой хотел, чтобы его упряжка неслась так, чтобы он оказался самым первым! Но не только для этого… А еще и для того, чтобы почувствовать ветер в волосах, чтобы ощутить, как они развеваются… Ради этого он терпеливо и давал волосам расти, а не потому, что ему лень их укорачивать… Ветер в волосах – это всегда прекрасная поэтическая картина, которая читателям запоминается!

А так он вынужден то и дело собственными пальцами пробираться сквозь локоны… Вот тебе жизнь писателя, он должен обо всем позаботиться, даже о том, когда следует дуть ветрам!

Или, например, когда солдаты пришли за ним, он сопротивлялся, делал вид, что решительно протестует, при этом шепнув им: «Да иду я, иду, я еще позавчера приготовился… ради более сильного впечатления, народ всегда больше любит посмотреть, как берут под арест писателя!»

ПОМЕДЛЕНЕЕ! Третьи хотели ненадолго покинуть свою колымагу, чтобы пройтись босиком и почувствовать под ступнями, какова здесь земля, трава, природа…

Не обгоняя улитку…

И так он останавливается перед каждым цветком…

И перед каждым кустом…

Куда спешить?!

Ооох, как легка бабочка!

Вы только гляньте, какой дятел!

Да не может быть, чтобы этот гриб был так красив и одновременно смертельно ядовит?!

Ох, как жалко, что сейчас не май – тогда можно было бы наслаждаться опадающими повсюду пурпурными цветами диких гранатов. Сколько же вокруг свисающих веток, плодоносных деревьев, в этом году гранат начал созревать немного раньше, возможно, именно во славу этого похода писателей…

Ох, заглядевшись на гранат, он мог бы удариться головой о висящее гнездо диких ос, наступить на скорпиона, змею, ежа, на прикрытый листьями железный капкан, на западню для зверя, а потом причитать и плакать. Кто-то то и дело должен его уводить в другую сторону:

– Сюда! Не туда!

ЧЕГО ТОЛЬКО НЕТ НА СВЕТЕ! Четвертый, ей-богу, не знал, что волы задирают хвост, чтобы «это» обильно работало и во время путешествия.

Есть ли способ воспрепятствовать этому? Надо за этим следить. Отовсюду слетаются мясные мухи, со всех сторон окружает невыносимый смрад, особенно когда колесо проедет по избытку воловьей продукции! Ох, да он же не деревенщина, чтобы свои рифмованные строки удобрять навозом из хлева, как будто это грядки с савойской капустой!

Он прикрывал ладонью нос и рот, ужасаясь всему, кроме литературных дел!

ЕЩЕ ВИНА! А пятый подносил ладони ко рту, чтобы его хорошо слышали те, кто впереди, в первых обозах:

– Еще вина!

Его «иллюминировало» только это. Какие светильники и канделябры, сосновая смола, жир, топленое масло, пчелиный воск… Какое рыбье масло, которое горит тише других, или сухие семена кунжута, которые потрескивают, пока горят… Вино, только оно обладает силой «осветить» его поле зрения… При условии, что после него он не задремлет.

И ПУСТЬ ОНО БУДЕТ ПОХОЛОДНЕЕ! Шестой разулся и завернул штанины:

– Точно! Вина, дайте нам еще вина!

И добавил:

– И пусть оно будет похолоднее, нам жарко…

Жалко, причитал он, что на Везувии сейчас нет снега… Поэтому, предложил он, надо бы послать одного шустрого солдата добраться до вершины ближайшей горы Монте Латария хотя бы за кусочками льда, там он держится все лето… А потом сказал:

– Лед может растаять, пока парень спустится! Потечет, даже если нести его в мешке, полном соломы…

Впрочем, выпить ему хочется именно сейчас, кто будет ждать возвращения солдата, а ведь он может и погибнуть, если сорвется вниз с кручи. Поэтому пусть он лучше просто столкнет вниз немного снега, и тот с громким шумом понесется вниз… Или пусть вложит снежок в рогатку, стрельнет, и комок снега рванется в нужную сторону…

Если парень хорошо прицелится, он там, внизу, протянет руку, подставит бокал, качнет его туда-сюда, и как только снег плюхнется в вино, оно охладится именно так, чтобы его пить.

– Да, лучше всего солдату остаться на вершине Монте Латарии, чего парня мучить, гонять то наверх, то вниз, дорога и так объезжает подножие этой горы, и он снизу просто махнет ему, посылая знак, что вино опять надо бы немного охладить.

Вот так, объяснил он солдатам, примерно и бывает, когда пишут книги, чем проще, тем лучше! Есть ли среди вас добровольцы? Чего ждете, герои? Весь батальон нос повесил, а потом вам не нравится, когда вас не упоминают поименно?!

МЫТЬЕ РУК… Седьмому всё это вообще не нравилось. Хотя всё в целом вовсе не было столь уж плохим… Но ему и это все равно не нравилось. Вообще.

Поэтому он поминутно требовал новый кувшин с водой, чтобы вымыть руки… Хотя ни до чего не дотрагивался, кроме самого себя.

ЛЕВОЙ ПРАВУЮ ПРИКРЫВАЕТ. Восьмой, тот, что отвечал за летопись, был рад бы начать всё сначала, чтобы они вернулись в Неаполь и он мог бы подробнее описать хотя бы то, как кампания выходит за стены города… Он был не прочь кое-что добавить, например, то, как граждане Неаполя провожают их в слезах, рыдают из-за того, что в городе несколько дней не будет самых выдающихся писателей! Вот он уже выдумал, как некая госпожа повисла у него на шее и прошептала… Что точно она прошептала, сейчас он не скажет, напишет это, только если его предложение будет принято. Как-то раз он нечто подобное, почти целую новеллу, рассказал какому-то другому писателю, неосторожно высказался, а тот его обворовал, прославился, представил его произведение как свое!

Поэтому ему не нравилось, что он едет не последним в колонне. У него было впечатление, что та пара сзади постоянно высовывается из своих колымаг и глядит, так сказать, ему через плечо, надеясь все списать! И поэтому он левой рукой прикрывал то, что дрожащей правой выписывал… Правда, это оказалось неудобно – он и сам не видел, что выходило из-под его пера.

ЛАДОНЬЮ О ЛАДОНЬ. Девятый же лишь повторял, что это неправильно… Никто, никто во всем Неаполе не заметил, что кого-то не хватает! Не заметили бы и если бы писатели, все до одного, пропали, исчезли, если бы они не вернулись! Никто бы и не вспомнил их ранние рукописи! И уж тем более те, что в стихах, рифмованные! Не вспомнят их имен, того, как их зовут! Пока ладонью о ладонь – труд всей жизни, вся работа и вдохновение – все это исчезнет!

Возможно, он был так угрюм из-за того, что уже некоторое время видел страшные сны. Точнее, один сон, который повторялся с небольшими различиями… Как будто он совсем нагой стоит на поляне, а к нему летят все перья, которыми он пользовался до сих пор… Сперва появляется одно, вонзается ему в мышцу… Потом второе зарывается в живот… Не медлит и третье, колет его в шею… А их всё больше, они кружат вокруг него всё ниже… Он пытается убежать, но разные перья разных птиц различной величины и цвета настигают его, колют… Перед пробуждением небо чисто, а он настолько «оперен», что похож на птицу. Не может определить ни по виду, ни по крику, что это за птица, если эти крики вообще можно услышать…

Вот что он видит во сне перед пробуждением, хотя было бы лучше, если бы это был конец кошмара… Однако, прежде чем он встрепенется ото сна, некая невидимая рука выдергивает из его тела перо за пером, все те перья, которыми он писал. Такое ощипывание гораздо больнее. Так он просыпается, весь обсыпанный красными точечками, которые очень чешутся, и он начинает чесаться, покуда то там, то здесь не открываются ранки… Тело, кожа с трудом успокаиваются до следующей ночи… А он старается не заснуть, ибо знает, что его ожидает…

Тем не менее в какой-то момент усталость овладевает им, стоящим нагим на какой-то поляне… С неба к нему летят перья. В тело впивается одно, а потом другое перо, всё вокруг густеет, хотя частота уколов немного другая…

А следующим утром он опять пробуждается ощипанным.

ЧУДАК! Десятый молчал. Жмурился. Засовывал в уши по шарику воска. Затем втянул голову в плечи, опустил и растянул рукава настолько, что они скрывали не только ладони, но и пальцы. Казалось, он хотел скрыть и серебряный наперсток, который носил с самого начала путешествия, чтобы тот не имел ничего общего со всем, что их окружает. Чудак! А потом будет твердить, что с ним никто не хотел дружить.

У ВОЕННЫХ НИКТО НИЧЕГО НЕ СПРАШИВАЛ… Однако, если бы спросили военных, они бы всё это дело решили просто, распустив писателей. Без гонорара. И пусть себе пешком отправляются назад…

Пандолфело Пископо «поэтически» предложили бы, пусть выбирает сам: или он будет королевским пожизненным любовником, или обретет «любовников» в пожизненном заключении, там, где молодых красавчиков любят до потери сознания. Их сознания.

А СЛУГИ? Они молча занимались своими делами, стараясь замечать, как можно меньше. Но это не значит, что обо всем у них не было мнения, которое они выскажут тогда, когда тому придет время.

ОТ НАЧАЛА, ОТ ЗАГЛАВИЯ… Это была поистине удивительная кампания с самого ее начала. Королева отвергла паланкин с шелковым балдахином. Потребовала для себя неоседланного черного коня. Не захотела принять скипетр с верхушкой в виде цветка лилии, возложить на себя корону и облачиться в одеяния монарха. Потребовала, чтобы знаки власти, которые она получила как Giovanna II di Napoli, убрали от нее как можно дальше. Отмахнулась, словно говорила о мешке червивых бобов:

– Пусть будут, но едут в обозе!

Один безбородый солдат удивился:

– В обозе?!

Его приняли на службу всего несколько дней назад, и он не знал, что пожелания королевы никогда не подвергаются сомнению… Свита засуетилась, надеясь, что сказанное для них не повлечет дурные последствия… Джованна уже решила, что знаки власти будут путешествовать отдельно судном от Неаполя до Амальфи, а весь поход отправится в путь по суше, что не подлежало никакому обсуждению и должно быть исполнено беспрекословно…

Я СКРОМНО ПОНАДЕЯЛАСЬ… Она обернулась. И сразу заметила: солдат оказался красив, скромен… Видимо, подумала: только-только стал юношей, должно быть, еще нетронут, невинен… Возможно, именно поэтому осталась ласкова. Пошутила, улыбнулась, притворилась наивной…

– Я скромно понадеялась, что вы сможете это для меня сделать… Конечно, если только найдется место для некоторых моих вещей… Сколько там у нас замыкающих в военном обозе?

Солдат побледнел, точного ответа он не знал:

– Точно не знаю… Несколько… Может, мне пойти расспросить, все ли уже заполнено? Вдруг можно что-то найти…

Он был принят на службу всего несколько дней назад, а это была его уже вторая ошибка. Что ж ты, бедняга, спрашиваешь, есть ли место для королевского скипетра, короны и мантии?!

ПРЕДПОЛАГАЮ, ЧТО ТЫ ПОНЯЛ?! Чтобы получше рассмотреть его, она соскочила с коня. Побледневшим солдат выглядел еще скромнее… Она, вероятно, подумала: оказаться с ним наедине – это все равно что напиться молока. Схватить сосуд обеими руками и пить так, чтобы молоко стекало по подбородку и лилось вниз по телу… Есть ли что-нибудь более чистое и естественное, чем теплое, только что надоенное молоко? Может быть, поэтому она так благосклонна? И вторую ошибку она ему простила, продолжила шутить с ним по-дружески:

– Ну, так значит, все решено, благодарю тебя, ты мне очень помог… Иди и попроси обозника где-нибудь поместить скипетр, корону и мантию… Только запомни, в какой повозке, с этого момента ты отвечаешь за них, отвечаешь лично мне… как тебя зовут?

Солдат покраснел, он отвечает лично королеве… Он встал навытяжку, возможно ли, чтобы королева интересовалась его именем… Он набрал воздуха, стремясь показать, что готов на всё:

– Нино!

И имя мальчишеское: мягкое, нежное, как-то особенно идет ему… Вероятно, она подумала: быть с ним очень приятно… Возможно, поэтому она была ласковой. Она развлекалась, закрыла ладонями глаза, как девочка закружилась на одном месте, резко остановилась и опустила руки:

– Нино, Нино… Можно я буду угадывать? Сокращенное от Сатурнино? Нет? Ладно, тогда Нино это Антонино? А может, ты Джанино? Или Северино? Больше не могу… Заставляешь меня мучиться, пощади меня… Какое твое полное имя?

Солдат покраснел еще больше… Не понял, что это ее развлекает… Он решил, что она расспрашивает его совершенно серьезно и попытался объяснить:

– Не знаю. Мои родители умерли, когда я был маленьким. Я их даже не запомнил. У меня никого нет. Так меня называли в приюте. Все время кричали: «Нино, так делать нельзя!», «Нино, только попробуй еще раз!», «Нино, изобьем тебя до смерти!», «Нино, заткнись, чего ты орешь как резаный, мы тебя просто поколотили!», «Нино, вот сейчас мы тебе покажем!»

Заметила: он красив и тогда, когда краснеет… Вероятно, подумала, что могла бы усыновить его как сироту, но не для того, чтобы стать его мачехой, ей просто хотелось покровительствовать своим любовникам…

Повторила:

– Действительно у тебя никого нет? Это следовало бы исправить!

И возможно, поэтому она, неспешно продолжая, была ласкова:

– А насчет имени это мы посмотрим… У меня есть возможность разузнать… Я все же королева, если мне не изменяет память…

Потом добавила как-то многозначительно:

– Что ж, Нино… Надеюсь, ты оправдаешь мои ожидания… С этого момента и дальше… Надеюсь, ты понял?

Тут она обернулась к тому писарю, который подмечал детали для летописи. Теперь она вела себя весьма официально:

– Вы слышали… Нино… Пока только запишите… Потом посмотрим…

Надменный летописец равнодушно взялся за перо и нехотя, не вполне разборчиво записал: Нино.

Все это ему никак не понравилось. Королева запомнила имя какого-то сопляка, а к нему обратилась безразлично, «impersonale», будто он кто попало. Это ж надо! Он ведь предлагал все начать сначала. От момента прощания с Неаполем, с более сильным акцентом на значение писателей, а особенно его самого.

Солдат покраснел еще больше и выкрикнул с гордостью:

– Ваше величество, мне все ясно! Скипетр, корона и мантия будут в карете… Если требуется еще что-то, только прикажите, я в вашем распоряжении!

Еще больше краснея, он стал почти бордовым… Сколько же всего произошло за короткий промежуток времени, кровь заиграла в его жилах, а ведь он еще недавно был питомцем сиротского приюта и с ним обходились как с нищим. Сухого ячменя, стоя на нем на коленях, он видел больше, чем вареного в миске, и розгами до крови получал по заднице… Повезло ему, что рекрутская комиссия его заметила… Закончил обучение, взят на службу… Получил сапоги! У него на голове теперь колпак, чей кончик, украшенный кисточкой, беззаботно болтался из стороны в сторону… И получил все то, что солдату следует иметь между хорошими сапогами и красивым колпаком, даже перчатки, все, что душе угодно, все новое, никто ничего из этого никогда не носил, без вшей, не в наследство от какого-нибудь из сверстников, как в сиротском доме, где дети должны были получать одежду от тех больных детей, которые утром не встали из-за того, что ночью заснули вечным сном… И разумеется, он заслужил меч из сплава железа – доказательство того, что он больше не мальчишка, у которого пробиваются усики, а молодой мужчина, который скоро сможет по собственному желанию закручивать усы или же регулярно бриться… А сейчас ему казалось, что он в один момент стал и чем-то большим: человеком! И это был не какой-то там человек, а уже Нино! Из всех ста десяти участников похода она знала, как его зовут.

В нем заиграла кровь, возможно, поэтому он не услышал самого старого солдата, ветерана, который доброжелательно шепнул ему:

– Полегче, сынок… полегче… Ты сделал уже две ошибки, третья может оказаться роковой… Мой тебе совет. Не надо слишком выставляться. Так можно и погибнуть.

БЕЛАЯ РУБАШКА… Так Giovanna II di Napoli доверила свой скипетр, корону и мантию безбородому солдату Нино…

А на Джованне была только новая ночная рубашка. Босая и в одной только простой рубашке без всякой вышивки… Но поскольку она ехала не на женский манер, расположив ноги на одной стороне седла, а вскочила на вороного коня по-мужски, разведя бедра, сжав коня коленями, подол ее ночной рубашки заметно поднялся вверх… Она оказалась почти нагой, а там, где и была прикрыта, выглядела еще более вызывающе. Ее груди колыхались под ритм рыси мощного черного животного между ее ногами… Ночная рубашка промокла от пота и прилипла к ее бюсту… Румяные соски, казалось, стали навсегда твердыми… Не имело никакого значения, есть ли на ней или нет немного прозрачной хлопчатой ткани.

Вот так ранним вечером головная часть военного похода вошла в Амальфи. Как и Нино. Солдаты один за другим зажигали факелы, это продолжалось, пока они проходили через городок… По сравнению с их тенями дома как бы сделались меньше, сжались… Местные жители, словно зажмуриваясь, гасили свечи в окнах, дома один за другим притворялись, что уже мирно спят, хотя на самом деле испуганно вытаращили глаза и пялились на пришельцев, а в это время все в них дрожало – от сердца до стеклянной посуды.

А кто-то даже перестал играть на лютне, хотя нежная музыка еще некоторое время трепетала… Судя по подпрыгивающему контуру тела лютни, висящей на плече бегущего низкорослого человека, контуру, узнаваемому по особому «полузаломленному грифу» и «крупной раковине» инструмента, лютнист постарался покинуть город как можно скорее вместе с затихающей вдали мелодией.

Этот человек что-то приглушенно говорил, но что, никто не мог услышать. Впрочем, кому сейчас есть дело до музыканта… Ему легко, должно быть, он один из тех путешественников, который может не только прийти, когда ему вздумается, но и сразу же уйти, особенно если ему что-то не понравится. Например, если через город идет войско… Ему легко и потому, что все, что у него есть, он может закинуть себе на плечо, не оставляя за собой ничего, даже мелодию, которую он только что «выстраивал», вкладывая всю свою жизнь в трепетание струн.

Когда королева соскочила с седла, тогда сделали это и ее сопровождающие. Подразумевается и Нино. Точно перед Церковью Святого Духа.

ПОД ЗВЯКАНЬЕ МЕЧЕЙ И ШПОР… В храм вошли под конец очередного совета членов цеха «Congrega dei Cartari». Нарочито покорно преклонили колени, смиренно перекрестились, но вышагивали при этом под оглушительное намеренное звяканья мечей и шпор о мраморный пол главного церковного нефа…

Один только Нино вел себя не так, как другие, проходя через портал, он не старался выглядеть кротким, незлобивым… Крестясь, не преклонил не только колени, но и головы не склонил… Сжал зубы и прищурился… У него недавно появились усы, а кожа была девственно-белой, как молоко. Он желал выглядеть самым свирепым среди всех воинов… Однако его выдавало то, что он все время бессознательно придерживал меч, чтобы не касаться им пола, шел так, чтобы не звякать шпорами, в глубине души стыдясь в Божьем доме вести себя недостойно.

Старый солдат добронамеренно шепнул ему:

– Ступай покрепче, сынок. Вспомни, как я учил тебя ногой пинать дверь. Все о тебе услышат, если ты никого не слышишь. Ты должен оставить такое впечатление, будто тебе ни до чего нет дела.

Концы мечей выбивали по мраморному полу церкви искры, а шпоры царапали его как десятки кремней о кремень… Если же опустить глаза, среди серого железа, мечей и шпор можно было увидеть ступни и икры королевы… Они все покрыты царапинами, ведь когда Джованна скакала на коне, ее тоже хлестали колючие ветки ежевики… Кое-где даже настолько, что кровь не успела остановиться и еще сочилась, собираясь каплями, которые ползли вниз, отмечая дорогу, по которой шла властительница. Правда, на ней была еще и кровь из ран вороного, которого она беспощадно погоняла через дикую ежевику. Господи, это никак не может быть добрым знаком – кровь на полу церкви!

А если взглянуть повыше: никак не могло хорошо закончиться и то, что там было, – полуголая женщина с твердыми румяными сосками в центре храма!

БЕЗОТЛАГАТЕЛЬНО… Джованна не медлила. Без предисловия, ибо и так можно было предположить, почему она здесь, об этом гудит даже самый дальний закуток Неаполитанского королевства к западу от Мессины, а точнее – от маяка в мессинском порту…

Джованна не допустила и того, чтобы тратить время на обычный этикет и на то, чтобы к ней обращались с уважением, она и так отлично знала, что именно говорят о ее ненасытности по отношению к мужчинам, особенно к тем, кто помоложе… Она сразу же предложила большие деньги за пачку особой бумаги: целую тысячу пиастров за всего лишь десять листов.

И к тому же добавила, лучше будет сказать, заранее отбавила: в том случае, если конгрегация откажется от торга, Амальфи безотлагательно этой же ночью будет сожжен, причем не только сам город, но и окрестные мельницы, мануфактуры, склады, вообще все, что может гореть… Кто считает такую угрозу безосновательной, может спокойно отправляться спать.

Правда, пообещала: Церковь Святого Духа и все другие храмы она пощадит, но ничего не поделаешь, если ветер сменит направление и церкви заполыхают из-за роящихся повсюду искр…

А потом на рассвете ее люди не пожалеют усилий, чтобы засыпать все источники и загородить ручьи, чтобы Амальфи остался еще и без воды. Ничего не останется даже для купелей…

Разумеется, она оставит им море, но сожжет все суда, и всем придется поплавать, если захотят обрести новый город, место, где они смогут поселиться.

Впрочем, людей она не собирается трогать и надеется, что во время пожаров никто не пострадает. Разве только кто-нибудь откажется покинуть свой дом, мельницу, мануфактуру, склад… В таком случае она не может отвечать за возможные жертвы, среди которых могут оказаться и женщины, бросающиеся в огонь за детьми…

Да, именно так: среди мертвых могут быть и детишки. Самые маленькие. Которые еще не научились ходить. То есть бежать…

Ее свита все это время стояла без единого движения с одним выражением лица… Лишь один Нино с покрасневшим лицом несколько раз кивком головы подтверждал, что именно он тот самый человек, который своими руками осуществит все угрозы Джованны. Но когда королева упомянула женщин и особенно детей, Нино побледнел и принялся машинально трясти головой так, будто он именно тот, кто собственноручно может воспрепятствовать погрому.

Пожилой солдат возле него делано закашлял и сквозь кашель добронамеренно прошептал:

– Спокойно, сынок… Ничего ничем не показывай, держись спокойно…

КТО ИСПУГАЛСЯ БОЛЬШЕ ВСЕХ… Горящие факелы в руках сопровождающих Джованны освещали бледные лица членов конгрегации. Правда, безбородое лицо Нино было гораздо бледнее остальных… Казалось, что больше всего его напугало то, что он находится на стороне сильных.

Теперь для членов конгрегации ничего не значили ни переписка, ни лаудации, ни выбор выражений, ни умышленно неразборчиво написанные слова и оправдания, что посылки постоянно пропадают… Сейчас покупатель стоял перед ними. Кое-кто начал смотреть по сторонам, словно отчаянно ища помощи, выхода из тупика.

Нигде никого

Статуи, ангелы

Стеклянные голубки

Склоненная голова и слезы

КАНОНИК… Как найти каноника, старейшину Храма Святого Духа, чтобы он стал посредником… Когда там размещали витражи и по церкви отовсюду дуло, каноник тяжело заболел. Он бы потерял слух от воспаления обоих ушей, если бы конгрегация не заплатила аж двоим лекарям из известной медицинской школы в Салерно. Одному за левую ушную раковину, другому за правую, для того чтобы одновременно изъять тишину, забравшуюся в заросшие волосами уши… Медики сказали, что это так нужно, якобы тот, что занимается левым ухом, не занимается правым, и наоборот, а на самом-то деле они просто хотели вытащить как можно больше денег.

Что это значит?! В таком случае «Congrega dei Cartari» должна была бы за каждый лист бумаги брать вдвое больше, коль на одном листе две страницы? На эти жалобы «Scuola Medica Salernitana» официальным письмом ответила, что каждый врач на практике должен лечить всё ввиду того, что в основе речь идет о целом человеке и лишь потом о частях, о той или иной болезни. Во всяком случае, они учат своих учеников этому, а дальше не могут ни за что отвечать, поскольку ученики бывают разными, так же как и во всех других областях, и даже настолько алчными, что делят больного между собой на равные части, как охотники добычу. Или как мясник рубит крупную тушу на лопатки и бедра, ребра и требуху, копыта и голяшки…

Как бы то ни было, каноник сейчас здоров, прекрасно слышит и, если встряхнет ковчежец[15], он по звуку с точностью до гроша узнает состояние церковной кассы… По звуку он знает и то, сколько монет звякнуло там после воскресной мессы по сравнению с прошлым воскресеньем, не оставил ли кто-нибудь хоть на одну монетку меньше… После такого он склонен обратиться с кафедры проповедника: «Каждый по воле своего сердца, а не из жалости или бедности; Бог любит того, кто дает добровольно!»

Теперь каноник здоров, узнал бы даже, что хостия[16] в алтаре рассохлась, хрустит, ломается, крошится, не годится для Святого причастия, и влепил бы пономарю оплеуху за то, что не смотрел за ней, забыл накрыть ее влажным полотенцем…

Теперь он здоров, сразу все слышит, и, когда мышь начинает грызть хлеб в его чулане, ему не лень встать, он готов всю ночь гоняться за ней и, в конце концов, беспощадно забить березовой метлой… И это не грех, по его мнению, мышь – это «бестия», и ему вообще непонятно, почему Господь создал такое животное…

Теперь каноник здоров, но назавтра скажет, как будто его уже слышу: «Я не хотел вам мешать и потому раньше обычного отправился на покой… Кто?! Та безнравственная женщина!? Наверху полуголая, а от колена вниз вся в крови?! О крови можно поговорить позже… Насколько полуголая? Настолько! А остальное можно разглядеть?! Без стеснения, совершенно свободно продолжайте с самыми мелкими деталями, не надо меня щадить, чтобы определить тяжесть греха, я должен знать всё… Да, если б я хоть что-то почуял, сразу пришел бы в церковь! Написал бы папе, потребовал бы, чтобы Святой Отец изгнал ее из церкви! In excommunicatiomen! Вам не за что меня благодарить… Кого мне еще благодарить, как не вас?! В противном случае, если бы вы не заплатили докторам, я бы и Божьи слова не мог слышать!»

ПРЕСВИТЕР… Каноника нигде нет, нет и пресвитера, чтобы позвать каноника… Конечно, каноник может сделать вид, что ни о чем не знал, однако он не может сказать, что ничего не слышал, если пресвитер добежит до его окна и громко прокричит: «Высокопреподобный, беда, вставайте, выпустите мышей, спасайте людей, речь идет о жизни паствы!»

Сейчас нигде нет этого пресвитера, чтобы позвать каноника, а они, члены цеха «Congrega dei Cartari», приглашали его на каждое торжество… И звали не просто ради приличия, а всегда сажали во главе стола, угощали, придвигали ему тарелки, бокалы до краев наливали… Ел он и пил всегда самое лучшее, ублажал себя самой скоромной свининой из Пармы и самым старым вином из Абруццо, а потом во весь голос распевал скабрезные народные песни, ну и голосище у него был, но он не обращал особого внимания, есть ли за столом дети, девушки, женщины, хотят ли все остальные слушать его или нет…

Так, однажды пришли некоторые граждане из Салерно, но не врачи, а обычные рыбаки, усталые, треть ночи не могли сомкнуть глаз, треть ночи шли пешком до Амальфи, а потом еще одну треть ночи возвращались в Салерно. За ними увязались кошки, десятки упитанных кошек, поди они привыкли следовать за рыбаками, когда те отправлялись вытягивать сети. Рыбаки пришли в самый разгар какого-то праздника, чтобы обратиться с просьбой к разгулявшемуся пресвитеру… Они долго комкали в руках, а точнее, в отекших от работы ручищах, скромные шапки, пока не решились сказать, почему они здесь: «Преподобный, не могли бы вы совсем немного быть потише. Да, мы издалека, но спать не можем, а рано на заре должны выйти в море… Вам на утрене легко, можете и полусонными поплевать на указательный палец, какую страницу ни откроете в Святом писании, рыбы там, сколько пожелаете, а мы, если наши сети пусты, не сможем прокормить наши семьи… Мы не заставляем вас молчать, пойте, только немного тише, на другом берегу слышно и в Салерно, да и рыбу пугаете… Преподобный, хоть немного подумайте о нас, и не надо нам больше ничего от Бога».

Однако пресвитер раскричался: «Убирайтесь и вы, и ваши кошки. Поглядите, какие они у вас, давали бы им поменьше рыбы, вам бы самим больше оставалось. Кошка – это „бестия“, у меня от их шерсти кашель, да и мне вообще непонятно, зачем Господь сотворил такое животное!»

Пресвитер всегда был голосист, и когда распевает, и когда негодует, а тут он от страха ни звука не испустил, чтобы каноника призвать…

ПОНОМАРЬ… Нигде нет и пономаря, чтобы начать дергать веревки всех колоколов и дать понять Амальфи, что ему готовят чуму. Как говорится: «Берегитесь! Это Апокалипсис!»

А когда тот самый пономарь упал с лестницы колокольни, из-за природы перелома стало ясно, что придется отрубить ему левую ногу над коленом… проделал это один врач, снова из Салерно, во всех отношениях хороший, не слишком дорогой, но известный тем, что не различал, что на теле человека справа, а что могло бы быть слева… Хотя после короткой дискуссии все успешно закончилось: «Твоя левая или моя левая?» – «Значит, твоя?» – «Если твоя левая, то это моя правая?» – «Ты уверен?» – «Подумай еще раз, не упрямься!»

Когда все это благополучно закончилось, члены цеха заказали для пономаря у самого лучшего столяра из Флоренции деревянную ногу, заплатив за нее столько, будто она окована не обычной жестью, а золотом… Тогда пономарь, снова поднявшийся по ступенькам, звонил целый день, чтобы все слышали, насколько он благодарен конгрегации.

А сейчас?! Сейчас он не смеет даже камешком ударить по колоколу, даже просто звякнуть, чтобы хоть так, одним-единственным звуком предостеречь горожан…

ИСПРАВЛЕНИЕ. Иногда, в тот или иной раз бывает, что мы неоправданно обвиняем какого-нибудь человека. То, что мы заблуждаемся, свойственно людям, но нехорошо, что не хотим признавать свои ошибки… Обычно мы делаем вид, что всё знаем, собственные промахи стараемся получше прикрыть, перечеркиваем их, соскребаем ногтями, а если речь идет о целом листе, мы его вырываем и выбрасываем. Но, однако, не честнее и не проще ли взять да и внести исправления?

Пономарь бы пришел, он знал свои обязанности, раскачал бы бронзовый колокол, поднял тревогу среди граждан Амальфи, ибо его послушанием было не только приглашение на мессу, но и сообщение о приближающейся опасности: нашествие саранчи, грозовые облака, пожар, сатанинский факел, который горит, пока свет у всех не потухнет… Даже если бы воины королевы повесили его на колокольне, он бы и мертвый еще некоторое время дергал за ту же самую веревку… Правда, уже не руками, а шеей, всей своей тяжестью, всем телом. Отталкиваясь от земли концами пальцев! Таким упорным он был!

Пономарь бы пришел, да не мог. Свою деревянную ногу он дал взаймы другому одноногому бедняге, у которого нет богатых благодетелей, чтобы облегчить его повседневные муки. А тот был молодым, красивым, возмужавшим для женитьбы… Все напрасно, без ноги он не мог найти себе невесту. Однако до него дошли слухи, что в Салерно есть одинокая девушка на выданье, тоже красивая, добрая душа, во всех отношениях желанная невеста, хотя и без одной руки, ее, еще когда она была девочкой, искалечил пресс для маслин. Вот он и подумал, понадеялся…

Услышав все это, пономарь сказал ему: «Я дам тебе мою ногу. Вернешь ее, когда сможешь… Иди как мужчина, посватайся к ней…»

А когда оказалось, что деревянная нога никак не подходит, потому что пономарь и юноша были разного роста, а их культяпки оказались разной длины, пономарь решил укоротить свою деревянную ногу, чтобы она лучше подходила молодожену.

Напрасно сварливая жена пономаря хваталась за голову. Он был гораздо упрямее, чем она, он уже обещал и от своего слова не откажется… И юноша направился в Салерно, снаряженный самым лучшим образом, счастливый, даже более чем счастливый, даже слегка подпрыгивающий на ходу…

Это случилось всего два дня назад. Жена пономаря в тот вечер кто знает, сколько раз повторила: «Опять ты без ноги останешься, несчастный… И костылей у тебя нет… Он же не вернется…»

А он отвечал: «Даже если и будет так, это все равно хорошо, это означало бы, что он нашел настоящую жену. В отличие от меня, который сам упустил такую возможность».

ЗНАЙ ОН… Знай он, о чем размышляют члены конгрегации, Нино бы ускользнул из церкви, нашел бы кого-нибудь: привел бы каноника, пресвитера… Возможно, еще можно что-то сделать, чтобы столько людей не пострадало…

Хотя он и королеву бы наверняка послушался, если бы она приказала: пусть он будет тем, кто подожжет ближайшее алтарное полотно Церкви Святого Духа и повешенные за алтарем на гвозди богослужебные одеяния святых отцов…

Хотя старый солдат наверняка и в том, и в другом случае шепнул бы ему одно и то же: «Полегче, сынок… Ты не просто торопишься, ты несешься стремглав. Я дальше не смогу смотреть за тобой лишь потому, что позже не хотел бы стать тем, кто тебя убьет».

СВЯТЫЕ… Ну, пускай еще священство стало разбегаться. Люди – это люди, поэтому и не все мы святые. Только вот членам конгрегации казалось, что и статуи святых, защитников города и цеха, шаг за шагом постепенно отступают всё глубже в тень боковых часовен церкви…

Ну, ладно еще, что статуи святых спрятались в тени… Хотя не следовало бы. Состоятельные местные жители Амальфи и члены конгрегации никогда не скупились на пожертвования в золоте… Те, что были менее состоятельными, не скупились на серебряные обетованные дары, особенно если кто-то из них болел… Из церкви время от времени слышалось постукивание молотка о посеребренные гвозди… Серебряные обетные привесы в виде глаза дарили, если кому-то старческое бельмо замутняло поле зрения… серебряный обетованный дар в облике кулака – если у кого-то отекают пальцы, а суставы превращаются в шишки… Те, что напоминают ступни, – если жертвователь не может встать на ноги… Даже серебряный обетный привес в виде тугого живота беременной приносился в дар, если какая-нибудь женщина не могла выносить новорожденного… Обетных серебряных привесов в виде судна под полными парусами или колеса от повозки несметное множество, их дарил всякий, кто собирался в дорогу или же счастливо вернулся домой. Хотя были и такие предметы, о которых невозможно установить, что именно они символизируют, но, чтобы не возникало путаницы, на каждом из них писали аббревиатуру VFGA, сокращение от «Вотум ФЕЦИТ Гратиам Аццепит», что означает «Завет учиних, милост добих»… Со временем одна стена стала полностью обложена такими серебряными плитками, дополнительно освещенными пламенем свечей, поскольку те, кто победнее, тоже не скупились хотя бы на свечи… Те же, что едва сводили концы с концами, не экономили на свежих полевых цветах, собранных в окрестностях города… А настоящие бедняки не щадили себя, часами стояли на коленях, целуя то священные деревянные ступни, то края священных одеяний из дерева, то тыльные стороны ладоней, протянутых всегда в одном положении, поскольку и они, разумеется, были из дерева… И они, святые, теперь так… Их это не интересует… Со всем тем, что сейчас происходит, они будто бы не имеют ничего общего… Хорошо, возможно, им безразлично то, что видно, золото, серебряные заветные плитки, восковые свечи, цветы… Но, святые, почему вы не уважаете столько поцелуев, столько поцелуев от всего сердца?!

Ну ладно, и то, что однажды одному из членов конгрегации показалось, что какая-то из статуй святых, точно он не заметил, какая именно, не имея возможности спрятаться в неглубокой нише, просто взяла да и покинула ее… На миг святой в прыжке слегка пошатнулся, червоточины в дереве засипели и заскрипели, чтобы потом несколько более уверенным шагом святой мог выйти из церкви… С одной стороны, это можно понять, ему много лет, дерево, из которого вырезана его статуя, изъедено червями, краски, которыми оно украшено, легко могут загореться, никому и не придется подбрасывать огонь прямо ему под ноги, от жара пламени все вспыхнет как бы само собой… С одной стороны, это понятно, ведь даже менее высохшее дерево исчезло бы из леса во время летней жары и пожаров, которые превращаются в огненные стихии… Но не может… Дерево корнями связано с землей, с родной страной… А эта статуя того святого в полную величину имела вырезанные из дерева ноги, так что ему ничто не мешало выйти из церкви… Да почему бы и не произнести правильные слова: ничто не мешало ему сбежать из церкви!

А все же прилично ли это? Таких святых из дерева, и гораздо более удачных, в церквях итальянских городов сколько хочешь! А жизнь у каждого жителя Амальфи только одна… Если этот местный житель сейчас не убежит, нет и не будет ему подобных, которые смогут его заменить… Да, это действительно неприлично со стороны святых, чьих статуй столько, сколько пожелаешь, куда ни повернешься! Может быть, Церковь не только западного, но и любого другого «стиля» могла бы повнимательнее следить за тем, кого она канонизирует. Это, разумеется, имеет силу и для всех вероисповеданий.

АНГЕЛЫ… Ладно, пусть святые трусливо сбежали, но и ангелы на несущих колоннах и арках купола теперь расположились на большей удаленности, разместились на большем расстоянии, переселились на самый верх, под купол церкви… На мраморный пол опустились два-три белых пера, вероятно, упавших во время полета ангелов до того места, которое показалось им надежным… В то же мгновение что-то свалилось сверху, из-под колонн и арок попадало несколько кусков штукатурки…

А этому мастеру фресок, так называемому Анониму, заплатили вперед целых шесть сотен пиастров, так как он им поручился, что созданию фресок учился у самого Джотто ди Бондоне…

И не только этим хвастался с лесов так называемый Аноним, маэстро Джотто именно его лично, одного из всех своих помощников научил, как изготовлять краски, которые выглядят настолько трогательно-нежными, будто завтра исчезнут, но при этом видны почти вечно!

Бывало, что этот Аноним, стоя на лесах, куражился над гражданами Амальфи, которые каждый день собирались внизу и, как стая рыб, смотрели на него, открыв рот…

«А было это…» – начинал Аноним. И тут же неожиданно прерывал рассказ: «Вы здесь не все… Я не собираюсь повторять второй раз… Продолжим, когда вас здесь соберется побольше».

Граждане Амальфи тогда звали своих сограждан, мужчины приносили тех, кто не мог ходить, прямо с постелями, женщины, стоя, держали на руках детей, пока церковь не заполнялась битком. Только тогда Аноним успокаивался и, довольный, завершал фразу: «А было это во время росписи базилики Святого Франциска в Ассизи».

И дальше примерно так: рецептура очень важна, похоже, именно тогда Джотто остановился, многозначительно посмотрев именно на него… Но она не решающая, добавил затем маэстро Джотто, продолжая широкими движениями руки работать над прозрачностью неба, которому на фресках нередко уделяют меньше внимания, чем изображенным сценам, композиции фигур, складкам одежды… Когда нам кажется, что нечто в следующий момент исчезнет, говорил ему Джотто, как, например, исчезает изображенное небо, но оно, вопреки человеческому убеждению, малому размаху человеческих рук, вопреки нашему малодушию, живет столетиями – я вижу в этом тайну искусства, великую тайну… А речь идет лишь о малости того неба, изображенного лишь в той одной церкви в Ассизи… А что же тогда сказать обо всем творении Божьем!

«А сейчас можете закрыть рты, теперь вы знаете, что такое созидание, я рассказал вам самое важное! Причем я сознательно уменьшил свою роль!» – сказал Аноним гражданам Амальфи, что некоторые из присутствовавших едва дождались, чтобы дать немного отдохнуть раскрытым челюстям и искривленным шеям.

Итак, ангелы, утверждал так называемый Аноним позже, когда всё закончил, когда спустился с лесов и потянулся, его ангелы останутся здесь, там, где и изображены, столько, сколько было и пиастров – шесть сотен лет… Вместе с тем это единственная возможность: если члены конгрегации желают доплатить еще одну-другую сотню, он в их распоряжении и мог бы добавить некую разновидность укрепления красок – прозрачную смазку, – которая дополнительно защитит фрескопис… Позже, через шесть сотен лет, будет поздно. Хотя он уверен, что будет жив как художник и тогда, в переносном смысле, конечно.

Не то что не побледнеет, повторил так называемый Аноним, пока работники разбирали сходни и мостки, у них ни одно перо не дрогнет, а тем более не упадет… Эх, только тут вспомнил так называемый Аноним, он же забыл подписаться, а работники, и когда только успели, уже полностью разобрали и сходни, и мостки… Да ладно, неважно, всё на веки веков, и все, как только войдут в церковь, поймут, что именно он, тот-то и тот-то Аноним, изобразил ангелов…

А что мы сейчас видим?! Не только, что у ангелов выпадают перья, но и то, что они едва видны, совсем побледнели и сжались, дрожат под куполом, листья осины в ураган более отважны…

На колоннах и арках вообще ничего нет, кое-где нет даже штукатурки, оголенные кирпичи со временем впитают в себя влагу, размякнут, коль нет ангела, все становится более ветхим и не может сохраниться даже столько, сколько длится жизнь одного человека…

Да уж! Этот Аноним и в глаза не видел Джотто. Не стоял он и перед посмертной картиной маэстро в крипте Церкви Святого Павла в Риме! Поэтому обманщик и захотел остаться анонимом, чтобы его не вспоминали с проклятиями…

А когда бы истинные художники, как Джотто, случайно узнали, кто пользуется их именами, кто на них ссылается, пересказывает не существовавшие разговоры, то тогда они и в крипте, а некоторые и в Церкви Святого Павла в Риме были бы настороже и постоянно оглядывались.

СТАЯ… О голубках на витражах можно и не говорить… У них хотя бы была убедительная отговорка, стояла ночь, они спали, тонкий месяц не нарушал темноту, они встрепенутся только утром, когда встанет солнце и первыми лучами разбудит стеклянных птиц… Порхают и порхают голубицы на своих витражах, видимых только днем, если вообще можно что-то увидеть, кроме дыма и пепла, сожженного города и окрестностей Амальфи, которые тлеют, как подожженная стерня[17]…

И еще надо честно сказать: с венецианцем, стекольщиком с острова Мурана, недоразумений не было. Тот не обещал того, что не может выполнить… Должно быть, поэтому он и не скрывал своего имени, звали его Берто Толентино, но все называли его Атентино. Да он и подписывался так же.

Такое прозвище он заслужил по нескольким причинам. Этим словом он столько раз называл своих помощников, что для него это «attento» со временем стало любимым даже тогда, когда он не занимался стеклом. Он говорил: «Атенто! Что вы застряли! Легче! Вы же не насыпаете морские берега, не поворачиваете русла рек, не передвигаете холмы и горы! Но если однажды начнете заниматься и этим, могли бы делать немного внимательнее! Мир сложен как витраж, один край совершенно точно прилагается к соседнему, вы не можете из одного места постоянно отнимать и при этом к другому что-то не добавлять».

Кроме того, он и сам был каким-то хрупким, так трясся над своими работами, что казалось, однажды звякнет и сам даст трещину. Он говорил: «Атенто! Неужели мы не можем подать друг другу руки без этого дикарского сжатия кулака!» Или: «Атенто! Нет никакой необходимости, чтобы вы каждый час так сильно хлопали меня по плечу, от этого я не буду лучше слышать то, что вы мне говорите!»

Третья причина, почему Берто Толентино никогда не подписывался именем, фамилией или инициалами, как можно ожидать, а только прозвищем Attentino, заключалась в том, что это слово было своего рода предостережением. Он говорил: «Это для вас как напоминание… Но и из-за меня, ибо нет витража, куда и я сам не был бы встроен, моя душа повсюду залита свинцом!»

Разумеется, подпись он ставил только на то, что обещал: витраж будет сиять, блестеть так, словно бы дан Господом, однако только пока есть солнце, отчасти и при полной луне… Когда же днем облачно, а особенно когда ночью из-за облаков не видна и Полярная звезда, витраж будет чистым украшением, декорацией…

Некоторые храмы, утверждал он, изнутри держатся на витражах… Так же, как для внешнего вида важны контрфорсы, которые подпирают и утяжеляют стены, конструкции арок и куполов, расположение тяжелых скульптур… Так же для внутреннего интерьера важны витражи. Кто не верит, тот пусть едет в Париж, пусть зайдет в Сент-Шапель, но пусть сперва перед капеллой Святого Людовика вдохнет побольше воздуха, потому что внутри, охваченный чувством изумления, он забудет, как дышать.

Дальше он говорил так, но, конечно, не слово в слово, а в пересказе… Природа витражного стекла такова – час живая, час мертвая… И эту смену жизни и смерти все люди увидят миллионы раз, когда поднимут головы, глядя на витраж. И столько же раз это увидят все их дети, наследники, стоит им только поднять головы… И ровно столько же раз увидят это все их дети, наследники, как только поднимут головы… И столько же раз увидят дети их детей, наследники наследников, род людской, если не держат головы опущенными… Возвышенная красота стекла именно в этом: миллионы миллионов раз она может обновляться, сотни раз в день… То как бы радостно рождаясь, то умирая, примирившись с собой, а одновременно и с крайней точкой универсума! Где бы она ни была.

И тогда точно слово в слово заключил: «Разумеется, если тем временем какая-нибудь рука человека из хулиганства не разобьет камнем стекло, витражи, если их не разобьют из разнузданности! В чем я вовсе не сомневаюсь, рано или поздно такой глупец найдется!»

ЭТОМУ ЗДЕСЬ НЕ МЕСТО… Но следует добавить… Если это кому-то покажется излишним или кто-то не одобряет отступлений, то пусть отвернется, пусть разглядывает собственные ухоженные ногти, пусть пудрит нос, пусть тщеславно рассматривает, какие у него красивые туфли, пусть занимается чем угодно, никто не рассердится, каждый сам знает, что для него лучше, красивее, целесообразнее… Так что, кто как пожелает, но добавить обязан: Берто Толентино, который всегда подписывался «Атентино», не треснул, словно стекло, как можно было бы ожидать.

Через несколько лет после завершения витража в Амальфи, среди летнего дня, он истек кровью – порезался в небольшом городке на славянской стороне Адриатики, работая над небольшим, но весьма замысловатым окном в одной скромной церкви.

Если взять в целом, то он всегда больше любил работать над небольшими витражами. Считал, что высота и ширина не имеют решающего значения. Всё же, даже если мы их перемножим, то получим всего лишь площадь поверхности. Настоящим вызовом для Берто Толентино была глубина. Кроме того, большие церкви и большие поверхности для витражей требуют большого числа мастеров, что неминуемо ведет к столкновению разных замыслов, каждый по-своему вводит свет в храм, притягивает лучи другим способом, вплетает, преломляет – а есть и наивные мастера, которые воображают, что они важнее дневных и ночных звезд. Поэтому Атентино имел при себе только помощников, и работу с другими мастерами он отвергал, соглашаясь только на те витражи, которые мог закончить сам.

ЭТОТ ПРИМЕР ВОСПРИМИТЕ СЕРЬЕЗНО! Вовсе не значит, что Берто Толентино работал только в незначительных церквях. Напротив, как-то раз он был приглашен в Страсбург, чтобы в тамошнем Кафедральном соборе Нотр-Дам поправить повреждения: голуби в нескольких местах разбили витражи – по необъяснимым причинам упорно били всегда одни и те же стекла, а вскоре и стекла, которыми заменяли предыдущие… Бывало и так, что внутри главного нефа Кафедрального собора Успения Богородицы, среди пестрого разноцветного стекла он натыкался на десятки мертвых птиц, больше уже не таких белых, ибо они в смертельной агонии бились в собственной крови. Иногда они продолжали взмахивать крыльями, обрызгивая ужасающихся верующих, застигнутых на коленях прямо во время молитвы, а служащих мессу рядом со святыми дарами священников окропляли кровью до колена, точнее, нижних краев альбы[18] или каких-нибудь других церковных одеяний… Между прочим, весьма дорогостоящих.

И поскольку это повторилось несколько раз, избранный, хотя и не освященный архиепископ Страсбурга Вильгельм фон Дист, склонный к тому, чтобы игнорировать рекомендации папы и укоренившиеся обычаи и даже давать мирянам на управление церковное имущество, решил собрать на торжественный ужин прелатов более низкой коллегии. Конечно же, они обрадовались, ибо при дворе у архиепископа они всегда хорошо ели, а потом до поздней ночи беззаботно болтали…

Тем более прелаты нижней коллегии были неприятно изумлены, когда на трапезе подали красиво расставленные, но совершенно пустые серебряные тарелки. Отполированная посуда сверкала. Разумеется, она художественно сделана и украшена… Однако многие пропустили обед для того, чтобы поужинать обильнее, да и притом прислуги нигде не было. Как говорят, архиепископ сказал собравшимся: «Вы бы тоже хотели ничего не предпринимать веками… Люди входят в церковь, чтобы очистить и успокоить душу. Если они убийцы – чтобы стереть невидимую кровь с лица и рук, а не для того, чтобы выходить из храма перепуганными и окровавленными! Хотите, чтобы церковь была пустой, как эти тарелки, ибо они, несомненно, и останутся пустыми, если вы позволите церкви опустеть! Я знаю, что лишь этот пример с ужином вы воспримете всерьез! Или вы мне найдете кого-то, кто витражи починит, или я из них всё повынимаю и ниши заложу кирпичом. Меня не беспокоит, что этим я нарушу вид Кафедрального собора! Ну, а теперь, прошу вас, угощайтесь, приятного аппетита! А чтобы у вас ничего не застряло в горле, я лично в архиепископском погребе выбрал вино, которое лучше всего подходит к этим угощениям!»

Тогда вошли трапезники и на каждых двух прелатов поставили по одному бокалу из самого тонкого стекла. Если сунуть в них нос, бокалы пахли отличным эльзасским мускатом, но так же, как и тарелки, были пустыми, без единой капли…

Тот поучительный ужин увенчался соответствующим напитком. Ибо прелаты нижней коллегии любезно отказались от предложения архиепископа закончить вечер каким-либо десертом: «Невероятно легким!» Вероятно, из-за того, что он не существовал. Один, известный как лакомка, даже сказал: «Не надо, прошу вас, уже несколько поздно, не сможем заснуть… В другой раз, а того, что было здесь, более чем достаточно». Вот и всё, что было сказано после ужина.

Соответственно, так бы все и закончилось довольно мучительно, если бы непредсказуемый архиепископ Вильгельм фон Дист не добавил при прощании: «Запомните, граждане Страсбурга гордятся своим Кафедральным собором, самым большим на свете. Сотни лет они ежедневно недоедали для того, чтобы их собор был красивее всех других. А вы так обедали только сегодня вечером. Не бросайте нашу Страсбургскую Богоматерь. Она нам доверена, чтобы мы за ней достойно ухаживали… Когда вы все закончите с витражами, займитесь бронзовыми ангелами над порталом. Я заметил, что они покрыты паутиной. А это значит только то, что они давно не летали и недостаточно двигаются. Повидайтесь как-нибудь с этими ангелами, уговорите их хотя бы по праздникам пролететь один-другой круг вокруг колокольни, людям будет приятно, дети будут радоваться, да и ангелы хоть немного расправят крылья, и в поздние годы их не будет мучить боль в пояснице…»

С ГУБКОЙ В РУКАХ… Уже той же ночью началась лихорадочная переписка страсбургской нижней коллегии прелатов с прелатами из других бискупий, которая ширилась и ширилась, а потом спустя три месяца из неаполитанского королевства вернулась рекомендация с именем Берто Толентино… Он был приглашен, ибо других желающих взяться за столь непростую задачу все равно не нашлось, никто не мог потратить столько времени на реставрацию, а кроме того, поговаривали, что эти места на витражах прокляты…

Прибыв, Атентино осмотрел Нотр-Дам Страсбурга. Сперва снаружи. Потом изнутри… Затем отправился в усыпальницу под храмом… Чтобы подняться оттуда наверх, где для этого были ступеньки. Дольше всего задержался на колокольне… Шел он очень медленно, шаг за шагом, как бы прощупывая, насколько надежны каменные плиты под его ногами, не провалится ли какая из них, всё время держал руки за спиной, сжимал и перекладывал из одной в другую кусок морской губки… Из инструментов у него была лишь та губка… Кафедральный собор действительно оказался огромным, но все затянулось еще и потому, что Толентино целый год обходил здание, каждый день с утра и до сумерек наблюдая, как перемещается солнце в разное время дня, как оно освещает церковь… Однако он точно так же смотрел, как голуби собираются в стаю и облетают храм, приземляются на плечи бронзовых ангелов и святых из ниши, ибо считал, что и они, голуби, составляют часть страсбургского Кафедрального собора, что это его неотъемлемая, пусть даже и «передвижная», часть… Только обойдя таким образом «полный годовой круг», он сказал, что может взяться за работу.

А когда спустя несколько дней прибыли его помощники и привезли всё, что ему в дальнейшем понадобится, он не переставал работать, пока не закончил то, ради чего его пригласили… И он не только внес необходимые исправления, но и обнаружил причину гибели голубей – витражи Кафедрального собора Страсбургской Богоматери были великолепны своей поверхностью, но в некоторых местах им не хватало глубины. Птицы гибли именно там.

Нельзя без последствий прыгать в морскую глубину. Тем более нельзя прыгать туда, где мелко.

КРАСИВАЯ СМЕРТЬ! Берто Толентино занимался решением вопроса достаточной глубины витража до самого смертного часа в этом маленьком городе со славянской стороны Адриатики, работая над небольшим, но весьма замысловатым окном в одной скромной церкви.

Нет, он не перерезал себе жилы на шее или вены на внутренней стороне предплечья. Он изрезал себе подушечки пальцев, упорно пытаясь вставить последний кусочек стекла, который никак не хотел лечь на предусмотренное место…

Он не сдавался, сначала не особо чувствовал боль, не обращал внимания на то, что кровь сочится из подушечки большого пальца правой руки… И из указательного пальца левой… Потом из третьего, среднего пальца правой руки… Не переставал крутить и вертеть в руках этот острый, последний кусок стекла, в то время как кровь из всех его пальцев капала и капала, образуя лужу, в которой он уже шлепал босыми ступнями… Вообще-то он всегда работал босым, желая почувствовать, как долго тепло солнца сохраняется на мраморном полу под самым окном до и после установки витража… Не переставал он работать около витража и тогда, когда совсем изранил обе руки… Не переставал, когда почувствовал, что боль глубоко врезалась в его ладони, растягивается и вместе с тем растет, и даже тогда, когда больше не чувствовал собственных пальцев, собственных кулаков, собственных рук до локтя, до плеч, до ключиц… Не сдавался, вертел и вертел в ладонях этот последний кусок стекла, снова и снова раня себя, полный решимости приладить его и под конец поместить в витраж! Терял кровь, но не сдавался! Чувствовал, что у него кружится голова, что вот так, стоя, он может заснуть… И все-таки не сдавался! Это церковное окно не было велико, но оно было замысловатым, сложным, а он обещал, что сделает его именно таким, как он его задумал и в прошлом году описал заказчику, в такой же летний день, словно осененный Божьим светом… В конечном счете он хотел сделать витраж не только таким, как от него ожидали, а таким, какой он сам от себя ожидал.

И наконец, весь окровавленный и потерявший почти всю кровь, он вставил стекло! У него хватило силы намочить одну из губок в ближайшем ведре воды и смыть с витража следы крови! Эту губку он все время держал наготове, считал недопустимым видеть на витраже, когда он засверкает, следы человеческих пальцев. И говорил своим помощницам: «Всегда старайтесь иметь при себе такую губку и оставляйте как можно меньше следов. Все должно выглядеть так, как будто возникло само собой. Не знаю, откуда у человека потребность ощупывать целый свет. Может быть, все-таки нужно кое-что оставить нетронутым!»

И у него еще было немного сил, чтобы слегка отстраниться, посмотреть в окно и сказать: «Неплохо! Красивая смерть!»

После этого он обессилел. Не упал, не потерял сознание, только упал на колени и под окном свернулся клубком, будто собирался поспать… Однако не заснул, еще некоторое время как бы бредил, время от времени дергая ногами…

Когда один помощник случайно вошел в церковь, Берто Толентино, которого звали Атентино и в котором оставалось еще немного жизни, проговорил: «В добрый час ты пришел, сам Бог тебя послал… Выйди за дверь и скажи мне, каков он снаружи? Глядя изнутри, я думаю, что именно здесь я сделал свой самый лучший витраж… В нем нет особенной высоты и ширины… Но есть глубина. Даже гораздо большая, чем отсюда можно увидеть…»

И последнее, что он сказал, с грустной улыбкой погружаясь в вечный сон: «Я доволен. Частично. Будь любезен, устал я, ты меня не буди, хочу немного отдохнуть…»

Но на самом деле последними словами, которые, нагнувшись к устам мастера, смог разобрать помощник, было: «Можешь ли ты мне сказать, откуда вдруг вокруг меня столько крови?! Не порезался ли я, как какой-нибудь новичок?!»

С ГУБКАМИ В РУКАХ… Помощникам едва удалось получить место на почти совсем заполненном старом кладбище того небольшого города на славянской стороне Адриатики.

Упрашивали и плакали, предлагали все деньги, какие у них были. Они не соглашались на то, чтобы Берто Толентино навеки почил на новом кладбище, откуда не видно открытое море, где нет никакого морского воздуха, где неподвижно стоит запах мертвецов и сгнивших цветов, даже тогда, когда давно уже не было похорон… Перевезти тело мастера на другую сторону Адриатики оказалось невозможно из-за жары, а в их небольшом городке нет никого, кто бы искусно владел ремеслом бальзамирования. Точнее, один-то был, но тот не мог избавиться, как говорят, даже от вони собственных гнилых зубов: если открывал рот, собеседник от него отшатывался… А если бы «imbalsamatore»[19] и был подходящим лицом, помощники не хотели, чтобы Атентино похоронили так далеко от лучшего сделанного им витража.

В конце концов, чтобы от них отделаться, на кладбище дали место, хотя это еще вопрос, действительно ли оно для захоронения или же это на самом деле узкая щель между двумя роскошными гробницами. Та, что находилась с правой стороны, была собственностью тамошней семьи торговцев, которая разбогатела на скупке дубленой кожи и сырого свинца из сербской деспотовины Стефана Лазаревича. Гробницы эти не только роскошные, вытесанные из камней, которые не боятся самых сильных ураганов и солнца, но еще и вместительные. Оказалось, что Атентинова могила настолько узка, что те, кто ее копали, не были уверены, смогут ли гроб с покойником положить «на спину» или же придется его повернуть «на бок». Слава богу, после обычной службы нигде ничего не застряло, и случилось так, что гроб «как раз» был впору.

А потом его помощники один за другим вместо цветов бросали в еще не засыпанную могилу комочки своих морских губок, те самые, которые Атентино требовал всегда иметь под рукой. Так они навсегда простились с мастером.

ОН КАКИМ-ТО ОБРАЗОМ ОБГОНЯЛ ИХ В СМЕРТИ… Узкая могила стала еще менее заметной, когда земля осела. Каменная плита, поставленная немного позже, казалась скромной, у же, чем обычная, хотя и красиво вырезанная. Это была работа одного каменотеса, некоего Домани, который одинаково старательно трудился и над песчаником, самым жалким из камней, и над гранитом, вечным среди скал. Домани был таков, его дело – сделать максимально все, что возможно, а остальное Господь рассчитал еще при Создании мира, так что, кто хочет, пусть к нему и обратится по поводу прочности памятника.

Итак, могилу Атентино едва можно увидеть между двумя большими семейными гробницами, но при этом все дивились, как она «получилась» такой грандиозной. И все члены дворянского семейства, как и члены семьи торговцев, все они ворчали и вертели головами, такие господа и такое большое состояние, а этот «между» никто и ничто, без рода и иностранных денег – он каким-то образом обгонял их в смерти!

Пока кто-то не догадался и не сказал: «А может, это из-за морской губки, которую бросали в могилу?»

Возможно. С тех пор благородные и богатые не допускают, чтобы среди них хоронили кого-то менее важного и менее богатого. Тем более новичка. Но они не знают, что тот, кто занят творчеством, – всегда начинающий. Даже если он знает, какая по счету его работа, он всегда начинает заново. Неважно, первый ли раз он взялся за перо, сколько раз обмакнул кисточку в краску или же сжимал в ладони последний кусочек стекла.

СООБЩЕНИЕ О ПОРАЖЕНИИ… Итак, не стало и стеклянных птиц. Члены конгрегации оглядывались, как будто ища помощи…

Пусть их предали каноник, пресвитер, звонарь, статуи святых, ангелы «al fresco»… А голуби в витражах могли бы – ведь ночное небо было ясным – так-сяк помахать крыльями, показаться хотя бы как контуры, чтобы смягчить черствое сердце королевы Джованны…

Пусть им изменили все: и одни, и другие. Но как быть с тем, что Христос на кресте, на центральном месте в храме, еще больше склонил голову – должно быть от стыда, – чтобы не видеть их гибель, коль уж не может помочь…

Это членов цеха поразило. И в определенном роде ознаменовало их поражение. Они знали, что стоит им передать свою бумагу хоть раз кому угодно и для каких угодно целей, не останется причин и в будущем этого не повторить, бумага станет доступна кому угодно и для чего угодно, она окажется под рукой у любого, кто за ней потянется, безразлично, из тщеславия или со скуки. Нет сомнений, что и инквизиция, рассматривая грех, не рассуждала бы иначе.

ЧУДО, ОДНАКО, ТЩЕТНОЕ… Ничто не могло помочь, даже то, что пару раз было слышно, как в церкви что-то капнуло…

Вот! И в третий раз слышно то же! Может быть, икона Богородицы, растрогавшись, уронила три слезы, стала чудотворной? Но гражданам Амальфи сейчас был необходим совсем другой вид чуда – каким-то образом избавиться от этой правительницы, то мокрой от пота, то окровавленной, решившей сжечь все, что они приобрели за многие поколения…

Нет, ничего не помогало, даже то, что было ясно слышно, как те слезы капнули… Хотя что есть, то есть – это большая честь, ведь только из-за них Богородица аж три раза заплакала. Если кто-то останется в живых, чтобы об этом чуде рассказывать, он сможет рассчитывать на многочисленных слушателей…

Но после этого, после тех едва слышных капель под зловещее потрескивание горящих факелов в руках солдат, наступила, взяла верх страшная тишина.

Нино глубоко вздохнул, чтобы его не выдал звук проглоченной слюны – несомненный признак того, что от страха, от беспокойства, принадлежащего более сильным, крепким, у него во рту все пересохло.

Ветеран у него за спиной, будто бы зная, о чем размышляет молодой солдат, попытался шепотом его ободрить:

– Это все ерунда… Будь храбрым, сынок.

ДО ТЫЛА, ТО ЕСТЬ ДО КОНЦА. Затем стало слышно, как перед церковью только сейчас начал появляться арьергард[20] похода, точно неизвестно, сколько повозок нагружено разными необходимыми вещами, но среди них была та, что с королевскими инсигниями[21]. Хотя для некоторых гораздо важнее то, что кроме скипетра, короны и мантии там находилось еще и вино…

Затем, когда эти бессчетные повозки остановились, стало слышно, как устало дышат волы и как та пара поэтов, охваченных вдохновением и погруженных в лирику, над головами присутствующих перебрасываются вот такими стихотворными строчками:

– Наконец-то!

– Где вы запропастились?!

– Мы тут уже стали как сушеные рыбы!

– Умираем от жажды! Спасайте!

– Выгружайтесь… Скорее…

– Бочки катите к нам поближе!

– Ни одной из них не пропускайте!

– Не отвергнем и малые бочонки!

– Выбивайте затычки, пусть хлещет вино!

– Еще вина!

– Дайте нам еще вина!

– И льда!

– А еще лучше снега!

– Нам много не надо, мы поэты, литераторы!

– Помогите! Уделите нам всего-то небесную снежинку-другую!

– А мы вернем вам стихами…

– Или сказкой обледенелой, чтобы до небес долетела!

«МОЖЕТ, ВЫ НАКОНЕЦ-ТО ЗАМОЛЧИТЕ…» – пробормотал тот, у которого поврежден копчик.

А потом рявкнул:

– Из-за вас, пьяниц, не могу даже толком смертельно болеть!

ГОРАЗДО ТИШЕ… Кто-то укрылся за повозкой летописца. Хотя это был шепот, летописцу даже не понадобилось прижаться ухом к полотну повозки, чтобы слышать один голос, разделенный надвое:

– Я надеялся, что так быстро мы не доберемся.

– Как видишь, ты ошибся. Осталось только, чтобы королева договорилась с владельцами мельниц, и каждый получит по листу.

– Я передумал, не хочу участвовать в этом…

– Боюсь, дружок, уже поздно… Ты должен что-то написать!

– И что?

– Откуда я знаю, моя роль быть для тебя ветром в волосах, рисовать красивую поэтическую картину, создавать у обычных людей впечатление, будто ты сопротивляешься насилию… Для большего, чем это, я и не призван. Вообще-то, мне уже надоело тебя обслуживать, по необходимости быть тем или этим. Всю жизнь на тебя работаю, чтобы ты представлялся как писатель… Больше не могу, прощай.

ТОТ ТРЕТИЙ ТОПТАЛСЯ СРЕДИ ПОВОЗОК… Любопытный, каким он и был, непрестанно тыкал во что-нибудь указательным пальцем:

– Что это за созвездие вон там наверху?

– Не известный ли это Лебедь? Неужели и древний Птолемей знал о нем?

– Это знак! Сегодня сами небеса сделали за меня выбор. Я должен взять в руку лебединое перо, об этом мне сообщают свыше.

– Неужели это светлячки залетели в Церковь Святого Духа и сверкают сквозь витражи? Я очарован этой картиной!

– А что это у меня под ногой?

ЧЕТВЕРТЫЙ ВЫСУНУЛСЯ ИЗ ПОВОЗКИ… И заткнул нос, чтобы ответить злорадно:

– То созвездие наверху, это Ворон… Целиком не видно… Это знак тебе, обожателю всего естественного!

– В церкви же не светлячки… Это факелы солдат, королева угрожает сжечь Амальфи, если они не сделают бумагу и не передадут ее. Уже чувствую запах обгоревшего человеческого мяса…

– А что до твоего последнего вопроса… ну, это не вполне литературно, это то, что остается после того, как вол поднимет хвост. Беда в том, что сейчас от тебя так воняет, что не понять, где кончается «то самое», во что ты вляпался, а где начинаешься ты.

ПЯТЫЙ И ШЕСТОЙ… Они больше не были настолько громогласными, но «воспевали» всё тот же предмет. Не будем говорить, какой именно, чтобы не раздражать тех трезвенников, которым это мешало…

ВООБЩЕ. Седьмому все это вообще не нравилось. Хотя в целом было не так уж и плохо… Но ему все равно ничего не нравилось… И он громко заключил:

– Вообще. Придется мне сменить работу.

И начал раздумывать о том, чтобы больше не писать… Разве что просто оценивать то, что создают другие. Возможно, это принесет ему больше удовлетворения от жизни.

ЛЮБОПЫТСТВО… Кто же это одним, но разделенным надвое шепотом вел разговор рядом с его повозкой? Летописец вылез наружу и застал лишь одного писателя, удрученного тем, что его волосы не развевались на ветру… Тот ему с отчаянием изрек:

– Я остался наедине с самим собой…

Летописец на миг подумал, не сказать ли ему что-нибудь утешительное. Но передумал.

ГРОМЧЕ! Хоть и весьма утомленный, тот, которого преследовали страшные сны, старался не заснуть – ибо он тут же окажется нагим на какой-нибудь поляне, засыпанной разными уже использованными перьями, которые кружат вокруг него… Для того чтобы друг за другом вонзаться заостренным концом в его тело. До тех пор, пока во сне он не превратится в птицу… И нельзя будет определить ни по внешнему виду, ни по голосу, что это за птица, если вообще кто-нибудь услышит ее крики…

И главное, что прямо перед пробуждением чья-то невидимая рука начнет его ощипывать и сделает еще больнее.

Поэтому старался не заснуть… Время от времени, хотя все тише и тише, призывая ту пару «просветленных» вином:

– Громче! Пойте, разговаривайте, прошу вас, как можно громче, а то я не могу сомкнуть глаз…

ДЕСЯТЫЙ… Он в своей повозке молчал, поэтому и другие о нем не слышали…

И сам ничего из всего этого не слышал, потому что не вынимал из ушей затычек из воска.

Если бы он и вышел из повозки, то не увидел бы, что происходит вокруг, потому что он жмурился.

И его бы никто не увидел, если бы заглянул в повозку – там было темно, один только он не имел под рукой никакого светильника, а в руке сжимал только наперсток. Из серебра.

А У ЦЕРКВИ СВЯТОГО ДУХА… Увидев, что помощи нет и не будет, процесс тайного голосования членов конгрегации был проведен кратко. Ровно столько, сколько необходимо, чтобы тот, кто читает, лизнул указательный палец, перевернул лист…

Слышался вздох-другой…

Потом как бы приглушенное всхлипывание…

Бормотание:

– E una puttana… Никогда… Всех нас погубила…

И еще несколько человек выразили свое мнение скорее молчанием, чем произнесли его вслух. Из-за эха в церкви, непрестанного повторения произнесенного и столкновения с новыми голосами возникла путаница:

– Stupido…

– Прикуси язык…

– Eccolo qui: stu-pi-do…

– Prego…

– Кому есть дело…

– Non sono muto…

А один выделился словами:

– Выхожу из дела… Хочет ли кто-нибудь купить мою долю? Отдаю недорого, но немедленно!

Потом кто-то воскликнул:

– Silenzio!

И когда эхо затихло, осталось еще только это:

– Придите в себя. Зачем ей слышать, о чем мы говорим, договоримся руками…

Бистерны, жернова, валы

Дворец из шелка

Прилив, отлив

Гранат, зерна

История

МЕЛЬНИЦА. Королева была оповещена: надо заплатить тысячу пятьсот пиастров. Раз уж она идет на всё, почему бы им не заработать побольше, почему бы не поторговаться…

Она согласилась без единого слова, и ей доложили, что выбрана лучшая мельница. И лучший мельник. Надежный. К тому же такой, который ничего не спрашивает. Можно начинать прямо сейчас…

Поэтому войско, которое только что окончательно подтянулось, тут же продолжило движение и направилось за город, где проторенные дороги заканчивались и начинались проторенные тропы… Добрались до строения, размеры которого в ночи было не разобрать даже при большем количестве факелов, даже если бы их держали в руках тысячи, а не всего лишь сотни воинов… Где-то здесь поблизости журчала невидимая вода, монотонно вращая лопасти гигантского колеса… По его величине можно догадаться, насколько огромно все, что оставалось за пределами освещенного факелами пространства.

Джованна вошла в мельницу, где старая одежда из хлопка, разрезанная на ленты, размачивалась в больших или маленьких мраморных бистернах для отстоя, потом ее пропускали через тяжелые каменные жернова, затем через железный вал с молоточками вместо лопастей, которые раздирали ее на еще более мелкие волокна, чтобы те потом снова сплелись вместе на ситах для сушки бумаги.

Из сотни воинов и десяти поэтов за правительницей в мельницу вошел только Нино, неся скипетр, мантию и корону… На него пахнуло затхлостью… Он огляделся и, не найдя другого места, положил скипетр рядом с обшарпанной стеной, а два других символа власти повесил на два гвоздя, изъеденных ржавчиной… Затем поклонился и вышел, пятясь задом.

ЧТО ПРОИСХОДИЛО ПОТОМ? Никто этого не видел, кроме неграмотного мельника Витала… Да и он вел себя так, будто такое случается каждую ночь, будто королева в длинной белой рубашке посещает его чаще, чем местные девушки в застиранных обносках, в заплатанной одежде, доставшейся по наследству.

Не обращая никакого внимания на знатную гостью, Витало молча выливал воду из бистерн и тер их мраморные стенки, чтобы на листах королевской бумаги не оказалось ни соринки с тряпок какого-нибудь оборванца, ни ниточки от старой одежды недостойных бедняков… Так ему было приказано, кто он такой, чтобы об этом раздумывать, это не его забота, нечто подобное он уже делал, и не один раз…

Недавно это стала особо важная булла папы Мартина V, тогда надо было изготовить лишь один бумажный лист, неповторимый, который невозможно подделать, так, чтобы от тканей использовалось только кружево, точнее, кусочек кружевной роккеты Его Святейшества…

С этой целью была сделана новая бистерна, небольшая, выдолбленная в камне, круглая по форме, облицованная майоликой… Сразу после этого в Амальфи прибыла комиссия, состоящая из трех кардиналов с бледными лицами, видимо, солнцу нелегко заглядывать за широкие поля красных шляп с пятнадцатью кисточками, свидетельствующими об их высоком положении…

Эта комиссия, любящая тень, должна была неустанно следить за тем, насколько правильно поступают с кусочком папского облачения, будет ли то, что является «humanum», успешно преображено в «divinum», другими словами, «sacrum», то есть сможет ли человеческое приблизиться к божественному… Однако неграмотный Витало, для которого все вышесказанное было слишком мудреным, запомнил кардиналов в первую очередь по тому, что они его после стольких трудов даже не поблагодарили… Как будто нет ничего проще, чем превратить кусочек кружева в лист бумаги… К счастью, размер этой буллы не оговорили заранее, так что ни излишков, ни обрезков бумаги не осталось.

Перед отъездом кардинальская комиссия из трех членов потребовала, чтобы круглую бистерну, облицованную майоликой, уничтожили. Витало до глубокой ночи стучал большим молотком, кувалдой… Он совсем не разбирался в теологических вопросах, но подумал, что это делается потому, что ничто божественное никак не должно быть связано с тем, что создано человеческой рукой.

МОЖНО СЕБЕ ПРЕДСТАВИТЬ… Никто, кроме Витало, слишком тепло одетого для этого времени года, не особо умного на вид, низкорослого, всегда с полуопущенной головой, с короткими конечностями, крепкими мышцами, да к тому же еще и кудрявого, будто он вовсе не человек, а баран… Никто, кроме этого мельника, не видел, что происходило дальше.

Можно себе представить, что Джованна вошла в первую бистерну. Спустилась по четырем мраморным ступенькам. Новая, только что налитая кристально чистая вода доходила ей до бедер. Вокруг нее были только отблески света и какие-то рыбешки, попавшие в бистерну из реки… Маленькая стайка испуганно перемещалась то туда, то сюда, потом разъединялась и сразу же опять собиралась, как будто подчиняясь приказу…

Джованна сняла белую ночную рубашку, в которой она путешествовала, рубашку, которая целый день соприкасалась с ее телом, прилипала к ее округлостям… Рубашка стала мокрой под мышками, пропиталась влагой промежности и по том мощного вороного коня, круп которого королева сжимала коленями и бедрами от Неаполя до Амальфи.

Никто, кроме Витало, не видел и того, что Джованна, как и любая обычная женщина, смывает пот и запекшуюся кровь с икр и ступней, исхлестанных колючими ветками ежевики. Кровь не только свою, но и израненного вороного.

Никто, кроме Витало и ее самой, не видел, как эти мелкие капельки медленно растворяются, умирают, чтобы исчезнуть, подобно кольцам клубящегося в воде красноватого дыма… Смытый пот больше нельзя узнать по запаху, а кровь, растворившись в таком количестве воды, стала настолько жидкой, что распознать ее по цвету было невозможно.

Никто кроме Витало не видел и того, как Джованна вышла из бистерны, поднялась по тем же четырем ступеням совсем нагая, чтобы потом надеть мантию, возложить корону, взять скипетр и снова стать Giovanna II Regina di Napoli, а также принять все следующие за этим официальные титулы.

Никто, кроме Витало, не видел и того, как в первой бистерне среди отблесков света и мальков осталась плавать белая ткань, ночная рубашка, которая то закручивалась, то протягивала рукава к столь желанному молодому любовнику Пандолфело Пископо… Чтобы обнимать… Раздевать… Прижиматься к его голой груди… А потом рукавами поднять свой подол до высоты бедер и теми же самыми рукавами обнять Пандолфо, пройтись вниз по спине… А затем резко схватить его сзади и до конца, без остатка, прижать к себе.

GIOVANNA II REGINA DI NAPOLI… Все только видели, как королева, когда только забрезжил свет, вышла из мельницы со скипетром, верхушка которого была в форме цветка лилии, с золотым венцом короны на голове и в полном блеске одеяния монарха…

Летописец выбежал вперед, вспугнув ранних птиц – синичек, воробьев, дроздов… И упал на колени… Потом, уподобившись тем придворным, единственная обязанность которых держать мантию монарха, чтобы та не волочилась по земле и не собирала всю грязь этой бренной жизни, поднялся на ноги и стал перечислять и торжественно объявлять все титулы королевы, чтобы и они не волочились, где попало… Он заранее радовался, уверенный, что в летописи похода это будет самая убедительная и грандиозная картина: взлетающие птички, цветок лилии, распускающийся на скипетре, рождение огненного солнца над горами, чье сияние умножают десяток зубцов золотой королевской короны, Джованна, облаченная в мантию, и ее титулы, величественно поднимающиеся над головами подданных…

И он тут, рядом! Правда, немного в стороне, но других поэтов, писателей, их нет вовсе! Лентяи только сейчас просыпаются, не протрезвевшие почесывают то темя, то задницу и поправляют те самые свои штучки, а потом той же рукой трогают и протирают глаза! Во всяком случае, летописец – это тот, кто увековечен! Да, это не очень учтиво, но он не смог сдержаться и сказал про себя: «Вот как я вас!»

Итак, летописец, встав на одно колено, произнес самым торжественным образом:

– Giovanna!

Затем в полупоклоне, еще услужливее, торжественно воскликнул, будто словами поддерживал все титулы Джованны. Начал прежде всего с имени ее дворянского дома, солидной ветви, из которой она происходила:

– Giovanna d’Angio-Durazzo!

И даже больше, совсем вытянувшись и радостно раскинув руки, насколько мог:

– Giovanna d’Angio-Durazzo! Regina di Napoli!

Слегка закинув голову, еще зычнее воскликнул:

– Giovanna d’Angio-Durazzo! Regina di Napoli! Regina titolare di Gerusalemme!

Затем еще выше, насколько позволял его голос, подавшись вверх всем телом:

– Giovanna d’Angio-Durazzo! Regina di Napoli! Regina titolare di Gerusalemme! Regina titolare di Sicilia!

Дополнительно придал голосу и телу то, что можно придать, встав на цыпочки:

– Giovanna d’Angio-Durazzo! Regina di Napoli! Regina titolare di Gerusalemme! Regina titolare di Sicilia! Regina titolare di Ungheria…

Бросив собственную шляпу, швырнув ее, измятую, на землю, встав на нее, чтобы еще хоть немного возвыситься, он продолжил:

– Giovanna d’Angio-Durazzo! Regina di Napoli! Regina titolare di Gerusalemme! Regina titolare di Sicilia! Regina titolare di Ungheria! Nonche contessa di Provenza, di Piemonte…

Королева, однако, грубо прикрикнула, почти как девочка топнула правой ногой… Так прогоняют надоедливую охотничью собаку: «Что вам нужно?! Прекратите! Не лезьте мне под нос! Я в вас не нуждаюсь! Могу сама носить то, что мне дано по милости Бога!»

Летописец скис, и фигура его, и голос сникли, в глазах появился испуг, он опустил голову, и отвернулся, и так двинулся назад, действительно став похожим на щенка с поджатым хвостом, и не то чтобы сказал, а скорее заскулил:

– Ваше величество, простите, я имел в виду все самое лучшее…

Ее новый возглас развеял любую возможность предположить, что это все недоразумение:

– Вы наконец отойдете в сторону? Или я должна пнуть вас под задницу?

Унижение было страшным. Не опусти летописец сконфуженно голову, в его глазах сверкнула бы ненависть. Почти как у собак. Ненависть, которая сначала незаметна. Собака будет, как и прежде, подлизываться, но точно так же и ловить момент, чтобы укусить хозяина за руку, а может, и вцепиться ему в горло.

И нужно добавить: причиной этой ненависти, которая никогда не истощится, было не то, что государыня не одобрила раболепие летописца, каждый слуга со временем привыкает к странностям господина: когда-то он бывает награжден только улыбкой, когда-то его вовсе не замечают… Причиной этой ненависти было то, что королева его прогнала на глазах у других, тех, которые тем временем пробудились, так что все остальные поэты и писатели наслаждались сценой, при которой присутствовали… Хотя большинство поступило бы точно так же, и сами бы точно так же побежали показывать свою сервильность[22], вот только летописец их обогнал, стал первым…

Так много усилий, да к тому же и предвкушаемое потрясающее описание пропали даром. Лишь бы теперь об этом не написали другие, чтобы над ним посмеяться.

НА СИТАХ… Всё, что происходило перед мельницей, видели все. Этого не мог видеть Витало… Он остался в мельнице, чтобы полусогнутым рвать рубашку на ленты…

Затем поднимать заслонки, вернув мальков через один из каналов в ближний поток. Стая мелких рыбок, казалось, едва дождалась – скользнула, снова рванулась к свободе, хотя вообще не знала, что ждет ее дальше вниз по течению…

А Витало в это время с большей частью воды пропускал остатки рубашки в другую, более мелкую бистерну… И через тяжелые каменные жернова… И в третью, еще более мелкую мраморную бистерну… Далее направил всё через еще более узкие канальчики… Между железными колесами, которые двигались на одном месте, осужденные на то, что, запряженные таким образом, они вечно грызут и едят собственный путь… Потом и под колесами, у которых вместо лопаточек молотки, которые в едином ритме колотят и колотят тряпье так же, как десятки прачек возле берега ударяют колотушками по тому, что они стирают на этой неделе, до тех пор, пока это нечто не станет совершенно белым…

Так ткань разбивается на мелкие волокна толщиной в волос, чтобы потом ее снова мочили и процеживали… Витало время от времени проверял густоту массы подушечками не особенно чувствительных пальцев, подливая какую-то заготовленную жидкость, которая не допускала, чтобы в этой каше образовывались комочки или пузырьки…

Королева и вся ее свита, разбившая лагерь возле мельницы, все они видели только то, как Витало выносит смесь в ведерках, разливая ее по четырехугольным ситам из равномерно распределенных, пересекающихся медных струн. Что касается тонкости и нежности, то лютнисты могли бы только мечтать о таких струнах на своих инструментах… Сита могли быть погружены в кашицу, а затем вместе с нею изъяты, но мельнику было сказано применить обратный процесс, и не его дело спрашивать почему, или уж тем более возражать.

Решета уже горизонтально положили на высокие треноги, и все это было похоже на ряд стоящих письменных столов с пористой поверхностью, расположенных под мельничным крыльцом. Ни в коем случае не на солнце, потому что бумага может пересохнуть и покоробиться, ни в коем случае не в густой тени, потому что там бумага может через определенное время забродить…

Королева и вся ее свита, разбившая лагерь возле мельницы, все это видели и с огромным интересом рассматривали, как излишек воды стекает каплями, а заново переплетенные волокна хлопчатой рубашки сушатся на ситах – медленно превращаются в листы хлопчатой бумаги и становятся удивительно мягкими…

А потом наблюдали: стоило листу хоть немного свернуться и с лицевой стороны едва затвердеть или, можно было бы сказать, схватиться, как тут же Витало его ловко переворачивал, чтобы влага с листа стекала и с другой стороны, с бывшей лицевой. Итак кто знает, сколько раз он осторожно перелистывал их, словно читая что-то невидимое.

В конце концов он все листы один за другим отнес куда-то за мельницу, где было тихо и безлюдно… Прицепил их к протянутым веревкам, чтобы их баюкали только звуки природы – летящая пчела, шорох черепахи в траве, да трава, которая неслышно прорастает… Хотя тот, кто обладает очень хорошим слухом, без колебаний засвидетельствовал бы, что когда трава растет, она с ревом прорывается наверх, разрывая землю корнями и побегами…

МОЛЧАНИЕ… Один из писателей из сопровождения королевы все же заглянул за мельницу… И нашел, что эти листы похожи на те нижние юбки, среди которых он в Неаполе в свое время спрятался… Это когда разгневанный купец гнался за ним с длинной линейкой в один локоть – такой отмеряют самые хорошие ткани, – с тем чтобы снять мерку с кожи у него на спине… Да, именно те нижние юбки, среди которых он прятался гораздо дольше, чем требовалось, глубоко дыша даже тогда, когда воздуха стало достаточно… Хотя, может быть, эти развешанные листы больше напоминали большие носовые платки.

Вот что подумал тот писатель, но ничего не сказал, не хотел, чтобы летописец записал его слова.

МАЛЕНЬКАЯ ЖИЗНЬ… Земля под мельничным крыльцом, точнее, под решетками на высоких треногах, осталась влажной и была влажной еще долго.

Одна из самых мелких рыбешек не вернулась в водный поток из первой бистерны. Она каким-то чудом избежала и перемалывания жерновами, а потом и металлическими гвоздями, и удары молоточками – теперь она барахталась в остатке воды, накапавшей из бумаги.

Витало очень бережно взял рыбку в руку. Осторожно сложил пальцы. Спустился к берегу. Разжал пальцы и выждал, когда маленькая жизнь расхрабрится и оттолкнется от его ладони… Кто знает, из какой рыбьей семьи она была и кем станет, когда вырастет!

А чтобы рыбке стало хоть чуть легче в самом начале жизни, Витало тыльной стороной руки слегка толкнул с камня одну жабищу, такую старую, что уже ничего не боялась, только сидела, как будто бы окаменев, и поджидала добычу. Жаба прыгнула на ближайший лист цветущей водяной лилии, но утопила его своей тяжестью, а затем отскочила на какой-то другой камень, который согласился ее терпеть.

На этом работа Витало была закончена. Досюда. Сколько потребуется развешенной бумаги, чтобы «созреть», – дело природы. Потому как в этом году все немного другое: гранатовые деревья дали тускло-красные плоды и притом раньше, чем обычно, а почерневшая ежевика на колючих ветках запоздала и поспела тогда, когда большинство людей ее уже не ждало…

LA GRANDE TENDA DELLA REGINA… Впрочем, сразу после выхода королевы из мельницы солдаты начали ставить для нее шатер, чтобы прислуга могла его обустроить внутри… Летописец, после того как немного пришел в себя, замыслил новую грандиозную картину…

Начал он так: «La grande tenda della Regina был поставлен перед мельницей…»

Затем написал: «Есть дворцы в итальянских городах-государствах, которые, хотя и построены из кирпичей или камня, намного меньше, чем переносная палата нашей прославленной правительницы, и по сравнению с ней они просто лачуги…».

Тут он с воодушевлением продолжил: «Это по сути дела замок из самых прекрасных тканей. Шелковые портьеры белы, как зимняя пурга в альпийских низинах, от них веет дыханием ветров… А что стелется на землю? Цвета ковров горят ярче, чем осенние тосканские поля… А свод шатра в дневное время? Он прошит золотыми нитями, и вы чувствуете себя в Остии в весенний полдень… А ночью? Свод шатра темнеет, невидимые слуги разворачивают и натягивают другой, прошитый серебряными нитями, ночное летнее небо над Палермо находится гораздо ниже этого полотняного крова…»

И после короткой передышки решил дописать даже будущие события, возможно, и потому, что не смог удержаться от подражания Гвераци, тому самому пророку: «Шелковые двери-шторы, которые могут смутить всех, кого королева принимает, раздвигаются в разные стороны… Правительница находится посреди этого шелкового лабиринта, многим визитерам она отказывает, однако ее интересует, как составляется летопись ее кампании… Мое лицо и руки сотни занавесей, я ступаю по ковру, на изготовление которого мастерам потребовалась целая жизнь, а может быть, его ткали даже несколько поколений, я с гордостью иду известить королеву о том, как продвинулось дело, готова ли бумага для ее любовного письма… Если бы я только мог, снял бы со своих плеч голову и носил бы ее под мышкой так же, как рыцари, приближаясь к суверену, смиренно держат парадный шлем с перьями редких птиц…»

И так далее, несомненно, в той же возвышенной манере летописец продолжил бы создавать великолепную картину… Как вдруг она испарилась… В шатер вместо него, аристократа слова, вошел… Ему противно выговорить, а тем более записать его имя… В шатер вошел тот почти безбородый сопляк: Нино!

НОГИ, ОТ КОЛЕНА ВНИЗ… Ниже колен обе ноги королевы все еще были исцарапаны, то тут, то там снова появлялась кровь, раны от ударов колючими ветками ежевики, полученные во время путешествия верхом до Амальфи, заживали не быстро…

Будем откровенны, она не приказывала Нино, чтобы он прибыл к ней из-за этого. Велела позвать его, потому что хотела скоротать время, пока она ждет, когда бумага будет готова. А возможно, не хотела рассуждать с летописцем, как ему описать шелковые портьеры, шелковые ковры и шелковый свод своей переносной палаты. Пусть он пишет, что хочет, пусть пишет о шелке и вечной смене времен года, ей требуется нечто более шелковое, ощутимое, неповторимое, некаждодневное… Нечто непорочное, что до нее еще не пробовал никто… И немедленно! Разумеется, не следует забывать, из-за чего она здесь – из-за бумаги, любовного письма и влюбленности в Пандолфо Алопо… Но ей потребуется еще несколько дней, пока все это не осуществится, в конце концов бумага должна «созреть»… Таким образом, пока это не произойдет, не будет лишним немного «освежиться»… Молоком! Есть ли что-нибудь, что может развеселить больше, чем молоко в кувшине, поднятом обеими руками так, что оно стекает по подбородку и скользит все ниже…

Вот почему в тот день, в ожидании, когда бумага будет готова, она как бы равнодушно спросила:

– Забыла, как звали того молодого солдата? Ах да… Нино… У меня для него кое-что есть, позовите его… Что вы на меня смотрите?! Я жду слишком долго! – И поэтому Нино привели к шатру. Все на него поглядывали так, будто прощаются с ним навсегда. Ему было сказано, чтобы дальше он шел сам. За шаг до того, как он собрался ступить в шелковый лабиринт, тот ветеран опять оказался у него за спиной и добронамеренно шепнул ему:

– Сынок, внимательно смотри, что делаешь… Не заблудись… Третья ошибка может стать для тебя роковой… Я тоже не рад, что запомнил тебя благодаря этому.

Слышал ли его парень – вот вопрос. Он зашел в складки вздымающегося шелка с бледным лицом, белый, как и сам шелк, хотя королева, вероятно, сказала: белый, как только что надоенное молоко! Он не осознавал, как долго все это длилось, пока не дошел до центра шелковой палаты.

Распахивал портьеры, плутал, слышал, что королева, как заигравшаяся девочка, выговаривает слова каким-то особым образом:

– Я здесь!

– Сюда!

– Еще немного вперед!

Он был бледен, пока плутал, но, когда приблизился к королеве, лицо его совершенно покраснело. Она лежала на чудесных коврах с вытканными на них лилиями, лишь слегка прикрытая своей накидкой монарха. Скипетр находился в отдалении от ее рук, золотая корона была отброшена чуть дальше обнаженных ног королевы…

А те ноги… А те икры… А те икры и те ступни… Он сразу увидел: они были поцарапаны хлеставшими ее в дороге ветками ежевики… Белые передвижные шелковые стены были в точках от капелек крови, видимо, после соприкосновения с незажившими ранами…

Нино действительно покраснел, но как будто вообще не понял, почему королева зовет его. И сказал:

– В доме для сирот… Когда нас пороли… Самым лучшим бальзамом был гусиный жир, вымоченный в девяти водах… Его нам приносила одна добрая повариха, ей было жалко, когда нас били до полусмерти… Если прикажете, я бы мог сказать, как его сделать…

Некоторое время она смотрела на него… Могла сказать: эти бабушкины лекарства меня не интересуют… Могла сказать все что угодно, на то она и королева… Однако сказала:

– Подай мне скипетр… Будь добр!

А когда он протянул ей требуемый скипетр, она взяла его за верхушку с лилиями и распорядилась:

– Сильнее сожми!

И в тот момент, когда и она, и он схватились за скипетр из позолоченного металла, она резко потянула его, тем самым приблизив Нино к своему лицу, и прямо ему в губы прошептала:

– Теперь можешь его отпустить! Я согласна, принеси мазь… Ты вотрешь ее в мои раны… И пусть поторопятся с приготовлением! Я страдаю!

Он не ушел – умчался. Не искал проходов между стенами из шелка. К изумлению и испугу невидимой прислуги, прошел через них без препятствий. Оставил ее лежать и ждать со скипетром, который она держала вверх ногами.

НОГИ, ОТ СТУПНЕЙ ВВЕРХ… Выше ступней, точнее, от самых ступней, через суставы, по икрам обеих ног…

Этими параллельными путями он поднимался то по одной, то по другой дороге, понемногу нанося на ноги вымоченный в девяти водах гусиный жир. Потребовалось время, чтобы найти мазь в Амальфи, приготовить по рецептуре, но это ожидание, похоже, окупилось и для нее, и для него.

Она, вопреки ожиданию, не пила молоко… Она в него медленно заходила, в такой же последовательности, в какой Нино прикасался к ее телу – сперва лишь ступни, затем по щиколотки, потом до середины икр, дальше – до колен, затем выше колен… Входила в молочное озеро, нетерпеливо ожидая, когда оно дойдет ей до пояса, до живота, до груди, до горла, до подбородка, до губ, над головой, над разумом, вопреки разуму…

Он, вопреки ожиданию, потому что это не была небольшая помощь от того, кто знал, что значит порка и что значат раны от порки… Он прикасался к ней ладонями. Сейчас лицо его приобрело темно-красный оттенок. Впервые в жизни он открывал для себя женщину… От ступней… Через фалангу большого пальца… От середины икр… До колен… А потом выше колен, к тому месту, где встречались две дороги…

И надо признать, она тогда сказала:

– Нино, остановись… Выше ежевика меня не хлестала…

И надо признать, немного позже добавила:

– Я люблю Пандолфело… Хочу, чтоб ты знал, это у нас произошло только из-за того, что бумагу долго ждать…

И надо признать, она еще сказала, правда, слишком поздно:

– Нино, остановись… Не то чтобы я не хотела… Если ты продолжишь, должна тебе сказать, что своим любовникам я не оставляю возможности рассказывать, как они мной овладели. Они молчат потому, что не могут выговорить ни слова! А не могут, потому что среди живых их больше нет!

Он, однако, не мог сдержаться, а тем более удалиться и продолжал ладонями наносить с внутренней стороны ее бедер вымоченный в девяти водах гусиный жир… Он был уже не парнишкой, а мужчиной, взрослым человеком, Нино…

Ведь королева как раз выдохнула его имя:

– Ни-но!

И гораздо менее ясно:

– Ты оказался там, откуда нет возврата.

После чего она снова сжала перевернутый скипетр из позолоченного металла, который оказался у нее под рукой.

ИЗМЕНЕНИЕ ЧИСЛЕННОСТИ… Это было слышно через шелковые стены-портьеры и за пределами шатра… Точнее, кто-то старался услышать, а кто-то делал вид, что не слышит… Первые считали, что не особенно хорошо все разобрали, можно было бы сказать и что-то более чувственное, сделать больше вздохов… Другие считали, что даже слишком долго слушали, кое-какие слова не поняли, а некоторые им не понравились… Так оно и бывает в жизни. Мало людей, которые скажут: «Все было как раз в меру!» Каждый хотел бы, чтобы чего-то стало больше. Или меньше. У каждого свое мнение. И свое толкование. И комментарии… Короче говоря, он сам высказался бы лучше! Наконец настал момент высказаться, особенно если он принадлежит к тем, кто невидим и не должен представляться по имени.

Тот пожилой солдат прошептал:

– Я сделал, что мог… С первого же дня службы было ясно, что паренек погибнет… Приказ есть приказ… Э-э, сынок, сынок… Теперь придется провести старость, стараясь тебя забыть.

Хотя это ничем не подтверждено. Никто не знал, что стало с Нино. Только повар получил распоряжение об изменении численности – с того дня готовить на одну порцию меньше.

Да и повар не стал спрашивать, кого точно и из-за чего нет. Это не его забота. А ему только легче… Что?! А разве о нем кто-то заботится?! Поварам и без того редко уделяется внимание, их никто не вспоминает в описаниях походов, а обед-то надо готовить каждый день, кормить столько солдат, чтобы они сытыми шли убивать до ужина, который должен быть всегда горячим. Хотя человек, который однажды начнет убивать, никогда не знает, когда остановится, поэтому и ужин должен разогреваться по нескольку раз…

Причем на этот раз требуется приготовить пищу и для поэтов, писателей… Только уж очень эти литераторы привередливы, стоит им открыть рот. Каждый любит есть что-то особенное, а что-то другое ну никак не может, от этого его тошнит, от того изжога, и поел бы с удовольствием, но в настоящий момент ему нельзя… А та пара, которая без передышки выпивает, сделала замечание. Обняв друг друга, они в один голос сказали:

– Ну вот опять?! Что за ремешок торчит из чечевицы! Неужели нет ничего, что больше бы подошло к вину? Что имею в виду?! Ну, например, жареную козлятину!

Летописец зафиксировал только это, должно быть, завидуя, а про исчезнувшего молодого солдата умолчал: «В те дни ничего существенного не происходило…»

И вспомнив то, что не упомянул, поспешил добавить, слава Богу, что еще никто не читал и промаха не заметил: «Раны королевы залечились! Озаренный радостью, едва дожидаюсь только того, когда бумага будет готова, и этот поход мы окончим так же триумфально, как он и был начат!»

ИЗЛИШЕК… К началу очередной недели получено одиннадцать листов. Это могло означать только то, что приблизительно десятую часть бумаги составило нечто, что не было ночной рубашкой королевы… Что именно, будет еще только установлено, «Congrega dei Cartari» заработала свою репутацию благодаря тому, что ничего не оставляла на волю случая или догадок.

НО ДО ЭТОГО… Бумага дополнительно выбелена и разглажена песком с ближайших морских отмелей. Для того чтобы это сделать, Витало каждый лист один за другим выкладывал на доску и посыпал горстью песка, а потом без малейшего давления часами нежно качал доску, а вместе с ней песчинки перекатывались слева направо, справа налево. Так же, как и море легонько качает свои волны слева направо, справа налево вдоль песчаной отмели во время приливов и отливов, шлифуя камешки, кусочки керамики, глиняные кувшины, питосы[23] и амфоры, осколки стеклянных бокалов, чаш, и лакримарий[24]…

Он все это повторил и на следующий день, высыпая новую горсть песка на другую сторону каждого листа… Тот же самый песок он никогда не использовал дважды.

ПРОВЕРКИ… Затем бумага тщательно проверялась в несколько заходов и несколькими способами. Первым это делал один слепой человек, которого владельцы мастерских нанимали именно потому, что он ничего не видел и все другие органы чувств были у него обострены.

Интересно, что так же, как говорится, что сытый голодного не разумеет, в этом случае можно было бы сказать, что те, которые видят, не верят тому, кто не видит. Хотя услугами слепого человека члены конгрегации пользовались годами, они никогда не упускали возможности заново перепроверить, не изменилось ли что за прошедшее время. И тогда они прибегали к новым комбинациям: один стол переставляли туда, а какие-то стулья сюда… Просто с ног сбивались от усталости.

Слепой человек, как и всегда, прибыл без провожатого, помогая себе лишь тростниковой палкой. Он не смущался и знал наизусть, где что находилось раньше. Приподнял палку, легонько постучал тут и там, потом усмехнулся:

– И в прошлый, и в позапрошлый раз ваша расстановка была гораздо лучше. Я бы посоветовал без особой необходимости ничего не менять. Оставьте там же, где есть, а то можете споткнуться о мебель и ушибиться.

Поскольку бумага была для королевы предметом крайне важным, один из членов конгрегации все-таки пожелал устранить любые сомнения. Кто его знает, может быть, слепой человек внезапно прозрел, стал видеть, а может, хочет подложить им свинью, может быть, начал смутно догадываться, что вокруг него, и другие его органы теперь не столь тонки, как раньше… Поэтому он разулся и, ступая совсем тихо, как только можно, подошел к слепому…

Но и эта проверка закончилась насмешкой:

– Опять мне перед лицом рукой машете… И мне опять приходится вам говорить, что я этого не вижу, однако чувствую по движению воздуха! Впрочем, если бы я и прозрел, будьте уверены, я бы с вами не работал!

Тот член конгрегации сделал шаг назад и голым пальцем правой ноги врезался в ножку ближайшего стула и застонал. Насколько это болезненно, мы все знаем, не нужно описывать.

Слыша стоны бедняги и видя, как он ковыляет, на третью проверку никто больше не отважился.

ПРЯНОСТИ… Слепой человек понюхал бумагу, а затем сказал прямо в лицо присутствующим, что по их дыханию он знает, где кто находится, большинство недавно пришли из дома после того, как закончили семейный обед.

– Будьте любезны, вы, в середине, посторонитесь, я не могу так работать, от вас очень пахнет… Не понимаю, почему ваша жена добавляет в еду столько дикой черемши[25] и чеснока, с пряностями нужно обращаться внимательнее.

– Вы, слева, передайте женщинам, что нарезанную душицу можно добавлять больше…

– А вашей супруге… Да, я вам говорю, вам, с крайней правой стороны… Вашей супруге передайте мои поздравления, к барашку она добавила ровно столько шалфея, сколько нужно, передайте ей мое восхищение…

– В листах бумаги есть запахи пота и крови…

– Хм, тут еще что-то, чует мой нос, но не могу определить…

СО ВКУСОМ ЕЖЕВИКИ… Затем лизнул каждый листок бумаги и сообщил, что говорит ему орган вкуса:

– Немного соленый…

– Пот женский…

– Но есть и тот, что от галопа погоняемого жеребца, я почти уверен, вороного…

– О крови я уже сказал, что она и человеческая, и конская…

– Преобладает человеческая, речь идет о женщине. Среднего возраста.

– Но я как будто бы чувствую и вкус одного-двух зернышек ежевики…

– Погодите, погодите…

– Теперь я уверен, этот лист бумаги, несомненно, горчит…

ПОДУШЕЧКА УКАЗАТЕЛЬНОГО ПАЛЬЦА… Затем он прикасался к листам:

– Совершенно!

– Нигде нет даже мельчайшей неровности…

– Хотя на этом месте, здесь…

– Да, тут, под пальцами у меня как раз что-то застревает!

СЛУХ… Напоследок он поднес бумагу к уху и слегка ее согнул, чтобы сказать, что он в ней слышит:

– Состав следующий…

– Женская ночная рубашка, которая развевается на ветру…

– Но не шуршит, что означает только то, что от пота она прилипла к телу владелицы…

– Удары копыт…

– Пот и кровь, они стекают…

– Слабо слышу звуки от ударов ветками ежевики…

– Дыхание волов…

– Скрип колес…

– Кто-то беспрестанно ворчит, это не святой бог, не могу разобрать…

– Кто-то где-то позади резко перестал играть на лютне… Мне едва удается расслышать, должно быть, это странствующий лютнист, покидая Амальфи, приговаривал: «Я не закончил, но вы могли заплатить и за то, что я начал, я же не виноват, что в ваш город вошло войско…»

– Хм, не знаю, интересует ли вас то, что он еще сказал…

– Опять же, заинтересовало бы вас или нет, вы платите мне, чтобы я вам сказал всё, что могу узнать, не так ли? Хотя вам это будет неприятно… Добавил: «Какие дилетанты?! И не знаете, что я вам играл!»

– А потом лютнист объяснил: «Это был маэстро Джованни Мацуоли, известная „Двенадцатая табулатура для лютни“, завершающая и самая трудная… Я сейчас просвещу вас на этот счет, если вы вообще в состоянии понять то, что я скажу на прощание… От „Первой“ до „Десятой“ композитор Мацуоли каждую табулатуру писал на один палец выше… Просто для себя самого, изумительный опус… Однако на этом он не остановился и создал „Одиннадцатую табулатуру“, для исполнения которой недостаточно десяти пальцев лютниста – нужна еще душа исполнителя, которая должна находиться то там, где гриф инструмента, а то переплеталась со струнами… А потом он сочинил „Двенадцатую табулатуру“, где кроме пальцев и души лютниста должна участвовать и душа того, кто слушает мелодию, без нее она не закончена, чего-то ей недостает».

– Не знаю, что сказать, но моим делом было передать вам то, что я чувствую. Тот лютнист, ей-богу, был весьма сердит на вас… Если я смею заметить, возможно, не только из-за денег. Скорее из-за того, что его музицирование никто не описал, ни одним словом не похвалил!

– Кроме этого мы имеем еще и молчание прислуги… А потом следует бормотание. И всезнающие комментаторы. Правда, анонимные.

– Пожалуй, это всё. Наиболее важное. Это последнее я, в сущности, считаю совсем неважным, да уж ладно с ними, чтобы потом никто не сказал, что я о чем-то умалчиваю.

– Моя оценка – бумага исключительная!

– Кроме этого листа, который звучит… Звучит так, будто кто-то, уж извините, чавкает, как баран!

И ЕЩЕ СЛЕПОЙ ЧЕЛОВЕК СКАЗАЛ… Другими словами, сделал вывод:

– Вот почему у вас избыток листов бумаги. Туда, кроме рубашки, еще много чего попало.

А прощаясь, добавил:

– Когда ходите, смотрите под ноги!

Пробормотал как бы себе самому:

– Они думают, что всё видят.

НА СВЕТ… За все, что можно увидеть, отвечали сами члены цеха, бумага внимательно рассматривалась через увеличительное стекло.

Затем через нее смотрели на свет, подняв к небу… В частности, и для того чтобы узнать, насколько просвечивает солнце, и еще больше – насколько глубоко бумага впитывает свет. Ибо и неполная стопка листов должна вести себя как лучший мрамор и оставлять впечатление, что она не просто «впитывает» в себя свет, но и частично «излучает» его в течение ночи. Кто видел белый мрамор из Каррары, знает, к чему стремились производители бумаги без изъяна…

Затем один за другим были рассмотрены все листы под различными углами для того, чтобы установить, сделан ли, как требуется, особый водяной знак цеха. Он был действительно необычный, нигде не изображали такие знаки, как: крест («croce»), корона («corona»), лилия («giglio»), шишка («pinnocchio»), меч («spade»), знамя («bandiera»), трезубец («tridente»), олень («cervo»), конь («cavallo»), вампир («mannaro»). …И вообще, любой похожий знак, который часто использовался другими мануфактурами.

На бумаге из Амальфы изображали контуры мальков («novellame»), которые плавали на листах, подобно рыбкам в воде первой бистерны на мельнице. Они появлялись то тут, то там, иногда это были всего два малька на одном листе… И блики света… На другом листе уже собиралась стайка… А под ними виднелись их робкие тени… На следующем листе стайка разделялась и расплывалась, чтобы покинуть бумагу, минуя край листа… Это был тот особый водяной знак, тайну которого цех долго сохранял в секрете.

Хотя казалось, что теперь, когда уступили неумолимой королеве, все это больше и не имеет какого-то особого смысла… Возможно, бумагу действительно нужно производить в как можно большем количестве, как делают это все другие. А водяной знак мог бы быть попроще и всегда поставленным на одном и том же месте, а не перемещаться.

До этого, имея в виду всё еще действующие критерии, десять листов были одобрены на самом верху конгрегации – они могли носить знак того, что произведены в Амальфи.

Один лист отвергли как несовершенный. Говоря точнее, он остался в стороне.

К тому же он содержал какой-то неопределенный запах.

И какую-то горечь.

И в его ткани была замечена грязь, что-то такое, как пылинка, чешуйка, место, которое недостаточно «впитывает» и тем более «задерживает» свет…

Ах да, в нем чувствовалось и нечто весьма неприличное, «primitivo».

ОДИН ТОЛЬКО ВИТАЛО МОГ ОТВЕТИТЬ… Из-за чего произошло такое отступление от предусмотренных норм?

Он что-то знает, возможно, что-то скрывает.

– Зовите его!

И когда Витало позвали, он пришел с опущенной головой и признался, что ел дикий гранат, в этом году тот созрел раньше обычного…

Но делал это довольно далеко от бистерни, оправдывался он…

Не может быть, чтобы в бумажную кашу что-нибудь попало, никогда раньше с ним такого не случалось, да он даже и не дышит, когда работает на мельнице…

Однако никто не слушал его отговорок. Как он посмел? Так вот оно, значит, что непонятно на запах, жгуче на вкус, морщинисто на вид и шершаво на ощупь, а на звук, как будто кто-то чавкает с набитым ртом, это была частичка семени дикого граната… И к тому же это место на бумаге отличается по цвету, оно не такое белое!

Витало не только сильно отругали, но ему вообще не заплатили за сделанную работу. Он же выговоры и денежное наказание принял спокойно, так, как свойственно людям, которые привыкли к тому, что другие всю жизнь им недодают. Единственное, о чем он попросил, это оставить ему испорченный лист. Даже предложил его выкупить. Он уже долго копит деньги и накопил уже целую пиастру…

Вот сейчас он ее принесет и высыпет перед членами цеха. Он держит ее в ступке, потому что там одна мелочь… Он не обманывает, пусть они сами пересчитают всё до самой мелкой монеты.

Ему ответили:

– Об этом не может быть и речи! Чтобы ты уничтожил репутацию, которую мы зарабатывали годами! Да и вообще, на что он тебе?! Насколько нам известно, ты неграмотен!

ПОЭТЫ, ОБОБЩЕННО ПИСАТЕЛИ…

Теперь могли приступить к делу поэты, обобщенно писатели, весь их десяток, чтобы сочинить письмо, против которого Пандолфело Пископо не сможет устоять. Каждый получил по одному листу.

Предложения и попытки оказались разнообразными, однако ни одно из них королеве не понравилось. Пусть они и утверждали, что могут описать все, пусть они были высокого мнения о своих произведениях, они ничего не смогли привнести от себя. Только строчки слов – или сваленные в кучу, или аккуратно сложенные, – но в них не хватало самого главного, той проникновенности, которая может затронуть не только пальцы, но и душу получателя любовного письма.

А некоторые сочинения не имели никакой связи ни с Джованной, ни с Пандолфо. Впрочем, читателю будет нетрудно самому дать оценку:

НАСЛЕДНИК ПЕТРАРКИ… Первый был не только измучен дорожной тряской, но и потрясен до глубины души оскорблением. Первый – с разбитым копчиком и с разбитым сердцем – обиделся еще с самого начала пути, и все потому, что королеве недостаточно его одного, лучшего из лучших, – это и оскорбило его еще больше…

Он написал похвалу самому себе, где заявил, что Франческо Петрарка на смертном одре приподнялся на локтях лишь для того, чтобы из последних сил похвалить одно из его стихотворений, и сказал, что теперь он умрет спокойно, ибо у него появился достойный преемник… И довольно многословно описав все это, как бы делясь своей тайной, сказал, что он утомлен и больше не может!

Тем не менее на замечание других, что ему исполнилось всего пять-шесть лет, когда Петрарка скончался, он воскликнул:

– С кем я осужден разделять свой век!

ПОТРЕБИТЕЛЬНАЯ СТОИМОСТЬ… Тот длинноволосый, расставшийся со всеми своими иными личностями и вынужденный теперь быть только поэтом, не показал себя с лучшей стороны, его сочинение получилось нудным и высокомерным… То, что он написал на бесценной бумаге, можно было в лучшем случае подсунуть под что-нибудь жареное, чтобы впитался излишек жира…

А это само по себе немало – только один такой лист превращает обычное мясо или жареную дикую утку в пищу богов! Амброзия и нектар с Парнаса, возможно, даруют бессмертие, но могут наскучить. Но даже тот, кто внимательно следит за своим здоровьем, не имел бы ничего против того, чтобы у него на столе время от времени появлялись румяные ростбифы или хрустящие жареные утки, полежавшие на листе бумаги, чтобы стать более постными.

ОБО ВСЕМ… Третий затерялся в мыслях, увлекся природой, порхая, словно бабочка… Оказалось, что в письме он писал обо всем, но только не о том, ради чего был нанят… Когда ему напомнили, он грубо пробурчал:

– Ну и что?! Я тоже не всемогущ!

ЧТО БЫ СКАЗАЛ ОВИДИЙ… Четвертый, хоть и требовал, чтобы ему заплатили заранее, всего лишь что-то черкнул пером, сказал, что не хочет быть сводником, а позже, после обеда, добавил, что на нечто подобное никогда бы не согласился, даже если бы ему грозила голодная смерть…

Затем, утонченно отрыгнув, продолжил о том, что все это неприлично, что это оскорбление для него и для всего поэтического Пантеона, что он не может работать по заказу… Ему всегда чуть-чуть не хватает, чтобы его увенчали лавровым венком, а однажды его почти что допустили до участия в конкурсе на звание «Poeta laureatus»…

Сказав в заключение, что ему нужен «высший мотив», а не какая-нибудь «синекура»[26], хотя если найдется меценат, который разбирается в искусстве и в поэзии, он не прочь получить от него десяток пиастров. Но если сейчас неподходящий момент, то он согласится и на пять, а остальное можно получить позже… Чтобы не было недоразумений, он творит не ради денег, художник должен мучиться, терпеть насмешки, поругание, позор, изгнание…

Короче говоря, он творит, как сказал бы Овидий (к сожалению, он не помнит, что именно тот сказал), но в любом случае он подтверждает сказанное, более того, он без колебаний поставил бы свое имя и свою фамилию, подписывая все поэтические опусы Овидия… Вместе с тем это пример того, как следовало бы писателям поддерживать друг друга, помогать друг другу. Он совершенно уверен, что если бы вдруг получилось наоборот, Овидий бы то же самое сделал и для него, наверняка бы подтвердил своей подписью все его труды.

ВЕРСИФИКАЦИЯ… Пятый и шестой с самого начала пути в Амальфи не просыхали и даже в письмах, одурев от вина, на пару, но с помощью прекрасных стихотворных выражений, все время несли вздор. Тут ничего нельзя было понять… Кроме того, что они не стесняются употреблять вульгарные слова…

И кроме того, что вина можно было бы принести еще… Немного. А чтобы парни, отвечающие за припасы, не появлялись каждую минуту, пусть сразу тащат чуть больше. В конце концов такие дни позади, можно хлебнуть как следует! Пятый начал безупречным шестистопным размером:

– Коль винца напиться, жизнь быстрей промчится…

А шестой мастерски закончил версификацию:

– Чтоб ей провалиться!

ВСЕГО ДВА СЛОВА… Седьмой же вымыл руки, но кроме первого слова, «Introduzione»[27], дальше не продвинулся… А потом и его решительно перечеркнул, снова вымыл руки, решив еще немного поразмышлять перед тем, как на другой странице начать слово «Conclusione»[28], и на нем и закончить.

КРАСНОРЕЧИЕ… Восьмой летописец так разошелся, что заполнил весь лист с обеих сторон, а оказалось, что не начал даже введения… Отчасти потому, что был таким ненасытным, а отчасти потому, что наслаждался тем, что ему завидует седьмой.

СОН… Девятый же был слишком объят страхом, боясь снова увидеть тот свой сон, в котором будет исколот разными перьями… И он даже сочинил об этом короткое произведение… А в конце ему пришло в голову нечто еще более страшное… Что, если перед пробуждением ему не приснится, что его ощипывают? Что, если он вернется из сна со всеми перьями?.. И нельзя будет определить ни по виду, ни по голосу, что это за птица, если вообще кто-нибудь услышит его крики…

ОСТАВАЙТЕСЬ ТАМ, ГДЕ ВЫ ЕСТЬ… Десятый, возможно, и был одаренным, однако не придумал ничего, чем остался бы доволен. Он выглядел подавленным.

В какой-то момент, когда он встал, летописец спросил его:

– Куда ты?

А тот в первый раз с начала похода произнес:

– Оставайтесь там, где вы есть, я пойду размять ноги…

Но он не вернулся. Хотя после обнаружили, что далеко он не ушел… Его действительно нашли с вытянутыми ногами, еще теплым, повешенным на какой-то шелковице. Все девять писателей в первый раз с начала похода были едины в одном – они были потрясены:

– Ай-ай-ай – навсегда нас осрамил! Неужели нельзя было найти какое-то благородное дерево? Кедр, кипарис, одинокую сосну… А так он висит на черном тутовом дереве!

Пока его спускали на землю, кто-то неуместно пошутил:

– Тяжелый, однако. Хороший урожай!

Тут кто-то заметил, что в правой руке самоубийца кроме измятого десятого листа бумаги сжимал серебряный наперсток. Когда лист бумаги высвободили из хватки смерти, на нем обнаружили наказ: «Спросите Витало. Он один все видел!»

Таким образом выяснилось, что одиннадцатый лист, хоть и не был совершенным, но оказался полезен…

ТОГДА СТАЛИ РАССПРАШИВАТЬ ВИТАЛО… Девять писателей один за другим ввалились в мельницу, и каждый, перебивая друг друга, разными способами задавал один и тот же вопрос:

– Расскажи нам…

– Диктуй…

– Что мне написать, говори!

А он, с телом, сбитым, как у барана, кучерявый, как баран, с полуопущенной головой и полным ртом из-за того, что как раз сейчас жадно поедал разломленный пополам гранат, не выплевывая зернышки и откусывая столько, сколько может откусить, с трудом проговорил:

– Я не настолько образованный…

Он, такой невоспитанный, беспечно выплюнул пленки и косточки и продолжил с полным ртом:

– Но мне кажется, что не нужно писать ни о чем другом, кроме как о том, что эта бумажка изготовлена из рубашки королевы, ночной, но при этом белой, как дневной свет!

Он, неграмотный, облизал палец за пальцем, рукавом обтер губы и под конец цокнул языком:

– То, что надо, по-моему!

Да, именно это. И ничего больше. Это могло стать «sonetto», если бы было выражено более возвышенными словами… Но Витало продолжал жевать половинку граната, обращая теперь больше внимания на выплевывание пленок и семян, чем на авторитетных собеседников.

Это стало тем единственным посланием, которое понравилось влюбленной королеве, и, как оказалось, оно действительно покорило сердце юного Пандолфело Пископо.

МОЖНО СКАЗАТЬ, Джованна поймала еще одну пару тестикул.

Но некоторые возразили бы:

– Поймала?! Да вы поэт, что ли?! Ну вы и скажете!

Джованна схватила Пископо за яйца… Есть народное выражение покрепче. Для того чтобы хватать их без устали, много лет, из ночи в ночь, да и днем, если ей захочется.

Все, что происходило дальше, коротко и ясно поведала история. Пандолфело Пископо стал любимейшим любовником Джованны II, по правде говоря, более известным, как Пандолфо Алопо, – кое-кто утверждает, это потому, что на голове у него не было изобилия волос.

А кое-кто добавляет:

– Нет, он не был лысым! Ну вы и скажете! Такую кличку он получил, потому что внизу, немного ниже, еще чуть ниже, но между, он по королевскому желанию ежедневно брился внизу.

Пандолфо стал важным придворным, точнее говоря, превратился в «Gran Camerlengo dei Regno di Napoli». Он обладал в Неаполитанском королевстве таким могуществом, которого не было даже и у некоторых известных дворян. Именно это, а не прелюбодеяние стало причиной того, что его отправил в темницу второй муж королевы… Похоже, Джованна II уже налакомилась Пандолфо и не сделала ничего, чтобы его спасти, поэтому его казнили, начиная с головы…

Кое-кто добавляет:

– Погодите, погодите… Вы сказали, начиная с головы? Ну вы и скажете! Да вы этого своими глазами не видели, а мелете что попало… Казнь была так закончена, а началось, говоря откровенно, «ab ovo»[29], так что Алопо был приведен на место казни без панталон… И весьма осторожно оскоплен! Брызги летели во все стороны, из-под ножа пролилось намного больше крови до того, как палач наконец облегчил его мучения и преждевременно хватил по шее здоровенным топором. Падая с плахи в корзину, голова Пандолфело успела сказать милосердному палачу: «Успел одним разом. Спасибо тебе, брат!» Палач же нагнулся, будто решил проверить, все ли правильно проделал, и при этом прошептал в правое ухо жертве: «Молчи, больше ни слова, ты что, хочешь, чтобы я из-за тебя потерял работу…» А потом схватил молчащую голову Пандолфело Алопо за волосы, поднял и показал всем. Вот так дело было, в таком порядке.

Хотя королева ничего не сделала, чтобы спасти Пандолфело, она все же решила оплакать его. Приказала, чтобы ей сшили платье из черной тафты.

А к этому некоторые добавляли:

– С шлейфом длиной в десять локтей! И всё вокруг Джованны II было покрыто тяжелой чернотой в десять локтей. Правительница желала тем самым показать, как сильно она тоскует, она терпеть не могла, когда вокруг нее росла трава, а тем более что-нибудь цвело… Платье было таким, чтобы вокруг королевы оно покрывало все, доставляющее удовольствие глазу, и, не дай боже, напоминало о радости жизни. Там, где Джованна останавливалась, растения на этом месте увядали, не выдержав без дневного света под тяжелой чернотой. Были и скончавшиеся бабочки, ошеломленные улитки, зайцы, а также придворные любимцы… Когда дни траура истекли, королева распорядилась подарить это платье тряпичникам.

Что же касается юного солдата Нино, его никто никогда больше не вспомнил, в том числе и ветеран, который его, вероятно, убил.

А кое-кто добавляет:

– Э-э, если бы вы только знали, сколько таких недосказанных судеб… И почему вы считаете, что те, кто вам такое рассказывают, могут разъяснить всё до конца?

Что касается Витало, про него тоже никто больше никогда не слышал.

Но кое-кто говорил, причем известно кто:

– Витало? Ну вы и скажете! Такого вообще не было! Мы, девять человек писателей, самые надежные свидетели.

А когда кто-нибудь задавал вопросы:

– Разве вас не было больше? Что там с десятым писателем, с тем, который покончил с собой?

Ответ звучал так:

– Он не в счет. Он нас предал.

БОЛЬШЕ НИЧЕГО. Опять же, притча о любовном письме на особом листе бумаги из Амальфи осталась в веках, хотя тот листок наверняка потерян, возможно, сожжен, превратился в белую золу…

А может быть, он уже давно превратился в какой-то другой лист бумаги, из которого опять создали некий третий лист, чтобы и тот был размочен, а затем стал частью четвертого, и дальше, кто его знает, какого по счету, возможно, как раз этого…

Хотя бы одной-единственной его частичкой. Иногда этого бывает достаточно. И больше ничего. Все мы под Богом. Или под веткой граната, склонившейся под тяжестью зрелого плода.

А сейчас особые водяные знаки в виде контуров мелких рыбешек как раз покидают бумагу, минуя край листа… Но это уже начало совсем другой истории.