Всех богов, которым поклонялись древние люди, можно разделить на светлых и темных. Светлые – небесные, земные – связаны с плодородием, домом и судьбой. Поклонение им дарило надежду на лучшую жизнь. Темные повелевали холодом, несчастьями и смертью. Им тоже приносились жертвы в расчете на то, что за это они обойдут молящего и его дом стороной. А там, авось, все наладится. Ведь за тьмою всегда идет свет, за холодом – тепло, за смертью – новая жизнь. Деление, конечно, весьма условное, потому что даже вполне симпатичные боги обидчивы и завистливы, и разозлить их очень легко. А чем это грозит простым смертным, мы знаем из истории Троянской войны, когда на конкурсе божественной красоты Мудрость и Удачный брак рассорились с Любовью.

Демиургом, то есть богом-творцом, в русском пантеоне был РОД, создавший весь мир. Подобно своим коллегам у других народов, он создал все сущее, после чего, выполнив миссию, выпал из контекста и почти не упоминался в мифах. Тем не менее его культ как творца Вселенной и гаранта богатого урожая сохранялся очень долго даже после принятия христианства, понемногу растворившись в культах Перуна и Сварога. Это один из древнейших богов, олицетворение семейного родства и духовной преемственности представителей одного рода. Обычно Рода сопровождали две богини-рожаницы, покровительницы женщин. О величии этого бога косвенно свидетельствует огромный пласт слов, произошедших от его имени – Родина, родник, родич, рдяный (красный), урожай и т. д. Чествование Рода происходило в декабре. В честь него и его спутниц устраивались ритуальные пиры и их идолам подносились дары: пироги, каша (кутья), хлеб, сыр (творог), мед. Еще в XVI веке церковь продолжала выпускать поучения против «ставящих трапезу Роду и Рожаницам».

Небо в представлении наших предков было мужем Земли, которая рождала урожай после того, как супруг оплодотворял ее дождями. Но оно не всегда благосклонно относилось к людям. С него обрушивались на земледельцев самые опасные стихии – бури, ураганы, засухи, потопы, пожары… Все эти катаклизмы были слишком важными и разнородными, чтобы взваливать их на единого небесного бога, и он понемногу разделился на несколько ипостасей: бога-грозовика Перуна, повелителя ветров Стрибога и бога небесного огня Сварога.

Самыми опасными небесными явлениями были грозы. Летящие из туч на землю молнии не только убивали людей и скот, но и вызывали пожары. Видимо, поэтому боги-громовники пользовались большим уважением у разных народов, будь то индийский Индра, скандинавский Тор или греческий Зевс. У нас богом грозы, грома, молнии и дождевых облаков был ПЕРУН, защитник Яви, покровитель воинов. Этот сын Сварога и Лады изображался далеко не юным рыжеусым и рыжебородым мужчиной. Во всяком случае, киевский идол Перуна был именно таким – с золотыми усами и серебряными волосами.

Стоя в колеснице, запряженной вороными и светло-серыми конями, Перун мчался по небу, разя молниями всякую нечисть. Люди принимали гром за шум его повозки и очень боялись скорого на расправу небесного воина. Кроме повеления небесными стихиями, Перун олицетворял закон и порядок, то есть выполнял те же функции, что и Зевс у греков, но, к его чести, не отличался такой любвеобильностью, как хозяин Олимпа.

По одному из мифов, главным врагом Перуна был небесный змей Змиулан, укравший солнце и солнечный свет, небесные и земные воды и вообще все, до чего смог дотянуться. В бою Перун одолел страшного врага, после чего на землю пролился благодатный дождь, и все украденное вернулось на свои места.

По другому мифу, Перун сразился со Скипером-зверем, похитившим его дочерей, и, проиграв противнику, оказался заживо похороненным. Но все закончилось хорошо, потому что на его защиту встали светлые боги. Кстати, некоторые авторы изображают Скипера похожим на Змея-Горыныча, так что гады – вечные противники Перуна.

Одним из связанных с Громовником ритуалов было вызывание дождя, во время которого женщину обливали водой. Историки предполагают, что, возможно, в древности это действо сопровождалось кровавыми жертвами.

Перуном (вместе с Велесом) клялись русские послы при заключении договоров, а его имя дожило до наших дней в топонимах: Перынский скит в Великом Новгороде, озеро Пирунъярви в Мурманской области, Перуновский переулок в Москве и множество деревень Перунь, Перуново, Перуна и др. по всей России.

Оружием Перуна были камни, громовые стрелы и секира, трансформировавшаяся впоследствии в боевой топор – символ Перуна. К топорам на Руси вообще относились очень уважительно. Они были постоянными спутниками мужчин и в бою, и в мирной жизни. Как без него отразить нападение врага или построить дом?

Культ Перуна связан с дубами и дубравами, а его жертвенным животным стал могучий тур, начисто изведенный в наших лесах еще в XVII веке. Он был гораздо крупнее современных быков и намного агрессивнее. Охота на него всегда считалась опасным делом, однако, по легенде, мощные звери сами выходили к людям в день праздника Перуна, чтобы быть принесенными в жертву.

Жертвоприношение происходило в святилище Громовника, которое строилось на холмах, чтобы быть ближе к небесам. В центре его стояло изваяние Перуна и каменный алтарь, на котором приносились жертвы, а вокруг в специально вырытых ямах в дни праздников полыхало несколько костров. В остальные же дни перед идолом Перуна горел только один костер, разведенный на дубовых дровах. Если же по какой-то причине жрец недосматривал за ним и огонь потухал, то виновного в таком небрежении ждала смерть.

Спустя многие годы, во времена двоеверия, когда христианство и язычество боролись за умы людей, Перун слился в народном представлении с Ильей-пророком, поражавшим бесов.

После крещения Руси народ с трудом переходил от обычаев предков-язычников к принесенному извне христианству. Чтобы приспособиться к новой вере, люди пытались найти какие-то точки соприкосновения между старыми и новыми богами. С кем-то это получилось достаточно безболезненно. Так, доброту и милосердие Даждьбога народ перенес на Христа, а с Перуном удачно слился грозный пророк Илья. Обязанности почти всех других богов более или менее удачно тоже распределились между разными святыми. Но некоторые из «стариков», как тот же Купала, не желали подстраиваться под новые реалии, и церковь вела с упрямцами долгую и временами кровопролитную войну. Те же языческие боги, кто не сумел приспособиться к новой реальности и оказался не слишком востребованным, были понемногу забыты, как малопонятный русскому человеку бог Семаргл в образе крылатого пса.

Еще один небесный бог – СТРИБОГ – «отец всех ветров». В «Слове о полку Игореве» ветры, дующие на храбрые русские полки, называются «стрибожьими внуками». Под его началом были боги, повелевающие ветрами: Догода – теплый легкий ветерок, Позвизд – ненастье и Сиверко – холодный ветер, дующий с далекого Севера. Помимо них, в его ведении находились бури и войны. Появление на свет Стрибога не менее чудесно, чем рождение Афины из головы Зевса. По одной из версий, он родился, когда Сварог ударил молотом по Алатырь-камню. С тех пор быстро носится он над землей, видя все, что творится на ней. И хотя основной функцией Стрибога была борьба со злом, люди относились к нему без особого восторга. Это был довольно буйный бог, разрушающий все вокруг, полная противоположность доброму и спокойному Даждьбогу, с которым он часто упоминается вместе. Символ Стрибога – Стрибожич (Вихрь) – похож одновременно на крылья ветряной мельницы, смерч и свастику с остро загнутыми концами.

СВАРОГ – Небесный Отец, мужская ипостась Рода (владыка Вселенной, давший жизнь Солнцу), бог Справедливого огня. Сварог женат на богине любви Ладе. Его дети – бог солнечного света Даждьбог, Огонь Сварожич (очистительный земной огонь), Лель и Полель – боги нежной любви и страсти, а также три богини времен года – Лёля (весны), Жива (лета) и Морена (зимы).

Это бог-кузнец, покровитель домашнего очага. Именно он научил людей кузнечным премудростям и вспашке земли. Его главный дар людям – плуг, обеспечивавший их пропитанием. От его имени пошли слова «сварганить» в значении «сделать что-то чудесное» и «варить». В хронике Иоанна Малалы он отождествляется с Гефестом. Еще одним даром Сварога людям были законы, по которым они должны были жить. Именно по его велению семья должна состоять из одного мужа и одной жены.

У Сварога есть два сына – Даждьбог, о котором речь пойдет ниже, и ОГОНЬ СВАРОЖИЧ. Как часто бывает в семьях, в отношениях отца и сына трудно разобраться. У ученых нет общего мнения на этот счет. Одни считают, что Сварог – это небесный огонь, а Сварожич – земной, так сказать, младшенький. Другие утверждают, что главный тут как раз Огонь Сварожич, а Сварог появился только для объяснения, откуда взялся его сын. Оставим этот вопрос ученым мужам. Для нас главное, что огонь всегда почитался людьми. Он нес тепло, свет, возможность приготовить еду, но и опасность тоже. При отсутствии улик судьи испытывали людей огнем. Особо почитался святой «живой» огонь, добываемый трением дерева о дерево. Он использовался нашими предками для защиты себя и скота во время эпидемий, а также для розжига ритуальных костров в ночь на Ивана Купалу и на Семена Летопроводца, отмечавшегося 1 сентября (Новый год в допетровское время). Зажигали его в темное время суток и только тогда, когда в домах был погашен уже горевший огонь. Считалось, что иначе новый не загорится.

Теперь настал черед солярных богов. Их у нас три: Даждьбог, Хорс и Ярила. По легенде, Солнце владеет двенадцатью царствами (двенадцать месяцев) и живет в золотом дворце на востоке, где царит вечное лето. Каждое утро Солнце выезжает оттуда на золотой колеснице, запряженной белыми конями. Солнечные девы умывают его, проливая на землю теплый дождь, и расчесывают золотые кудри божества – солнечные лучи.

Месяц и звезды тоже почитались язычниками как представители небесного света, озаряющего даже самые дальние закоулки. Отзвуки этой веры слышны в сказках, в которых герои часто обращаются к Солнцу и Месяцу с вопросом, не видели ли они человека, которого надо найти. По Луне наши предки определяли время, считая дни по лунному календарю, состоящему из тринадцати месяцев, а, пускаясь в путь, ориентировались по Большой Медведице и Полярной звезде. Первую из них они называли Медведицей, Ковшом или Коло. Вторую – Северной, Полночной (так же как и северные страны назывались полночными) или Лосем. Богиней путеводной звезды была Тара, сестра Даждьбога и покровительница путешественников.

А вот и сам сын Сварога – ДАЖДЬБОГ (ДАЖЬБОГ) – самый почитаемый из солярных богов, податель благ, бог дневного света, третий по популярности после Перуна и Велеса. Наши предки не связывали «белый свет» с солнечным излучением. Если проводить параллели с древними греками, то Даждьбог – это Аполлон, а Хорс – Гелиос.

Завершая зиму, Даждьбог отмыкал лето, даря надежду на сытую жизнь. Это очень древний бог с праславянскими корнями, причем некоторые ученые считают, что он еще старше, и выводят его происхождение аж из индийских Вед. Юный и прекрасный, он ехал по небу в колеснице, запряженной грифонами, держа в руке жезл, увенчанный листьями папоротника. Даждьбог – враг любой несправедливости, поэтому вся нечисть и недобрые люди дожидаются, когда он вечером уйдет на отдых, чтобы заняться своими черными делами. В какой-то мере Даждьбог был покровителем добрых начал, не только открывая благоприятное для людей время в году, но и покровительствуя свадьбам. В день бракосочетания он на рассвете встречал жениха.

В «Слове о полку Игореве» рассказчик называет русских витязей «Даждьбожьими внуками», а Александр Афанасьев сравнивает Даждьбога с древнегреческим богом Аполлоном. Многие ошибочно полагают, что имя Даждьбог произошло от слова «дождь». Но на самом деле оно произошло от слова «дать», то есть Даждьбог – это дающий бог, а не божество дождя.

Люди очень любили этого доброго бога и ставили его капища на солнечных холмах. Они просили у него защиты для урожая и скота и приносили бескровные жертвы: каши, творог, питье на меду и птичьи перья. Символ Даждьбога – Прямой крест – не только выглядит красиво, но и служил мощным оберегом.

Богом Солнца, точнее самого солнечного диска, считался ХОРС, хотя, опять-таки, полистав «Слово о полку Игореве», можно найти там странную фразу, мол, князь Всеслав рыскал ночью волком и «великому Хорсу путь перерыскивал». Получается, Хорс – бог не Солнца, а Луны? У Хорса есть сестра Дивия – Заря, которая пребывает в двух ипостасях – Утренняя и Вечерняя. Первая провожает брата с утра в путь, вторая – встречает на закате. Историки считают, что вера в Хорса пришла к нам из Персии. Скорее всего, ее принесли сарматы. Ученые полагают, что культ Хорса настолько древний, что этот бог не имел человеческого облика и изображался в виде солнечного диска (хотя князь Владимир поставил-таки ему идол). В источниках его имя часто упоминается в связке с Перуном (Солнце и гроза) или Даждьбогом (Солнце и солнечный свет). Считается, что это он «подарил» нам хороводы и блины, чья форма напоминает маленькое солнце.

Солнце и солнечный свет несли людям тепло и урожай, то есть жизнь. Невозможно представить, какой ужас охватывал наших предков во время солнечных затмений. Ехал, понимаешь, бог по небу, ехал – и вдруг пропал! Не иначе как его проглотил Небесный Змей, и мир погибнет во тьме от холода и голода! Хватайте быстрее луки, люди добрые, и стреляйте в небо – авось гад испугается и выплюнет светило!

Замыкает триаду солярных богов вечно юный ЯРИЛА – довольно странный парень, при встрече с которым неясно, бежать к нему или от него. С одной стороны, он символ весеннего плодородия, яркого весеннего солнца. С другой – у парня проблемы с контролем бьющей через край энергии. Недаром его имя созвучно со словом «ярость» (так же как и со словом «яровой», то есть «посеянный весной»). Внешне – красавец: молодой, статный, в белых одеждах, с венком на голове, едущий на белом коне. В правой руке – символ смерти – человеческая голова, в левой – плодородия – ржаные колосья.

Яриле был посвящен праздник Ярилки, приходящийся на конец апреля. Во время Ярилиной недели лучше всего «срабатывали» любовные заговоры, да и вообще любовь была разлита вокруг. Отмечая праздник, Ярилой часто наряжали девушку, которую сажали на белого коня, а ее подруги, распевая песни, водили вокруг нее хоровод. Празднество, как правило, с каждым часом принимало все более буйный характер: с играми, эротическим подтекстом, дикими плясками, пьянкой и драками, которые могли закончиться убийством. Все гулявшие считались женихами и невестами, со всеми вытекающими последствиями, что категорически не нравилось церковной власти, считавшей эти гульбища разнузданными и бесовскими.

Интересная деталь: историки до сих пор не пришли к согласию по вопросу, был ли Ярила высшим богом, поскольку он до начала ХХ века не упоминался в официальных источниках в качестве такового, или он относится к низшим божествам.

Далеко не все боги обитали в небесной выси. Многие из них предпочитали земную твердь, даря ей плодородие и помогая людям. Первой из них назовем МОКОШЬ (МАКОШЬ) – Небесную Ткачиху, ассоциирующуюся, помимо всего прочего, с матерью сырой землей. В этой ипостаси, сохранившейся с праславянских времен, она была самой землей, с травами-волосами, венами-реками, по которым текла вода – ее кровь. Мокоши служили вилы-русалки, орошающие поля росой.

Добрым людям она всегда была готова прийти на помощь: припадет к ней раненый воин – и Мокошь даст ему сил; попросит о помощи землепашец – и она обеспечит ему богатый урожай. Наши предки клялись землей (ели землю), брали горсть родной земли в путешествие. Но горе тому, кто будет к земле непочтителен, – уморит голодом, а потом тяжелым гнетом ляжет на гроб. Посвященные ей праздники отмечались несколько раз в году, но самый главный приходился на осень. В эти дни никто не смел ее беспокоить, занимаясь сельскохозяйственными работами.

Мокошь – мать всего живого, олицетворение земного изобилия, кормилица, единственное божество женского рода, попавшее во Владимирский пантеон, о котором мы поговорим позднее. Народ ее боготворил, наделяя все большим количеством функций – от богини судьбы до покровительницы прях. Большерукая и большеголовая, она пряла по ночам, пугая обитателей избы жужжанием веретена. В связи с этим возникло поверье, что на ночь нельзя оставлять неубранной кудель. Женщины приносили ей жертвы, кидая пряжу в колодец. Название этого обряда (Мокрида), как и имя богини, происходит от слова «мокрый». А в посвященный Мокоши праздник деревенские умелицы ткали обыденное, то есть сделанное за один день, полотно, что довольно сложно, потому что начинать надо было аж с теребления льна.

Есть версия, что вера в Мокошь восходит к поклонению Матери-оленихе, возникшему в такой седой древности, что невозможно представить. Культ этой богини просуществовал очень долго. Ее изображения вышивались на полотенцах и другом текстиле (см. «Символика в русском фольклоре»). И в конце концов ее образ трансформировался в образ Параскевы Пятницы. С Мокошью же был связан пятницкий апокрифический календарь, определяющий празднование двенадцати пятниц на протяжении года, изложенный в поучениях Климента о двенадцати пятницах. Этот, по сути, языческий календарь противопоставлялся церковным двунадесятым праздникам и безжалостно изничтожался. А ведь это все происходило в XIX веке!

Помогают Мокоши две небесные пряхи – ДОЛЯ и НЕДОЛЯ. Первая – великая мастерица. Нить жизни в ее руках получается ровная, мягкая, гладкая. Пряжа второй – узловатая, остистая. И судьба человека зависела от того, кто прял его нить: кому-то доставалась приятная, удачная, а кому-то – тяжелая и злая.

Культ богини судьбы – небесной пряхи, прядущей нить жизни, – присутствует во многих культурах. Достаточно вспомнить мойр в греческой мифологии. Этим дочерям ночи подчинялся даже их отец Зевс. При этом Клото пряла нить судьбы, Лахезис спутывала ее с нитями других людей, а Атропос перерезала. Такое распределение ролей символизировало прошедшее, настоящее и будущее, а также спокойное течение судьбы, случайности и неумолимость смерти. У римлян мойрам соответствовали парки, также прядущие нити судеб. У скандинавов этим занимались ткачихи-норны, которые ткали полотно Вселенной, определяя прошлое (Урд), настоящее (Верданди) и будущее (Скульд). Благодаря им живет и не засыхает мировое дерево Иггдрасиль, которое они поливают из колодца мудрости и памяти.

Спутницами Рода были две РОЖАНИЦЫ – мать и дочь – Лада и Лёля, обязанности которых частично пересекались с обязанностями Мокоши. Они отвечали за благополучные роды и определяли судьбу новорожденного, незримо сопровождая его всю жизнь. Предки верили, что, когда появлялся на свет ребенок, в небе загоралась новая звезда, которая гасла вместе с его смертью. Проблема заключалась в том, что не каждое время было подходящим для рождения нового человека. Отсюда и пошло выражение «родиться под (не)счастливой звездой». Благодарные люди приносили Рожаницам в жертву хлеб, мед и сыр – этим словом наши предки называли творог. Их праздник приходился на апрель. Это было чисто женское торжество, и горе тому мужчине, который вздумал бы на него явиться!

После принятия христианства главный праздник Рожаниц совместился с отмечанием Рождества Пресвятой Богородицы (8 (21) сентября), превратившись, по сути, в праздник урожая. Зерно к тому времени собрали, обмолотили и засыпали в закрома, и уже ничто не мешало отдохнуть от тяжелого ежедневного труда и погулять на веселом пиру с обильной трапезой и «добровонным вином». Культ Рожаниц был очень популярен в Новгороде. После крещения города они продолжали почитаться уже в христианских образах: Леля – девы Марии, а Лада – ее матери Анны.

ЛЁЛЯ олицетворяла весну и молодость. Ей был посвящен праздник Ляльник, во время которого одна из девушек, сидя на лавке, изображала юную богиню, а ее подруги водили вокруг нее хоровод. В конце праздника «Лёля» раздавала девушкам заранее заготовленные венки. Эта юная богиня символизировала зарю жизни, нежность и трепетную любовь. Недаром милых детишек до сих пор ласково зовут лялечками. От ее же имени пошло слово «лелеять», то есть относиться к кому-то бережно и ласково. Она покровительствовала первым росткам, и народ звал ее, встречая подарками и мольбами о хорошем урожае.

Более зрелые женщины поклонялись матери Лёли – красавице ЛАДЕ, богине красоты, любви и лада в семье. Ее наши предки представляли в виде сильной полногрудой женщины, такой, какой, по их мнению, должна была быть хозяйка благополучного богатого дома, мать здоровых крепких детей. Чтобы в доме царила гармония, надо было перед бракосочетанием испросить ее покровительства и поднести ей цветы, белого петуха, мед или ягоды. Ей молились с конца весны и все лето, когда крестьяне готовились собирать урожай, и природа пребывала в самом расцвете своей плодоносящей силы. Детьми Лады, помимо дочери Лели, были сыновья ЛЕЛЬ и ПОЛЕЛЬ, ныне считающиеся «детьми» «кабинетной мифологии».

Первый считался богом трепетной юношеской любви. Златокудрый красавец в венке из полевых цветов, Лель играл на свирели, и все внимали его музыке. Второй покровительствовал семейным парам и пробуждал в людях не нежную любовь, а сверкающую искрами страсть. Его голову украшал венок из цветов шиповника. Полель подносил молодоженам на свадьбе рог с вином, чтобы они хмелели друг от друга всю жизнь.

Богов, отвечавших за любовь и плодородие, было довольно много, поскольку, как известно, «любовь и голод правят миром»[1]. Весной наши предки чествовали КОСТРОМУ, проводы которой означали окончание весенних работ. Во время проводов этой богини в ее белые одежды рядилась женщина, идущая впереди процессии с дубовой веткой в руке. Проводы заканчивались ритуальными похоронами богини, когда ее соломенное чучело со смехом и ритуальными рыданиями сжигали, разрывали на части или топили – отзвук далеких времен, когда в жертву приносились живые люди. Само же имя Кострома происходит от русского слова «костерь», то есть кора дерева. В Украине аналогом Костромы был Кострубонька, которого изображали то в виде мужчины, то в виде женщины.

Как и другие древние племена, наши предки приносили в жертву живых людей. Во многих крепостях есть Девичьи башни, названные так не потому, что там злые отцы прятали сказочных красавиц. На самом деле это отголоски тех времен, когда под ними закапывались невинные девушки, чтобы крепости были так же целомудренны, как и принесенные при их строительстве жертвы, и ни один враг не смог бы в них ворваться. Так, при строительстве стен крепости в Нижнем Новгороде в 1372 году подобная участь постигла купчиху Марью.

После битвы воины князя Святослава предали огню тела своих погибших товарищей, «заколов при этом по обычаю предков множество пленных, мужчин и женщин. Совершив эту кровавую жертву, они задушили нескольких младенцев и петухов, топя их в водах Истра» (Лев Диакон[2]). Человеческие жертвы приносились и в Киеве перед пантеоном богов князя Владимира. Людей отправляли ходоками к богам, чтобы вымолить защиту в случаях наступления голода или стихийных бедствий. И жертвы большей частью сами добровольно отправлялись на смерть, чтобы испросить милости для своего племени, как хорошо показано в румыно-французском фильме «Даки» (1967). В те времена считалось, что такие «гонцы» после смерти попадают прямиком в райские кущи Ирия, где они будут жить в покое и довольстве в окружении усопших родственников. Неплохая перспектива с точки зрения людей, веривших в такую возможность.

Человеческие жертвы, в том числе дети, приносились не только Велесу – богу с неоднозначной репутацией, но и, например, Мокоши с Ладой. Но это не означает, что предки русичей были излишне кровожадными. Через этап принесения в жертву людей проходили многие (если не все) древние религии. Языческие боги славян были не кровожаднее богов прекрасной Эллады, а уж про ацтеков и говорить не приходится! Удивления достоин тот факт, что в Мезоамерике вообще кто-то выжил с их подходом к богослужению.

Летом эстафетная палочка ответственности за хороший урожай переходила к одному из особо почитаемых богов – КУПАЛЕ, праздник которого приходился на день летнего солнцестояния. Юный и прекрасный, в венке из цветков-купальниц он шел по земле с плодами и цветами в руках, и легкий ветерок колыхал его одежду. Его культ был во многом связан с огнем. Во время празднования Купалы молодежь танцевала, водила хороводы и прыгала через очищающий огонь костров – чем выше прыгнешь, тем больше удачи будет у тебя в грядущем году. Тогда же сжигалось чучело Купалы. Затем, на рассвете участники праздника шли на реку для обязательного традиционного омовения. Недаром же бога зовут Купала – от слова «купать»! Так в образе этого бога слились огонь и вода, небесное и подземное, Правь и Навь. А где Навь засветилась, так обязательно происходят чудеса. Вот и в ночь на Купалу растения обретали самую большую силу и зацветал даже папоротник, чей цветок открывал нашедшему клады и тайны мира. За это Купала получил прозвище Иван Травник. Историки возводят истоки купальского цикла к древнему, еще до праславянского, мифу о поединке между Перуном и Змеем. Из-за этой двойственности появилось предание о цветке иван-да-марья. В нем рассказывается о браке брата с сестрой, закончившемся трагедией: брат убил сестру, которую первоначально звали не Марья, а Мара, Морена. И два цвета цветка – желтый и синий – олицетворяют несчастную пару. После принятия христианства Иван Купала в народе слился с Иоанном Крестителем.

Но вот урожай собран. Выпал снег, и годовой цикл «дежурства» богов плодородия завершает КОЛЯДА. На его время пришлись уже христианские праздники – Рождество и Новый год. Но язычество из них вытравить до конца не удалось. Уже в глубоко христианские времена молодежь, нарядившись животными, продолжала ходить по домам, распевать колядки – песни, в которых звучали пожелания благополучия всем живущим в доме. За это хозяин должен был отблагодарить гостей какими-нибудь подарками, обычно выпечкой. С образом Коляды перекликается образ бога плодородия АВСЕНЬ (УСЕНЬ), также связанный с Новым годом и Рождеством. О нем упоминается в колядках. Но почитаем он гораздо меньше Коляды.

В этом кратком экскурсе мы познакомились далеко не со всеми светлыми богами. Да и трудно за давностью веков определить, где заканчиваются «настоящие» восточнославянские боги и начинается «кабинетная мифология». Но нам пора переходить на темную сторону бытия. Здесь богов не так много, но зато они весьма колоритные.

Великий маг и чародей ВЕЛЕС (ВОЛОС) был вторым по значимости после Перуна и имел северное происхождение. Вера в него была так сильна, что церковь предпочла не бороться с ней, а трансформировать его образ, слив со святым Власием – покровителем скота. Единственное, что ее возмущало, так это разгульные праздники в его честь – Велесовы дни, приходившиеся на Святки и продолжавшиеся шесть дней. Считалось, что в это время происходит самый разгул нечисти.

Примечательно, что в Новгороде на Волосовой улице стояла церковь Святого Власия. Культ Велеса процветал в Пскове и Ростове (не путать с Ростовом-на-Дону!), Великом Устюге и Владимире-на-Клязьме. До сих пор в России существует множество деревень, названных в честь «скотьего бога»: Волосово, Власьево и пр. Кумир Велеса стоял в Киеве на Подоле.

Велеса называли «скотьим богом», поскольку в его ведении находились все звери, домашние и лесные. Сам же он ассоциировался с медведем. А поскольку кони да коровы – показатель достатка любого крестьянского хозяйства, то неудивительно, что он «по совместительству» стал богом богатства и торговли. Именем Велеса вместе с именем Перуна клялись при заключении договоров. Но если последний был княжеским покровителем и ассоциировался с оружием, то Велес отвечал за коммерческую часть.

Мифологи возводят веру в Велеса к мифам о Змее, похитившем солнце, жену Перуна и много чего еще. Ему даже удалось заковать самого Громовника в цепи и запереть в подземной каталажке. На земле и на небе воцарился плач, и только благодаря подросшему сыну Перуну удалось выбраться из темницы и, победив Змея, вернуть все на свои места.

Когда речь заходит о Змее, то до подземного царства уже рукой подать. Велес понемногу становился богом усопших людей, а через их захоронение в земле – божеством плодородия и коллегой Мокоши, поскольку в те времена только земля давала богатство.

Наконец, неведомым путем Велес оказался покровителем обрядовых песен и поэзии. В «Слове о полку Игореве» Боян называл себя «Велесовым внуком». Не бог, а человек-оркестр.

Велесу служили волхвы, наряжавшиеся в подражание своему кумиру в вывернутые мехом наружу одежды. Недаром их бога звали Волос, то есть волосатый, мохнатый. А сам он, единственный из богов, обладал такой магической силой, что мог путешествовать между всеми тремя мирами, чего не позволял себе даже Перун.

Всем хотелось дружить с могущественным богом, и он никогда не оставался без подношений. По одной из традиций, при сборе урожая ему оставляли на сжатом поле несколько колосков – «Велесу на бородку».

Интересными персонажами русских мифов были Волосыни. Эти женские персонажи были тесно связаны с волшебством, поскольку волосы, ногти и след человека несли мощную магическую нагрузку и были излюбленными предметами для колдовства. По одной из версий, это жены Велеса (Волоса), чьим тотемным животным числился медведь. Язычники называли Волосынями созвездие Плеяд, свет которого обещал удачу в охоте на косолапого хищника. По другой версии, Волосыни – Рожаницы, через которых Велес «породнился» с Родом. По третьей версии, это небесное стадо, символизирующее души умерших, которое пасут Солнце с Месяцем. Возможно, Волосыни были изначально девушками, спасшимися от преследователей среди звезд, – тема, часто встречающаяся в мифах. Со временем название созвездия трансформировалось в Волосожары, Стожары, а на Руси – Бабы и т. п.

Как мы помним, в пантеоне наших предков были не только светлые, но и темные боги, связанные со смертью, бедами и болезнями. Самой страшной из них была МОРЕНА (МАРЕНА) – богиня увядания и смерти, ночи и холода, символ сезонного умирания природы. С первой весенней капелью светлые боги изгоняли ее на далекий север, где она пряталась в своем дворце. Но заканчивалась осень, и Морена возвращалась, неся с собой смерть. Это очень древняя богиня. В основе ее имени лежит корень – мр-, созвучный таким ужасным словам, как «мор», «мрак», «смерть».

Существует легенда о том, как эта изначально светлая красавица стала страшной богиней. Насколько рассказ древний, сказать сложно, но, поскольку история красивая, давайте с ней познакомимся.

Морена не сразу стала темной богиней. Изначально она была прекрасной юной девушкой с тонкой белой кожей и черными как ночь волосами. Жила она, горя не зная, с родителями, Сварогом и Ладой, и сестрами – богиней весны Лёлей и богиней теплого лета Живой. Но однажды всех трех девушек украл страшный Скипер-зверь, заколдовал, лишил памяти и обучил черной магии. Конечно, было бы странно, если бы такие сильные боги, как Сварог с Ладой, не смогли спасти своих дочерей. В конце концов девушек удалось найти. Скипер оказался поверженным, девушек расколдовали, и две из них вернулись на светлую сторону бытия, но Морене понравилась Навь, и она решила там остаться навсегда. Скорее всего, эта легенда имеет «кабинетное» происхождение, но ведь красиво, правда?

Культ Морены, как и культ Велеса, был больше распространен на севере. В старину ей молились, прося излечения от заболеваний, случавшихся в зимний период.

В IX веке новгородский князь Олег, прозванный Вещим, объединил Новгородское и Киевское княжества в государство, именуемое Русью, просуществовавшее в своей языческой ипостаси почти двести лет. Чтобы северяне и южане стали единым народом, следовало «унифицировать» богов, потому что ничто так не сближает, как общая вера. Кроме того, в дверь не просто стучало, а прямо-таки барабанило христианство. Византия давно уже поглядывала на северные земли, считая, что раз неофиты принимают ее бога, то автоматически идут под руку с византийским кесарям. Такая постановка вопроса, естественно, не устраивала ни русских князей, ни жреческое сословие. Русское язычество не желало без боя сдавать свои позиции.

В 957 году раздался первый тревожный звонок – приняла крещение княгиня Ольга. Жрецы напряглись, но быстро успокоились, поскольку сын Ольги Святослав Игоревич – первый киевский князь со славянским, а не скандинавским именем – не разделял религиозные взгляды матушки и умер язычником. Дальше произошла междоусобица между его сыновьями Ярополком, Олегом и Владимиром, в результате которой на троне оказался младшенький из братьев, да к тому же еще и бастард. Не будем здесь обсуждать биографию и деяния сына князя и рабыни, получившего к концу жизни прозвище Святой, а в народе оставшегося Владимиром Красное Солнышко, в дружине которого служили легендарные богатыри – Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович. Главное, что, взойдя на престол в достаточно юном возрасте, он провел религиозную реформу и среди сонма восточнославянских богов выбрал «правильных», которым полагалось поклоняться его подданным.

Делая выбор, князь решал сразу несколько задач: показать Византии, что она для Руси не указ, поставить скандинавских наемников, в большинстве своем христиан, на место (кому не нравится – пошли вон, а кто не понял, того можно в жертву принести) и возвеличить себя как правителя, которому покровительствует верховный бог.

«Повесть временных лет» сообщает, что поставил князь Владимир в Киеве на холме за теремным двором кумиров шести богов: Перуна, Хорса, Даждьбога, Стрибога, Семаргла и Мокоши. Возможно, юному князю такой божественный расклад порекомендовал его дядя по матери Добрыня, но в данном случае нам важно не авторство, а суть, поскольку княжеский выбор на первый взгляд был спорным. Знатоки Древней Руси указывают на следующие странности:

• туда не попал никто из «северян», зато вошли Хорс с Семарглом, имевшие ирано-скифские корни, обошедшие таких почитаемых народом богов, как Род и Рожаницы;

• среди выбранных богов оказался один зооморф (крылатая собака) – Симаргл, что для русского пантеона совсем не характерно;

• у киевлян, судя по договорам, было два главных бога, которыми они клялись, – Перун и Велес. Но идол Велеса остался стоять в низине на киевском Подоле вблизи реки Почайны, и переносить его на более достойное место никто не собирался. Возможно, он не попал в число избранных из-за слишком специфических форм поклонения ему – карнавалов, звериных масок и т. д. Так же, как фаллическая форма изображения Рода «подвела» этого древнего бога.

Но, если всмотреться в «великолепную шестерку» более внимательно, то становится понятно, что там все продумано до мелочей. Возглавивший Владимирский пантеон Перун, чей кумир был самым большим, символизировал мощь государства, а компания Стрибог – Даждьбог – Мокошь по предположению Б.Рыбакова перевоплощалась в Бога Отца, Христа и Богородицу. Мол, смотрите, византийцы, наша вера схожа с вашей, а кому что не нравится, так на то у нас есть Перун, покровитель княжеской дружины, которая в те времена представляла собой одно из лучших войск в регионе.

К Стрибогу, Даждьбогу и Мокоши вопросов нет. Их любили и почитали еще в незапамятные времена. Но вот Хорс с Семарглом… В принципе логично, что рядом с богом грозы Перуном оказался солярный бог Хорс, которого часто отождествляют с несущим солнечный свет Даждьбогом, но вот кто он такой и откуда взялся – вопрос интересный. Одни ученые возводят родословную славянского Хорса к Хорсу – иранскому солярному богу, другие считают, что он исконно славянский бог Луны, слившийся впоследствии с Даждьбогом. Есть даже смелая версия, что имя Хорса было вписано в летопись уже в XI веке игуменом Никоном, после возвращения того из Тьмутаракани.

Если уж «досье» Хорса вызывает сомнение, то что говорить о крылатой собаке СЕМАРГЛЕ (СИМАРГЛЕ) – еще одном ирано-скифе, забежавшем от сколотов в русский пантеон. Возможно, так трансформировался в славянском мире иранский царь всех птиц Сэнмурв, живший на мировом дереве. Семаргл плохо прижился на Руси, редко упоминался в русских мифах и в конце концов слился с Переплутом – богом семян и посевов, которого одни источники называют богом изобилия и богатства, другие – духом полей и дорог, третьи – воплощением Ярилы. Ясно только одно: исполнение его культа требовало плясок и пития из турьих рогов, игравших большую роль в языческих ритуалах. За восемь лет, что он пробыл во владимирском пантеоне до момента крещения Руси, Семаргл не успел стать своим для киевлян, и уже в XIV веке о нем никто не помнил.

В 1975 году в Киеве было найдено место, где стояли владимирские кумиры, но постаментов оказалось всего пять, хотя, как мы помним, богов было шесть. По Б. Рыбакову, капище представляло собой платформу, в центре которой возвышался огромный деревянный идол Перуна с золотыми усами и серебряными волосами. Слева и справа от Громовика стояли кумиры повелителя ветров Стрибога и бога белого света Даждьбога, около которого притулился идол, изображавший солнечного бога Хорса. Рядом со Стрибогом обосновалась богиня земли Мокошь, у ног которой на отдельной платформе примостился крылатый пес Семаргл, посредник между небом и землей. Кумиры на Руси делались исключительно антропоморфными, то есть похожими на человека, так что крылатому псу пришлось потесниться и устроиться чуть в сторонке.

Таким образом, у Владимира получилась стройная теологическая система (небеса – солнце – белый свет – земля), с помощью которой он пытался бороться с надвигавшимся христианством. В этой эпической битве его поддерживали жрецы-волхвы, о магической силе которых ходили легенды. Но прогресс остановить невозможно. Народ не принял навязанных сверху богов, да и человеческие жертвы в городе, где жило множество христиан, повергли его обитателей в ужас. Волнения возникли в 993 году, когда было решено принести в жертву христианина-варяга. И хотя бунт был подавлен, обстановка лучше не стала. Владимир это прекрасно видел и понимал.

Интересное объяснение появления во владимирском пантеоне Хорса дал знаток Киевской Руси Борис Рыбаков. Он предположил, что имеющий иранские корни Хорс пришел к нам от скифов-земледельцев, которых Геродот назвал сколотами. По его версии, Хорс числился у них в первую очередь не богом солнца, а охранителем княжеской власти, чей культ был связан с культом Колаксая, священного предка царей сколотов, с «царем-Солнце». По легенде, именно ему досталось наследство его отца – мифического родоначальника скифов Таргитая: упавшие с неба золотые плуг с ярмом, топор и чаша.

Советникам Владимира важно было доказать всем право юноши с плохой репутацией на узурпированное княжение в Киеве. Решив, что новое – это хорошо забытое старое, они вытащили из пыльного угла Хорса и довольно удачно попытались связать его с Владимиром, превратив последнего во Владимира-Солнце, о котором поется в былинах. Великолепный пример пиара для князя, желавшего, чтобы народ забыл про его рабское происхождение и историю восхождения на вершину власти.

Когда в 988 году князю пришлось-таки креститься самому и обратить в христианскую веру своих подданных, то он сам приказал разбить стоявших на холме идолов, а кумира Перуна, привязав к хвосту коня, дотащить до берега Днепра и сбросить в реку. Язычники-киевляне бежали по берегу за уплывавшим идолом с криком: «Выплывай, Перун!», но тот презрел советы изгнавших его людей и удалился к порогам реки.

В отличие от апокрифов и христианских поучений против язычества, из которых мы в основном узнаем о светлых и темных богах, сказки и обряды – неиссякаемый источник сведений о низших божествах и духах. Эти добрые и злые существа окружали людей в повседневной жизни и очеловечивали природу, которая становилась тем страшнее, чем была дальше от дома. Обо всех из них здесь невозможно рассказать, но кое о ком стоит упомянуть. Начнем с обитателей дикого мира, окружавшего поселки древних русичей.

Темневший за околицей лес был полон недобрых существ. Помимо Бабы-Яги, там жил ЛЕШИЙ – его хозяин. Как и у многих других духов, у Лешего была жена Лешачиха и дети-лешачата. Зимой вся эта компания спала где-нибудь в укромном месте, а весной просыпалась, чтобы снова нести лесную вахту.

Леший – ас в области трансформации физической оболочки: то он выше леса стоячего, то грибочком маленьким прикидывается. Узнать его можно по тому, что у него все связано с левой стороной: и левая пола одежды запахнута на правую, и обувь поменяна местами – на правой ноге левый лапоть. Левая сторона – это вообще от лукавого. С ней связано все странное и нехорошее в жизни. Недаром говорят, встал с левой ноги или пошел налево.

Страшный, лохматый, с горящими зелеными глазами, одетый в звериную шкуру, Леший бродит по лесам в поисках чужаков, и горе тем, кто обидит его малый народец! Испугает диким хохотом, заманит в чащобу, натравит зверье или будет кружить, выводя все время на одно и то же место. Для того чтобы избавиться от Лешего, надо вывернуть свою одежду наизнанку и крепко его обругать. Старик этого любит и, обидившись, уходит. Нечистую силу, не выносящую крепких слов, можно встретить и у других народов, например, шулмусы у калмыков.

Однако Леший может быть и добрым. Существует много рассказов о том, как он благодарил грибников и других гостей леса за уважительное к нему отношение.

О доброте Лешего мне рассказала одна дама, отнюдь не склонная к мистике. Однажды на даче, гуляя с собакой по лесу, она нашла четыре подберезовика. С грибами в тот года было плохо, и такая находка ее очень порадовала. Расчувствовавшись, она вышла на опушку и в пояс поклонилась лесу со словами благодарности за щедрый дар. После чего опустила глаза и увидела на земле, прямо под ногами, два больших и крепких белых гриба. Это было удивительно, поскольку перед этим их там не было! Дело происходило на людной тропинке, и, по идее, их давно должны были сорвать. Мистика! Именно так она и объяснила происходящее. И это человек ХХI века! Как же на подобные вещи должны были реагировать наши предки-язычники?

Если Леший бесчинствовал в лесу, то на водных просторах и в болотах врагом человека был ВОДЯНОЙ. Как вы помните, вода у наших предков была связана с нечистой силой, поэтому от Водяного ждать добра не приходилось. Про него говорили, что он похож то ли на человека со звериными лапами, то ли на измазанного в тине старика с зелеными усами, с левой полы одежды которого течет вода.

Считалось, что женами Водяных становятся водяницы и русалки. Зимой, когда холод сковывает воду, Водяной спит в своем дворце, а когда просыпается по весне, начинает буянить: ломает лед, устраивает паводки, потом успокаивается и берется за обычные дела – присматривает за хозяйством да пасет рыб. Из-за проделок Водяного мельников считали связанными с нечистой силой, в противовес кузнецам – помощникам светлого Сварога. Чтобы угомонить Водяного, ему приносили в жертву черных животных и лили на воду масло. Прогневить Водяного – последнее дело: утащит под воду или в омут и утопит. (Отдыхающих на пляже это тоже касается!)

Но надо быть справедливыми: вода для наших предков была не только источником опасности, но и добра. Вспомните живую и мертвую воду, волшебные ключи, купание в Крещенские морозы. По рекам люди путешествовали, в них мылись и стирали одежду. Так что древние русичи к воде относились с большим уважением, но побаивались, признавая за ней магические свойства. Помните, как в известной сказке: выпил водички откуда не следует, и в козленочка превратился? Особенной нелюбовью пользовалась стоячая вода, не говоря уже о болотах и омутах.

Во многом схож с Водяным злой дух Анчутка, слившийся в людской памяти с чертом. Он тоже любил воду, правда, в отличие от Водяного, мог летать. Поминать его всуе не стоило – сразу явится на зов.

По соседству с Водяным жили ВИЛЫ, традиционные помощницы Мокоши. Обладавшие крыльями прелестные вилы были доброжелательны к людям, пока те вели себя пристойно. Они жили в горах, умели летать и «запирать» воды. Согласно преданиям, вилы одевались в длинные белые одежды, скрывавшие козьи или лошадиные ноги. Если украсть у них одежду, то можно стать их повелителем. Но если рассердить красавицу, то пощады не жди – разгневается и убьет взглядом.

В отличие от вил, зеленоволосые красавицы русалки плохо относились к людям. А с чего бы им благоволить, если прекрасными водяными девами становились чаще всего утопленницы (хотя молва говорит еще о родившихся мертвыми или умерших некрещеными младенцах женского пола, а также тех, кто полез купаться без креста)? В подругах у русалок ходили МАВКИ (НАВКИ), в которых превращались души некрещенных младенцев. Уже слово «навки», то есть жительницы Нави, указывает на то, что это вредоносные темные духи, только живут они большей частью на земле, а не в воде. В принципе, с мавкой можно справиться, если ее окрестить. Русалки и мавки-навки вместе развлекаются на Русальной неделе, которая идет за Троицей. Русалки выходят из воды, бегают по полям, собирают цветы, качаются на деревьях и поют песни. В эти дни им лучше не попадаться на глаза: защекочут, утянут под воду. Тем не менее женщины к утопленницам относились с состраданием, и если русалки просили у них одежду, то вешали на ветви пряжу, а девушки – венки.

В деревенских домах и во дворах тоже обитало множество духов, как относительно добрых, так и откровенно злых.

Примером последних было отвратительное ЛИХО, представлявшееся древним славянам в виде высокой худой одноглазой женщины. Как и Баба-Яга, она подслеповата, но если та ведет себя разумно, то Лихо кидается на людей, не разбирая, кто перед ним. Поймав свою жертву, оно садится ей на шею и мучает до самой смерти. Таким образом, Лихо – символ рока, судьбы, злой доли.

В старину ни один дом не обходился без ДОМОВОГО – его хранителя и защитника, самого доброго к людям из низших существ. Это был маленький мужичок, заросший волосами, ликом походящий на хозяина дома. По поверью, у него самого могла быть семья с женой домахой (домовичихой) и маленькими детишками-домовятами, с которыми он жил за печкой или на чердаке. Культ домового тесно связан с предками-чурами – хранителями и защитниками рода. Домовой был рачительным хозяином, целый день хлопотавшим по дому, следившим за скотом и не дававшим разбуяниться злыдням – мелким, но очень вредным существам, также жившим за печкой. Благодаря своим добрым делам он заслужил от наших предков много добрых прозвищ: доброжил, доброхот, соседушка…

Чтобы умилостивить домового, с ним надо было поговорить или оставить немножко еды, например молочка. Если же ему попадался нерадивый хозяин, то берегись – жизни от него не будет, скот заболеет… Да мало ли что могло случиться!

При переезде на новое место жительства хозяева уговаривали домового перебраться вместе с ними в другой дом и несли его туда на лопате или в горшке с углями из старой печи. При этом надо было приговаривать: «Домовой, домовой, пойдем со мной!»

Этнографы полагают, что с принятием христианства на домового могли перейти некоторые функции Велеса. Недаром он, как и великий бог, мог осерчать, если его хозяйка опростоволосилась, то есть оказалась перед чужими людьми без головного убора.

Уличной ипостасью домового был ДВОРОВЫЙ, который обычно вел себя довольно пристойно, но мог от злости или от скуки начать мучить домашних животных. Как и домовой, он умел принимать облик разных животных, иногда весьма экзотических – змеи с петушиной головой и гребнем и т. п.

Еще одним дворовым духом (в основном на севере) был ОВИННИК (ПОДОВИННИК), оберегавший основное богатство крестьянина – запасы хлеба – от пожара, мышей и прочей напасти. Как и у домового, у него была жена-овинница. По поверью, овинник мог предсказать судьбу, поэтому на Васильев день девушки приходили к нему в овин гадать на суженого. А уж если он мохнатой лапой притронется к обнаженной девичьей ягодице, то ее владелица непременно в этом году выйдет замуж, да еще и за богатого жениха. Чтобы задобрить овинника, ему подносили пироги и петуха, кровью которого кропили овин по углам.

Овинник жил в специальном помещении – овине, где крестьяне сушили снопы перед молотьбой. Состоял он из ямы, в которой стояла печь без трубы, и верхнего яруса (садила). На него для просушки клались снопы. Овин, где над костром просто ставился конус из жердей, на который наваливались снопы, назывался шишем. Сушка происходила в октябре-ноябре перед началом молотьбы. Это был очень важный момент в цикле крестьянских работ, ведь плохо просушенное зерно хуже обмолачивается (потеря зерна), а заложенное на хранение может быстро заплесневеть и отравить людей. Это особенно важно для регионов с коротким влажным летом – центра и севера европейской части России, а также Сибири.

Горожане с удовольствием каждый день без страха забираются под душ, а вот на Руси баня пользовалась дурной славой из-за жившего в ней БАННИКА, отличавшегося на редкость скверным характером. Прячась за каменкой или под полком, он с удовольствием пугал моющихся людей, бросался камнями, а то норовил ошпарить или подставить ножку, чтобы человек растянулся на мокром полу.

Хозяева делали все, чтобы задобрить банника: во время строительства бани закапывали под ней придушенную черную курицу, а после третьего пара уходили из бани, оставив мыло и воду в банной шайке, чтобы дать ему помыться. Тем не менее баня считалась опасным местом, и если сгорала, то на ее месте никогда не строился дом: место это считалось нечистым, и можно было ждать всяких неприятностей – от клопов до нового пожара.

Таким образом, в низших богах и духах наши предки «зашили» накопленный за века опыт: быть рачительным хозяином, не лезть в омут, не злоупотреблять баней, хорошо просушивать зерно, не работать в поле в полдень, чтобы не быть убитым Полудницей (не получить солнечный или тепловой удар) и т. д. Жаль, что этот пласт народной мудрости уходит из коллективной памяти.

На заре времен древние люди поклонялись вполне реальным животным: медведям, волкам и другим хищным или могучим животным, от которых, как считалось, племя вело свое происхождение. Но со временем тотемные животные приобретали все более странные формы, превращаясь в туров (быков) со скорпионьим хвостом или в крылатых собак. От совсем далеких времен нам остались отголоски мифов о страшном Ящере, превратившемся потом в сказочного Змея Горыныча, и о милосердной и доброй ОЛЕНУХЕ (ЛОСИХЕ), бывшей в глубокой древности богиней плодородия и солнечного света. В память о тех незапамятных временах остались рога-обереги. Их вешали в доме, а женщины носили странный для нас тканевый головной убор с «рогами» – кичку.

Самым большим животным наши предки считали двухголового ЗМЕЯ (ЯЩЕРА), повелевавшего подземным миром и водами. По одному из мифов, он вечером проглатывал солнце на западе, а утром изрыгал его обратно на востоке. Внутри Ящера текла река, по которой солнце путешествовало ночью.

По другой версии, Змей однажды проглотил солнце, и на земле наступила тьма. Чтобы вызволить светило, Перуну пришлось сразиться с небесным гадом и в страшном поединке одолеть противника. В этом мифе наши предки поэтично рассказывали о солнечных затмениях, вызывавших у них панический ужас.

Чтобы задобрить Змея, ему приносились в жертву кони, а ранее – и люди, которых топили в озерах и реках. Позже, когда нравы смягчились, вместо людей стали топить чучело. Все-таки цивилизация при всех своих недостатках имеет и хорошие стороны.

А вот и гордость нашего бестиария – СКИПЕР-ЗВЕРЬ, повелитель всех монстров. Его внешний облик не до конца понятен. Известно только, что у него каждая нога в два обхвата и заканчивается копытом, на голове торчат два булатных рога, а каждая шерстинка на теле – чистая медь. Судя по описанию, наши предки «срисовали» его с древнего тура, который был гораздо крупнее и опаснее современных быков. Но чаще его изображают огромным ящером, похожим на Змея Горыныча, и даже скорпионом с человеческим лицом. Жило это чудовище в Нави и по силе, уму и хитрости не уступало светлым богам. Однажды он даже пробрался в небесный рай, Ирий, и украл оттуда трех дочерей Перуна – Лелю, Живу и Морену. А когда Перун явился выручать дочерей, то схватил его и попытался сначала утопить, потом сжечь, а затем бросил его в глубокую яму, закрыл железной дверью и засыпал огромными валунами. Понадобилась вся мощь Сварога с детьми, чтобы справиться с чудовищем и спасти Громовника.

Если у греков с римлянами были кентавры, то у нас – КИТОВРАС. Тут уже невооруженным взглядом видны христианские мотивы, потому что он сын царя Давида и брат царя Соломона. В легендах о Китоврасе и царе Соломоне постоянно звучат темы похищения и предательства: то Китовраса ловят обманом, чтобы он помог воздвигнуть Иерусалимский храм, то он попадает в плен из-за коварной жены, которую носит в ухе. Но есть миф, в котором уже он сам крадет жену Соломона, и мудрому царю приходится ее вызволять. Тема Китовраса появилась в русском фольклоре благодаря апокрифическим текстам. В них рассказывается о борьбе царя Соломона с демоном Асмодеем, который каким-то образом умудрился превратиться у нас в Китовраса.

ПОЛКАН – еще один славянский кентавр, отличавшийся невероятной быстротой и воинственным нравом. Основная его функция – охранять солнечных коней и небесные стада, но если на Русь нападали враги, то он сражался вместе с нашими предками на поле брани. И действительно, чем Полкан не конный славянский воин? Одни лингвисты прослеживают его имя от итальянского слова «поликано» (полупес), другие считают, что оно славянское и пошло от «полконя». Кто прав – сказать сложно. С одной стороны, его изображают полуконем, но с другой – полканами часто называли на Руси стерегущих дом собак.

А вот и ИНДРИК-ЗВЕРЬ – наш вариант единорога, который, однако, иногда изображался не с одним рогом, а с двумя. Этот подземный житель «ходит по подземелью, как солнышко по поднебесью». И хотя он «всем зверям отец», но с одним из своих «детушек» – змеем – он постоянно конфликтует.

По имени Индрика-зверя советский ученый А. Борисяк назвал самого большого из всех наземных млекопитающих, когда-либо живших на нашей планете, – индрикотерия. Крупнейшие из найденных «зверушек» достигали 4,8 м в холке и весили до 24 тонн. Для сравнения: самый большой из современных наземных млекопитающих, африканский слон, весит 6 тонн и не превышает 3,8 м в самой верхней точке. Жил индрикотерий около 20–30 миллионов лет назад на территории Азии, где мирно щипал травку и листву с кустов и деревьев. Палеонтологи полагают, что он вымер, проиграв битву за пищевые ресурсы: великана обошли более мелкие и шустрые конкуренты – копытные съели траву, а жирафы объели кусты и деревья. Трудно поверить, но индрикотерии – близкие родственники современных носорогов!

Представитель большого семейства оборотней ВОЛКОДЛАК – человек, превращающийся в волка. Возможно, на появление такого персонажа людей натолкнул обряд поклонения тотемному зверю – покровителю племени, участники которого облачались в волчьи шкуры. С принятием христианства подобные действия были признаны бесовскими, а их участники из достойных людей превратились в волкодлаков, бывших днем людьми, а по ночам становящихся волками. Для этого им надо было перекувырнуться через пень, а ведьмам – через двенадцать ножей. В магических практиках волкодлакам помогала тирлич-трава, которую собирали на Ивана Купалу. Если намазаться ее соком под мышками, то можно, по преданию, обойтись и без пня, чтобы стать волком. В серого хищника умели превращаться многие герои, в том числе князь Всеслав (исторический князь Полоцкий) и его сын Волх Всеславьевич. Опытные колдуны могли обратить в волков целые свадебные поезда. Считалось, что это суеверие связано с древней традицией умыкания женихом невесты. Узнать людей-волкодлаков, которых А. Пушкин называл вурдалаками, можно по волчьей шерсти на голове. Наши предки верили, что при затмении эти существа съедают луну и солнце, поэтому после смерти закрывали им рот монетой.

Древние люди сравнивали животных с изменениями, происходящими в природе, и переносили на них свое отношение к погодным явлениям. Глядя на небо, они видели в облаках то коня, то корову, то какого другого зверя. Понемногу облачные кошки и медведи трансформировались в зверей, живших вокруг них. Особенно не повезло волкам, которые символизировали в древних преданиях черные тучи, бури и стужи. Мчась по небу, небесный волк пожирал небесных коров – дождевые облака, отчего случались засуха и мор.

Предания о волках-оборотнях есть у многих народов, что говорит об их глубокой древности. Еще Геродот указывал, что члены славянского племени невров, жившие на северной границе Скифии, раз в год превращались в волков, чтобы провести инициацию юношей, а затем снова принимали человеческий облик.

По легенде, у серых хищников был свой пастырь – Егорий Храбрый, который командовал небесными волками, то есть грозовыми тучами. В дикой охоте они заменяли ему собак. Верхом на волке он мчался впереди огромной волчьей стаи, стегая бичом непокорных зверей, туда, где шла война и кипели сражения. Егорий же распределял между волками их жертвы: кому кого загрызть – корову, свинью, собаку… или человека.

Оборотничество тесно связано с ведьмами, колдунами и их магией. Предания гласят, что люди могли становиться не только волками. Медведь, кошка, собака, петух и некоторые другие животные были излюбленными объектами для превращений, причем оборотнями становились как добровольно, как князь Всеслав, так и насильно, когда человека поражало чье-то злое заклятие.

Хотя ведьмы и колдуны могли превращаться в любую живность, особой любовью у них пользовалась сороки. В былине о Добрыне Никитиче в одну из них превратилась ведьма Маринка. Да и в реальной жизни москвичи шептались, что в ночь московской смуты Марина Мнишек обернулась сорокой и улетела из царского дворца, а Иван Грозный запретил этим птицам появляться в столице.

Не меньше от суеверий пострадали черные кошки. Считалось, что они через определенное количество лет превращаются в ведьм. Так что черных мурок обижать не стоит, иначе, став колдуньями, они начнут мстить.

Намеки на оборотничество остались в ритуале колядования, когда его участники надевают шубы, вывернутые мехом наружу, и маски-личины. Да и самый обычный карнавал – чем не оборотничество?

Не меньшей популярностью, чем звери, пользовались в мифах птицы за счет своей близости к небу. Сияющие золотые перья красавицы ЖАР-ПТИЦЫ, уносящей героя за тридевять земель, слепили глаза, как солнце. Достаточно одного ее перышка, чтобы осветить комнату словно множеством свечей. Ученые уверены в ее «огненном» происхождении.

Потрясающей красоты райская полуптица-полудева СИРИН залетела к нам из средневековой книжной мифологии вместе с легендой о морских сиренах, завораживавших божественным пением проплывавших моряков. Традиционно ее изображают в венце вместо короны. В русских духовных стихах она, спустившись с небес на землю, зачаровывает людей так, «что душа из тела исходит». Ее пение несет смерть, а сама Сирин – воплощение искушения, которому почти невозможно противостоять, символ тоски и печали.

Парой Сирину традиционно выступает АЛКОНОСТ, еще одна райская полуптица-полудева, живущая в византийских и русских средневековых легендах. Ее образ тоже восходит к греческим мифам, точнее к легенде о божественно прекрасном певце Алкиное, превращенном богами в зимородка, который высиживает птенцов, плавая в гнезде по затихавшему на это время морю. Пение Алконоста так прекрасно, что, заслушавшись, можно забыть обо всем на свете. Отличить его от Сирина можно по короне на голове. Иногда вместе с крыльями ему пририсовывают руки, в которых он держит цветущую ветвь. В отличие от Сирина, Алконост – птица радости.

И, наконец, символ надежды – райская птица ГАМАЮН, близкий по духу вещим Сирину и Алконосту. Этого земляка Семаргла и Хорса изначально изображали без крыльев и без ног. Считалось, что он пребывает в вечном полете за счет хвоста, а если опускается на землю, то этим предвещает смерть государя. Его вещие песни пророчили счастье и благополучие. Со временем Гамаюн обзавелся крыльями, ногами, женской головой и попал на герб Смоленска.

В княжеских хоромах второй день шел пир по случаю победы над соседним княжеством. Все были пьяны и счастливы, что вернулись домой с победой и большой добычей, полученной малой кровью: соседский князь с дружиной отлучился не вовремя, и его столица не смогла оказать мало-мальски серьезного сопротивления.

Те, кто послабее, в основном молодежь, не устояв перед коварством медовухи и зелена вина, уже спали прямо за столом, уронив буйные головы на его доски. Но бывалые воины еще держались, провозглашая здравницы князю.

Наконец наступил момент, когда мало-помалу шум стал затихать, а уставшие пирующие уже равнодушно глядели на жареных лебедей, медвежьи окорока и прочие яства, о которых мечтали в походе.

Заметив, что его дружинники того гляди заснут, молодой князь, праздновавший свою первую победу, приказал кликнуть сказителя.

Слуги помчались исполнять приказание, и через несколько минут в палату, склонив голову в низком дверном проеме, вошел старик с длинной седой бородой, за которым молодой юноша, почти мальчик, нес гусли. Сказитель низко поклонился князю и, повинуясь знаку господина, присел на край лавки, положив на колени музыкальный инструмент. Его юный помощник, склонившись еще ниже перед князем, встал рядом с наставником, потупив очи долу.

При виде сказителя уже засыпавшие дружинники приободрились, стараясь прогнать накатывавший волнами сон. Многие из них выросли на былинах, которые во множестве знал этот седой человек, и воины приготовились слушать повествование о богатырях, слава которых пережила своих героев, пройдя через века. Точно гонимые ветром облака, разнеслась она по русской земле и дальше, к немногословным жителям Варяжского моря и коренастым обитателям Степи, вызывая уважение одних и ужас других.

Старик кашлянул, прочищая горло, и, положив узловатые руки на струны, медленно проговорил:

– Я вам расскажу о великом воине, славном богатыре Илье Муромце, да будет он примером для молодых витязей, что сидят за этим столом.

В начале XIX века просвещенные люди России вдруг обнаружили, что существует множество потрясающих по красоте древних песен – былин. Об этом им поведал Кирша Данилов, собиравший «предания старины глубокой» по всему Уралу и Сибири. Результатом его трудов стал сборник «Древние российские стихотворения», из которого выяснилось, что русская литература начинается не с Ломоносова и Державина, а уходит корнями в далекое прошлое. В те времена былинные наши не знавшие письменности предки уже сочиняли изумительные песни, рассказывающие о подвигах богатырей и о крестьянской жизни. Оказалось, что литература – это удел не только интеллигенции и аристократии, но и простого крестьянства.

Вдохновленные находками Данилова, многие любители старины и словесности устремились в глухие места России в поисках остатков изрядно подзабытого былинного наследия. Результатом этих трудов стал сборник «Песни, собранные П. В. Киреевским» и множество былин, записанных П. Н. Рыбниковым в Олонецкой губернии (Республика Карелия), прозванной за это Исландией русского эпоса – намек на предания скандинавского эпоса, собранные в «Старшей Эдде» и «Младшей Эдде».

Литературоведы поделили все былины на социально-бытовые и героические (богатырские). В последних чаще всего рассказывается о подвигах русского богатыря Ильи Муромца. Существует от сорока до пятидесяти трех сюжетов былин, львиная доля которых приходится на поединок героя с чудовищем, сражение с внешними врагами (татарами и литовцами), сватовство и борьбу за жену. Всего же былинных записей около полутора тысяч, то есть на каждый сюжет приходится много вариантов. Все они неповторимы, потому что каждый рассказчик вкладывал в былину частичку себя, в результате чего получался симбиоз из исторически-бытовых, мифических и заимствованных элементов.

Исполнявшие былины сказители часто аккомпанировали себе на музыкальных инструментах, обычно гуслях, и напевным речитативом повествовали о давно прошедших временах. Сказания наизусть не заучивались. Каждый рассказчик пытался запомнить содержание былины, характеристики участвующих в ней героев, а затем пересказывал ее, стараясь выдержать темп и размерность. А чтобы его речь была плавной, сказитель часто вставлял в повествования ничего не значащие словечки, типа «гой еси», делал повторы слов или ставил ударение не в тех местах, к которым мы привыкли, – сочинять на ходу историю, поддерживая при этом ритм повествования, очень тяжело.

Гусли – наиболее древний русский музыкальный струнный щипковый инструмент, известный с VI века. «Родственники» гуслей – арфа, лира, кантеле и кифара. Существует несколько разновидностей гуслей, имеющих от 4 до 66 струн. Обычно на них играли сидя, положив на колени инструмент и чуть наклонив его к корпусу гусляра, а если требовалось играть стоя, их на шнурке вешали на шею. На гуслях играли былинные герои Добрыня Никитич, Садко и легендарный сказитель Боян.

Новгородские археологи нашли гусли XII века, украшением которых служили объемная голова ящера (повелителя вод) с двумя нарисованными профилями ящерят, а с обратной стороны – лев и птица, что в сумме дает союз неба, земли и подводного царства. Иногда на гуслях изображались волны или кони – традиционные жертвы морскому царю. Может быть, связь между этим музыкальным инструментом и стихией воды возникла потому, что перебор струн действительно звучит как набегающие волны?

Мир былин очень символичен. Пока на Руси все хорошо, там светит солнце и безоблачно, но стоит появиться врагам, как небо затягивается тучами, поднимается сильный ветер, и меркнет белый свет.

Дороги – это вообще один из главных символов жизни богатырской, бесконечное роуд-муви: на них богатыри встречают врагов, по ним скачут спасать друзей. Если же надо сразиться с очередным противником, то они съезжают в чисто поле и там уже ведут бой.

Как и в сказках, в былинах присутствуют чудеса, но здесь они не служат основой повествования, а только дополняют содержание, чтобы подчеркнуть достоинства героев и недостатки их врагов. Вес оружия у богатырей измеряется пудами, они запросто выпивают чарку в полтора ведра, легко преодолевают огромные расстояния, а уж что творят с врагами – страшно сказать.

Специалисты, проанализировав поведение могучих героев, нашли немало аргументов в пользу того, что многие былины были сочинены еще в дохристианской Руси, и частые заверения богатырей в приверженности христианской вере не должны никого вводить в заблуждение. Вряд ли истинно православные люди получали бы удовольствие от избыточной жестокости, с которой Добрыня Никитич расправился со своей женой Маринкой. Да и остальные богатыри совершают довольно странные по нашим меркам поступки: разрубают труп поверженного врага, чтобы разбросать части тела по полю, а голову насаживают на копье, чтобы привезти в Киев. Это явно языческий мотив, поскольку наши предки считали, что в голове заключена душа человека, и, установив копье с жутким навершием вблизи дома, можно набраться от врага его силы. Недаром в сказках и былинах герои борются с огромными головами, на частокол вокруг избушки Бабы-Яги насажены головы и т. д. А сравнение головы врага с пивным котлом намекает на обычай древних воинов делать кубки из черепов врагов. Да что там расчлененка! Отцом Волха-Вольги считается змей, что роднит его с западноевропейскими сыновьями драконов. Христианством здесь и не пахнет!

Условно герои былин делятся на старших и младших. Первые – Святогор, Дунай, Волх – олицетворяют силы природы, вторые – Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович, Садко и другие – более человечны, имеют реальные прототипы и мифологизированы в гораздо меньшей степени. Давайте познакомимся с ними поближе.

Если в Британии есть цикл баллад про рыцарей короля Артура, то у нас существует букет былин о богатырях князя Владимира Красное Солнышко, который, по заверению летописца, после принятия крещения стал образцовым правителем, искупив преступления молодости.

Н. Карамзин так восторженно описывает заслуги князя Владимира Святославовича: «Сей князь, похитив единовластие, благоразумным и счастливым для народа правлением загладил вину свою; выслав мятежных варягов из России, употребил лучших из них в ее пользу; смирил бунты своих данников, отражал набеги хищных соседов, победил сильного Мечислава и славный храбростию народ ятвяжский; расширил пределы государства на западе; мужеством дружины своей утвердил венец на слабой главе восточных императоров; старался просветить Россию; населил пустыни, основал новые города; любил советоваться с мудрыми боярами о полезных уставах земских; завел училища и призывал из Греции не только иереев, но и художников; наконец был нежным отцом народа бедного… Кроме преданий церкви и нашего первого летописца о делах Владимировых, память сего Великого князя хранилась и в сказках народных о великолепии пиров его, о могучих богатырях его времени: о Добрыне Новгородском, Александре с золотою гривою, Илье Муромце, сильном Рахдае (который будто бы один ходил на 300 воинов), Яне Усмошвеце, грозе печенегов, и прочих, о коих упоминается в новейших, отчасти баснословных, летописях. Сказки не история, но сие сходство в народных понятиях о временах Карла Великого и князя Владимира достойно замечания: тот и другой, заслужив бессмертие в летописях своими победами, усердием к христианству, любовию к наукам, живут доныне и в сказках богатырских».

Разумеется, мифологический образ Владимира имел с реальным князем (при всем уважении) мало общего. В былинах это идеальный правитель, защищавший Киев от нападения кочевников и разных чудовищ – Змея Горыныча, Тугарина, Идолища Поганого и других существ, переселившихся в былины из языческих времен. Безопасному княжескому двору противопоставлялась природа – поля, леса и реки, где прятались разные монстры типа Соловья-разбойника. Про горы и говорить нечего – там свил себе гнездо Змей Горыныч, укравший однажды любимую племянницу князя Забаву Путятишну (спасибо Добрыне – спас девицу и вернул дяде). Для борьбы с ними в Киев со всех концов Руси съезжались добры молодцы, преодолевая по пути множество препятствий.

Былины Владимирского цикла повествуют о княжеской дружине, собиравшейся на пирах (они же военные советы) у князя в стольном граде Киеве. Там богатыри пили-ели, слушали сказителей, хвалились своими подвигами, выясняли отношения, обменивались новостями и в случае необходимости, получив указания, что делать и с кем разобраться, без промедления седлали коней и отправлялись на дело. Во главе этого созвездия героев восседал Владимир Красное Солнышко, «ласковый князь», осыпавший милостями своих дружинников и заботящийся о народе.

У Владимира была жена Апраксия (Опракса), сватать которую для князя ездили к литовскому королю Добрыня Никитич и Дунай. Княгиня из нее получилась добрая, ласковая, в случае опалы заступавшаяся за богатырей, но иногда легкомысленно увлекавшаяся красавцами, как в былине о Чуриле.

Кстати, об опалах. Степень благолепия отношений между князем и его дружиной варьировалась в зависимости от времени создания былины. Более древние из них изображают Владимира идеальным правителем, но со временем его образ меняется. Князь становится трусоватым и мстительным, начинает обижать своих дружинников и ссорится с Ильей Муромцем, совершившим множество подвигов во имя защиты Киева.

Хотя имен богатырей в былинах упоминается довольно много, главных героев трое: Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович.

Про крестьянского сына ИЛЬЮ МУРОМЦА (ИЛЬЮ МУРОВИЧА, ИЛЬЮ МУРОВЛЕНИНА), наверное, не стоит много рассказывать. Его имя на слуху, а подвигам посвящена львиная доля былин. Он силен, опытен, справедлив и смел, хотя и обидчив. Ему часто сопутствует эпитет «старый», хотя это говорит больше не о возрасте, а об опытности. Приехав в Киев в тридцатитрехлетнем возрасте, он сам так себя называет.

У Ильи Муромца самая проработанная биография. Повествование начинается в городе Муроме, в селе Карачарове, где Илья тридцать лет и три года пролежал без движения на печи, пока калики перехожие не напоили его квасом/ключевой водой/питьицом медвяным. После этого он выздоровел, стал богатырем и, получив благословение родителей, отправился совершать подвиги.

По дороге Илья встретил Святогора, который захотел померяться с ним силой. Для новоиспеченного героя этот бой стал бы последним, поскольку его противник был неизмеримо сильнее. Но все обошлось без кровопролития. Богатыри объявили себя крестовыми братьями и поехали дальше вместе. Братство, однако, оказалось недолгим. Святогор вскоре умер. Перед смертью он захотел передать Илье свою огромную силу, но тот, опасаясь с ней не справиться, отказался и взял лишь малую часть.

Разогнав между делом осаждавших Чернигов врагов, Илья по пути в Киев вступил в бой с Соловьем-разбойником, которого ранил в глаз каленой стрелой, связал и, невзирая на все попытки соловьиной родни выкупить злодея, повез в Киев, где по просьбе любопытного князя позволил ему разок свистнуть, отчего

Выжили только богатырь Илья Муромец и сам князь, вовремя натянувший на голову кунью шубу. Чтобы Соловей не нанес городу еще больший урон, Илья вывез его в поле и отрубил голову.

Прервем на минутку рассказ о Муромце и всмотримся в его противника СОЛОВЬЯ-РАЗБОЙНИКА, поединок с которым описан в былине «Илья Муромец и Соловей-разбойник». Никого не напоминает? А если всмотреться внимательнее? Сидит такое чудище в гнезде на двенадцати дубах (по современным правилам посадки деревьев это минимум 50 кв. м – хорошая однокомнатная квартира или скромная двушка) и свистит так, что люди замертво падают. Вот что о нем говорит былина:

Не знакомый ли нам это древний Змей – противник Перуна, заползший сюда из старинных легенд? А сам поединок – перепев мифа о битве сожравшего солнце Змея с Перуном? Просто ко времени сочинения былины природные явления превратились в языческих чудовищ, а те стали все более походить на людей: небесные бури с яростными ветрами трансформировались в разбойника, который требует золото – солнце и его лучи. Как часто случается, на эту тему существует несколько версий. По одной из них, Соловей-разбойник символизирует лесные племена, которых киевские князья пытались взять себе «под руку». Позднее, после нашествия монголо-татарских орд, его стали связывать с кочевниками. Отчество-то у Соловушки точно не славянское.

Это одна из древнейших былин, относящаяся к XI–XII векам, к которой впоследствии был добавлен «хвостик» об освобождении Чернигова. Как мы увидим далее, змеиные черты будут просматриваться и у других врагов земли русской. Видимо, здорово гады ползучие насолили нашим предкам.

Итак, победив Соловья-разбойника и наведя порядок в Чернигове, Илья Муромец приезжает в Киев и попадает в дружину князя Владимира, в которой быстро занимает лидирующие позиции и даже не боится спорить с самим князем.

Далее следует череда подвигов, совершаемых Ильей Муромцем, ради процветания страны. Вот что он говорит о своих благородных целях:

Сражаясь с врагами, Илья «шляпкой земли греческой» убивает вызвавшего его на поединок Идолище Поганое, борется с нашествием татар – Калином-царем, Батыем Батыевичем и другими захватчиками. Основной костяк былин об Илье Муромце складывался в XI–XIV веках, а, как вы помните, орда Чингисхана вторглась в пределы Киевской Руси в XIII веке. До этого Русь стонала от половецких набегов. Так что эти кочевники киевлянам хорошо знакомы.

Иногда, чтобы добраться до врага, Илье Муромцу приходилось применить смекалку – переодеться каликой перехожим, как в былине «Илья Мурович и чудище», действие которой происходит в Царе-граде (Царьграде). Явилось туда страшное чудище:

Захватило чудище город, заковало-связало тамошнего царя Костянтина Атаульевича, а жену его Опраксею взяло в плен. Пришлось Илье Муромцу ехать вызволять царскую чету из беды, поскольку, по словам свидетеля несчастья, там творилось нечто ужасное:

Опять огромное чудовище, и снова гибель красного солнца. Миф о битве героя с чудовищем оказался живее всех живых и благополучно дожил до наших дней.

И, наконец, еще одна былина – «Илья Муромец и Сокольник», повествующая о семейной трагедии «старого казака», у которого, как выясняется, была жена Златыгорка и сын. Сколько лет Илья не виделся с супругой, былина не уточняет, но факт, что сына он не признал.

Итак, приехал к Киеву неизвестный богатырь и стал вести себя невежливо: ссадил с коня Добрыню Никитича и дерзил не только дружинникам, но и самому князю. Рассердился Илья Муромец, вскочил на коня и поскакал навстречу невежде. Начали они биться: сначала на копьях, потом в рукопашную. Едва не одолел Сокольник киевского богатыря, но тому придала сил сама Богородица. Совсем уже собрался старый казак (так сказитель называл Илью Муромца) убить противника, но тут узнал, что богатырь – его родной сын Сокольник. Пожалел отец неразумного отпрыска и отпустил с миром. Дальше версии расходятся: то ли Сокольник явился на следующий день за добавкой, то ли попытался зарезать спящего Илью в шатре, но результат один – отцу пришлось убить сына. Сюжет достаточно распространенный, но от этого не менее трагичный.

Со временем у Ильи Муромца портятся отношения с князем, который оскорбляет богатыря, сажая его не по чину в конец стола, и допускает другие обиды. В сердцах Илья Муромец показывает свой богатырский норов: сшибает с церквей золоченые маковки и пропивает их в кабаке вместе с голью кабацкой.

В другой раз князь Владимир отправил Илью Муромца под арест, и тот выжил только благодаря княгине Апраксии, которая втайне от мужа носила ему еду и питье. Так он просидел сорок дней, и только нападение Калина-царя вызволило богатыря из узилища. Этого Илья Муромец князю простить не смог и заявил:

Где умер Илья Муромец, былины не говорят. По одной из версий, он вместе с Добрыней Никитичем и Алешей Поповичем как-то на распутье обнаружил гроб. Стали богатыри ложиться в него по очереди (не спрашивайте зачем), но ни Добрыне, ни Алеше он не подошел. Но как только лег в него Илья Муромец, крышка захлопнулась и гроб стянули железные обручи.

Как у крестьянского сына, у Ильи прослеживается связь с матерью сырой землей, которая в образе Богородицы спасает его в битве с сыном. Сам же он становится змееборцем, сливаясь с Ильей-пророком как христианской формой Перуна. В нем удачно объединились север и юг: северо-западное (считай, новгородское) происхождение и служба в Киеве.

Прообразом Ильи Муромца считается некий силач Чоботок родом из села Карачарова близ Мурома, постригшийся в монахи в Киево-Печерской лавре под именем Илья и причисленный к лику святых в XVII веке как преподобный Илья Муромец.

Второй по значимости герой и крестовый брат Ильи Муромца – ДОБРЫНЯ НИКИТИЧ. Если Илья – могучий воин с крестьянской сметливостью, выразитель народной силы, то Добрыня – умный, хорошо воспитанный и образованный дипломат. Владимир и его витязи ценят эти его качества и используют в переговорах, требующих хитрости и ума. Так, Василий Казимирович в былине «Добрыня и Василий Казимирович», когда возникла необходимость отвезти хану дань за двенадцать с половиной лет, попросил у князя себе в товарищи именно Добрыню. И не пожалел: тот обыграл Ботияна Ботияновича в шахматы, выдержал все испытания, и друзья вернулись в Киев мало того что с золотой казной, так еще проигравший противник был вынужден пообещать, что «будет тут платить он дани-выходы».

Добрыня тоже змееборец, но другого толка – дипломатического. Если Илья Муромец после одержанной победы рубит противника на мелкие кусочки, то Добрыня Никитич, судя по самой древней из посвященных ему былин «Добрыня Никитич и Змей», предпочитает заключить с поверженным чудовищем договор о ненападении. А ведь причин свести с Ящером счеты у богатыря было немало, потому что вести бой ему пришлось в самой невыгодной позиции: крылатый противник напал на него, когда Добрыня купался голым в Пучай-реке, оставив на берегу коня, меч и всю экипировку. Но с русским богатырем не так-то просто справиться:

Казалось, что конфликт исчерпан, но подлая змеюка, пролетая над Киевом, нарушила договор, украв племянницу князя Владимира Забаву Путятишну. Встал вопрос: кто поедет вызволять пленницу? Алеша Попович предлагает отправить Добрыню, у которого со Змеем договор. Добрыня без особого восторга отправляется выполнять приказ и требует от Змея вернуть девушку, но тот отказывается. Между ними начинается бой, который Добрыня выигрывает только благодаря гласу с небес:

В результате девушка спасена. По рыцарской традиции, спаситель должен жениться на прекрасной принцессе. Но Добрыня поступает иначе. По одной из версий, он предлагает Забаве Путятишне обменяться крестами и стать крестовыми братом и сестрой. По другой – поручает встреченному по дороге Алеше Поповичу доставить княжескую родственницу в Киев, а сам увязывается за поляницей – девушкой-богатыршей. Так что традиционной концовки со свадьбой не получается. Это одна из древнейших былин о Добрыне, созданная в Х веке, когда было крещение Руси.

Исследователи былин связывают образ Змея с язычеством, мол, эта былина на самом деле о крещении Руси, в котором реальный Добрыня – дядя князя Владимира по матери Малуше – принимал активное участие. «Колпак земли греческой» отсылает к православию – греческой вере, Пучай-река – киевская Почайна, в устье которой происходило крещение киевлян, и купание – часть этого обряда. По другой версии, Змей олицетворяет половцев, с которыми в те времена у Киева были сложные отношения: кочевники то выступали союзниками Владимира, то устраивали набеги на Киевское княжество.

Кстати, надо заметить, что, в отличие от былинного героя, реальный Добрыня был жестоким человеком: крестил Новгород «огнем», не говоря уже о его роли в истории Владимира с Рогнедой. Возможно, именно на это намекают его былинные стычки не только с врагами Руси, но и с товарищами по оружию: Дунаем, Ильей Муромцем, Алешей Поповичем.

У Добрыни тоже не все ладно в личной жизни, хотя его детство, в отличие от такового у Ильи Муромца, нельзя назвать трудным. Родился Добрыня в Рязани то ли в княжеской семье, то ли в семье богатого купца и получил хорошее образование. Он и поет, и играет на гуслях, и обыгрывает татарского хана в шахматы. Но вот встретил он в Киеве девку Маринку, оказавшуюся ведьмой, привечавшей у себя Змея Тугарина, и тут такое началось! Маринка соблазняет Добрыню и, пустив в ход чары, пытается женить его на себе, но ничего не выходит. Правда, в одном из вариантов она добивается желаемого, но их обряд происходит не в церкви у алтаря, а вокруг ракитового куста (еще одна отсылка к язычеству и принятым тогда обрядам). Тогда ведьма превращает парня в златорогого тура, и тот убегает в лес. Спустя какое-то время Маринка предлагает Добрыне вернуть человеческий облик при условии, что он все-таки на ней женится. Тот соглашается. Маринка выполняет свою часть договора, после чего Добрыня жестоко убивает ее, упрекая в любовной связи со Змеем. Метафора расправы новой религии с пережитками язычества.

В других былинах Добрыня добывает для князя Владимира жену Опраксу Королевишну, является на свадьбу собственной жены Настасьи Никулишны, обманом просватанной Алешей Поповичем (чем не миф об Одиссее?) и совершает много подвигов во имя Руси.

Связанные с Добрыней былины одни из самых древних и были созданы еще при жизни реального дяди князя Владимира и вскоре после его смерти. Но довольно быстро их место занимают истории об Илье Муромце, и Добрыня отходит на второй план.

Третий по значению среди русских богатырей – веселый и жизнерадостный АЛЕША ПОПОВИЧ, «бабий прелестник». Он не так силен, как два его старших друга, поэтому, хоть и смел до безрассудства, предпочитает одолевать врагов хитростью. Патриот до глубины души, он тем не менее не лишен отрицательных черт – хвастовства, лживости, лицемерия – и не всегда верен своим друзьям: в отсутствие Добрыни может попытаться увести обманом у него жену.

Как и другие богатыри, Алеша не избежал битвы со Змеем, о чем рассказывается в былине «Алеша Попович и Тугарин Змеевич». Это сказание – интересный пример того, как со временем близкие по теме былины могут слиться в одну, в результате чего Алеша Попович убивает Тугарина дважды – сначала по дороге в Киев, а потом уже в самом городе. В Киеве Алеша с другом и оруженосцем Якимом Ивановичем попадает на княжеский пир. А там сидит за столом на лучшем месте Тугарин Змеевич, на которого сладко посматривает княгиня:

Чувствуете? Чем не пышущий огнем Змей Горыныч? Правда, крылья у него, как далее выясняется, бумажные, но летал он с их помощью неплохо. Вел себя Тугарин за столом отвратительно, за что нарвался на колкие замечания Алеши. Слово за слово дело дошло до вызова на поединок. Приуныл Алеша, что одолеет его Змей, и начал молить Бога наслать грозовую тучу с градом, чтобы дождь намочил крылья Тугарина. Господь услышал его просьбу: Тугарин не смог взлететь, и Алеша его убил. На радостях князь Владимир пригласил молодого богатыря к себе в дружину.

Как видите, опять символика приводит нас к борьбе христианства с язычеством, причем Алеше справиться с врагом помогает сам Бог.

Создание былины «Алеша Попович и Тугарин Змеевич» относится к XI–XII векам. Фольклористы в образе Тугарина Змеевича видят половецкого хана Тугоркана, правившего в XI веке. И хотя он был тестем киевского князя Святополка Изяславича, прозванного в народе Окаянным за убийство братьев Бориса и Глеба, родственные связи не мешали хитрому половцу то поддерживать русских, то выступать против них и как-то даже разорить окрестности Киева. Это было последнее предательство Тугоркана: киевляне разгромили его войско и убили самого хана. Святополк приказал похоронить двуличного половца «аки тестя и врага». Выполняя приказание князя, Тугоркана похоронили, но без причитающихся почестей. Разумеется, народ не мог простить язычнику хану такое поведение, и в людской памяти он превратился в Тугарина Змеевича – врага христианского мира.

Считается, что прообразом Алеши Поповича стал сын ростовского священника Александр Храбр (в старину имя Алеша было уменьшительно-ласкательным от Александра). Согласно Тверской летописи, он был замешан в междоусобице ростовских князей и затем погиб в битве при Калке в 1223 году. Но тогда возникает вопрос: если прообраз Алеши Поповича погиб в XIII веке, то как он попал в былину про него и Тугарина Змеевича, сочиненную одним-двумя веками ранее?

Ну и напоследок познакомимся еще с одним киевским богатырем, былина о котором полна печали. Речь идет о ДУНАЕ ИВАНОВИЧЕ, с которым Добрыня Никитич едет сватать за киевского князя дочь литовского короля Апраксу (Опраксию). Переговоры проходят более-менее удачно. Правда, Дуная хотят посадить в глубокие погреба за попытку увода Апраксы, но ему к этому не привыкать – ради сватовства князь Владимир выпустил его из погреба глубиной в сорок локтей, где тот сидел за драку с Добрыней Никитичем (насколько справедливо – оставим на совести князя). Однако на сей раз Дунай избегает тюрьмы, поскольку его спасает оставшийся на свободе Добрыня. Забрав Апраксу, богатыри возвращаются домой в Киев.

Беда в том, что у Литовского короля есть еще одна дочь – Настасья Королевишна, с которой у Дуная была когда-то любовь, но парню пришлось бежать из страны. И вот теперь он снова появился у них во дворце, но приехал не за ней. Обиженная Настасья, одевшись витязем, отправляется следом за сестрой, чтобы встретиться в чистом поле с бывшим возлюбленным, который ее не узнает. Происходит поединок, и девушка проигрывает. Дунай уже готов убить противника, как вдруг узнает в нем Настасью. Любовь вспыхивает снова, и они уже вместе едут в Киев, где происходит двойная свадьба – Апраксы с князем Владимиром и Дуная с Настасьей. На пиру Настасья припоминает детскую историю, из которой следует, что она лучший лучник, чем он. Дунай обижается и предлагает ей померяться силами в искусстве стрельбы. У девушки все получается отлично, и она простреливает кольцо, лежащее на голове у разобиженного Дуная, а вот богатырь, промахивается и убивает молодую жену, которая оказывается к тому же беременной одним или двумя мальчиками. Не выдержав чувства вины, Дунай бросается на копье. Из его крови и крови убитой Настасьи возникают две реки: Дунай и Настасья.

Былин о киевских дружинниках, конечно, много, но только ими этот пласт народного творчества не исчерпывается. Существуют еще новгородский и общерусский циклы былин, пусть не столь обширные, но от того не менее интересные. Кстати, многие из них отнюдь не героические.

Гиганта СВЯТОГОРА не выдерживает даже мать сыра земля, да и сам он изнемогает под своей тяжестью. Живет богатырь в диких Святых горах, где преимущественно спит, поскольку не может найти выхода своим невероятным силам. Только раз ему их не хватило – когда надо было поднять сумочку с тягой земной, которую нес крестьянин Микула Селянинович. По колено в землю ушел, а оторвать от земли не смог.

Однажды приехал он в русские земли поразмяться, покидать палицу в небо. Потом уснул в седле и потихоньку поехал в сторону гор Араратских. В пути он познакомился с Ильей Муромцем (былина «Илья Муромец и Святогор»), которого сначала, спутав с мухой, засунул вместе с конем к себе в карман и на три дня про него забыл. А когда вспомнил, то вытащил богатыря оттуда и захотел с ним сразиться. Илья от боя уклонился и предложил побрататься, что они и сделали. Поехали они дальше к горе Елеонской, где обнаружили дубовый гроб. Богатыри из чистого любопытства (интересно, для кого он сделан?) полезли в него по очереди. Илье Муромцу гроб оказался велик. Тогда в него лег Святогор и попроси закрыть домовину крышкой, видимо, для лучшего впечатления. Только вот сниматься крышка потом не пожелала. А когда богатыри попытались ее разбить, то на месте ударов стали появляться обручи железные. Поняв, что пришла его смерть, Святогор предложил Илье наклониться к гробу, чтобы вдохнуть в него свою силу, но Илья отказался: силы ему хватает своей, да и коня чужого не надо – ему верой и правдой служит Бурушка косматенький.

Фольклористы считают, что Святогор по сути своей хтоническое божество, о чем говорит его жизнь в горах (как мы помним, горы – место обитания Змея Горыныча). Он символ диких природных сил, опасных для человека. Былины о находке Святогором сумы Миколы Селяниновича и его смерти наиболее древние, остальные созданы в позднейшее время.

А вот и владелец сумочки с тягой земной МИКУЛА СЕЛЯНИНОВИЧ. В отличие от Святогора, его любит мать сыра земля. Он земледелец, пахарь, соль земли русской. Однажды пашущего Микулу Селяниновича замечает племянник князя Владимира, некий Вольга. Дядя подарил ему три городка, и он во главе княжеской дружины едет собирать с них дань. Но как ни стараются витязи догнать пахаря, ничего у них не получается. А тот знай себе налегает на соху да посвистывает. Три дня гонялся за ним князь с дружиной, пока наконец они не встретились. Микула Селянинович предупреждает Вольгу, что в городе, куда тот держит путь, живут дурные люди:

Потрясенный силой простого землепашца, Вольга приглашает Микулу Селяниновича к себе в помощники, что очень мудро, поскольку вся дружина не может поднять крестьянскую сошку, с которой богатырь управлялся одной рукой.

Образ Микулы Селяниновича как символа крестьянства очень старый. И хотя в его облике нет ничего героического, он гораздо сильнее как всей княжеской дружины, так и сил природы в лице Святогора.

ВОЛХ, он же ВОЛЬГА СВЯТОСЛАВОВИЧ, ВОЛХ ВСЕСЛАВЬЕВИЧ – колоритный персонаж, обладающий оборотническим даром. Былины о нем относятся к глубокой архаике.

Зачала его мать Марфа Всеславьевна от змея, на которого наступила, спрыгнув с камня во время прогулки по саду. Роды будущего богатыря прошли при грохоте грома и вселенском землетрясении, которое дошло аж до Индии, после чего новорожденному сразу положили в люльку оружие. Мальчик развивался «не по дням, а по часам». К десяти годам он уже освоил науку превращения в ясного сокола, серого волка и гнедого тура, а в пятнадцать – встал во главе боевой дружины, которую повел в поход на Индийское царство, поскольку тамошний король решил напасть на Киев. По дороге, оборачиваясь то соколом, то волком, юный полководец добывал пропитание для войска, а затем, подойдя к городу-крепости индийского царя, превратил дружинников в муравьев, которые проникли за стену через малую щелку. Там муравьи снова превратились в людей и разгромили вражеское войско. Царь убит. Волх женится на овдовевшей царице и сам становится царем, а его дружина берет себе в жены семь тысяч местных девиц.

Таким образом, через гремящий гром Волх оказывается связанным с Перуном, а через отца-змея и оборотничество – с Велесом.

После принятия христианства на Руси в более позднем новгородском книжном предании Волх становится уже совсем одиозной фигурой. Старшего сына основателя Новгорода Словена всячески поносят и обвиняют в том, что он умел превращаться «в лютого зверя крокодила». Вот что о нем поведала летопись: «Болший сын оного князя Словена – Волхов бесоугодный и чародей, лют в людех тогда бысть и бесовскими ухищрениями и мечты (ритуальные действия) творя и преобразуяся во образ лютого зверя коркодела и залегаша в той реце Волхове водный путь». В этих строках нет ничего удивительного, ведь именно язычник Волх поставил капище Перуна на Перыни, а летопись писалась уже после того, как Добрыня «огнем» крестил Новгород – город, которому доставалось за непокорность и от князя Владимира, и от Ивана Грозного.

Конец Волха, судя по той же летописи, был печален: его удавили в реке, после чего труп князя магическим образом поплыл вверх по течению и был выброшен на берег у перынского священного городка. Народ похоронил его с великим плачем и «великою тризною поганскою», насыпав над ним высокий холм. Через три дня земля просела и «мерзкое тело коркоделово» рухнуло на дно ада. Память об этом событии оказалась столь живуча, что еще до начала прошлого века рыбаки, проплывая мимо Перыни, бросали в реку монеты. Не иначе как откупались от «поддонного царя»?

Кстати, помимо Волхова в честь Волха (Вольги) названа река Вольга, протекающая во Владимирской области.

САДКО – еще один герой новгородского цикла и, наверное, наиболее известный. В отличие от киевских богатырей, предпочитавших чистое поле, вода для новгородских былинных героев – обычное дело. Да Садко и не богатырь вовсе. В начале былины он бедный гусляр (вспомним про связь гуслей с водой), зарабатывавший на жизнь игрой на пирах. Услышал живший в Ильмень-озере Морской царь (то ли антропоморфный персонаж, то ли Ящер – привет Волху!) его игру, пришел в восторг и предложил в качестве платы за удовольствие помочь Садко разбогатеть. Тот должен был поспорить с купцами новгородскими на большие деньги, что поймает в озере рыбу – золотые перья, а Морской царь даст ему три такие рыбы. Выиграл Садко спор и получил от купцов по три лавки товара красного.

Разбогател Садко и как-то поспорил с настоятелями новгородскими, что может скупить все новгородские товары. Поспорил – и проиграл. Построил тогда он тридцать кораблей, выплыл по рекам в море и отправился сбывать накупленное в Золотую орду. Все распродал и с многими бочками серебра и золота поплыл назад. Вдруг в море разыгралась непогода: рвет паруса, бьет волнами, а корабли стоят на одном месте. Сообразил тут Садко, что Морскому царю следует дань заплатить. Кинули за борт бочку серебра – ничего не изменилось. Кинули бочку золота – опять ничего! Значит, надо принести человеческую жертву. Бросили жребий, и он достался Садко. Делать нечего: пришлось ему, прихватив гусли, спуститься на дубовую досочку и остаться одному посреди моря, потому что корабли тут же умчались. Заснул он на доске, а когда проснулся – увидел в синем море белокаменную палату Морского царя. Попросил его царь сыграть на гуслях, и все морское население пустилось в пляс, да так, что поднялась страшная буря и стали тонуть корабли. Чтобы остановить дикую пляску, пришлось Садко по просьбе Святого Николая сломать гусли и порвать струны. Предложил тогда Морской царь Садко выбрать себе жену. Много перед взором новгородца прошло претенденток. Выбрал он себе по совету того святого идущую последней девицу по имени Чернава. Лег после пира спать, а проснулся в Новгороде на крутом берегу реки Чернавы и увидел, как его корабли плывут по Волхову к городу. Встретила Садко дома жена, стал он богатым человеком, но больше в море не выходил.

Кстати, Садко тоже один из древнейших персонажей. Это единственная былина, где герой попадает в потусторонний мир, женится на его представительнице, но возвращается в мир реальный.

За окном деревенской избы третий день выла вьюга, словно голодная волчица. А может, это волки зашли в деревню. Хорошо, что она всю скотину и собак завела в дом от греха подальше! Не повернуться теперь, но хоть целее будут. У соседей, что живут на околице, лиса залезла в курятник и утащила единственного петуха.

Параська вытерла руки о фартук и подкинула последнюю пару поленьев в печь. Ничего, скоро сиверко устанет, и можно будет принести еще.

Взяв ухват, она вытащила из печи чугунок с толокном. Вот и ужин готов. Можно садиться за стол.

Тряпки на лежанке зашевелились, и с печи свесились две детские головки, поблескивая любопытными глазками. Конечно, мальчишкам-погодкам скучно целый день лежать да в потолок смотреть.

– Маменька, расскажи сказку, – попросил младший сын. – Про волка и козлят.

– Еще чего! – откликнулся старший. – Про Ивана-царевича и жар-птицу! Нам бы ее сейчас, а то совсем темно.

– Хорошо, – кивнула Параська, ласково глядя на сыновей, – поедим, и расскажу.

В углу за печкой раздался шорох. Женщина скосила глаза на кота, но тот только ухом дернул, не открывая глаз. Значит, не мышь. Взяв маленькую плошку, она положила в нее немного каши, забелила молоком и поставила поглубже за печь.

– Откушай с нами, дедушка!

Домового сердить нельзя. Не ровен час обидится – жди тогда беды. Да и грех жаловаться. Их домовой жизнь не осложняет, напротив, старается помочь.

Семья быстро управилась с нехитрым ужином. Проверив, что все животины накормлены-напоены, Параська села на лавку и облегченно вздохнула:

– Ну вот, можно и сказку начать. Расскажу я вам про Колобка…

– Маманя, а тятька когда вернется? – перебил ее старшенький, поглядев в маленькое черное окно, по которому словно кто-то щедро бросал белую крупу.

– Вот как завируха закончится, так и ждите с гостинцами.

Она старалась не думать о муже, ушедшем с рыбным обозом в Москву. Дай бог, чтобы на постоялом дворе смог остановиться, а не застала его завируха в пути. Она тряхнула головой, отгоняя страшные мысли.

– Слушайте, коли просили. Жили-были старик со старухой…

Она не заметила, как из-за печи выглянул маленький старичок. Вытерев рукавом испачканные в молоке усы, он уселся на стоящий рядом валенок и тоже приготовился слушать, подперев ладонью щеку…

Когда мы говорим о сказке, то в первую очередь в голову приходят многоголовые змеи-драконы, Баба-Яга с избушкой на курьих ножках, иссохший от злобы Кощей, прекрасные (а иногда и умные) девицы и спасающие их добры молодцы. Сказки пришли к нам из древних времен, сменяя мифы. Конечно, со временем они менялись под влиянием христианства и современных рассказчику событий, но сохраняли при этом языческие корни. В этой главе мы поговорим о так называемых волшебных сказках, которые ближе всего к былинам, и посмотрим, какие символы в них заключены.

Скажем, полеты сказочных героев в тридевятое царство на крылатых конях, орлах или летучих кораблях (впоследствии еще и на коврах) означали их путешествия в загробный мир, поскольку эти сказочные животные и предметы, по представлению древних славян, переносили души умерших. А то, на чем передвигается герой, напрямую зависит от образа жизни сочинившего сказку народа. Души умерших земледельцев и пастухов уносились на конях, души охотников – на орлах, а души жителей морских побережий взмывали ввысь на летучих кораблях. Таким образом, странствие героя в тридевятое царство – это его путешествие в загробный мир.

Подаренный благодарной царевной поцелуй своему спасителю напоминает о клеймении соплеменников как принадлежащих к одному племени (племенная татуировка и прочие знаки, с помощью которых идет распознавание свой – чужой).

Детская сказка «Репка» повествует о связи поколений, приверженности своему роду. Ведь только сведя вместе прошлое (дед с бабкой) и будущее (внучка), а также всех обитателей дома, можно в настоящем совершить невозможное.

Огромную роль в сказках играют яблоки – символ бессмертия, знания, любви и молодости. А в защитнице печи можно спрятаться от врагов и оказаться в безопасности, как в материнской утробе.

В сказках герои и героини, как правило, несут в мир добро и свет, демонстрируя идеальное гендерное поведение. Посмотрите на защитника всего светлого Ивана-царевича, на приносящую любовь Елену Прекрасную, на умницу Василису Премудрую.

Часто в сказках их называют красными девицами и добрыми молодцами. Но не надо думать, что у девушек действительно красный цвет лица, а молодцев можно отправлять работать в детский сад. Смысл этих слов был во времена создания сказок несколько иным. Выражение «красны девицы» означает, что они красивые, скромные, трудолюбивые, нежные и верные. А слово «добрый» означало «хороший, надежный, без изъянов». То есть, когда Баба-Яга говорит герою: «Гой еси, добрый молодец!», она всего лишь с ним здоровается, желает добра и здравия, а не произносит вредоносное заклятие.

В сказках нашло отражение множество обрядов и обычаев. Например, в них часто звучит мотив приношения девушки в жертву какому-нибудь монстру и чудесное ее спасение примчавшимся героем. Казалось бы, просто красивая история, но на самом деле это отголосок обычая приносить по весне девушку в жертву богу реки или озера, чтобы тот обеспечил племени обильный урожай. Понятно, что такая сказка могла появиться только тогда, когда этот страшный обычай начал уходить в прошлое и отношение к жертвоприношению девушки сменилось с плюса на минус. В противном случае героя бы тут же растерзало племя, а сама девушка отказалась спасаться.

Часто в сказках звучит тема изоляции, когда в подземелье запирают детей или в башне – царскую дочь. Знатоки фольклора считают, что это отзвук далеких времен, когда свобода детей и красавиц дочерей ограничивалась из-за существовавших опасностей: детей могли обидеть, девушку – украсть для какого-нибудь богача. Прекрасная иллюстрация к сказанному – сказка о Колобке, когда герой сбегает из безопасного дома и гибнет во враждебном мире. Впрочем, запрет покидать дом не всегда помогал: вспомним миф о Данае.

В сказках заточение не спасает от неприятностей: прекрасную царевну или глупых детишек уносит Змей или случается какая-нибудь другая беда, и герою-спасителю или героине-спасительнице приходится отправляться «за тридевять земель», чтобы вернуть всех домой. Вспомним хотя бы сказку «Гуси-лебеди».

По пути герой забредает в лес, «полный сказок и чудес», причем самого страшного толка. Это враждебная людям территория, первая преграда на пути героя, которая впоследствии может работать в обе стороны: не пускать его к цели или вырастать стеной на пути преследователей, если бросить за собой волшебный гребешок. Но до этого еще далеко. Пока герой только попал в лес и без помощи ему никак не обойтись. И она приходит в лице разных персонажей, иногда весьма неожиданных.

БАБА-ЯГА, костяная нога, нос в потолок врос, очень интересный персонаж. Она хозяйка леса и всех его обитателей. В сказках встречается три варианта ее поведения. Она и дарительница, помогающая герою найти того, кого он ищет. Она его накормит-напоит, спать положит и еще на дорожку волшебный клубочек в качестве «навигатора» подарит, чтобы тот не заблудился по дороге. Другая бабуся-похитительница крадет детей и пытается их съесть. Встреча с третьей – воительницей – вообще не сулит ничего хорошего. Если надо, Яга может летать в ступе, заметая следы помелом.

В исполнении незабываемого Георгия Миллера Баба-Яга – милейшее существо, хотя и норовит все время кого-нибудь съесть. Особенно любит жаркое из детей. Но на самом деле это привратник, охраняющий вход в мир мертвых. Живет Яга то ли на краю леса, то ли в самой его чаще в избушке на курьих ножках, окруженной тыном из человеческих костей с насаженными на них конскими или человеческими черепами, из глазниц которых бьет яркий свет. Вместо запоров у нее человеческие руки, вместо замка – рот с острыми зубами. Изба ее не простая – это домовина, то есть сруб на столбах, гроб, в котором раньше хоронили покойников. Возможно, это не ровные столбы, а высокие пни с корнями, напоминающие птичьи лапы.

Чтобы войти в избу, надо подключить магию и произнести заклинание, которое хорошо знает герой: «Избушка, избушка, встань к лесу задом, ко мне передом!»

Сама же Баба-Яга одной ногой стоит в мире живых, другой – костяной (намек, что это скелет) – в мире мертвых. О приходе живого человека (героя сказки) она узнает сначала по запаху, поскольку мертвецы не видят живых людей, и наоборот. Перед тем как отправить героя по делам в мир мертвых, она сначала топит ему баньку (омовение покойника), а затем кормит едой, предназначенной для мертвецов. Переход героя в иной мир символизирует поворот избушки, которая перед приходом героя стоит, повернутая входом к лесу, то есть к иному миру.

В загробном мире герой решает свои дела и, если оказывается сильным и выдерживает испытание, возвращается в мир живых, очень при этом изменившись.

При всей своей вредности иногда старушка добреет и помогает герою: дарит ему коня, дает волшебный клубочек, а то и советом подсобит. Получается, что Баба-Яга – один из самых сложных героев русских сказок. Она и воительница, и похитительница, и помощница. Это очень распространенный образ. Схожие персонажи есть у чехов и словаков.

У Яги есть помощники: гуси-лебеди и три всадника – белый, красный и черный, символизирующие зарю, день и ночь.

Специалисты возводят образ Бабы-Яги к духам – покровителям племени. Возможно, она изначально была жрицей, участвующей в инициации детей.

Еще одним персонажем, связанным со смертью, народ считал КОЩЕЯ БЕССМЕРТНОГО, злого чародея, владыку потустороннего подземного мира. В его владениях всегда царят мрак и холод. Слово «кощей», имеющее тюркские корни, мы встречаем в летописи в смысле «пленник», «раб», «слуга». Автор «Слова о полку Игореве» пеняет Всеволоду Большое Гнездо, припоминая ему поход против половцев: «Аже бы ты был, то была бы чага по ногате. А кощей по резане» (то есть плененные половцы распродавались бы по дешевке).

Возможно, в старину Кощей исполнял роль божества засухи, что для земледельцев было ужасным ужасом. Знаменит он тем, что похищает красавиц и уносит их в свое жилище, а также тайной собственной смерти. Обычно его изображают тощим, но очень сильным стариком, не чуждым магии: он ездит на говорящем коне; может превратить героя в орех, а царевну – в лягушку или змею; когда надо – летает и, как мы помним, бессмертен. При всех его талантах Кощей в начале сказки часто оказывается пленником, пробывшим много лет в заключении, как в сказке о Марье Моревне. С близкой ему по духу Бабой-Ягой у Кощея сложные отношения: Яга, как большинство женщин, дама «вся такая противоречивая», поэтому то помогает Кощею в его злых делах, то, наоборот, делает все, чтобы герой мог его убить.

По наиболее распространенной версии, Кощей – повелитель далекого царства, скорее всего, где-то на севере. Живет он в стеклянном дворце, богато украшенном золотом и камнями-самоцветами. Возможно, древние люди в северном сиянии видели свет от его чертогов? У него множество слуг и целое войско. Сказка начинается с того, что он похищает невесту героя, и тот отправляется на ее поиски. Найдя красавицу, герой несколько раз безуспешно пытается ее увезти, после чего просит девушку узнать, где похититель прячет свою смерть. Не сразу, но Кощей выбалтывает ей страшную тайну о том, что на море-океане, на острове Буяне стоит дуб (мировое древо), на котором висит сундук. В том сундуке – заяц, в зайце – утка, в утке – яйцо, в яйце – игла. В этой игле – смерть Кощеева. Герой отправляется на ее поиски, по дороге обрастая компанией зверей-помощников. Благодаря их поддержке ему удается добыть желаемое. Когда он разбивает яйцо (желток – символ солнца), то Кощею становится плохо, а когда ломается игла, то и смерть супостату настает. Специалисты утверждают, что этот мотив столь древен, что встречается еще в хеттских обрядовых текстах. Яйца вообще сильный магический символ и модель Вселенной. Недаром для получения искомого приходится «подключить» представителей всех миров: сокола – небо, волка – землю, щуку – подводный мир. Таким образом, сказка поднимается до древних понятий о двойственности мира: яйцо – символ жизни, но в нем находится игла – квинтэссенция мирового зла, Нави. Недаром до сих пор, желая навредить человеку, в его доме втыкают иголку в обои и дверные косяки.

Помимо классической Кощеевой смерти, существует еще вариант «Смерть Кощея от коня» и даже «Смерть Кощея от собственной стрелы» (былина об Иване Годиновиче).

По поводу коня ситуация такова: герой Иван (Царевич или какой другой) женится на красавице богатырше Марье Моревне и живет припеваючи в ее королевстве. Как-то она уезжает по делам и просит мужа делать что угодно, только не заглядывать в чулан. Тот, естественно, первым делом туда идет и находит висящего на цепях Кощея. Очень любопытный, но не очень умный Иван отпускает пленника жены на все четыре стороны, и тот платит благодетелю тем, что крадет Марью Моревну и уносит ее к себе. Для спасения супруги Ивану нужен волшебный конь. Чтобы его добыть, он нанимается в пастухи к Бабе-Яге (южный вариант) следить за табунами волшебных кобылиц. В конце концов герой получает желаемого коня, и тот убивает Кощея ударом копыта. Марья Моревна спасена. Все счастливы.

Б. Рыбаков возводит эту сказку к праславянско-сарматским временам и считает, что в данной версии Баба-Яга предстает перед нами повелительницей амазонок, женщин-змеих, а Кощей – обычным степняком, не имеющим ни кола, ни двора, поскольку никаких упоминаний о его доме и тем более царстве нет и в помине.

Сравнивая Кощея с древнегреческими богами, специалисты находят много сходства между ним и повелителем подземного царства Аидом (Плутоном), указывая на его власть над миром мертвых. Обрядовые песни «кощуны» пелись на поминках по умершему. Кощей похищает Марью Моревну, как Аид – Персефону. Так же, как дочь богини плодородия Деметры, полгода жившая на земле (от посева до сбора урожая), полгода – в подземном царстве, нашу красавицу тоже дважды пытается увезти герой и дважды возвращает Кощей (зависимость от календаря крестьянских работ), прежде чем герой его убивает. И, кстати, обратили внимание на имя героини Марья Моревна? Помните богиню Морену?

И, наконец, былина «Иван Годинович», датируемая Х веком. Племянник князя Владимира сватается к дочери черниговского гостя (купца) Настасье/Марье Дмитриевне, но девушка уже просватана за царя Кощея Бессмертного. Наплевав на все обычаи, Иван силой увозит девушку.

Кощей догоняет похитителя невесты и вызывает на бой. Иван побеждает и приказывает девушке принести нож, чтобы добить противника. Кощей же умоляет ее о помощи. Девушка делает выбор в пользу Кощея и помогает ему освободиться. Ивана Годиновича привязывают к дереву. Кощей и Настасья рады такому окончанию дела, но тут на дуб, к которому привязан богатырь, садятся голубь с голубкою:

Чтобы унять дерзких птиц, Кощей просит девушку принести ему лук с каленой стрелой. Она умоляет его не разорять птичью любовь, а пристрелить Ивана Годиновича. Кощей все-таки стреляет в птиц, но стрела отскакивает от дуба и убивает самого Кощея. Настасья хочет убить своего похитителя, но передумывает и предлагает ему на ней жениться. Богатырь соглашается, но обещает дать ей «три грозы княжецкие». Он отвязывается от дерева и… разрубает на несколько кусков девушку, потому что она была с Кощеем – финал, совпадающий с концом былины о Добрыне и Маринке.

Особое место в русском бестиарии занимают животные – герои русских сказок, символизирующие разные черты человеческого характера.

Могучий МЕДВЕДЬ, испокон веков считавшийся хозяином леса, олицетворяет силу, часто – добродушие, но вот умом не блещет, и его можно перехитрить, как в сказке про вершки и корешки. Когда к мужику, посеявшему репу, явился медведь и под угрозой лишения жизни потребовал свою долю, мужик согласился отдать ему вершки, а себе оставить корешки. Медведь не возражал, о чем потом пожалел. На следующий год медведь снова явился на ту же делянку, где мужик посеял рожь, и, наученный горьким опытом, потребовал себе корешки. Они снова ударили по рукам. В результате мужик собрал хороший урожай, а медведь остался ни с чем.

Лесная соседка медведя – ЛИСА – беспринципная хитрюга, но дурит она в основном тех, кто сильнее и злее ее. Народ хорошо понимал мотивы ее поступков и относился к рыжей плутовке снисходительно, невзирая на кражу кур из курятника, называл кумушкой и Патрикеевной. Кстати, имя Патрикий пошло от римских патрициев-аристократов. Так что наша лисонька – дама голубых кровей.

Заяц – трус, змея – воплощение коварства, сорока – болтушка и сплетница. Вóроны и совы отличаются мудростью, белка – хозяйственностью.

Немало сказок сложено с участием домашних животных, главный из которых – КОНЬ, будь то могучий спутник воина или маленький Конек-горбунок. Это верный друг и мудрый помощник, символ молодецкой удали. Солнечные кони влекут по небу светило, темные тучи-грозы приносят ливни, боевой конь стоит над убитым хозяином, не убегая с поля боя, кони дают советы и предсказывают судьбу.

Кормилица КОРОВА – буренка – символ благополучия в крестьянском быту. Прекрасная иллюстрация к этому – сказка «Крошечка-Хаврошечка», где рябая корова выполняет функцию феи-крестной для «русской Золушки». Наши предки сравнивали облака с тучными коровами, дающими росу, месяц – это рога небесной коровы. Гибель коровы – одно из самых больших несчастий, которые могли случиться с крестьянином, поэтому в русской мифологии появился страшный демон КОРОВЬЯ СМЕРТЬ. Ежегодно деревенские женщины и девушки проводили обряд опахивания деревни, чтобы она туда не могла проникнуть. В одну из осенних ночей они, вооружившись кто чем может, выходили на околицу и опахивали деревню под шум, гам и грохот. Считалось, что таким образом они отпугивают демона. В это время мужья и вся деревенская живность сидели по домам, потому что любое живое существо, встреченное женщинам по дороге, воспринималось как Коровья Смерть. На неосторожного прохожего и случайно забредшего зверя набрасывались всей толпой, и горе ему, если несчастный не смог убежать! Серпы, топоры, дубины и прочее оружие, которыми были вооружены бабы, оставляло мало шансов на жизнь.

Куда же в крестьянском хозяйстве без КОШКИ, спасавшей дом и амбары от мышей. Независимая и умная она была незаменимой помощницей, а ее мурлыкание воспринималось как рассказ о чем-то важном, породив КОТА-БАЮНА. Кошка – символ магии, причем ее влияние на человека определялось окрасом. Черная – спутница ведьмы или колдуна, от которой можно ждать любых неприятностей. Трехцветная несет довольство в дом, а уж если цветов больше, чем три – так вообще восторг! Мы, конечно, не древние египтяне, казнившие за убийство кошки, но и у нас считалось, что если убить мурку, то потом семь лет счастья не видать.

Трудно объяснить, почему СОБАКА редко упоминается в сказках. Наверное, даже о мышке-норушке рассказано больше. А ведь она символ верности и справедливости, защитница крестьянского двора, а значит, и всего хозяйства. Но при этом, кроме сказок «Репка» и «Собаки и волк», ничего на память не приходит. Что-то плоховато у людей с благодарностью…

Чего только про Небесного Змея не рассказывали! Что он и летать может, и огнем плюется. Понемногу его образ трансформировался в сказочного трех-, пяти-, семи-, девятиглавого ЗМЕЯ ГОРЫНЫЧА (у соседей-белорусов – в Цмока), злобного, но глупого похитителя девиц, символа неограниченной мощи, вечного противника сказочных героев. Временами хитрый и изворотливый, он всегда проигрывал им в открытом бою. А христианская легенда о змее-искусителе точно не добавила ему популярности. Обитая в глубоких норах-пещерах среди горных скал, он вылетал оттуда, чтобы причинять горе мирным жителям и сжигать крестьянские посевы и дома, ставя людей на грань жизни и смерти. Когда же он сидел дома, то чаще всего стерег Калинов мост или прислуживал Кощею Бессмертному.

В этом персонаже заложена некоторая двойственность. С одной стороны, он извергает пламя (связь с огнем), с другой – часто тем или иным образом связан с водой, что указывает на его связь с грозовыми тучами, закрывающими солнце и его животворящий свет, приносящими холод и потоки дождя, прибивающими хлеба. Возможно, наши предки ассоциировали его также с вылетающими из вздымающихся горами туч змеями-молниями, сжигающими поля и дома. И если для тех же китайцев дракон – символ мудрости, то на Руси – источник бед и разорения.

Продолжаем обход нашего мифологического зоопарка, в дальнем углу которого плещет хвостом ЧУДО-ЮДО. Как оно выглядит, сказать сложно. Писатель П. Ершов в «Коньке-Горбунке» называет его «Чудо-Юдо, рыба-кит», причем он такой огромный, что на нем стоят деревни и живут люди. Однако специалисты полагают, что, судя по его имени, речь идет о каком-то огромном драконе. В русских сказках так называют многоголовых змеев, с которыми сражается герой. Причем у самого крутого – двенадцатиглавого чудища – есть еще способность к приживлению головы на место.

Прекрасная, как белые облака, ЦАРЕВНА – ЛЕБЕДЬ – оборотень, но добрый, в отличие от волкодлака. Она довольно частый персонаж в сказках, где несет светлое, доброе начало, в отличие от гусей-лебедей, служащих Бабе-Яге. Образ девы-лебеди прекрасно передал А. Пушкин в «Сказке о царе Салтане». Весенними белыми облаками плыли сказочные царевны над землей, неся ждущей их земле благословенные дожди. По легенде, девы-лебеди были дочерями Морского царя, что роднит их с русалками, и отличались красотой, мудростью, даром вещуний и невероятными магическими способностями. Превратить крепкого мужчину в комара? Легко! Построить за ночь густонаселенный город на пустынном острове? Нет проблем!

Помните сказку, известную нам с раннего детства? Жили-были старик со старухой. Захотелось однажды старику съесть колобка. Бабка по сусекам помела, по коробу поскребла и испекла желаемое, поставив выпечку остывать у раскрытого окна. Хитрый Колобок не стал дожидаться, когда старик проголодается, а спрыгнул на пол, покатился к порогу и исчез на дороге. Катится он себе, а навстречу заяц идет, облизывается, хочет съесть Колобка. Но тот попросил его не есть, откупившись песенкой:

Допел – и покатился дальше. Тем же закончились встречи с волком и медведем, только в песенке увеличивался перечень облапошенных Колобком зверей. Но вот с лисой такой номер у него не прошел. Прикинувшись глухой, рыжая плутовка попросила Колобка «сесть ей на носок и пропеть еще разок». Самоуверенный Колобок забрался к ней на нос, потом на язычок и только запел песенку, как лиса его съела.

Простенькая сказочка. Откуда здесь взяться всяким глубоким смыслам? Что же, давайте попробуем ее разобрать. Побудем ненадолго фольклористами-исследователями и посмотрим, «откуда у сказки ноги растут».

Существует несколько трактовок «Колобка». Одна из них утверждает, что речь идет об убывающей луне и созвездиях, которые «отъедают» от нее по кусочку, пока окончательно не «съедят». По другому варианту, это солнце, «пометенное» по сусекам бога неба Сварога и испеченное его женой, катится по небу от дня весеннего равноденствия до дня летнего солнцестояния, когда светило съедает лиса и оно начинает уменьшатся.

По третьей теории, звери, встреченные Колобком, – это его комплексы: заяц – страх, волк – злоба, медведь – удовольствие, лиса – самовлюбленность. Сталкиваясь с этими «зверями», ребенок учится познавать себя и справляться с ними.

Однако, возможно, самой верной будет теория «непрошедшей инициации». Создавшие Колобка старик со старухой – его родители. Не дождавшись полного взросления (остывания), Колобок убегает из дома в чуждый ему мир, к которому еще не готов. Не имея представления о поджидающих его опасностях и потому самонадеянный, он катится навстречу приключениям. Но опасности увеличиваются от встречи к встрече. Они пока не фатальные, поскольку ребенок может от них убежать. Но вот происходит встреча с лисой. Та пускает в ход хитрость, к которой ребенок в силу отсутствия жизненного опыта абсолютно не готов. В результате из-за своей самонадеянности он попадает лисе в зубы.

Как вариант, сказка может содержать в себе очередность прохождения этапов инициации. Стадия зайца – обретение силы и ловкости, стадия волка – обучение воинским и охотничьим премудростям, стадия медведя – постижение мудрости и доброты. Путь Колобка заканчивается встречей с женщиной, которая его якорит. Инициация пройдена, и юноша становится полноценным членом племени.

Так простенькая на первый взгляд детская сказочка оказывается кладезем мудрости, а за масками зайца, волка, медведя и лисы скрывается взросление человека – один из важнейших процессов в его жизни. Недаром аналогичные сказки есть у большинства народов: белорусов, шведов, англичан, шотландцев, немцев, узбеков, американцев и т. д.

Даже само название говорит о глубокой древности сказки: ведь «коло» – общеславянское слово «круг», «обруч», «колесо», а «колоб» – «шар», «круглый хлеб».

Сказка «Колобок», скорее всего, связана с весенним праздником Сороки. Считалось, что в этот день из Ирия прилетают первые птицы – жаворонки, несущие на своих крылышках весну. Встречая их, бабы из пресного или кислого теста пекли жаворонков (куликов, тетерок) – булочки, похожие на птичек с хохолками. Несколько из них надо было поставить на подоконник у открытого окна.

В русском фольклоре затейливо пересекаются известные всем и вполне реальные реки и города с таинственными местами, которые невозможно найти на карте. Да и между, казалось бы, известными всем пунктами могут пролегать затейливые маршруты. В тех же новгородских былинах герой отплывает из Новгорода Великого и каким-то образом, не покидая корабля, оказывается в Золотой орде.

О Прави и Нави мы уже поговорили, и, наверное, нет смысла на них дополнительно останавливаться. Но вот по остальному перечню стоит пробежаться. Начинаем с буквы А.

Гигантский бел-горюч АЛАТЫРЬ – КАМЕНЬ всем камням отец, пуп земли. Когда-то Сварог начертал на нем свои законы и сбросил с неба на остров Буян, где он будет лежать до скончания времен. Из-под алатыря текут реки с исцеляющей и питающей водой. На стоящем на камне троне сидит девица, исцеляющая раны.

Судя по выражению «бел-горюч», алатырь сияет белым светом, озаряя им мир. Он частый гость всяких заговоров, особенно если дело касается любви. Алатырь генетически связан с янтарем – сильным оберегом, отвращающим от человека/мира всякое зло. Так что, возможно, Алатырь-камень – это гигантская глыба белого янтаря. Недаром в старину Балтийское море называлось Алатырским.

Окаменевшая смола деревьев, превратившаяся в янтарь, издревле использовалась как оберег. Не зря американский фантаст Роджер Желязны назвал серию своих фэнтезийных романов «Хроники Амбера». Большая часть действия в них проходит в Амбере – Янтарном королевстве. Этот камень ценился еще в далекой древности египтянами, греками и римлянами. Упоминается он и в Библии. Марокканские воины зашивали его в одежду, чтобы уберечься от ран, а шотландцы определяли по нему, какой человек стоит рядом: если плохой, то камень темнеет, хороший – сияет. Из янтаря делали амулеты, защищавшие детей от болезней, а взрослых – от слабоумия и преждевременной кончины. Янтарь на самом деле не лишен некоторой магии: сукцинат аммония действительно придает людям силы.

Как уже было сказано, лежит Алатырь «на море-океане, на ОСТРОВЕ БУЯНЕ». Если вам нужен адрес поточнее, то его надо искать за тридевять земель в тридесятом царстве. Это самое волшебное место на свете. Помимо Алатыря, там живут самые большие и старшие птицы и звери – предки всех нынешних зверей и птиц, находят приют ветра и другие стихии, а на ветвях растущего мирового дерева висит сундук со смертью Кощеевой. Остров охраняет мудрая змея Горафена, знающая все на свете. Подобно египетскому Сфинксу, она задает пришельцам сложные вопросы. Ответил правильно – и тогда Горафена, в свою очередь, ответит на твой. Не ответил – не обессудь.

Посреди моря на белом камне живет и Стратим-птица – «всем птицам мать», берегиня с женским лицом, защищающая своими крыльями землю и свет. Но если кто ее потревожит – жди беды: от одного ее крика на море начинается непогода, а уж если она крыльями взмахнет – начнется такая буря, что Морской царь обзавидуется. Стратим – олицетворение морской стихии, хаоса, неподвластного человеку.

Для наших предков Буян был далекой землей, до которой добирались только самые смелые и упорные. Они верили в чудесную сущность волшебного острова и часто поминали его в разных заговорах и заклинаниях. Не удивительно, что А. Пушкин поселил на нем своих героев в «Сказке о царе Салтане».

Специалисты до сих пор спорят, где мог находиться прообраз острова Буяна: в Черном море (о. Березань) или Балтийском (о. Руян/Рюген и о. Борнхольм). Или это легендарная Гиперборея, о которой знали древние греки?

Соплеменники Гомера поместили ГИПЕРБОРЕЮ (АРКТИДУ) где-то на Русском Севере («за бореем» – северным ветром). Якобы туда каждые восемнадцать лет летал сам лучезарный Аполлон на колеснице, влекомой лебедями. Жители Гипербореи столетиями жили мирно и в довольствии. Даже смерть не смела туда проникнуть, и гиперборейцы сами уходили из жизни, бросившись в море, когда пресыщались пирами и другими наслаждениями. Но понемногу зло стало проникать в эту блаженную страну, а за ним и холод. В конце концов жизнь стала невыносимой, и гиперборейцы ушли из страны стужи и мрака, по одной из версий, под землю, по другой – на юг. Возможно, найденный археологами Аркаим – последнее их пристанище. Кстати, на карте Меркатора, опубликованной в 1595 году Северный полюс свободен ото льда и там изображен большой материк. Совпадение? Как вы думаете?

После смерти души умерших попадают либо в славянский рай ИРИЙ (ВЫРИЙ), находящийся на вершине мирового дерева, либо в страшное ПЕКЛО. Первый из них находится на небе, где душа пребывает в вечном блаженстве. Там бьют чистые родники, зеленеет трава, дурманяще пахнут цветы и светит солнце. Туда по осени улетают птицы, чтобы пережить суровую зиму. Весной Ирий открывают ключом, и птицы возвращаются в родные леса и поля. Там не надо думать о хлебе насущном и можно наконец отдохнуть от земных трудов.

В противоположность Ирию Пекло – жуткое местечко, где обитает пекельный змей и мучаются души дурных людей. Предполагается, что это понятие сложилось у наших предков под влиянием христианского ада.

КИТЕЖ-ГРАД – еще одно место, которое, как и Гиперборея, находилось когда-то на земле, но потом исчезло с ее лица. Тут уже дело касается относительно недавней нашей истории, в частности, нашествия Батыя в XIII веке. Чтобы спастись от жестоких врагов, Китеж скрылся в водах озера Светлояра, и теперь в тихую погоду можно услышать идущий из-под воды колокольный звон. По рассказам староверов, которым Китеж особенно по сердцу, в нем царило благочестие и жили одни праведники.

Еще одно сакральное место, которое не сыскать на карте,– БЕЛОВОДЬЕ, где текут молочные реки в кисельных берегах. Там нет ни бедных, ни богатых, нет зла и несправедливости. О Беловодье, как и о Китеже, впервые заговорили бежавшие от царя-антихриста староверы в XVIII веке. Они считали, что туда могут попасть только чистые душой люди, и искали его на Русском Севере – от Поморья до Оби, на Алтае, на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке в «Опоньском государстве». Это чудесное место – наследник Ирия и Буяна, мечта людей о справедливости и лучшей доле, которое называли Страной Живого Огня и Добрых Духов. Поиском Беловодья, то есть духовного центра, в котором сосредоточена вся мудрость мира, занимался Николай Рерих.

Реки – это кровеносная система земли, и возникают они иногда из крови, как в былине о Дунае. В русском фольклоре они несут и доброе, и злое начало. Они дарят жизнь, но могут ее и отнять. Проточная вода в фольклоре символизирует развитие и движение, стоячая – затхлость и опасность. По поверью, в какие-то дни речная вода приобретает целительные свойства: недаром народ окунался в нее на Ивана Купалу, а позднее – на Крещение, невзирая на морозы.

Часто в сказках и былинах упоминается РЕКА СМОРОДИНА, через которую перекинут КАЛИНОВ МОСТ. Этот водоем – славянский вариант древнегреческого Стикса, отделявший мир живых от мира мертвых. Недаром название реки и моста возводится не к растениям смородине и калине, а к словам «смердеть», то есть «вонять», и «раскаленный», то есть нестерпимо горячий. У этой реки или на самом мосту герои сражаются со всякими монстрами, чаще всего с сохраняющими змеиную сущность: Чудом-Юдом и другими злодеями.

Ну и наконец ТРИДЕВЯТОЕ ЦАРСТВО, ТРИДЕСЯТОЕ ГОСУДАРСТВО, которое надо искать «за тридевять земель», то есть очень-очень далеко. В этой волшебной стране живут сказочные звери, растут аленькие цветочки и происходит то, чего мы не встречаем в реальной жизни. Попасть туда невероятно сложно, поскольку находится оно за морем-океаном, за темными лесами, высокими горами и т. д. Кстати, к вопросу о лесе, сказочном фронтире. Именно там вход в тридевятое царство охраняет Баба-Яга. Понимаете, к чему дело клонится? Иногда сказочник прямо говорит, что оно находится под землей или глубоко в горе, то есть подчеркивает его потусторонность. Это царство мертвых, загробный мир, но не мрачный и страшный, а полный света и изобилия. Там стоит золотое крыльцо, летает золотая жар-птица, скачут златогривые кони и вокруг много серебра-злата. Просто так туда не пройти. Да никто и не рвется в то царство на экскурсию. Герои идут в тридевятое царство от отчаяния, когда других путей уже нет: за украденной невестой, по приказу вздорного царя за молодильными яблочками и т. д. Пусть наш мир и несовершенен, но умирать никому не хочется.

К сожалению, мы мало что знаем о жреческом сословии на Руси, но попробуем разобраться в том, что есть. Итак…

Волхвы представляли собой интеллектуальную и культурную элиту с четкой иерархией и распределением обязанностей, причем волхованием занимались не только мужчины, но и женщины. Первые, скорее всего, взяли на себя «официальный» уровень, а бытовой контакт с высшими силами, типа гадания, лечения, предсказания и исполнения домашних ритуалов, ложился на хрупкие женские плечи. Среди древнерусских выразителей божественной воли были как непосредственно волхвы, так и волшебники, облакопрогонители, жрецы, ведуны, чародеи, чаровники, хранильники, потворники, кощунники, баяны, кудесники и кобники. У женщин выбор «специальностей» был поменьше: волхвы, ведьмы, чародейки, чаровницы, обавницы, наузницы и потворницы.

Кто-то из них был «и жнец, и швец, и на дуде игрец», в одиночку помогая решать все проблемы жителей маленькой деревни. На таких универсалов ложилось множество обязанностей: они ворожили, следили за календарем богослужений, лечили людей, наводили и снимали порчу, проводили все ритуалы, занимались предсказаниями, гаданиями и много чем еще.

Но когда дело касалось служения в языческих храмах и уж тем более капища в Киеве, там трудилось много народа с разными «специальностями». События, требовавшие присутствия всего племени, могли происходить в течение нескольких дней и обставлялись особенно пышно, чтобы повергать соплеменников в трепет и экстаз.

Возможно, волхвы знали основы массового гипноза, а также владели секретами приготовления различных настоек и отваров, действующих на психику. Знатоки Древней Руси предполагают, что чародеи и чаровники работали с чарами-чашами, но, может быть, речь идет о чарах-гипнозе. Если вспомнить, что слова «очаровать» и «зачаровать» означают «околдовать», то гипноз подходит сюда как нельзя лучше.

Без слаженной работы жреческого «ансамбля» вряд ли можно было проводить ритуалы, отличавшиеся сложностью исполнения и собиравшие тысячи человек. Кто участвовал в организации концерта легендарной рок-звезды на стадионе, тот поймет. Надо было подготовить жертву, чем непосредственно занимались жрецы («жрец» означает «приносящий жертву»), сделать маски и другой реквизит, сварить нужные зелья, оформить площадку, поддерживать огонь перед кумиром… Как правило, поклонение языческим богам происходило под музыку и пение и сопровождалось ритуальными танцами. Следовательно, были нужны люди, знающие басни и «кощуны» – древние мифы, а также умевшие играть на музыкальных инструментах. Кроме того, в тексты молений и песнопений могли вноситься коррективы в зависимости от ситуации, что, соответственно, требовало «сценариста».

Волхвы-хранильники занимались изготовлением талисманов и оберегов (об их продукции мы поговорим далее); наузницы привязывали людям на шею всякие снадобья, защищавшие от болезней и сглаза; волшебники влияли на погоду, чаровники занимались травами, кобники гадали о судьбе по полету птиц.

Особым уважением пользовались «специалисты», владевшие календарем сельскохозяйственных работ, знавшие заклятия от засухи и умевшие определять сроки выпадения дождей. Знания о таких материях казались простым земледельцам и скотоводам сверхъестественными. Народ верил, что облакопрогонители и их коллеги относятся к высшим существам, которые могут не только повелевать облаками, но и, превратившись в волкодлака, способны сожрать луну и солнце.

Среднее положение между волхвами и простыми людьми занимали кузнецы, находящиеся под покровительством самого Сварога и его сына Огня Сварожича. Помимо оружия и орудий труда, они ковали амулеты и женские украшения-обереги, то есть тоже были приближены к вселенским тайнам бытия. Недаром, по одному из мифов, кузнец смог выковать огромный плуг и, запрягши в него Змея, пропахать землю, оставив «змиевы валы».

Такое отношение к волхвам давало им огромную власть над умами людей. Недаром князья не брезговали становиться верховными жрецами, совмещая в себе таким образом светскую и духовную власть. Волхвы присутствовали даже на пирах (читай: военных советах) князя Владимира.

Помимо исполнения текущих обязанностей, волхвы занимались, если можно так выразиться, научной деятельностью: изучали свойства трав и минералов, практиковались в лечении людей и совершенствовали календарь сельскохозяйственных работ, подбирая время для моления о дожде, применительно к данной местности. Знания, как правило, передавались из поколения в поколение, и жрецы накапливали гигантский опыт в метеорологии.

Как нетрудно догадаться, появление христианства на Руси волхвы встретили без восторга, сделав все возможное, чтобы воспрепятствовать его пришествию. Даже пантеон, как вы помните, подобрали максимально копирующий христианство. Но их подвело время: восьми лет, прошедших с момента установления идолов за княжеским двором в Киеве, куда не вошли любимые народом боги, было слишком мало. Народ не успел привыкнуть к новым реалиям (тем более что того же Семаргла он в гробу видел), как ему предложили нового бога. Кому верить? За кого держаться?

Прошло тридцать шесть лет метаний между старыми богами и новыми. Языческие бунты вспыхивали один за другим. А Новгород вообще категорически отказался переходить в новую веру, так что Добрыне пришлось брать упрямца штурмом и крестить новгородцев «огнем».

В конце концов христианство выиграло битву. Волхвов назвали богомерзкими и пособниками Сатаны. Но, невзирая на гонения, язычество не исчезло, а затаилось, как угли под слоем пепла. Государство веками вело с ним упорную борьбу, но оно держалось, мимикрируя, но не сдаваясь. Даже сейчас, по прошествии тысячи лет, есть люди, считающие себя православными, крестящиеся на все церкви, но при этом верящие в наличие ведьм и плюющие три раза через левое плечо, если черная кошка перешла им дорогу. Язычество не сдается.

В Х веке язычество уступило место православию, которое постаралось быстро разделаться с предшественником. Что смогли – уничтожили, что смогли – модифицировали, объединив с христианством; но осталось кое-что, с чем справиться было почти невозможно – деревенские колдуны и ведьмы, те самые универсалы-одиночки, имя которым – легион. Конечно, их сразу обвинили во всех грехах, но народ продолжал идти к ним в случае нужды. Боялся, плевался, крестился всю дорогу, но шел кто за лечением, кто за отворотом-приворотом и другими текущими надобностями.

Колдунов приглашали на свадьбу, чтобы они отгоняли от молодоженов злых духов, звали угомонить домового, злыдней или кикимор. С языческих времен до наших дней тянется привычка некоторых людей обвязывать себе руку красной шерстяной нитью – символом молнии, прогоняющей злые силы и болезни.

Ведьмы и колдуны традиционно исполняли в деревнях функции врачей, леча даже такие хвори, как бешенство (во всяком случае так считалось), перед которыми бессильна современная медицина. Арсенал травниц состоял из огромного количества растений и минералов. Весной и в начале лета они шли в леса и на луга собирать сырье для своих снадобий, пугая любопытных соседей.

Никакое лечение не обходилось и без заговоров – обломков языческих молитв, дошедших из тьмы веков в большей или меньшей сохранности. О них мы поговорим позднее, также как и о наузах, навязываемых на тело или одежду человека, превратившихся со временем в ладанки.

Слова «ведьма» и «ведун» произошли от слова «ведать», то есть «знать». Речь идет о высшем знании, позволяющем предсказывать грядущие события, о понимании языка природы. А. Афанасьев связывал их с воздушными духами, демонам облачного мира.

Но если до принятия христианства ведовство понималось как счастливый дар богов, то затем отношение к нему изменилось. Люди стали боятся того, чего не понимают, и вот уже ведьмы из чудесных вещуний превратились в злобных прислужников сатаны. За ними потянулся шлейф волхования, поносимого церковью. «Домострой» называл колдунов облакопрогонниками, хотя с момента крещения Руси прошло без малого шесть веков!

Самой яркой чертой ведьм и колдунов в народных поверьях была их страсть к полетам на Лысую гору. Надев белую рубаху и распустив седые волосы (намек на облака), ведьмы втирали в кожу специальное зелье и вылетали в трубу. Причем на Лысую гору они могли не только примчаться на помеле, но и прискакать на лошадях и волках, погоняя их змеями-молниями. (Когда-то волки и кони ассоциировались с грозовыми тучами, а Лысая гора – с чистым небом, но об этом давно забылось.) По поверью, ведьминские шабаши происходили три раза в год: на Коляду, при встрече весны и на Ивана Купалу.

Чтобы стать ведьмой или колдуном, надо было заключить договор с самим дьяволом, причем расписку следовало написать собственной кровью, отрекаясь от Бога и вечного блаженства в обмен на сиюминутные возможности. С этого момента ведьма поступала в распоряжение сатаны, который даже умереть ей спокойно не позволял, пока она не передаст кому-то свое ведовство. После смерти ее душу хватали нечистые духи в образе птиц и тащили на тот свет под звериный вой и птичий грай, где сам сатана придумывал ей мучения.

Чего только не приписывалось ведьмам и колдунам! И молоко от чужих коров они пьют по ночам, и могут сделать женщину бесплодной, а мужчину лишить мужской силы. Считалось, что в их силах наслать мор на скот, засуху или бурю, украсть дождь или росу, летать по воздуху и превращаться в разных животных или воздушные вихри. Считалось, что если во дворе стрекочет сорока, то беременная женщина должна сидеть дома, чтобы ведьма не утащила у нее нерожденного ребенка. Да мало ли что еще может придумать темное воображение!

Народный страх требовал выхода – и ведьм убивали с особой жестокостью. Их сжигали, топили, зарывали в землю. Часто при этом несчастную женщину сажали в мешок с живой собакой, черной кошкой, змеей или петухом. Сколько женщин погибло, будучи обвиненными в том, что они превращались в коров, сорок, кошек, собак и прочую живность, – невозможно сосчитать. На допросах в те времена применялись пытки, и несчастные были готовы признаться в чем угодно, лишь бы прекратить мучения. На Руси процессы над колдуньями, правда, не имели такой дикой популярности как в Европе, но они были, что очень печально.

В 1411 году в Пскове были сожжены двенадцать «вещих женок», обвиненных в наведении порчи и отравлении колодцев. И это только дошедшие до нас сведения! К XVII веку нравы немного смягчились, и людей, обвиняемых в ведовстве, стали ссылать или запирать в монастырях. Последняя казнь путем сожжения заживо за отказ от православной веры произошла в 1739 году.

В древности люди верили, что их души бессмертны и просто кочуют между мирами, то появляясь в Яви, то удаляясь после смерти тела в потустороннее царство, и вновь рождаясь на земле. По такому же принципу была организована и жизнь наших предков в реальном мире: рождение и детство, инициация, свадьба, старость и отбытие со смертью в очередное загробное путешествие. Переходы между этими состояниями тоже требовали «умирания» человека и его «рождения» уже в другой ипостаси, причем иногда даже со сменой имени. В эти переломные моменты иммунитет человека к действию злых сил слабел, и нужно было проводить дополнительные ритуалы, чтобы защитить его от нечисти.

Защищать ребенка начинали уже во время беременности матери, потому что сильные ведьмы и колдуны могли забрать малыша прямо из ее чрева. Ритуалами охватывались все стороны ее жизни. Во избежание встречи с навьями женщина старалась не выходить из дома, где была под охраной семьи. Даже двери и окна в избе открывались с предосторожностями, чтобы никакая нечисть не могла к ней подобраться. Если же по каким-то причинам будущая мамочка оставалась без защиты мужа, то надевала какой-нибудь предмет его одежды, а на ночь им же укрывалась – авось подслеповатые навьи, которые, как мы помним по Бабе-Яге, плохо видят, но хорошо чуют, унюхав мужской запах, испугаются и отступят!

Когда же наступало время рожать, количество необходимых к исполнению ритуалов просто зашкаливало. Ведь ребенок приходил из другого мира, а за ним могли увязаться темные сущности! Чтобы они не попали в дом, роженицу вели в баню: там и так бесчинствовал банник, так что хуже уже быть не могло.

При родах часто присутствовал отец, героически принимавший на себя удар нечисти. Для этого он орал благим матом, чтобы навьи думали, что это он рожает, а мать, наоборот, старалась сдерживать крики и стоны. За процессом появления нового человека на свет следила бабка-повитуха – здоровая и крепкая женщина, сама имеющая детей.

Но вот малыш появлялся на свет, беспомощный перед внешним миром. Как и в случае с матерью, его тут же заворачивали в родительскую рубаху, причем уже с первых мгновений жизни новорожденного начинали приучать к гендерным ролям. Если на свет появлялся мальчик, пуповину ему перерезали на топоре, после чего ребенка заворачивали в рубаху отца. Если девочка – то перерезание производилось на веретене, а рубашка была материнской.

Далее счастливый отец «представлял» свое чадо силам природы, чтобы они были к нему милостивы. Для этого он поутру выносил ребенка на улицу: поднимал к небу, прикладывал к земле, окроплял водой и показывал дома огню. На случай же, если какой особенно шустрый навий смог прокрасться к люльке или сглазила завистница-соседка, в колыбель новорожденного сыпали соль и клали чеснок.

Мать в это время проходила обряды очищения, гарантировавшие ей защиту, а окружающим уверенность, что она не попала во время родов под дурное влияние злых сил.

После пережитых треволнений для ребенка и родителей наконец наступало затишье. Детишки росли, защищаемые от происков потусторонних сил одеждой, перешитой из родительской. Им давали имя, которое знали только самые близкие люди, поскольку оно, а также его волосы, ногти и отпечаток следа враги могли использовать для наведения порчи. Категорически запрещалось давать имя, которое уже принадлежало кому-то из живущих в семье, поскольку ангел-хранитель мог перепутать и один из тезок – умереть. Остальные соплеменники обращались к ребенку, используя его кличку: Косой, Береза и пр., на которую он откликался, пока не подходил срок следующего «перерождения» – инициации. Такой обычай, кстати, был не только у восточных славян. Американские индейцы тоже не давали ребенку имени, пока тот как-то не покажет свои слабые и сильные стороны, а до этого момента его звали «ути».

С принятием христианства традиция давания секретных имен сохранилась, немного изменившись. С нареканием ребенка старались не тянуть, и на восьмой день несли крестить в церковь. Имя, данное священником при крещении, считалось настоящим и скрывалось. Родители же для общего пользования давали малышу какое-то другое имя, которое и записывали в книгу регистраций.

В 5–7 лет мальчика впервые стригли, так называемые пострижины, и сажали на коня. Это событие широко праздновалось, после чего начиналась подготовка ребенка к вхождению во взрослую жизнь.

Инициация – это обряд перехода человека на другую ступень: пострижение в монахи, крещение, женитьба, военная присяга, последний звонок в школе и т. д. Когда в старину девочки и мальчики становились подростками, их ждал обряд посвящения во взрослую жизнь, во время которого они должны были доказать, что к этому готовы. И если у девушек он не был страшным, то парням доставалось основательно. Некоторые даже умирали при его прохождении, так что все было более чем серьезно. Матери, догадываясь, что ждет их кровинушек, одевали их перед уходом в чистое белье и оплакивали как идущих на смерть.

Как показал знаток русского фольклора В. Пропп, тема инициации в зашифрованном виде звучит во многих русских сказках. Главное – увидеть разбросанные там и сям намеки, поскольку письменных свидетельств этого обряда до нас не дошло.

Обряд инициации был неразрывно связан с темой смерти. Подростков уводили в густой кустарник или лес, который, считался границей между миром живых и миром мертвых, причем это был не современный среднерусский березнячок, пронизанный десятками дорог, а глухая первозданная тайга (помните увоз падчерицы в лес в «Морозко»?). Там их ждала избушка-барак, окруженная частоколом, на который были насажены черепа животных – точь-в-точь жилище Бабы-Яги.

Женщинам приближаться к избушке категорически запрещалось. Исключение составляли только жрицы богини Мокоши – прообраза Бабы-Яги. Скорее всего, они принимали участие в обряде инициации, в который входило испытание подростков огнем. Специалисты полагают, что отсюда берет начало страсть Бабы-Яги в сказках кушать детишек, которых она запекала, посадив на лопату.

Испытания были тяжелыми даже для взрослых, не говоря уже о подростках 12–14 лет. В. Пропп перечисляет такие ужасные проверки на силу духа, как обрезание, временную слепоту, отрезание пальца, длительное воздержание от сна, шрамирование и пр. Чтобы изобразить умирание и воскрешение, ребенка, возможно, заставляли пролезть через постройку, символизирующую проглотившее его чудовище (привет Красной Шапочке!). На него надевали шкуру тотемного животного и опаивали галлюциногенами, чтобы он, переживая в бреду кошмары, почувствовал на всю жизнь связь с этим зверем.

Как вариант инициации: подростка, обряженного в волчью шкуру, временно изгоняли из деревни, и он должен был какое-то время прожить в лесу «на самообслуживании», охотясь и построив себе дом от непогоды. Это было очень тяжелое испытание, поскольку в те времена люди не мыслили себе жизни вне общины.

После прохождения инициации «заново родившийся» и получивший взрослое имя новый член племени получал две возможности: вернуться к родителям в деревню и при желании жениться или перебраться в «мужской дом», где находили приют молодые холостяки. Здесь они завершали свою инициацию, вступая в братство, тайны которого не могли разглашать под угрозой смерти. Обитатели этих домов были вне закона и жили на подножном корме, совершая набеги за едой не только на соседей, но чаще на собственные деревни. Так у них формировалось ощущение братства, очень важное во время войны.

Невзирая на то, что вход женщинам в «мужские дома» был категорически воспрещен, они там были. Случалось, что девушки приходили туда, чтобы стать временной женой одного или нескольких парней. Обитатели дома относились к ним достаточно уважительно, и красавицы могли в любой момент покинуть его. Но перед тем как уйти, они тоже проходили обряд посвящения, становясь «сестричками» жившим в «мужском доме» парням. Это было необходимо, чтобы они не могли выболтать всем то, что там видели. Тема «мужского дома» и проживающих в нем холостяков звучит в «Белоснежке и семи гномах» или «Сказке о мертвой царевне и семи богатырях».

У девочек инициация проходила чаще всего дома. Им достаточно было показать умение вести домашнее хозяйство и свою годность к семейной жизни. После первой менструации девочке заплетали косу (до этого она ходила с распущенными волосами) и обряжали в юбку-поневу. Мать дарила дочери свое веретено, прялку и кокошник. Это был сигнал, что она готова к сватовству и продолжению рода.

В древности почти во всех племенах ребенок становился полноценным членом племени только после соответствующего обряда, который мог быть довольно жестоким. Знаменитый африканский охотник Джон Хантер вспоминал, что у племени масаев юноша считался взрослым только после того, как поймал льва за хвост и удерживал беснующегося хищника, пока его соплеменники не заколют царя зверей копьями. Один из вариантов инициации в современных реалиях показан в фильме «Солдат Джейн», в котором, для того чтобы стать офицером элитного спецназа, героине в исполнении Деми Мур пришлось перенести настоящую пытку.

Свадьба требовала от семей жениха и особенно невесты напряжения всех сил и представляла собой мероприятие с огромным количеством участников. Ритуал бракосочетания был продуман и расписан до мелочей и состоял из множества пунктов – от сватовства до свадебного пира. Последний мог быть «двухступенчатым»: первый день гуляли в доме жениха, а во второй отправлялись в дом невесты, вернее, уже молодой жены, где она демонстрировала родне мужа свои хозяйские способности.

Свадебная эпопея состояла из следующих пунктов: сватовство, смотрины, помолвка, вытие с расплетанием косы невесты, девичник/мальчишник, свадебный поезд (приезд жениха), свадебный выкуп (вено), венчание, гуляние, свадебный пир, обряд брачной ночи и продолжение веселья.

Вариантов заключения брака в дохристианской Руси было несколько: покупка невесты с выплатой вено (калыма), привод невесты в дом жениха и, наконец, умыкание приглянувшейся девицы по взаимной договоренности или без оной. Древляне традиционно крали девиц «от воды», другие племена – на игрищах, устраиваемых между селами.

Община спокойно относилась к бракосочетанию вокруг ракитового куста и ничего не имела против девушек из «мужских домов». В те времена отношение к сексу сильно отличалось от принятого в христианстве, о чем говорят многочисленные жалобы церковников на разнузданный характер празднований Ивана Купалы и некоторых других праздников. Особенно заметно влияние язычества было на свадьбе, где большую роль играли фаллические символы и матерные частушки.

Здесь мы не будем обсуждать все этапы свадьбы, поскольку книга посвящена не ей, но вот на символике некоторых моментов можно остановиться поподробнее.

Начнем с того, что свадьбы на севере заметно отличались от таковых на юге и западе. У северян они были более трагичными, если можно так выразиться. Расстояния между деревнями там были большими, дороги – непроходимыми, и девушка, уезжая из дома (если жених был не из той же деревни), не знала, когда сможет вновь увидеться с родней. Да и отказываться от всего, что составляло ее жизнь, было очень тяжело. Ведь она уходила замуж, то есть за мужем в чужую семью, и неизвестно, что ее там ждало. Как бы мужнина родня ее со свету не сжила!

Испытания для невесты начинались во время помолвки, или, как говорили в старину, рукобития. Как только родители жениха и невесты соглашались на свадьбу, девушка тушила свечи перед иконами (уже в христианское время). На нее надевали фату, да не прозрачную кисею, как сейчас, а плотную ткань, за которой она ничего не видела (тема слепоты представителей иного мира). Таким образом под причитания она «умирала» для старой семьи, чтобы родиться в новой.

После этого начиналась подготовка к свадьбе. Но если на юге это было веселое время: к невесте с подружками каждый день приходил жених с подарками в компании приятелей, и они устраивали вечеринки с танцами, то на севере следовал обряд вытия. Всю неделю (а то и больше), пока шла подготовка к свадьбе и приготовление приданого, девушка причитала, оплакивая свою судьбу, расставание с домом и т. п., ведь она отрывалась от всех домашних оберегов, «умирая» для своей родни, чтобы «родиться» в чужом доме, где были свои обычаи и правила. Видимо, с тех далеких времен от северян пошла традиция белого свадебного платья. Сейчас считается, что оно символизирует чистоту, но это было не всегда. Белый цвет на Руси в языческие времена означал траур, впрочем, как и в некоторых других странах, например в Индии и Японии.

С момента оглашения помолвки девушка не оставалась одна ни на минуту. Рядом с ней всегда были родители или подружки, следящие за тем, чтобы выполнялись все ритуалы против навьев, сглаза и порчи. Накануне свадьбы невесту вели в баню, где произносились заговоры и совершались охранительные ритуалы. После чего наступало время девичника (у жениха – мальчишника). В этот день невеста прощалась с подругами, которые расплетали ей косу и вынимали из нее ленту, как символ девичества. Обряд так и назывался «прощание с красной красотой». Вечером на девичьи посиделки заезжал жених с лакомствами и подарками. Невеста отдаривалась фигуркой медведя Тихона, который должен был напоминать парню о том, каким должен быть хороший муж. Медведи на Руси считались рачительными хозяевами, мудрыми и сильными зверями, то есть воплощали в себе все важные для семейной жизни черты хозяина дома.

Свадьба была тоже пронизана всякими символами и смыслами. Надо было не забыть заплатить местному колдуну, чтобы он не превратил свадебный поезд в волков; содрать в жениха богатый выкуп; проследить, чтобы никто не сглазил ничего не видевшую под фатой невесту, пока не произойдет ее «воскрешение»; подмести дорогу, чтобы у жениха с невестой не оказалось под ногами ничего, заряженного черной магией; напомнить, чтобы молодой муж перенес новобрачную на руках через порог своего дома – границу между мирами, где она снова «воскреснет»; присмотреть, чтобы не напился дружка и ничего не упустил в церемонии. Жених тоже проходил испытание: опознавал свою невесту среди фальшивых. И если он ошибался, то обязан был заплатить новый выкуп или бежать искать невесту – тема сказки «Морской царь и Василиса Премудрая», в которой от царевича требовалось узнать Василису среди двенадцати дочерей Морского царя.

Но вот наконец закончилось венчание, и молодые стали мужем и женой. После этого девушке делали прическу из двух кос и на голову надевали женский головной убор, без которого она уже не могла выйти на улицу. Волосы – очень уязвимый объект для черной магии, и с ними надо было обходиться предельно осторожно. Опростоволосившаяся женщина, то есть появившаяся на улице с непокрытой головой, не только позорила себя, но и причиняла вред всему мужниному роду. Если кто-то в шутку или всерьез срывал с женщины головной убор, то за это ему тут же следовал ответ от ее мужа или его братьев. Хорошо, если дело заканчивалось синяками и шишками. В те времена народ был суровый и шутки такими вещами не любил.

С принятием христианства свадебные обряды стали понемногу меняться. Некоторые из них, такие как разувание мужа, уходили в прошлое. В русской истории сохранилось предание о полоцкой княжне Рогнеде (Гориславе), которая отказала сватавшему ее князю Владимиру со словами: «Не хочу раба разувать!» (Владимир был бастардом). К сожалению, она не знала, с кем имеет дело, и эти слова очень дорого обошлись и ей, и ее семье, и Полоцку. Зато появилась традиция подтверждения целомудрия невесты после первой брачной ночи с демонстрацией рубашки или простыни. Во времена язычества этот вопрос никого не занимал, и чужие дети не были браку помехой. Более того, они служили гарантией, что женщина способна к деторождению. Во времена, когда каждые руки были на вес золота, дети только приветствовались. А свои они или чужие, какая разница?

Свою лепту в модификацию свадебных обрядов внес Петр I, везде вносивший западные веяния. Ушли в небытие смотрины, расплетание косы невесты и некоторые другие обряды. Но старина не сдавала своих позиций. Получалась забавная комбинация христианства и язычества, когда после венчания в церкви все остальное действо шло «как деды завещали».

Отголоски языческих обрядов оказались невероятно живучими и сохранялись на протяжении веков. Еще в XIX веке бывали случаи умыкания невест, один из которых показан в комедии «Женитьба Бальзаминова» с гениальным Георгием Вициным. На свадьбах все так же палили из ружей, отпугивая нечисть. До сих пор молодые, веселясь, разыгрывают сцену выкупа невесты, и жена после бракосочетания берет фамилию мужа.

Если дочерей в семье было несколько, то для родителей это означало головную боль. Считалось неприличным, если младшая дочь выходила замуж первой. Для старших это был позор, после которого бедные девушки рисковали остаться старыми девами. Вот и старались родители старшенькую побыстрее с рук сбыть: наряжали получше, давали хорошее приданое, чтобы, не дай Бог, в девках не засиделась. А если дочерей не две, а три или четыре? Семьи-то тогда многодетными были. До младшенькой дело доходило в последнюю очередь, и она реально могла носить обноски за старшими сестрами. Судя по всему, это была довольно серьезная проблема, поскольку сказок о бедной младшей сестричке, которую гнобят старшие дочери, довольно много – от «Золушки» до «Аленького цветочка» и «Финиста – Ясна сокола».

Похороны в жизни наших предков еще в праславянские времена имели огромное значение. Они рассуждали примерно так: раз мертвый человек неотличим от живого, только что не шевелится, значит, у людей есть какая-то жизненная сила, которая просто покинула это тело и готовится к перерождению в каком-нибудь другом живом существе.

Способов захоронения было перепробовано несколько. Сначала покойников с помощью веревок скручивали в позу эмбриона и предавали земле. Затем, уже в железном веке тела людей, навечно закрывших глаза, оставили в покое и стали захоранивать в распрямленном состоянии. Отсюда пошли слова «покойник» («пребывающий в покое»), а также «усопший» («спящий») и «жмурик», то есть зажмурившийся, закрывший глаза.

Где-то в середине II тысячелетия до н. э. появляется еще одно новшество – кремация. К этому времени люди уверовали в наличие души, которая после смерти отправляется в небесный рай – Ирий к другим «дзядам». Оставшееся без призора тело очищалось священным огнем, а оставшийся после этого прах укладывался в священную чашу для приготовления первых плодов и закапывался в землю. Таким образом, покойник становился предком – покровителем урожая и не только хранил землю, но и представлял интересы своих потомков на небе, чтобы замолвить за них словечко, если тем понадобится дождь или снег.

Чаша для приготовления первых плодов была выбрана для праха не случайно. Она олицетворяла собой долгий путь зернышка от посева в почву до появления его в виде каши или хлеба на праздничном столе. Это был символ сытости, и, засыпая в него останки покойника, семья таким образом напоминала усопшему о необходимости улучшить плодородие ее земельного надела. После того как прах оказывался в горшке, его или ставили в специально построенную домовину, или над ним возводился курган.

Обряд кремации просуществовал на Руси до эпохи Владимира Мономаха, причем на юге он пропал гораздо раньше, чем на севере. Это объясняется большой разницей в уровне развития южан и северян, бежавших из степей в леса во время сарматского нашествия. Да и деревьев в лесостепи было не так много, чтобы делать из них огромные костры.

Урну с прахом или закапывали в землю, или, в более позднее время, помещали в домовину, представлявшую собой двускатную избушку на четырех столбах, окруженную оградой (вы тоже вспомнили про Бабу-Ягу?). Вместе с покойником туда хоронились предметы, которые могли облегчить его жизнь в мире мертвых, – посуда с едой и привычные для его земной жизни инструменты: пряслица, топор, оружие. Часто кладбища сооружались вдоль дороги, идущей к поселению, и по своему виду напоминали поселок живых людей.

Если сожжение проходило на месте захоронения, то складывался огромный костер, вокруг которого копался маленький ров в виде правильного круга. Вдоль него возводилась легкая ограда с прицепленными к ней охапками соломы. Это ограждение должно было олицетворять барьер между миром живых и миром мертвых. Если же сожжение производилось не на месте захоронения, то вокруг домовины тоже делалось огненное кольцо. Возможно, огонь должен был помешать силам зла перехватить душу в момент ее вознесения на небо или, наоборот, воспрепятствовать слугам Морены проникнуть в мир живых.

Начиная с середины I тысячелетия уже нашей эры стиль захоронений у восточных славян снова поменялся. Они отправились осваивать новые земли, оставляя дедовские могилы, которые запросто могли осквернить пришельцы. Чтобы этого не случилось, над ними стали насыпать курганы, которые назывались могилами. Снова получила распространение ингумация, причем с мужчинами часто хоронили их жен или рабынь, а также украшения, посуду, драгоценные изделия и животных. Такие курганы с VI века н. э. еще сохранились на землях Псковщины и Смоленщины. Это своеобразные родовые усыпальницы «с подселением», в которых находили последнее пристанище до двух десятков скончавшихся в разное время соплеменников.

Наконец примерно с Х века уходят в прошлое и погребальные костры и курганы. Покойников начинают хоронить в специально выкопанных ямах, сначала просто так, а затем в выдолбленных колодах или гробах, которые традиционно назывались домовинами. Причем ориентировали покойника обязательно головой на запад, чтобы при воскресении тот увидел восход солнца.

Обряды, связанные с похоронами, включали в себя три момента: изготовление гроба и подготовка самого усопшего, сами похороны и, наконец, поминовение ушедшего в иной мир.

О подготовке похорон известно мало. Мы знаем только, что одежда, в которой провожали в последний путь покойника, зависела от его возраста и социального положения. Девочек и пожилых женщин одевали скромно, молодых женщин – максимально нарядно, иногда в платье новобрачной, даже если она не была невестой. Такое же трепетное отношение было и к гробу – последнему дому усопшего. При его изготовлении имело значение все: цвет, пышность оформления, размер и т. д.

Интересно, что покойника на кладбище везли обязательно на санях. Этот древний обычай дожил до XVII века. Известно, что тело царя Федора Михайловича, старшего брата царевны Софьи, также везли на санях, хотя снег давно растаял.

Неотъемлемой частью похорон было наличие плакальщиц, исполнявших ритуальные причитания и демонстрировавших печаль и тоску по умершему.

Знаток древних славян Борис Рыбаков на основании плача княгини Евдокии Дмитриевны по своему мужу Дмитрию Донскому (XIV век) делит плакальщиц на два вида: Карна и Жля (Желя). Первая исполняла ритуальные причитания, карила. Вторая была символом печали и тоски, сжигавших душу из огненного рога. Происхождение этого персонажа он возводит к византийской военной технике. Речь идет об огнеметах древности – огромных трубах. Из них византийцы метали огонь в русские корабли, которые, напомним, были не только деревянными, но и хорошо просмоленными. Да и полотняные паруса тоже не упрощали русским мореходам борьбу с огнем. Так затейливо народное творчество преобразовывало историческую память в литературный шедевр.

Похоронами, однако, общение с усопшим не заканчивалось. Неотъемлемой их частью были специальные обряды, отгонявшие смерть от живых, а также тризна – ритуальная борьба и ристалища. Поминальный пир тоже был, но назывался он в те времена не тризна, а страва.

Весной, летом и осенью в дохристианской Руси существовали специальные дни поминовения умерших – радуницы и навьи дни, которые отмечались всей деревней. Многие их обряды сохранились и позднее. Начинались они с костров из соломы, разжигавшихся в Великий четверг на Страстной неделе, когда оплакивались мертвые. Вначале это было общественное мероприятие, которое впоследствии под влиянием христианства превратилось в семейный праздник.

Плач по усопшим предкам продолжался на Фоминой неделе через двенадцать дней после четверговых костров, ведущих свою родословную от костров погребальных. В этот день праздновалась Радуница, значение которой восходит то ли к родичам, то ли к богу Роду.

В этот день крестьяне шли на кладбище с заранее приготовленными деревенскими яствами. Священник служил панихиды, после чего люди, расставив еду, приглашали души умерших родичей разделить с ними поминальную трапезу, просили о поддержке, хорошем урожае, благополучии и покое в доме.

Закончив поминание, сельчане шли домой – поздравлять молодоженов, заключивших брак в текущем году и просить предков был милостивыми к новой семье. Поздравления происходили в виде песен. Молодая жена в ответ одаривала пришедших ее поздравить кокурками – пшеничными пирожками с изюмом.

В глубокой древности у славян были божества радуницы (тризны), олицетворявшие почитание умерших и бывшие хранительницами их душ. Им жертвовали еду и питье на поминальных пирах. Со временем эти два их названия разделились. Тризнами стали называть поминки, а радуницей – праздник поминовения усопших. Проходил он весной. Живые задабривали мертвых, чтобы те не обижались, и радовались, что холода и власть смерти-Морены уходят с первыми лучами солнца.

Следующим заходом на поминание предков был праздник накануне Троицына дня, от которого православные священнослужители приходили в ужас: народ собирался на кладбище и сначала исступленно рыдал над покойниками, доходя до самоистязания, чем отдавал дань Желе. Затем соплеменники успокаивались, вытирали слезы и кидались в другую крайность: приступали к фривольным игрищам под предводительством специально приглашенных скоморохов. Дело доходило до драк, но в конце концов все заканчивалось совместными песнопениями. Церковь вела с этим праздником борьбу не на жизнь, а насмерть, отказывая наиболее рьяным плакальщикам в причастии, но люди продолжали следовать традициям.

Заканчивался годовой поминальный цикл в Дмитровскую (Родительскую) субботу. Еще в пятницу хозяйки ставили на накрытый стол двенадцать блюд и приглашали предков откушать. Продолжалось поминовение на следующий день на кладбище, где предков благодарили за собранный урожай, а заканчивалось гулянкой, но в этот раз церковь молчала, поскольку праздник был официально включен в церковный календарь.

Вот уже и середина лета не за горами… Отец Василий тяжело вздохнул и выглянул в окно. Сегодня тяжелый день – его неразумная паства, особенно молодежь, опять будет отмечать Ивана Купалу. Он уже язык стер, вразумляя прихожан, – как о стенку горох. Вон компания парней потащила на Лысую горку дрова, чтобы всю ночь жечь костры и скакать вместе с девками через них самым бесовским образом, а потом на рассвете купаться вместе нагишом в речке, творя всякое безобразие.

А что делать прикажете? Старик задумчиво погладил жидкую бородку и погрустнел еще больше, увидев уходившую в лес крепкую женщину лет сорока с корзиной в руках. Марфушка, змея подколодная (прости меня, Господи!), за своими травами пошла. Сколько уж раз он пытался и добром, и грозя божьими карами уговорить ведьму бросить богопротивное ремесло, а она смотрит ему в лицо своими бесстыжими синими глазами и заявляет, что, мол, она-де ни в чем не виновата, а люди и скотина, что к ней приводят, только здоровеют. И ведь истинно так! Ему и возразить нечего. Бог свидетель, он бы и дальше смотрел на ее знахарские дела сквозь пальцы, да не получится – жена бондаря Параська всей деревне уши прожужжала, что солдатка Акулька опоила ее мужа Марфушкиным приворотным зельем, и тот сбежал от законной супруги к Акульке.

Придется доложить начальству о ведьминских «художествах», а то как бы самому в опалу не попасть. Царь к этому делу строго относится. Параська ведь и на него (вот уж кто истинная ведьма!) «слово и дело!» крикнуть может. Даром, что неграмотная, так с деревенским писарем стаковалась на почве поиска чертей, кои им обоим везде мерещатся.

Отец Василий, кряхтя, поднялся с лавки, на которой пережидал полуденный зной. Придется пойти постращать молодежь, чтобы она сегодня ночью не слишком охальничала. Поп еще раз тяжело вздохнул и, поправив рясу, вышел из избы.

Традиция отмечать праздники так же стара, как и история человечества. В древности язычники славяне, полностью зависящие от капризов природы, привязали время их проведения к этапам сельскохозяйственных работ, что было логично и всех устраивало. Однако с приходом христианства жизнь крестьян стала регламентироваться святцами, внося сумятицу. Пришлось приспосабливать старый уклад к новым веяниям. Мудрый народ покряхтел и постарался совместить языческие праздники с христианскими, создав народный календарь, в котором смыслы старинных праздников остались неизменными, но привязанными к подходящим святым, ставшим их покровителями. Получилось более-менее удачно, хотя иногда случались накладки. В одной из белорусских сказок рассказчик иронизирует над тем, что Бог велел Святому Илье проливать дождь, когда люди просят, но тот глуховат, поэтому льет, когда люди косят.

Благодаря такому симбиозу многие языческие обряды, благополучно пережили христианизацию Руси и дожили до наших дней. Как и далекие предки, мы поклоняемся мировому древу в лице елки на Новый год, гадаем в Крещенский вечерок, едим блины на Масленицу.

Зима в Древней Руси была богата на гуляния. Работы особо нет, можно расслабиться и отдохнуть от летних трудов. Там было и колядование, и охота на тура, и заговаривание печных труб от нечистой силы, и купание в водах (зимние русалии), и много других событий, сопровождавшихся застольями. С приходом христианства многие из языческих праздников ушли в небытие, но некоторые так полюбились народу, что встроились в новую реальность.

Зимнее веселье начиналось с Рождества, которому предшествовал сочельник. В этот день православные постились до первой звезды, после чего могли съесть кутью – кашу из цельных зерен пшеницы или ячменя, подслащенную медом или сахаром, но без масла и соли. Иногда в нее добавляли сухофрукты.

По древнему поверью считалось, что в этот день на землю приходят усопшие, чтобы тоже встретить Рождество. В ожидании почившей родни или нежданного гостя на рождественский стол ставили лишний прибор. Еще одной традицией, связанной со столом в первый день Рождества, было подавать поросенка, чтобы приманить богатство.

На второй день Рождества отмечались Бабьи каши – праздник бабок-повитух, без которых не проходило ни одно рождение. Женщины несли им незамысловатые подношения. В ответ повитуха ставила на стол горшок с кашей, которой угощала всех присутствующих, и благословляла детей. После крещения Руси этот праздник превратился в праздник иконы Пресвятой Богородицы «Блаженное чрево». Считается, что она помогает роженицам.

С Бабьих каш начинались Святки (Святочные вечера), которые тянулись от Рождества (25 декабря (7января)) до Крещения (7 (20) января). Первый их день посвящался веселому богу Коляде. Дети и молодежь, нарядившись в вывернутые шубы и надев маски-рожи, ходили с мешками по деревне, стучась в дома и исполняя песни-колядки. В них они заклинали соседей от злых духов и желали им всего самого лучшего – здоровья, радости, богатого урожая и приплода скота. За это хозяева давали им заранее заготовленные лакомства.

Одной из любимых новогодних песен, распеваемых на Украине, был «Щедрик», одновременно означающий и колядку, и канареечного вьюрка (желтозобика). В ней говорилось о ласточке, которая зовет хозяина, чтобы тот вышел посмотреть и порадоваться, в каком живет достатке. Судьба этой песни уникальна. В начале прошлого века ее хоровую обработку сделал украинский композитор Николай Дмитриевич Леонтович. В 1921 году колядку впервые исполнили в США, и она так понравилась тамошней публике, что в 1936 году Питер Выговский (возможно, Петр Вильховский) написал ее англоязычный вариант. Так украинская колядка «Щедрик» превратилась в рождественский гимн Carol of the Bells («Гимн колокольчиков»), который до сих пор поют на Рождество.

Ряжение продолжались все Святки, особенно буйствуя в Велесовы дни с 1 по 6 января. Народ плясал, бил в барабаны, играл в игры, горланил песни и учинял другой шум и гам. Церковь долго и безуспешно боролась с этим праздником, восходящим, по мнению ученых, к культу поклонения Мокоши. Даже патриарх не остался в стороне и выпустил запрет на его отмечание. Не помогло.

Примечательно, что во время Святок использовались аксессуары, которые еще сыграют роль в свои месяцы: турьи маски (Велесовы дни в январе и марте), соломенная кукла (март и июнь) и др. – словно в эти дни «проживался» весь год.

Не обошлось без пережитков язычества и в Крещение Господне (19 января). Утром все семейство чинно и благолепно шло в церковь, а затем к проруби. Священник проводил обряд водосвятия, и верующие окунались в ледяную воду, очищаясь от грехов. Немного освященной воды забиралось с собой, чтобы обрызгать ею от нечисти дом и хозяйственные постройки. После чего наступал черед домашней скотины. Глава семьи обходил ее с иконой, а следовавший за ним первенец, наряженный в вывернутую мехом наружу шубу, кропил семейное движимое имущество святой водой. Затем хозяин брал в руки топор и крестообразно перекидывал его через спины домашней живности, защищая ее таким образом от хворей.

Пока родители боролись с нечистой силой, молодежь, то вместе, то порознь, собиралась на посиделки. Вместе играли в игры, присматривая себе жениха или невесту. Следовало поторопиться: приближался Великий пост, и надо было уложиться со свадьбой до Масленицы. Девушки, повизгивая от страха, гадали на суженого. Особенно подходящим для этого временем считались Рождественские, Васильевские и Крещенские вечера. Кидали за порог сапожок, глядели на отражения в зеркалах, слушали лай собаки и т. д. Поскольку гадания были связаны с нечистой силой, то после допущенного безобразия требовалось очиститься святой водой или покаяться на исповеди.

На Сретенье, завершавшее цикл рождественских праздников, по древнему поверью, происходила встреча зимы с весной. Церковь отмечала двунадесятый праздник Сретения Господня, а народ начинал откармливать кур и готовиться к весенним работам.

В конце февраля перед Великим постом (дата зависит от Пасхи) на Руси широко праздновалась Масленица, звавшаяся до XVI века Мясопустной неделей, – еще одно наследие дохристианских времен, которое в церковном календаре называлось Сырной седмицей. Народ гулял, катался на санях, ходил друг к другу в гости, спускал с горы в реку горящее колесо, пек блины и жег чучело Масленицы. Каждый день праздника имел свое название и свои функции: встреча – семейное застолье, заигрыш – взятие снежного городка, лакомка – зять с женой идут в гости к теще, загул – гуляния с ярмарочными балаганами. Во время тещиных вечерок молодые принимали родителей, на золовкиных посиделках у невестки собирались подруги и сестры мужа, а в Прощеное воскресенье совершались проводы Масленицы и близкие просили друг у друга прощения за причиненные обиды. Веселье обрывалось с началом вечернего богослужения, с которого наступал Великий пост.

Этнографы считают, что, на самом деле, Масленица праздновалась на Руси до прихода христианства в день весеннего равноденствия, но «съехала» на февраль из-за Великого поста. Главной идеей праздника, по их мнению, была стимуляция плодородия, недаром на той неделе особым вниманием пользовались молодожены и шутливо преследовались холостяки. С плодородием были связаны и отголоски культа умерших. В память о них первый блин либо клали на окно, либо отдавали нищим, прося помянуть души усопших. Блины вообще были неотъемлемой частью праздника, символизируя солнце. Для их выпечки на сковородках специально изображались солярные знаки.

С приходом весны оживала природа. Морена скрывалась в своих северных чертогах. Солнце снова вступало в свои права, все выше поднимаясь над горизонтом. Наступал черед обрядов, связанных с изгнанием холода и мольбами о хорошем урожае.

Весной, чаще всего на церковный праздник Сорока мучеников (9 марта), именуемый в народе Жаворонками происходило закликание весны. В этот день хозяйки пекли булочки-жаворонки с распростертыми крылышками. Их выносили на улицу и подбрасывали к небу, подняв руки и протяжно распевая заклички, призывавшие весну:

Жаворонков «сажали» на деревья, угощали ими соседей и скармливали скоту. Люди верили, что ритуальное выпекание жаворонков, обеспечит им в дальнейшем богатый урожай. Собравшись за столом, семья гадала о будущем: в некоторые из жаворонков хозяйка запекала зернышко, таракана и чешуйку хмеля. Каждый разламывал свою печенюшку и смотрел, нет ли там тайного символа. Зерно обещало богатство, таракан – сплетни, а хмель сулил веселье.

25 марта (7 апреля) в разгар Великого поста церковь отмечала Благовещение Пресвятой Богородицы. В этот день вся природа радуется, поэтому было категорически запрещено заниматься любой работой, связанной с землей, и ездить в лес, чтобы не беспокоить кормилицу и не мешать лесному народцу. Дома из клеток выпускали птиц, а молодежь шумела что есть мочи, чтобы прогнать нечистую силу. Для борьбы с оной использовались и церковные просфоры, которые в этот день обладали особой благодатью. Крестьяне раскладывали их кусочки по сусекам в качестве оберегов от мышей, в мешки с посевным материалом и скармливали скоту, чтобы тот был здоровым и плодовитым.

Как уже было сказано выше, на день весеннего равноденствия до принятия христианства приходилась Масленица – главный языческий весенний праздник, «переехавший» на февраль. В это же время (24 марта) белорусы отмечали Комоедицу – праздник пробуждения медведей, бывших спутниками Артемиды, аналогичной нашей Ладе.

Начиная с Вербного воскресенья и до Красной горки народ отмечал церковные праздники, связанные с Пасхой, умудряясь при этом «прицеплять» к ним осколки древних земледельческих ритуалов. В Вербное воскресенье крестьяне втыкали в землю на поле освященные веточки вербы и кормили ими скотину, поскольку считали, что это дерево хранит их дом от нечисти и бед.

На Страстной неделе, которая слилась у народа с Перуновой, приносились жертвы Громовнику. Чтобы защитить скотину от происков нечистой силы и болезней, хозяйки поили ее «соченым молоком», обливали «живой водой» (талая вода с крупинками четверговой соли) и выкликали ее в печную трубу. Кроме того, надо было умилостивить домового и лешего, угостив их вкусной едой. Первому лакомство ставили в доме, второму – несли в лес.

В Чистый четверг в северных районах семьи прыгали через горящий вереск и окуривали им дом. Причем срезать ветки следовало на восходе солнца, не помолившись, не умывшись и произнося соответствующий заговор. Одну ветку оставляли, чтобы обрызгать с ее помощью святой водой дом и скотину, а затем, поломав на кусочки, заткнуть за дверные косяки от болезней и диких зверей. Тогда хищников в лесах водилось великое множество, и вариант появления незваных гостей был более чем вероятен.

Страстная неделя завершалась главнейшим христианским праздником – Пасхой Христовой. Начиналась она с крестного хода, после чего в храме происходило праздничное богослужение, которое заканчивалось только под утро. В народе считалось, что если в это время произнести свое желание, то оно обязательно сбудется. А если провести еще кое-какие магические действия, то можно увидеть хвост у ведьмы или пришедших на службу умерших.

После окончания богослужения прихожане выходили из церкви, христосовались, обменивались крашеными яйцами, после чего отправлялись на кладбище, чтобы сообщить предкам о Воскресении Христа. Затем народ спешил домой, чтобы успевать все целый год. Дома, сев за стол, хозяин делил между членами семьи крашеное яйцо. Остальные яйца тоже находили применение: их закапывали в поле или держали на случай пожара – по поверью, они могли помочь его потушить. Потом начинались гуляния: надрывались ярмарочные зазывалы, народ катался на качелях и каруселях, веселился, глядя на скоморохов, и играл в разные игры, в том числе катал яйца с горки – у кого укатится дальше.

Культ яиц как источника жизни имел для я наших предков огромное значение. Это символ всего нового, зарождения жизни, весны и возрождения. Он гораздо старше Пасхи. Об этом говорят космогонические темы на писанках, в том числе изображение двух небесных лосих-рожаниц. Глиняные писанки делали еще в Древнем Киеве, задолго до прихода туда христианства. По одной из легенд, творец всего сущего Род появился в яйце. Во многих мифах мир, а то и Вселенная, рождались из яйца. Персы сравнивали землю с желтком, а окружающие ее небеса – с белком яйца. Птица Алконост «утишала» море, погружая в него свои яйца.

Самым веселым весенним праздником была Красная горка – бывший Ляльник, – посвященная младшей из Рожаниц – юной и прекрасной богине любви Лёле, покровительствующей девушкам. Это было шумное и веселое гуляние с яркими нарядами, танцами и смехом, забавными играми и смотрами невест. Самая красивая девушка, сидя на лавке, изображала Лёлю, а ее подруги водили вокруг нее хороводы и подносили дары: молочные продукты, выпечку и разрисованные яйца – писанки. По поверью, юноши и девушки, не участвовавшие в этом празднике, рисковали на всю жизнь остаться одинокими. Зная это, никто не оставался дома. Гуляния происходили на ближайшем холме, откуда впоследствии и пошло название Красная горка. Считается, что браки, заключенные в этот день просто обречены на долгую и счастливую жизнь, поэтому до сих пор многие стараются подгадать свадьбу к этой дате.

Летом наши предки продолжали просить богов о хорошем урожае. На пятидесятый день после Пасхи приходится Троица. Накануне ее, в субботу происходило одно из важнейших в году поминаний усопших.

По древнему обычаю считалось, что на Троицу надо приходить в церковь с пучком оплаканной травы. Слезы символизировали дождь и гарантировали отсутствие засухи. Об этом обычае вспоминает А. Пушкин в «Евгении Онегине» (заря – это растение любисток):

С Троицы начинались Зеленые Святки, продолжавшиеся до Петрова дня (29 июня). Они были тесно связаны с летними русалиями и их пиком – праздником Ивана Купалы, охранявшим людей от сил зла, когда солнце начинает слабеть и поднимают головы выходцы из Нави. Считалось, что именно в эти дни на Лысую гору невдалеке от Киева слетаются на свой шабаш ведьмы, а русалки выходят из водоемов, качаются на ветвях деревьев и пытаются утопить встречных путников или защекотать их до смерти.

Для защиты от происков злых сил люди прыгали через очистительный огонь, а затем купались на рассвете в реке. Эротика била через край, и молодежь позволяла себе много такого, за что в другой день была бы наказана. Русалии сопровождались бешеными танцами, пением, музыкой и магическими обрядами. Разбитные скоморохи изо всех сил старались развлечь народ. С купальской, семицкой и русальной традицией тесно переплетался образ Ярилы, носивший явно выраженный сексуальный характер.

В это время совершалось множество обрядов, связанных с плодородием, девичьими инициациями и поминовением усопших. Землепашцев волновали росы, орошавшие хлеба по утрам. Ими умывались и совершались другие обряды, призывавшие влагу. Основная роль в обрядах доставалась девушкам. Они приносили в дом «троицкое дерево», «хоронили кукушку», заклинали посевы зерновых и льна, «завивали» венки из цветов и березовых веток.

Вообще венки на Троицу играли огромную роль, поскольку считалось, что растения в этот день обладают магической силой. В них девушки ходили целый день и обязательно посещали обедню, поскольку после этого венки приобретали лечебные свойства и ими вечером можно было «венчать скотину», повесив увядающие обереги в хлеву.

Начинались русальские празднества с заклинательных ритуалов и плясок, а заканчивались пиром на весь мир. Церковь вела ожесточенную битву с Купалой и русалиями, но до конца победить их не удалось, и они в некоторых местах продержались до XIX века. Дело доходило до бунтов. Один из них произошел как реакция на продление Петровского поста, «захватившего» окончание русалий, которые издревле завершались пиром с употреблением большого количества жертвенного мяса.

Этнографы проанализировали ритуальные браслеты русских княгинь и установили, что те в XII–XIII веках, то есть когда христианство уже утвердилось на Руси, принимали активное участие в русалиях и, возможно, даже возглавляли их, исполняя ритуальный танец весеннего обновления природы в платьях с очень длинными рукавами. Этот обряд упоминается в сказке «Царевна-лягушка», когда Василиса Премудрая танцевала на пиру.

На Троицу или реже, во второе воскресенье после Пасхи (так называемое Кумишное воскресенье) происходило кумление – обряд инициации совершеннолетних девушек. Свив на березе венок или сделав «ворота» из переплетенных веток соседних деревьев, девушки целовались через этот венок или в воротах, обменивались небольшими подарками и затем устраивали совместную трапезу, на которой обязательным блюдом была «девичья» яичница. Аналогичные обряды могли устраивать парни, женщины и мужчины в любых комбинациях, но обычно они происходили в другой день. Такое кумовство, как правило, было недолгим и расторгалось через несколько дней или недель, для чего ритуал повторялся в обратном порядке.

В конце июля, после Ильина дня начиналась жатва зерновых, сопровождаемая обрядами, призванными восстановить плодородие земли для будущих урожаев: вождением колоска, обниманием «козы» и гаданием на серпах и колосках. Поскольку этот этап земледельческого цикла ассоциировался с родами, то и участие в нем принимали только женщины. Самая старшая из них жала первые три снопа, первый из которых относился домой, обвязывался лентой и ставился в красный угол до окончания сбора урожая. Так же хранился и последний сноп.

Заканчивая жатву, жницы оставляли несколько колосьев «Велесу на бородку», которые с принятием христианства стали предназначаться разным святым.

Осенью народ делал запасы, готовясь к долгой и холодной зиме. Важным осенним праздником было 8 (21) сентября, на которое в христианском календаре приходилось Рождество Богородицы, а в народном – праздник урожая, посвященный Роду и Рожаницам, отмечавшийся на следующий день.

14 (27) сентября отмечалось Воздвижение Креста Господня, считавшееся началом осенних работ. В этот день старались не ходить в лес, поскольку там царил переполох: как угорелые носились лешие, завершая свои дела, чтобы вместе с медведями залечь на зимовку, а змеи гуляли на свадьбе своего царя. Зато можно было без спешки провести древний обряд похорон таракана, мухи или другого насекомого, совершавшийся по всем правилам с вырезанием гробика из репы или моркови, оплакиванием, захоронением и поминками. За ритуал отвечали девушки, громко и притворно причитавшие над «усопшим»: «Бедняжечка-таракашечка, на кого же ты нас покинул, сирот убогих…»

2 (14) октября, на праздник Покрова Пресвятой Богородицы заканчивались все летние полевые работы. Люди, глядя в окна, констатировали: «На Покров до обеда осень, а с обеда зима». Можно было стряхнуть с себя заботы и повеселиться на ярмарке или сыграть свадьбу. Но дела, конечно, были, и ими продолжали заниматься: утеплялись избы, готовилось приданое, плелись лапти, квасилась капуста, а мужики собирались на отхожий промысел.

Ну вот и еще один день прошел… Надо света прибавить, а то она не успеет вышить рушник до Купалы. Дарья поднялась с лавки и ловко зажгла лучину от гудящего пламени в печи. Лето еще не вступило в свои права: ночи были сырыми и холодными, а сынок что-то начал кашлять. Вот она и решила протопить дом. Закрепив лучину в светце, молодая женщина вернулась на лавку и снова взяла в руки вышивку. С той поры, как муж ушел на войну, в доме стало голодно, и она старалась подрабатывать, где могла. Благо, матушка научила ее вышиванию, да так, что работа с лица и изнанки выглядела одинаково хорошо. Вон какие Рожаницы получились аккуратные да склбдные! Соседка очень просила вышить ей два рушника до Купалы, пообещав за них половину свиного окорока. Ледники уже почти растаяли, и скоро заготовленное с осени мясо начнет тухнуть. Вот хитрая лиса! Решила одним выстрелом убить двух зайцев: и рушники получить, и от ненужного окорока избавиться.

Где-то сейчас ее любимый Богдан? Соседки уже оплакали своих мужей, которые вслед за князем ушли биться с ворогом, а где ее соколик, никто не знает. Ни вдова, ни мужняя жена…

Внезапно подал басовитый голос Трезор. Кто это в такую пору ходит по ее двору? Не иначе тати. Трезор продолжал гавкать с какими-то взвизгами. Неужто обрадовался?

Вдруг ее сердце словно оборвалось, и Дарья кинулась к дверям, распахнувшимся от одного ее прикосновения. На пороге стоял грязный оборванный мужчина, и она упала ему на грудь, вдыхая знакомый запах. Господи, неужели сбылись ее мольбы? Не зря наузы накладывала, вышивкой почти всю рубашку покрыла, обереги с собой дала. На ее счастливый крик с печки спрыгнул сын и повис на отцовской шее, оттолкнув мать. В другое время она бы его выдрала за такое поведение, но сейчас только радостно засмеялась.

Когда прошли первые охи-ахи, и Богдан, помывшись, ел кашу с грибами, Дарья опустила голову ка кулачки, лежавшие на столе, и, сияя глазами, посмотрела снизу вверх на любимого мужчину.

– Какая же я счастливая! Бабы говорили: «Не жди, наши погибли, и твой тоже не придет». А ты здесь…

– Так твоя рубашка заговоренная спасла, – улыбнулся Богдан. – Помнишь, ты мне на нее оберег нашила?

Положив на стол ложку, он достал из висевшего на груди мешочка гнутую металлическую пластинку и бросил ее на стол. Дарья ахнула, признав в ней оберег с символом Громовика, данный мужу при расставании. Теперь он был смят, а в центре зияла маленькая дырочка.

– Стрела помяла, – кивнул на него мужчина. – Если бы не он, лежать мне на поле с выклеванными вороньем глазами.

Дарья осторожно взяла оберег и благодарно прижала к губам, а потом подошла к киоту и положила рядом с иконой. Может, это и не по ученым правилам (откуда темной крестьянке их знать?), но с этого дня маленький мятый кусочек серебра будет для нее самым ценным, что есть в доме.

У людей издревле была тяга к прекрасному, которую они выражали в рисунках. Еще пещерные охотники в каменном веке изображали на стенах своих жилищ мамонтов. Со временем часть реалистичных рисунков превратилась в узоры, а те – в орнаменты, бесконечно повторяющие один и тот же элемент. Однако, невзирая на их предельную условность, они были понятны современникам (и, как жизнь показывает, – потомкам). В этих элементах древние мастера и мастерицы кодировали явления и предметы окружавшего мира и мифологических сущностей. Особенно хорошо эти символы сохранились в вышивке, ювелирных украшениях и оружии. В основе большинства орнаментов лежат простые геометрические фигуры: круг, квадрат, треугольник, крест, прямая и ломаная линии, спираль и волна.

• Круг символизирует Солнце и в самом общем смысле означает бесконечность и равенство, недаром у короля Артура был круглый стол, за которым собирались его рыцари.

• Крест произошел от изображения деревьев и раскинувших руки людей. Он говорит об упорядочивании пространства и противостоянии хаосу.

• Квадрат – это земля, наш дом, сориентированный по сторонам света.

• Треугольник символизирует женское начало и плодовитость. Он в сочетании с кружочком до сих пор используется в пиктограммах «только для женщин».

• Волнистая линия изначально символизировала воду. Понемногу она завилась в спираль, означавшую связанное с водой змеиное начало, зачастую – самого владыку вод Ящера, первопредка всех животных и повелителя подземного царства.

• Продолжением темы воды служили косые и ломаные линии. Водяные и дождевые знаки означали живую воду, посредничество между небом и землей, исцеление души и тела.

Со временем орнаменты усложнялись. Много волнистых линий, слившись вместе, превратились в плетенку, которая должна была говорить зрителю о крепости союза и верности.

Особенной популярностью во всем мире пользовался «огненный крест» – солнцеворот, или, иначе, свастика, светлый солярный знак, пришедший к нам еще от индоевропейцев. В зависимости от направления (посолонь или противусолонь) этот катящийся крест и его варианты символизировали дневное или ночное светило. Это символ счастья и энергии, один из самых распространенных и сильных знаков в мире, объединивший в себе основные элементы других символов-оберегов. Кстати, наша галактика тоже имеет форму свастики. К сожалению, с началом Второй мировой войны этот знак (ночное светило) превратился в символ ужаса и человеконенавистничества.

Мастерицы и по сей день используют на своих вышивках символ богини плодородия Мокоши. Часто по сторонам от нее находятся Рожаницы или кони. В зависимости от времени года Мокошь на полотенцах для обрядов изображали с поднятыми или опущенными руками. Первый вариант – весенний, вышиваемый на Масленицу, когда богиня призывает на землю дождь, чтобы он оросил засеянные поля. Второй – купальский, когда она указывает на землю и призывает хороший урожай. Со временем образ Рожаниц все больше трансформировался, и в XIX веке на Севере можно было найти этих богинь вышитыми внутри зданий, очень похожих на церковь.

Часто на вышивках и ювелирных изделиях присутствует ромб с вписанным в него крестом. Как правило, в центре каждого из получившихся квадратов стоит точка – это символ матери сырой земли и плодородия в широком смысле этого слова, известный еще с времен энеолита. Невесты с удовольствием вышивали его на своих платьях.

С помощью орнамента предки рассказывали о себе и своем понимании мироздания, защищались от бед. Особенно много магических рисунков наносилось на одежду в те места, через которые к человеку могли подобраться чужеродные сущности и причинить ему вред: горловину рубашки, манжеты, подол, разрезы на одежде. В доме орнаменты покрывали, соответственно, крышу, дверной косяк, оконные рамы и стреху, откуда в избу могли пробраться навьи.

Помимо функции защиты, художники с помощью орнамента отображали картину мира. Соотнося человека с мировым деревом, они использовали разные его элементы в зависимости от места их изображения. На головных уборах – связанные в небесной Правью, на манжетах рубах – с землей. На подолах вышивался растительный орнамент с корнями, уходившими под землю, в царство Ящера. По такому же принципу ярусности украшался и дом.

Помимо одежды, оружия, ювелирных изделий и домов, орнаментами украшались предметы мебели и посуда вплоть до сковородок, на которых пекли масленичные блины. С приходом христианства языческие символы понемногу теряли свое смысловое наполнение, становясь элементами декора.

Кстати, двуглавый орел отнюдь не был изобретением Петра Первого, а «прилетел» к нам из Византии. Если посмотреть на используемые на Руси узоры в вышивках и заглавных буквах рукописей XII–XIV веков, то там довольно часто встречается изображение мирового дерева, вокруг которого и на его ветвях находятся, согласно легенде, первопредки современных зверей и птиц, в том числе орлы. Сначала они присутствовали только с одной его стороны, потом с двух. Ствол дерева понемногу утончался, и орлы в конце концов слились в одну птицу. Изображение таковой можно увидеть, например, на мраморной плитке в монастыре на Афоне, датируемой V веком, а затем и в изображении буквы О в Псалтыре XIV века, на который ссылается в своей книге «Русский народный орнамент» В. В. Стасов.

Чтобы противостоять напастям, караулящим их на каждом шагу, нашими предками были разработаны приемы магической защиты, к которым люди прибегали с младенчества и до смерти. Одними из таких средств были обереги, защищающие людей от сглаза и порчи, дурного слова и дела или происков нечистой силы, даря здоровье, мудрость, силу и удачу.

Часто слова «оберег», «амулет», «талисман» используются как синонимы, но у них все-таки есть пусть и небольшие, но различия. Первые два – обязательно предметы. Талисманом же может быть все что угодно: предмет, человек, созвездие, Микки Маус. Оберег хранит от бед людей или предметы (дом, скот и пр.). Заговор, кстати, по большому счету тоже оберег, но не предметный, поэтому мы поговорим о нем отдельно. Амулет – личный нательный оберег. Он хранит только человека, для которого сделан. Сила у этих магических символов тоже разная. Талисман приводит человека в нужное для достижения цели состояние. Оберег, как маяк, светит ровным постоянным «светом» и может быть изображен не только на личной вещи, но и на любом предмете – посуде, одежде, мебели и пр. Амулет же хранит большой запас силы и выдает ее залпом с трудную минуту. В русской традиции талисманов не было, поэтому мы здесь будем говорить только об оберегах и амулетах.

Для исполнения разных желаний люди применяли разные обереги, четко понимая, что должно быть на выходе. Изготовлением защитных символов часто занималась старшие в роду женщины. Заряжали же их в языческие времена волхвы, а позднее – колдуны и ведьмы. Женщины традиционно носили обереги на левом плече, мужчины – на поясе. Кроме того, как уже сказано, обереги вышивались на одежде.

Общей деталью практически для всех них был круг или его варианты – полукружье и свастика. Ведь круг, символизирующий солнце, вообще сильнейший символ, преграда для всего недоброго, потустороннего. Недаром люди, защищаясь от нечисти, рисовали вокруг себя замкнутое кольцо, которое зло всеми силами пыталось разорвать. Помните, как в гоголевском «Вие» нарисованный мелом круг защищал Хому Брута? Гоголь-то хорошо разбирался в украинских народных поверьях. На Западе, правда, предпочитали рисовать круг солью, что показано в сериале «Сверхъестественное». От веры в силу круга, кстати, пошли и священные танцы – хороводы.

Обереги и амулеты делились на мужские, женские и гендерно нейтральные и представляли собой символические знаки или изображения каких-то предметов или животных.

Мужские обереги подразумевали действие, ведь их хозяин часто рисковал жизнью на охоте и на войне. Они приносили удачу и хранили здоровье. Обычно их изготавливали из меди или серебра в виде кулонов и браслетов, а также чеканили на оружии. Не менее сильными оберегами были когти и клыки убитых ими хищников, которые мужчины носили на шее.

Самым могучим мужским оберегом был «Громовой знак», или «колесо Юпитера» – круг с шестью спицами или лепестками цветка, знак повелителя неба Перуна, покровителя воинов, которому подчиняются грозы. «Громовый знак» часто изображался на домашней утвари, оружии и на причелинах домов, чтобы в них не ударила молния.

Вариант свастики, «Змеевик», был одним из символов мудрого Велеса. Он оберегал тех, кто искал тайных знаний, хотел развить магические отношения или справиться с врагами. С ним надо было быть настороже, поскольку многие видели в нем Ящера, с которым Велес находился в более чем тесных отношениях.

Женские обереги предназначались для охраны здоровья, покоя и плодовитости. Наиболее популярным из них была «Лунница» – серп месяца, который носили концами вниз. Он продлевал женскую красоту, сохранял беременность, символизировал любовь и лад в доме.

Еще одним популярным женским знаком была «Звезда Лады», дарящая своей обладательнице мудрость и спокойствие, гармонизирующая женскую энергетику.

К общечеловеческим оберегам относится, например, «Алатырь», способствующий познанию мира, защищающий от болезней и сохраняющий семью.

В Брянской области вблизи Сурожа были найдены подвески с изображением головы быка с двойным треугольником на лбу в окружении семи схематичных женских фигурок. Это дало повод предположить, что на Руси во время праздника, посвященного Перуну, проходил обряд «Турицы», напоминавший минойскую таврокатапсию, а подвеска – оберег для его исполнителей. Так ли это, сказать сложно. С одной стороны, надо учесть, что туры были крупнее и агрессивнее современных быков и прыгать через них, как практиковали минойцы, было бы весьма затруднительно и чрезвычайно опасно. С другой стороны, у молодежи существовала игра в быка, когда наряженный в этого зверя парень бодал девиц рогами тура, приделанными к горшку, а, как мы знаем, многие игры появились как память о реальных событиях. Да и то, что женские головные уборы в некоторых регионах украшались рогами, наводит на размышления.

Часто люди носили у сердца целые комплекты оберегов-амулетов, висящих на одной дужке. В них входили птицы, ложки, символичные челюсти хищника, ключи, гребни и т. д. Скорее всего, их дарили молодоженам на свадьбу или на новоселье. В них ложка символизировала сытость и благополучие, птица – семейное гнездо, хищник – защиту от вражьих происков, ключ – сохранность имущества, а гребень – здоровье (в те времена живность в волосах встречалась достаточно часто, и только благодаря гребню можно было от нее избавиться). Наконец, полукруглая дужка, на которой все это крепилось, была символом небосвода с солярными символами. Иногда в качестве амулетов использовали маленькие ножики и топорики с солярными знаками, которые означали не только добротное хозяйство, но и защиту от врага, поскольку топор – символ Перуна.

Оригинальным солярным оберегом были странные на вид утко-кони. Они олицетворяли движение светила, которое днем по небу влекли кони, а ночью по подземной реке – утки.

Заговоры условно можно поделить на две части: что-то призывающие (любовь, богатство) и, наоборот, от чего-то защищающие (болезни и несчастья). Одной из форм заговора служит проклятие, но это уже черная магия.

Заговоры были для наших далеких предков обычным делом: их произносили, желая чего-то или заряжая обереги. Обычно они начинались с преамбулы: «На море, на окияне, на острове Буяне…», «Во имя Сына, Отца и Святого Духа…» и т. д. Затем следовала основная часть – что должно получиться в результате. В конце произносились слова, замыкавшие и усиливавшие заговор: «Что недоговорено и переговорено, прострелите мои словеса, пуще вострого меча и вострей звериного когтя!» или «Замыкаю свой заговор 77 крепкими замками, 77 гремучими цепями, бросаю ключи в окиян-море, под бел-горюч камень Алатырь».

За правильно подобранные и вовремя сказанные заговоры «отвечали» знахари и знахарки, которые знали не только, что говорить, но и как и в какой обстановке. А требований было много. Вот лишь некоторые из них:

• заговор не произносился всуе: чтобы получить желаемое, а не просто кинуть слова на воздух, надо было вложить в него всю душу, иначе на выходе получался бесполезный убогий задохлик;

• слова заговора «отлиты в бронзе»: их ни в коем случае нельзя было менять местами, что-то недоговаривать или нести отсебятину, иначе может получиться как в одной из песен Аллы Пугачевой: «Сделать хотел грозу, а получил козу…» – духи импровизации не любят;

• надо правильно выбрать нужную форму произнесения заговора: когда говорить четко и громко, а когда – тихим шепотом (например, над кроватью больного);

• если заговор добрый, он говорится натощак на утренней заре, если же в дело вступает черная магия, то черед заговора наступает на вечерней зорьке;

• в зависимости от цели заговора его нужно произносить или в присутствии объекта желания, или заочно, в определенном месте или в любом, на каком-то особом предмете или без оного;

• сила заговора варьируется от дня недели и положения луны. Самого большого эффекта для добрых заговоров можно добиться в «легкие дни» – вторник, среду, субботу и в первые дни новолуния. Злые заговоры, соответственно, наоборот. Самый «тяжелый» день – понедельник. Воскресенье – выходной даже у знахарей.

Вывод: прочтя по бумажке неизвестно где добытый текст заговора, можно, не зная всех тонкостей, только ухудшить ситуацию. А требования иногда бывают такими, что и не поймешь, как к ним подступиться. Ладно, если нужно только попоститься-помыться да сменить белье, а ведь может быть что-то гораздо более сложное, типа подкладывания заговоренного предмета под подушку спящей возлюбленной, а вы с ней даже незнакомы, или, скажем, скормить заговоренное яблочко кавалеру, у которого на яблоки аллергия. Так что все не так просто, как кажется.

Для знахарей тоже существовали свои ограничения. Они были обязаны вести здоровый образ жизни, не пить, не курить и желательно иметь все зубы. Знахарь или ведьма, могли передать заговор только двум ученикам, иначе они сами теряли над ним власть: не то, чтобы язык не повернется, но эффекта от него никакого не будет. Поэтому и хранили посвященные знания в тайне, не открывая их первому встречному, и уж тем более не выпускали сборники заклинаний.

Из-за строгого соблюдения правил произнесения заговоров в них сохранились отголоски столь древней старины, что кажется, будто слова идут с сотворения мира. Это ценнейший источник знаний о взглядах наших предков на окружающий мир, поскольку заговоры представляют собой обломки старинных молитв. Здесь поминается остров Буян, дуют буйные ветры, встает заря-заряница, распускает крылья жар-птица и мчатся на Лысую гору лохматые ведьмы. Знахарь призывает в свидетели солнце, луну, звезды и землю и просит у них помощи. К сожалению, до нас не дошли заговоры старше XVIII века. Церковь не благоволила к подобной ереси и жгла ведьм и колдунов вместе с их записями.

В отличие от просьбы-заговора, заклинания носят более приказной характер. Соответственно, и структура у них не такая рыхлая, как в заговоре. Колдун призывает необходимые силы, ставит перед ними задачу и объясняет, почему они должны его слушаться. Обычно для усиления эффекта заговоры сопровождаются магическими ритуалами.

А. Афанасьев в своей книге приводит следующий заговор от Полуночницы: «Добрый вечер, куры рябы, куры белы, куры серы. Мы к вам пришли, рабы Божии, младенца от криксы-плаксы принесли. Певны-петушечки, ранния кочеточки, пойте-распевайте, раба Божия, младенца (имярек), криксу-плаксу вынимайте. Денные, ночные, полуденные, полуночные, глазные, от белого глаза, от сераго и от чернаго, и от худаго часа, и от плохой минуты, выговариваю-выкликаю: выходите, выступайте от раба Божия (имярек), из костей, из горячей крови, из плотного живота, из железного сердца, из буйной головушки. Мы вас выкликаем, мы вас вызываем, мы вас высылаем на красныя зори, на ясныя звезды, на курины жердья».

Сила воздействия заговора и заклинания тоже разная. Во время произнесения заговора знахарь убеждает высшие силы в необходимости помочь человеку, а заклинание – ультимативное требование, сила которого зависит от могущества колдуна.

Как и заговоры, заклинания бывают двух категорий – добрые и злые. Добрые в старину называли благословением, злые – порчей, для наведения которой часто требуется непосредственный контакт с жертвой. В старину вера в них была совершенно серьезной. Римский император Марк Аврелий, например, брал с собой на войну боевых магов. Говорят, помогало. Даже некоторые видные современные ученые говорят, что с магией не так все просто. И хотя эффективность заговоров и заклинаний – вопрос спорный, они советуют ими не баловаться.

Православная церковь крайне отрицательно относится к заговорам, даже если в них поминается имя Христа, и налагает на произносящих их епитимии, как за серьезное прегрешение. Ведь молитва идет от веры в Бога, а заговор – в магию. Кроме того, молящий просит Бога о помощи, а произносящий заговор требует от высших сил (Бога?!) исполнения своей воли, что является в чистом виде кощунством. Да и откликнутся на такое требование не светлые силы, а бесы, легко вводящие человека в искушение. И не надо думать, что если вы прочтете сорок акафистов, то желание сбудется. Это тоже суеверие, несовместимое с истинной религией.

Человеку, жившему в окружении зримых и незримых, реальных и сакральных врагов, нужно было место, где бы он мог почувствовать себя в безопасности. Этим убежищем был для него дом, буквально пропитанный защищающей от бед символикой. Все имело значение, даже бревна, из которых он был построен. Не дай Бог, чтобы они несли негативную энергию, как ивы или осины, были срублены на заброшенной дороге или как-то еще хоть намеком относились к миру Нави! Самыми лучшими для этого дела считались заготовленные зимой сосны и лиственницы.

Говоря о строительстве дома, мы в первую очередь имеем в виду северные регионы Руси, поскольку на жарком юге в Поднепровье жители довольно долго обходились полуземлянками.

Итак, работы по возведению родового гнезда начинались с выбора земельного участка – хорошо освещенного, находившегося на возвышении и не имевшего черных пятен на своей «биографии». Категорически запрещалось строиться на месте сгоревшей бани или заброшенного перекрестка. В первом случае хозяевам дома не давал бы покоя банник, а перекресток вообще считался магнитом для всякой нечисти.

После нахождения подходящего места на нем проводился заклинающий землю обряд: на месте будущего дома рисовался квадрат с крестом внутри от «стены» до «стены». После чего будущий хозяин дома приносил «со всех сторон света» (с четырех полей) по камню, которые клал в центре полученных квадратов, то есть создавал символ матери сырой земли, о котором мы говорили в главе «Орнаменты». Она должна была не только хранить жильцов дома, но и заботиться об их пропитании, давая обильные урожаи.

Задобрив богов, мастера приступали к строительству, начало которого регламентировалось целым букетом требований. Оно должно было происходить ранним утром на пребывающей луне. В строящийся дом приносилось деревце, символизирующее Мировое древо, на которое вешалась иконка. Под основание дома закапывалась голова лошади, а под углы первого венца клались клок шерсти, горсточка зерна, воск и ладан.

Особое внимание уделялось матице – потолочной балке, служащей основой для крыши. К ней привязывали вывернутый мехом наружу полушубок, призванный изображать медведя в берлоге (символ идеального хозяина), хлеб или горшочек с кашей, после чего на ней вырезался символ Рода.

Во время строительства плотники не жалели мест для нанесения защитных символов. На фасаде под крышей изображались солярные символы. На щипце кровли ставился массивный конек, от которого вниз свисало деревянное полотенце с солярным знаком. А пристроенные дополнительно по обоим концам кровли солнечные кони вкупе с ним символизировали движение солнца (восход – зенит – закат).

Поскольку дом древние славяне воспринимали как микровселенную, то в дополнение к солярным знакам на причелинах фронтонов прорезались волны, изображавшие хляби небесные, капли дождя и… женские груди, так как древние люди уподобляли дождь проливающемуся молоку – намек на Рожаниц. Там же присутствовал и знак земли – ромб.

Если крыша – это небо, то сама изба представляла собой землю с соответствующими оберегами. Особенно много их было на двери и вокруг окон, через которые незримый враг мог пролезть внутрь дома.

Дверь в избу охранялась коником, который впоследствии трансформировался в оберег – подкову. Окна обрамлялись наличниками с языческой символикой, чтобы невидимые навьи не только влезть в дом через щелку, а и заглянуть в него не могли. На севере на наличниках обычно изображали небо, солнечные знаки, хляби небесные и Рожаниц. В более южных областях, тяготеющих к Новгороду, – владычицу зверей, окруженную звериным и растительным орнаментом.

В старину жилая часть крестьянского дома состояла из трех помещений. Поднявшись на изукрашенное по мере хозяйских сил крыльцо и открыв входную дверь, люди попадали в неотапливаемые сени, где хранился часто используемый инвентарь типа ведер и коромысла. Такой тамбур позволял сберечь драгоценное тепло. Этой же цели служили природный утеплитель – мох, которым затыкали все щели, и завалинка – земляная насыпь, закрывавшая нижние венцы.

Изначально полом в избе была хорошо утоптанная земля, от которой зимой тянуло холодом. Но однажды какая-то светлая голова сообразила настелить дощатые полы. В доме стало заметно теплее. Следующим логичным шагом стало стремление еще больше приподнять жилье, изолировав его от скованной морозом земли. Так появился невысокий полуподвал – подклеть, в которой крестьяне хранили незамысловатые припасы и держали мелкую живность.

Из сеней дверь вела непосредственно в избу, которая изначально называлась истьбой, то есть отапливаемым местом, от слова «истопить». Ее обязательным элементом была печь, над которой располагался дощатый настил – полати, куда забирались по специально пристроенной лесенке. Это было самое теплое место в доме. Обычно там спали детвора и старики. До появления печных труб дым во время топки печи шел в комнату и выходил через окно, сени или специальное отверстие в крыше. Сколько при этом было пожаров и сколько угорело народа – страшно представить.

Вдоль всех стен, намертво прибитые к бревнам, тянулись широкие лавки, на которых спали хозяева. Левая сторона избы, считая от двери, была мужской и называлась коником, поскольку хозяин хранил там упряжь и другие свои вещи. Направо – так называемый бабий кут: там стряпала, стирала, рукодельничала и возилась с детьми хозяйка. Обычно он отделялся от основного помещения деревянной перегородкой или занавеской.

По диагонали от печи, на востоке находился красный угол с божницей, украшенной вышитыми полотенцами. Это было самое важное место в доме, и по тому, как близко к красному углу усаживали гостя, можно было судить о его важности для хозяев.

Если же печка в помещении отсутствовала, то это была уже не изба, а чулан – клеть. В ней стояли сундуки с одеждой и хранился прочий скарб. Зимой ее использовали в качестве кладовки, а в летнюю жару в ней могли спать хозяева.

Не меньшей защитой пользовался двор. Как вы помните, там жили дворовый, банник, овинник и другие низшие духи, которых хозяева периодически задабривали подношениями. Однако надежда на них была плохая, поэтому охранительные знаки наносились на все, что так или иначе могло подвергнуться атаке навьев: на ворота, телегу, амбар и т. д. Последний зачастую охраняла фигурка Мокоши с опущенными руками. Если же надо было куда-то ехать, то под дугу вешался колокольчик – младший брат церковного колокола. В его обязанности входило распугивать своим звоном нечисть, для которой дорога, а тем более перекрестки – любимое место засад на добрых людей (как, впрочем, и для настоящих разбойников).

После окончания строительства начинался переезд, сопровождавшийся множеством ритуалов. Первым делом в избу запускали переночевать кошку, чтобы она приняла на себя удар, если вдруг туда пробрались навьи. На следующий день в дом торжественно заходил хозяин с квашней и иконой в руках, за которым жена несла курицу. После этого из старого дома в новый зазывали домового: «Домовой, домовой, пойдем со мной!» Произнеся эти слова, хозяйка переносила на хлебной лопате в новый дом горшок с горячими углями. Считалось, что домовой в этот момент перебирался вместе с ней.

Последним аккордом на новоселье устраивался пир, на который не жалели денег. Поскольку в постройке дома, как правило, участвовала вся община, то и гуляла вся деревня.

Но все, даже самые шумные праздники, когда-то заканчиваются. Уходил, наконец, самый назойливый гость, и семейство начинало обживать новое жилище, пока оно не становились родными, соответствуя принципу «мой дом – моя крепость». Здесь проводились домашние обряды, устраивались пирушки, рождались дети, веселились на свадьбах и рыдали, оплакивая усопших.

Охрана дома от невидимых врагов не ограничивалась его внешними стенами, окнами и крышей. Не меньше оберегов ждало врагов внутри. Все, что было связано со здоровьем хозяев и их бытом, покрывалось защитной символикой: посуда, мебель, инструменты для изготовления одежды и сундуки. Сакральная языческая символика проникла даже в красный угол, в котором находилась божница с иконами. На ней тоже вырезались защитные знаки, которые присутствовали и на украшавших ее рушниках.

При раскопках в Новгороде в слоях, относящихся к язычеству, не раз находили небольшие фигурки бородатых мужчин. Ученые предполагают, что эти чурочки – изображение домового, которого в данном контексте можно рассматривать как Чура (Щура) – предка семьи, от имени которого пошло слово «пращур», а также восклицание «Чур меня!», призывавшее предка заступиться за своего потомка. Как мы помним, домовой был внешне безобидным, но сильным домашним божеством, от которого зависела вся жизнь семьи. При неуважительном к себе отношении он мог выжить хозяев из избы, а то и устроить пожар.

Мебель в основном покрывалась солярными и земными знаками, а на посуде для готовки и емкостях для хранения пищевых продуктов преобладали символы плодородия. Таким образом в дом призывалось изобилие. Не меньше оберегов изображалось на столовой посуде, из которой ела семья. На всех тарелках, ложках, ковшах, ендовах красовались солярные знаки, символизировавшие не столько солнце, сколько его движение. Часто их рукояти украшали головы коней или водоплавающих птиц (уточек, гусей, лебедей).

Очень важным моментом в крестьянском хозяйстве было изготовление одежды. Чтобы обезопасить полотно от происков навьев, все предметы, служащие для ее изготовления, – валек, трепало, гребень, веретено, прялка, ткацкий станок – густо покрывались защитными символами. Это делалось для того, чтобы одежда, изготовленная с их помощью, надежно оберегала своего хозяина от сил зла на «злых ветрах». Тут были солнечные и земные знаки, круги белого света, знаки воды и плодородия.

Обработка льна начиналась в октябре и продолжалась всю зиму. Все работы, связанные с прядением и ткачеством, происходили под покровительством Мокоши, которую потихонечку вытеснил образ Параскевы Пятницы. Видимо, в честь нее вальки для льна и белья напоминали фигуру богини, как ее изображают на вышивках.

Отдельным произведением искусства были прялки, которыми древние мастерицы хвастались друг перед другом. На них безвестные художники изображали сакральную картину мира – от солярных знаков до подземного ящера. Иногда на них изображалась Мокошь с сидящими на ветвях птицами и двумя конями.

Заклинательная сторона женского костюма состояла из множества компонентов, отражавших картину мира древних славян. Их костюмы, помимо вышивки и сотканного по всем правилам полотна, дополняли украшения, несущие большую смысловую нагрузку. На головном уборе присутствовали символы, связанные с небом: птицы, солнце, мировое древо. Птицы также украшали спускавшиеся с головных уборов рясны, к которым крепились подвески с изображением семарглов, грифонов и русалок, слывших посредниками между небом и землей.

Не менее важную роль в защите от черных сил играли височные кольца с нанесенными на них магическими знаками, которые со временем превратились в серьги. С помощью простейших пиктограмм кузнецы ухитрялись изобразить на них (все или частично) утреннюю и вечернюю зори, верхние и средние небеса (хляби небесные и обычный дождь), землю с символами плодовитости и знаки огня. Позднее к ним добавились изображения зверей, птиц, Рожаниц и даже ящеров. Характерно, что такие височные кольца изготавливались в то время, когда христианство уже основательно обосновалось на Руси.

Шею и грудь женщин защищали гривны, бусы и монисты, в которые вставлялись амулеты. А чтобы через длинные и широкие рукава не смогли проникнуть враги человеческие, да и просто для того, чтобы они не мешали работать, на запястья надевались браслеты. У деревенских баб они были достаточно скромные с изображением плетенки, что намекало на моление о воде, а у зажиточных горожанок они богато украшались изображениями людей и мифических зверей.