© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

С самого утра и до момента, когда в нашу комнату въехал поезд (а это, на минуточку, в многоквартирном доме на шестом этаже), не происходило ничего необычного.

Вернее так: у папы на работе случился аврал, и он с утра умчался в офис, не допив кофе и забыв поцеловать нас на прощание. У моего младшего брата Макса за завтраком выпал, наконец, зуб, который он расшатывал последнюю неделю. А мне в школе задали прочитать книгу о мифах тундры, и я мусолил её даже за завтраком, читая вслух, чтобы никому не было легко. Речь там шла о северном сиянии, древних богах и почему-то о лисьем огне – что бы это ни значило. Макс позёвывал от скуки.

Примерно на третьей странице, запутавшись в наименованиях народов Кольского полуострова, я заметил, что мама ведёт себя как-то чересчур обыкновенно.

– Наверное, – предположил я, откладывая книгу, – к нам сегодня придут бабушка и дедушка.

Мама мыла посуду и даже не обернулась.

– И они снова заберут нас на Изнанку, – добавил я.

Мама всё ещё мыла посуду, шевельнув плечом.

– И мы увидим разных там монстров, болотных голубей, таинственный книжный магазин и много чего ещё.

Мама протёрла тарелки, убрала в сушилку и взялась за уборку столешницы. Ничего необычного. Но в этом-то и была соль – она игнорировала мои вопросы с невозмутимостью шпиона.

И вот теперь, я думаю, нужно немного объясниться.

Дело в том, что в начале этого года бабушка и дедушка пришли в гости и забрали меня и Макса в другой мир, который назывался Изнанкой. Бабушка с дедушкой у нас странные. Мало того, что они не похожи на обычных родственников, то есть не разгадывают сканворды, не вяжут коврики и носки, не покупают огурцы, чтобы закатать их в банки на зиму, не носят очки в толстых оправах, так ещё выяснилось, что они живут и работают в другом мире. Мы с братом нужны были им для того, чтобы найти в том мире золотую рыбку и загадать ей сокровенное желание.

Я вас уже запутал? Верно, не хватит места, чтобы описать всё, что с нами приключилось. В общем, Изнанка – это такой мистический мир. Представьте, что вы живёте на внешней стороне рубашки (например, где-то около шестой пуговицы сверху), но если рубашку вывернуть, то вы увидите её изнанку – с грубыми швами, потёртостями, крошками и пылью, и ещё существами, которые никогда не показывались на поверхности или, наоборот, сбежали на обратную сторону давным-давно.

Такая Изнанка есть не только у одежды, но и у каждого города. Внешняя сторона – это там, где живём мы, а Изнанка скрыта от солнца. На ней тоже живут люди, только другие. А ещё падшие боги, голоса умерших поэтов, болотные голуби и даже гигантский Ломатель, которому ничего в жизни не надо, кроме как крушить всё вокруг и рвать швы, удерживающие миры между собой. Жуткий тип.

Если вы всё ещё ничего не понимаете, но уже заинтересовались, добавлю, что в итоге мы нашли золотую рыбку, пообщались с чинителями – это обитатели Изнанки, которые следят за состоянием города и не дают прохудиться швам, – и ещё столкнулись с таинственным Рыбаком, который на самом деле оказался не таким, как мы ожидали… Долгая история. Когда мы рассказали её родителям, те не стали отрицать, но не добавили ничего нового. Папа только хмыкал, прятался за газетой в кресле и приговаривал, что он тоже любил в детстве сказки и фантастику. Макс успел поныть, выпрашивая подробности (а он в свои шесть лет умеет ныть как следует), но родители были непреклонны. Мама лишь сообщила, что придёт время и мы всё узнаем. Ещё она спросила, куда исчезли три зонтика с балкона, но это уже совсем другая история.

В общем, с того момента прошло полгода, но ничего больше не происходило. Я окончил пятый класс и перешёл в шестой. У Макса то и дело выпадали молочные зубы. В Петербурге наступила осень. Бабушка и дедушка больше не появлялись. И всё бы ничего, если бы не одно «но»: как только я или Макс заикались об Изнанке, мама тут же пыталась перевести разговор, отвлекала нас, находила другие темы, в общем, всячески на это реагировала.

Но именно сегодня утром мама не сделала ничего вышеупомянутого. Она просто собрала крошки со столешницы и выбросила их в мусорное ведро. Потом стала мыть холодильник. Абсолютно логичное, обычное, очень подозрительное и чрезвычайно настораживающее действие.

– Я бы ещё раз сгонял на Изнанку, – ответил Макс. У него было туго с подозрениями. – А чего? Там интересно было, хоть и страшновато иногда. Особенно когда мы летели на зонтах над городом.

Мама сказала:

– Доедайте омлет и живо чистить зубы.

– Даже выпавший? – уточнил Макс.

– Даже выпавший.

Макс открыл было рот, но я потащил его в ванную комнату. Мне было что сказать. Пока чистили зубы, я шёпотом поведал Максу о подозрительной маминой обычности. Потом, также шёпотом, добавил:

– Нам нужно немедленно подготовиться.

– К чему? – вытаращил глаза Макс.

– К чему-то… я не знаю. Что-то произойдёт в ближайшее время. Совершенно в этом уверен.

Мы переместились в детскую комнату, стараясь не вызывать подозрений. Мама всё ещё мыла холодильник и смотрела турецкий сериал.

Проблема путешествий в другой мир заключалась в том, что там тебя обычно поджидает что-то необычное (простите за тавтологию). В прошлый раз нам помогали бабушка и дедушка, которые точно знали, что на Изнанке пригодятся зонты, монетки и дождевики, а сейчас помощи никакой не было. К чему готовиться?

Я подозревал, что бумажные самолёты, лягушка оригами, планшет и, например, паровозики вряд ли решат проблему. Поэтому нужно было тщательно пораскинуть мозгами.

Пара тёплых вещей нам точно не помешает. На улице была осень, а в Петербурге на Изнанке вообще дождь лил постоянно. Хотя в том мире мы не чувствовали холода, но путешествовать в ботинках, брюках и толстовке всё же комфортнее, чем в шортах и босиком, как в прошлый раз.

Я распахнул шкаф с одеждой и обнаружил, что тёплые вещи исчезли. Не все, но какая-то существенная часть. Не было моей толстовки, отсутствовали две пары джинсов, вязаные носки и рубашки с длинными рукавами.

– Ну-ка, подойди сюда, – позвал я брата. Он как раз возился с железной дорогой, выстраивая её вдоль стен. – У тебя что-то исчезло?

– Где?

– На полках. Посмотри внимательно. Любимые вещи какие-нибудь.

У него точно был свитер с монстром из какой-то игры. Макс, нахмурившись, принялся рыться на своих полках и через пару минут сообщил, что свитера нет, брюк с заплаткой на коленке нет, осенняя куртка, где классные металлические пуговицы, тоже пропала.

– Как будто наши вещи кто-то собрал заранее, не предупредив.

Подозрения нарастали как снежный ком. Я обошёл комнату, представляя себя детективом из фильма, и обнаружил пропажу ещё нескольких вещей. Например, куда-то делся мой школьный пенал вместе с трёхцветной ручкой, ластиком и карандашами. Исчезли несколько тетрадей, включая две толстые, на девяносто шесть листов. Запропастилась пачка цветной бумаги. Ещё как будто пропали зарядки от наших телефонов и планшета, но я не был уверен наверняка, что мы не забыли их на кухне или в гостиной. Признаться, всё остальное мы тоже могли раскидать по квартире и забыть.

В самый разгар тщательнейших поисков и подозрений (Макс всё это время сооружал железную дорогу и не очень-то беспокоился) в комнату вошла мама.

– Говори немедленно! – тут же велел я, напуская на себя серьёзность. – Что происходит? Ты хочешь куда-то нас отправить?

– Откуда такие подозрения? – очень подозрительно вопросила мама. – И вообще, где я прокололась?

– Ага! Я так и знал. Ты сегодня ведёшь себя слишком обыкновенно!

Мама рассмеялась, чем немного меня обескуражила. Я ожидал настоящей детективной трагедии, когда преступник злится и кричит что-нибудь в духе: «Вы меня раскрыли!» или «О, как же я теперь буду жить!», но точно не смеха.

– Прости, прости! – сказала мама. – Знаешь, я собрала ваши вещи ещё позавчера и всё это время терпеливо ждала, когда же кто-нибудь из вас заметит пропажу. Тут такой хаос, можно было вынести безболезненно половину комнаты!

– Позавчера? – удивился Макс, отвлёкшись. – И мой свитер с динозаврами тоже?

– Именно. Только сегодня вы стали о чём-то подозревать. Ещё бы два часа сорок минут, и мне пришлось бы рассказывать вам всё самой.

Я посмотрел на настенные часы. В выходные время обычно неслось стремительно, особенно после завтрака, но сейчас стрелки были только на десяти утра.

– А что будет через два часа сорок минут?

– За вами приедет бабушка, – сообщила мама, как мне показалось, торжественно. – И вы отправитесь на Изнанку.

– Ага! – повторил я, но уже не так уверенно, поскольку отвлёкся на примерно сотню вопросов, тут же зародившихся в голове. – То есть только бабушка, без дедушки? А мы снова откроем проход на Изнанку при помощи шкафчика в туалете? Зонты брать? Или что-то ещё нам нужно? Мы заедем в магазин, где обитают служители времени? Это будет опасное путешествие? Папа знал, да? Наверняка знал!

Мама замахала руками, отбиваясь от моего напора.

– Бабушка вам всё расскажет сама! – ответила она. – Мне нужно проследить, чтобы вы были одеты, собраны, помыты и накормлены. По-хорошему, это путешествие предназначается только для тебя, Костя. Но я не могу представить, чтобы ты не взял с собой младшего брата. Он явно захочет прокатиться.

– Прокатиться? Мы на чём-то поедем? На чём?

Теперь я изнывал от любопытства. Нельзя так с детьми, знаете ли. Мы нетерпеливы и назойливы, когда дело касается очень интересных вещей. Причём хоть в шесть лет, хоть в двенадцать. Иногда мне кажется, что и в сорок я буду таким же нетерпеливым.

Мама наотрез отказалась рассказывать подробности, но я следующие два часа ходил за ней хвостом и выспрашивал, выспрашивал, выспрашивал.

Пока мама готовила обед, я выспрашивал.

Пока мама убирала в гостиной, я выспрашивал.

Пока мама пылесосила, забрасывала вещи в стиральную машинку, гладила вещи, я выспрашивал.

Пока мама ругалась на меня, что я слишком много выспрашиваю, я делал паузу – и выспрашивал.

Это вообще мой конёк – быть назойливым. За это в школе меня не очень любила учительница по математике, зато обожала учительница по русскому и литературе. Макс, в отличие от меня, был любопытен в меру, а ещё из-за возраста быстро отвлекался на что-нибудь вроде внезапно найденных под кроватью и давно забытых игрушек. Он сейчас как раз возился с очень потрёпанным резиновым змеем, который, если исхитрится, мог пожирать собственный хвост.

– Будешь доставать, отправлю одного Макса, – пригрозила мама без энтузиазма.

– Но ты ведь сказала, что дело касается только меня! Почему?

– Потому что тебе через месяц исполнится двенадцать! – она не выдержала моего напора, но не сдалась окончательно.

Мама распахнула дверцу серванта и достала откуда-то из глубины, темноты и взвившейся пыли круглую металлическую коробку.

– А теперь, – сказала она, – раз ты так сильно меня вывел, будешь помогать. Пойдём. Скоро прибытие.

– Прибытие чего? Это уже подарок на день рождения или как?

Вопросов не убавилось, и я последовал за мамой в детскую. Макс за это время успел выстроить на полу железнодорожный комплекс с развязками, вокзалом, шлагбаумами и фонарями. Всё это здорово мешало. В любой другой день мама бы заставила Макса убрать хотя бы часть, но сейчас она остановилась на пороге и сказала:

– Ты тоже дуй сюда. Два помощника лучше одного.

Металлическая коробка легла на стол. Мама подняла крышечку. Внутри лежали катушки с разноцветными нитками и несколько иголок в специальном кожаном чехле.

– Хотели про Изнанку, будет вам про Изнанку, – сказала мама, раздавая нам с Максом по иголке и катушке. Мне досталась с красными нитками, а Максу с белыми. – Вы же помните, что наш мир и мир Изнанки скрепляются швами, как части рубашки или брюк. Есть люди, которые следят за состоянием швов, чтобы те не разрывались или не распадались.

– А что будет, если они все разорвутся? – спросил Макс.

– Дыра будет, вот что. И она обязательно расползётся во все стороны, и мы из этого мира посыплемся на Изнанку, как горох. Ну или наоборот, обитатели того мира попадают нам на головы. – Мама помолчала, задумавшись. – Честно говоря, никто не знает наверняка, потому что этого нельзя допускать. Понимаешь, если вещь рвётся основательно, то её выкидывают. Мы ведь не хотим, чтобы наш мир выкинули.

– Куда?

– Куда-нибудь. На окраину Вселенной. Так вот. Чтобы этого не случилось, прохудившиеся швы скрепляют обратно при помощи вот этих ниток и иголок. Это специальная профессия, очень почитаемая с обеих сторон наших миров.

– И ты у нас крутая швея? – догадался я.

– Можно сказать и так.

Она показала нам, как вставлять нитки в иголки и завязывать прочные мелкие узелки. Нить на ощупь была обычная, такими пуговицы пришивают. Убедившись, что мы справились, мама забрала у нас иглы, а потом подошла к нашему столу у окна, на котором ещё вчера валялись всевозможные школьные тетради, раскраски, цветные карандаши, солдатики, деревянные паровозики и много чего ещё. Я заметил, что всё это убрано. Мама как-то незаметно успела подготовиться. Хотя дети обычно и не замечают, как мамы наводят порядок везде и всюду. Она раздвинула шторы. За окном жарило солнце, непривычное для осеннего Петербурга, по ясному голубому небу плыли редкие облака.

Я знал, что что-то произойдёт. Я внутренне готовился и даже успел подумать о папе, который снова всё пропустил (в прошлый раз он тоже некстати уехал на срочное совещание).

Но я точно не ожидал того, что случилось в следующую минуту.

Мама вынула из кармана серебристую монетку, взяла её за ребро и воткнула в воздух напротив окна, чуть выше головы. Да-да, именно в воздух, будто там стоял невидимый автомат с игрушками с прорезью для мелочи.

Легким движением руки мама опустила монетку сверху вниз, создав в воздухе тёмный вертикальный разрез. Он дрожал и переливался. Я отчётливо видел трепещущие края, состоящие из множества мелких, переплетённых между собой нитей. Это был шов.

Макс удивлённо охнул. Мама же, ухватившись за разрыв нитей, раздвинула их в стороны. Раздался сухой потусторонний треск, шов разошёлся ещё сильнее – от пола до потолка. Исчезли окно, наш стол и часть книжного шкафа. Пропала люстра.

На той стороне шва я увидел низкое небо, будто кто-то закрасил его чернилами и натолкал от горизонта до горизонта грязной ваты. Вдаль простиралась белая заснеженная равнина без домов и деревьев. Мир там погрузился в зиму и темень. В этой темени отчётливо выделялись на снегу две серебристые полосы, тянущиеся к нашему разрыву. Макс сообразил первым.

– Это рельсы! – вскрикнул он. – Настоящие рельсы!

Макс бы, не раздумывая, шагнул в эту зиму и темноту, но мама его удержала.

– Нам лучше отойти в сторону, – сказала она и отвела Макса и меня к нашей двухъярусной кровати.

В этот момент я понял, что рельсы вибрируют. Вообще всё вокруг начало медленно вибрировать. Зазвенела чайная ложка в чашке на краю стола. Задрожала Максимова игрушечная железная дорога. Задребезжал ноутбук на тумбочке. Я вглядывался в темноту, уже понимая, чего ожидать.

И – точно. Вихрем взвилась снежная пыль, резкий сильный гул ударил по ушам. Из пелены и темноты выкатился огромный белый поезд, тянущий за собой вагоны. Вокруг люстры расплылось белое облако густого пара. Локомотив наполовину вкатился в комнату и резко затормозил, едва не упершись мощным носом в стену.

Детская наполнилась горячим воздухом с густым запахом машинного масла. Где-то внизу поезда зашипело. Раздался оглушительный протяжный гудок.

– С прибытием! – закричала мама, размахивая руками.

Макс вопил от радости. Ещё бы. Словно случился его день рождения, где подарком был настоящий поезд!

За стеклом пассажирской будки никого нельзя было разглядеть из-за пара и мокрого снега. С передней вытянутой части сильными потоками лилась на пол вода, и я подумал, что мама кого-нибудь убьёт за испорченный линолеум.

Во всяком случае, это будем не мы.

Где-то вдалеке зашипело, заскрипело. Я различил в темноте пятно белого света и какое-то движение. Постепенно снежная пелена расступилась, и, переступив дыру, в нашу комнату вошла… бабушка!

В прошлый раз наше путешествие на Изнанку началось с падения. С настоящего такого падения, когда мы вывалились из дыры в реальности под дождь на огромной высоте и летели вниз к каменной мостовой. Разбились бы в лепёшку, но у нас были зонты, которыми мы воспользовались и удачно приземлились куда надо. Да-да, шутки про Мери Поппинс вязнут на зубах.

Сейчас мы никуда не падали, и это, признаться, меня порадовало. Я сразу понял, что паровоз, бабушка и уж тем более разошедшийся шов между мирами – это не что иное, как начало нового приключения.

Бабушка выглядела… как обычно она и выглядит. Совершенно нетипично для бабушки, то есть была одета в тёмно-серое платье со множеством пуговиц от подбородка до пояса, в чёрные перчатки и меховые сапоги до колен. На голове – тёплая круглая шапка, тоже с пуговицами. От бабушки по комнате распространялся тёплый сыроватый запах канализации. Мы раньше думали, что бабушка работает где-то в центре города, занимается очисткой водоёмов, но потом оказалось, что у неё (и у дедушки тоже) есть дела поважнее. Они отвечают за сохранность прошлого в Петербурге. Чтобы память о городе сохранялась в настоящем и в будущем, ведь тот, кто забывает прошлое, вынужден будет повторять ошибки снова и снова.

Она обвела нас взглядом, посмотрела на маму и произнесла:

– Стоянка четыре с половиной минуты. Всё собрала?

Оказалось, мама уже держала у ног два рюкзака с вещами. Она торопливо протянула их нам.

– Младший едет?

– А куда же он от брата, – развела мама руками. – Пусть посмотрит, подумает. У него тоже выбор не за горами. Ты проследи, чтобы переоделись. В тёплом удобнее.

Я натянул лямки рюкзака на плечи.

– Надеюсь, ты предупредила их обо всём, что может встретиться на пути, – сказала бабушка. – О загадочном и страшном. Опасном и интересном. Куда не надо совать нос и о чём нельзя ни в коем случае ни у кого спрашивать. Так ведь? – Она не дала маме и рта раскрыть, взмахнула рукой. – Оба живо за мной, а не то вагончик тронется, перрон останется, и будем куковать с вами до следующего прибытия.

Думаю, не нужно уточнять, что в голове у меня снова закружился вихрь вопросов, но времени на них не оставалось. Мы с Максом быстро поцеловали маму и помчались на Изнанку.

Вот мы были в тёплой уютной детской комнате, за окном ранняя осень, яркое солнце. А вот перешагнули через дыру, и краски смахнуло невидимой рукой, превратив пейзаж в бело-серый. Исчезло ощущение тепла или холода. Ноги погрузились в снег, но не замёрзли. Изо рта вырвалось облачко пара, на щёки мгновенно налипли снежинки. Я обернулся и увидел на той стороне маму. Она достала те самые две иглы с нитками, которые мы вдевали, и быстро зашила отверстие точными стежками. Родной мир исчез, вокруг раскинулось бескрайнее заснеженное поле.

Мы бежали за бабушкой. На уровне металлических колёс вагонов со свистом вырывался пар. Дрожали рельсы. В какой-то момент поезд пронзительно загудел, дым встал столбом, и я едва не потерял бабушку из виду. Меня дёрнули за руку, я очутился у вагона – обычного, пассажирского. Мы на таком ездили с папой в Москву. Дверь была открыта, спущена лесенка. У вагона стоял высокий мужчина в форме вагоновожатого. Что-то в нём было необычное, но я не сразу сообразил, что именно.

– Вы Буратино! – воскликнул Макс.

И точно – он был деревянным. На лице проступали лёгкие трещинки, стеклянные глаза вращались в вырезанных глазницах, аккуратно сделанный нос торчал кверху, а губы были похожи на две приклеенные к лицу небольшие деревяшки красного цвета.

– У вас вырастет нос, если вы будете обманывать? – не унимался Макс, удивлённый не меньше моего.

– У вас вырастет язык, если вы будете так много болтать, – парировал деревянный человек. – Я Чур, один из множества Чуров, присматривающих за стоянками. Ни разу о нас не слышали?

– Не приходилось, – ответил я, ища взглядом бабушку.

Она, как оказалось, стояла позади меня.

– Тогда добро пожаловать в «Постсторонний экспресс», скоростной поезд, следующий по маршруту «Москва – Выборский вокзал». В поезде есть вагон-ресторан, детский вагон, вагон для забытия и вагон неопределённости, через который вы можете выйти на любой станции, если вдруг передумаете ехать дальше.

– Они точно не выйдут, – проворчала бабушка, протягивая Чуру билеты. – Им до депо.

Проводник оторвал у билетов корешки:

– Туалеты в технической зоне не занимать, крошки по вагону не разносить. Накажу!

– Он шутит. Чуры общаются только с пассажирами поездов, вот и нахватались разного. Не обращайте внимания.

– Будете громко петь под гитару – высажу! – продолжал улыбаться Чур.

Бабушка пропустила нас вперёд и поднялась сама. Внутри горел тусклый, жёлтый свет. Я выглянул в коридор и обнаружил, что это купейный вагон. Все двери были плотно закрыты.

– Я знаю все вокзалы в Петербурге, – заявил Макс и тут же начал перечислять: – Московский, Витебский, Финляндский, Ладожский и Балтийский. Выборского нет.

– Ты балда, – сказал я. – Мы ведь не в Петербурге, а на Изнанке. Тут свои вокзалы.

Поезд вздрогнул, как живое существо, всеми вагонами сразу, и неторопливо тронулся с места. Застучали колёса, набирая ход. Чур за нами не поднялся, и я увидел застывшую деревянную фигурку в серой шинели посреди снежной пустыни.

– Старший брат прав, – сказала бабушка. – Этот вокзал находится на Изнанке. Крупнейший транспортный узел между несколькими городами. Связывает изнанки Петербурга, Москвы, Мурманска и Новосибирска, не считая маленьких городов, разломов, трещин и разных аномальных зон.

– Зачем мы туда едем? – спросил Макс. – Нам вообще далеко? И что будет, когда мы доедем? Аномальные зоны – это очень страшно?

Макс был весь в меня, мог стрелять десятком вопросов в секунду. Бабушка прошла половину вагона и остановилась.

– Почему это именно моё путешествие? – добавил я.

– Потому что тебе скоро двенадцать, – ответила бабушка. Макса она усиленно игнорировала. Ещё бы, можно с ума сойти, если отвечать ему на всё подряд.

– Мама уже рассказала. А что это значит?

Мы вышли из вагона-купе, пересекли сцепку, тамбур и оказались в другом вагоне. Там стояли высокие парные кресла со столиками с обеих сторон от прохода. В креслах сидели самые разные пассажиры – взрослые и молодые, мужчины и женщины, несколько стариков и старушек. Обычные люди, обычно одетые, с обычным цветом кожи и всё такое. Едва мы вошли, все они повернули головы и уставились на нас. И вот это было необычно. В вагоне царила тишина. Никто не разговаривал, не шумел, не выходил в проход. Я поправил лямку рюкзака.

Люди, сидящие в креслах, молчали и пялились, синхронно поворачивая головы в нашу сторону. Стало не по себе. Какой-то мальчик застыл с рожком вафельного мороженого в руках, которое не донёс до рта. Рот оставался открыт, мороженое таяло и медленно текло по пальцам.

– Не беспокойтесь, это всего лишь отражения, – сказала бабушка, шевельнув плечом. – Зеркала в реальном мире сохраняют внутри себя отражения. Свойство такое. Постепенно они наполняются, и нужно очищать специальными средствами. Куда их потом девать? Правильно, специально обученные люди перенаправляют отражения на фабрику дисперсии, то есть расщепления света. Оттуда потом передают свет в радугу, и обратно в реальный мир. Круговорот света в природе. Вон отражение мальчика с мороженым. Вон кожаный чемодан с заклёпками, кто-то оставил перед зеркалом и был таков. В общем, дети, не стойте часто перед зеркалами, забиваете отражатели.

Мы прошли в следующий вагон. Это снова было купе с плотно закрытыми дверями. В окнах сквозь нарастающую метель мелькали размытые пятна фонарей.

– Так вот, тебе скоро двенадцать, – повторила бабушка. – Люди, связанные с Изнанкой, в двенадцать лет должны сделать выбор, хотят ли они связать свою жизнь с двумя мирами или остаться только в том, который наверху. В реальности.

– Так и знал! – заявил я. – Снова важный выбор, от которого зависит моя жизнь. И что нужно будет сделать?

– Ясно же, выбрать, – пожала плечами бабушка. – Либо ты забываешь об Изнанке, либо нет. Либо твоя жизнь кардинально меняется, либо завтра ты идёшь в школу как ни в чём не бывало, учишь уроки, влюбляешься, взрослеешь, поступаешь в университет, находишь работу, женишься, берёшь кредиты, покупаешь компьютер и телевизор на половину стены и всё остальное скучное и однообразное, что бывает в человеческой жизни.

– Но я уже не хочу забывать об Изнанке. Выбор, получается, очевиден.

– Не всё так просто. Давай повторю ещё раз. Жизнь. Кардинально. Меняется. Если ты сделаешь выбор в пользу Изнанки, то прямо в момент двенадцатилетия начнёшь обучаться ремеслу, которое станет твоим основным навсегда. Ты будешь трудиться на Изнанке, но жить в человеческом мире. Тебе придётся пожертвовать многим – друзьями, обычной профессией, свободными минутами, телевизором на полстены, кстати, тоже, и даже нормальными человеческими снами. Один шаг – и ты навеки привязан к Изнанке. Понимаешь всю серьёзность?

– Понимаю, – кивнул я. А Макс добавил:

– Ты и мама тоже сделали свой выбор, и ничего. Вот у нас какая семья хорошая.

– Мы с дедушкой почти вас не навещаем, – ответила бабушка. – У нас полно дел по обе стороны Петербурга, и мы не всегда можем спокойно почитать любимые книги. Суета сует. А ещё приходится постоянно учиться чему-то новому вместо того, чтобы красить волосы в фиолетовый и стоять в очередях на почте. Например, эти ваши телефоны без кнопок. Какое удовольствие, скажите, постоянно возить пальцами по стеклу?

Мы перешли в другой вагон. Едва открылась дверь, нас оглушили шум, гвалт, вопли и музыка – несколько разных детских мелодий смешивались друг с другом, создавая невероятную какофонию.

– Детский! – поморщилась бабушка. – Предлагаю ускорить шаг.

Вагон был не купе и не плацкарт, а специальный. Никаких полок или сидений, вдоль стен – кресла и шкафчики без дверей, забитые игрушками вроде пластиковых бульдозеров, резиновых змей и разноцветных кубиков. Между окон висели пузатые телевизоры, транслирующие мультики. В центре вагона, на полу, укрытом коврами, сновали дети, будто на уличной детской площадке. В основном это были малолетки, лет до пяти. Они кидали друг в друга мягкие игрушки, прыгали на миниатюрных батутах, дудели в дуделки, гремели гремелками (а ведь всем известно, что дети могут извлечь грохот из любой, даже самой безобидной на первый взгляд вещи), кувыркались, спорили, смеялись, ругались и даже боролись. В нескольких креслах сидели взрослые – почти все в наушниках, – отстранённо наблюдающие за хаосом, творящимся вокруг. Разговаривать здесь было невозможно.

Бабушка широкими шагами пересекла детский вагон, лавируя между малышами.

У самого выхода с одного из кресел вдруг вскочил седеющий мужчина в деловом костюме, с галстуком и в блестящих ботинках. Он схватил бабушку под локоть и взмолился громким зычным голосом:

– Подскажите, есть ли в этом поезде вагон-ресторан?

Бабушка осмотрела мужчину с головы до ног и ответила так же громко, чтобы было слышно сквозь детский гвалт:

– Вам налево, через четыре вагона. Но оставлять детей без присмотра строго запрещено!

– Я и не оставляю! – крикнул мужчина, нервно подмигивая левым глазом. – Я случайно тут. Взял билет, понимаете, где было дешевле, сидячее место. Думал, зачем мне полка или купе? Посижу тихонько, почитаю газеты. До Москвы недалеко. А тут…

– Ага, с вами всё понятно. Значит, слушайте, тут дети. Где дети – там шумно, активно и чрезвычайно безумно. Спасайтесь немедленно и попробуйте выйти на следующей остановке. Москва в другой стороне! – Бабушка высвободила руку и оставила растерянного мужчину за спиной.

Мы прошмыгнули за ней. Едва тяжёлая металлическая дверь закрылась, звуки как отрезало. Стало тихо. Только стук колёс и свист ветра внизу, под сцепкой, дали понять, что я не оглох.

– Ох уж эти потерянные души, – сказала бабушка. – Одна из них, видали? Проваливаются сквозь разорванные швы на Изнанку, теряются, и всё у них идёт не так, как надо. Покупают не те билеты не на те поезда, приезжают не в те места, общаются не с теми людьми. Путаются, блуждают, теряются. Казалось бы, несчастные, но, с другой стороны, в этом, может быть, и есть их счастье – искать своё место.

– Находят? – спросил я.

– Редко. Когда рак на горе свистнет или медведь зимой проснётся. Много факторов должно совпасть, в общем.

Мы перешли в следующий вагон. Снова купе. Тихое и мерное покачивание.

– В чём заключается выбор? – не унимался я, пока шли вдоль закрытых дверей. – Чем я буду заниматься, если решу остаться с Изнанкой?

– А об этом тебе придётся подумать самому, – ответила бабушка, внезапно остановившись. – Самое сложное в любом выборе – не ошибиться. Знаешь, сколько в мире писателей, которые на самом деле хотели стать строителями, архитекторами или воспитателями в детском саду? А сколько менеджеров, которые мечтали выйти в открытый космос или хотя бы на сцену с гитарой в руках? Люди ошибаются и страдают. Поэтому я не могу дать совет. Решаешь только ты. Подумай, есть ли у тебя что-то такое… мечта, мысль, желание. Что сейчас тебе кажется самым важным в твоей жизни.

Я подумал. Мне хотелось научиться рисовать, играть в футбол (и чтобы не вратарём), плавать быстрее всех, собирать кубик Рубика с завязанными глазами, запоминать стихи с первого прочтения, съездить на фабрику мороженого. Много чего хотелось, и эти желания толкались друг с другом, борясь за первенство. Не было какого-то одного, чтобы главнее всех.

Пока я осмысливал, бабушка повернулась к Максу и легонько щёлкнула его по носу:

– Ты тоже думай о выборе, дорогой. Пройдёт немного лет, и поезд приедет за тобой. Он привозит детей на Выборский вокзал, и там нужно сесть на правильный поезд. Это очень важно, не запутаться в собственных желаниях.

– Я обязательно подумаю! – торжественно пообещал Макс, хотя я был уверен, что он-то уже точно определился. Макс был без ума от поездов и железных дорог. Если бы ему прямо сейчас предложили стать машинистом на Изнанке, он бы согласился без раздумий.

Бабушка вдруг открыла дверь в купе. Внутри горел яркий белый свет, пахло чаем и шоколадом. Кто-то завозился на нижней полке, хихикнул.

– А вот и наши места, – сказала бабушка. – Ехать ещё несколько часов, располагайтесь.

Я заглянул внутрь. На столике у окна выстроились гранёные стаканы в подстаканниках, в стеклянной миске лежали конфеты и кусочки шоколада. Слева внизу, тоже у окна, сидела девочка примерно моего возраста. Худая, скуластая, с двумя торчащими хвостиками.

– Привет! – сказала она. – У тебя веснушек полное лицо. Сам рисовал, или от рождения? А у тебя зуба, что ли, нет? Это круто. Давно выпал?

– Ах, да! – Бабушка наигранно хлопнула себя по лбу и изобразила растерянность. Впрочем, по глазам было видно, что она едва сдерживает смех. – Совсем забыла, старая. Мы же едем не одни. Знакомьтесь, это Надя. Ваша двоюродная сестра.

У Нади веснушек не наблюдалось, и все зубы были на месте – это я заметил сразу. Но и неудивительно, а вот бабушкины слова заставили нас с Максом одновременно воскликнуть:

– Сестра? Этого не может быть!

Ещё бы, мы ни разу не слышали о существовании двоюродной сестры. Мало того, у родителей тоже никаких близких родственников не было. Возможно, они их прятали, не звали в гости, старались не звонить им при детях, не упоминать и всячески обходить стороной любые связанные с ними темы – но зачем? Загадка.

– Ещё как может, – ответила бабушка. – Наде скоро двенадцать, она тоже едет на Выборский вокзал, чтобы принять решение о своей дальнейшей судьбе. Ну и так далее. Располагайтесь и быстро переодевайтесь в удобное, а то ваша мама меня из-под земли достанет.

Она протиснулась на полку справа и стала наблюдать за нами, хитро щурясь.

Макс подошёл к Наде первым, протянул руку:

– Давай знакомиться, если ты настоящая.

– Ещё какая настоящая! – ответила Надя. – Это вы, может быть, выдуманные или пропавшие души. Мало ли кого ба постоянно приводит.

– Мы нормальные, из реального Петербурга, – вставил я, тоже подходя. – А ты откуда? Ты знала, что у тебя есть двоюродные братья?

– Вы из того мира, который снаружи? – Надя вытаращила большие зелёные глаза. – Где голубое небо, интернет, телевизоры и сладкая вата на палочке? То-то я почувствовала, что живым духом запахло!

– Да, оттуда.

– А я отсюда. Из Петербурга, который на Изнанке. Серый, дождливый, тихий Петербург. – Надя посмотрела в окно, за которым, кроме серости, ничего не было видно. – Прекрасное место.

Я спросил:

– Ты никогда не была за пределами Изнанки?

– Папа говорит, что там нечего делать, – печально вздохнула Надя. – Он всю жизнь здесь, прошёл через шов в девять лет и остался. Тут, говорит, хорошо. Никакой суеты. Скукотища, одним словом.

– Её папа – брат вашей мамы, – объяснила бабушка. – И они оба мои дети. Такая вот родственная связь. Надя, а эти болтливые мальчишки – Макс и Костя, и, кажется, их не до конца научили хорошим манерам, раз уж мне приходится завершать знакомство. Костя старший и белобрысый. А Макс – поменьше и без зуба.

– Так как насчёт веснушек? Нарисованные? – Грусть будто смахнуло сквозняком, Надя потянулась к моему лицу и провела пальцами по щекам. – Настоящие. Прикольно, завидую. У нас тут сложно с веснушками, солнца-то нет. Одни тучи.

Бабушка сказала:

– Болтайте, болтайте. Дорога долгая.

Мы уселись на полку рядом с Надей. Я с любопытством её разглядывал. Девчонка как девчонка. Сразу и не скажешь, что не из нашего мира. В прошлый раз мы встречались с обитателями Изнанки, и они, прямо скажем, отличались от людей – у кого-то вместо глаз были монетки, кто-то выглядел как великан, а у одного лицо было сплошь в каплях дождя. Надя, в свою очередь, разглядывала нас.

– Наверное, круто жить на Изнанке, – сказал Макс.

– Не круче, чем в реальном мире, – парировала Надя. – Вот вы чем там занимаетесь?

– Макс ходит в садик, я в школу. Ещё гуляем, учим уроки, ездим на велосипедах. У Макса бассейн, у меня баскетбол. Играем на приставке, смотрим мультики, сидим в планшете и телефоне. Мама говорит, это вредно для глаз и интеллекта. Типа мы тупеем.

– А я недавно завалила сочинение по призраковедению. Иногда езжу на велосипеде по струнам дождя. Ещё заглядываю на чердаки старых домов, где живут забытые вещи, разговариваю с заблудшими голосами в переулках, проверяю почтовые ящики, потому что в них иногда можно найти потерявшиеся письма из прошлого, и коллекционирую возгласы, застывшие во времени. У меня есть очень редкий возглас, который принадлежал папе Карло, когда он вдруг понял, что с ним разговаривает полено. Ничего необычного.

Мы сидели, раскрыв от удивления рты.

– Я мечтаю о телефоне с интернетом, – добавила Надя. – Мультики посмотреть, загрузить какую-нибудь игру. Валяться на диване и не отрываться сто часов. Говорят, игр бесконечное множество. Вот бы куда я провалилась с головой.

– У тебя сочинения про призраков, а ты хочешь обычный телефон? – удивился я.

– С удовольствием поменяюсь с вами местами, – ответила Надя. – Никогда не пробовала наггетсы и очень вредную картошку фри. Только читала. Говорят, от картошки фри из глаз вместо слёз соль сыплется.

– Когда у меня будет телефон, я тебе обязательно его передарю, – пообещал Макс.

– Здесь он не будет работать. Но вот если я выберу жизнь обычного ребёнка в обычном мире… Хотя этого не будет. Папа против, он готов сделать что угодно, лишь бы я осталась на Изнанке и пошла по его стопам.

– А кто твой папа?

– Собиратель тумана, – ответила Надя. – Уважаемый человек. На Изнанку из вашего мира постоянно просачивается туман. Здесь он становится вязкой субстанцией, вроде манной каши. Если вовремя не убрать, жители начнут застревать в нём. Ещё могут наглотаться, потому что туман очень вкусный, и тогда всё… ожирение третьей степени, даже диеты и тренировки не помогают. Мой папа каждый день выезжает собирать туман. У него есть противотуманный костюм, туманосос, размягчитель и много мусорных пакетов. Так себе работёнка, но ему ужасно нравится. Потому что никто не трогает, можно ни с кем не разговаривать и всю дорогу слушать музыку. Папа говорит, что взрослым это только и нужно от жизни и лучше уже не будет.

– Скукотища, – пробормотал я.

– Ага. Моё любимое слово.

– И что, папа может изменить твой выбор? Как это устроено?

Надя пожала плечами.

– Я не знаю, взрослые не рассказывают. Говорят, выбор для каждого свой. Но это ведь не просто развилка на дороге, а множество мелких, почти незаметных тропинок, и каждая из них приведёт к правильному решению. Не всё зависит конкретно от тебя или от меня… Ба уснула. Ей совсем скучно стало.

Действительно, пока мы общались, бабушка прислонилась головой к окну и задремала. Тихий ровный ход поезда прекрасно убаюкивал. Надя склонилась над ней, пару секунд разглядывая. Потом повернулась к нам.

– У меня есть идея! – глаза Нади загорелись. Она перешла на шёпот. – Пойдёмте!

– Куда?

– Вы мне не доверяете?

– Мы тебя ещё совсем не знаем, – заметил Макс. – Это будет интересно?

– Обижаешь, ещё как!

Мне этот заговорщицкий шёпот не понравился, но, когда Надя прошмыгнула из купе в общий коридор и поманила нас, всё же отправился следом. Потому что… ну как отказываться от приключений? Не об этом ли я мечтал столько времени?

В тамбуре особенно хорошо слышались перестук шпал и шум ветра. Надя показала на металлическую лестницу напротив туалета, тянущуюся вверх к квадратному люку. На крышке люка красными буквами было написано: «Не открывать!» – и ещё виднелась мелкая приписка: «Опасно для жизни! Не суйте свой нос!»

– Хотите посмотреть на северное сияние Изнанки? – спросила Надя. – Его можно увидеть только между городами, когда не мешает искусственное освещение. Говорят, у вас в мире оно совсем другое.

– Открыть опасный люк и вылезти на поверхность мчащегося поезда? – хмыкнул я. – Что может пойти не так?

– Я бы глянул. – Макс пожал плечами. – А чего? Во-первых, это красиво. Мы же не будем высовываться целиком. Разве что по пояс.

– А если сработает какая-нибудь сигнализация? Поезд остановится, нас высадят, и мы не доедем ни до какого вокзала. Бабушка будет ругаться. Но ладно бабушка. Что скажет мама?

Надя склонилась к Максу и произнесла нарочито громким шёпотом:

– У тебя очень скучный брат. С таким каши не сваришь. У него будет один выбор – умереть от унылости.

– Он ещё боится гладить котов, – закопал меня Макс. – И слушает «Детское радио».

– Потому что коты могут поцарапать и занести заразу! – воскликнул я. – Хорошо, открывай свой люк, выглянем, но только самую малость.

Лицо Нади растянулось в довольной улыбке.

– Ты среди нас самый взрослый и сильный, давай первым. Там тугая задвижка.

– То есть ты уже выглядывала?

– Ещё как. Папа часто переезжает из одного города в другой, и я мотаюсь с ним. Вечность в поездах, изматывает. Вот и нахожу себе развлечения. Охочусь за северным сиянием. Один раз видела мимолётом, так что особо не считается.

Я забрался по лестнице, ожидая, что в любую секунду в тамбур выглянет какой-нибудь пассажир или проводник. Никто не выглянул. Я отодвинул задвижку и упёрся в люк ладонями. Тот подался с неохотой и скрипом, но потом распахнулся, впуская внутрь вихри снега. Надя поспешила наверх. Макс тоже не остался в стороне. Втроём мы едва влезли по ширине, но места было достаточно, чтобы высунуться в темноту.

Вокруг завывал ветер. Снежинки прилипали к щекам, к ресницам, забивались в уши. Я протёр глаза ладонями. Вокруг стояла лиловая темнота, я разглядел только трясущийся край вагона, облепленного снегом. Постепенно глаза привыкли, я увидел с обеих сторон бескрайние заснеженные поля, ровные, как каток. Кое-где чернели стволы деревьев. Справа вдалеке тянулась цепочка дрожащих огней, будто там был большой город. И ещё в темноте кружился снег. Не кружился даже – а танцевал. На мгновение я забыл, что стою, высунувшись по пояс из вагона, и что поезд несётся на огромной скорости сквозь метель. Мне показалось, что я в центре бесконечного снегопада, один из миллиарда снежинок, уникальный и единственный в своём роде. Ветер несёт меня куда-то, и я подчиняюсь ему, потому что нет ничего лучше, чем кружиться в бесконечном танце среди таких же, как я – уникальных и единственных.

– Головы вверх! – крикнула Надя.

Я подчинился и увидел сквозь снежную пелену глубокое тёмное небо с чужими звёздами. Почему-то всегда понятно, что звёзды – не твои, не те самые, к которым привык с детства.

Чуть ниже звёзд в темноте плыло северное сияние. Оно походило на полупрозрачное покрывало, которое дрожало на ветру, переливаясь в изгибах бледными цветами радуги. Сияние закрывало часть неба, и, глядя на него, я подумал, что это и есть радуга, только северная. Должна же быть у белых медведей и китов своя радуга, чтобы они смотрели и радовались. Ну и мало ли кто живёт тут, на Изнанке – им тоже нужно!

Мы смотрели, пока сияние не поблекло и не растворилось, оставив рассыпанные звёзды в одиночестве. Загудел паровоз, выпустив в небо густые клубы белого дыма, тут же смешавшегося со снежинками.

От этого гула Надя как будто очнулась и исчезла внизу. Мы спустились следом. Я закрыл крышку, спрыгнул со ступенек на влажный от снега ковёр. В тамбуре намело. Нам повезло, что до сих пор никто не зашёл и не обнаружил следы преступления вместе с преступниками.

– Ну как, похоже на ваше? – спросила Надя.

– Не знаю. Я настоящего сияния никогда и не видел. Скажи, ты после такого хочешь уйти из Изнанки? – не выдержал я. – Это же настоящая сказка.

– Подумаешь, обычное природное явление. В реальном мире полно вещей, которыми можно заниматься ничуть не хуже, чем здесь.

– Мне тебя никогда не понять. Наверное, ты просто настолько привыкла, что не замечаешь удивительного вокруг.

Надя на мгновение задумалась, потом выдала:

– Вы тоже не замечаете, между прочим. Например, самолёты. Летали когда-нибудь на самолётах?

– Ещё как, два раза в год к бабушке и дедушке на юг. У папы там много родственников, – ответил Макс.

– Вот видите. А на Изнанке самолётов нет.

– Это ещё почему?

– Они здесь не летают, вот почему. На Изнанке со сложными устройствами вообще плохо, не приживаются. Мне папа как-то рассказывал историю. Много лет назад из вашего мира притащили настоящий пассажирский самолёт. Набежали наши чинители. Поколдовали что-то, решили совершить пробный полёт. Он взлетел, покружил несколько минут в небе – и разорвал один из швов. В общем, сказал папа, в Карелии прямо из Ладожского озера вынырнул самолёт и умчал в неизведанные дали. А нашим мастерам пришлось в спешке всё заделывать, пока озеро не вылилось на головы жителей Изнанки.

– Не особо правдивая история, – заметил я.

– То есть больше тебя ничего не смущает? – Надя направилась к дверям. – Тогда я умываю руки, всегда пожалуйста, рада была познакомиться. Пошли в купе.

– Ну, не обижайся! – я пошёл следом. – Просто сложно вот так сразу во всё поверить. Особенно что кто-то не хочет жить среди чудес.

– Самолёт и есть чудо, – ответила Надя. – Для меня точно. Всё бы отдала за то, чтобы полетать. Там кресла или кровати? Кушать дают? А туалет есть? Как работает туалет на громадной высоте?

– В хвосте самолёта есть бак, и туда поступает всё, что, гхм… – ответил Макс. – А потом это, гхм, сливают, когда самолёт уже сел.

– Чудеса! – хихикнула Надя.

Мы вернулись в купе. Бабушка всё ещё спала. Надя тут же забралась на верхнюю полку и шепнула оттуда:

– Ладно, я не обижаюсь, если что. Клёво посмотрели на сияние, надо повторить.

Ни я, ни тем более Макс не были против.

Оставшееся время поездки прошло быстро. Мы с Максом, наконец, переоделись, после чего задали Наде ещё примерно миллион вопросов про её жизнь.

Оказалось, что Надя живёт с родителями в самом центре изнаночного Петербурга, то есть где-то среди жёлтых низеньких домов.

Надя не училась в школе, потому что на Изнанке нет школ – и тут я в очередной раз завистливо вздохнул. Учёба проходила несколько раз в неделю: в точное время в детской комнате возникали тени учителей, которые начинали объяснять тот или иной урок. Тени эти двигались строго по стенам, походили то на старика с клюкой, то на округлую старушку, то на высокого худощавого мужчину в цилиндре. Убежать было нельзя (и это Надю ужасно злило), но зато тени учителей могли трансформироваться в разных персонажей – литературных, исторических, связанных с наукой – в зависимости от предмета (и это Надю очень радовало), поэтому зачастую уроки проходили весело. За них не ставили оценки, но существовал годовой аттестат, за которым внимательно следили Надины родители.

Про золотую рыбку, которая жила в реках и каналах Петербурга, Надя не знала и выслушала нашу историю, открыв рот от удивления.

– Я никогда не вляпывалась в приключения! – заявила она, едва дослушав. – Даже обидно. Вы второй раз на Изнанке, а уже такие истории. А я тут с рождения и могу вспомнить только, как увидела разошедшийся шов возле Парка Победы. Из него посыпались старушки, как в стихотворении, и их пришлось отлавливать по всему проспекту. Старушки, между прочим, только на вид слабые и неповоротливые, а на самом деле как начали разбегаться! Я хохотала от души, но потом пришлось помогать их отлавливать. Самые проворные умудрились забраться по трубопроводам в квартиры, войти в доверие к детям, навязать им носков и наотрез отказывались уходить.

Надя искренне считала, что её истории скучные и обычные. Ещё она рассказала про маму, которая работала в отеле под названием «Миллион лун». Этот отель находился на стыке миров и принимал гостей с той и с другой стороны. Надина мама была там управляющей.

– Я вас обязательно туда свожу, – заверила Надя. – Мама сказала, что там строят новый корпус, куда будут заселять туристов из каких-то совсем других миров. Хотя, признаться, мамина работа скучная. Администраторы что делают? Составляют отчёты, куда-то то и дело звонят и ругают подчинённых. А ещё мама не очень-то меня пускает на другую сторону, к вам в мир. Говорит, пока рано. Пугливые они у меня.

Ночь за окном постепенно наполнилась мелькающими пятнышками света, потом исчезла вовсе, уступив место искусственному освещению. Поезд въехал в широкий тоннель. Мы прильнули к окну. Я увидел ветвящиеся полоски железнодорожных путей, штук двадцать, разбегающихся далеко вширь. То тут, то там стояли поезда – современные и не очень, блестящие и чёрные, с высокими трубами и узкими фарами.

Наш поезд постепенно замедлил ход. Железнодорожные пути исчезли за платформами. В это время, как по будильнику, проснулась бабушка. Она выглянула в окно и сказала строго:

– Держитесь меня.

– Это уже Выборский вокзал? – спросил я, на всякий случай надевая рюкзак.

Вдалеке было видно старинное двухэтажное здание из красного кирпича, с широким крыльцом и витражными окнами. Оно находилось прямо под куполом, освещённое высокими фонарями. По платформам ходили люди – с чемоданами, рюкзаками и спортивными сумками, в пальто и плащах, под зонтами, с тележками. Людей вообще было много, на скамейках, у киосков, под фонарями, на ступеньках здания. Как на обычном вокзале, в общем-то.

– Это депо, – ответила бабушка. – Здесь перецепляют локомотивы. Два часа, и поедем дальше.

– А что мы будем делать эти два часа? Погуляем и посмотрим достопримечательности?

– Пообедаем, – ответила бабушка. – Вы голодны?

Я прислушался к своим ощущениям и честно признался:

– Не очень. На Изнанке вообще едят?

– Ещё как! – ответила Надя. – Тут мы ничем не отличаемся от вас. Взрослые любят брокколи, тушёную капусту с сосисками, макароны и тыквенный суп, а дети обожают какао, шоколад, мармеладки и пышки. И никто не любит варёную морковку.

– Положим, в варёной морковке много витаминов, – заметила бабушка, вставая со своего места. – Но от какао и пышек я бы тоже не отказалась. Решено, пойдём в пышечную. Знаю я тут одну, достопримечательную.

Поезд плавно остановился. Мы вышли из поезда на платформу, в людскую сутолоку. Тут я сразу понял, почему нужно держаться бабушки. Кругом стояли шум, гам, грохот и свист. Люди вокруг не обращали на нас внимания, все куда-то торопились, бежали, мчались. Я крепко схватил бабушку за руку. Макс уцепился за меня. Только Надя шла вприпрыжку чуть впереди, нисколько не беспокоясь.

Мы направились к тому самому старинному зданию с витражами. По бетонному полу важно бродили стайки болотных голубей и искали в стыках плит кусочки швов.

Моё внимание привлёк внезапный шум. Метрах в десяти возле круглой деревянной скамейки, из центра которой, словно ствол угольного дерева, торчал высокий фонарь, стояла женщина в шубе с меховым воротом и чрезвычайно широкополой шляпе. У её ног лежал большущий чёрный пёс, дворняга с длинными ушами и плоской мордой. Там же, на лавочке, стояли картина в прозрачном чехле (рисунок не разобрать), сумка с металлическим замком, плетёная корзина и чёрный тубус. Возле женщины топтался, судя по серой форме с красными нашивками, сотрудник вокзала.

– Это что такое? – кричала женщина, болтая зажатой в руке перчаткой. – Это что же такое? Среди бела дня! Воры! Уроды! Собака не той породы!

– Погодите-ка, – пробормотал Макс, останавливаясь.

Остановились мы все. Бабушка скупо сдерживала улыбку.

– Диван, – сказал я, кивнув на упакованный в плёнку белый диван, стоящий поодаль.

– Чемодан, – сказал Макс.

– Саквояж, – хихикнув, добавила Надя. – Это вон та сумка с замком. Ещё картина есть, корзина и картонка, в тубусе.

– …где моя маленькая собачонка! – закричала женщина с утроенной силой. – Это вообще другая собака, вы что, не видите?

– Это же детское стихотворение, – произнёс Макс. – Как оно здесь оказалось?

Бабушка не удержалась и рассмеялась. Женщина повернулась к ней. Широченные полы шляпы грозно шевельнулись.

– Не вижу ничего смешного! Я сдавала в багаж болонку! А это кто, я вас спрашиваю?

– Возможно, мадам, за время пути, мадам, собачка могла подрасти, мадам! – залепетал сотрудник вокзала.

Собака задрала морду и несколько раз лениво шевельнула хвостом.

– Закон сохранения грёз! – сквозь смех произнесла бабушка. – Всё, что придумывают люди у вас в мире, может воплотиться у нас. Поэт сочинил стих – и вот он теперь здесь. Дама стоит перед нами и выясняет, где её собачонка. То же самое с золотым ключиком где-то в подвале дома возле Апрашки, Чижиком-пыжиком на Фонтанке, который бесконечно пьёт воду, и много чего ещё. Самые мощные грёзы тут существуют сами по себе. Иногда появляются среди бела дня – бац! – и вот мы наблюдаем за прекрасной сценкой. Не все сразу понимают, что происходит.

К женщине в шляпе подкатили тележку. Двое грузчиков принялись загружать её багаж под молчаливым наблюдением лохматой дворняги.

– Пойдёмте, – бабушка повела нас дальше. – Скоро привыкнете и даже не будете замечать. Я как-то едва не улетела на воздушном шаре вместе с коротышками, потому что зазевалась и села не в свою корзину. Хотела отправиться вокруг света, а чуть не оказалась в Цветочном городе.

Мы дошли до кирпичного здания. Внутри было не так многолюдно, как под сводами гигантского вокзала, но при этом всё ещё пахло машинным маслом. От края до края тянулись ряды деревянных скамеек.

Бабушка направилась не к освещённым стеклянным кабинкам касс, а чуть левее, через высокие двери в другой зал. Внутри было много небольших помещений, включая пышечную. Это оказалась обычная привокзальная кафешка, каких много в любом городе. Не то чтобы достопримечательная. С вывески на нас смотрел глазастый пончик с усами и в бейсболке.

– Поговаривают, что у хозяина есть тайный лаз в Петербург, где возле Спаса-на-крови пекут чудесные пышки, – поведала бабушка. – Я тут часто сижу, особенно когда жду дедушку из командировок. Ничто так не скрашивает ожидание, как вкусная еда.

В пышечной было немноголюдно. Мы с Максом сели на один диван, а Надя – со стороны бабушки. Она тут же уткнулась в меню, то и дело хитро из-за него выглядывая. Мне показалось, она что-то задумала.

Подошёл официант, вполне себе обычный, человеческий. Бабушка заказала пышек, нам какао, а себе зелёный чай.

– Сахарной пудры побольше! – попросила Надя.

– Будем сидеть тут два часа? – спросил Макс. – Может, погуляем по депо?

– Депо как депо. Поезда, рельсы, шпалы и много-много суеты, – бабушка поёжилась. – Когда я была маленькая, почти как ты, родители взяли меня в поездку, и я потерялась. Шумно, страшно. Все опаздывают, поезда гудят…

– В таких ситуациях нужно стоять на месте и ждать, когда тебя найдут.

– Всё верно. Только я была такая же непослушная, как вы. Поэтому пошла искать родителей и заблудилась ещё больше. И знаете, куда я забрела? В забытое депо. Это такое место, куда попадают забытые поезда. Есть маршруты, куда люди перестают ездить. Например, на одном полуострове много лет непогода – там сильный ветер, мороз, то и дело океан выходит из берегов, и в итоге оттуда все уехали и больше не приезжают. Рельсы замёрзли, маршрут оказался забыт. И поезда на том маршруте тоже забыты. Их перенаправляют в депо, где они медленно покрываются инеем и промерзают насквозь.

– Это как с игрушками, – сказал я. – Забытые игрушки отправляются в место, где их больше никто никогда не найдёт. Я читал в разных сказках.

– Именно так. Но поезда, конечно, не остаются там навечно. Приходит время, и их забирают на заводы, где разбирают и потом собирают новые, на другие маршруты. Если, конечно, это не поезда, которые следуют на Вокзал, которого нет.

Нам принесли пышки, и бабушка отвлеклась. Пышки были вкусные, горячие, обильно посыпанные сахарной пудрой. Будто и правда прямиком из пышечной Петербурга. Как всякие пышки, они были съедены быстро и незаметно. Едва мы с ними расправились, как тут же начали скучать.

Макс болтал ногами. Надя смотрела на нас, улыбаясь. Всё же эта улыбка была не обычная, а хитрая.

И – точно!

– Ба, – внезапно воскликнула Надя. – Ты что, забыла в поезде сумку?

– Какую сумку? – удивилась бабушка. Она как раз доедала последнюю пышку.

– Сумку, сумку. У тебя была такая зелёная тканевая сумка с молнией!

– Не было у меня никакой сумки, – ответила бабушка.

– А где же ты держишь зонт? И косметичку? И зеркальце? – продолжала настаивать Надя. – Я точно помню, что ты была с сумкой. Через плечо. С принтом на боку. Медный всадник и всё такое.

Бабушка несколько секунд удивлённо смотрела на Надю. Кто-то больно пнул меня по ноге под столом. Надя при этом перестала улыбаться и старательно изображала обеспокоенность.

– Точно, сумка, – неуверенно сказал я. – Зелёная сумка, припоминаю. Неужели забыла?

Бабушка поднялась с дивана, оглядываясь. На лице её отразилось внезапное беспокойство.

– Что же это такое! Сумка! – залепетала она. – Действительно. Ох, старая. Как же так! Там библиотечные книги, путеводитель по прошлому, ромашковый чай в пакетиках… Мозги набекрень, как же это я.

– Мы подождём, а ты сбегай, проверь, – посоветовала Надя елейным голосом. – Мало ли что. Какао как раз скоро принесут, успеешь.

Я впервые увидел бабушку растерянной.

– Старая совсем, – повторила она. – На пенсию пора, не иначе.

После чего торопливо вышла из пышечной. Едва двери за ней закрылись, Надя как ни в чём не бывало сказала:

– Ну, у нас есть примерно минут двадцать, чтобы сунуть нос во что-нибудь интересное.

– Как ты это сделала?

– Что именно? – невинно поинтересовалась Надя.

– У бабушки не было сумки с медным всадником. А ты её только что убедила в обратном.

– Ах, это… Невинная шалость, досталась в наследство от мамы. Щепотка искажения реальности, пара граммов правдоподобности, смешать, но не взбалтывать. – Надя подмигнула. – У каждого, рождённого на Изнанке, есть какой-нибудь дар. Рано или поздно он раскрывается. И у вас раскроется. Иногда полезный, иногда нет. Одна моя подруга, когда целует лягушек, превращает их в прекрасных принцев. Но никто не знает, зачем они нужны. А я вот умею искажать реальность до стопроцентной правдоподобности, но ненадолго. Бабушка действительно найдёт в вагоне свою сумку, которая растворится через пару часов, как и воспоминания о ней.

– И как часто ты такое вытворяешь?

– Пару раз в месяц, – пожала плечами Надя. – Может, чаще. Это слегка энергозатратное дело. Тут же хочется спать, есть сладкое и читать книжку. Пойдёмте!

Она вскочила из-за стола и направилась к выходу. Конечно, мы пошли за ней, не раздумывая.

– В прошлый раз, когда папа оставил меня здесь с чашкой горячего шоколада, а сам отправился на три с половиной часа собирать туман на Изнанку Казани, я, конечно же, не усидела и пошла осматривать разные там укромные уголки депо. И нашла кое-что действительно интересное.

– И опасное? – спросил Макс.

Мы обогнули пышечную и нырнули в узкий проулок между двух зданий. Надя ускорила шаг.

– Может, и опасное, пока не знаю, – ответила она. – Здесь вообще много разного. Пересадочные пункты для путешественников, поезда потерянных душ, транспортировка забытых фантазий. Куда-то лучше не соваться. Например, в грузовые вагоны с переработанными швами. Там водятся вши.

– Вши?

– Ага. Здоровенные такие, с мой кулак. Они вроде безопасные, питаются только обрывками от швов, но зато прыгают на десятки метров в высоту. Случайно встанешь на спину такой… ну и…

Мы свернули несколько раз, оказались на площади, вымощенной плиткой. Надя провела нас мимо неработающего фонтана, изображающего паровозную трубу, после чего мы снова нырнули в проулки, попетляли немного и вдруг оказались у высокого бетонного забора. На нём висела табличка: «Посторонним вход запрещён!»

– Сюда! – торжественно сообщила Надя.

– Нас прибьют, – ответил я.

– Если узнают. Но мы просто посмотрим одним глазком и обратно. Бабушка даже не заметит.

– То же самое ты говорила, когда мы полезли смотреть на северное сияние.

– И где я была не права? – торжественно усмехнулась Надя. – Поверь, самые интересные места всегда помечают табличками, на которых написано «Опасно», или «Запрещено», или даже «Не влезай, убьёт!».

– Но ведь действительно может быть опасно, – сказал Макс.

– Естественно. Поэтому мы одним глазком и сразу обратно. Там вообще красота, старый поезд. По ходу, заброшенный.

– Поезда – это моё! Идём! – тут же согласился Макс.

– Одной страшновато перелезать, – объяснила Надя. – А втроём сгоняем, посмотрим, и ничего нам за это не будет.

– Если только на пару минут, – неуверенно согласился я.

А кто в детстве не хотел заглянуть в заброшенные дома? Тяга к таинственному у детей в крови, от этого никуда не деться. Поэтому, недолго думая, я подставил Наде сцепленные руки.

– Давай, ты первая.

Она ловко забралась на забор, села на него, перекинув ногу. Следующим был Макс. Я подпрыгнул, зацепился за край, подтянулся и тоже оказался наверху. Всего лишь на мгновение мне подумалось, что мы ввязываемся в историю, которая растянется не на пару минут и уж точно выйдет нам всем боком, но опасения отступили сразу же, едва я увидел огромный старый паровоз, стоящий у платформы буквально в десяти метрах от забора.

Настоящий и заброшенный.

Первое, что бросилось в глаза, – густо заросшие травой рельсы. Странно было видеть сочную мясистую траву, лезущую сквозь проржавевшие ходовые пары и решётки очистителя путей. Снегоочиститель на корпусе проржавел до тёмной желтизны. Стёкла кабины машиниста были покрыты пылью. Паутина парусом развевалась на чёрной трубе.

Надя спрыгнула в траву первой. Воистину, бесстрашная девчонка. Макс направился за ней, и уже потом я.

Паровоз вблизи впечатлял. Конечно, я и раньше видел похожие, в музеях, но этот… походил на застывшего во времени великана из прошлого. Ископаемое существо, о котором все забыли. Ржавчина отслаивалась завитушками и сыпалась под ноги. Почему-то показалось, что если сейчас дотронуться до металлического бока, то он будет горячим.

Мягкий изумрудный свет чудесным образом сгустился вокруг паровоза, при этом сужая дальность, скрывая от нас пространство вокруг.

Я немного отстал, разглядывая проржавевшую сцепку, по которой деловито ползали пауки размером с полпальца, а когда поднял голову, обнаружил, что Макс и Надя уже забрались в первый вагон после тендера (места, где хранились уголь и вода для поездки) по лестнице и теперь высовывались сквозь раму без стекла и корчили рожи.

– Это опасно! – крикнул я. Эхо обрывисто разлетелось во все стороны. – Мы же собирались только одним глазком!

– Кто не залезет, тот скучный! – сказала Надя. – Давай, не бойся. Пробежим до конца вагонов, и сразу назад.

Вагонов было всего пять, и я решился. Обшарпанная лестница протяжно скрипнула под весом. Прыжок – и я уже внутри, среди пыли и паутины. Косой серый свет проникал сквозь грязные окна и освещал пустую коробку вагона. Тут не было ни купе, ни сидений, ни раскладных полок, только ржавые кляксы на месте болтов и соединений. Под ногами валялись обрывки выцветшей ткани. Спящий великан изнутри оказался пустым.

– Что это за паровоз? – спросил Макс.

– Не знаю, но определённо кем-то забытый, – ответила Надя. – Давайте представим, что это самый старый паровоз Изнанки. На нём сюда приехали какие-нибудь древние забытые боги. Бывает же такое?

– Ага. По божеству в каждом вагоне. Топили магией и заклинаниями, а по дороге питались сушёными мертвецами и горячим чаем с лимоном.

Мы прошли от первого до последнего вагона за несколько минут. Все вагоны были пусты, пыльны, заброшены. В тамбурах валялся мусор. Звуки наших голосов и шагов гулко блуждали по поезду.

– Вот так я и развеиваю скукотищу, – подытожила Надя, остановившись у грязного окна.

– У нас с тобой разные понятия о скуке, – сказал я. – Залезать в таинственный поезд – это ведь приключение, а не так, между уроками прогуляться.

– Ну, я надеялась на приключение получше. Например, найти здесь мертвеца с картой сокровищ.

– Это что-то из сказок про пиратов. В нашем мире здесь тоже было бы скучно и заброшенно. Разве что пришлось бы пробираться сквозь тонны мусора.

Едва я это произнёс, Надя вдруг охнула и стремительно присела на корточки.

– Живо! Вниз!

Мы с Максом рухнули на пол. Я услышал несколько голосов, донёсшихся снаружи.

– Как же долго он меня ждал. Постарел совсем, – говорил скрипучий мужской голос.

– Но это и хорошо, – отвечал другой, тоже мужской. – Гораздо хуже, если бы как новенький стоял, верно? Зачем вам новенький?

– Золотые слова. Такую старость надо заслужить.

– Вы же знаете, всё относительно. Пара минут, паровоз стряхнёт пыль и помчит куда нужно. Заждался.

– Помню, как его собрали и вывезли из ангара. Капли дождя блестели на чёрных боках, из трубы шёл дым, фары горели… Красота. Теперь всё иначе…

Люди прошли мимо вагона. Голоса удалились, но потом возникли вновь. Вдалеке хлопнула дверца, раздались приближающиеся шаги.

Попались, обречённо подумал я.

Надя знаками показала на дверь в самом конце вагона. Та была ржавой, запылённой и в отпечатках ладоней. Кто-то уже бывал тут до нас. На корточках мы двинулись к двери, стараясь не шуметь.

– Минута! – громко крикнули откуда-то издалека за нашими спинами.

В этот же момент поезд вдруг ощутимо тряхнуло. Мы попадали на спины. Вагон накренился сначала вправо, потом влево. Я покатился, как кегля, не зная, за что ухватиться. Взвилась пыль, разом распахнулись квадратные окна, хлюпая старой резиной. Внутрь ворвался ветер и в мгновение ока вымел пыль наружу. Вихри закружились над головой, очищая стены, потолок, пол, будто ветровые пылесосы. Макс коротко вскрикнул от удивления и тут же зажал рот обеими руками.

Вокруг нас происходило что-то невероятно странное. На потолке вспыхнули лампочки, заполняя вагон мягким тёплым светом. Сквозь пол проросли ворсинки и стремительно образовали тёмно-красный ковёр с узором. На окнах вдруг захлопали на ветру короткие бархатные шторы. Вдоль стен возникли разные ящики, коробочки, стеллажи – они тут же заполнились игрушками, яркими детскими книгами, конструкторами, моделями самолётов и поездов. Закачалось детское кресло на салазках, запыхтел трактор на моторчике, тут же принявшийся накручивать маршрут вокруг Макса. Следы запустения и заброшенности растворились под напором мгновенного преобразования. Окна с блестящими чистотой стёклами захлопнулись, вихри рассыпались, и оставшиеся снежинки быстро растаяли на ковре.

Поезд встряхнулся ещё раз, словно мокрый пёс, задрожал, скрипя и позванивая, и тронулся с места.

– Мы попали! – крикнула Надя.

Она вскочила первой, побежала к двери и несколько раз дёрнула за ручку. Безрезультатно. Мы крутили ручку вдвоём и втроём, но та не подавалась. За окнами замелькали фонари, проплыло красное здание, платформы, разбежалась паутина рельс, и потом наступила ровная голубоватая серость. Поезд выехал из депо.

– Попали! – повторил Макс, разглядывая зимний пейзаж за окном. Свет быстро растворился в пелене снега. – И как нам отсюда выбраться?

– Теперь бабушка точно поймёт, что что-то случилось. – Надя всплеснула руками. – Короче, есть предложение. Давайте сходим к тому, кто управляет паровозом, и попросим остановиться и высадить нас, делов-то. Сойдём на ближайшей станции. Нас накажут, может, даже выкрутят уши, а потом вернут к бабушке.

– Очень глупый поступок, – сказал я. – Но это хотя бы похоже на приключение.

Я ведь именно об этом и мечтал с того момента, как вернулся из Изнанки в прошлый раз. Там – обычная жизнь, школа, тройки по истории и овсяная каша с молоком по утрам. А тут – приключение на каждом шагу. Северное сияние, старый паровоз, поездка неведомо куда. Разве не для этого я решил остаться на Изнанке, если представится выбор?

Надя осмотрелась:

– И снова детский вагон. Везёт же…

– Куча игрушек. Все какие-то не слишком новые, – добавил Макс. – У плюшевого зайца нет уха. А вон медведь без глаза. Солдатики, видите, расставлены на полке. Облезлые какие-то, им как будто сто лет в обед.

– Может, вагон подстроился под нас? Если бы тут были взрослые, он бы стал обычным, с купе или плацкартными полками.

– Давайте осмотрим все вагоны, – подхватил я. – Проверим, подстраивается или нет.

– Там может быть ужас как опасно! – сказал Макс восторженно. – Я в деле.

– Только на следующей остановке нужно выйти, иначе нам всем всыплют по первое число. – Надя направилась к дверям в тамбур, подёргала ручку, попробовала толкнуть. Дверь не подавалась. Я тоже попробовал. Заперто.

– Вот вам и исследование поезда, – буркнул Макс. – Никакого праздника.

– Тогда ждём остановки, делать нечего. – Надя развела руками, потом плюхнулась в детское мягкое кресло с лакированными подлокотниками. – Так здорово всё начиналось.

Я не был уверен, что она загрустила искренне. Кажется, Наде не особо нравились приключения. Она просто притворялась. Иногда люди ведут себя совсем не так, как хотели бы, потому что боятся, что окружающие сделают неправильные выводы. Например, если я больно ударюсь обо что-нибудь в присутствии друзей, то почти наверняка не стану плакать, сдержусь. Потому что меня могут принять за плаксу. Так же и с Надей. Наверное, она хотела, чтобы мы считали её сорвиголовой, отчаянной жительницей Изнанки.

Поезд мчал сквозь метель, стуча колёсами.

Макс взялся исследовать коробки с игрушками с привычным ему любопытством. Он высыпал на ковёр кучу пластиковых и резиновых солдатиков, несколько изрядно потрёпанных динозавров, тряпичных кукол, старые машинки – скорую помощь, пожарную и полицейскую, на которой было написано «милиция». В одном из ящиков нашлись деревянные рельсы и паровозики с вагонами, покрытые потрескавшимся мутным лаком. Все игрушки были старые, как будто давно тут забытые. Я приметил несколько потрёпанных книг с пожелтевшими листами. Взял одну из них. «Робинзон Крузо» с цветными иллюстрациями. Обложка покрыта пылью, а некогда золотое тиснение букв облезло.

– Не похоже на детский вагон, – пробормотал я. – Как будто он для детей, которые давно выросли.

Надя подскочила с кресла.

– А ведь и правда. – Она присела на корточки перед большим плюшевым зайцем без уха. Из разошедшегося шва торчали клочья пожелтевшей ваты. – Мы в чьей-то детской комнате, которую запихнули в целый вагон!

– И его куда-то перевозят! – добавил я, оглядывая остальные полки с книгами. – Ни одного нового издания. Про мальчика со шрамом вообще нет, а ведь его пихают при любом удобном случае.

– Всё интереснее и интереснее.

Среди книг я заметил блокнот в старом переплёте. Открыл.

– Смотрите, это чьи-то записи!

На первой странице, пожелтевшей от времени, широким детским почерком было написано:

Продираться сквозь неровный почерк было одновременно и сложно, и интересно. Я пролистал ещё немного, чтобы узнать, получилось ли у таинственного мальчишки сбежать на поиски приключений. Через несколько страниц обнаружилось, что мама его поймала у выхода из дома и заставила зубрить наизусть несколько стихотворений про любовь к родителям. Всё как в обычной жизни.

Надя сказала:

– Никогда не думала про лампы. Это интересно.

Поезд резко дёрнулся ещё раз и начал сбавлять ход. Мы подбежали к окнам. Сквозь снег я разглядел силуэты фонарей и невысокие здания на горизонте. С двух сторон появились платформы и поезда, потом вдруг словно из ниоткуда вынырнул приземистый одноэтажный вокзал с круглыми часами под треугольной крышей. Поезд затормозил, дёрнулся в последний раз и остановился.

– Пора выходить, – сказала Надя.

– Может, проедем ещё одну остановочку? – взмолился я без особой надежды. – В тебе умирает дух авантюриста.

– Ты даже не представляешь, что такое настоящая скука. Например, когда сидишь с тенью учителя и выслушиваешь нудный урок про историю возникновения Изнанки. Там всё просто и быстро: Изнанка образовалась в результате большого умственного взрыва, когда первый человек подумал первую осознанную мысль. Так нет же, учитель растягивает на несколько занятий, заставляет записывать, учить даты и имена разных там исторических личностей. Скукотища…

– Тогда зачем высаживаться? – спросил я. – Если уж ввязались, давай действовать до конца.

– А я ещё не накатался на поезде, – вставил Макс весомо. – Когда ещё получится? Вдруг там, в вагонах, много другого интересного?

Надя шевельнула плечом, задумавшись.

– Мальчики, это слишком опасно. Я слышала истории про то, что живым людям находиться за пределами депо нельзя. Понимаете, на некоторых маршрутах не очень хорошо относятся к тем, кто всё ещё живёт в реальном мире.

– И что они нам сделают? – спросил Макс.

– Не знаю. Не отпустят обратно, и вы останетесь в снегах навсегда. Мне-то что? Мне ничего не будет. А вот вы уедете слишком далеко, и всё… конец.

Звучало слегка преувеличенно. Но кто знает, что там действительно будет через несколько остановок? Как говорила мама, когда мы однажды поехали на машине за хлебом и домчали до Карелии (потому что вдруг решили, что самый вкусный хлеб продают именно там): «Шалость слегка затянулась».

– Ладно, ты права, погуляли, и хватит, – сказал я.

Оказалось, что дверь вагона распахнута, с улицы намело снега. На платформе стоял Чур – удивительно похожий на того, первого. В серой же шинели, в фуражке с козырьком, совершенно деревянный. Увидев нас, он разинул деревянный рот от удивления.

– Привет! – беззаботно сказал Макс и хотел выйти. Воздух перед ним покрылся рябью, вздрогнул с протяжным звуком, будто кто-то провёл пилой по металлу, и Макса отбросило на меня.

– Больно! – сообщил он, потирая лоб. – Невидимая преграда, я так и знал, что тут всякая дурацкая магия!

Я подошёл тоже, осторожно протянул руку. В пространстве двери воздух был плотный и упругий. Кончики пальцев припекло, и я поспешил отойти на шаг.

– Вляпались, – мрачно сообщила Надя. – Я даже не буду пробовать выйти.

Чур встал на ступеньку и осмотрел нас окрашенными в белое с синими точками деревянными глазами.

– А я-то думаю, откуда живым духом пахнет, – пробормотал он. – С дуба рухнули, так далеко заезжать? Кипятка не будет! Туалет в санитарной зоне! Для живых эти линии не предназначены. Отклонение от курса – сорок шесть тысяч шпал. Чем дальше, тем хуже. Запах так себе. Мне придётся вызвать дезинфекторов.

– Кто-то просто хотел приключений, – зыркнула на меня Надя.

– Ты первая начала! – парировал я. – Но вообще-то это не важно. Можно, мы сейчас сойдём и вернёмся на первом же поезде обратно в депо, откуда приехали? Что для этого нужно сделать?

Чур ответил:

– Это невозможно. Поезд следует без пересадок пассажиров до конечной станции.

Я почувствовал, как похолодело в затылке.

– И как далеко эта конечная станция?

– Когда завершится линия судьбы, тогда и приедете. – Чур покачал головой, скрипнув шеей. – Дезинфекция понадобится прямо сейчас. Сигнал уже отправлен. Живой дух опасен. Он въедливый, быстро заполоняет всё вокруг и распространяется со скоростью сорок шпал в секунду. Вдруг кому-то станет плохо и он захочет оказаться в реальном мире?

– Может быть, обойдёмся без дезинфекции? – спросил Макс. – Я не буду шутить про растущий нос, а вы дадите нам спокойно доехать до конечной станции.

Я снова протянул руку к двери, и снова пальцы упёрлись в невидимую преграду.

Увы, Чур больше нас не слушал. Он спрыгнул с лестницы на заснеженную платформу и отправился к следующему вагону, на ходу кутаясь в пальто. До нас донеслись обрывки фраз:

– Это надо же! Ходят и ходят! То билет просрочен, то постельное бельё не куплено!..

– Что-то мне подсказывает, что просто так до конца мы не доедем, – сказала Надя мрачно.

Чур исчез из виду, а вместо него у вагона вдруг появились двое мужчин. Толкая друг друга плечами и едва слышно переругиваясь, они забрались по лестнице и оказались внутри, не замечая преграды. Оба хищно на нас поглядывали.

Говоря «хищно», я не преувеличиваю. Их взгляды были недобрыми, цепкими и колючими. Да и образы не отличались дружелюбием. На мужчинах были потрёпанные телогрейки горчичного цвета, вывернутые швами наружу. Кое-где сквозь дырки торчали куски ваты. Брюки – серые, мешковатые, тоже вывернутые и на пару размеров больше нужного. На ногах разбитые сапоги в кляксах ржавчины и грязи. Лица мужчин были небриты, грязны, носы с горбинками, соломенные волосы торчали во все стороны.

Увидев подобных личностей рядом с нами, родители точно бы сообщили в полицию и объяснили бы, что с такими не нужно заводить разговоров и даже здороваться. Однако же сейчас деваться было некуда.

– Детишки-хулиганы, – сказал один из мужчин хриплым скрипучим голосом и втянул носом воздух. – Так я и знал. Живым духом пахнет. Въедливый и противный, фу. Уважаемый Борос, дайте, пожалуйста, задокументированную оценку.

– Приятного мало, уважаемый Урос, – отозвался второй точно таким же голосом. – Вагон определённо заражён миазмами, исходящими от молодых живых людей. Нужно действовать согласно инструкции номер двенадцать «бэ», то есть тотальная дезинфекция всего сущего.

– Мы бы хотели сойти, – нетвёрдо произнёс я. Надежды выкрутиться уже не осталось.

Личности рассмеялись, задрав раскрытые рты с редкими пожелтевшими зубами к потолку.

– Мы работаем от запада к востоку! – воскликнул Урос сквозь смех.

– От этого мира в вечность! – вторил Борос.

– Неужели они не знают, что сойти не получится?

– Ни в коем случае. Посмотри на их глупые и удивлённые лица.

– Детишки реальности очень неопытны. Прямо как их и описывают в инструкциях.

Они посмеялись ещё несколько секунд, потом резко замолчали и прошли в вагон, оттеснив меня плечами. Тот, кто назывался Уросом, вдруг облизнулся длинным раздвоенным языком.

– Чистенько здесь, – сказал он, оглядываясь. – Печально, конечно. Вот так человек жил, копил прошлое, заработал на целый паровоз, а тут появляются грязные живые души и заражают всё вокруг.

– Впрочем, ничего нового, – ответил Борос. – Живые ведут себя так с сотворения веков. Приходят, заселяют, уничтожают.

Протяжно загудело, паровоз тряхнуло, из-под колёс резко вырвались клубы белого пара. Дверь захлопнулась.

– Мы попали, – сообщил очевидное Макс. – Что теперь будет?

Ничего хорошего, подумал я.

Буквально через несколько секунд мои опасения подтвердились. Едва паровоз тронулся, как Урос и Борос скинули телогрейки прямо на пол и показали то, что было скрыто под верхней одеждой: молотки на длинных ручках, заткнутые за пояса. У молотков были увесистые металлические головки, похожие на приплюснутые с обоих концов змеиные головы.

– Уважаемый Борос, я предлагаю начинать, – хрипло пробасил первый. – Запашок, что называется, неистребим.

– Тотальная дезинфекция, уважаемый Урос, – добавил второй. – Уничтожение и забвение, согласно инструкции.

Он вытащил молоток, размахнулся и обрушил его на ближайшую книжную полку.

От сильнейшего удара полка разлетелась в щепки. Книги посыпались на пол, и Борос тут же перешёл к следующей. Замигал свет. Урос выхватил молоток, подбежал к железной дороге и несколькими ударами размолотил миниатюрные паровозы и вагоны.

– Неплохо работается, уважаемый Борос! Обожаю запах ломающейся пластмассы по утрам.

– Так держать, уважаемый Урос! Похвала с занесением в трудовую книжку!

Макс вскрикнул от испуга и крепко ухватил меня за руку. Мы стояли в тамбуре и наблюдали, как эти личности, похожие на бродяг, стремительно разрушают всё вокруг. Хорошо хоть до нас пока им не было никакого дела. Но надолго ли?

Урос и Борос срывали с петель картины, рвали книги и бумагу, ломали книжные шкафы и полки. Со стен слетала облицовка. Воздух наполнился пылью и мусором. Ящики с игрушками были перевёрнуты. Урос усердно молотил по ним, превращая в крошку.

– Смотрите! – закричал Макс, ткнув куда-то пальцем.

Я увидел. Осколки стекла, разбитые детали железной дороги, обрывки книг превращались в снег, а едва упав на пол, тут же начинали таять и растекались грязными ручейками. Бродяги, будто не замечая, шлёпали по ним прохудившимися сапогами, оставляя следы.

– Надя, что это? Ты наверняка должна знать!

– С чего бы? Вот ты знаешь, почему самолёты не падают? Всего объять невозможно, – фыркнула Надя. – Где, в конце концов, охрана поезда? Тут вагон превращают в снег и грязь, а никто и не шевелится. Непорядок.

Едва она это произнесла, сзади нас, как по приказу, распахнулась дверь. Мы обернулись и увидели женщину. Она смотрела на нас не просто строго, а угрожающе строго.

– Ага, значит, всё верно. Живые завелись, – произнесла она и коротко кивнула. – Следуем за мной, мышата. Без единого писка и вздоха.

Бродяги продолжали громить вагон с каким-то задорным безумием.

Двери тамбура закрылись, отрезая шум погрома, и сразу стало тише. Мы перешли в следующий вагон, который мерно покачивался в такт хода. За окнами мелькали столбы и фонари.

– Это что-то новенькое, – пробормотал Макс.

– Как круто выглядит! – воскликнула Надя.

– Что здесь вообще происходит? – спросил я.

Вагон, который ранее был пустым, пыльным и заброшенным, сейчас оказался погружён в мягкий зеленоватый свет настольных ламп. Справа и слева вдоль стен выстроились школьные парты и столы, заставленные… разным. Взгляд сразу выхватил глобус на подставке, стопки учебников и книг с яркими обложками, пеналы и рюкзаки, два стареньких дипломата со ржавыми замками, сборные деревянные модельки машин и паровозов, свинью-копилку оранжевого цвета. Между окнами справа висела карта мира, а слева – плакат с изображением мчащегося сквозь метель паровоза, очень похожего на наш, только сильно новее. Большими красивыми буквами было написано: «А ты успел заразиться духом приключений?»

Увидев надпись, я сообразил, что всё ещё держу в руке блокнот в кожаном переплёте из прошлого вагона. Убрав его в рюкзак, я обернулся к женщине.

– Как много дел, как много дел, – пробормотала она себе под нос. – А ещё и вы. Прибавили хлопот. Пришлось заскочить в последнюю секунду.

– Кто вы такая?

Женщина на вид была не старше нашей мамы. Одета в чёрно-белое широкое платье, из которого во все стороны торчали птичьи пёрышки. Волосы у неё были длинные и прямые, тоже чёрные, с нитями седины. Женщина странновато подёргивала головой и двигала скрюченными пальцами, на которых отросли длинные и острые ногти (белые и чёрные, кстати).

– Мне сообщили про незаконное и глупое проникновение, – сообщила незнакомка, глядя как бы на каждого из нас и на всех одновременно. – Ага. Двое живых, одна местная. Плохо, но не настолько, чтобы отрывать меня от чашки душистого чая с ягелем. Вы, мышата, как тут оказались?

– Нечего вот так запросто оставлять паровозы без присмотра, – ответила Надя. – Любой желающий может забраться. А мы дети глупые, за нами глаз да глаз нужен. От скуки дел наворотим, знаете ли.

– Без присмотра, – повторила женщина. – Всё верно. Вы, значит, забрались в паровоз поглазеть, а в это время пришёл его хозяин и отправился в путь по линии судьбы. Как время-то совпало. Время, оно такое. Любит изгибаться, переплетаться судьбами и направлениями, сталкивать между собой или, наоборот, разделять. Бывает, две судьбы всё время движутся параллельно, то есть линиями, которые никогда не пересекутся, и даже не знают друг о друге. Представляете, мышата?

Она задумчиво посмотрела на дверь за нашими спинами. Сквозь мерный шум колёс были слышны другие звуки – разрушения. Бродяги продолжали бесноваться.

– Позвольте представиться, – сказала женщина. – Я Варуна, чинительница высшего порядка, наблюдающая за линиями судеб и дорогами жизни на конкретно вверенном мне участке железнодорожного полотна Изнанки. Чтобы хозяева поездов добирались вовремя, чтобы судьба завершилась как надо и чтобы никаких происшествий и случайных мышат. И тут вы. Живые души строго запрещены на пути следования на Вокзал, которого нет. Это, если хотите, опасно, страшно и грозит последствиями.

– Какими последствиями? – спросил любопытный Макс.

– Терминация всего. То есть уничтожение, разрушение, ликвидация, конец этого мира, завершение, прерывание, катастрофа…

– Мы осознаем вину, больше так не будем, можно нам высадиться? – перебила Надя. – А то бабушка будет очень злиться.

– А кто ваша бабушка?

– Наша бабушка повелительница прошлого Петербурга. Отвечает за память о городе, повелевает чинителями второго порядка, которые латают швы времени, и ещё хорошо знакома с большой белой рыбой!

– С большой белой рыбой? – эхом повторила Варуна. – Той самой, которая?..

– Вот именно.

– У неё в пасти…

– Миллион ледяных зубов, ага.

– И ещё она…

– Точно-точно. Её сложно найти, легко потерять и невозможно забыть, – сказала Надя уверенным тоном (а ведь всем известно, что уверенный тон – это половина успешного дела). – Поэтому нам бы как-нибудь незаметно высадиться и вернуться к бабушке, пока она не подняла шум. Заодно предотвратим эту вашу терминацию. Мало ли что.

Надя, конечно, умела преувеличивать.

Варуна задумчиво потеребила подбородок острыми коготками.

– Если бы всё было так просто, – сказала она некоторое время спустя. – Я бы с удовольствием высадила вас сразу же. Но поезда, следующие на Вокзал, которого нет, просто так ничего не отдают.

– Что это за Вокзал? – спросил я.

Варуна хотела ответить, но в это время двери распахнулись и в вагон ввалились бродяги.

Они снова закутались в свои потрёпанные телогрейки и спрятали молотки. Лица блестели от пота. Грязь стекала с подошв ботинок на пол.

– Дезинфекция идёт по плану, – сказал Урос и облизнул губы раздвоенным языком. – Прошу занести в протокол.

– Очищение первой стадии завершено, – сказал Борос карикатурно важным тоном. – Переходим к стадии номер два.

Оба лыбились. А потом совершили вот что: вышли между вагонами, легко и непринуждённо подняли два металлических листа, будто занимались подобным много-много раз, одновременно запустили руки вниз – в грохот, лязг и ледяной ветер – и без видимых усилий отцепили разрушенный вагон. Тот с грохотом отъехал по рельсам, теряя скорость. Расстояние между нами и вагоном стремительно увеличивалось. Передо мной открылось огромное заснеженное полотно от горизонта до горизонта. Вдалеке серое небо соприкасалось с полосой снега. Справа и слева сквозь сугробы иногда проскальзывали чёрные линии рельс, то переплетающиеся между собой, то разбегающиеся в стороны.

Впереди (а вернее, получается, позади) ярко вспыхнуло, ветер взвился, вспучив снежную пелену жёлто-красным свечением. Донёсся грохот взрыва. Чёрные вихри дыма в ускоряющемся далеке́ поднялись в воздух, а в стороны разлетелись горящие обломки. Они падали в снег, оставляя дымящиеся борозды. Паровоз же мчался вперёд, словно пытаясь как можно быстрее спасти нас от этого ужасающего видения.

Мне вдруг показалось, что я вижу кое-что ещё странное: по снегу за поездом бежали рыжие лисицы, но не обыкновенные, а со светящейся шерстью. Они оставляли яркие следы – пучки света поднимались и растворялись в серости облаков. Я моргнул, и видение растворилось. Прошло несколько секунд, и всё успокоилось – снег, редкие линии рельс и ещё более редкие чёрные деревья. Следы взрыва остались где-то позади.

Бродяги шагнули в вагон.

– Стандартные подходы уничтожения живого духа здесь не работают, – сказал Урос, захлопывая дверь тамбура. – Попрошу отметить для отчёта. Приходится, как вы видите, уничтожать.

– На разрушение всего сущего приходится всего ноль три процента от процедур дезинфекции на Изнанке, – сообщил Борос, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Переходим в режим сканирования и анализа, – сказал Урос и направился мимо нас в глубь вагона.

Он плюхнулся на старый деревянный стул с мягким сиденьем и вытянул ноги, блаженно вздохнув. Борос плюхнулся на стул рядом.

– Они только что разрушили и отцепили вагон, – шепнула Надя, глядя на Варуну. – И вы ничего не собираетесь предпринять?

Варуна пожала плечами:

– Их работа, я бы даже сказала – проклятие, состоит в том, чтобы дезинфицировать. Разве можно за это наказывать? Урос и Борос – братья, когда-то представлявшие единое целое. Мелкие боги. Много столетий назад их сбросили из реального мира на Изнанку за небольшой проступок. Кажется, они пытались проглотить Вселенную. С тех пор Урос и Борос занимаются дезинфекцией, то есть избавляют Изнанку от незаконного присутствия живых. Вы появились в этом поезде, сработала система оповещения, вот они и пришли.

– Подождите, – произнёс Макс. – То есть они сделали это, потому что так надо?

– Всё верно, – развёл руками Урос. Он явно всё слышал. – Видишь ли, у падших мелких богов вроде нас выбор невелик. Мы не можем отказываться от работёнки. Боги оказываются на Изнанке по двум причинам: либо их забывают, либо проклинают. Забытые боги становятся чинителями. Проклятые – мелкими прислужниками, которые не могут отказываться от работы. И первые, и вторые хотят вернуться обратно, но это сложно… почти невозможно…

– Мы привыкли за столько лет, – добавил Борос. – Я собирался сегодня выпить клюквенного сока и закусить лимоном, но, видите, пришлось срочно мчаться в смену.

– Погода неприличная, – сказал Урос. – Но что поделать? Наша участь предрешена, неизменна и вечна. Пока здесь присутствует совершенно незаконный запах живых душ, мы будем проводить дезинфекцию, согласно инструкции и наложенного проклятия.

Варуна провела нас во вторую половину вагона мимо парт, столов и стульев.

– Ситуация хуже, чем могла бы быть, – сказала она негромко. – Они не могут избавиться от въедливого запаха живых, поэтому нашли самый действенный вариант – разрушать и уничтожать. Чем быстрее вы сойдёте, тем больше шансов, что паровоз доедет до Вокзала более-менее целым. Сейчас минус один вагон, а может быть минус все. Неприятно, конечно, но надо что-то делать… Следующая станция – Музей грёз. Стоим около получаса, пока хозяин локомотива будет выгружать свои мечты. Возможно, я что-нибудь придумаю с вами, мышата.

– Мы тоже придумаем, – внезапно сказал Урос. – Лучше найти и уничтожить источник заражения, чем бороться с последствиями.

– Золотые слова, – ответил Борос. – Живые душонки, проникающие на Изнанку, наносят вред всему сущему. Осторожнее, милые дети. Скоро мы закончим анализ и обратимся к инструкциям.

Стало не по себе. Макс сжал мою ладонь. А я уж точно не забывал, что под телогрейками у мелких богов спрятаны огромные молотки.

Чтобы занять время поездки и немного отвлечься от сидящих рядом бродяг, мы обошли вагон. Макс, по обыкновению, совал любопытный нос в каждые шкафчик, полку, книгу.

Вагон больше всего напоминал школьный класс, со всеми этими партами, учебными досками, стопками книг, географических и исторических карт, с пеналами, рассыпанными карандашами и ручками, альбомами и дневниками. На стенах между окон висели портреты в рамках: писатели, учёные, путешественники.

Но было здесь и много интересного. Например, пара глобусов удивительного вида, не круглые, а вытянутые, как дыня-торпеда. Вдобавок на них не были нарисованы материки, океаны, Арктика и Антарктика. Всю поверхность занимали расчерченные города, аккуратно разделённые извилистыми полосками рек. Я обнаружил родной Санкт-Петербург, на котором выделялись изображения Исаакиевского собора, нескольких мостов, Петропавловской крепости. Глобус был покрыт полосками швов, будто кто-то невидимый перевязал мир нитями.

На одной из полок Макс обнаружил блокнот, точь-в-точь как в первом вагоне: кожаный, серо-зелёного цвета, потёртый по углам и с тонкой закладкой внутри. Открыв на закладке, Макс показал мне исписанные страницы:

– Читай!

– Кое-кто ленится, – пробормотал я наставительно.

– Нет. Просто я буду читать по слогам и медленно, а ты выразительно и быстро.

С таким сложно было спорить. Я взял блокнот и зачитал где-то с середины, на одной из дат. Почерк был взрослый и красивый. Сейчас так уже никто не пишет, не стараются. В том числе и я.

– Этот человек, который оставил записи, – настоящий искатель приключений, – заметил я. – В реальном мире таких уже не водится.

– Возможно, у вас есть другие достойные люди, – заметила Надя. – Геройствовать можно по-разному.

Я прочитал ещё немного, но вскоре увяз в старательно записанных деталях путешествия: сколько километров прошёл отряд, плотность тумана, протяжённость линии невозможности, расчёт расстояния до кончика носа в условиях нулевой видимости и всё в таком же духе.

Урос и Борос вроде бы не обращали на нас внимания, но то и дело бросали взгляды и о чём-то вполголоса переговаривались. Меня не оставляло ощущение, что в любой момент они могут достать молотки и начать крушить всё вокруг.

– Почему вагон так выглядит? – спросил я у Варуны, убрав блокнот в рюкзак. Я решил, что хочу почитать оба блокнота позже.

– Потому что это вагон Юности. Хозяин поезда всю жизнь собирал и копил воспоминания о своей жизни и теперь везёт их на Вокзал, чтобы сохранить. Там есть вечная стоянка, где обитает душа хозяина поезда. Он волен бродить по вагонам, наслаждаться воспоминаниями своей жизни.

– Как призрак! – догадался Макс.

– Можно сказать и так. Бывали случаи, когда люди из реального мира случайно попадали в такие поезда и принимали хозяина за привидение. Хорошего мало для обеих сторон. Суета, нервозность, какие-то ритуалы по изгнанию и так далее, – ответила Варуна.

– То есть предыдущий был вагоном Детства? – сказал я. – Воспоминания ребёнка!

– Всё верно. Вагон был, но теперь нет. Он утрачен навсегда.

– Получается, на конечной стоянке хозяин не сможет вспомнить о своём детстве?

– Получается, что так.

На улице гуляла метель, но в серости, за снежными вихрями мелькали яркие точки света. Их становилось больше, мелькали они чаще, пока стремительно не заполнили всё пространство. Метель и темнота отступили, я увидел широкую платформу, заметённую сугробами, ребристые перегородки опор и овальный потолок. Поезд стал замедляться, показалось небольшое одноэтажное здание из стекла и бетона, ярко освещённое фонарями.

– Все, кто едет на Вокзал, по дороге заезжают сюда, – сказала, наконец, Варуна. – Это Музей грёз. Здесь хранятся важные человеческие мысли и мечты. Но только тех, кто заслужил.

– Вроде жёсткого диска на компьютере? – уточнил Макс.

– Не понимаю, что ты только что сказал, – отмахнулась Варуна. – Знаете, что ещё? Завершив свой жизненный путь на Вокзале, человек получает право не только ходить по вагонам воспоминаний, но иногда посещать Музей и просматривать всё, что он решил здесь оставить.

– Беру свои слова обратно, это не жёсткий диск, а самое настоящее бессмертие! – Макс восхищённо прильнул к окну. – И чем же можно заслужить такое? Хорошее поведение подойдёт? Или обязательно нужен подвиг? Победить гидру, Змея Горыныча или хотя бы крысиного короля?

– У каждого свой уровень заслуг, – ответила Варуна. – Своя судьба.

– А вы заслужили?

Она неопределённо пожала плечами и направилась к выходу:

– Пойдёмте. Попробуем для начала решить вопрос с вами.

Урос и Борос тоже поднялись, потягиваясь. Они по очереди бормотали что-то про отдых, инструкции, проклятие и чай с лимоном.

Двери тамбура распахнулись, на нас смотрел Чур в железнодорожной форме, неотличимый от тех двух, которых мы уже встречали, то есть с деревяным лицом, вырезанным носом и стеклянными глазами.

– Чур меня! – воскликнул он. – Я не пахну, как живой! Поднимайте ноги, когда идёт уборка!

– Ты, должно быть, слышал про то, что в паровоз случайно забрели живые дети, – отчеканила Варуна. – Поэтому нам нужно пройти к Птолу, чинителю высшего порядка и хранителю мусейонов, и получить на них билеты в обратную сторону. Пропустишь нас?

Чур провёл указательным пальцем по трещинкам у себя на лице и внимательно нас оглядел.

– Хочу предупредить, что, если у вас не будет билетов, вы не сможете сесть ни на один поезд, и когда платформа опустеет, вы…

– Мы в курсе, Чур, – прервала Варуна. Мне показалось, что пёрышки на её одеянии затрепетали от нетерпения. – Давай не будем тратить время. Это единственная остановка, где они могут выйти на платформу во время стоянки.

Чур посторонился, втянув голову в плечи. Варуна шагнула из тамбура, и Макс без сопротивления и преград шагнул следом за ней. Потом вышли и мы с Надей. Хотя холода не чувствовалось, но я всё равно не мог привыкнуть к зиме вокруг, и мне казалось, что я на самом деле мёрзну, а ветер обжигает щёки и забирается за шиворот.

Мы направились к одноэтажному зданию. Варуна на ходу рассказала:

– Обо всех станциях на Изнанке заботятся Чуры. Так повелось с древних времён. Когда-то давным-давно Чуры были деревянными столбами. Их специально изготавливали и расставляли вдоль дорог, как указатели верного пути. На Изнанке, видите, они развились до серьёзных сотрудников железных дорог. Хотя функции сохранили те же: встречать поезда, осматривать вагоны, торчать на вокзалах, указывать путь. Безобидные, но полезные.

Людей вокруг почти не было. Надя с любопытством вертела головой.

– Хотела бы оставить здесь свои мысли, мечты или какие-нибудь воспоминания? – вполголоса спросил я.

– Скукотища. Кому они нужны будут, кроме меня? Приходить и смотреть одно и то же? Увольте.

– А я бы хотел. Что-нибудь самое яркое, запоминающееся. Но для этого нужно прожить яркую жизнь, иначе что вспоминать? Как математику зубрил и в телефоне мультики смотрел? Надо постараться, в общем.

Мы зашли в стеклянное здание и сразу окунулись в мягкий полумрак просторной комнаты. Из-под ног поднялась серебристая пыль. В стенах вокруг были углубления, ограждённые стёклами, за которыми клубился туман. Тоже серебристый.

– Ничего здесь не трогать, – сказала Варуна строго. – Стёкла не бить, о дурном не думать.

– Что это такое? – спросил Макс, осторожно подходя к одному из углублений.

– Выставленные мечты и грёзы разных людей, – ответила Варуна. – С их разрешения, конечно. Экспонаты в лучшем виде. Первый зал.

– Я же говорила – скукотища! – фыркнула Надя. – Они все похожи на туман.

– Потому что наши мысли так и выглядят, пока не сформируются. Всего лишь туман в голове. Но если вы подойдёте ближе, мышата, и попробуете сосредоточиться, то обязательно что-нибудь увидите. Походите, изучите, пока мы ждём Птола.

Макс, стоящий ближе всех к одному из углублений, едва не уткнулся носом в стекло. Его лицо озарил зеленоватый свет, как от папиной настольной лампы.

– Что ты там видишь? – спросила Надя.

– Пока ничего.

– Сосредотачивайся сильнее, чтобы иголки из мозгов полезли.

Я уже понял, что иногда она была очень едкой девочкой.

Я подошёл к другому углублению и тоже уставился на клубящийся туман. Понять бы, как сосредотачиваться… Наверное, нужно вглядываться сильнее и ни о чём не думать. Гроздья тумана мягко и неторопливо надвигались друг на друга, разрывались на полоски, змейками струились вдоль стекла. Я смотрел, смотрел, смотрел… Пока не начал различать что-то в глубине. Прищурился, затаив дыхание. Точно! Из тумана сформировались силуэты. Богатырь в доспехах и с мечом, в остроконечном шлеме. Перед ним – трёхголовое чудовище, дракон, стоящий на четырёх толстых лапах. Одна из голов распахнула рот и выплеснула мощный поток огня. Сначала всё было размытое, контурное, похожее на наброски карандашного рисунка. Но в какой-то момент я вдруг оказался там, среди холмов, низких деревьев и кустарников, среди запахов горящей сухой травы и испарений воды. Огонь пожирал всё вокруг. В лицо ударил обжигающий ветер, от которого сразу пересохли глаза и губы. Богатырь – вот он! – стоял поодаль, уверенно сжимая большущий меч двумя руками. Металлические чешуйки лат блестели в свете огня и солнца. Шлем закрывал лицо, но я видел густую рыжую бороду и большие глаза. Богатырь не видел меня, да и странно бы было, если бы увидел. Я для него призрак, ничто. Он разглядывал дракона, который, по моим прикидкам, вполне мог бы называться Змеем Горынычем. Змей выглядел как трёхголовый динозавр, вроде ти-рекса: такие же квадратные морды с мощными челюстями и маленькими, глубоко посаженными по бокам глазками. Жёсткий гребень на затылке, гладкая зеленоватая кожа, толстенные шеи.

– Давно не виделись! – произнесла одна из голов. Голос был грубый и хриплый. – Я думал, ты уже и не вернёшься!

– Скажешь тоже! – громогласно заявил богатырь. – Если начал подвиг, то доводи до конца! Не получится сейчас, вернусь ещё раз! Пока все головы не полетят с плеч!

Три пасти растянулись в хищные зубастые улыбки. Змей выпрямился, привстал на задние лапы и изрыгнул огонь. Много огня. Невыносимо жаркое количество огня…

Меня крепко взяли за плечо, и морок внезапно рассеялся. Я вновь оказался перед стеклом, моргающий от удивления и растирающий щёку в том месте, где, как мне казалось, жаркий ветер опалил кожу.

Возле меня стояли двое: Варуна, поглаживающая пёрышки на одежде, и мужчина неопределённых лет, невероятно худой и высокий. Его лицо было густо покрыто машинным маслом, пятна от которого облепили и рабочую одежду. Руки тоже были тёмные и блестящие. Густые капли капали с носа и с кончиков пальцев на пол. Запах стоял характерный.

– Как вам, молодой живой человек? – спросил мужчина скрипучим, как плохо работающий двигатель, голосом. – Одна из самых первых грёз в нашем Музее. Алёша Попович мчал на гнедом коне через заснеженную степь в сторону вечной богатырской стоянки и решил остановиться на ночлег у маленького неприметного кабака с фонарём. Кабаки, как известно, привлекают людей. И вот я подсел к нему за стол, угостил мёдом и медвежатиной и попросил оставить о себе несколько лучших грёз и мечтаний. На хранение. Алёша не отказал, и у нас теперь есть такие красивые вещи, что дух захватывает.

– Очень реалистично, – вежливо ответил я и не стал добавлять, что ещё и очень страшно. – И как, сбылись его грёзы?

– А ты разве не читал былины? – удивился мужчина. – Горыныч побеждён, Алёша Попович – герой! И не могло быть иначе!

Макс и Надя стояли у соседних углублений, внимательно разглядывая туман за стёклами. Даже чересчур внимательно. Интересно, что им там привиделось.

– Вы, я вижу, в стадии выбора, – прищурился высокий человек. – Если надумаете связать свою судьбу с мечтами и грёзами, то двери Музея всегда для вас открыты. Две сотни лет ищу толкового помощника. Очень интересная работа, техническая. Приладить мыслеглотатели, настроить грёзопожиратели, очистить воспоминатели от остатков прошлого… А ещё, вы не поверите, у меня здесь есть усилитель фантазий. Правда, ему уже много лет, прохудился и местами подтекает, но, поверьте, вам точно понравится сидеть внутри.

Человек пошевелил пальцами, будто вспомнил о любимой игрушке из детства.

– Меня зовут Птол, чинитель путей, присматривающий за Чурами, и хозяин Музея, – представился он. – Варуна вкратце описала вашу проблему, молодой живой человек, и я знаю, чем вам помочь.

– Вы вернёте нас обратно?

– Лучше. Я выпишу вам билеты в один конец. – Птол улыбнулся. Зубы у него как будто тоже были заляпаны машинным маслом.

– Хотелось бы обратно к бабушке.

– О, не переживайте. К бабушке вы обязательно вернётесь. Затруднение в том, что пересесть на другой поезд у вас попросту не получится. Но! – Он продолжал улыбаться. – Если у вас, живые человеки, будут билеты в один конец, то вы на полном основании сможете доехать до Вокзала, которого нет, и мир при этом не терминирует.

– И там нас будет ждать бабушка?

– Там вас никто ждать не будет, но вы сможете пересесть на поезд, едущий с Вокзала, и добраться до центрального депо без каких-либо проблем.

– В вашем мире не существует каких-то передатчиков информации, вроде телефонов? Чтобы позвонить бабушке и предупредить. Может, тогда она сможет за нами приехать?

– В такую метель даже голуби не летают, – ответил Птол.

– За связь у нас отвечают другие чинители, – пояснила Варуна. – Штука это новая, мелкие боги ещё не успели как следует освоиться, поэтому всё барахлит, работает кое-как. Вызывали мастеров из вашего мира, но они отправились латать провода на Кудыкину гору, исчезли в тумане, и дело с концом.

Птол выудил два билета на поезд, отпечатанных на белом картоне, и протянул мне. В тех местах, где бумагу сжимали пальцы Птола, расплывались жирные пятна масла. Я быстро взял билеты, пока они не испортились. Надпись на верхнем гласила: «До востреб. В один (1) конец. Вручителю верить. Жив».

– Используйте их, когда будете пересаживаться на поезд, едущий в депо, – сказал Птол. – И не ешьте ничего мучного, сладкого, жирного и солёного, пока не встретитесь с бабушкой.

– Это как в сказках? Чтобы не остаться тут навсегда?

– Чтобы живот не заболел от местной еды.

В этот момент к нам вприпрыжку от возбуждения подбежал Макс.

– Я такое видел! Такое видел! – воскликнул он. – Как в виртуальной игре! Там, значит, висел на цепях скелет в короне, а возле него крутились какие-то люди в старинных одеждах, поили его водой! Скелет выпивал целые вёдра и просил ещё, чтобы вернуть себе силы!

– Кощей Бессмертный развлекался, – хмыкнул Птол. – Это его мечты, силушку свою вернуть и снова Изнанкой править. К счастью, совершенно безнадёжные. Кощей, а вернее, старое божество высшего порядка, когда-то давно отказался становиться чинителем и решил править Изнанкой как король. Его быстро одолели, лишили сил и заковали в цепи навсегда. Иногда мы приходим к нему и забираем мечты и грёзы для выставки. Кощей не против, ему даже в радость, что вспоминают, вот только мечты всё об одном и том же. У злых богов с фантазией обычно слабовато.

Где-то вдалеке раздался свист паровоза. Варуна взъерошила перья на одежде и сказала:

– Пора сажать мышат.

– Надеюсь, ваши грёзы тоже когда-нибудь окажутся за нашими стёклами! – улыбнулся Птол и посмотрел на меня. – Хорошо вам добраться, молодые живые человеки.

Варуна тем временем отвлекла Надю, которая всё ещё сидела перед стеклом, похожая на куклу. Надя заморгала, растёрла лицо и растерянно огляделась по сторонам.

– Что там было интересного? – спросил я, когда мы все вышли из Музея на улицу.

– А, скукотища! – отмахнулась Надя. – Я такое сто раз видела.

Ещё издалека я заметил Уроса и Бороса, стоящих у вагона Юности: руки в карманах, шеи втянуты, топчутся на месте, задрали лица к куполу и ловят ртами редкие снежинки. Снова стало не по себе.

Мелкие боги встретили нас ехидными ухмылками и ужимками.

– Живым тут не место, – сказал Урос, покашливая, как выхлопная труба старого автомобиля.

– Живой душок заразен. Впитывается стремительно, потом не вычистить, – сказал Борос, ковыряясь в зубах длинным грязным ногтем.

– Слышали уже, – буркнул я.

Чур в железнодорожной форме как будто старался не обращать на них внимания.

У вагона Варуна нас остановила.

– Я остаюсь здесь, – сказала она. – Проблема решена, мне нужно корректировать и чинить другие линии судеб.

– А как нам быть с этими? – кивнул на мелких богов Макс.

– Я бы очень хотела вам помочь, честно. Но эта линия судьбы уже предопределена. Дальше без меня. Лучше всего будет, если вы дадите Уросу и Боросу сделать свою работу. Иногда не нужно геройствовать, даже если очень хочется.

– Посадка заканчивается! – произнёс Чур скрипучим голосом. – Я вам не нянька, за каждым следить, чтобы не опоздали.

Варуна нахохлилась, будто старая курица, и зашагала по перрону прочь.

Мы забрались в вагон под гнусное хмыканье Уроса и Бороса, которые всё ещё топтались на платформе, пропуская нас. Паровоз прогудел ещё раз.

– Наконец-то снова в путь! – взвыла Надя. – Пойдёмте к следующему вагону скорее! Этот скоро разнесут в щепки! Хочется посмотреть.

– Ты так радуешься, будто это развлечение.

– Почему бы и не порадоваться? Ход вещей всё равно не изменить.

– Я бы поспорил. Любое разрушение – невозвратная утрата. Вот были красивые парты, глобусы, макеты, портфели, а вот их уже и нет. Навсегда. Останутся только в памяти тех, кто здесь побывал. А память ведь штука ненадёжная и хрупкая…

– Ты правда хочешь погеройствовать? Один на один с двумя богами?

– Не один на один, а со мной, – заявил Макс. – Мы братья, а братья друг за друга горой.

– Вы отчаянные, мне нравится, – ухмыльнулась Надя. – Давайте тогда подумаем, что можно сделать.

В вагон тем временем ввалились Урос и Борос, тут же скинули телогрейки и достали молотки на длинных ручках. Двери захлопнулись. Поезд встряхнулся, словно мокрый пёс, и тронулся с места, постепенно набирая ход. Я бросил взгляд в окно, успев заметить удаляющуюся Варуну, деревянного Чура, стоящего навытяжку, уплывающий вокзал с его платформами, заснеженными железнодорожными путями, зданием Музея грёз с редкими людьми. Перед окном пролетела стайка болотных голубей, взвился снег, и мир вокруг растворился, будто его никогда и не было.

– Сканирование закончено! – взвизгнул Урос. – Уровень загрязнения живым духом превышает норму на сорок шесть процентов и постоянно растёт. Принято решение продолжить тотальную дезинфекцию всего сущего!

– Кто не спрятался, мы не виноваты! – крикнул Борос, размахнулся молотком и разнёс красивый глобус.

Наверное, всему виной был Музей грёз.

Глядя на мелких богов, готовых разрушать чужие воспоминания, я подумал о том, что люди способны совершить геройский поступок только в одном случае – когда не заботятся о последствиях. В тот самый момент, когда особенно сильно хочется сделать что-нибудь справедливое, правильное, нужное… и плевать, победишь ты или проиграешь. Главное – идти вперёд и не оглядываться.

И я вдруг такой поступок совершил.

– А ну-ка хватит! – закричал я, схватил со стола пенал и швырнул в Уроса.

Звонко рассмеялась Надя.

– А это дело! – Она тоже схватила что-то и швырнула.

Через мгновение нас троих было не остановить. Мы бросали всё, что попадётся под руку, от ручек и карандашей до тетрадей, блокнотов, контурных карт, линеек, учебников. Макс подхватил глобус и швырнул его, словно бильярдный шар.

Мелкие боги застыли, вытаращив глаза и удивлённо корча рожи. Шариковая ручка звонко щёлкнула одного из них по носу и тут же рассыпалась на снежинки.

– Живые детишки сошли с ума, уважаемый Борос! – заявил Урос, увернувшись от тяжеленной папки с бумагой.

– Они представляют опасность, уважаемый Урос! – подхватил Борос. – Надо активировать дополнительные полномочия, согласно инструкции сорок два «жэ».

Надя расхохоталась, взяла двумя руками деревянный стул и бросила его на парты перед нами, перегородив проход. Тут бы мне и сообразить про последствия, но я был слишком увлечён швырянием вещей. Макс тоже не отставал, прикрикивая:

– Вот вам! Поделом! Держите! Хотели вы нас, а, получается, мы вас!

В лицо Боросу прилетела книга, распахнувшая страницы, как взбесившаяся птица. Он отшатнулся, взмахнул рукой с молотком, и тяжёлый наконечник в форме головы змеи с хрустом погрузился в висящую на стене картину.

– Опасность! – закричал Борос.

– Опасность! – закричал Урос.

С их лицами что-то стремительно произошло. Кожа покрылась блестящими чешуйками. Челюсти вытянулись вперёд. Глаза сузились, зрачки стали вертикальными. Пальцы вдруг срослись, их стало по три штуки на каждой руке. Они тоже покрылись чешуёй, выросли толстые чёрные когти. В общем, не прошло и минуты, а перед нами на задних лапах стояли то ли ящерицы, то ли мутировавшие змеи.

– Мы переборщили, – воскликнул Макс мгновенно изменившимся тоном. – Впрочем, как и всегда. Мама уже давно лишила бы меня планшета за такие дела!

– Опасность! – продолжал кричать, как сигналить, Урос. Голос тоже изменился, загромыхал и задрожал. – Активация полномочий! Активация инструкции!

Оба бросились на нас, вскинув молотки. Меня накрыло волной страха от затылка до пяток. Догонят и сотрут в порошок!

Подхватив Макса, я побежал в начало вагона, к дверям в тамбур. Рядом мчалась Надя, легко перепрыгивая через нагромождение стульев и парт. Ловкости ей было не занимать.

Молоток обрушился рядом со мной, с хрустом проламывая поверхность стола. Меня зацепило щепками, разлетевшимися в стороны. Они тут же превратились в снежинки и стали таять. Вскрикнул Макс. Обернувшись на ходу, я увидел, что мелкие боги уже совсем перестали быть похожими на людей.

А ещё они подошли очень близко к нам. Очень.

Вагон показался мне бесконечно длинным, но всё же – едва я решил, что нам конец! – внезапно закончился дверью. Надя распахнула, впустила нас. Мы перебежали через тамбур в следующий вагон, разгоняя снежинки, и Надя тут же захлопнула дверь и дёрнула механическую задвижку. В следующую секунду с обратной стороны что-то сильно ударилось, выгибая металл. Сквозь овальное окно были видны змеиные морды. Они прижались к стеклу, распахивая пасти, полные острых зубов.

– Мы доделаем дело и обязательно войдём! – крикнул Урос.

– Опасность надо нейтрализовать! – крикнул Борос.

– Ага, погеройствовать захотелось, – пробормотала Надя. – Теперь бы живыми доехать. И это всё из-за тебя, между прочим.

Я почувствовал, что азарт постепенно отпускает. Хотел подвига – получи и распишись.

– Прости, что-то нашло… это же приключение. Сама хотела.

– Ага, именно такого. Смертельно опасного.

– Нельзя оставлять всё как есть, – вмешался Макс. – Они разрушают вагоны, а это несправедливо!

– Несправедливо подвергать опасности меня, не спросив! Мне ещё нет двенадцати, я маленькая девочка, между прочим, и меня нужно беречь и ценить! А вы что наделали? Герои, блин.

– Могла бы нас остановить, как местный и здравый человек! – сказал я с упорством. – Но мой брат прав. Нельзя просто так стоять и смотреть, как мелкие боги разрушают вагоны.

Надя строго посмотрела на нас и вдруг весело рассмеялась.

– Как вас легко разыгрывать. Даже неинтересно. Я и не думала никого останавливать. Это же здорово! Наконец-то никакой скуки! Даже не нужно искажать реальность, чтобы вас склонить к приключениям! Обожаю своих новоявленных братьев! – Она хлопнула в ладоши. – Итак, мы здесь втроём и отлично проводим время. А если нас поймают и поколотят какие-то там мелкие божки… ну, будет о чём вспомнить. Копии для Музея грёз.

В дверь с силой ударили, и на стекле образовалась изогнутая, словно змейка, трещина.

– А теперь давайте попробуем сбежать, пока есть время! – добавила Надя.

Но прежде, чем пойти дальше, я выглянул через окно тамбура на предыдущий вагон. Мелкие боги разносили его в клочья, орудуя молотками с ловкостью жонглёров из цирка. Летели щепки, осколки, клочки бумаги – и сразу же превращались в снег, который оседал на полу и превращался в грязь. Урос и Борос вернулись к своим обликам, то есть снова стали похожи на алкоголиков у подъезда в драных телогрейках, но глаза остались как у змей, и кое-где были видны чешуйки, проступающие сквозь кожу.

– Давайте осмотрим вагон! – взмолился Макс. – Интересно же, что это. Была Юность, а тут, получается, Взрослость?

– Скорее, Зрелость, – поправил я. – Только быстро.

Я уже догадывался, что мы здесь найдём. С одной стороны вагона стояли шеренгой широкие деревянные столы, крышка к крышке, на поверхности которых было собрано единое красивое пространство. Макс запищал от восторга: пространство заполняли железнодорожные пути, пересекающиеся, ветвящиеся, образующие множество линий, бегущих вдоль миниатюрных пейзажей. Здесь были зелёные холмы из ваты и бумаги, мелкие леса из спичек и палочек, озёра из синего и зелёного стекла, небольшие деревянные домики, фонарные и электрические столбы и много-много всего ещё. Туда-сюда сновали крохотные поезда. И всё бы ничего, но эти поезда… они не просто ездили по железным дорогам, а внезапно исчезали в одном месте и появлялись в другом. Сразу и не заметишь, но стоило задержать взгляд на несколько минут, и вот уже понятно, что блестящий новенький поезд, похожий на «Сапсан», мчащийся в сторону миниатюрного депо, пропадал на секунду и объявлялся уже на другой линии, где мчал в другую сторону. Вон тот поезд красного цвета, с электрокатушками, растворялся в воздухе по пути к большому озеру, а потом выскакивал из ниоткуда уже в самом конце стола. И так все разом, действуя по какой-то системе, организованно и без перерывов.

– Мне кажется, я знаю, что это такое, – сказала Надя задумчиво. – Тень учителя географии рассказывала, что много лет назад один путешественник изобрёл способ быстрого перемещения по Изнанке, чтобы исследовать самые дальние её уголки.

– Думаешь, мы в поезде этого путешественника? – догадался Макс.

– Если это так, то он точно заслужил дорогу на Вокзал, которого нет. С его помощью удалось найти множество интересных мест. Например, острова Забытых Историй, город Черновиков и огромный лес Колких Мыслей. Мои родители весной ездят туда, после дождей, и возвращаются с полными корзинами сарказмов, каламбуров и постиронии. Хватает на год, даже я иногда пробую сушёные шутейки.

Вдоль стены напротив стояли шкафы, полные книг. Названия были длинные и слишком умные, чтобы их запоминать. По корешкам и шрифтам было понятно, что книги предназначались исключительно для взрослых, ну или слишком умных детей. Между шкафов висели грамоты, в основном за достижения в науке и какие-то открытия. У двери в следующий вагон я увидел небольшую фотографию в рамке и остановился перед ней.

На фото был запечатлён мужчина, ненамного старше нашего папы, с седоватой бородой и залысиной. Он держал на руках девочку лет трёх, которая обвила пухлыми ручками его шею и прижалась щекой к щеке. Справа стояла женщина, чуть смущаясь, тоже седоватая, с намечающимися морщинками. Под фотографией на полке лежала книга.

– Смотри, – я показал её Максу. – Мифология народов Севера. Про тундру, сияния и разные божества коренных народов.

Макс подошёл, задумчиво полистал книгу, будто что-то вспомнил.

– Мне кажется… – пробормотал он. – Мне кажется, у меня есть одна идейка.

В конце вагона раздался грохот и лязг. За окнами что-то коротко и ярко вспыхнуло. Потом запертая нами дверь сотряслась от ударов, выгнулась и слетела с верхней петли. Через образовавшуюся щель просунулась рука в рваной перчатке, нащупала задвижку и вырвала её. В вагон ввалились ухмыляющиеся мелкие боги. За их спинами в сером воздухе кружилась метель.

– Детишки, не нужно убегать! – сказал Урос, держа на плече молоток. – Вы уже занесены в список опасных для функционирования вещей.

– От судьбы не убежать. А мы и есть судьба, неотвратимая, – сказал Борос.

– Это наша работа, как вы не понимаете?!

– Всё, что попадает в список, должно быть устранено.

– Вроде поломки.

– Или заевшей шестерёнки.

– Заусеницы на пальце.

– Ямы на дороге.

– Капающего крана.

– Мы уже поняли, – перебил Макс. – Но мы вас не боимся! Вы просто разрушаете хорошие вещи и больше ни на что не годитесь!

– Мы и этот вагон уничтожим, – сказал Урос. – Он уже чрезмерно пропитался живым духом.

– Со всеми красивыми паровозиками, поездами, локомотивами, шлагбаумами, фонарями, холмиками и деревьями, – сказал Борос. Глаза его сверкнули белым светом.

Макс шагнул в их сторону, сжав кулаки.

– Я не дам вам разрушить вагон! – прикрикнул он.

– И что же ты сделаешь? – хмыкнул Урос.

– Превратишь нас в живых людей? – вторил Борос.

– Я хочу… я хочу… Давайте поспорим кое на что! – выпалил Макс.

– У вас что, неразумное геройство в крови? – закатила глаза Надя.

Мне, если честно, тоже стало интересно.

Мелкие боги несколько секунд молчали, переглядываясь. Сзади них завывал ветер, швыряя в спины снег.

– И что ты предлагаешь? – наконец спросил Урос.

– Мы просто будем бежать. – Макс указал за спину на дверь в следующий вагон. – А вы нас попробуете догнать. Если мы доберёмся до хозяина паровоза раньше, то вы ничего не разрушите и сойдёте на остановке. А если поймаете нас до этого, то…

– …я сделаю каждого из вас горкой тающего снега! – хищно закончил Борос. – Согласно инструкции о вычищении живого духа. Третья страница, одиннадцатый пункт.

– И разметём снег по полям забвения! – подхватил Урос. – Мне нравится. Обожаю переработки с пользой.

– Дайте нам пару секунд! – Надя взяла меня и Макса за плечи, развернула к себе и прошептала: – Геройство – это, конечно, круто, но нас могут развеять по ветру! Ты понимаешь степень риска?

– Ага, но тут же паровозы, железные дороги и воспоминания! Они уничтожают целую человеческую жизнь!

– Вы сошли с ума, – обречённо пробормотала Надя.

– Вообще-то нет. – Макс мотнул головой. – У меня есть идея. Как только Варуна начала рассказывать про мелких богов и проклятие, я подумал, что где-то это уже слышал. А потом вспомнил. Вот в этой книге всё описано. Северное сияние. Оно у нас над головой.

– И что?

– А вот что. Два дня назад Костя прочитал в этой книге легенду про северное сияние. Жители Севера верили, что сияние – это мост между миром живых и миром богов. Живые поднимались к богам, а боги спускались к живым! А кто у нас здесь в вагоне?

– Свергнутые боги! – шепнул я восторженно. – И мы можем загнать их на небо, верно? Макс, ты гений!

– Если будет северное сияние, – сказал Макс. – И если Надя применит своё фирменное искажение реальности. Сможешь?

– Кажется, да. – Надя радостно хлопнула в ладоши. – Мы заманиваем их на вагон, заставляем посмотреть на северное сияние, и мелкие боги возвращаются туда, откуда их свергли!

– Безумнее истории не слышал мир, – сказал я.

– Ваша пара секунд уже давно завершилась! – прикрикнул Урос. – Или мы начинаем спор, или продолжаем дезинфекцию!

– Спор! – крикнула Надя. – Отличный спор, как мы и хотели!

– Тогда, уважаемый Борос, если вы не против, начнём!

– Я не против, уважаемый Урос. Это будет проще, чем сожрать собственный хвост!

Геройствовать ой как непросто. Особенно когда нужно убегать.

И мы всё же побежали.

В тамбуре между вагонами грохотало и подвывало. Я перепрыгнул через металлические пластины, распахнул дверь.

– Лестница в начале! – крикнула Надя. – Ускоряемся!

Урос и Борос перелезали через опрокинутые стулья, и это дало нам небольшое преимущество. Я прекрасно понимал, что мелкие боги шустры и проворны, в отличие от не слишком быстрого Макса. А нам ведь ещё нужно было подняться наверх… Поэтому хватит оглядываться, пора мчаться вперёд, и только вперёд. Как там напевал папа, когда был в хорошем настроении? «Все выше, и выше, и выше. Стремим мы полёт наших птиц!»[1] Никогда не понимал, что значит слово «стремим», но почти наверняка – «бежим очень быстро, пока не огрели молотком».

Надя преодолела половину вагона. Макс пыхтел впереди меня. Времени глазеть по сторонам не было, но я всё же увидел несколько кресел-качалок, куски ржавых шпал, нагромождённых вдоль стен, несколько паровозных колёс, тоже ржавых. Стояли деревянные ящики с инструментами, пустые пятилитровые бутылки, велосипедные цепи и даже паровозная труба с облупившейся чёрной краской. Вокруг всё было старое, заброшенное. Пыль взвивалась под ногами, я закашлял и несколько раз чихнул. Сквозь трещины в деревянных оконных рамах свистел ветер и залетали снежинки.

Старость. Это был вагон воспоминаний о старости.

Позади меня что-то с грохотом разбилось.

– Быстрее! – крикнул я.

Надя была уже в переходе и шустро поднималась по лестнице к люку. Вот она упёрлась в него руками, нахмурилась, толкнула. Люк не подавался. Внутри у меня похолодело: организм готовился разлететься на миллионы снежинок.

Макс тоже подлетел к лестнице, вскарабкался слева от Нади и упёрся в люк головой. Сил двоих хватило, люк распахнулся под напором ветра. Вниз суетливо залетел вихрь снега, осыпав пол белым полотном.

– Это читерство! – закричал из-за спины то ли Урос, то ли Борос.

– Мы договаривались бежать по вагонам! – подхватил то ли Борос, то ли Урос.

– Технически это всё ещё вагон! – крикнул я, не оборачиваясь.

Надя и Макс уже почти исчезли наверху, когда я с ходу ухватился за металлические балки и запрыгал по ступенькам наверх. Вот он, чёрный квадрат над головой, в котором виден кусочек звёздного неба. Раз-два-три…

В этот момент меня схватили за ногу и дёрнули вниз. Ладони заскользили, я ударился подбородком о перекладину с такой силой, что из глаз брызнули слёзы.

– Один есть, уважаемый Борос! – раздалось очень близко.

Я лягнул, не глядя. Угодил во что-то мягкое. Мелкий бог зашипел, дёрнул меня с новой силой, но я вцепился в перила так, что заболели пальцы. Нет уж, если геройствовать, то до конца! Пусть помучаются со мной, а Надя и Макс успеют добежать через тендер к паровозу, где сидит хозяин.

Однако, как выяснилось, они никуда не бежали. В черноте люка нарисовались две знакомые физиономии. Макс и Надя схватили меня за одежду и стали тащить наверх. Силы, конечно, были не равны, но я старался помогать – лягался, бил ногами, изворачивался нижней частью тела. Мне даже показалось, что я растягиваюсь, как жевательная резинка. Мелкие боги внизу хрипели и шипели. Потом я попал кому-то по лицу, раздался болезненный вскрик, мой левый сапог соскользнул с ноги вместе с держащей его рукой, и следом кто-то громко упал.

– Есть! Прямое попадание! – азартно крикнул Макс.

Через пару секунд я был уже наверху вагона и посмотрел вниз. Урос и Борос копошились у лестницы, взъерошенные и обескураженные. Чешуя снова скрыла их морды, а раздвоенные языки мелькали из распахнутых пастей.

Паровоз нёсся сквозь ночь и снег, ему не было дела до мелкой суеты. Справа и слева плыли холмы, исчезающие в темноте. Время от времени мелькали пятнышки фонарей. Кружились снежные вихри. Ветер бил в лицо, забирался под одежду. Всё ещё не холодный – но упорно толкающий к краю. Бежать здесь уже точно не получится. Только неторопливо брести.

Я задрал голову и увидел северное сияние. Оно было слабое, похожее на иллюзорную разноцветную рябь, которую с лёгкостью можно сдуть. Лишь бы не исчезло, лишь бы…

– Живее! – крикнула Надя сквозь шум ветра.

Два раза коротко прогудел паровоз. Ночь разорвали клубы серого дыма из трубы.

Я крепко взял Макса за руку, и мы потащились вперёд, стараясь держаться центра, по грубому шву из металлических заклёпок. Ветер, конечно, старался нас не пускать. Он, как цепной пёс, рявкал в ушах и хотел загнать чужаков обратно, вниз, к неизбежному. Я обернулся и увидел Надю, которая остановилась у открытого люка, небрежно засунув руки в карманы джинсов.

Ждала.

Мы остановились тоже.

– Давайте, через тендер и в паровоз! Тогда одолеем! – крикнула Надя, мотнув головой.

– Никто никого не будет оставлять! – крикнул я в ответ.

– Никто и никого! – повторил Макс.

Если бросать друзей в беде – ничего хорошего из этого не выйдет.

Справа замелькали телеграфные столбы, из темноты вынырнули одноэтажные домики, укрытые шифером и железом. Неожиданно яркой россыпью вспыхнули огоньки фонарей, освещение магазинчиков и ларьков, мигающая реклама на автозаправке. Паровоз въехал в какой-то городок, снова несколько раз протяжно загудев.

От света и яркости небо утратило глубину. Стёрлись звёзды и северное сияние. Над головами будто раскинули плотное покрывало.

В этот же момент в открытом люке показались две головы, потом молотки, руки, туловища. Урос и Борос выбрались на поверхность.

– Это не по правилам! – крикнул Урос, стирая ладонью налипший снег с лица. – Нужно было бежать, а не лазить, лягаться, подниматься и прятаться!

– Впрочем, чего ещё ждать от живых душ! – крикнул Борос. – А теперь стойте на месте и дайте разбить вас в метель и вьюгу!

Расстёгнутые телогрейки трепетали на ветру. Поезд тряхнуло, и я едва удержался на ногах.

– Что бы вы ни натворили там, наверху, вас уже простили! – крикнула Надя.

– Что ты такое говоришь? – спросил Урос. Он сделал несколько шагов в её сторону и оказался на расстоянии вытянутой руки… или молотка…

– Я говорю, вам можно вернуться к себе домой! Вы разве не в курсе? – Надя продолжала стоять как ни в чём не бывало, даже руки из карманов не вынула. – Проклятие снято! Ваша доблестная работа засчитана с внесением в трудовую книжку! Лестница в реальный мир вот-вот появится.

Я с надеждой смотрел то на небо, то по сторонам. Городок бежал бесконечно долго: киоски, домики, дворы, автомобили, фонари, слишком много света!

Один мелкий бог повернулся ко второму.

– Уважаемый Борос, вы в курсе, что несёт эта девчонка?

– Уважаемый Урос, живой дух пропитал её настолько, что помутнело сознание.

– Подлежит дезинфекции, уважаемый Борос.

– Непременно, согласно инструкции!

– И всё же! – крикнула Надя, не двигаясь с места. – Всё же, мелкие вы боги, натворившие мелких дел, отсидевшие наказание и выполнившие много неприятной работы! Вам пора домой! Вы разве не видите?

Словно в замедленном кино Урос поднял над головой молоток. Мне показалось, что наконечник в форме головы змеи ожил и распахнул пасть, предвкушая.

– Прислушайтесь же, ну! – крикнула Надя, не отступая.

Я рванул к ней, поскальзываясь. Оттолкнуть! Не дать нанести удар!

Городок остался позади. Паровоз нырнул в чёрную снежную ночь, как водолаз на глубину. В небе мгновенно расцвели звёзды, миллионы звёзд, а за ними северное сияние, похожее на призрачные волны бескрайнего океана.

– Смотрите наверх! – закричал я.

– Эй вы, бродяги-доходяги, посмотрите наверх! – вторил Макс.

Он подбежал первым и крепко схватил Надю под локоть.

Урос задрал голову. Глаза его наполнились бледным светом. Ухмылка медленно преобразилась в удивлённый изгиб губ. Борос тоже посмотрел наверх… и застыл.

Реальность начала искажаться.

Полотно северного сияния медленно опустилось на наши головы. Вокруг расплескались разноцветные волны, ветер утих, а снег таял, касаясь поверхности.

Я больше не чувствовал тряски поезда, не слышал грохота колёс и гудков. Я взмыл на волнах в бесконечный океан сияния.

Урос и Борос уронили молотки и тоже взмыли, будто оказавшиеся в невесомости тряпичные куклы.

Всё выше, и выше, и выше…

Мелкие боги поднимались, поднимались, пока не превратились в едва заметные светящиеся точки на чёрном небе. Я посмотрел на Надю. Она даже не вынула руки из карманов.

Едва всё случилось, северное сияние стало угасать, будто приняло жертву северных народов. Я понял, что стою на поверхности вагона и вернулась вся тяжесть бытия с походами в школу, домашними заданиями, мытьём посуды, обязательным чтением и субботниками. Снова загрохотали колёса, взвыл ветер, снег ударил в лицо.

Поезд мчался сквозь ночь.

– Это было невероятное искажение! – крикнул Макс. – Я бы ещё раз попробовал!

– Вот вернёмся к бабушке, и она покажет тебе искажение при помощи ремня и наказаний! – заверила Надя.

Она тяжело дышала и выглядела слишком бледной. Искажение далось тяжело.

– Мы их одолели? Мы действительно победили?

– Да. Мелкие боги вернулись к себе на родину. Макс – голова!

– Я просто внимательно слушаю, когда читают вслух, – нарочито переигрывая, смутился Макс.

Ветер сорвал с вагона телогрейки и унёс их в темноту. Остались только два молотка, лежащих возле люка.

Вот и всё.

Мы поспешили по вагону в сторону паровоза. Можно было, конечно, спуститься, но раз уж нам довелось испытать подобное приключение, то зачем мелочиться?

Сразу за тендером был паровоз с округлыми боками и треугольной металлической крышей. Надя, шедшая впереди, быстро нашла лестницу. Мы спустились на узкую платформу. Справа от нас оказалась дверь, наполовину стеклянная. Внутри за дверью я увидел квадратное помещение. Основную часть занимала топка, похожая на морду механического чудовища из фантастических фильмов. В центре у неё была распахнута дверца, из которой лился дрожащий оранжевый свет и вырывались языки пламени. У стены стояли мешки с углём, деревянные лавки. В центре седой старик, одетый в штаны и рубашку песочного цвета, кидал лопатой в топку уголь.

– Это и есть хозяин поезда! – прошептала Надя. – Пойдёмте познакомимся, что ли.

Она распахнула дверцу, и мы втроём прошли внутрь.

Старик вскрикнул от удивления. Старик выронил лопату. Старик вытаращил на нас глаза.

– Вы кто такие и как сюда попали? – спросил он. – Я вас не помню! Так не должно быть!

– О, это будет долгая история! – заверила Надя. – Если бы вы знали, какими путями мы сюда добирались.

И она тут же начала рассказывать. История действительно вышла долгая. За это время старик успел присесть на лавку, внимательно слушая, задать десяток вопросов, удивиться ещё больше, посмеяться, задать ещё вопросов, потеребить бороду, пройтись взволнованно по помещению и кинуть пару лопат угля в топку. Огонь с радостью принял пожертвование и разгорелся ещё жарче.

Я приметил, что на самом деле это был не уголь, а больше чёрные буквы, слепленные между собой в слова. Где-то понятные, а где-то нелепые, вроде УЖАРЛД или СРЦЫХ. Огонь, впрочем, пожирал их с одинаковой интенсивностью.

Когда Надя закончила, старик некоторое время качал головой, будто не верил. Потом спросил:

– То есть от воспоминаний моего детства и юности ничего не осталось?

– Увы, Урос и Борос разрушили и отцепили вагоны.

Старик задумался. На лице проступило множество глубоких морщин.

– Ничего не могу вспомнить, – пробормотал он. – Всё утрачено. Где учился, где рос… Как печально. Я ведь старался жить так, чтобы было интересно и познавательно.

– Подождите, вот. У меня кое-что есть. – Я снял рюкзак, вытащил два блокнота. – Это из вагонов Детства и Юности. Ваши дневники. Про родителей, школу, что-то ещё скучное… То, что сохранилось. Немного, но всё же.

Старик взял оба блокнота и сел на лавку.

– Странная штука жизнь, – сказал он. – Копишь, копишь воспоминания, обрастаешь историей, как затонувший корабль обрастает илом, а в какой-то момент всё это очень легко теряется. Раз – и больше ничего нет. Два – и ты в поезде, который мчит тебя на конечную станцию. Три – и не останется, в сущности, ничего.

– Как же это ничего! Вы станете призраком! То есть тем, кто будет навещать уцелевшие вагоны! А ещё сможете посещать Музей грёз! О вас будет помнить множество людей! Вы открыли новые земли, нарисовали новые карты!

– Вы знаете, кто я такой? – удивился старик.

– Конечно. Мы прошли насквозь всю вашу жизнь. Ну, кроме старости, там пришлось идти наверху вагона. Плюс эти дневники. Извините, но мы любопытные дети, не удержались и даже немного почитали!

– И ещё мне про вас учитель рассказывал, – вставила Надя. – Так что не беспокойтесь. Будет кому вспомнить.

Старик добродушно усмехнулся.

– Я тоже всю жизнь был не в меру любопытен. И вот что из этого получилось! – Он убрал блокноты, встряхнулся, как от оцепенения, и встал с лавки. – Раз уж вы здесь, ничего не поделать. Домчим до Вокзала, которого нет, вместе. Хватайте лопаты и помогайте поддерживать огонь.

У мешков с углём прислонились лопаты. Мы с готовностью взялись за дело. Интересное занятие – кормить топку углём. Внутри пузатого чудовища клокотало и громыхало. Бурлил огонь. Максу досталась маленькая лопата, и он мог носить на ней только пару кусочков в форме букв. Я спросил:

– Почему здесь буквы?

– Это топливо из несформировавшихся мыслей, – охотно ответил старик. – У каждого человека в голове с самого рождения появляется огромное количество мыслей. Каждую секунду. Многие из них даже не успевают сформироваться, а уже забываются и оказываются похоронены под пластом других, более свежих мыслей. И так год за годом образовываются залежи, как уголь в недрах земли. Их можно извлечь и растапливать поезд. Между прочим, энергии в этих мыслях не меньше, чем в угле!

Что ни говори, приключения здорово выматывают. В кабине грохотало и тряслось, в топке сгорали буквы, старик время от времени рассказывал что-то о своей жизни, а мне хотелось свалиться на мягкий диван рядом с папой и смотреть с ним какой-нибудь фильм. Чтобы папа комментировал игру актёров, а я хрустел чипсами или дольками яблок и ни о чём больше не думал. Наверное, в этом желании не было ничего плохого. Иногда нужно отдыхать, даже если постоянно слышишь слово «скукотища».

В какой-то момент старик сообщил, что мы подъезжаем. Надя, я и Макс прилипли носами к окну, разглядывая улицу. Сначала ничего не было видно, потом темнота начала растворяться, будто её стирали ластиком. Мир приобрёл серый оттенок, местами посветлел. Северное сияние исчезло, так же, как и звёзды. Небо слилось с горизонтом. Кругом, куда хватало взгляда, сыпал густой снег. Сначала я не сообразил, а потом понял, что снег этот застыл и не двигается. Двигались мы на паровозе, создавая иллюзию.

Паровоз замедлял ход, потом остановился вовсе. Старик несколько раз потянул за тяговой шнур, и труба издала протяжные гудки, выпустив в небо клубы пара.

– Ну что же, дорогие, мы прибыли на конечную станцию, на Вокзал, которого нет.

Огонь в топке внезапно погас, будто его чем-то накрыли сверху, лишив подпитки. В паровозной кабине сразу стало сумрачно и как будто холодно. Металлическая поверхность топки, рычаги, стёкла изнутри стали покрываться инеем. По полу поползла морозная сетка.

– И что теперь? – спросил Макс.

– Паровоз останется здесь. А я… пойду.

Старик распахнул дверцу. Внутрь ввалилась уличная серость. Снег стоял стеной, и я прошёл через него не без опаски. Снежинки касались лица и тут же таяли.

Платформа оказалась безлюдной. Тихо было, будто в уши затолкали вату. Мы сделали несколько шагов, осматриваясь. Куда ни глянь – всюду застывший снег и серая пустота, от которой хотелось щуриться.

Паровоз и оставшиеся вагоны снаружи тоже покрывались инеем. Будто они стояли здесь много лет.

Старик вышел с нами, втянув голову в плечи. Он мял в руках блокноты в кожаных переплётах. Волновался.

– Всегда думал о том, как же закончится жизненный путь, – признался старик. – Вроде бы всё известно. Приезжаешь на Вокзал, а отсюда тебя забирает молчаливый путеводитель в чёрном капюшоне. Но подробности… что, как, когда… Признаться, я больше всего боялся, что буду тут один и в тишине. А с вами как-то и не страшно.

– Потому что мы болтливые, – сказал Макс. – Нам тоже с вами не очень-то и страшно. Куда идти?

– Если бы я знал. Наверное, по наитию.

Старик огляделся, тоже щурясь, и неторопливо направился непонятно куда, раздвигая плечами застывшие снежинки. Мы пошли за ним. В тишине и замершей пустоте застыли и мысли. Я думал о родителях и о том, знают ли они о нашем исчезновении. Может быть, бабушка сама нас ищет и уже мчится по железнодорожным линиям судеб, сквозь метели и преграды, как настоящий супергерой. Мало ли. А может, она сообщила маме с папой, и те срочно организовали спасательный отряд. Нас ищут всей Изнанкой и не могут найти. Или, наоборот, никто не ищет и даже не догадывается.

Мне не то чтобы стало грустно, но как-то одиноко среди бесконечной серости и снежной пелены. Все молчали тоже, погружённые в свои мысли. Может быть, так и надо было.

– Интересно, как выглядит сам Вокзал? – пробормотал Макс.

– Никто не знает. Иногда это огромное здание с колоннами, мансардами и витражными окнами. Иногда сарайчик из досок или кирпичный дом. Зависит от прибывающих, – ответил старик. – Мне бы хотелось обойтись без толкучки на перроне, без проверки багажа или долгого плутания по платформам. Например, вот так…

Он указал куда-то вперёд и ускорил шаг.

Из-за снежинок показалась вдруг обычная автобусная остановка. Скамейка, стеклянные стенки, пластиковый козырёк. Старик счистил ладонью снег и сел, удовлетворённо вздохнув.

– Вот это в самый раз, чтобы дождаться молчаливого проводника в капюшоне.

Перед остановкой сквозь припорошённый снегом асфальт проступали две чёрные полосы рельс.

– А нам тогда куда? – спросила Надя. – Тоже здесь ждать? Кому предъявлять билеты?

– Думаю, каждый здесь найдёт свой путь, – ответил старик. – Нужно просто идти в правильном направлении. Всегда.

– Получается, нам нужно идти дальше, – сказал я. – Пока не найдём нужную остановку.

– Прощайте, – сказали мы чуть ли не хором.

Старик кивнул, потом раскрыл один из блокнотов и углубился в чтение.

– Удивительная у меня была жизнь, – пробормотал он. – И вам такой же!

Мы оставили старика на остановке и пошли сквозь снег, как он и говорил – по наитию. Тут же стало очень тихо.

Очень, очень тихо.

И заснеженно.

Снег не скрипел под ногами. Мы молчали. Я думал о выборе, который ещё предстоит сделать. Надя снова засунула руки в карманы.

Потом я увидел болотного голубя. Он вышел из-за снежных занавесей, высматривая что-то на земле. Пару раз ткнул клювом, выдёргивая тонкие чёрные полоски.

Ещё несколько голубей оказались возле него, издавая вурр-вурр-звуки и выклёвывая нити из-под снега.

– Глядите, это шов! – воскликнул Макс.

Действительно. Стоило один раз увидеть, и уже не развидишь – по земле извивался тонкий шов, уходящий куда-то вдаль.

– Похоже, это и есть наша дорога, – сказала Надя, оживившись. – А ну-ка, помчались наперегонки!

Долго уговаривать не пришлось. Мы рванули с места, распугивая болотных голубей. Снежинки вокруг пришли в движение, задрожали одна за другой, создали белоснежные красивые волны, превращающиеся в капли от прикосновения.

Я не отрывал взгляда от шва, пока бежал, а затем вдруг шов изогнулся и исчез под землёй. Макс и Надя хором удивлённо вскрикнули. Я становился и увидел, что мы прибежали.

Куда надо прибежали.

Перед нами на площади возвышался укрытый снегом вокзал. Такой типичный, легко угадываемый. У него была треугольная крыша, широкие ступеньки, над массивными деревянными дверьми на вход и выход висели огромные круглые часы. Где-то за зданием вокзала раздался протяжный паровозный гудок, и я увидел клубы белого дыма, поднимающиеся над крышей. Вспорхнули перепуганные голуби. Здесь не было людей. Вообще ни одного, кроме нас.

Мы подошли к вокзалу. Макс вприпрыжку, чуть впереди. Едва первый из нас встал на ступени, снег начал сыпать вниз. Будто вернулась сила притяжения. Ветер согнал снежинки в хороводы. Мир ожил.

Двери вокзала отворились с протяжным скрипом. На крыльцо вышел высокий и худой Чур, неотличимый от всех остальных Чуров, такой же деревянный человечек в костюме железнодорожника.

– Добро пожаловать в филиал Вокзала, которого нет! – сказал он, растягивая губы в улыбке с таким же скрипом, как открывались двери. – Чую, живым духом пахнет! Наверное, вам здесь не место! Показывайте билеты и проваливайте на все четыре стороны!

– Не очень-то ты доброжелателен! – заметила Надя.

– Извините, хотел напомнить вам о мире живых! – продолжал улыбаться Чур.

Мы показали билеты, и пару секунд я с тревогой наблюдал, как Чур проверяет их. А вдруг недействительные, просроченные или бракованные? Что тогда? Оставит нас здесь навсегда? Или отправит к молчаливому путеводителю в капюшоне?

Но вот Чур вернул билеты и посторонился, давая нам пройти.

– Поезд в депо ждёт вас на платформе номер два, четвёртый путь! – сказал он. – Не шалите по дороге домой, а то всыплю ремня!

– В мире живых так не говорят, – сказал Макс. – Ты давно там не был.

– Да, по немытому не хожу. Обязательно оформлю командировку с целью просвещения!

Надя и Макс зашли первыми. Я задержался, обернулся, разглядывая безразмерную площадь, тонувшую в снегопаде. Показалось, что я вижу одинокую автобусную остановку и чёрный силуэт перед ней. Но только показалось.

Бабушка ждала нас на платформе депо.

Пожалуй, это было самое страшное в финале нашего путешествия – оказаться перед бабушкой.

Я думал об этом всю обратную дорогу.

О, как у неё сверкали глаза! О, как она упирала руки в бока! Если представить себе гриб на тонкой ножке, который выше вас ростом и собирается в эту же минуту вас сожрать, то вот это наша бабушка и есть.

– У меня к вам серьёзный разговор, молодые люди! – сообщила она ледяным тоном, от которого замерзали даже снежинки.

Мы вышли из вагона и выстроились перед бабушкой. Я виновато прятал взгляд. Сказать было решительно нечего.

– Это надо же! Сбежали, обдурили, обманули, натворили дел! – Бабушка встала передо мной, и я готов был сквозь землю провалиться. – И никакой сумки, конечно же, я не забывала! Возвращаюсь в кафе, а там… пусто! Авантюристы! Вам не место на Изнанке с таким поведением!

– Раз не место, я готова перебраться в реальность, – буркнула Надя.

Бабушка подошла к ней, нависнув зловещей тенью. Больше всего сейчас бабушка походила на Уроса или Бороса, только без телогрейки и молотка.

– С тобой, Надежда, у меня будет отдельный разговор, – произнесла бабушка негромко. – Я ещё с отцом пообщаюсь. Это же надо, искажает реальность и молчит об этом! Знала бы я о такой способности, глаз бы с тебя не спустила!

В общем, бабушка отчитывала нас прямо на перроне минут десять. Поезд издал виноватый гудок и был таков. Платформы опустели. Чуры куда-то подевались. А мы всё стояли, поникнув, и выслушивали речи о том, какие мы нехорошие, непослушные и всё такое прочее. Я не перебивал. Понимал, что взрослые иногда страшно пугаются за детей, но им ведь нельзя показывать страх, поэтому им нужно выговориться. Когда всё заканчивается хорошо, взрослые говорят, говорят, говорят. Ругаются. Иногда кричат. Но в конце концов им всё равно становится легче, страх пропадает, и рассерженные взрослые снова превращаются в обычных взрослых.

Вот и бабушка в какой-то момент замолчала и просто смотрела на нас в тишине. В её взгляде больше не было гнева или страха. Она спросила:

– Вы, наверное, голодные?

– Наверное! – ответил я за всех, хотя, признаться, совершенно забыл о еде.

– Что же прикажете с вами делать? – вздохнула бабушка уже совсем беззлобно. – Наш поезд ушёл, следующий будет через несколько недель. Придётся развозить вас по домам. Выбор откладывается.

– Что скажет мама… – вздохнул Макс.

– Что скажет папа… – вздохнула Надя.

А я не вздохнул, мне и так всё было понятно. Любишь хулиганить – люби и наказания. Сидеть без ноутбука две недели – это ещё самое простое, что я мог представить.

– Пойдёмте в кафе. Попробуем снова этих мягких петербургских пышек.

В пышечной ничего не изменилось. Я подумал, что с этими приключениями мы совершенно потеряли счёт времени, и непонятно, прошёл ли день или неделя с того момента, как бабушка отправилась искать несуществующую забытую сумку. А может, тут время вообще идёт по-другому, и бабушка прождала нас десять минут.

– Теперь ваша очередь рассказывать, – сказала бабушка, когда каждый заказал себе по пышке и по стакану молочного коктейля. – Хотели приключений, получите.

– В целом была скукотища, – начала Надя. – Паровоз, поездка, снег кругом. Ничего необычного. Потом одному двоюродному брату с веснушками на всё лицо захотелось погеройствовать…

Знаете, несколько минут назад я ужасно расстроился, что поездка на Выборский вокзал откладывается. Можно было пережить взбучку от родителей, но тяжесть ожидания следующей поездки обещала стать невыносимой. Однако я слушал историю – нашу историю! – которую Надя рассказывала неторопливым и даже скучающим голосом, и мне она нравилась всё больше и больше.

А ведь это действительно было самое настоящее приключение. Без оговорок. Расскажи кому из друзей, не поверят. Значит, нужно будет завести блокнот и записать туда всё, пока не забылось. На всякий случай. Вдруг я стану хозяином паровоза, который когда-нибудь помчит меня на Вокзал, которого нет!

– И вот тогда мы дождались поезда, едущего в депо, сели на свободные сидячие места и спокойненько доехали сюда, – завершила Надя.

За время её рассказа мы успели съесть и выпить всё заказанное. Молочный коктейль был холодным и приятным на вкус.

Вначале бабушка хмурилась, потом несколько раз посмеялась, потом стала выглядеть строго, но к финалу расслабилась.

– Я рада, что ничего смертельно опасного не произошло, – сказала она. – Но на будущее советую не соваться в неизвестные места. Из снежинок вас бы обратно никто не смог собрать… А ты? – бабушка внимательно на меня посмотрела. – Определился, наконец, с заветным выбором?

Я вспомнил про желания, которые толкались в голове. Музей мороженого, быстрое плавание, умение залезать на самые высокие деревья, задержка дыхания на десять минут минимум… и подумал, что одна заветная мысль всё же успела появиться. Как-то сама собой сформировалась.

– Я бы хотел влипать в приключения. Искать их, влипать и успешно завершать.

Бабушка продолжала внимательно на меня смотреть.

– Ты уверен? Ботаника, вот достойный выбор. Или хотя бы скорочтение.

– Приключения меня больше завлекают.

– Весь в отца, – пробормотала бабушка.

– А я бы как раз хотела отдохнуть. Влипнуть бы во что-нибудь скучное, вроде раскраски по номерам или хорового пения, – пожала плечами Надя.

И вот тут я насторожился. Если я что и понял из нашего приключения, так это то, что Надя не особо умела притворяться. Сейчас её фраза прозвучала так фальшиво, что поверить в неё мог разве что деревянный Чур на полузабытой стоянке. Ей почему-то было интересно. Очень интересно.

– Это правильно, – кивнула бабушка. – Берите пример.

В этот момент возле нашего столика остановился какой-то мужчина. Вид у него был растерянный. На носу блестели очки, на голове почему-то устроилась сковородка, клетчатые штаны оказались надеты задом наперёд, а на ноги натянуты чёрные кожаные перчатки.

– Простите, – произнёс мужчина слабым голосом. – Никак не могу сообразить… Это что за остановка? Бологое? Где-то я не там вышел, кажется.

– Потерянная душа, – со знанием дела произнёс Макс.

– Вовсе нет, – ответила бабушка негромко. – Это же человек рассеянный с улицы Бассейной. Он возле библиотеки живёт. Очередные грёзы.

– Я что, приехал назад, в Ленинград? – взволнованно пробормотал мужчина, поправляя очки, которые то и дело сползали на кончик носа.

Бабушка поднялась:

– Не отвяжется ведь… пойдёмте, уважаемый, я посажу вас в правильный вагон, который не отцеплен. А вы… – она обвела нас взглядом, – только подумайте сойти с этого места. Наказание будет быстрым и строгим. Очень строгим.

Бабушка и рассеянный человек вышли из пышечной, и я тут же склонился над столиком и прошептал:

– Надя, что ты от нас скрываешь?

– Не понимаю, о чём речь.

– Я же вижу! Ты задумала что-то, но пытаешься скрыть!

– Не всё ли равно. Мы сейчас разъедемся кто куда и не увидим друг друга ещё долго.

– То есть ты правда что-то задумала!

– Даже если и задумала.

– Ну поделись! – заныл теперь уже Макс. – Иначе мы всё расскажем бабушке!

– Я знала, что на вас нельзя положиться, предатели! – буркнула Надя. – Ну хорошо, слушайте. Я решила не тратить время просто так и отправиться в реальный мир! А что? Повеселюсь в реальности пару недель, пока не приедет следующий поезд. Посмотрю кино, слетаю на самолёте, попробую авокадо! Мне всё нравится. Почему это вы можете у меня геройствовать, а я у вас нет?

– И как же это у тебя получится, интересно? – спросил я.

– Всё просто. Помните, в Музее грёз я залипла у обзорной витрины? Так вот, там были мечты какого-то мужика, который хотел спокойно перемещаться между Изнанкой и вашим миром, используя прорывы швов. И вот я смотрела и запоминала. У меня хорошая память и отличное зрение. Думаю, я справлюсь.

– Но как же бабушка?

– А что бабушка? Она посадит меня на поезд, который следует без остановок до моего родного города, и успокоится. План-капкан. Но я сбегу по дороге.

– Как?

Надя хитро заломила тонкую бровь и показала нам то, от чего у меня перехватило дыхание. В руке Надя держала монетку. Такую же, при помощи которой мама разорвала реальность у нас в комнате.

– Откуда ты её взяла?

– Там, где взяла, уже нету! – ответила Надя. – В вагоне паровоза, когда вы читали дневник, а я смотрела по сторонам. Как только увидела, сразу поняла, что это мой билет в реальность.

– Наломаешь дров… Это же опасно, и потом, что скажут родители?

– А что они скажут? Папа вечно где-то среди тумана, мама с утра до ночи в своём отеле. Им не до меня. А я одним глазком к вам, а потом обратно. Это уже точно не скукотища!

В это время вернулась бабушка, и Надя замолчала, допивая через трубочку молочный коктейль.

Она не проронила ни слова, пока мы шли к нужным поездам. Молчала, когда бабушка посадила её в современный скоростной поезд. Молча помахала нам рукой из окна на прощание. На лице Нади всё это время блуждало выражение вселенской скукотищи.

Но мы-то знали, что она задумала.

Если честно, я хотел рассказать бабушке, но почему-то не рассказал. Постоянно вспоминал, как Надя стояла наверху вагона с руками в карманах и искажала реальность. Она хотела приключений так же, как и я, так почему нужно лишать её возможностей? Если не сейчас, то никогда. Потом мы вырастем, и кто знает, какой скучной может стать наша жизнь?

Мы сели в поезд, который хоть и не был таким скоростным, но внутри оказался уютным и просторным. Во время поездки бабушка развлекала нас разговорами, а потом читала сказки из толстенной книги в старом переплёте, которую достала из-под своего чёрного одеяния. Почему-то у каждой бабушки всегда есть под рукой книги сказок.

Поезд вкатил прямиком в нашу детскую комнату сквозь разошедшийся шов. Нас встречала мама. Увидев её, я понял, насколько сильно соскучился. Все мысли о Наде выветрились из головы окончательно. Бабушка передала нас в мамины руки, ничего не рассказав о приключениях, а сама отбыла на поезде дальше, по каким-то бабушкиным делам.

Мама сшила реальность при помощи двух иголок с нитями и тут же отправила нас купаться. Потом долго выслушивала сбивчивые рассказы о наших приключениях, потом расспрашивала про Изнанку, потом стала уточнять подробности о том, почему поезд на Выборский вокзал откладывается, и так – слово за слово – вытащила из нас правдивую историю обо всём. Мама не стала злиться (по крайней мере, не показала виду), но дала понять, как же сильно расстроена тем, что вырастила двух непослушных детей. Мы тут же хором пообещали исправиться и никогда-никогда больше не врать. Совершенно искренне, между прочим.

В реальном мире прошло всего два часа. Мама даже не успела приготовить ужин, поэтому и не волновалась о нашем исчезновении. Так что всё, в общем-то, обошлось.

Вечером с работы пришёл папа, который вообще ничего не заметил. У него тут же началось совещание по интернету, и он ушёл в дальнюю комнату с ноутбуком. Мама суетилась на кухне, а Макс сидел в планшете в гостиной, ухитряясь одновременно играть в игру и смотреть по телевизору мультики. Я развалился на кровати в детской с телефоном, переписываясь с одноклассниками и в сотый, наверное, раз жалея, что не могу рассказать им удивительные истории об Изнанке. Вот так всегда – держать в секрете правду гораздо сложнее, чем врать.

В телефоне неожиданно пискнуло. Новое сообщение от нового пользователя. С фотографии профиля на меня смотрела Надина улыбающаяся фотография: девочка с хвостиками на фоне Исаакиевского собора.

Я долго пялился на экран телефона, не зная, что написать в ответ. За окном уже стемнело, но было ещё не настолько поздно, чтобы мама заподозрила неладное, если я пойду гулять.

На самом деле у меня был выбор. И мне пришлось поломать над ним голову, прежде чем начать торопливо одеваться.

Выбор был такой: брать с собой Макса или нет.

И, наверное, нет смысла объяснять, что я решил в итоге.

Например, кто такие Чуры?

• • • • •

В древности считалось, что это мелкие божества, охраняющие границы дома или владения. Их фигурки вырезали из дерева и расставляли как обереги. Отсюда, по преданиям, произошли фразы вроде «Чур меня» или «Чур, моё» – то есть «под моей охраной».

Много позже Чуров стали выставлять не только вдоль границ, но и на протяжении дорог, а назначение Чуров расширилось. Они стали указателями безопасного, охраняемого пути.

• • • • •

Варуна, чинительница высшего порядка, наблюдающая за линиями судеб и дорогами жизни, получила своё имя от древнего славянского бога, который управлял движением стихий и следил за путями, которые соединяют разные миры.

• • • • •

А вот Птол, чинитель высшего порядка, хранитель мусейонов – зашифровал в своём имени аббревиатуру – Пункт Технического Обслуживания Локомотивов, и обитает он, как вы заметили, в месте, где поезда останавливаются на обслуживание. Чтобы Птолу не было скучно, он вдобавок приглядывает за музеем (а музеи ещё в древнем Риме назывались мусейонами).

• • • • •

Главные нехорошие боги в книге – Урос и Борос – взяли свои имена от древнего существа Уробороса – змея, пожирающего свой хвост. Считалось, что этот змей является символом бесконечного, никогда не завершающегося дела. В данном случае мелкие боги были прокляты, чтобы бесконечно заниматься дезинфекцией. Снять проклятие им помогла мифология некоторых жителей тундры, у которых северное сияние действительно означало мостик между мирами, с помощью которого свергнутые божества могли вернуться обратно. Так что тут Урос и Борос должны быть благодарны своим спасителям.

• • • • •

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Строки из советской песни «Марш авиаторов». Автор музыки Ю. А. Хайт, автор текста П. Д. Герман. – Прим. ред.