Пасмурный день быстро превращался в сырую ночь. По оконному стеклу изредка постукивали мелкие капли. Катя никого не ждала сегодня. От резкого, требовательного стука в дверь она вздрогнула и поспешила в коридор, испугалась, что стук разбудит сестру, которая легла вздремнуть перед ночной сменой.

За дверью стояла молодая красивая женщина с маленьким ребенком на руках. Не спрашивая разрешения, она шагнула через порог.

— Не ждала? А я вот больше ждать не могу, — сказала гостья.

— А… вы к кому? — растерянно спросила Катя. — Вы к Зине? А она сейчас спит, перед ночной…

— Я к тебе, Екатерина.

Катя растерялась еще больше.

— Оставь его! По-хорошему прошу, оставь! — горячо заговорила гостья, глядя в глаза с отчаяньем и болью. — Семья у нас, нормальная семья, ребенок вот… сын. На что он тебе? Встретишь еще, парней вокруг полно.

От догадки Катя побледнела и схватилась за занавеску, которая скрывала вешалку с одеждой.

— Я… Мне никто не нужен! Я никого не держу! — выпалила она пересохшим ртом. — Я никакого повода не давала…

— Неужели? — Женщина сощурила глаза. — Тогда чего ж он с ума сходит? Как с цепи сорвался! Если ты ему повода не давала, не стал бы он так белениться. Прошу, гони его в шею! Не разрушай семью, мы ведь только жить по-человечески начали. Сын ведь у нас растет… Посмотри, вылитый Николай.

Она подхватила малыша и сунула чуть не в лицо Кате. Тот захныкал, скривил пухлые розовые губки и начал тереть кулачками глаза, он хотел спать.

— Да что же это? Честное слово, не держу я вашего мужа и поводов ему не давала. Кого хотите спросите, я и слова ему не сказала, даже не смотрю в его сторону. Не нужен он мне!

Катя не знала, как еще убедить нежданную гостью, какие еще сказать слова, чтобы та поверила.

— А тебе и говорить не надо, — возразила женщина. Малыш начал плакать. — Николай как тебя на улице видит, так готов за тобой бежать, как пес, все время в мыслях своих, как в дыму, ничего рядом не видит, нас не видит… — Она упала на колени, прижимая уже в голос ревущего ребенка. — Уезжай отсюда! Пока чего хуже не случилось, уезжай! Видишь, на коленях перед тобой стою. Хочешь, руки целовать буду, только уезжай, гадина ты проклятая! И что в тебе такого, что чужие мужики по тебе с ума сходят⁈ Я-то что, уродина? Кривая, горбатая? Все ведь хорошо было! А месяц назад он, как очумелый, из дома уходить начал, пропадает где-то часами… Люди говорят, что вокруг твоего дома, как бешеный волчара, бродит, на окна смотрит. Уезжай! Я за мужа бороться буду. В горком пойду, прокурору напишу, что ты шлюха продажная, за деньги с чужими мужьями спишь, ославлю так, что до смерти не отмоешься! Дрянь! Потаскуха!

От ее крика, от детского плача, от ужаса обвинений у Катерины все поплыло перед глазами, ее затошнило. Каждое слово било наотмашь, лицо горело как от жгучих пощечин. Катя судорожно вздохнула и попыталась поднять гостью с колен.

— Встаньте! Встаньте, пожалуйста… Я ни в чем перед вами не виновата и мужа вашего не завлекала! Не нужен он мне, не люблю я его! Вообще никого не люблю! Я не знаю, зачем он за мной ходит, и знать не хочу!

В дверях комнаты появилась заспанная сестра Зинаида. Ее глаза округлились, бледное лицо окаменело. Она кинулась помогать Кате поднимать с колен заплаканную женщину с ревущим малышом на руках.

— Уходите, Аделаида, идите домой! — заговорила Зина. — Грешно вам! Грешно на девочку-то наговаривать, она ни в чем перед вами не виноватая! А то, что Николай ваш с глузду сдвинулся, так то его мужицкий грех. Кобель-то он и есть кобель, прости господи. Знали ведь, за кого замуж выходили! Весь город знает, что Николай тот еще ходок по бабам-то… И все вас предупреждали. А вы тогда решили, что перевоспитаете его, кобеля…

Аделаида поднялась, продолжая крепко прижимать к груди плачущего сынишку.

— Знала… Знала, — согласилась она и по ее красивому ухоженному лицу потекли слезы. — Люблю его… Все я знала.

Она вытерла белоснежным надушенным платочком заплаканное лицо, поцеловала зареванного малыша в кудрявую макушку и вздохнула.

— Кобель, конечно, — сказала она, успокаиваясь, — вы правы, Зина. Только я буду бороться за Николая и семью нашу разрушать никому не позволю. Так что лучше вам уехать отсюда, Катерина. Не даст он вам покоя, пока своего не получит. В этом городе вам друг от друга никуда не деться. Да и я не стану мириться с вашим присутствием. Уезжайте, пока не поздно.

Она повернулась и вышла, не прощаясь.

Катя прижалась спиной к косяку входной двери и съехала на пол, ноги не держали. Ее била нервная дрожь. Сестра Зина стояла рядом, прижав руки к груди, и качала головой, тихо причитая: «Божечки мои, что ж это такое деется…».

Потом они сидели на кухне и пили чай с травами. Немного успокоившись, Катя заговорила:

— Что же теперь делать-то, Зиночка? Не дадут они нам спокойной жизни. Ну чего им всем от меня надо?

Сестра поставила свою кружку на стол и тяжело, протяжно вздохнула.

— Чего надо, чего надо… Того. Того самого. Он ведь чего с цепи-то сорвался? Дождался, когда тебе восемнадцать-то стукнет, вот и все дела, — заговорила она. — Теперь не отвяжется, пока не спортит, а там-то сразу интерес потеряет. У него всегда так.

— Я не понимаю… — отозвалась Катя. Ее снова начало потряхивать, руки замерзли, пальцы свело судорогой.

— Некому за нас с тобой заступиться-то, — продолжала Зина. — Был бы отец жив, хоть и больной, а все ж таки отвадил бы Кольку-кобеля. А так-то че… Вот у меня через месяц отпуск подойдет, так давай и поедем куда-нибудь, а? Отдохнем, погуляем. А Колька-то, глядишь, за то время охолонет, поостынет, да Аделаида ему мозги вправит. А, сестренка?

Катя кивнула. Она согласна. Только бы скрыться от этого кошмара, от косых взглядов, от этих вязких, мерзких сплетен. И ладно бы действительно Катя была в чем-то виновата, позволила себе чего-нибудь эдакое, тогда бы не так обидно было. А ведь она ни сном ни духом, ей не в чем себя упрекнуть. От того все эти дурацкие разговоры особенно обидны. Только на чужой роток не накинешь платок. А поплакаться, кроме сестры, уже больше некому, следом за отцом и мама в могилу сошла. Одни они теперь, совсем осиротели.

— Ну так че… Через месяц, значит, и поедем. А хочешь, в Москву уедем? Ты ведь хотела куда-то поступить учиться, вот и съездим, разузнаем, как там да чего.

— Да, точно, — обрадовалась Катя. — Хотела учиться.

— Ну вот и слава богу. Теперь бы только этот месяц прожить спокойно. А там-то уж, глядишь, все и наладится.

Зина погладила холодную Катину руку и ободряюще улыбнулась.

Прошло несколько дней. Зинаида ушла на работу в ночную смену, Катя коротала вечер за книжкой. Стук в дверь был таким тихим, что Катя решила, что ей показалось. Но стук повторился. Внутри все сжалось от тоскливого предчувствия. Катя медленно встала и на цыпочках подошла к двери. И снова услышала этот стук, тихий, просящий.

— Кто там? — спросила она негромко и облизнула пересохшие губы.

— Катя… Открой, пожалуйста, — раздался за дверью такой же негромкий ответ.

Мужской голос, который невозможно было не узнать. Катя беззвучно ахнула и закрыла рот руками. Николай!

— Катюша… Кать, открой, пожалуйста. Мне поговорить надо.

— Идите домой. Вас жена ждет и сын, — сдерживая дрожь в голосе, ответила Катя. — Нам не о чем говорить.

За дверью повисла пауза. А потом стук раздался снова, уже громче.

— Кать, я ведь сейчас всех соседей переполошу стуком-то, — услышала она голос из-за двери.

В нем не было нахальства, не было грубости, но была тихая решимость. Катя кожей ощущала эту волну, его намерение во что бы то ни стало попасть внутрь и увидеть ее, Катю. От этого ощущения все тело покрылось мурашками и неприятно заныло под ложечкой. Соседи? Он и вправду привлечет внимание своим стуком и разговорами у ее двери в общем коридоре. Так что же, впустить? Ой, мамочки…

Катя осторожно повернула ключ в замке. Николай тут же скользнул в приоткрывшуюся дверь и закрыл ее за собой, привалившись спиной.

— Кать… что хочешь со мной делай… Не могу я без тебя! Жизни нет! — выпалил он, глядя на нее горящими, жадными, отчаянными глазами. Нет, глазищами, большими, синими, как небо, и такими же бездонными.

Катя почувствовала, что ей нечем дышать. Как-будто весь воздух выгорел от этого взгляда.

— Коля, ты же пьяный… Иди домой. Тебя жена искать будет.

— Не будет. Она с ребенком к подруге на дачу уехала, на выходные. Катюша… Катенька, не гони… Сил моих нет больше, хоть в петлю лезь…

Катя машинально отступила в сторону кухни. Надо отвлечь его чем-нибудь, чаю предложить, например. Да, чай — то, что надо.

— Я сейчас тебе крепкого чаю сделаю, с душицей. Ты с душицей любишь? — спросила она, и самой подумалось, до чего же это глупо звучит. Но ничего умнее ей сейчас в голову не пришло. Заговорить, успокоить и выпроводить миром — вот что нужно сделать. — Ты проходи, садись там. Я сейчас.

Она юркнула в комнату, боясь, что он метнется за ней. Но Николай прошел в кухню, Катя услышала, как он двигает табуретку.

Катерина быстро нашла в коробке с лекарствами, что остались после родителей, ампулу со снотворным. Она не успела ни о чем подумать, рука сама потянулась к коробке и выхватила нужное. Спрятав ампулу в карман платья, Катя зашла в кухню, запустила старенький примус и поставила на огонь закопченный чайник. Привычными движениями она расставила на столе чашки, фарфоровый заварник, тарелку с маленькими баранками, разложила чайные ложки. Засыпала в заварник чай, добавила сушеной душицы.

Николай наблюдал за ее движениями и вдруг перехватил руку. Катя чуть не вскрикнула, дернулась так, словно ее ошпарили кипятком.

— Катюша, ты чего? — Он поспешно отпустил ее руку. — Да не бойся ты, я ж не гад какой или урка. Не обижу, Катенька…

Она ухватилась за горячий чайник, как за спасательный круг. Разливала чай по чашкам нарочно медленно и аккуратно. Глянула в окно позади Николая и ойкнула. Он оглянулся, а Катя выплеснула в его чашку содержимое ампулы. Когда сунула сломанную ампулу обратно в карман, порезала мизинец, но даже не почувствовала. Села напротив, словно отгораживаясь кухонным столом, сжала руку в кармане.

— Николай, ты пей чай-то, остынет… — сказала она и демонстративно взялась за свою чашку.

Он отвернулся от окна, поболтал ложечкой в своей чашке, вздохнул. Сделал пару глотков и поднял на Катерину отчаянный, молящий взгляд.

— Не могу я так больше. Спать не могу. Есть не могу, кусок в горле колом встает. Все мысли только о тебе, Катюша, — заговорил он осипшим голосом.

Волна мурашек снова накрыла Катю.

— Да что ж за наваждение такое? — воскликнула она. — Чего тебе от меня надо? Мало, что ли, девчонок рядом? Любую пальцем помани — сама на шею кинется. Да и женатый ты, сын у вас. Ну как же так-то, а, Николай? Я уж не знаю, какой окольной дорогой из дому ходить, чтобы тебе на глаза лишний раз не попасть.

— Запала ты мне в самое сердце, Катя. Я ведь давно за тобой смотрю, уж больше года как. Пока ты малолеткой была, держался, близко не подходил. Но теперь-то ты уж взрослая, еле дождался, когда тебе восемнадцать-то стукнет. Я ж не сильничать, я любить тебя хочу, звездочка моя, Катенька!

Катерина снова почувствовала, что ей нечем дышать. Горло перехватило, сердце забилось часто-часто.

— А жена-то как же? Ты же женатый!

— Дак что ж, теперь и любить тебя нельзя? Ну женатый, и че?

Он вскочил, шагнул к Кате, рывком поднял с табуретки и прижал к себе, крепко обнимая обеими ручищами. Ее обдало водочным запахом, жаром его тела, сквозь слои ткани она чувствовала, как это обжигает, проникает внутрь нее, плавит, словно воск. Он склонился к ее лицу и нашел губами ее дрожащие губы. У Кати подкосились ноги.

Как он подхватил ее на руки, как понес в комнату, как упал с ней на постель, она не помнила, не чувствовала. Казалось, она перестала ощущать собственное тело, чувствовала только жар, а в мозгу еле слышный, тоненький голосок причитал: «Коленька… Коленька…». Он целовал ее жадно и сладко, страстно и нежно одновременно. Как так получалось? Разве так возможно? Значит возможно, с ним только так и может быть.

Николая сотрясала жаркая дрожь, он попытался втиснуть колено Кате между ног. И тут что-то произошло, она не могла себе объяснить, но ее тело как-будто само воспротивилось, взбунтовалось. Катя вдруг уперлась руками в его плечи, отталкивая, резко подтянула колени и как-то так получилось, что ударила его коленом в лицо. Вскочила, разгоряченная, растрепанная, обозленная.

Николай вскрикнул, схватился за лицо.

— Что ж ты творишь, дуреха⁈

Он убрал руки и уставился на окровавленные ладони. Катя увидела, как под носом у него расплываются кровавые усы, как из разбитой губы тянется красная нитка на подбородок. Она вздрогнула, засуетилась.

— Сейчас… погоди, я сейчас… — пролепетала она и бросилась к коробке с аптечкой. Надергала из лохматого комка ваты несколько кусочков и подсела на край кровати. Николай лежал на спине и как-то по-детски, обиженно шмыгал разбитым носом. Катя начала осторожно промакивать кровь на его лице. А он поймал ее руку и прижал к губам.

Другой рукой она стала легонько гладить его по лбу, по красивым густым бровям. Николай прикрыл глаза, а она продолжала гладить его лицо. В какой-то момент ей показалось, что он задремал. Едва дыша, очень, очень медленно Катя поднялась с постели и на цыпочках вернулась в кухню. Плеснула в стакан холодной воды из крана и залпом выпила. «В этом городе вам друг от друга никуда не деться», — прозвучал в голове голос Аделаиды. Ой, мамочки…

Лето 1976 года

Какая же я дура! Романтическая идиотка! Знала же, что Вадька кобелина. И все равно повелась, как безмозглая овца, на его сладкие речи. Дура! Тысячу раз дура! Только теперь уже назад не отыграть. «Фарш невозможно провернуть назад», — говорил один мой приятель, шеф-повар в валютном ресторане.

Я дремала в кресле самолета под равномерный гул моторов, а в голове нудно зудели унылые мысли. Их невозможно было ни заглушить, ни выгнать. Зудели, жужжали, как противные, нахальные навозные мухи. Я снова и снова вспоминала ту дурацкую вечеринку в студенческой общаге. Мы отмечали окончание учебы и делились смелыми планами на собственное грандиозное будущее.

Оно, конечно, решалось в институтской комиссии по распределению, но я уже знала, что мой замечательный папа выхлопотал мне так называемое свободное распределение, я сама могла выбрать куда податься за славой и высокой зарплатой. Родители ждали меня в Париже. Они очень хотели, чтобы я осела в благополучной солнечной Франции и обрела там свое большое человеческое счастье. По крайней мере, мама точно мечтала об этом.

А я мечтала быть с Вадимом, хотела быть его единственной и неповторимой. Мой одногоршечник и однокашник по интернату, с которым потом за компанию поступили в МГУ на один и тот же факультет, на журналистику. Стройный красавчик с тонкими, капризными чертами лица, ужасно похожий на британского рок-музыканта Дэвида Боуи, и прическа у него была такая же.

— Все вы одинаковы… алчные сучки, — бубнил Вадик, прихлебывая коктейль из высокого стакана. — И все хотите одного — свалить из Рашки, желательно под богатого Ганса или Жана, а лучше всего под Джона… Дырокол вам в задницу! А я чем хуже? Шмотки такие же, бабло валютное тоже есть, бухло, музон… Чего вам еще надо, сучки?

— Вадик, успокойся! Ты лучше всех Гансов и Джонов! — наперебой верещали наши девчонки. — Хочешь, мы все с тобой будем, по очереди. Правда, девочки?

И мы дружно взвыли «о-йес». А остальные парни ржали, как кони, и хлопали Вадима по плечу. Красава! Легко и изящно развел всю девчачью половину группы на бесплатный секс.

Правда, до дела дошли немногие. А точнее, таких целеустремленных дур оказалось всего три — я, Ритка и Марисоль. Разница между нами, кроме внешности, была еще и в том, что я и Ритка были дочерями советских дипломатов, а Марисоль была дочкой настоящего испанского антифашиста. В остальном, то есть по конструкции и физиологии — обычные сики в ботах, в базовой комплектации, как говорил наш одногруппник, мотоциклист Валерка, — «сиськи-письки-ноль мозгов». Валера, как же ты был прав!

Я готовилась покорить Вадика, сразить наповал своей неземной красотой и изощренной фантазией, чтобы он офонарел и понял, что я и есть его судьба. Для этого у меня было все — желание, юное гибкое тело, отсутствие препятствия в виде девственной плевы и обалденное французское белье. Я была уверена, что у Ритки и Марисоль против меня просто нет шансов. Я же вылитая Клаудиа Кардинале из фильма «Красная палатка», как уверяли меня все знакомые моих родителей, только у меня волосы длинные, а у Клаудии каре. Ритка же была пегой, полненькой, круглолицей девахой, похожей на какую-нибудь деревенскую Машку с Поволжья, а Марисоль была носатой, рослой, масластой кобылой, на ней пахать можно. Такие крупные девушки для романтической любви не подходят, это я знала точно.

Когда я подкралась к двери в комнату Вадима, во всеоружии своей дебильной решимости и французского белья, я услышала характерные звуки — ритмичный скрип металлической койки, охи-ахи в такт и стоны Вадика. Я тихонько, по-воровски, толкнула дверь, она оказалась не заперта, и увидела ровно то, что должна была увидеть — ангел моих грез сосредоточенно распахивал поляну с пошлейшим именем Анжела, то бишь Ангел… Твою ж дивизию…

Когда-то я прочитала, что имя Вадим происходит из персидского наречия и означает «миндаль». Прелесть и легкая горечь. Только для меня горечь этого «миндаля» оказалась невыносимой. Подглядывая в ту ночь за Вадимом, я поняла, что я для него — никто и ничто, пустой звук. Он даже не заметил, что именно я выкрикнула «Хочешь, мы все с тобой будем, по очереди. Правда, девочки?». Он даже не помнил, как однажды лишил меня девственности, неумело, как это бывает у любопытных подростков, правда по обоюдному согласию. Просто нам обоим тогда было ужасно интересно, как «это» бывает. И нам обоим очень повезло, что наше детское любопытство не закончилось «нежелательной беременностью подростка», как пишут в журнале «Здоровье». Об этом опыте сопливых естествоиспытателей никто тогда не узнал, к счастью.

Какая же я дура… Идиотка. Годы учебы и жизни в интернате для детей советских специалистов, работающих за рубежом, научили меня много чему, только не мудрости и пониманию человеческой природы. Вынужденная самостоятельность помогла мне выработать много полезных навыков, только не дала ответа на вопрос «что такое любовь». Предполагалось, что эту тему нам объяснят родители, на худой конец родственники. Но родителям и родственникам, как оказалось, было не до нас. И тут некого винить, наверное. Если твои родители разведчики-нелегалы, дипломаты в недружественной стране, полярники или какие-нибудь великие артисты или музыканты, то они служат в первую очередь Родине, а семье — по остаточному принципу. Такие родители не вылезают из командировок, добывая родной стране секретные сведения, укрепляя престиж или зарабатывая валюту. И им важно знать, что дети в надежных руках, ведь заботливые бабушки и преданные тетушки есть далеко не у всех. Многие работники советских посольств брали с собой за границу детей, там учили их в русских школах, но у моих папы с мамой, видимо, такой возможности не было. Поэтому в пятом классе они перевели меня из обычной московской школы в специальный, ужасно престижный интернат с углубленным изучением иностранных языков.

К спокойному принятию этого решения моих родителей я пришла не сразу, только ближе в выпускному классу. От осознания полегчало, но чувство одиночества никуда не ушло. И жило во мне все следующие годы, когда я поступила на журфак и на первом же курсе влюбилась в Вадима, которого знала, как облупленного, еще с интернатский времен. Ну как же, это ведь именно с ним я когда-то изучала тонкости физиологии. Как такое забыть? Но близко мы сошлись уже в студенчестве, и я была уверена, что уж ко мне-то он по-настоящему неравнодушен. По крайней мере, гораздо больше неравнодушен, чем к остальным сокурсницам.

Пять лет студенческой жизни как один день. Вадька оказался настоящим кобелиной, как говорится, кобель от бога. А я вела себя как безмозглая дурында — бегала за ним, дарила подарки, делала ему курсовые, один раз даже практику за него отрабатывала, идиотка. И была на седьмом небе от счастья, когда однажды, после студенческой пьянки, он сгреб меня в охапку и уволок, как паук Муху-цокотуху, в свое логово. Секса тогда толком так и не получилось, Вадька был пьян в хламину, его хватило только на то, чтобы спустить резинку своих трусов и «излить душу» мне на живот. Но мне тогда это казалось актом невероятного доверия. Какая хрень…

В общем, застав кобелину Вадика на сучке по имени Анжела, я психанула и решила доказать этому ушлепку, что я не какая-то алчная дрянь, которая только и мечтает, что лечь под иностранца и свалить из Рашки. Нет! Я глубоко мыслящая, продвинутая, прогрессивно настроенная личность, которая готова «положить жизнь на благо Отечества», как писали светлые умы дореволюционной России. Вот так. Чтобы доказать это, я на следующее же утро ломанулась в комиссию по распределению и выпросила, нет, выскандалила себе направление в настоящую, кондовую российскую глубинку. Самые конченые романтики журфака рвались тогда на Байкало-Амурскую магистраль, на Дальний восток, туда распределение уже было закрыто, а вот в родные Мухосрански и Зажопински — пожалуйста! Никто не рвался в захудалую глубинку. Вот и пусть этот говненыш Вадик узнает, какая я принципиальная, и сдохнет от раскаянья. Нет, пусть лучше его разобьет импотенция! До конца его жалких дней. А я молодец!

Все это вертелось в моей голове, пока самолет, пропахший потными носками и желудочным соком, гудя, как сонный шмель, нес меня в глубину необъятной Родины, в провинциальный областной аэропорт.

Конечно, ректор вуза тут же стуканул моим родителям. Меня вызвали к телефону в кабинет ректора, потому что это был международный звонок. Мама и папа дозвонились из Франции, чтобы вправить мне мозги. «Ха-ха» три раза! Поздно. Я очень любила родителей, это правда, я их боготворила, они для меня навсегда герои и ангелы-хранители. Но во Францию я не хотела. И даже если бы не история с кобелем Вадькой, я, скорее всего, съездила бы в Париж, чтобы побыть с мамой и папой какое-то время, а потом все равно вернулась бы домой.

Видала я эту Францию. Да, красиво, цветочно, много солнца и живой романтики. Но почему-то меня хватало ровно на три недели, а потом я начинала тяготиться этой открыточной красотой. Набережные уже не выглядели столь уж чистыми, знаменитые парижские клошары — живописными, а вечные бездельники за столиками уличных кафешек на Монмартре начинали раздражать своей пустой болтовней и местечковым пафосом. Видимо, не приспособлена я для жизни в этой сказочной стране голодных художников и романтичных любовных историй а-ля «Собор Парижской богоматери».

— Ты будешь жалеть об этом, Муля! — рыдающим голосом кричала в трубку мама. — Это ты просто в порыве чувств, на нервах… Опять поспорила там с кем-то? На что спорила-то? Опять на бутылку шотландского виски? Или на блок красных «Филип Моррис»?

— Нет, мамочка, я ни с кем не спорила, — бубнила я, — это только мое решение. Я уже взрослая, мама!

— Муля, — трубку перехватил отец, — Мумулечка, родная, мы просто очень за тебя волнуемся. Да и не виделись уже так давно… Очень хочется тебя обнять. Мулик, доченька, может все-таки приедешь к нам? Я знаю… знаю, что ты не прониклась любовью к исторической родине твоего папки. И все же подумай еще, дочка, ради нас с мамой.

Папка… Я уже кусала губы и готова была разреветься. Но у меня хватило сил ответить:

— Папочка, миленький, я вас очень-очень люблю. Но… можно я сделаю так, как решила? Я хочу попробовать сама. Простите меня.

Отец вздохнул, помолчал и наконец произнес:

— Ну что ж… Чему быть — того не миновать. Позвони как доберешься. А куда именно едешь?

— В глубинку, в сторону Сибири. Точнее пока не скажу, пусть будет сюрприз, — неловко пошутила я.

— Ну ладно. Будем ждать твой сюрприз. Целуем тебя, Мулечка. Удачи!

Папа… Он всегда такой спокойный, разумный. Весь шум в нашей семье был от мамы. Она и наорать могла, и повизжать, и вообще шикарно поскандалить, если считала нужным. Я думаю, выдержанный характер моего папы — это его наследственная черта от далекого предка, француза Базиля Ларти́ка, который застрял в ужасных русских снегах в 1812 году, да так и остался жить в России. Смирился с судьбой, обрусел, стал Василием и научил своих детей спокойно принимать любые повороты в жизни. Только фамилию сохранил и передал потомкам — Ларти́к. Я читала, что такие фамилии, с Ла- в начале, характерны для Нормандии и Северной Франции. Так что я — потомок самого настоящего, чистокровного француза.

Мулей меня называли только родители. Они когда-то вместе посмотрели фильм «Подкидыш» и были в восторге от актеров, от девочки Вероники Лебедевой, сыгравшей главную роль. Вся страна тогда начала повторять фразу персонажа Фаины Раневской «Муля, не нервируй меня». И папа первый назвал меня Мулей. Это смешное домашнее имя легко прижилось.

Даже мама стала звать меня Мулей. Хотя когда я родилась, именно мама настояла, чтобы меня записали в роддоме, а потом и в ЗАГСе как… Кармен. Мама обожала новеллу Проспера Мериме про роковую красавицу и бесстрашных контрабандистов. Потом папа дал ей послушать пластинку с записью оперы «Кармен» на французском, и мама «умерла» от страстной хабанеры: «У любви как у пташки крылья…».

Так что выбор имени для дочери был однозначным — Кармен, и точка. А что? Кармен Антоновна Ларти́к — звучит. А кто скажет «нет», получит по лбу. Для всех остальных, для друзей и знакомых я просто Кира.

Самолет пошел на посадку. Стюардесса прошла по салону, проверила, все ли пристегнуты. Я судорожно глотала слюну, мусоля во рту очередной мятный леденец. Я ненавижу мятные леденцы, но в полете меня моментально укачало и только эти противные «сосачки» помогали мне справиться с тошнотой хотя бы отчасти. Я даже порадовалась, что обошлось без рвоты и пакетиков. Самолет снижался, в иллюминаторе побежали полосы разметки, силуэты других самолетов, стеклянные стены аэровокзала. «Полет окончен! Счастливого пути, дорогие товарищи! Пожалуйста, не забывайте ручную кладь», — мелодичным, поставленным голосом сообщила стюардесса.

На ватных ногах, бледная от тошноты, я протопала в здание аэровокзала и встала у ленты транспортера, высматривая свой чемодан, раскрашенный под божью коровку. Потом, уже с чемоданом, пришлось ломануться в дамский сортир, где меня славненько вывернуло, до печенок. Пришлось сесть на чемодан и отдышаться, а потом я старательно умылась, подкрасила бесцветные губы и щедро накидала махровой туши на ресницы. Придя в себя, я вышла в пассажирский зал. Я уже жалела о своем решении. Я готова была первым же самолетом рвануть обратно в Москву.

Дурная голова ногам покою не дает. Если я сейчас позвоню родителям и скажу, что передумала, то, уверена, уже через сутки я буду сидеть с ними в уличном кафе и хрумкать горячие круассаны, есть сыр и запивать ароматным кофе, и мама будет пытаться подлить мне в чашку сливок.

Я застыла, тупо пялясь на свое отражение в стеклянном окошке киоска Союзпечати. Нет, назад нельзя. По крайней мере не сейчас, не сразу. И кофе со сливками я терпеть не могу. Я люблю просто черный кофе.

Из аэропорта до города сорок минут на маленьком жестком автобусике, прозванном в народе «таджичкой», потом на трамвае до автовокзала. Там еще три часа ожидания и еще два с половиной часа езды в междугородном автобусе «Турист», в мягком анатомическом кресле. Я проспала почти всю дорогу. Когда открыла глаза и посмотрела в окно, увидела длиннющий белый транспарант с большими красными буквами «Привет советским воинам-освободителям от немецко-фашистских захватчиков!».

— Привет, захватчики, — проворчала я, собираясь потереть заспанные глаза. Но вовремя вспомнила, что у меня же ресницы накрашены. — Руки бы вырвать тому, кто составил текст для этого транспаранта. Что за придурок! Надо ж было тире ставить после «воинам», а то получается, что немецко-фашистские захватчики радостно шлют нашим воинам кокетливый привет. Идиотизм…

Автобус подрулил к маленькому зданию из красного кирпича, остановился и с шипением открыл дверь салона. Я поправила сумку-котомку через плечо, взяла в одну руку маленький, но увесистый чемоданчик с пишущей машинкой, второй рукой подхватила свою «божью коровку» и храбро шагнула из теплого автобуса в новую жизнь, прямо в самую середину огромной мутно-серой лужи. В славном провинциальном городке только что закончился настоящий летний ливень, а я и не заметила, проспала.

Белые лаковые туфельки на блестящей черной платформе тут же ушли на глубину, пискнув «sos» мелкими пузырьками. Подол светлого джинсового пальто окрасился серыми разводами. Чистой осталась только юбка, потому что была мини и скрывалась под летним пальто. Зашибись… Я стояла посреди огромной лужи и в своих импортных цветных шмотках, с ярким чемоданом в руке, наверное, выглядела так же нелепо, как Эйфелева башня посреди капустного поля. «Это Родина, сынок», — всплыла в памяти фраза из анекдота про глистов.

Туфли уже не спасти. Но и стоять тут, на радость местным жителям, я не собиралась, мне же надо добраться до конкретных людей, которые должны принять меня на работу и обеспечить жильем. Вот только понять бы, в какую сторону шагнуть из этой чертовой лужи?

Прямо передо мной, подняв ленивую грязную волну, затормозил четыреста двенадцатый «Москвич» горчичного цвета. Из распахнутой дверцы ко мне протянулась мужская рука…

— Девушка, давайте-ка помогу… — услышала я сочный, низкий мужской голос.

Я не успела ответить. Через минуту мой красный чемодан и пишущая машинка покоились на заднем сидении автомобиля, а на переднем сидении я грела свой озябший зад в мини-юбке и мокрые ноги в грязных туфлях. Водитель, серьезный дядька, с кудрявой шапкой седеющих волос, повернул ключ зажигания и вырулил из лужи. «Сейчас он наверняка скажет что-нибудь до тошноты банальное, вроде „откуда такая красота в наших краях“ », — подумала я, поджимая ноги.

— И откуда же такая красота в наши края залетела? — спросил дядька. Оценивающий взгляд его синих глаз сверкнул веселым любопытством. — Куда прикажете отвезти?

— Красота из Москвы, — как можно более невозмутимо заговорила я. Пусть не думает, что смутил меня своими банальностями. Я к таким подкатам еще в интернате привыкла. — Огромное вам спасибо, товарищ… не знаю вашего имени…

— Николай Петрович, — тут же подсказал он. — Меня зовут Николай Петрович. А вас?

— Меня зовут Кира. Если вам не трудно, Николай Петрович, подвезите меня куда-нибудь поближе к вашему радиозаводу. Мне очень нужно успеть, пока там начальство домой не ушло, — просто и дружелюбно говорила я, словно это был мой старший брат или отец, заботливый и добрый. Никакого женского кокетства. Я знаю, такой тон сразу переключает самецкий инстинкт охотника на инстинкт защитника и «помогатора», активирует во взрослых мужчинах отцовское чувство. Сработало.

— Так вы к нам на работу? Ну да, поздновато получилось, но ничего, сейчас поднажмем… Авось успеем, — интонация Николая Петровича моментально смягчилась, в голосе появилась отеческая теплота. Он вдавил педаль газа и рванул по мокрым улицам, мастерски лавируя между огромными лужами и забрызганными грязью автобусами.

Я пыталась рассматривать улицы, по которым мы ехали, но ничего толком не успела разглядеть. «Москвич» лихо промчался по бетонному мосту над бурной, тёмной рекой, усыпанной пенными барашками, проехал еще немного и по-киношному припарковался прямо перед проходной — одноэтажным кубиком, окрашенным в розовый цвет, с белыми квадратными колоннами на входе и ярким фонарем над дверью.

— Посидите минутку, Кира, я сейчас с проходной позвоню, узнаю, на месте ли начальство, — сказал мой из-лужи-спаситель, выскочил из машины и, перепрыгнув сразу три ступеньки крыльца, влетел в розовый домик.

Я с интересом наблюдала. Дяденька взрослый, лет сорок с хвостиком, наверняка, а может и полтинник уже, а какой прыгучий! Передо мной, что ли, форсит? Ну-ну. А может местный спортсмен? Потом узнаю. Мне же в этом городе жить, как минимум, целый год. Хотя обычно по распределению нужно отработать три года, но… у меня же такой папа… Я улыбнулась собственным мыслям.

За высоким решетчатым забором, от ворот проходной, в глубь заводской территории шла широкая асфальтовая дорога, по краям ровные тротуарчики для пешеходов, вокруг ухоженные клумбы, очерченные бордюрчиками из белого силикатного кирпича. Высокое, в шесть этажей, здание администрации радиозавода перекрывало вид на заводские и служебные корпуса и сверкало закатным золотом в широких оконных рамах. Пара мужчин на крыльце заводоуправления курила и переговаривалась, поглядывая в сторону проходной.

Только бы застать начальство, а то придется ночевать на местном автовокзале, если только он не закрывается на ночь. Вряд ли в этом захудалом городишке есть гостиница, а если и есть, то там, наверняка, типичная гостиничная чумка под названием «Мест нет». От этих мыслей мне стало тоскливо. Но я тут же вспомнила, что у меня есть вариант на «всякий пожарный» — прийти в редакцию местной городской газеты и попросить помочь с ночлегом «товарищу из Москвы». Обычно в газетной редакции обязательно кто-нибудь работает вечером, у журналистов ненормированный рабочий день. Я уверена, местные собратья по перу не дадут пропасть коллеге, тем более мне всего-то одну ночь перекантоваться. А завтра я прямо с утра заявлюсь к начальнику завода и сама решу все свои вопросы. Интернатская жизнь научила меня быть очень самостоятельной.

Мой новый знакомец вышел из розовой проходной и, сияя широкой улыбкой, подошел к машине. Распахнул дверцу и подал мне руку. «Галантерейный», однако, кавалер.

— Кира, прошу… Вам повезло, начальство еще не ушло. Вас ждут, — он кивнул в сторону административного корпуса. — Ваши вещи я оставлю у контролера на проходной, не волнуйтесь, присмотрят. Контролера зовут Зоя Ивановна. А вам надо будет подняться на четвертый этаж, кабинет четыреста восьмой. Идемте.

Я вышла из машины, одернула замызганное джинсовое пальто, поправила сумку на плече и пошла к проходной. Николай Петрович легко шагал за мной, с моими чемоданами в руках. Внутри проходной пахло какой-то травой и обувным кремом, за стеклянным окошком сидела седая бабулька в очках с толстыми стеклами и исподлобья наблюдала за нами.

— Зоя Ивановна, добрый вечер, — вежливо поздоровалась я и улыбнулась. — Можно пройти?

Бабулька встрепенулась и без тени улыбки, но и без недовольства ответила:

— Паспорт покажите и проходите. Куда дальше-то знаете?

— Да, спасибо, мне уже все объяснили.

Я развернула паспорт и прижала к стеклу, Зоя Ивановна привстала из-за стола и внимательно рассмотрела документ. Потом кивнула, нажала нужную кнопочку, и металлическая калитка проходной открылась, пропуская меня. Я оглянулась. Николай Петрович шагнул в комнатку к контролерше, послышался тихий стук чемоданов.

— Еще раз большое вам спасибо, Николай Петрович, — с чувством сказала я. — Всего вам доброго.

— Не за что, — ответил он. И в его синих глазищах снова сверкнуло мужское любопытство. — И вам всего доброго, Кира.

Я выпорхнула с обратной стороны розового кубика и быстро зашагала по тротуарчику к заводоуправлению.

В четыреста восьмом кабинете меня встретил плотный приземистый мужчина, с залысинами, широкие темно-синие подтяжки удерживали немного мятые брюки на его солидном брюшке. Мне повезло еще раз, поскольку это оказался первый заместитель директора завода, товарищ Любимкин, Петр Петрович. После обязательных любезностей я выложила перед ним направление из института и сходу заявила, что мне нужно место в общежитии, иначе придется провести эту ночь на улице. Товарищ Любимкин слегка оторопел от моего напора, но кажется еще больше — от моего внешнего вида. Еще бы, глазастая деваха, бледная как смерть, волосы черные по плечам разметались, в замызганном джинсовом пальто и серых «носочках» из засохшей грязи, через плечо джинсовая сумища-котомка с бахромой и портретом Че Гевары. Неземная красота!

Заместитель застыл на секунду, а потом начал набирать какой-то номер на телефоне. Я услышала длинные гудки в трубке, потом глухой щелчок и громкое «да».

— Лида, не кричи так, оглохнуть же можно, — вместо «здравствуйте» ответил Петр Петрович. — Я к тебе сейчас девушку отправлю, она приезжая. Ты найди ей комнату…

Трубка начала орать противным женским голосом. Любимкин поморщился, отведя руку с трубкой в сторону, и как только собеседница замолкла, снова заговорил:

— Будя орать-то… Знаю… Знаю, ага… Обещал, так сделаю! Короче, девушка к нам на завод по распределению. Так что давай, пошевелись там. Ей ночевать-то надо где-то, ай нет? Не на улице же… Ну да, оформим все завтра, прямо с утра. Ну все. Все.

Он положил трубку, вздохнул тяжело и поднял на меня усталый взгляд.

— Вот что… э-э… — он снова глянул в листок с направлением, — Кармен Антоновна… м-да…

— Можно просто Кира, — быстро подсказала я.

— Ага… Кира. В общем, сегодня уже никого на месте не застать из начальства-то, а завтра приходите утром, всех застанем и все решим. Вот вам записка для комендантши, ее Лидия зовут, да. Она вас сейчас заселит, а завтра все оформит как положено. На проходной спросите, как к женскому общежитию пройти, вам там скажут. А теперь идите, отдыхайте, Кармен Антоновна, просто Кира. До завтра.

Он протянул мне широкую ладонь, я с чувством пожала ее обеими руками.

Недовольная комендантша Лидия определила меня на ночевку… в неработающую постирочную. Мне предстояло спать в ванне. Но я так устала за этот бесконечный день, что мне было наплевать. Все вопросы я буду решать завтра. А сейчас, наскоро ополоснувшись в душевой, я вскипятила маленьким кипятильничком стакан воды, заварила себе слабенького чаю, зажевала маленькую круглую булочку, оставшуюся с самолетного перекуса, и завалилась спать в большую чугунную купель, на толстый, мягкий полосатый матрас. «На новом-новом месте приснись жених невесте», — машинально подумала я, проваливаясь в сон.

Никаких снов я не увидела. Утром привычно проснулась под писк своего любимого будильничка, маленького, в круглом металлическом корпусе, покрытом голубой эмалью. Мне его папа подарил. Неубиваемый и надежный, с золотыми стрелочками и красивыми четкими цифрами, которые мягко светились в темноте бледно-зеленым.

Я не сразу сообразила, где нахожусь. Белый кафель вокруг, желтые разводы на потолке, покрашенном масляными белилами, пара узких форточек с мутными стеклами, по стенам тонкие трубы, тоже белые, и зачем-то торчат краны, а под ними на полу ржавые пятна. Я что, в психушке? Или это баня? Мысль о том, что я снова в интернате, что меня заперли и забыли в помывочном блоке, который уже несколько месяцев как закрыт на ремонт, сковала тело ужасом. И все это я прожила за секунды, прежде чем вспомнила, что я, вообще-то, в другом городе и ночевала в постирочной в женском общежитии радиозавода. Ага. Пора вставать, меня ждут великие дела!

Сегодня мне предстояло общаться с разными начальниками, поэтому никаких мини-юбок и джинсовых котомок. Деловая белая блузка на пуговках, синяя прямая юбка на два пальца ниже колена, черные туфли-лодочки на среднем каблучке, в руках сумка-портфель со всякими бумагами и нужными мелочами типа блокнота, ручек и прочего. Волосы собрала в простой хвост. Косметики минимум, так, обозначить темно-синим карандашом глаза, подкрасить реснички ленинградской тушью-плевалкой и добавить губам девичьей нежности светлой розовой помадой. Ах да, еще пару капель духов, демократичных.

Наша домработница Зина, помогая мне собираться в дальнюю дорогу, сунула в чемодан пузыречек своего любимого «Ландыша серебристого». Спасибо, Зина, добрая ты душа. Мама подарила ей на день рождения флакончик настоящих французских духов, но Зина ими не пользовалась, только любовалась на красивую коробочку, иногда открывала ее, нюхала и цокала языком в восхищении. А в жизни так и продолжала пользоваться «Ландышем».

Ну, вперед и с песней!

Петр Петрович, заместитель директора, в этот день был моим «великим кормчим», представил меня кому следует, на вопросы, по большей части, отвечал вместо меня. Когда мы шли по коридору в очередной кабинет, я аккуратно спросила его, почему он так делает. Любимкин ответил, пыхтя:

— Да имя у тебя странное, понимаешь. Я уж лучше сам тебя представлю, чтобы народ-то не пугать. Пускай ты там по паспорту вся такая… как нерусская, а наши тебя теперь запомнят как Киру. Нормальное же имя, е-мое.

— Нормальное, — тут же согласилась я. — Спасибо, товарищ Любимкин.

— Да чего там… все путем, — Он расплылся в довольной улыбке. — Да так и быстрее получается. А то начнется всякое: «откуда такая красота», «вы что, иностранка» и прочая чушь. А так-то я сам четко, как в армии, сразу докладываю, и никаких, понимаешь ты, вопросов нет.

Он буквально за ручку привел меня в отдел кадров и посадил перед строгой дамой-инспектором и велел затем уже самой явиться пред светлые очи комсомольского бога, в горние выси кабинета заводского комитета комсомола на шестом этаже заводоуправления. Я поклялась уставом ВЛКСМ. Дама-кадровик хихикнула.

Уладив бумажные дела, я добралась до комсомольского бога уже перед самым обедом. Постучала в дверь кабинета и зашла, не дожидаясь ответа. Большая, вытянутая пеналом комната, вдоль стен разные стулья, справа от входной двери большой портрет Ленина, а на противоположной стене карта города и вырезанные из журналов фотографии кубинцев Фиделя Кастро Руса и Эрнесто Че Гевары, пышноволосой американки Анжелы Дэвис, чилийских товарищей Альенде и Корвалана, словом, весь патриотический иконостас. А ещё несколько красных вымпелов за успехи и победы заводских комсомольцев. Выглядело все это так, как будто Владимир Ильич любуется этой выставкой достижений молодежно-патриотического хозяйства и именно поэтому так по-доброму улыбается и щурит глаза на портрете.

Во главе длинного стола сидел рослый белобрысый парень, читал какие-то бумаги и черкал в них карандашом. Он поднял голову и замер, вертя карандаш в пальцах.

— Вы к кому? Я не принимаю, у меня обед через… — он глянул на круглые часы на стене, — четыре минуты.

— Здравствуйте… — я оглянулась на табличку на входной двери, — товарищ Алфеев Вэ Эм, председатель завкома вээлкаэсэм. Меня зовут Кира, я из Москвы, журфак МГУ. Прибыла в ваше распоряжение. С сегодняшнего дня зачислена в редакцию заводской многотиражной газеты «Пульс Маяка» штатным сотрудником. — Я посмотрела на часы. — Одна минута пятнадцать секунд.

Карандаш со стуком выпал из руки председателя завкома.

— Кира из Москвы… — повторил он задумчиво. И тут же бодренько добавил — А-а… Здравствуйте! Отлично! Обедать идете?

— Иду. Буду благодарна, если покажете, где тут у вас столовая. Я ужасно проголодалась, — добавила я с обезаруживающей, мультяшной улыбкой и захлопала ресницами.

— Меня Виталий зовут, Виталий Михалыч. Идемте, товарищ штатный сотрудник. По дороге и познакомимся поближе.

Комсомольский бог оказался нормальным парнем, с чувством юмора. Пока я ела, он рассказал про заводскую многотиражку, про то, что некому толком писать о комсомольской жизни предприятия. Про то, как городская газета переманила к себе единственную настоящую журналистку из заводской редакции, и что теперь эта журналистка вообще замуж выскочила и вот-вот в декретный отпуск уйдет. Короче, писать некому, а надо. И заводу надо, и городу надо.

— Так что пахать тебе, Кира, не перепахать, — оптимистично закончил он и взялся за стакан с компотом из сухофруктов.

— За тем и приехала, — ответила я. — Где еще опыта набираться, как не в глубинке? А работы я не боюсь.

— Это хорошо. Только ты же замуж выскочишь через год, и привет. Опять нашу многотиражку лихорадить начнет.

— С чего это? — Я искренне удивилась. — И в мыслях такой ерунды нет.

Виталий только грустно усмехнулся.

— Это ты сейчас так говоришь. Все так говорят. А потом, глядишь… а специалист уже не специалист, а чья-то жена, да еще на сносях. У нас тут места такие… женильные, — он загадочно улыбнулся. — Спорим, что через год замуж выйдешь?

Теперь уже я застыла с открытым ртом. Чего? Места какие? Женильные⁈ ' «Чур меня, чур!» — возрыдал Борис Годунов'. Я улыбнулась в ответ.

— Нет, товарищ председатель завкома, не буду я с вами на такие темы спорить. Места, понимаешь ли, у вас женильные… «Ха-ха» три раза! Но словечко это я себе запишу.

— Что у тебя с жильем? — спросил уже серьезно Виталий.

— Все в порядке, шеф, ночую в постирочной.

— Где⁈ Да что они там все, сдурели, что ли? Вот я поговорю с комендантом… У нее же бронь горкомовская есть, как раз для таких, как ты, для приезжих специалистов с высшим образованием. Вот, блин!

Он не удержался и стукнул кулаком по краю стола. Посуда на наших подносах подпрыгнула, жалобно звякнули ложки с вилками.

— Виталий, хочешь приличное ругательство? Чтобы даже при дамах можно было высказаться?

— А такое есть?

— Ага, мы ж московские, у нас все ругательства такие. Короче, когда припрет, не «блинкаешь», а интеллигентно так восклицаешь: «Джентльмены, какого Диккенса⁈». Или на французский манер: «Месье, какого Вольтера⁈».

— Годится.

Виталий снова заулыбался, мы понимающе пожали друг другу руки. А я подумала, что с таким председателем комсомольского комитета я точно сработаюсь.

Обед закончился, и мы с Виталием шли из столовой обратно.

— Что у тебя еще осталось недооформленного? — спросил он.

— Собственно, заявления я все написала, приказ уже подписан, пропуск будет готов к концу дня. Остается медосмотр. Петр Петрович сказал, что я могу взять один день на это дело, с разрешения главного редактора, конечно.

— Ну так не тяни с этим. А главред — мужик нормальный, на медосмотр отпустит. Идем-ка сейчас к вашему коменданту. Надо тебя в человеческое жилье переселить. Ну, Лидия… вот баба поперёшная! Язва прободная… Чего удумала! В постирочную! Сама бы поспала в ванне, посмотрел бы я на нее… Какого Диккенса⁈

«Горкомовская бронь» оказалась просторной угловой комнатой на последнем, четвертом этаже, с двумя окнами, с туалетом и даже душем. В маленькой прихожей встроенный шкаф для одежды. Но самый шик был в том, что в комнате был телефон. Вот это было просто замечательно! У меня же теперь ненормированный рабочий день, может понадобиться что-то согласовать даже поздно вечером или очень рано утром, а на первый этаж к общему телефону-автомату не набегаешься.

— А междугородный звонок отсюда можно? — спросила я.

— Только по области. А если надо в Москву, то только с городского Узла связи, — объяснил Виталий.

Этим же вечером я добралась до переговорного пункта на Узле связи и заказала звонок домой, в московскую квартиру, где у телефона дежурила наша домработница Зина. Пока телефонистки запрашивали канал на Москву, я читала городскую газету и экземпляры заводской многотиражки. Городская газета называлась «Камень Рабочий», и меня почему-то это название ужасно смешило. Хотя умом я понимала, что в свое время, в начале века, такое название местным большевикам казалось очень правильным, говорящим. Газета с историей, с судьбой, менять название теперь было бы уже как-то нелогично, даже неправильно.

— Москва, вторая кабина! Москва! Вторая кабина! — услышала я голос барышни-оператора, подскочила и буквально ворвалась во вторую кабину. Схватила трубку, а там уже причитает сквозь слезы наша милая домработница:

— Але! Але, Муля! Тебя не слышно!

— Зиночка, миленькая, я здесь! Я тебя слышу хорошо! — от волнения я тоже закричала в трубку. На том конце громко вслипнули. — Зина, у меня все хорошо, — заговорила я уже спокойнее, — не плачь, пожалуйста. Я долетела нормально, потом автобусом доехала. И представь себе, меня на вокзале встретили на машине и прямо до места довезли, — приврала я. — Так что вы все зря волновались, так маме и передай.

Зина, видимо, успокоилась и заговорила уже без всхлипов:

— Маменька твоя шибко переживает, ты же у нас к комфорту привыкшая, а там хотя бы горячая вода-то есть?

К комфорту? Зина, добрая душа, забыла уже, видимо, про мое житье-бытье в интернате да в студенческой общаге. Это дома у нас комфорт, опять же Зиниными стараниями, ведь мы сами бывали там только наездами да набегами на выходные. Так что, не так уж я избалована.

— Зиночка, ты маме передай, что у меня в общежитии совсем отдельная комната, с душем и туалетом. И кровать удобная, и шкаф для одежды есть. Так что у меня все хорошо.

— Вот ты сама родителям-то и пропиши все, как есть, — сказала Зина.

— Я напишу, обязательно напишу, — ответила я. — Просто ты-то им прямо сегодня сможешь все передать, а письмо когда еще дойдет. Но я все подробно напишу, честное слово

Потом я попросила Зину собрать и выслать мне посылкой теплые вещи. Лето уже перевалило за середину, того гляди дожди начнутся и станет прохладно. Ну, и еще разное, по мелочи.

— Город-то хоть большой? Приличный? Как называется?

— Да я же только первый день здесь, — отвечала я. — Так что город толком еще не видела. В выходные погуляю, осмотрюсь. Знаю только, что город старинный, еще в семнадцатом веке заложен, вокруг первого местного завода.

— А как называется? — оживилась Зинаида.

— О, название замечательное, — я улыбнулась, — Камень Верхний. Представляешь? Такое вот название. А речка вообще называется Иштарка, почти как египетская богиня.

Я представила, как сейчас у Зины округляются глаза и отвисает челюсть. Она очень любит уральские сказы Павла Бажова, так что для нее эти названия звучат, как волшебный заговор. В трубке повисла пауза.

— Алло, Зиночка! Ты пропала. Не слышу тебя, — поспешно переспросила я.

— Ты не путаешь? — услышала я в трубке странно изменившийся голос.

— Нет, конечно. Так и называется — Камень Верхний. Такое ни с чем не перепутать, — радостно выпалила я.

— Заканчивайте, — влезла в разговор телефонистка, — линия перегружена.

— Да-да, девушка, — поспешно отозвалась я. — Зинуля, миленькая, целую тебя! Маме с папой передавай приветище! Я скоро пришлю подробное письмо!

Что ответила Зина, я уже не услышала, нас разъединили. Ну и ладно, о главном мы договорились, а остальное все письмом.

Не люблю я медосмотры. А кто их любит? Я настроилась потратить весь день на сиденье в очередях в местной поликлинике, но, к счастью, все оказалось намного проще и веселей. Поскольку у меня было направление от предприятия, участковый терапевт, который прикреплен к радиозаводу, быстро провел меня по кабинетам основных специалистов и выдал направление на анализы, которые мне нужно будет сдать завтра утром. Единственный врач, к которому в этот день мне не удалось попасть сразу, это был гинеколог. Оказалось, что дамский доктор начнет прием только после шести часов вечера.

И вот я снова пришла в поликлинику, уже вечером. В коридоре, у двери кабинета гинеколога, стену украшал типовой плакат, на котором упитанный, розовощекий малыш-амурчик смотрел на всех строгими глазками-пуговками, хмурил домиком милые бровки и изрекал, грозя пухлым пальчиком: «Дорогие тети, дяди, скажем НЕТ случайной связи!». Под плакатом, на длинной кушетке, сидели несколько будущих мам в разной степени беременности.

Из-за двери выглянула медсестра и спросила:

— Кто по медосмотру? Зайдите.

Я встала и храбро шагнула в сияющее логово «бабоведа». Не то, чтобы я боялась этого врача… нет, просто воспоминания о последнем визите, тоже по медосмотру, еще в вузе, прогнали по спине волну нервных мурашек и заставили живот сжаться. Слишком неприятные остались впечатления от холодных инструментов, от жестких пальцев и надменной речи той врачицы. Уж не знаю, кому она хотела отомстить в тот день, но все девчонки из нашей группы ойкали за дверью ее кабинета, а те из нас, кто ждал своей очереди в коридоре, постепенно леденели от надвигающегося ужаса. Бр-р-р…

Гинеколог оказалась женщиной средних лет, красивой, яркой, как заграничная киноактриса, в туфлях на высоком каблуке. Я приготовилась терпеть циничные замечания и жесткие прикосновения. Но врач была вежлива и спокойна, а руки у нее оказались теплыми, чуткими и быстрыми. Я и мявкнуть не успела, как она уже отошла от меня и сняла перчатки.

— Половая жизнь регулярная? — спросила она, заполняя мою карту.

— Нет.

— Как часто? Партнер один или больше? — уточнила она.

— Нет ни партнера, ни половой жизни, — честно ответила я.

— Но… вы не девственны, — аккуратно заметила гинеколог.

— Это было давно и случайно, — я попыталась иронизировать.

— Понятно. — Врач и бровью не повела. — Я должна вас информировать о способах контрацепции и профилактики заболеваний, передающихся половым путем. Возьмите буклет, там вся информация.

Медсестра открыла ящик стола и выдала мне цветной буклетик с многообещающим заголовком «Чистая любовь — чистая семья — чистая жизнь».

— Жалобы есть? Вопросы? — Она подняла на меня внимательные светло-карие глаза.

— Вроде нет, ни жалоб, ни вопросов.

— Вы в курсе, что у вас загиб матки?

Мои брови поползли вверх.

— Мне никто об этом не говорил, — промямлила я растерянно. — Это опасно?

— Нет. Но зачать с такой геометрией довольно сложно.

— И что мне с этим загибом делать?

— Если не беспокоит, то ничего. Но когда соберетесь зачать ребенка, приходите, разогнем, — ответила врач и переглянулась с медсестрой. Та в ответ коротко улыбнулась. — Вы же к нам из Москвы приехали, да?

Я кивнула.

— А родители откуда родом? — продолжала спрашивать гинекологиня, как бы между прочим.

— Мои родители москвичи, — ответила я. — А что?

— Ничего. Просто любопытно.

Она кивнула медсестре, та шлепнула в формуляр медосмотра штампик со словом «гинеколог» и поставила дату. Врач расписалась и отдала мне.

— Всего доброго, Кармен. И скажите там, чтобы следующая зашла.

Я поблагодарила и вышла из кабинета, ужасно довольная тем, что все прошло так легко и быстро. Приятная женщина эта врач-гинеколог, надо запомнить, как ее зовут. Я оглянулась на табличку на двери — «Врач А. Ф. Люсинская». Отлично. Запомню.

Август — сентябрь 1976 года

Утро субботы началось как обычно — пара бутербродов с маслом и сыром, чашка крепкого черного чаю, пишущая машинка, гора бумаг и рабочий блокнот, ведь в понедельник мне нужно сдавать тексты в заводскую и в городскую газеты. Все, что не касалось работы, осталось за порогом комнаты. Эту привычку переключаться я выработала еще на журфаке, совсем как советский разведчик Штирлиц из фильма «Семнадцать мгновений весны» развил у себя способность спать по двадцать минут, «это был рефлекс, выработанный годами».

Стуча по клавишам и шурша бумагой, я не заметила, как пролетели выходные. А с понедельника снова окунулась в журналистскую рутину. Так пролетела неделя, затем вторая. За окнами солнечный теплый август сменился благодатным сентябрем. Я отправила родителям очередное пухлое письмо, в котором расписывала красоту осенних улиц и бульварчиков, тронутых едва заметной позолотой начинающейся осени. Накатала целую оду местной реке Иштарке, которая в конце августа сменила бурное течение на плавное, тихое полотно вод, стала уютной и романтичной. Про поход в местный ДК на танцы, а тем более про знакомство с местным «казановой» я писать не стала, незачем такой фигней занимать душевное пространство письма к самым близким и любимым людям.

В редакции городской газеты «Камень Рабочий» меня обрадовали новостью: у них в редакции две журналистки каждую осень и зиму выпадают из рабочего процесса, потому что у них маленькие детки, которые начинают регулярно сопливить, простужаться и грипповать, поэтому их мамы-журналистки не вылезают из больничных и «справочных». Значит часть их работы мне придется взять на себя. Только бы самой не заболеть, а то ведь за осенью придет зима, самое гриппозное, противное время. Значит, буду стараться не заболеть.

Сегодня у меня задание от городской газеты — написать очерк о местном молокозаводе. Я доехала до него на трамвае, да, вот так прозаично, без всяких пересадок и блужданий по городским окраинам. На проходной показала свое журналистское удостоверение, контролер позвонил куда надо, получил подтверждение и объяснил мне, как пройти к начальству.

Через широкие ворота въезжали и выезжали машины с желтыми цистернами, фургоны с синей надписью «Молоко» на боку, грузовики со стопками металлических сетчатых ящиков, в которых позвякивали пустые бутылки. И тут до меня дошло, что же так сильно смущало меня по первости в здешних продуктовых магазинах: в них не было бумажных треугольных пакетов с молоком. В этих краях молоко продавалось в стеклянных бутылках по пол-литра и литровых, с крышечками из белой плотной фольги. На кефире фольга была зеленая, на ряженке красная, а на сливках белая с голубыми полосками. А я-то, наивная столичная барышня, жила в полной уверенности, что весь Советский Союз пьет молоко исключительно из треугольных бумажных пакетов.

Удивляясь собственной наивности, я зашла в двухэтажное здание управления молокозавода и поднялась в кабинет директора. В просторной приемной были две двери — в кабинет директора и в кабинет заместителя. Секретарша, холеная, аппетитная блондинка с барашковыми кудрями и кроваво-красным маникюром, указала пальчиком на дверь заместителя:

— Вам туда.

Я постучала, услышала в ответ «да-да, войдите» и толкнула дверь с табличкой «Н. П. Блинов. Заместитель директора». Если бы здесь сейчас оказался мой одногруппник, мотоциклист Валерка, он бы точно выдал что-нибудь вроде: «Святые моторы! Твою ж канифоль в маслопровод!». Но я не Валерка, поэтому только и смогла, что мысленно пискнуть: «Какого Диккенса⁈».

Из-за большого начальственного стола навстречу мне поднялся… Николай Петрович! Мой синеглазый из-лужи-спаситель на лихом «Москвиче-412» пижонской расцветки. Как говорится, «со свиданьицем вас, барышня». Заместитель директора молокозавода лучезарно улыбнулся и, приветственно раскинув руки, шагнул навстречу.

— Товарищ корреспондент! Кира! Ждем, ждем вас…

Я кивнула, улыбаясь, и протянула руку. Николай Петрович галантно подхватил ее, но не пожал, как я ожидала, а легко коснулся губами тыльной стороны. Хорошо, что я не краснею… Пришлось срочно мысленно одернуть себя и напомнить, что я тут исключительно по делу.

— Николай Петрович, здравствуйте! Мне нужно собрать материал для очерка о молокозаводе, — понеслась я с места в карьер. А ещё подумала, что кудрявенькая секретарша наверняка подслушивает. — Вы могли бы дать мне кого-нибудь в проводники? Мне нужно пройти по цехам, с людьми поговорить. Если это возможно.

— Конечно, конечно. Я бы с удовольствием сам вам все показал, но, сами понимаете, работа. Сейчас организуем…

Он нажал кнопку на большом переговорном коллекторе, в динамике раздался голос секретарши: «Да, Николай Петрович!».

— Таня, разыщите мне сейчас Петренко, пусть зайдет ко мне. Скажите, что это для газеты.

— Поняла, Николай Петрович, сейчас разыщу, — ответила секретарша.

— Ну вот, сейчас будет вам проводник, — улыбаясь, проговорил Блинов. — А пока, может, чаю?

Я чувствовала себя по-идиотски. С одной стороны, держалась по-деловому, как-будто вижу этого человека в первый раз и для меня он всего лишь замдиректора предприятия. А с другой стороны, я четко ощущала, что он так и норовит пробить эту защиту и напомнить, что он мне не совсем уж чужой, спаситель все ж таки, можно сказать, крестный отец, который ввел меня в эту новую жизнь. В общем, дурацкое у меня было ощущение. Поэтому за предложение выпить чаю я ухватилась, как за спасительную подушку, которой можно прикрыть живот.

Как по мановению волшебной замдиректорской палочки, на столе появились красивые чашки с блюдцами, заварничек и сахарница. Как же он выдрессировал секретаршу! Или это не он, а сам директор так ее вышколил? Неважно. Важно то, что я вцепилась в чашку, как в щит. Николай Петрович тем временем рассказывал мне историю появления молокозавода в Камень Верхнем. Я внимательно слушала, кивала и отпивала горячий чай.

Наконец, в кабинет вошла женщина в белом халате и колпаке, рослая, немолодая, без всякой косметики на лице.

— А вот и наша Валентина Игнатьевна, — радушно заговорил Блинов, поднимаясь ей навстречу. — Она будет вашим экскурсоводом и ответит на все вопросы. Валентина, а это вот Кира, журналистка из нашей городской газеты. Помогите ей собрать материал для статьи про наш молокозавод.

И улыбнулся так, что у меня перехватило дыхание, хотя улыбка была предназначена не мне, а Валентине Игнатьевне. Еще бы она не расплылась в ответ! Не знаю, кто бы устоял против такого. Ох, опасный вы человек, Николай Петрович…

Я быстренько подхватила свой портфельчик и зашагала вслед за Валентиной. «Чур меня, чур!» У меня задание, я ж журналист. Но Николай Петрович был бы не Николай Петрович, если бы не умудрился прикоснуться к моей спине, провожая из кабинета. И не просто прикоснуться, а положить теплую большую ладонь аккурат мне между лопатками. Ой, мамочки! Это не мурашки, это стадо бизонов пробежало по моей спине, оставляя на коже вмятинки от острых твердых копыт. Какого Диккенса⁈

Но несмотря на все приемчики матерого ловеласа, я держала лицо и вела себя так, словно ничего такого-эдакого не происходит, ничего я не чувствую и никаких подкатов в упор не вижу. «Я на службе, сэр!».

Валентина Игнатьевна вела меня по коридорам и цехам, показывала и рассказывала, знакомила с работницами, которых называла «молочные феи». Я записывала, фотографировала. Когда набрала нужный объем информации и собралась уходить, Валентина Игнатьевна сделала знак сотрудницам, и мне поднесли пластмассовую корзинку с гостинцами — продукцией молокозавода в маленькой расфасовке, такой вариант пробников, что ли. Я начала было отказываться, но Валентина сказала: «Ну что вы, Кира, это же от чистого сердца». Я смутилась, почувствовала себя неблагодарной сволочью. Подхватила корзинку и с жаром поблагодарила этих чудесных женщин, фей в белых халатах из царства молочных рек и творожных берегов.

Меня проводили к выходу и помахали руками с крыльца. Счастливая, я чуть не вприпрыжку направилась на остановку трамвая. Вот доеду до дома, закроюсь в комнате и как наемся всего этого молочного, вкусного и красивого, да со свежим хлебушком, да с вареньицем. Красота! Люблю свою работу!

Я печатала на машинке очередной текст для многотиражки, прихлебывая из чашки свежую ряженку с молокозавода, и тут мне позвонили.

— Алло!

— Кира, тебе тут письмо передали, — услышала в трубке голос тети Оли, нашей вахтерши, сегодня она дежурила на входе. — Спускайся, забери.

— Да, теть Оля, сейчас спущусь.

Это было обычным делом, корреспонденты многотиражки из цехов и комсомольские активисты часто так передавали мне тексты по работе. Я забрала конверт и поднялась к себе. Но на этот раз в конверте лежала не заметка или копия протокола комсомольского собрания, а абонемент на сентябрь в городской кинотеатр «Ракета». Вот это сюрприз, однако. Я сама на днях думала о том, что надо выбраться в кино, и тут такое предложение, как говорится, в лоб. Я поискала какую-нибудь записочку, но ничего, кроме ленты билетов с датами, номерами мест и временем начала сеансов, в конверте не было.

Первая мысль была, что это мне прислали из завкома комсомола, ответственная за культмассовую работу расстаралась. А может и нет. Я пожала плечами и решила, что не буду ломать голову раньше времени. Все равно, все само выяснится, когда приду в кино в ближайшую дату, а это уже завтра. Тогда и буду разбираться с «подателем сего», как пишут в старинных романах.

Утром я проснулась с тягостным ощущением какой-то необъяснимой безнадеги. Болело лицо. Подушка оказалась совершенно мокрой. Я с трудом открыла глаза. Когда подошла к зеркалу, увидела совершенно опухшее лицо с красными от соленых слез щеками и узкими щелочками вместо глаз. Ни дать ни взять жена Мао Цзе Дуна. Снов в эту ночь я не видела или просто не помнила, что снилось. Только чувство обреченности, неизбежности происходящего заставило поежиться. Мадемуазель, какого Вольтера? Ответа у меня не было.

Как не было и времени копаться в себе. Я занялась привычными утренними делами, а потом работой, и через некоторое время забыла об этом странном состоянии.

Весь сентябрь я ходила в кино на каждый новый фильм, который показывали в кинотеатре «Ракета», и всегда это был последний ряд на последнем сеансе. Алексей сидел рядом, держал меня за руку, а потом провожал. Фильмы заканчивались уже в двенадцатом часу ночи, на последний паром я не успевала, поэтому приходилось идти к бетонному мосту, а это нехилый такой крюк. Думаю, Леха специально купил абонемент на самые поздние сеансы, чтобы провожать меня подольше. С поцелуями не приставал.

Мы обсуждали фильм, говорили о всяких интересных вещах.

— А где ты иностранных слов нахватался? — спросила я.

— Было дело… Когда на флоте служил, попробовал языки подучить, — ответил он.

— Здорово! А где вы плавали?

— Плавает дерьмо в проруби, а моряки ходят, — наставительно произнес Алексей.

— Извини. Так где вы ходили?

— Много где. Я, вообще-то, подписку давал, о неразглашении.

— Понимаю, — сказала я с видом знатока.

— В дружественный Вьетнам заходили, в Японии раз были. Однажды на Кубе стояли целый месяц. Когда в увольнительную на берег отпускали, надо же было с местными как-то общаться, вот и выучил кое-что из разговорника, — объяснял он.

— Понятно. Ты не обижайся, но я сразу чувствую, когда человек знает язык, а когда просто понтуется, — сказала я.

— Да я уж понял, ми корасон, — ответил Леха и хитро улыбнулся.

Когда мы шли по мосту, он загораживал и прикрывал меня, когда мимо проезжали большие, грохочущие грузовики. А на подходе к общежитию я обычно останавливала его и просила не идти дальше.

— Как олень в мультике про Снежную Королеву: «Дальше мне нельзя, девочка», — проговорил Алексей однажды.

Его улыбка была такой печальной, что я не выдержала — встала на цыпочки и поцеловала его в подбородок. Он легко подхватил меня и всего лишь на мгновение задержал в больших, горячих руках, глядя в глаза своими синими озерами. Потом опустил осторожно на землю.

— Пушиночка… — выдохнул он.

Про молокозавод я написала большую душевную статью. Мой начальник, главред многотиражки Борис Германович Шауэр прочитал отпечатанный на машинке текст, вздохнул и посмотрел на меня долгим грустным взглядом.

— Можешь, однако, Кира Ларина, — сказал он. — Надо показать директору, пусть своей начальственной рукой резолюцию изобразит, что, мол, одобряет. И тогда уже оттащишь статью в городскую редакцию. Может еще и премию тебе выпишет. Поняла ль?

Я кивнула, собрала со стола листы с текстом и положила в портфель.

— Я уже с молокозаводом созвонился, тебя там ждут. Дуй прямо сейчас, Кира Ларина. Только не засиживайся там у них, а то знаю я… Как только директор одобрит статью, сразу в редакцию, им еще верстать.

Шауэр снова печально вздохнул и махнул рукой, дескать, иди уже.

На заводе меня встретил лучезарный замдиректора Николай Петрович и сразу увел к себе в кабинет. Я не стала рассыпаться в дежурных любезностях, сразу положила перед ним текст, села напротив и выжидательно уставилась на товарища Блинова. Никакого кокетства. Но у замдиректора, похоже, были другие планы. Он то и дело бросал на меня исподлобья изучающие взгляды, старательно делал вид, что читает статью и даже что-то там чиркает простым карандашом. Но я кожей чувствовала его совсем неделовой интерес. А еще все время пыталась понять, кого же он мне напоминает.

— Ну что ж, — наконец раздумчиво заговорил Николай Петрович, — хорошо получилось. Только я бы вот здесь добавил пару-тройку предложений о роли парткома завода в организации работы и что-нибудь про заботу о коллективе, у нас ведь преимущественно женщины работают.

Я открыла было рот, чтобы поддакнуть, и тут меня накрыла догадка: да они же родственники! Николай Петрович и Алексей — они родственники, отец и сын! Вот откуда это поразительное сходство, эти одинаково синие глазищи с густыми пушистыми ресницами, эти бархатные обертона в голосе. Японский городовой! Как же я сразу-то не сообразила?

Видимо от этих мыслей у меня как-то по-особенному загорелись глаза или, как пишут в романах, «лицо озарилось светом тихой радости». Только Блинов растолковал мою реакцию на свой манер. Он вдруг уставился на меня в упор, его левая бровь дрогнула и приподнялась. Он быстро заговорил:

— Ну что вы так разволновались, Кира? Я ничего особенного не сказал… Ну, это просто само просится в вашу статью… про роль завкома партии… А хотите, я вам помогу написать этот кусочек текста?

Его глаза блеснули хищной синевой.

Ага, конечно! Только вашей помощи мне не хватает для полного счастья. Нептун твою мать… Отец и сын, оба, кажется, запали на меня. Ну, сын-то ладно, молодой, холостой. А батя-то куда разбежался? Он же женатый мужик. Хотя, когда это кого-то останавливало?

Мне вдруг стало так тоскливо… Пришлось сделать вид, что мне срочно нужно попудрить носик. Николай Петрович с явной неохотой выпустил меня из кабинета.

— Кира, так я вас жду сейчас, чтобы доделать статью! — добавил он вслед.

— Да-да, через пять минут, — торопливо пообещала я, выскакивая в коридор.

Стоя перед зеркалом в туалете, я прикидывала варианты дальнейших действий. Самым простым сейчас мне представлялось такое: возвращаюсь, веду себя, как полное бревно, то есть совершенно не замечаю никаких намеков и не чувствую никаких вкрадчивых прикосновений, такая, вся из себя, ужасно партийная, идейная барышня, и все люди вокруг для меня делятся не на мужчин и женщин, а исключительно на товарищей коммунистов и комсомольцев. А что, вполне может прокатить. Обычно, когда я начинала вести себя таким вот образом, это очень быстро начинало раздражать потенциальных ухажеров и они сами отваливались. Но с некоторыми такое поведение может дать совершенно обратный эффект и спровоцировать на решительные действия. А мне этого совсем не надо, «и даром не надь, и за деньги не надь», как говорят герои в сказках Бориса Шергина.

А может так и сказануть ему прямым текстом, мол, не надо меня клеить, вы старый и женатый, и вообще у меня парень есть? Не вариант. Может обозлиться и начать пакостить по мелочи. Запросто.

Какого-то четкого плана я так и не придумала. Только тщательно стерла помаду с губ. Ладно, надо возвращаться, по ходу дела разберусь.

Когда подходила к приемной, увидела, что дверь кабинета Николая Петровича открыта настежь, а сам он стоит рядом с блондинкой-секретаршей Таней и что-то ей диктует.

— Пока ждал вас, Кира, сам тут кое-что набросал, — радостно сообщил Блинов. — Сейчас Таня допечатает, а вы уж потом там вставите в статью, да?

— Конечно, Николай Петрович. Вы очень любезны, — ответила я вежливо.

Он позвонил кому-то из приемной и велел подвезти журналистику Ларину, то есть меня, до редакции городской газеты.

— Сейчас Таня поедет на почту, — заговорил он снова, всем своим видом излучая отеческую заботу, — и вы с ней доедете на заводской машине, прямо до редакции. Вы ведь не против?

— О, нет, конечно же! Большое спасибо!

И я расплылась в улыбке. Ну вот, нормальный же дядька. А я-то уже себе напридумывала черт-те чего.

Все мои тревожные мысли тут же испарились. Вместе с секретаршей Таней я благополучно уехала с молокозавода на комфортабельной заводской «Волге».

Лента билетов в киношном абонементе истаяла, как кубик рафинада в горячем чае. Последний сеанс сентября случился в дождливый, промозглый вечер. Мы шли в обнимку под двумя зонтиками. Алексей приподнимал меня под мышки и переносил через огромные лужи, которые как-то умудрялся разглядеть на темном асфальте в сентябрьской ночи. Я все-таки промочила ноги.

— Кирюша, ну что же ты сапоги-то не купила, — сокрушался Леха. — Утром-то как? В мокрой обуви пойдешь?

Я все собиралась купить себе резиновые сапоги, поняла уже, что без них в этом чудесном городе убитого асфальта не обойтись, и все равно дотянула до последнего. Вот уже сентябрь закончился, а я так и не дошла до магазина.

— Завтра же купи, — потребовал Алексей.

— Я воль, май хер! — ответила я, подобострастно заглядывая ему в лицо снизу вверх.

Мы рассмеялись, и тут он легонько приподнял меня, прижал к груди и поцеловал, долго и нежно. У меня закружилась голова.

— Не будешь больше кусаться? — спросил он шепотом, оторвавшись от моих губ.

Я только помотала головой, и он снова припал к моему рту и целовал так, что время перестало существовать. Мне казалось, этот поцелуй никогда не закончится, мне этого хотелось. Ой, мамочки…

Не знаю, сколько прошло времени.

Когда я нажала кнопку звонка на входе в общежитие, вахтерша, отпирая дверь, ворчала, что «совсем обнаглели девки, раньше хоть к часу возвращались, а нынче ни в какие ворота».

В письмах родителям я писала о чем угодно — о погоде, о том, во что одеваюсь, о причудах местной природы и осеннего города, о работе и встречах с разными людьми. Обо всем, кроме того, что у меня появился парень. Почему-то я не могла, не хотела об этом писать. И сама себе не могла объяснить, почему мне так важно оставить это пока что в тайне.

Ноябрь 1976 года

После концерта на седьмое ноября, кажется, весь Камень Верхний наговорил мне комплиментов. Это было очень приятно, чего уж там. Последний раз столько внимания и восхищения я получала, наверное, только в детском саду, когда на очередном утреннике плясала в костюме матрешки или снежинки. А один раз была даже в костюме северного оленя, танцевала под песню Кола Бельды про север.

«Славичи» предлагали стать у них вокалисткой, режиссер народного театра Любовь Васильевна предложила попробовать себя в ее спектакле, а в заводском комитете комсомола начали обсуждать мою кандидатуру на пост ответственной за идеологическую работу. Только я не хотела никуда влезать, мне и так было интересно. Мысль о том, что теперь в моей жизни есть «серьезные отношения», добавила перчику в привычный бульон каждодневных забот.

Мою статью про молокозавод опубликовала городская газета «Камень Рабочий», как и было запланировано. Через несколько дней после выхода статьи мне позвонили и сообщили, что я должна подъехать в бухгалтерию молокозавода, чтобы получить вознаграждение. Я обрадовалась, денежки — это замечательно, и поехала. Как только получила гонорар, пошла к служебной лестнице, чтобы по-тихому выйти на улицу и не попасть на глаза Николаю Петровичу, прекрасному заместителю директора и отцу Алексея. Но избежать встречи не удалось. Он как-будто ждал, стоял внизу лестницы и курил. Я как-то упустила из виду, что именно в этом месте была курилка для администрации. И сворачивать было уже поздно, Блинов услышал мои шаги и прежде, чем я успела ускользнуть, посмотрел наверх и окликнул:

— Кира! Добрый день!

— Здравствуйте.

— За гонораром приезжали? Получили уже? — приветливо поинтересовался он, наблюдая, как я спускаюсь по ступенькам прямо к нему.

— Да, большое спасибо, Николай Петрович, это приятная неожиданность.

Я скромно улыбнулась, ускользая от прямого взгляда, и хотела уже пройти к двери на улицу.

— Кира, подождите минуточку. Пожалуйста. — Он тронул меня за руку. Я невольно притормозила. — Мне очень нужно с вами поговорить.

— О чем, Николай Петрович? Что-то не так со статьей?

Меня начинал смущать его откровенный взгляд.

— Прошу прощения, Кира, дело такое… Я знаю, что вы с Алексеем созваниваетесь. — У меня все сжалось внутри. Не от страха, от неожиданности. — Он вам последний раз когда звонил?

Я открыла рот, чтобы ответить, и тут вспомнила, что уже несколько дней мы с Лешей не общались. Несколько дней? Да уже неделя прошла! Я со своей работой совсем упустила это из виду. Какой кошмар!

— А что случилось? — вместо ответа спросила я. Тревога неприятно царапнула внутри.

— А вы не в курсе? — Брови Николая Петровича поползли вверх.

— Нет. Так что случилось? — Мои пальцы начали леденеть.

— Алексей ушел из дому, на работе уже неделю не появляется. Мы с матерью уже всех знакомых обзвонили, никто ничего не знает. Вы простите, ради бога, Кира, но мы знаем, что вы с Алексеем общаетесь, можно сказать дружите. Да и вообще, город-то маленький, все про всех знают, даже то, чего и не было. Я подумал, может быть вы в курсе? Ну… может, он к вам ушел?

Меня начало подташнивать от тоскливого предчувствия. Я вспомнила, что Лешка так и не позвонил мне с того самого дня, когда проводил из дома восьмого ноября, после нашей безумной ночи. Какого Диккенса⁈

— Мне нечего вам сказать, — проговорила я внезапно севшим голосом. — Ко мне он уйти не мог, я же в общежитии живу, вы же знаете. А у нас там с посещениями строго. Я попробую через своих знакомых, может кто-то что-то знает.

— Да, поспрашивайте, если вам не трудно, — согласился Блинов. И тут же снова тронул меня за руку. — Вы что, поругались с Алексеем?

Я замотала головой.

— Нет! — чуть энергичнее, чем хотелось бы, ответила я. — Не было поводов ссориться.

Блинов задумчиво покивал, не мне, скорее своим мыслям.

— Если он вам позвонит, вы уж попросите его, чтобы он домой отзвонился. Мы с матерью волнуемся, — проговорил он с болью в голосе.

Я пообещала.

Когда вышла на улицу, замерла, хватая ртом воздух, как рыба не берегу. Что такое могло случиться у Лешки, чтобы он ушел из такого комфортного семейного гнезда, ничего не сказал родителям и ни разу не позвонил мне? Он же названивал каждый вечер и трепался подолгу, а тут ни слуху ни духу. Я поежилась. Родители наверняка уже с милицией пообщались, участкового напрягли, Лешина матушка ситуацию тоже отслеживает, она же медик. Если бы сын в больницу попал или в вытрезвитель, уж она-то узнала бы первой, с её-то связями.

От всех этих мыслей у меня начала болеть голова, от волнения подташнивало. Я приехала на завод и сразу пошла к Виталию Алфееву.

— Виталий, ты мне друг? — спросила я с порога.

— Привет, товарищ Кира Ларина. Надеюсь, что друг, а также старший товарищ и идейный лидер. Ты чего такая смурная-то?

— Виталий, если кто-то из ребят, к примеру, на работу неделю не выходит и дома его нет, ты что будешь делать?

— Ну, сначала родственников поспрошаю, друзей. В милицию позвоню, в больницу, ясное дело. Если он в какую-нибудь секцию ходит или в самодеятельности участвует, то и там поузнавать надо. А что стряслось-то? Ты за кого переживаешь-то? Наши, вроде, все на работе, живы-здоровы.

Виталий включил электрический чайник и жестом предложил мне сесть поближе.

— Сейчас чаю сделаем, — продолжал он. — Так чего ты кипешишь?

— Ты Николая Петровича Блинова знаешь? — начала я осторожно, издалека.

— Замдиректора-то? С молокозавода? Кто ж его не знает.

— У него сын пропал, — сказала я, старательно глядя в стакан с чаем и болтая там ложечкой. — Может, можно поспрашивать у наших ребят? Вдруг кто что-нибудь слышал? Или видел?

— Опачки… Интересно девки пляшут по четыре штуки в ряд, — выдал комсомольский вожак. — А ты-то сама его давно видела?

— Я⁈

— Ну, прости, Кира, все прогрессивное человечество нашего завода давно про вас знает и за ваше счастье переживает, — примирительным тоном объяснил он, улыбаясь. — Город-то маленький, все про всех все знают. Значит, Алексей в партизаны подался. С чего бы? Я-то сам его на концерте видел, он в партере с родителями сидел, где все городское начальство. Хотел после концерта подойти поздороваться, но его и след простыл. И че, даже не звонил тебе за это время?

Я помотала головой. Слезы подкатили к глазам. Чтобы не расплакаться под портретом Ильича, я старательно зашвыркала чаем.

— Хреновато, че… — заметил Виталий. — Ладно, попробую через наших парней.

— Спасибо. Ты настоящий друг. — Я сжала его руку.

— Да ладно, че… Разберемся. А то, может, он тебе наобещал чего, а сам в кусты? — Алфеев насупил брови и посмотрел мне в глаза.

— Чего наобещал? — не поняла я.

— Ну… может, жениться пообещал, нет?

Я чуть не поперхнулась чаем.

— Ерунду не говори, — тоном строгой учительницы выдала я. — Напридумывали тоже.

— Ну, а че? Все же знают, что Леха Блинов с тобой ходит. А сам-то тот еще бабник.

— Виталий, ну хоть ты не тиражируй сплетни. Ты же председатель завкома комсомола! — вспыхнула я. — Взрослый, нормальный, серьезный человек.

— Спасибо за доверие, товарищ Кира Ларина, — с пафосом произнес он. — Ладно, я понял тебя, Кира. Как что-то выяснится, так сразу тебе сообщу. Не кисни, Кармен Антоновна!

Он подмигнул и погладил меня по плечу.

Прошло два дня. Я загрузила себя работой до черных мушек в глазах, чтобы только не впадать в панику. Было почти одиннадцать часов ночи, когда телефон в моей комнате вздрогнул от нервного, рваного звонка. Я подскочила, схватила трубку.

— Алло!

В трубке молчали, но я слышала неровное дыхание.

— Алло! — повторила я.

— Кира… Это я, — чужим, незнакомым голосом проговорил Алексей.

— Лешка! Ну куда ты пропал? Что случилось? — затараторила я, стараясь не сорваться на крик. Внутри у меня все дрожало.

— В общем, это… Нам не надо больше видеться.

— В смысле? — Я не поняла и, кажется, не расслышала. — Я не понимаю…

— Нам не надо больше встречаться, — уже громче, жестко повторил он. — Считай, что мы незнакомы, и я тебя знать не знаю.

— Почему? — Я пришла в себя и не собиралась так вот запросто сдаваться. — Что произошло? Я тебя чем-то обидела?

— Нет. Просто я видеть тебя больше не хочу. Наигрались. Все, привет.

— Что, так просто? — Я не верила своим ушам. И Алексею не верила.

— Да, вот так просто. И давай без истерик. Не ты первая, не ты последняя. Все.

Он повесил трубку.

Я стояла, слушая заунывные гудки, забыв, что трубку пора положить на место. Какого Диккенса⁈ Это что сейчас было?

Повторяла в голове Лешкины слова и не верила в услышанное. Это какой-то бред. По-моему, он говорил совсем не то, что думал, что хотел сказать. Я наконец положила трубку телефона и заходила взад-вперед по комнате. Леха врет, это совершенно точно. Вот только зачем? Что стряслось в его жизни такого, чтобы он вот так взял и отказался общаться со мной? Столько добивался и — нате вам, пожалуйста. Только, можно сказать, дотянулся до свежей девчатины и сам же отказывается! Так не бывает. Меня пробил нервный смешок.

Я заварила свежего чаю, положила в рот ложку варенья и уставилась в окно на заснеженный берег, укрытую сугробами пристань. Паромы угнали зимовать в ангар, фонари, что зазывали пассажиров теплым желтым светом, отключили до весны. Темно, снежно, холодно.

Леха сказал: «Наигрались… Не ты первая, не ты последняя». Это значит что? Что, типа, дорвался до сладенького, нахавался, и больше не хочется? «Синдром дона Жуана» это называется, когда мужчина стремится к женщине и страстно ее желает, пока она недоступна, а как только добивается взаимности и удовлетворяет свое желание — сразу теряет интерес. Верить в это не хотелось. Слишком больно было думать, что все Лехины слова — только кружевная паутина, в которую я вляпалась, как наивная, безмозглая мушка-дрозофила. Эти мушки очень любят сладкие фрукты и ягоды. Вот и я повелась на красивую внешность и сладкие речи. В бога-в душу-в матушку императрицу… Нептун твою мать…

Я не могла отделаться от ощущения, что это все нереально, не со мной. Внутри было пусто, как-будто все внутренности скукожились в горошинку и закатились куда-то, и только тьма и тишина… Я села за машинку и застучала по клавишам, перепечатывая черновик очередной статьи. Сейчас я не буду об этом думать, я ничего не стану предпринимать. Я буду думать об этом завтра. Или послезавтра. Или… Вообще не буду об этом думать. Не хочу.

Однако, утром я поднялась с постели с мыслями о том, что… почему бы и нет? Почему со мной не может произойти такая же история, как с другими подружками Алексея? Я что, из другого теста? Или у всех там вдоль, а у меня поперек? В конце концов, мне было хорошо, меня целую ночь любили и ласкали так, как и мечтать не могла. Значит надо сказать спасибо, мысленно, и идти дальше жить свою замечательную, полную всего интересного жизнь. А вот так вот! А хрен вам, Алексей Николаевич!

В памяти всплыла история с одной девахой с журфака, Ангелиной, редкостной красоткой, высокомерной и самоуверенной. Мы как-то шли компанией по летней Москве, ели мороженое, болтали. Ангелина в тот день с утра уже похвасталась новым кружевным бельем, итальянским, кажется. Говорила, что это ей поклонник подарил. Девчонки заценили, обзавидовались, конечно, ведь для большинства из них такая красота была недоступна. И вот идем мы по улице, на нас люди оборачиваются, Ангелина шагает на пару шагов впереди, несет себя, как фарфоровую китайскую вазу времен династии Мин, и тут у нее из-под мини-юбки падают трусы.

Вселенная застыла, время замедлилось настолько, что все вокруг в изумлении наблюдали плавное сползание кружевного трикотажа по аппетитным столбам девичьих ног, прямо на блестящие лаковые ремешки босоножек, а затем, по высоченным белоснежным каблукам, на серый шершавый асфальт. Небеса онемели, дрогнули континенты.

А что же Ангелина? А она как шла, облизывая эскимо, так и шагнула из предательски упавших трусов дальше, не задержавшись ни на секунду. Как будто ничего не произошло.

Улица взорвалась «охами», «ахами» и свистом. Кто-то из девчонок потянулся к кружевному трофею, но ее опередил обладатель характерного носа с горбинкой, черных глаз и волосатых рук. Он молниеносно подхватил чудесный сувенир с асфальта и быстро затерялся среди прохожих, заталкивая Ангелинины труселя за пазуху.

Я тогда восхитилась тем, как Ангелина держала лицо. До конца нашей прогулки она сверкала белыми ягодицами, делая вид, что все в порядке. Вот это выдержка!

А у меня-то что? Всего-навсего ухажер отвалился. Как сказала бы Ангелинка: «Мужик, что трамвай — один свалил, другой подъехал». И не о чем тут горевать. Точка.

Сработало. Я почти успокоилась.

Я сидела в редакции и в четыре руки с Шауэром собирала макет очередного номера многотиражки, когда позвонил Виталий Алфеев.

— Нашелся Блинов, — сообщил он, — вчера вечером домой пришел. Жив-здоров, руки-ноги целы, а вот за голову не скажу.

— В каком смысле? — Я напряглась, готовясь услышать страшное.

— Ну в смысле, странный он, — пояснил Виталий. — Мрачный. И с таким факелом сивушным, что за километр заборы падают. Похоже, все это время где-то квасил, как не в себя. Такие дела, Кармен Антоновна. Ну что, отлегло?

— Спасибо, товарищ идейный лидер, — ответила я, — ты настоящий друг.

— Ага. Обращайся, если что, — легко ответил Алфеев и повесил трубку.

Я вздохнула, отпуская напряжение с плеч. Ну вот и хорошо. Об остальном я буду думать позже, а сейчас со спокойной душой закончу текущую работу.

Хорошо, когда есть множество важных дел. Жалеть себя и залипать в тоске совершенно некогда. Но ближе к вечеру в голову все равно начинали просачиваться тоскливые мыслишки. Снова и снова всплывали одни и те же вопросы, на которые у меня, пока что, не было ответов. Что случилось с Лехой? Почему он оборвал наше знакомство? В чем моя вина?

На последний вопрос, правда, я могла себе ответить. По крайне мере, я думала, что у меня есть ответ. Лешка мог разобидеться на то, что я не бегу к нему по первому зову. Каждый раз, когда он звонил и предлагал сорваться в кино, на танцы или просто погулять, я, чаще всего, отвечала, что прямо сейчас занята, у меня то-то и то-то. И что такие планы лучше оговаривать хотя бы за день-два. Я не кокетничала, я действительно была занята. Короче, со мной нужно договариваться заранее. А он к такому не привык.

Не было у него раньше таких проблем с девушками. Сами бежали, на шею вешались, с разбегу на член садились. «Не желаете ли пошоркаться, сударь мой? А нате-пожалуйте, вот вам моя куночка и пирожок с малиной». А тут нате вам, фря московская, вся такая деловая, и, чтобы об нее свой кий поточить, надо в график встроиться и заранее записаться. Получил парень перелом культурного шаблона со смещением, на ровном месте. Ой, прямо заплачу сейчас. «Ха-ха» три раза!

Я снова начала закипать. Ну, не чувствую я себя виноватой, хоть тресни! И не собираюсь. Но от этого вопросов меньше не становится. Самой позвонить? Я застыла, глядя на черный диск телефона, на белые кружочки с буквами и цифрами, увидела, как дрожат мои пальцы. Если сама сейчас не позвоню, буду жалеть, что могла, но этого не сделала. Если позвоню, скорее всего, услышу порцию гадостей, но в этом будет хотя бы какая-то определенность. Едрить Васькину ночнушку…

Я набрала номер телефона Блиновской квартиры и напряженно слушала гудки в трубке. В животе все тоскливо сжалось.

— Алло! — ответил на том конце женский голос.

У меня пересохло в горле. Я была не готова к тому, что трубку может взять Лешина мать.

— Алло. Вас не слышно, — звучало в трубке.

Я спохватилась и ответила, стараясь говорить ровным, спокойным тоном:

— Алло, добрый вечер! Будьте добры, позовите к телефону Алексея.

«Алеша, тебя к телефону!» — услышала я в трубке.

— Алло, — грохотом камнепада обрушился мне в ухо голос Алексея.

— Как жизнь, амиго? — произнесла я и сама удивилась собственной интонации.

Не ожидала от себя такой мягкости и теплоты.

В ответ сначала было молчание, потом вздох. Я была готова к тому, что он сейчас бросит трубку.

— Нормально, — наконец, проговорил Лешка нехотя.

— Я рада, что ты жив и здоров. Твои родители сильно переживали, пока ты пропадал, — говорила я без всякого упрека, как-будто мы болтали о погоде. — Просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке, хотела услышать твой голос.

— Ну, услышала. И че?

— Больше ничего, спасибо. Спокойной ночи, Леша.

Я положила трубку. В это «спокойной ночи» я вложила всю нежность, на какую была сейчас способна, и сама офонарела. Откуда только взялись эти бархатные нотки? Этот непривычно низкий голос, мягкий, вкрадчивый. Это когда же я так научилась? Если от моего голоса Лешку там сейчас не скрутило в бараний рог, то я тогда не знаю…

Он ничего мне не объяснил и не собирался. Он был совсем не деликатен. Но… Что-то мне подсказывало, что я поступила правильно.

Прошло еще несколько дней, я не считала, занятая текущими делами. Приступов жалости к себе больше не случалось. Во мне поселилась тихая грусть и мысль о том, что, видимо, мое знакомство с Аленом Делоном местного разлива все же завершилось. Что ж, «спасибо, все было вкусно, добавки не надо».

В письмах родителям я не написала обо всем этом ни слова. Не знаю почему, но что-то не позволяло мне рассказать любимым маме и папе про этот опыт отношений. Может, я боялась расстроить их, разволновать? Возможно. Но, в итоге, моя скрытность оказалась только на пользу. Если мои отношения закончились так нелепо, то и родителям знать об этом незачем. Вот когда нагрянет ко мне настоящий лямур-тужур, тогда и расскажу им и с избранником своим познакомлю.

Я строчила на машинке очередной материал по работе. За окном зимняя темень. Мороз оклеил края оконных стекол полупрозрачными узорами. Из форточки свисает на улицу сетка-авоська с пачкой пельменей и куском мясного фарша, завернутым в несколько слоев бумаги, чтобы синички не расклевали. А на столе, рядом с пишущей машинкой, вздрагивает в кружке горячий черный чай с желтым ободком лимона, с тарелочки глазками белого сальца жалобно смотрит на меня кружок любительской колбасы на ломтике черного хлебушка. Сейчас, дружочек, допечатаю еще три предложения и съем тебя, потерпи.

Я закончила печатать, потянулась, потрясла руками. Взяла с тарелки бутерброд и уже открыла рот, чтобы смачно откусить… И тут звякнул телефон. Я застыла с куском у рта. Телефон зазвонил снова, долго и настойчиво. Пришлось положить бутерброд, быстро вытереть пальцы платком и взять трубку.

— Алло!

— Кира, здравствуйте. — Я напряглась. Этот голос я узнала сразу. Потому что он слишком похож на голос Алексея. — Извините, что беспокою в такой поздний час…

Я машинально посмотрела на свой будильничек — почти десять вечера. Ну, вообще-то, да, поздновато и странновато для звонка от мужчины, который тебе даже не приятель.

— Слушаю вас, Николай Петрович, — вежливо ответила я. А внутри все неприятно сжалось. Ничего хорошего я, почему-то, не ждала. — Чем могу быть полезна?

Неужели он сейчас начнет задвигать какую-нибудь хрень про новую тему для статьи? Довольно часто так действуют дяденьки-чиновники, маскируя свой постельный интерес под деловой.

— Кира, мне нужно рассказать вам кое-что важное. Это касается вашей семьи. И это нетелефонный разговор. Алло? Кира, вы меня слышите?

— Слышу, — через паузу ответила я, сглотнув противный ком в горле.

— Хорошо. А то вы молчите, такая тишина в трубке, что я уж испугался… что вы меня не слышите, — продолжил Блинов.

— Не понимаю, причем тут моя семья. Что вы имеете в виду?

— Мне не хотелось бы говорить об этом по телефону. Через полчаса все общежитие будет это обсуждать. Ваши милейшие вахтерши — это мини-филиал «Конторы глубокого бурения», вы же понимаете, — объяснял он, стараясь держать ровный, дружеский тон.

— Вы уверены, что мне нужно это знать? — не сдавалась я.

— Убежден.

— Ну, допустим. Когда и где?

Мы договорились о встрече, я положила трубку. Бутерброд уже не лез в горло. Я мелкими глотками отпивала чай, вцепившись в теплые бока фарфоровой кружки, и смотрела в окно на застывшую Иштарку, на уходящие в темноту заснеженные берега. Я пойду на эту встречу, хотя внутри меня воет и мечется тягостное предчувствие. Но я хочу знать, что за «тайны мадридского двора» приберег для меня этот человек? А вдруг он сообщит мне что-то действительно важное?

С трудом я дождалась субботы и того часа, когда мы договорились встретиться с Николаем Петровичем. Я снова стояла перед высокой дверью с ромбами, но решила сделать вид, что впервые вижу логово местного «казановы». По крайне мере до тех пор, пока меня не разоблачат. Нажала кнопку звонка.

Блинов открыл сразу, как-будто ждал за дверью.

— Здравствуйте, Кира.

— Добрый вечер, Николай Петрович.

— Позвольте… — Он взялся помочь снять пальто. Его движения были привычными, без суеты. Наверное, он всегда так галантно помогал своей жене. — Проходите в комнату, Кира.

Я быстро сняла сапоги. Почему-то меня напугала мысль, что он захочет помочь и с сапогами, а это, пожалуй, уже чересчур. Прошла в уже знакомую гостиную и присела на край кресла, поставила рядом сумку.

Николай Петрович выглядел таким домашним, уютным, в голубой рубашке с закатанными до локтей рукавами, в потертых джинсах. Ну, прямо отец родной! Рубашка эффектно подчеркивала цвет его глаз, две верхние пуговицы были расстегнуты и приоткрывали крепкую загорелую шею. Уверена, что он совершенно сознательно выбрал этот образ мягкого, простого человека, в котором нет никакого коварства, второго дна, никакой опасности. Или это я такая подозрительная?

На полированном журнальном столике лежали какие-то журналы и серая картонная папка с завязками.

— Я очень рад, Кира, что вы согласились прийти. Не беспокойтесь, жена и сын уехали по делам за город, нам никто не помешает. Что будете — чай, кофе или…? — спросил он без всякого кокетства.

— Если можно, кофе. Просто кофе, без молока.

— Как скажете. Я оставлю вас на пару минут, — сказал он и исчез в кухне.

По квартире расплылся аромат хорошего, крепкого кофе. Блинов вошел в гостиную с маленьким подносом, на котором стоял кофейный набор, и поставил его на журнальный столик передо мной. Кофейный набор сверкал белизной и перламутром, ложечка и щипчики для сахара, похоже, были серебряными. Ну и размах у этой семейки… Даже не мельхиор, ерш твою медь! Я сделала вид, что ничуть не удивлена, и вообще, я только и делаю, что ем на серебре и сплю на бархате. Кофе оказался очень вкусный.

После всей этой дипломатической прелюдии я в упор посмотрела на Блинова.

— Николай Петрович, я тронута вашей обходительностью, — начала я, — но предпочитаю сразу перейти к делу. Вы говорили, что знаете нечто, что касается моей семьи. Я жду подробностей.

Он сел напротив меня и положил ладонь на папку с завязками. Меня накрыло облаком его пристального, цепкого внимания. Захотелось схватить сумку и прижать к животу, загораживаясь от этого рентгеновского взгляда, но я сидела с прямой спиной и не отвела глаза.

— Вы удивительная… Смелая, — сказал Блинов со странной задумчивостью. — Вылитая мать. — Он развязал белые тесемки на папке и открыл ее. Там оказалось множество старых, тронутых желтизной, фотографий. — Вот, посмотрите, Кира. Узнаете?

Я начала перебирать снимки. На некоторых я узнавала улицы и дома, которые успела увидеть сама, гуляя по городу и фотографируя. Город в разное время года, цветущие яблони на улицах, палисадники под окнами. Вот компания девушек в смешных пестрых платьях с белыми воротничками, с бантами в косах. И тут я застыла. Это лицо… Я знаю это лицо. Я знаю эту девушку.

Блинов, не мигая, смотрел на меня, он буквально впился в меня взглядом.

Я перевернула фотографию и прочитала фиолетовую чернильную надпись: «Девчата с соседней улицы. Самая красивая это Катюша Щербакова. Май 1952 г.»

— Узнаете? — снова спросил Николай Петрович. — Вот еще.

И он, поворошив в папке, вытянул еще одну фотографию. На ней, на фоне зимней улицы, стояли две девушки в пуховых серых платках, черных простеньких пальтишках и ботах. Они улыбались и прятали в карманы озябшие руки. Подпись на обороте гласила: «Сестры Щербаковы, Катюша и Зина. Зима 1953 г.»

Я рассматривала лица девушек и понимала, что узнаю обеих. Не просто узнаю, я их знаю. Знаю как себя. Мне стало жарко. Захотелось высунуться в открытое окно и вдохнуть морозный ветер.

— Это твоя мама, Кира. А рядом твоя родная тетя, Зинаида. А ты сама — вылитая Катюша.

Я перевела взгляд на Блинова. Казалось, его глаза стали еще больше и сверкнули синими искрами.

— Ты моя дочь, Кира…

— Нет! — вырвалось у меня раньше, чем я сама поняла, что услышала. — Нет! Нет. Нет…

Я вскочила с кресла, но Николай Петрович перехватил меня и крепко прижал к себе.

— Прости… Прости меня, девочка, но я должен был это сказать, — горячо заговорил он, не давая мне шевельнуться в стальных объятиях. — Я не мог больше молчать. Я всю жизнь люблю твою мать! Я все-все помню…

Я задыхалась. Я хотела кричать. Горло разрывало от беззвучного плача. Нет! Этого не может быть!

— Я понимаю… Ты сейчас не готова принять эту правду. Но это так, — продолжал Блинов, обжигая мою макушку дыханием. Я чувствовала бешеное биение его сердца, теплый запах его кожи, немного терпкий от ноток пота, запах хорошего мужского одеколона. — У тебя день рождения второго апреля. Так ведь?

Я молчала, не в силах двинуться.

— Ну вот. А я встретился с твоей мамой в конце июня. Я был с ней, я любил ее. Сама посчитай. Прости, девочка.

Он медленно опустил руки. Я стояла, как примороженная. Перед глазами было лицо моей матери на фотографии из далекого 53-го. Ей в тот год исполнилось восемнадцать, в мае. А в конце июня она уехала в Москву учиться. Так гласила семейная легенда. А женщина, которую я всю жизнь считала нашей домработницей, на самом деле, оказывается, мамина старшая сестра. И моя мама вовсе не москвичка, а родом из глухой провинции, из этого самого Камня Верхнего на берегу норовистой реки с почти египетским именем Иштарка.

А как же мой папа? Мой замечательный, умный, прекрасный папа?

— Я… Мне надо идти, — прохрипела я, глядя в пол. Сгребла папку с фотографиями, сунула к себе в сумку и пошла в коридор. Блинов шагнул следом. Я не могла на него смотреть. — Не трогайте меня. Не ходите за мной.

Он остановился и поднял руки.

— Кира, я очень надеюсь, что ты со временем поймешь и примешь меня, — сказал он мягко. — Я был бы счастлив иметь такую дочь.

— У вас уже есть сын, — отрезала я. — Я вам не верю.

Он ничего больше не сказал. Галантно подал мне пальто и открыл дверь.

Ну вот, теперь я смогу заснуть спокойно. А завтра, вернее уже сегодня, в воскресенье, еще раз метнусь на переговорный уже здесь, в Камне, дозвонюсь до Зины и попрошу прислать мне фотографии. Только бы мама раньше времени не узнала. Почему-то я очень боялась растревожить ее воспоминания.

И только теперь я вспомнила об Алексее. А что, если заботливый папаша сказал ему то же, что мне? Что он когда-то «полюбил» мою маму, и у Лехи есть единокровная сестричка. Твою ж канифоль в маслопровод! Бедный Леха! Не потому ли он из дому сбежал и целую неделю где-то отсиживался, а меня на хрен послал? Ой, мамочки…

С Зиной мы говорили недолго. Отец уже сообщил ей, что у меня тут какая-то катавасия случилась, и Зина только уточнила, какие именно фотки мне нужны. Я подумала, что она вышлет их письмом и приготовилась ждать. Мысленно репетировала гневную отповедь самонадеянному Блинову-старшему.

Мой начальник, Борис Германович, встретил меня в понедельник как ни в чем не бывало, будто в ночь с субботы на воскресенье не пили мы с ним противную теплую водку «из горла», не гоняли ночью на «газике» по стылой трассе, пугая зайцев. Честно сказать, моё ощущение от этого человека, как от какой-то жгучей тайны и скрытой боли, только усилилось. После того, как мы так тесно пообщались, мне стало еще любопытней, что же за человек наш главный редактор. Явно чемоданчик с двойным дном, а может и с тройным. А от его шуточек про шпионов меня так и передергивает. Слишком скользкая тема.

Однако мы оба сидели в редакции с самыми обычными лицами, никто не пытался подмигивать. Обсудили план на неделю и текущие темы до конца ноября и разбежались, каждый в свое поле. Работа, работа и еще раз работа.

Вечером в среду я сидела у себя в комнате и читала «Новый мир». Негромко бубнило радио, на краю стола стояла кружка с горячим чаем. Зазвонил телефон. Я взяла трубку.

— Кира, тут к тебе пришли. Спустишься? — услышала я голос вахтерши.

— Да, сейчас. А кто пришел?

— Женщина какая-то. Говорит, что твоя знакомая.

— Хорошо, уже иду.

Я быстро надела сапоги и пошла вниз. Когда шагнула в вестибюль, чуть не споткнулась. Рядом с вахтершей стояла наша домработница и милейшим образом с ней беседовала. Я кинулась ей на шею.

— Зина! Зинуля! Ты откуда?

Мы обнялись и замерли. Вахтерша с интересом пялилась на нас. Наконец я взяла Зину за руку и потащила к себе. Усадила за стол, включила электрочайник.

— Как? Откуда ты? — Я не могла успокоиться.

Зина смотрела на меня с любовью, глаза светились тихой радостью, я готова была разрыдаться от счастья снова прикоснуться к теплу родного дома, к теплу самых близких и любящих меня сердец.

— Здравствуй, Мулечка, — проговорила Зинаида, улыбаясь. — Как ты повзрослела-то. А похудела-то как. Совсем, что ли, не ешь тут?

— Да ем я, ем. Ты лучше расскажи, как ты решилась сюда приехать?

— Дак отец позвонил, сказал, что у тебя ситуация сложная, и нужно тебя поддержать. А следом-то ты и сама позвонила, заговорила про фотографии, ну, я и почуяла неладное-то. Чего письма туда-сюда гонять? Проще было самой приехать. Вот я и приехала. Ты давай-ка рассказывай, чего опять учудила-то? Да еще чтобы мать не знала.

Я налила Зине чаю в красивую кружку, поставила на стол баночку варенья, нарезала бутербродов.

— Да я есть-то не хочу, Муля, я днем-то пообедала.

— Ну хоть чаю глотни, — предложила я. — Я просто думаю, с чего начать.

— Дак с начала и начни.

Она взяла кружку и стала по глоточку отпивать. А я вдохнула поглубже и начала рассказывать:

— В общем, тут такое дело… Я по работе познакомилась с одним человеком, с мужчиной. Он на молокозаводе заместителем директора работает. В общем… Он сказал, что знал мою мать когда-то и что я, возможно, его дочь. Вот такие дела, Зина.

Я выдохнула. Она поставила кружку на стол и хлопнула себя по колену.

— Вот же ж… гад какой, а? Когда ж он угомонится-то уже? — запричитала она с досадой. — Вот кобель так кобель! Катерина от него ускользнула, так он через тебя решил до нее добраться. Ну что ты будешь делать, а?

— Так ты знаешь, о ком я? Он сказал, что я вылитая мать.

— Да как не знать-то? По нему все девки верхнекаменские с ума сходили. А он ведь и женился уже, и дите родил, а от Кати-то все никак отстать не хотел. Что б его черти на сковородке жарили, прости ты, господи… — Зина быстро перекрестилась. — Больше года вокруг нее кругами-то ходил, как кот вокруг горячей каши, все выжидал да высчитывал, когда ей восемнадцать-то стукнет, чтоб полюбовницей сделать. Ишь че удумал-то!

— Зина, он сказал, что встретился с ней накануне ее отъезда и того… полюбил. Я посчитала. Как раз за девять месяцев до моего рождения получается, — с трудом сдерживая дрожь в голосе, проговорила я. — Может и правда?..

— Нет! Нет, Мулечка! Он в тот вечер выждал, когда я в ночную-то уйду, да приволокся, кобелина, приставать начал. Да только пьян он был шибко, для храбрости, понимаешь ли, нахряпался, вот и не смог ничего. А Катя-то отбивалась, да в нос ему и заехала. Пока кровь останавливала, он и уснул спьяну-то. А утром-то че? Глаза продрал, глядь — постель всклокочена вся, пятна от крови на простыне да на полу ватки красные. Вот он и размечтался, что, дескать, Катюшку-то спознал. А Кати уж и след простыл! Ах ты ж, едрить тебя на восемь! Вот кобелина… Запихнул муде обратно в подштанники-то и домой, к жене. Вот и вся любовь. Он, видать, как тебя-то увидел, так и вспомнил свою любовь беспутную. Вот дурак-то старый…

— Да не старый он, Зина, мужчина в самом соку, красавец. И сын у него… такой же… — сказала я со вздохом.

— Влюбилась, что ли? В отца? — Она напряженно сдвинула брови.

— Нет. Разве что в сына… немного.

— А сын-то у него женатый?

— Холостой. Врун, болтун и хохотун. И красавец.

Зина опять быстро перекрестилась и тоже вздохнула.

— Ну дак че? В сына-то можно. Тем более, что холостой. Дело молодое, если че, так-то… Видать, судьба у вас с Катей такая — в мужиков из этой фамилии влюбляться.

— Значит, Блинов маме все-таки нравился? — осторожно уточнила я.

— Ну дак, такой красавец… Как не понравится? Только он ее больше пугал, чем обаивал. Такими жадными зенками на нее глазел-то, что она аж вздрагивала. И женатый, опять же. Чуяло сердечко, что не будет с ним счастья-то, одни только страдания. Вот и не выдержала, сбежала тогда.

Зина отпила еще чаю, вытерла носовым платком глаза и нос.

— А как тогда получилось, что я родилась ровно через девять месяцев?

— Дак мама твоя тогда в проходящий поезд села, на Москву который, а в поезде с твоим отцом и познакомилась. Парень видный, воспитанный. Вот в поезде, пока до Москвы-то ехали, все у них и сладилось. И цветочек свой беленький Катя ему и отдала, по-честному. С первого разу и понесла, красавица моя. Ну а дальше-то ты и сама знаешь, сколь уж раз родители-то рассказывали. Вот и получается, что Катюшка-то, козочка наша, из-под одного охотника выскользнула, да под другого с разбегу и попала.

Зина тихо засмеялась и махнула рукой.

— Да уж… Удачно попала, — согласилась я и тоже развеселилась.

Ну вот и все. Прочь, сомнения и домыслы! Мой отец — Антон Лартик. И никаких Блиновых!

— Зина, а почему мама всем говорила, что ты ее подруга? Как ты согласилась быть домработницей у собственной сестры? Почему? — Эти вопросы тоже не давали мне покоя.

— Дак когда ты родилась-то, Кате стало трудно учиться да еще тебя растить. А учиться она очень хотела. Антон-то свой институт почти закончил к тому времени, Катя отставать не хотела. Вот и написала мне, попросила помочь с дитем да с хозяйством. А все ж вокруг-то думали, что она московская, такая она вся красивая, модная, да говорила по-московскому. Антон и не разубеждал никого. А мне-то тут чего было терять? Работа только. Да и та не бог весть какая. Замуж не вышла, полюбовника не завела. Вот и поехала вам помогать. Катя, видать, стеснялась, что все узнают, из какой глухомани мы родом-то, тем более что Антону работу в дипломатии предложили. Вот мы с Катериной и уговорились, что я, мол, не сестра, а подруга с детства. Да я уж и привыкла потом-то. Че не жить-то, коли все хорошо сладилось?

Мы еще долго разговаривали с Зиной. Когда позвонила вахтерша, чтобы напомнить, что гости только до одиннадцати, а потом общежитие закроют на ночь, я уговорила, под свою журналистскую ответственность, разрешить Зине остаться у меня в комнате переночевать. Вахтерша поворчала, но разрешила. Тем более когда я сказала, что это не просто знакомая, а моя родная, любимая тетя.

Зина достала из сумки бумажный пакет и разложила на столе семейные фотографии.

— Ну вот, как ты просила. Смотри-ка, как ты на Антона-то похожа… Прямо одна моська тут у вас, — приговаривала она, укладывая рядом мои и отцовские детские фотографии. Два абсолютно одинаковых младенца смотрели в объектив, только пеленки да ползуночки на круглых попках были разные. А так, верно заметила моя тетя, мордашки совершенно одинаковые.

Наговорившись всласть, я постелила себе на раскладушке, а Зину уложила на кровать. Утро мы встретили вместе, правда Зина проснулась и встала гораздо раньше меня. И на этот раз она согрела чайник, заварила свежий крепкий чай и приготовила нам бутерброды.

— Мулечка, а ты не хочешь из общежития-то съехать?

— В смысле? Куда съехать?

— Дак к нам. У нас же в городе-то квартирка стоит, двухкомнатная, с кухней, с туалетом, с машинкой сти́ральной. Даже телефон есть, общий, в коридоре. А соседи-то все поразъехались, по северам да по стройкам, за длинным рублем. Так что никто шуметь не будет. Будешь в нашем коридоре хозяйка. Ай нет? Кошечку бы завела.

Я растерялась от неожиданности. Даже в голову не приходило куда-то из общаги перебираться.

— Зинуля, а можно я подумаю? Это так неожиданно…

— Подумай, че… Я в Камне-то еще побуду. А может тебе чего по хозяйству помочь надо? Дак ты скажи, не стесняйся.

— Зина, миленькая, трудяжка ты моя дорогая, — проговорила я и обняла ее за мягкие плечи. — Я подумаю. Спасибо.

Мы позавтракали, собрались и вместе вышли из общежития. Я радостно поскакала в редакцию, а Зина неспеша пошла по своим делам. Мы договорились, что вечером я «прибуду в родные конюшни».

Но сначала… Сначала я должна восстановить историческую справедливость и оборвать хобот одному наглому слоняре!

Я снова стояла перед высокой тяжелой дверью с ромбами, в бывшем купеческом доме. Я уже ненавидела эту дверь. Нажала на кнопку звонка. За дверью раздались шаги. Скрежет замка.

— Кира? Не ждал вас… — немного растерянно проговорил Николай Петрович.

Ну еще бы! Не ждал он.

— Я ненадолго, — сказала я деловым тоном. — Мне нужно всего лишь десять минут вашего драгоценного времени.

Блинов удивленно вскинул брови и распахнул дверь шире, приглашая войти.

— Проходите.

Я шагнула в знакомую прихожую, сама решительно сняла пальто и вопросительно посмотрела на хозяина.

— Вы не против поговорить на кухне? — спросил он, стараясь говорить негромко.

В это время в гостиной горел яркий свет, слышался звук какого-то фильма по телевизору. Из-под закрытой двери комнаты Алексея пробивалась полоска света.

— Нет, не против, — храбро ответила я.

Мы прошли в кухню, Блинов прикрыл застекленную дверь. Он меня, конечно, не ждал, но одет был, как и в прошлый раз, в хорошую синюю рубашку и джинсы. Видимо, он и дома хотел выглядеть хорошо. Ну, молодец, что тут скажешь.

Я села, выложила на стол бумажный пакет и начала доставать из него фотографии, последним выложила лист бумаги с таблицей, напечатанной на машинке. Демонстративно посмотрела на свои наручные часики и засекла время.

— Итак, начнем по пунктам, — сказала я голосом ласкового прокурора и плотоядно улыбнулась.

Блинов растерянно кивнул и сел напротив.

— Вечером 25 июня вы пришли к моей матери, Екатерине Щербаковой, чтобы объясниться. Вы специально дождались, когда ее старшая сестра Зинаида уйдет на работу в ночную смену. Я верно излагаю? — Подняла на Николая Петровича по-детски распахнутые глаза и мультяшно захлопала густо накрашенными, длинными ресницами.

Он неуверенно кивнул.

— В тот вечер вы волновались и для храбрости приняли алкоголь. Однако не рассчитали дозу и на момент встречи с объектом были уже сильно пьяны, — продолжила я спокойным, ласковым голосом. Ни тени упрека, только чистая человеческая любовь к ближнему. — Гражданка Щербакова попыталась улучшить ваше состояние, для чего предложила вам выпить крепкого чаю. Далее вы попытались объясниться с Екатериной. Не встретив понимания, попытались применить физические аргументы. Однако… — я сделала эффектную паузу и с некоторым злорадством наблюдала, как меняется лицо моего оппонента. — Однако вы не были готовы к конструктивному диалогу, вы стремились присвоить физическое тело Екатерины Щербаковой, поскольку это было вашей навязчивой идеей. Когда вы переместились из кухни в комнату, на постель, гражданка Щербакова оказала физическое сопротивление. В ходе короткой борьбы вам разбили нос. Екатерина оказала вам первую помощь. В это же время на ваш организм начало действовать снотворное, которое перепуганная девушка добавила в ваш чай. Интересно, почему она так вас боялась? Не подскажете версию?

Я снова по-детски заглянула ему в глаза. Ох и стерва я была в тот момент… Знала, знала, что больнее всего бывает от этой теплой интонации любви и всепрощения. Я подхватила этот приемчик у одного следователя, когда проходила практику в каникулы и осваивала жанр криминального очерка.

Блинов побледнел. На лице отразилась боль, которую он старался скрыть сейчас. Может сердце прихватило, а может совесть озверела. Не знаю, только по его лицу пробежала волна мелких гримас, как от физической боли, которую пытаются подавить силой воли, но получается фигово.

— Вы уснули быстрее, чем добрались до желанной цели. Увы. Екатерина не стала ждать вашего пробуждения, собрала чемодан и села в первый же проходящий поезд. Когда вы проснулись и не обнаружили девушки, вы осмотрели место происшествия. Беспорядок в постели и пятна вашей крови из носа создали иллюзию успешного соития. И вы сами себя убедили, что у вас все получилось. По первому пункту все. Теперь второе. Вы как-то заметили, что я — вылитая мать. Это верно.

Я положила перед ним фотографию, на которой стояла с мамой рядом. Мы были похожи как близняшки, только платья у нас были разные. Николай Петрович взял фото в руки и долго смотрел, блестя бисеринками слез, застывших на густых ресницах.

— Как верно и то, что я — вылитый отец.

И я положила перед ним фотографии двух младенцев и фото, где я стою в обнимку с папой. И с ним мы были чертовски похожи.

С шорохом открылась дверь в кухню. На пороге стояла… гинеколог Люсинская, Аделаида Федоровна. За ее плечом возвышался Алексей и сверкал своими невероятными синими глазищами. Мне стоило усилий не дернуться и не вскочить из-за стола.

— Добрый вечер, — поздоровалась я вежливо и глянула на свои часики. У меня еще оставалось несколько минут.

На Николая Петровича было тяжело смотреть. Он как-будто постарел на десять лет и стал уже в плечах.

— Ну и третье. Я думаю, ваша супруга, как медик, это оценит.

Я пододвинула к краю стола листок с таблицей, отпечатанной на машинке. Люсинская взяла листок и быстро пробежала глазами. На губах у нее появилось подобие улыбки.

— Это расклад по группе крови, — продолжила я уже более жестким тоном. — Дело в том, что моя группа крови могла появиться только в результате слияния крови моей матери и мужчины, который является моим реальным, биологическим отцом. Если бы это были вы, Николай Петрович, у меня была бы совсем другая группа крови. В таблице это указано.

Люсинская начала тихо смеяться. У Алексея на скулах горел нервный румянец. Казалось, еще минута и парень испепелит отца глазами.

— У меня все. Вы мне не отец, — жестко проговорила я, глядя в лицо Блинова-старшего, потом повернулась и прямо посмотрела на Алексея, — а ты мне не брат.

В гробовой тишине я собрала фотографии, сложила в пакет и встала из-за стола. Я уложилась в десять минут, как и обещала, и не желала задерживаться в этом доме ни минутой дольше. Листок с таблицей групп крови я оставила «святому семейству», пусть наслаждаются. Схватила в охапку свое пальто и шапку, сама открыла дверь и пулей вылетела из этой чертовой квартиры.

Спускаясь по лестнице, кое-как натянула пальто, нацепила шапку. Выбежав из подъезда, прижалась спиной к стене дома, и тут меня прошибло — слезы потекли ручьем вперемежку с нервным смехом. Из подъезда с грохотом выскочил Лешка, на ходу запахивая куртку, и, не заметив меня, пробежал за угол. Я осторожно проскользнула вдоль стены в другую сторону, вышла на улицу и бегом побежала к дому, в котором меня ждала Зинаида. Домой! Хочу домой.

Родовое гнездо красавиц Щербаковых выглядело скромно и как-то старообрядно, что ли. В маленькой кухне стоял деревенский буфет с застекленными дверцами и кухонный стол с выдвижными ящичками и распашными дверками, покрашенный темно-синей масляной краской. Табуретки, сколоченные еще моим дедом, с полулунной прорезью в сиденье, покрашенные той же краской.

Весь пол в квартирке застелен половиками с серыми и цветными полосами. В проходной комнате стол под гобеленовой скатертью, венские стулья с гнутыми тонкими спинками, кровать-полуторка с панцирной сеткой, застеленная белоснежным пикейным покрывалом. Подушка взбитая стоит уголком под кружевной накидкой, связанной крючком.

А в дальней комнате в углу большой шифоньер светлого дерева, с зеркалом во весь рост посередине. И такая же кровать-полуторка, с подушкой под кружевной накидкой, только застелена не белым, а розовым покрывалом. Стена над кроватью закрыта забавным гобеленовым ковриком с оленями на лесной полянке, с длинной бахромой по нижнему краю.

Я видела такую обстановку в журналах и книгах про довоенную жизнь. Кажется, в этой квартирке время остановилось, законсервировалось. И только новенькая газовая плита на кухне да приземистый холодильничек «Саратов» с рифленой дверцей говорили о том, что здесь все же живут вполне современные люди.

Санузел был отделен от коридора деревянной стенкой, в которую еще мой дед врезал две двери — в туалет и в ванную, разделенные фанерной перегородкой. И все выкрашено масляной краской, только не синей, а светло-розовой. Между раковиной и ванной притулилась круглая стиральная машина с резиновыми валиками для отжимания белья.

— Ну вот, видишь? Все есть для жизни-то. Чего тебе в общежитии ютиться? Нажилась уж, небось, пока училась-то? — приговаривала Зина и подливала мне в тарелку горячего супчику. — Ешь, Мулечка, ешь давай. Сама-то ведь суп не варишь, не до супов тебе.

Не варю, это верно. Хотя иногда я что-то готовила себе из нормальной еды на общей кухне, у нас на этаже. Но это было редко и только под настроение. Про всякие пирожки и булочки я вообще не думала. Хотя мои соседки постоянно что-то пекли и частенько меня угощали. Может потому я сама и не хотела ничего готовить?

Зинины супчики — это отдельная песня. Это всегда на крепком мясном бульоне, густо, ароматно и красиво смотрится в тарелке. Как же я соскучилась по этой кулинарной роскоши! В столовых, где я обедала и иногда ужинала, еда была вполне приличной, кое-что было даже очень вкусно, но домашнее ни с чем не сравнится.

Я рассказала Зине о своем визите к Блиновым. Она ахала и качала головой.

— Вот так прямо и сказала «не отец ты мне»? — изумлялась она.

— Так и сказала.

— Бедный-бедный Колька… Это ж надо, такие слова да на старости лет услышать…

— Зиночка, милая, на какой старости лет? — не удержалась я. — Он же еще совсем не старый дядька! Ну сколько ему сейчас? Немного за сорок, всего-навсего. Для мужчины это вообще не возраст. Папе столько же, наверное, а он вон как молодо выглядит. И вообще, он сам виноват! Нечего было лезть со своими признаниями! Даже если бы все так и было, как он себе придумал, все равно должен был молчать в тряпочку. Нельзя вот так взять и влезть в чужую семью, и чтобы потом за это ничего по башке не прилетело. Сам виноват.

— Ну да, ну да… Его мужицкий грех, — согласилась сердобольная Зина. — А все-таки жалко его, дурака. Всю жизнь бьется промеж бабами, как щепочка в ледоход, все покоя не найдет. Тяжко так-то жить мужику.

— Зинуля, ну поплачь еще… — съехидничала я. — Ни капельки мне его не жалко. Я понимаю, по молодости метался между любовями, а сейчас чего? У него такая красивая жена, должность солидная. Значит умеет мужик работать, умеет быть ответственным и решительным. У него же на молокозаводе коллектив почти на сто процентов женский. Был бы Николай Петрович тряпкой, его давно бы с костями съели все эти славные ударницы социалистического труда. Так что мне его не жалко. И вообще, хватит об этом. Лучше скажи, надолго ты в Камень приехала?

Зина повздыхала и махнула рукой. Чего теребить то, что давно рассыпалось и истлело?

— Я хотела тут с недельку побыть, тебе вот помочь чего, — сказала она, — а потом и обратно. В московской-то квартире дел вечно невпроворот. Вот, опять же, полы надо натереть перед новым-то годом, подарки всем приготовить, открыточки написать. И цветы там! Цветы-то мои поливать надо. Сама понимаешь, никому такое доверить не могу.

— Понятно. Цветы — это важно. Я еще не решила, перебираться мне сюда или нет, — рассуждала я. — С одной стороны, здесь, конечно, уютно и все под рукой. А с другой стороны, мне из общаги в заводскую редакцию удобнее, там же все рядом, в соседнем здании. Я еще подумаю, ладно?

— Дак чего там? Ты на неделе там побудешь, а на выходные-то сюда приходи. Помоешься, постирушки там какие, погладить иль пошить чего. Там, в шифонере-то, внизу, мамина еще, швейная машинка стоит. Все шьет, даже брезент в три слоя. Отец-то на ней себе спецовку прострачивал, представляешь? А мать потом нам с Катей блузочки крепдешиновые перешивала. И все хорошо получалось.

Мы еще долго говорили с Зиной, все не могли наговориться. Потом пошли спать. Она сказала, что кровать в проходной комнате была мамина. На нее меня и уложила.

Я когда-то читала в одном переводном журнале статью о памяти материалов. Автор писал об эффекте памяти металла, что-то про элементарные частицы. Я запомнила только, что память места, формы, состояния может быть и у других веществ, кроме металлов. Может постель, на которой когда-то спала моя мама, запомнила ее переживания, ощущения или даже сны?

Потому что мне в эту ночь снилась летняя Иштарка, быстрая, бурливая, снилась девушка на берегу в платье, как у мамы на той фотографии, где я с ней рядом стою. Девушка бежит по берегу, за ней парень в клетчатой рубашке, с закатанными по локоть рукавами. И вроде оба улыбаются, вроде как играют. Но вот парень догнал девушку, обнимает, а у нее в глазах такой ужас стоит, что у меня во сне горло перехватило. И голос девичий: «Нельзя… Нельзя! Беда будет!».

Я проснулась от этого тянущего, высасывающего чувства ужаса перед неотвратимым. Лицо было мокрым от слез. Я осторожно, чтобы не скрипнули половицы, прошла в ванную, умылась. Потом постояла в кухне у окна, наблюдая, как тихо, плавно, безмятежно падает снег. Вернулась в постель и снова заснула. На этот раз без тревожных снов. Полуторка с панцирной сеткой и толстым матрасом оказалась очень уютной, а стеганное ватное одеяло — мягким и теплым.

Я проводила любимую тетушку Зинаиду обратно в Москву и вернулась в общежитие. Решила сделать, как она предлагала — на рабочей неделе жить в общаге, потому что так ближе до редакции, а выходные проводить в родовом гнезде.

Ноябрь получился у меня таким насыщенным, что показался долгим, как полярная ночь. Вернувшись в свою комнату на четвертом этаже общежития, я оторвала на настенном календаре листок с последней датой ноября. Завтра начинается декабрь. А там и Новый год на носу.

Раньше я всегда писала себе план на грядущий год, это меня папа научил. Мы садились с ним за его большой рабочий стол, раскладывали тетради, цветные карандаши, я вырезала из журналов кучу красивых картинок, и мы начинали выстраивать свои планы. Папа писал, конечно, что-то про работу, про отпуск, про какие-то свои взрослые дела. А я самозабвенно калякала фантастические истории про невероятные путешествия, про новых друзей, про подарки на праздники и на день рождения, и все это обклеивала картинками.

Потом, став взрослее, привычку писать планы на следующий год я не оставила. Только картинки уже не клеила. Расписывала планы на учебу, на дружбу, на всякие интересные занятия. В принципе, многое из запланированного мне удавалось реализовать. Может поэтому было так интересно жить.

Я стояла, закусив уголок оторванного календарного листочка, и смотрела на дату завтрашнего дня — первое декабря. Единица. А сегодня как-будто обнуление всего, что было этой осенью. А что было-то? Начала работать на новом месте, познакомилась со множеством новых людей. Обошла весь город с фотоаппаратом. Погуляла на девичнике у соседки по этажу. Пересмотрела весь сентябрьский репертуар в местном кинотеатре. Выступила на городском праздничном концерте. И наконец… Что ж я вру-то себе? Главное событие этой осени — знакомство с самым красивым парнем в этом городе.

А ведь я скучаю… Вся эта история с несостоявшимся отцовством показалась мне теперь просто дурацкой шуткой, истеричной, бестолковой и не более. Я вспомнила, как мы с Лешкой катались в обнимку по меховому покрывалу, целовались до одури, терлись горячей, влажной от пота кожей…

Завтра жизнь стартует заново, как-будто с нуля. Самое время накидать план на декабрь и хотя бы примерно на следующий год. Я вздохнула, прижала к глазам ладони, чтобы остановить слезы, которые так и просились вытечь. Приступ жалости к себе? Ну да, он самый. В пень!

Я села за стол, подвинула поближе банку с карандашами и ручками, потянулась к своим блокнотам. Итак, в декабре у меня… Тихий стук в дверь заставил вздрогнуть от неожиданности. Обычно девчата стучали без всякой деликатности, громко, также звонил и телефон. А тут…

Я открыла дверь. На пороге стояла девушка со второго этажа, я не помнила ее имени. Она сунула мне сложенный листок и быстро ушла. Я открыла записку.

'Кира! Прости, если сможешь.

Буду ждать завтра в кино на последний сеанс.

Если не придешь, пойму'.

На бумагу упали горячие капли. Я сползла спиной по дверному косяку и все-таки расплакалась.

Декабрь 1976 год

«Москвич» выкатил из города и помчался по плотно укатанной, белой дороге. Примерно через полчаса, когда я начала расслабленно придремывать, за окном показались деревенские домики с заснеженными крышами. Над трубами поднимались ровные дымные столбы, горели цветными занавесками окошки, было слышно, как где-то играет гармонь и поют нестройные голоса.

Мы въехали во двор высокого бревенчатого дома.

— Кирюша, приехали. Выбирайся.

Я сонно топталась у ступеней крыльца, пока Леха загонял машину в жестяной гараж и закрывал двери.

— Ну, айда, Кирюша моя, — сказал он, поднимаясь на крыльцо.

Я шагнула следом в бревенчатое нутро, освещенное тусклым желтым светом сорокаваттной лампочки. Из холодных сеней вы зашли в подобие прихожей.

— Ты пока не раздевайся, дом холодный. — Алексей заботливо поправил воротник моей шубки. — Посиди пока в комнате, я сейчас быстренько печку запалю, надо протопить.

Я кивнула и прошла в просторную комнату. На полу лежал большой вытертый ковер, застеленный сверху широкими полосатыми половиками. Диван с высокой деревянной спинкой был застелен другим ковром, с бело-желтыми узорами по красному полю, и уставлен подушечками с вышивкой. У стены с окошками стоял стол, накрытый гобеленовой скатертью, стулья с квадратными спинками, на сиденьях вязаные салфетки из «бабушкиных» квадратов. В углу, на высоких ножках, стоял небольшой телевизор. А рядом поблескивала разноцветными стеклянными шариками елочка. Пахло хвоей и еще чем-то таким, сладковатым, не знаю как определить этот запах, но так часто пахнет в деревенских домах.

— Леш, а может я пока чего-нибудь на кухне поделаю, а?

— Ну, если умеешь с газовым баллоном обращаться, то попробуй, — откликнулся он, брякая дровами где-то рядом.

С газовым баллоном? Я видела, как это делает Зина в нашей городской квартирке, здесь, в Камне. В принципе, это несложно, надо только вентиль на баллоне не открывать слишком сильно. В общем, я знала, как это делается в теории. Когда зашла на кухоньку и увидела рядом с двухконфорочной плитой здоровенный красный «фугас», струсила.

— А можно как-нибудь без баллона? — крикнула я.

Леха зашел в кухню, быстро пошаманил у плиты, зажег конфорку и поставил на огонь зеленый эмалированный чайник.

— Я печку разогнал, сейчас будет тепло, — сказал он.

Обнял меня со спины и поцеловал в макушку.

Потом мы пили душистый чай с травами. Есть мне не хотелось, зато очень хотелось спать. Этот насыщенный день, плавно перешедший в новогоднюю ночь, изрядно утомил и вымотал.

— Ну, что, Кирюша, идем баиньки? — ласково спросил Алексей.

— А ты не будешь приставать? Я, правда, очень хочу спать, — проговорила я хриплым от усталости голосом.

Лешка хмыкнул и ответил:

— Если честно, очень хочется поприставать, малышка. Но ты такая замученная, что мне совесть не позволит. Так что будем по-честному спать. А вот завтра… Завтра-то не отвертишься, пушиночка…

Он многозначительно покачал головой. Но мне было уже ни до чего.

Он взял меня за плечи и отвел в комнатку, в которой все место занимала большая кровать. От одежного шкафа ее отделяла узенькая дорожка, ровно на ширину дверцы. Лешка достал с полки полосатую пижаму и подал мне.

— Надень. К утру в доме будет прохладно, а эта пижама теплая. Я выйду, а ты давай, переоденься и под одеялко.

Я вяло стащила с себя платье и остальное, только трусы снимать не стала. Пижама оказалась фланелевой, очень мягкой. Вообще-то она была мужская и велика мне размеров на десять, но тем уютнее было в ней. Я забралась на бескрайнее ложе и свернулась калачиком под атласным одеялом с яркими вышитыми цветами. Почему-то вспомнилась частушка:

Одеяло, одеяло, одеяло красное

Как под этим одеялом моя целка хряснула

Я хмыкнула и закрыла глаза. Сквозь дрему услышала, как Алексей шуршит одеждой и забирается под одеяло рядом. Он по-хозяйски подгреб меня себе под бок и затих.

— С Новым годом, Леша, — пробубнила я.

— С новым счастьем, — ответил он тихо и коснулся губами моего уха.

Я провалилась в сон.

Утром я проснулась от того, что Алексей брякал посудой в кухне. В доме было тепло и вкусно пахло пирогами. Мон дьё, он еще и пироги печь умеет⁈

Я потянулась, выбралась из постели и потопала на кухню, шаркая по половикам смешными широкими шлепанцами на толстой войлочной подошве. Леха что-то напевал себе под нос и колдовал над столом. Услышав шарканье, обернулся, его лицо вытянулось.

— Чего? — оторопело спросила я.

Леха кивнул на маленькое зеркальце, что висело на гвоздике, вбитом в дверной косяк. Я приподнялась на цыпочки и глянула на себя. Ерш твою медь! Я же не смыла вчера тушь с ресниц! Теперь у меня на пол-лица расплылись черно-синие кляксы. Леха захохотал.

— Как зовут тебя, лошадь страшная? Шнегурочка, — поддразнил он.

А я резвенько пошаркала к умывальнику. Склонившись над жестяной раковиной, аккуратно смыла следы туши, собрала волосы в хвост и вернулась в кухню. Остальные «удобства» Леха показал мне еще вчера. Туда нужно было пробежать по холодному, узкому, крытому коридорчику, надо только надеть опорки, это такие обрезанные валенки. Три пары опорок стояли тут же, у двери в коридорчик.

Мы сели завтракать, хотя по времени это был бы уже, пожалуй, второй завтрак или ранний обед. Стол был уставлен тарелочками и мисками со всякими домашними соленьями и закусками, на досочке веером лежало тонко нарезанное сало, в глубокой тарелке румяной горкой красовались пирожки.

— А пирожки откуда? Ты что, встал с петухами и сам их испек? — спросила я.

Лешка был доволен произведенным эффектом и сиял лучезарной улыбкой.

— Ну… пирожки я печь не умею. Я к соседке смотался, пока ты спала, это она нам пирожков-то напекла. Ешь, пока теплые, — сказал он и положил аккуратный маленький пирожок мне на тарелку.

Я чувствовала себя счастливым хомячком, который проснулся после зимней спячки на складе готовой продукции хлебозавода.

Краем глаза я следила за выражением на Лешкином лице. Ну, понятно же, что он привез меня в эти хоромы, чтобы налюбиться за все целомудренные ночи и еще впрок, на пару месяцев вперед. Но мне было интересно, на сколько у него хватит терпения вести себя вот так спокойно, по-братски. Все-таки праздничные выходные не резиновые, тут, можно сказать, каждый час на счету. А Леха даже не намекал ни на что.

Я спросила, как ему концерт.

— Хорошо получилось, — ответил он. — Ну, твой-то номер вообще вне конкуренции. А чего там Шауэр от тебя хотело-то?

— Когда?

— Ну, когда ты уже переоделась и из гримерки вышла.

— Ты видел? Ты за мной следил?

— Нет. Просто шел, чтобы тебя со сцены встретить и в фойе проводить, к столику, — ответил Алексей. — Так чего он тебя там лапал-то?

— Леша, никто никого не лапал, — строго поправила я. — Борис Германович просто поблагодарил меня и поздравил с наступающим.

— Да? Точно? — Он недоверчиво прищурился.

— Точно. Он мой начальник, я ему во внучки гожусь.

— И че? Мужик — он до старости мужик, — проворчал Леха.

Я демонстративно опустила взгляд. Повисло неловкое молчание.

— Чем займемся? — выдержав паузу, спросила я.

Леха посмотрел на меня долгим выразительным взглядом. У меня чай застрял в горле.

— Активными видами спорта, — ответил он многозначительно.

— А у меня для тебя подарок! — закудахтала я и рванула в комнату.

Позади раздался грохот упавшей табуретки — это Леха сорвался вслед за мной. Я почувствовала себя зайцем, которого гонит стая борзых. Влетела в тесную спаленку, схватила сумку и начала судорожно копаться в поисках заветной коробочки. «Стая борзых» влетела следом и завалила «зайца-убегайца» на расшитое одеяло. Барахтаясь в его руках, я размахивала подарком, как тонущий фрегат прощальным штандартом.

— А вот… посмотри сначала… — бормотала я, уворачиваясь от Лешкиных губ.

— Там что, мороженка? — прохрипел он.

— Нет.

— Значит, подождет, не растает.

Он перехватил коробочку и сунул куда-то под подушки. Отважный маленький фрегат зайца-убегайца накрыло девятым валом.

Когда цунами страсти откатилось в родные глубины, я нашарила под скомканными подушками свой подарок и шлепнула Лехе на горячий, потный живот.

— С праздником, скотина неблагодарная, — сказала я беззлобно, — с новым годом. Будешь теперь еще неотразимей.

Лешка поцеловал меня в поясницу, накрыл рубашкой от пижамы и распаковал подарок. В фирменной коробочке красовался флакон мужского парфюма от известного французского дома моды. Леха заценил, я поняла это по выражению его лица. «Ваш мальчик таки знает за красоту», — сказали бы одесситы.

— Как пользоваться-то знаешь? Это наружное, — ехидно добавила я.

— Спасибо, Кирюша. Это шикардос! Под маринованные груздочки самое то, — ответил он с серьезным видом. — А теперь обраточка.

Он встал, сверкая гордой гусарской задницей, достал из шкафа маленькую коробочку и сказал:

— К зеркалу встань. Это надо принимать стоя.

Едрить твою на восемь! Прямо император Базилевс! А ничего, что голый? Я быстро завязала на талии рукава пижамы, прикрыв «низовые тылы», и встала перед зеркальной дверцей шкафа. Леха поцеловал мое плечо и уже без всякого пафоса попросил:

— Кирюша, закрой глазки.

Я закрыла. Услышала тихий щелчок застежки, шуршание, а потом почувствовала на коже легкую прохладу тонкого прикосновения.

— Все, смотри.

Я открыла глаза. По обеим сторонам моей шеи спускались серебристые ниточки цепочки, теряясь в ложбинке между грудей. А там поблескивало ажурное серебряное перышко с тремя крошечными алыми капельками-кристаллами. Я провела пальцами по цепочке, задержалась на перышке. А ведь Лешка угадал, я не приняла бы золото. Не потому что я такая избалованная, а потому, что золото — это дорого, а наши отношения не настолько основательны, чтобы принимать такие подарки. Я так считаю. А вот хорошее серебро я готова принять. Интересно, где он такое купил? В местных ювелирных отделах не было и близко ничего похожего. Неужели куда-то ездил или специально заказал мастеру? Я впечатлилась.

— С новым годом, Кирюша моя. Нравится?

Я повернулась к нему, привстала на цыпочки и поцеловала в ямку между ключицами.

— Очень нравится. Спасибо.

Он расплылся в довольной улыбке и обнял меня.

— Ну вот и ладушки, малышка. А теперь я тебе баньку истоплю, настоящую.

— Ой… Не надо! Я не люблю баню! — Выскользнула из его рук, запрыгнула на постель и отодвинулась подальше. — Я не переношу баню. Мне там плохо станет!

Леха хмыкнул, натянул штаны и футболку и вышел из комнаты. Стало ясно, что мое мнение на этот счет его совершенно не волнует. Едрить Васькину ночнушку…

Я, правда, не любила баню. Может от того, что меня к ней никто не приучал, а может потому, что воспоминания о банных днях в интернате не вызывали ничего, кроме раздражения. Чаще всего это было суетно, шумно, скользко, иногда холодно. В общем, никакого удовольствия от этих «массовых мероприятий» я не получала. Я любила нежиться в ванне, с пышной пеной, с душистыми травными или хвойными отварами, которые готовила Зина. Могла лежать в воде часами, пока меня с руганью не выгоняли из ванной комнаты. А тут деревенская баня, маленькая, душная и ужасно горячая. Я действительно опасалась, что мне станет плохо. А вдруг Лешка решит меня из парилки в снег затолкать? Мужчины такое любят. Короче говоря, меня накрыла паника. Я собралась орать и отбиваться до последнего патрона.

Но, уже в который раз, когда я готова была биться насмерть, Леха каким-то шестым чувством, что ли, угадывал мое состояние и делал ровно наоборот, снимая разом все мои опасения. Вот и с баней так же.

Январь 1977 года

Это была суббота, пятнадцатое января. Я снова стояла перед высокой дверью, украшенной большими ромбами. А ведь так надеялась, что больше никогда сюда не приду.

Позвонила. Дверь открыл Николай Петрович. Его лицо на мгновение озарилось радостью и тут же стало непроницаемым. Я поздоровалась и спросила, дома ли Алексей.

— Алексей! К тебе пришли! — крикнул он в глубь квартиры, и тут же из своей комнаты вышел Лешка.

Он помог мне снять шубку, трогать валенки я ему не позволила, сняла сама и прошла в его комнату. Прикрыв дверь, он обнял меня и притих, дыша мне в макушку.

— Привет, Кирюша, — сказал он тихо. — Ты не волнуйся, матушка на дежурстве, а отец скоро уедет по делам. Никто нам не помешает.

— Я не волнуюсь, — ответила я, выскальзывая из-под его рук.

Странная все-таки у него комната — кровать занимает почти все пространство, ни стульев, ни стола какого-нибудь. Только у окна секретер с книжными полками, напротив у стены шкаф для одежды, да под окном на полу стопки журналов. Я подошла и стала разглядывать — «Техника — молодежи», «Наука и жизнь», «За рулем», газета «Советский спорт». «Ну хоть что-то его интересует, кроме меня», — подумала я. Ах да, еще магнитофон и куча коробок с пленками.

Леха поймал мой взгляд, подошел и включил, уменьшив громкость. Потом сел на край своей роскошной кровати и похлопал ладонью по черному меховому покрывалу.

— Садись, — предложил он.

— Придется. Больше-то некуда.

Я разглядывала его лицо со следами мордобоя. Все-таки, он очень красив, даже сейчас, с синяком на всю скулу, с разбитой губой и припухшим носом. «Ну дак, такой красавец… Как не понравится?» — вспомнились Зинины слова. Лешка хотел снова меня обнять, но я уклонилась.

— Ты теперь каждый раз будешь так себя вести? — спросила я. Дурацкий вопрос, понимаю. Но я не придумала ничего умнее в этот момент.

— Как «так»?

— Отгонять всех, кто оказался со мной рядом, а потом бить морду.

Вместо ответа Лешка взял меня за руки и по-собачьи заглянул в глаза.

— Давай уже поженимся, а, Кирюша?

— Зачем? Ну вот зачем? Объясни мне.

— Как зачем? Чтобы жить вместе.

— Да не жить, Леша, — вскинулась я, — а спать вместе! Кувыркаться, шоркаться, долбиться, как там еще все это можно назвать… Вот зачем ты хочешь жениться. И все! Если бы ты мог иметь меня каждый раз, когда тебе хочется, черта с два бы ты заговорил о женитьбе! Скажи уже честно…

Он с недоумением смотрел на меня.

— А че не так-то? — спросил он, искренне не понимая. — Сколько народу так женится и ниче, все нормально, живут себе поживают.

— Ну да, ну да… Ты же ничем не интересуешься, Леша, у тебя нет никакого значимого увлечения. Вспомни, когда ты в последний раз ходил со мной куда-то, кроме кино? Ну, хотя бы, на лекции в городскую библиотеку? Ты и о своей работе никогда не рассказываешь. И про мою слушать не хочешь, тебя или бесит, или тебе скучно.

— А че там рассказывать-то? Как насосы прочищаем? Не бог весть как интересно.

— Потому что тебе плевать на эти насосы и на все остальное, — заметила я. — Тебе совершенно неинтересна твоя работа. Тебе ничего не интересно.

— А че там может быть интересного? Зарплата интересная да премия. Чего ты от меня хочешь-то, не пойму? — Он действительно не понимал, о чем я, и от того начинал нервничать. — С чего баня-то рухнула, малышка?

Он снова попытался обнять меня, подтянуть к себе. Я не далась, вскочила и заходила по комнате. Что-то поднималось во мне, темное, тягостное, что-то такое, о чем я не задумывалась, но меня это тяготило. Только сверкнула мысль: «Сейчас выскажу все!», и меня понесло…

— Я так не могу больше, — выдохнула я, с трудом выталкивая из груди воздух, скопившийся мелкими рваными вдохами. — Нам же не о чем говорить. Нам совсем не о чем говорить, Леша. Каждый раз говорю, в основном, я, а ты просто слушаешь. Я чувствую себя каким-то телевизором, приемником, который вещает без перерыва на всех волнах. — Я остановилась между стопками журналов и оперлась о подоконник. — Ты ни разу не поинтересовался, как проходили у меня репетиции, было ли мне трудно или страшно. Ты не читал ни одной моей публикации. А когда я однажды сказала, что хочу сегодня просто отдохнуть, отоспаться, потому что устала, пока работала над сложной статьей, ты помнишь, что ответил?

Алексей округлил глаза, брови поднялись от удивления.

— Чего ответил? — переспросил он.

— «Статейки писать — не бревна таскать. С чего ты там устать-то можешь?» — вот что ты сказал. И это было чертовски обидно, Блинов. Ты не уважаешь свою работу, потому что она тебе не интересна. Ты не уважаешь мою работу, потому что не считаешь ее чем-то стоящим, серьезным. И при этом ты ревнуешь меня к каждому фонарному столбу! Без всякого повода! Я так больше не могу.

Меня била мелкая дрожь, пальцы сводило ледяной судорогой. Я боялась сейчас только одного — что расплачусь и не смогу сказать все, что должна, что давно хотела высказать.

За дверью послышались шаги, шорох одежды, бряканье ключей. Потом раздался металлический щелчок замка. Это Блинов-старший ушел. Мы остались в квартире вдвоем.

Леха поднялся, подошел вплотную. Я уперлась руками ему в грудь, но он легко сгреб меня и крепко прижал к себе.

— Кирюша, ну ты чего? Чего взбутетенилась-то, малышка? Чего обиделась-то?

— У меня такое чувство, что тебя интересует только одно, только физиология, понимаешь? А мне не хватает… — я с трудом дышала, стиснутая его ручищами, — … не хватает умного общения, понимаешь? А те, с кем оно могло бы быть, получают от тебя по морде. Я так не хочу! Я не могу больше прятать свои интересы, не могу больше прикидываться простой, недалекой, непритязательной… Не могу и не хочу!

— Дак и не надо, Кирюша! Ты ж мне такая и нравишься, малышка! Пушиночка моя сладкая…

Он стал целовать меня, а я вертелась, пытаясь вырваться, но куда там… Он легко поднял меня на руки, шагнул на кровать. Едва я открывала рот, чтобы что-то сказать, он накрывал поцелуем, я не успевала отдышаться. Одной рукой он ухватил меня за запястья и закинул мои руки наверх, свободной рукой задрал юбку и быстро стянул колготки и бельё. Я брыкалась, но понимала, что физически не смогу пересилить, не смогу противостоять. Леха по-хозяйски закинул мою ногу себе на плечо и, устроившись поудобнее, вошел нескромным движением. Он не торопился, двигался жестко, не переставая закрывать мой рот глубокими, наглыми поцелуями. И это было долго. Так долго, что я выдохлась. Он почувствовал, как бессильно обмякли мои руки, обрадованно облапал мои бедра и вбивался так, что, казалось, пробьет меня насквозь вместе с кроватью.

— Мне больно… — осипшим голосом прошелестела я.

— Потерпишь.

— Мне больно! — повторила я и из последних, жидких силенок дернулась из-под него.

— Стоять, Зорька! — Леха больно впился пальцами мне в ягодицы и только сильнее прижал к кровати своим ужасно отяжелевшим телом. — Думаешь сбежать в ванную, выполоскаться? Нет уж, терпи, сучка моя сладкая, терпи…

От боли я закусила губу и зажмурилась. Перетерпеть. Переждать. Не вечно же это будет длиться…

Когда все закончилось, Лешка продолжал лежать на мне, прижимая к меховому покрывалу и не позволяя двинуться.

— Я хочу, чтобы ты забеременела, — наконец, сказал он. — Тогда и вопросов не будет. Женимся по залету, и никаких проблем.

— Нет, не женимся, — тихо проговорила я. — Ни по залету, ни по пролету. Я не хочу за тебя замуж.

— Это ты просто из вредности так говоришь. Норовистая кобылка… Ничего. Все девушки хотят замуж. И ты такая же. Никуда не денешься. Считай, я тебе сегодня ребенка заделал, — самодовольно говорил Алексей. — Я же знаю, когда у тебя «красная армия» наступает, посчитал. Так что залетела ты сегодня, малышка моя, даже не сомневайся.

Если бы я не задыхалась сейчас под ним, я бы расхохоталась, наверное. Какой предусмотрительный, гад! Он мои особые дни, видишь ли, высчитал. Какой молодец! Наверное, мамаша-гинеколог подсказала. Ну-ну… Только у меня загиб матки, а еще я кое-что принимаю от нежелательной беременности. Моя мудрая мама прислала в свое время целую коробку импортного препарата, который в аптеках не достать, «волшебные таблетки, которые делают женщину свободной».

Я не удержалась и спросила с ехидством:

— А если я предохраняюсь?

— Не-а, не ври, — уверенно ответила синеглазая тварь. — Если бы у тебя спираль стояла, я бы сразу почувствовал. Там не промахнешься. — Он гадко ухмыльнулся, глядя мне в глаза. — Так что залетела ты, Кирюша, залетела. Теперь сама за мной бегать будешь, чтобы не бросил. Вот так, сладкая моя…

Он по-собачьи провел носом по моей шее, потом нехотя сполз с моего безвольного тела. Лениво натянул трусы, вжикнул молнией на джинсах, развалился, глядя на меня и сыто улыбаясь.

Я с трудом села и осторожно потянулась. Хотела взять свои трусы и колготки, но Леха выдернул их из-под моей руки и нахально завертел на пальце.

— А ну-ка, отними, малышка!

Я отодвинулась на край постели, опустила босые ноги на пол, медленно встала.

— Подавись, — начала я, глядя в его красивое лицо. — Ты можешь задолбить меня до потери сознания, но от этого я не стану относиться к тебе лучше. Если ты думаешь, что любовь можно заслужить таким способом, то сильно ошибаешься. И замуж за тебя я не пойду. Даже если забеременею. А вот это все… я запомню и никогда не прощу.

Его взгляд мгновенно стал холодным, черты лица жесткими, какими-то хищными. Леха рванулся ко мне и буквально сорвал оставшуюся на мне одежду. Я слышала жалобный треск ткани, видела краем глаза, как разлетаются по комнате цветные лоскуты.

— Никуда ты не уйдешь! Ты останешься здесь, со мной. Я люблю тебя. Я никуда тебя не отпущу, Кира!

С противным шорохом из-под головок магнитофона выполз розовый хвост ленты, катушка завертелась, хлеща розовым концом по пластмассе корпуса. Я подошла к магнитофону и остановила бессмысленное вращение. Алексей стоял, подрагивая мускулами, и смотрел на меня пожирающих взглядом. А я стояла, совершенно голая, перед ним, таким высоким, широкоплечим, злым, сильным.

— Это и есть твоя любовь? — Я смотрела Лехе в глаза. — Дурак ты, амиго. Ты, как тот глупый крестьянин в китайской сказке, жаждешь заполучить золотого дракона, а управляться с ним не умеешь. Все, что смог крестьянин — запрячь волшебного зверя в плуг, чтобы вспахать свою жалкую рисовую делянку.

Леха взял меня за плечи.

— Кира, что ты творишь, а? Что ты творишь⁈ Ну, не хочешь замуж — не надо. Давай будем просто встречаться, а? Нам же хорошо вместе! Я не хочу никого, кроме тебя! Нам никуда друг от друга не деться, Кира!

— Просто встречаться? А мы так и встречались. Разве нет? Только я так больше не хочу. — В мозгу вдруг вспыхнуло слово, которое я боялась произнести вслух, но это слово было самым точным. И я произнесла его. — Мне скучно с тобой.

— Чего? Скучно⁈

Он больно встряхнул меня за плечи. А у меня внутри стремительно сжималась невидимая пружина, там, в солнечном сплетении. И я даже боялась подумать, что со мной произойдет, когда она лопнет.

— Ну почему, Кирюша? Мы же… Нам же так хорошо было…

— Я не хочу никаких встреч, — упрямо твердила я.

— Почему⁈

— Потому что…

— Ну? Ну, что? Говори!

— Потому что… я… Я не люблю тебя, Леша. Никогда не любила. Мне льстило твое внимание, ты очень красивый, классно целуешься и чертовски хорош в постели… Но и только.

Я все-таки сказала это вслух? Наконец-то сказала.

Судорожно стянутая пружина внутри меня начала ослабевать, раскручиваться обратно тихой щекоткой где-то там, под ложечкой. Мне было очень страшно произнести эту неудобную правду, но я сказала.

— Вот так, значит… Никогда не любила, да? — Алексей помрачнел, на скулах проступил нервный румянец. Он склонился к моему лицу. — А когда на моем елдаке скакала — любила? Когда подо мной стонала «Лешенька, еще, еще» — тогда любила? А может тогда любила, когда отсасывала?

От этих слов меня прошило болью, словно электрическим током. Я вдруг разучилась дышать, как-будто меня с размаху пнули под дых. Леха побледнел, выпустил меня и отступил. А во мне словно бомба взорвалась. Вспышка, шок, а когда рассеялся дым — только черный пепел кругом. И горечь на губах.

Я с трудом вдохнула и заговорила, глядя в синие глазищи без страха, с вызовом.

— Я не Кирюша, не Кирюхин, не «малышка» и не «пушиночка». Мое имя Кармен Ларти́к. Мой отец — потомок французских аристократов. Моя мать — самая красивая женщина Советского Союза. На журналистском факультете МГУ я была одной из лучших, у меня больше двадцати побед в студенческих и профессиональных конкурсах. Мои статьи и очерки публикуются в ведущих изданиях. Я играла в сборной факультета и в сборной университета. Я говорю на пяти иностранных языках. А петь я училась у оперной дивы Большого театра. А еще я играю на фортепиано и на гитаре. А кто ты без своего бати и без своей матушки? Смазливое ничтожество. Ты хотел сделать мне больно? У тебя получилось. Хотел меня унизить? Сначала допрыгни, чико.

В это короткое «чико» я вложила все презрение, клокотавшее внутри.

Алексей застыл столбом. Сжатые губы побелели, глаза сверкали так, что, казалось, вот-вот перегорят и лопнут, как перегревшиеся лампочки. Я не стану искать свои несчастные трусы, не стану собирать по комнате свою разорванную одежду. Такого удовольствия я ему не доставлю. Пусть подавится этими позорными трофеями.

В тяжелой, холодной тишине я вышла в коридор, влезла в валенки, натянула на голое тело шубу, закинула на плечо сумку и вышла из квартиры.

Ну вот и все. Кармен завязала.

Свобода?

Я чувствовала себя пулькой, выпущенной из рогатки. От мороза сразу защипало коленки, онемела голая задница. Про передницу вообще молчу, там все схватилось мелкими сосульками, жгло и щипало. Хорошо, что шуба длинная. «По морозу босиком к милому ходила…» — пела великая Лидия Русланова. «Ха-ха» три раза. Я вот по морозу с голой манькой от «милого» убегаю.

Резво проскакала дворами и оказалась перед знакомым деревянным домом в два этажа. Здесь мое родовое гнездо, моя родная нора. Я взлетела по пропахшей кошками лестнице, заскочила в квартиру и защелкнула оба замка. Теперь быстрее под горячий душ, а еще лучше залечь в горячую ванну, чтобы отогреться. Стоя под душем, я вымывала, выцарапывала, выскребала из себя все Блиновское, ставшее ненавистным и омерзительным. Потом выпила большую кружку крепкого сладкого чаю и пошла копаться в шкафу. Мне нужна хоть какая-нибудь одежда.

В родных закромах, пропахших нафталином, мандариновыми корками и сухой полынью, я нашла женские голубые панталоны с начесом, несколько пар хлопчатобумажных чулок с резинкой, застиранные мужские треники с вытянутыми коленками, дедовские рубашки и шерстяной спортивный костюм, темно-синий, почти новый. А еще в шкафу нашлось множество вязаных носков и три женские вязаные кофты. Я надела все, что потеплее, и оглядела себя в зеркало. Пугало из меня что надо! Только мне плевать, под шубой все равно не видно, чего там на мне намотано. Зато теперь я могу спокойно дойти до общежития.

В спортзал я вбежала, опоздав почти на полчаса. Игра замерла на мгновение, все уставились на меня. Женя и Михаил уже успели огорчиться, что я не пришла, и теперь их лица осветились радостными улыбками.

— Ура! Наших прибыло!

— Молодец, что пришла!

— Давай скорее! Нам тебя не хватает!

Я нырнула в дверь девчачьей раздевалки, а через пару минут уже встала на площадке, среди девушек, и с наслаждением включилась в игру. Как будто и не было со мной сегодня ничего другого, кроме этой азартной, радостной беготни, звонких ударов по мячу, скрипа обуви о крашеный пол школьного спортзала.

В половине девятого на пороге возникла сторожиха и побренчала колокольчиком. Сообщила, что пора закругляться, через пятнадцать минут она закроет зал и выключит свет. Мы дружно собрались, сложили мячи в шкафчик для инвентаря и высыпали через запасной выход на темную стылую улицу. Кто-то пустил по рукам большой китайский термос, и каждому досталось по несколько глотков горячего чая. Оживленно болтая, наша компания разделилась на пары и тройки, чтобы идти по домам. Я сказала, что провожать меня не надо, и легко пошагала к себе в общагу.

Казалось, жизнь просто закрыла дверь, за которой было больно, унизительно и тоскливо. И осталось только это светлое пространство, полное дружелюбия и поддержки.

Воскресное утро я встретила, скрючившись от дикой болезненной рези в низу живота, от которой темнело в глазах и даже дышать было больно. Что со мной⁈ Какого Диккенса? А еще появилось ощущение, будто в меня снизу натолкали ваты, как в плюшевого мишку, она чудовищно разбухла и давила, грозя разорвать мышцы и выпасть ужасным кровавым комом.

Меня увезла «скорая». Дежурный врач после осмотра вынесла вердикт: острый цистит. «Здравствуй, жопа, новый год! Приходи на елку!» А еще позвонила кому-то из приемного покоя и заговорила, понизив голос и закрываясь ладонью:

— … Там синяки… да. Как при… да, именно так… Ждем.

Меня нарядили в мешковатую, ситцевую больничную рубашку и залатанный фланелевый халат, весь в огромных аляповатых цветах, проводили в палату и сразу поставили уколы с обезболивающим и с антибиотиком.

Синяки? А я-то думала, что у меня только цистит. Значит, не удалось мне уберечь от сурового деда Мороза свои «низовые тылы», прихватил-таки. Что ж, буду считать это платой за освобождение из паутины порочных страстей. То ли Платон, то ли Плутарх еще писал, что бесплатной свободы не бывает, чем-то обязательно придется пожертвовать. В моем случае платой оказалось здоровье. Ну ничего, я буду хорошо-хорошо лечиться, буду есть все таблетки, пить все микстуры, которые мне назначит добрый доктор Айболит, и выйду из больничного чистилища как новенькая, здоровенькая, а главное — свободная.

А синяки? Это всего лишь «привет» от страстного «ромео», который так хотел засеять поле моей женственности своим отравленным семенем. Распахал со всем рвением, упыхтелся, гад, только все равно ничего не добился. Интересно, а он тоже себе все смозолил или как?

Спустя час медсестра позвала меня в смотровой. Я смогла более-менее выпрямиться и мелкими шажками, держась за стенку, дотопала до кабинета. Столы врача и медсестры были отгорожены большой ширмой от второй половины кабинета, где стояло гинекологическое кресло, стеклянный шкаф с инструментами и препаратами, и кушетка, обтянутая коричневым дерматином. За столом уже сидела Ее Величество главная гинекологиня всея Камня Верхнего, сама Аделаида Федоровна Люсинская, мать красавца-мерзавца Лехи Блинова. Как всегда, красивая, с хорошим макияжем, в туфлях на высоком каблуке, в безупречно отглаженном белоснежном халате.

Медсестра помогла мне взгромоздиться на кресло, а сама ушла за ширму и села за стол, чтобы вести записи. Люсинская подошла, натягивая перчатки, и внимательно посмотрела мне в лицо.

— Здравствуйте, Кармен, — мягко и спокойно сказала она.

— Здравствуйте, Аделаида Федоровна, — в тон ей откликнулась я.

— Сейчас я осмотрю вас, будет немножко неприятно. Потерпите, пожалуйста, — предупредила она своим волшебным, баюкающим голосом.

Я зажмурилась. Я очень боялась, что будет больно. Но, видимо, мне вкололи хорошее обезболивающее, потому что я почти не почувствовала ничего такого. Ощущала прикосновения, щипало немного, но той боли, что свернула меня утром в бараний рог, не было. Люсинская быстро делала все, что нужно, я слышала бряканье инструментов в эмалированном лотке. Она накрыла меня салфеткой и попросила не двигаться, а сама подошла к медсестре и что-то написала на бумажке.

— Пожалуйста, сходи прямо сейчас, — сказала она. — Если нет готовых, пусть срочно сделают.

Медсестра взяла листок с назначением и вышла из кабинета. Аделаида вернулась ко мне.

— Сейчас надо перейти на кушетку. Только без резких движений. Давайте руку. — Она протянула мне свою.

Я осторожно сползла с гинекологического «станка», придерживая салфетку между ног, и послушно легла на кушетку. Люсинская аккуратно помяла мой живот.

— Антибиотики вам уже назначили. А я пропишу вам заживляющие свечи и физиолечение, — продолжила она все также спокойно. — А синяки скоро сами пройдут. Будете заявлять?

— Заявлять? — переспросила я. Я не сразу сообразила, о чем она. — Нет, Аделаида Федоровна, нет повода.

— Поссорились?

— Мы расстались. Надеюсь, бесповоротно.

Аделаида смотрела на меня спокойно, но в ее взгляде ясно читалось: «Уничтожу». Я не смутилась, ответила таким же выразительным взглядом: «Без боя не сдамся».

— Кармен, если вы хотите в будущем иметь детей, то, пожалуйста, не пропускайте физиопроцедуры, — сказала она все тем же спокойным, доброжелательным тоном. — У нас очень хорошее оборудование, лечение эффективное. А заживляющие свечи я выписала с особым препаратом, импортным. Очень хорошо восстанавливает слизистые, снимает воспаление и боль. Надеюсь, вы будете умницей.

«Приятно иметь дело с профессионалом, — думала я, наблюдая, как меняется ее взгляд. — Даже сейчас, когда готова придушить меня на этой кушетке голыми руками, она остается врачом, гинекологом, который по-настоящему переживает за женское здоровье. С ума сойти!»

— Спасибо, Аделаида Федоровна, — с чувством проговорила я, — я буду послушной пациенткой, сделаю все, что вы скажете. — Чуть помедлив, добавила, — Мне жаль, что все так сложилось.

Аделаида тихо вздохнула, то ли с облегчением, то ли с грустью, я не смогла понять. Только взгляд ее смягчился. Она коснулась моей руки и сказала:

— Поправляйтесь, Кармен.

Она ушла за ширму, села за стол и начала что-то писать в истории болезни.

Если бы я решила мстить Алексею и накатала заяву о насилии в милицию, ни секунды не сомневаюсь, что его мать перевернула бы все с ног на голову, я оказалась бы коварной беспринципной совратительницей, виновной в зверском истязании нежного трепетного юноши, единственного кормильца семьи и светлой надежды всех страждущих. Аделаида загнала бы меня гнить остаток жизни в каких-нибудь урановых рудниках, в вечную мерзлоту где-нибудь под Норильском. Нормальная такая волчица, за единственного и горячо любимого щенка сожрет и не подавится.

Только я считаю наше расставание сугубо моим личным делом и обсуждать это, а тем более жаловаться никому не собираюсь. Тема закрыта. Второй раз в этот огонь я не войду.

Кармен завязала.

Первые двое суток в больнице я проспала, как сурок. Даже громоподобный храп одной из соседок по палате меня не беспокоил. Я просыпалась только когда мне в пятую точку прилетал очередной болезненный укол, антибиотики мне кололи четыре раза в сутки, по часам. На третий день я почувствовала себя значительно лучше, а сонливость как рукой сняло. Может, мне просто давали снотворное? Как бы там ни было, вечером третьего дня я уже спокойно гуляла по коридору, в небольшом фойе отделения посмотрела телевизор вместе с пациентками из других палат, а потом, на своей койке, полулежа читала «Роман-газету», одолженную у соседки.

Последний за день укол мне поставили почти в полночь. Шаркая кожаными тапками, медсестра удалилась к себе. Гинекология погрузилась в дремотную темноту, которую аккуратным кружочком света дырявила только настольная лампа на посту дежурной сестры в коридоре.

«Бульдозер» в бигудях и капроновом платке, на койке у окна, врубил очередной «концерт для храпа с метеоризмом». Я вертелась в постели, пыталась пристроить многострадальный зад, ноющий после укола, но безуспешно. Подумала, что все равно не усну, а значит надо встать и попробовать куда-нибудь свалить из палаты, хотя бы на некоторое время. А там, глядишь, у «бульдозера» солярка закончится, она затихнет, и можно будет подремать до первого утреннего укола.

Стараясь не скрипеть пружинной сеткой, я осторожно сползла с койки и выглянула в коридор. На посту никого не было, только настольная лампа честно бодрствовала, создавая иллюзию бдительности медперсонала. Я тихонечко пробралась по коридору и пошла вниз по лестнице. Подумала, что можно спуститься на первый этаж, где вестибюль и гардероб для посетителей, и там побродить, заглядывая в разные закутки, просто из любопытства.

Когда подошла к выходу с лестницы в вестибюль, там вдруг что-то громко и противно брякнуло. И тут же по сонным просторам покатилось «мать-перемать» хрипловатым женским голосом. Затем я услышала звук льющейся воды и громкий шмяк мокрой тряпки. Это санитарка из ночной смены мыла полы.

— Вот же ж сука! Новую колготку порвала… Вот же только утром купила, етиху мать!

И снова яростный шмяк мокрой тряпкой, раздражённый стук деревянной швабры о кушетки и стулья, плеск воды в ведре. Я осторожно выглянула из-за косяка. В полумраке вестибюля ночная санитарка, пожилая сухопарая женщина в голубом сатиновом халате и белой косынке, яростно метелила шваброй несчастный пол и материлась в голос, как будто мстила миру за порванные колготки самым привычным для неё способом, энергично и вдохновенно. Широкими движениями косаря на лужайке она намывала затоптанный за день коричневый линолеум, оставляя за собой блестящее мокрое поле. А я заслушалась её затейливыми словесными конструкциями, старалась запомнить, чтобы потом записать в рабочий блокнот. Даже загибаясь от цистита, я оставалась журналисткой и все, что видела и слышала, заносила в рабочие заметки. Ведь никогда не знаешь, что потом «сыграет», запустит процесс творчества и исследования, из которого рождаются интересные очерки, статьи, эссе и даже рассказы.

Санитарка, видимо, что-то почувствовала. Она вдруг выпрямилась и посмотрела ровно на то место, где из-за косяка торчал мой любопытный глаз.

— Эй! Ты че там торчишь? А ну подь сюда!

Я скрылась и прижалась к стене.

— Подь сюда, сказала! Откуда сбежала-то?

Судя по тому, как приближался голос, санитарка подкрадывалась к двери на лестницу, где я затаилась. Момент был прямо как в фильме про ковбоев — кто раньше выхватит кольт, в нашем случае — кто раньше выскочит.

— Добрый вечер. — Я рванула из-за косяка навстречу и получила тот самый эффект, на который рассчитывала — от неожиданности санитарка ойкнула, взмахнула шваброй и чуть не упала.

Она открыла рот, а я замерла в ожидании очередной порции великого и могучего, но она сказала только:

— Тьфу ты, дуреха… Напугала же! — И рассмеялась хрипловатым, мягким смехом.

— Извините, пожалуйста, — сказала я примирительно, — я не хотела вас напугать.

— Ага, кому другому эту лапшу на уши вешай, — сквозь смех проговорила она. — Сбежать, что ли, собралась?

— Нет, просто не спится. Да еще соседка по палате храпит так, что полковой оркестр перекроет. Еще раз прошу прощения. Меня Кира зовут. А вас?

— Степановна. Дак ты откуда, из какого отделения-то?

— Из гинекологии. Может можно как-то зашить колготки? Там большая дырка? — сочувственно спросила я.

— Щас в бытовку спущусь, посмотрю. Один хрен, штопать придется, — ответила санитарка, махнув рукой. — Пошли ко мне в бытовку чай пить? А то скучно, одна я сегодня на этаж-то, поболтать не с кем. Щас вот домою…

— А пойдемте, Степановна. Мне тоже поболтать не с кем, — согласилась я.

Бытовка находилась в огромном, разветвленном больничном подвале. Несколько коридоров расходилось во все стороны, под потолком тянулись большие трубы, покрытые пластинами розовой теплоизоляции, похожей на твердый поролон, и бесконечные черные кабели.

— Ты в одиночку-то тут не шарашься, а то в морг забредешь, а там санитары да доктор-трупорез — те еще затейники. Так пошутить могут, что по гроб жизни заикаться будешь, — радостно объясняла Степановна, пока мы шли в ее «апартаменты».

Бытовка, в которой гнездились санитарки, оказалась довольно уютной комнатой, очень теплой, с низким потолком, здесь пахло пылью, карболкой и какими-то дешевыми духами с приторным, карамельным запахом. На столе стоял электрический чайник, электроплитка, разные чашки, стопочка тарелок со щербатыми краями, пол-литровая банка с сахарным песком. У стены стоял обшарпанный, но крепкий диван, застеленный штопанными больничными одеялами, и несколько разномастных деревянных стульев. А на стене у входной двери висел ярко-желтый телефонный аппарат.

Степановна включила чайник, поставила передо мной симпатичную красную чашку в белый горошек и положила чайную ложку. Из шкафа на стол перекочевала пластмассовая миска с пряниками и обломками магазинного печенья. Оглянувшись на дверь, санитарка вытащила из-за дивана початую бутылку.

— Будешь? — она кивнула на прозрачную «ноль седьмую».

— Мне нельзя, антибиотики колют. Так что, только чай.

— Антибиотики? — Она посмотрела на меня изучающе, потом кивнула. — Понятно. Это ты, значит, насилованная, да?

У меня неприятно кольнуло внутри.

— Какая-какая? — переспросила я с кривой ухмылочкой.

— Насилованная. Бабы говорили, мол, привезли по скорой девку красивую с сильным воспалением, вся задница в синяках. Ну дак ясное дело, такое само-то не случается, — спокойно рассуждала Степановна, наливая в мою чашку густой ароматный чай. — Да ты не тушуйся, подруга, видали мы тут и пострашней. А твое-то все заживет, потом и не вспомнишь. Зря, что ли, с тобой Аделаида так носится? А она-то так поправит, что любо-дорого, как новенькая будешь.

Я вцепилась в чашку, чтобы скрыть, как дрожат руки. Так вот, оказывается, какие разговоры обо мне по городу теперь ходят. Ну что ж, на чужой роток не накинешь платок. К тому же, это не так уж далеко от правды. Ничего, переживу.

— Свой уделал? Или чужой? — Она спрашивала без особого любопытства, как про что-то бытовое, обыденное. И вдруг снова уставилась на меня, цепко разглядывая. — Погоди-ка… Ты, что ли, на новый-то год выступала? Это ж ты была! Ну точно, ты…

— На новый год? Ну да, я. А что?

— Так это ты, значит, с сынком Аделаиды ходишь? — Степановна вздернула брови и закрыла рот руками. Несколько секунд она сидела так, хлопая ресницами, а потом выдохнула, — Так это он тебя разъе… расхреначил-то? Он? А застудилась-то где? В снегу, что ли, он тебя валял?

— Либесшпиль, — быстро проговорила я.

— Че?

— Любовные игры. Увлеклись немного, — нервно улыбаясь, пояснила я.

Степановна всплеснула руками.

— Вот ты посмотри, че деется-то… — заговорила она громким, свистящим шепотом. — Это че ж он творит-то, злыдень⁈ Одному руку сломал, другому морду набил, свою же девку в сугроб затолкал да чуть не порвал. Вот ведь сволочь, а!

— Руку сломал? — встрепенулась я. — Кому? Когда?

Санитарка налила себе водки в чайную чашку, отпила половину, захрумкала пряником.

— У моей приятельницы внуку, — объяснила она. — Вадик-то, внук моей подружайки-то, должон был с тобой выступать. Он на этом… как его… на кардионе играет. А Аделаидкин-то сынок ему руку-то и сломал, лихорадка его заешь. И ведь когда сломал-то? Аккурат перед выступлением, недели за полторы или за две, кажись. Представляешь? Вот ведь сволочь.

Она снова приложилась к чашке. А я чуть не выронила свою. Так вот оно что! Значит, Вадим тогда не упал вовсе, а попал под горячую руку этому ревнивому идиоту! И эта тварь еще меня успокаивала: «Ничего, как-нибудь сладится… Песня от этого хуже-то не станет… Еще как справитесь!». Сволочь! Фашист недобитый!

Степановна с интересом наблюдала за мной, выглядывая из-за своей чашки.

— Не знала, да? — уточнила она сочувственно. — Вадик-то всем сказал, что, мол, на улице поскользнулся, темно, мол, было да скользко очень. А оно вон че. Так что сволочь он, твой Леха, сволочь и есть. Ты уж не обижайся.

Я замотала головой.

— Да что вы, Степановна, я совсем не обижаюсь. Наоборот. Хорошо, что вы мне сейчас рассказали. Я ведь послала Блинова. Теперь понимаю, что все правильно сделала. Жаль только, что так поздно…

Она покивала понимающе и снова налила себе водки.

— Жаль, что тебе нельзя-то. А то бы выпили за помин любови непутевой, да за новую любовь.

— Путевую?

— А как же! Конечно. За новую, путевую да хорошую. За нее! — объявила Степановна, приподняла приветственно чашку и выпила до дна. Я поддержала тост своей чашкой с чаем.

Мы еще посидели, поболтали «за жизнь». Потом я вернулась в палату. Соседка-бульдозер утихла. Осторожно, чтобы не скрипеть пружинами, я легла на свою койку и, прежде чем заснуть, мысленно сказала себе «молодец». Все-таки, я все сделала правильно. А сплетни? Сплетни стихнут. В конце концов, еще на журфаке один мудрый преподаватель не раз говорил нам: «Боитесь сплетен? Идите в другую профессию».

«И потянулись к Ленину ходоки со всех волостей…» Первой ко мне в больницу прибежала Женя, с мандаринами и кулечком сладких крендельков с корицей. Она тревожно вглядывалась в мое лицо, заглядывала в глаза, словно искала подтверждение каким-то своим опасениям.

— Женя, ты чего? На мне узоров нет, — заметила я.

— Просто… я слышала… так, случайно услышала… — замялась она.

— Не знаю, чего ты там «случайно» слышала, только все это чушь собачья, — уверенно заявила я и улыбнулась. — Я умудрилась здорово простыть, когда шла тогда с баскетбола. Не подумала, оделась слишком легко, а вечер был морозный, сама же помнишь. — Женя радостно закивала. — Ну вот и пожалуйста, махровый цистит, понимаешь, во всей красе. Ты знаешь что такое «цистит»?

— Нет.

— Вот и молодец, и не надо. Короче, Жень, береги попу с молоду и всегда надевай теплые штанишки, — наставительно говорила я. А подруга смотрела на меня, приоткрыв рот. — Всем нашим передай мой пламенный привет, скажи, что все со мной хорошо, и через пару недель буду дома. Ну вот. А у тебя что новенького?

Женька смутилась, захлопала ресницами, а потом затараторила, рассказывая новости наших общих знакомых. В конце сказала с загадочной улыбкой:

— А Миша Вихляев просил тебя поцеловать. — И чмокнула меня в щеку. — Он к тебе тоже зайдет скоро. Просил узнать, что тебе принести.

— Миша? — я театрально подняла брови и сделала удивленные глаза. — Прямо целый Миша? Сам зайдет? С ума сойти! — Мы рассмеялись. — Пусть принесет что-нибудь почитать, про шпионов. А еще пару блокнотов и шариковых ручек.

Женя обещала, что все передаст.

Михаил пришел следующим вечером. Он тоже принес мне мандарины, а еще пару шпионских романов из серии «Библиотечка военных приключений». Книги были пошарпанные, но еще крепкие, видимо, их часто читали. Пока я разбирала гостинцы, Вихляев внимательно наблюдал за мной. Я вытащила из кулька самый симпатичный, на мой взгляд, мандаринчик и начала не торопясь чистить.

— Миша…

— Да…

— Ты мне друг? — спросила я беспечно, отделяя дольку от оранжевого, перепончатого мандаринового тельца.

Вихляев напрягся и, выдержав секундную паузу, проговорил напряженно:

— Жениться не могу, извини.

— Чего?

Я рассмеялась. У него изумленно вытянулось лицо, а через секунду он тоже с облегчением рассмеялся.

— Что, казак, очко жим-жим? — сквозь смех спросила я и протянула ему пару мандариновых долек.

Он тихо чертыхнулся, сунул фруктовинки в рот и зажмурился от кислого сока.

— Тьфу ты… — проговорил он, жуя, — я-то черт-те чего подумал…

— А мне вот теперь любопытно, почему ты жениться не можешь, а? — Мне и правда стало любопытно. — Сам проболтался.

Мишка замялся, порозовел и отвел глаза в сторону. Наконец дожевал кислый мандарин, проглотил с трудом и, не глядя на меня, ответил:

— Мое сердце занято навеки.

Это было не смешно. Совсем. Мне вдруг стало так грустно… Почему-то подумалось: «Бедный Миха…».

— Не волнуйся, Миш, тебе не придется срочно жениться на мне, чтобы спасти мою девичью честь. И морду бить за меня тоже никому не надо. Извини, друг, я не хотела тебя обидеть.

Он вздохнул тихонько и снова повернулся ко мне.

— Проехали, — сказал примирительно. — Так чего ты хотела-то? Помочь чего?

— Уже не помню, — с удивлением ответила я. — Значит это было неважно. Ты лучше расскажи, что там у вас происходит, пока меня нет? Что интересного?

— Да все как обычно, — начал Михаил. — Завтра вечером будем в баскетбол играть, правда, у девчонок опять будет некомплект в команде. А вот через две недели наши хотят собраться, посмотреть диафильмы.

— Диафильмы? Это ж для детей!

— Не-е-ет, ничего ты не понимаешь, — наставительно проговорил Вихляев. — Есть диафильмы очень даже недетские. Просто надо знать, где достать. Короче, есть диафильмы по сказкам индейцев майя и ацтеков. А к ним в тему мне подогнали пластинку Имы Сумак, представляешь? Так что давай лечись, чтобы к тому вечеру уже была с нами. Будем смотреть диафильмы про перуанских богов и слушать перуанскую суперпевицу. У нее же в голосе пять октав! Ты представляешь?

У меня аж внутри все защекотало. Пять октав в голосе! Фантастика! Я слышала об этой удивительной артистке, она даже приезжала один раз в Советский Союз в 60-х, кажется, я читала статью о ней в одном английском журнале. Мне стало ужасно любопытно. Хочу-хочу к друзьям, хочу сказочные истории про майя и ацтеков, хочу невероятную музыку, хочу интересные разговоры! Надо срочно выздоравливать.

— Миша-а-а… — со стоном протянула я. — Миш, попроси там, чтобы без меня не показывали. Пожалуйста-препожалуйста-распрепожалуйста! Я же теперь спать не смогу, зная, что вы там задумали. Дождитесь меня, ладно? Обещаешь?

Я обняла Мишу, он погладил меня по спине.

— Подождем, если ты быстро поправишься, — ответил он.

Ну, вот и договорились.

А на следующий день была суббота и, как только началось время посещений, ко мне прибыл «умывальников начальник и мочалок командир», великий и ужасный Борис Германович Шауэр. И он тоже принес мне мандарины! А еще пухлый кулек мятных пряников.

— Долго собираешься от работы отлынивать, симулянтка? — без обиняков спросил грозный главред.

— Я тоже рада вас видеть, Борис Германович, — радостно ответила я. — Как вы там справляетесь без меня?

— Плохо справляемся. Но заводской комсомол и коммунисты на местах помогают, — ответил он без тени улыбки. — Ты своих корреспондентов в цехах так натаскала, что они теперь строчат заметки не хуже репортеров ТАСС. А вот как городская редакция без тебя обходится — даже не представляю, у них же все мамашки сейчас на больничных сидят, детям сопли лечат.

— А я тут темы для новых статей выписала и несколько заметок накидала, — сказала я, вытаскивая блокнот с исписанными страницами. — Давайте обсудим сразу, что пойдет, что нет. Только давайте ко мне на этаж поднимемся, там у нас в фойе потише, да и потеплее, если честно.

Шауэр сухо улыбнулся, но я чувствовала, что он ужасно доволен. Мы поднялись на этаж гинекологии, главред натянул на себя белый халат. Прошли в фойе и устроились на кушетке под разлапистой пальмой в большой деревянной кадушке. Я разложила на коленях блокнот и исписанные листки с текстами.

— Ну… вот это я в «Камень Рабочий» передам… — бубнил он, проглядывая текст, — это в следующий номер поставлю, как раз в тему будет… — Шауэр рассовывал листки по карманам. Когда мы закончили разбирать тексты, он сказал, — Ты вот что, Кармен Антоновна… не рассиживайся тут. А то…

— … понабрали блядей, понимаешь, а кто работать будет? — подхватила я его любимую присказку. — Знаю я, знаю. Как только курс лечения закончится, так сразу и выпишут. Никто меня тут специально задерживать не будет.

Главред похлопал меня по руке и проговорил, понизив голос:

— Если надо кому чего оторвать — только намекни. Народный гнев найдет героя.

Я улыбнулась благодарно, придвинулась ближе и ответила ему на ухо:

— Спасибо! Вы настоящий друг, Борис Германович. Со мной все в порядке, честное слово.

— Как скажешь, Кира Ларина, — ответил он уже обычным голосом и пожал мне руку. — Ну все тогда. Поправляйся. Если что надо — звони, не стесняйся.

Я проводила начальника вниз, к выходу из больницы.

Сегодня вечером снова дежурит в ночь Степановна, отнесу ей кулек мятных пряников от главного редактора. А она за это расскажет мне еще больничных баек про морг и его обитателей.

Моя больничная «опупея» затянулась вместо двух недель на три, но скучать мне не давали, почти каждый вечер кто-нибудь приходил с гостинцами и разговорами. Дня за три до предполагаемой выписки пришли две мои общежитские соседки по этажу и попросили не волноваться.

— Та-а-ак… Уже не волнуюсь. Так чего случилось? Неужели общага сгорела? — спросила я, наигранно подняв брови.

Девчата смутились, захихикали.

— Да упаси бог! Нет, конечно! — затараторили они. — Просто к тебе в комнату соседок подселили.

— Соседок? — Новость неприятно удивила, это было действительно неожиданно. — Их там что, толпа?

— Нет, всего две. Они к нам на завод переводом поступили. Обе, как ты, с высшим образованием, одна экономист, а вторая инженерша. Вот так.

Почему-то подумалось: ну вот и развязка. Полная смена декораций — главная героиня остается на сцене одна, вокруг меняется сценическое пространство. Прощай, работа над текстами допоздна, стук пишущей машинки в ночи, устеленный листками с текстом пол, недельный слой пыли на подоконнике, заставленный чашками и тарелками стол… и прочие прелести единоличного хозяйствования.

Я поблагодарила соседок за гостинцы и новости и попросила передать привет общим знакомым.

Февраль — март 1977 года

Апрель — май 1977 года

Отгремели майские праздники, город снова вошел в рабочую колею. Главный редактор нашей многотиражки Шауэр тихо оформил командировку и уехал. Ему на замену назначили Клавдию Трофимовну, пожилую партийную даму. Она спокойно подхватила «боевое знамя» и газета продолжила работу без сбоев.

Город окутывали облака весенней зелени, во дворах начали покрываться белым кружевом яблони, цвела рябина, наливалась красками сирень. От ароматов цветения, от запахов весны кружилась голова. Вечерами все скамейки во дворах, все лавочки у подъездов занимали компании молодежи и подростков, в каждом дворе кто-нибудь играл на гитаре и «золотой голос» двора выводил надрывно:

— А весной тополя все в пуху

Я растроганный как на духу

Потерял я любовь и девчонку свою

Кто поймет эту рану мою…

Я поймала себя на том, что мне совсем не хотелось иронизировать и потешаться над местными «певцами несчастной любви». Еще год назад я нещадно раскритиковала бы примитивные тексты этих страданий, разнесла бы на атомы дворовый вокал и почитателей этого убогого пения. Но теперь я, помимо воли, начинала прислушиваться каждый раз, когда слышала откуда-нибудь «Тополя…», и начинала тихонько подпевать. Почему-то мне было совсем не смешно.

В почтовом ящике я обнаружила пакет с фотографиями. Это были снимки, которые сделал девятого мая Стас Зырянов, фотокор городской редакции. Я не просила его ни о чем, поэтому очень удивилась, когда увидела классные кадры, на которых была я в тот день. С разных ракурсов, на разном расстоянии, Стас умудрился выхватывать мгновения ярких эмоций, на одном снимке крупным планом было мое лицо с огромными глазами, в которых сверкали солнечные блики. Я ахнула… Я такие кадры видела только в кино! Надо будет как-нибудь отблагодарить Стаса и послать несколько фотографий Зине и родителям.

Последним в пачке оказался снимок, на котором прямо в объектив смотрел Алексей. У меня дрогнула рука, я чуть не выронила все. Он смотрел прямо на меня. В его красивых глазищах было что-то такое… Я даже не могла подобрать слово. Пристальный, серьезный взгляд, как-будто в этот момент рядом с ним не было никого и ничего, хотя на самом-то деле его в тот момент обнимали со всех сторон, жали руки, поздравляли. А он смотрел и видел только меня. Какого Диккенса? Сука ты, Стас Зырянов! Наверняка это Блинов подговорил его сделать эти фотки и подсунуть мне в почтовый ящик. Ах ты, змеюка гнусявая!

Лето 1977 года

Мой напарник вернулся из заплыва. Отжимая рукой прямо на себе мокрые плавки, он прыгал на одной ноге, вытряхивая воду из ушей.

— Иди! — Стас мотнул головой в сторону реки. — Водичка хорошая.

Я поднялась и на цыпочках пошла к воде. Позади тут же раздались щелчки фотокамеры. Зырянов фоткал, как я спускаюсь и захожу в воду, как ложусь на волну. Не знаю, что такого прекрасного он во всем этом увидел, только его фотик щелкал не переставая. А я расслабленно вытянулась и река неспешно понесла меня, как стебель водяной травы, покачивая на клубящемся течении. Я слушала журчание, детские голоса, шум леса на другом берегу. И вдруг в это летнее звучание явственно врезался мужской разговор.

— … Ерунда какая-то…

— Резо, помощь нужна?

— … Нет, пленка у меня. Вечером, как стемнеет, проверю. Не думаю, что там что-то серьезное…

Я тут же собралась и поднырнула в сторону камышовой полосы, что тянулась вдоль берега, чтобы подобраться поближе к голосам. Осторожно пробралась в заросли и присмотрелась. На берегу, на маленьком зеленом пятачке расположись пятеро молодых загорелых мужчин, они явно собирались искупаться. И, похоже, это были те самые шабашники. Я вытянула шею, чтобы получше рассмотреть. Меня захлестывало любопытство, а то, что я пряталась в камышах, придавало ситуации остренький привкус шпионства, прямо как в кино. Какая же я коварная, однако!

И тут что-то… или кто-то⁈ Я почувствовала странное прикосновение к ноге… Нечто двигалось, противным длинным мазком поднимаясь по коже от щиколотки к бедру… Я замерла… А через мгновение с диким визгом выскочила из воды и забилась, безуспешно пытаясь выбраться из ужасных камышей, разбрызгивая вокруг мутную темную воду, обрывки травы и истерический визг.

— Вах!

— Саныч, русалка!

Где-то совсем рядом в воду с шумом ринулись мускулистые тела. Через минуту сильные руки обхватили меня и подняли, выволакивая из камышей. А меня трясло от ужаса, я разрыдалась. Меня усадили на какое-то покрывало, обняли большим мягким полотенцем. А я плакала навзрыд, закрыв лицо руками. Я просто не могла остановиться! Кто-то большой и теплый сел рядом и прижал к себе, согревая.

— Советские девушки — самые удивительные девушки в мире, — услышала я над головой уже знакомый голос. — Могут скалкой танк забить, а от мышки в обморок падают.

— Ну… тут-то явно не мышка пробежала, — рассуждал второй голос.

— Э-э-э… Саныч, какой мышка? Тут целый змей была! Понимать нада, да? — добавил низкий голос с характерным акцентом.

— Товарищ журналист, на меня посмотрите. — Я почувствовала, как теплые крепкие руки пытаются отвести мои ладони от лица. — Кира Ларина, посмотрите на меня, — спокойно и твердо повторил первый голос.

Я медленно опустила руки, шмыгнула и попыталась смотреть на говорившего. Ни черта не смогла разглядеть, потому что ресницы слиплись от слез и потекшей туши. Мне начали заботливо вытирать лицо носовым платком. Я чувствовала крепкое и бережное объятие, тепло широкой мускулистой груди. Всхлипывая, я перехватила руку с платком и прошамкала: «Я сама». Мне тут же отдали платок. Пока я вытирала лицо, мне в другую руку вложили металлический стаканчик с теплым чаем. Я отпивала по глотку, согревалась и постепенно приходила в себя. Наконец я смогла поднять голову и оглядеться.

Надо мной, как в сказке, «в чешуе как жар горя», стояли… нет, не тридцать три, всего четверо «витязей прекрасных», а пятый, «дядька Черномор», сидел рядом со мной на маленьком покрывалке и держал за вздрагивающие плечи под большим полотенцем. Господа шабашники смотрели с поднебесной высоты на перепуганного «члена Союза журналистов РСФСР», мокрого и зареванного, смотрели с отеческой теплотой и пониманием.

— Что там было? — спросила я, грея пальцы о теплый стаканчик с чаем.

— Видимо, уж или гадюка. В принципе, страшного ничего не случилось. Главное, вы не пострадали, — ответил мой «обогреватель». — Как вы там оказались?

— Просто плавала. Автобус в город пойдет только вечером.

— Дэвушка Кира, кушать хотите? — спросил смуглый носатый.

Я отрицательно помотала головой.

— Спасибо, нет. Извините, что испортила вам отдых, — стараясь не стучать зубами, проговорила я и попыталась встать на ноги. Но меня тут же повело, и я снова оказалась на покрывалке.

— Кира, просто посидите немного, вам нужно время, чтобы прийти в себя. Ничего вы нам не испортили. Еще чаю? — спросил «обогреватель». Я с готовностью подставила стаканчик. — Раз уж вы оказались в нашей компании, давайте знакомиться.

— Давайте, — ответила я, ухватившись за эту идею, как за спасительную соломинку. Раз уж я пока не могу удрать отсюда, так хоть узнать имена моих спасителей.

Тот, кого называли Саныч, протянул мне крепкую, теплую ладонь.

— Раевский. Георгий Александрович, — представился он. — Командир строительной бригады.

Я вяло пожала его руку. И тут же ко мне протянулась смуглая волосатая лапища.

— Реваз! Я шеф-повар у этих балбэсов.

Я слабо улыбнулась. Остальные тоже представились — Павел, Родриго и Артем. Я пожимала протянутые мужские руки и чувствовала, как возвращаются силы. Кажется, я уже совсем оправилась от пережитого ужаса.

— Спасибо вам большое, — с чувством сказала я, улыбаясь до ушей. — Если не секрет, откуда вы приехали в наши края? — Во мне снова прорезалась журналюга.

Парни тоже разулыбались.

— Мы из Ленинграда, — ответил за всех Раевский. — А где ваш фотокорреспондент?

— Ой! — Я аж подпрыгнула. — Он там, наверное, уже с ума сошел, потерял меня!

— Обратно плыть сможете? — спросил Раевский.

— Да, уже могу.

— Тогда я вас провожу, — сказал он, взял меня за руку и, аккуратно ступая, повел в воду.

Я помахала парням из воды, и мы двинулись обратно. Раевский плыл рядом, почти касаясь моего плеча, и внимательно поглядывал, все ли со мной хорошо. А я чувствовала внутри какое-то глупое, радостное воодушевление и хотелось хихикать. Наверно, это было нервное. Спустя пару минут я увидела, как навстречу рывками гребет Зырянов, с перекошенным лицом. Я замахала ему рукой.

— Стас! Я здесь! Я в порядке!

Тот плюнул, громко и зло выругался, закружив на месте.

— Что б тебя… Кира! — рявкнул он, когда мы подплыли и двинулись уже втроем. — Я ж там чуть на уши всех не поднял! Думал, все, утопла! Едрить твою через коромысло…

— Прости, дружище, — просительно проговорила я.

Мы доплыли до пляжа и вышли на берег.

— А кто твою камеру сторожит? — спросила я.

— Да повезло, знакомого встретил, его попросил, — объяснил Стас. — Вон он.

Зырянов замахал рукой. А я чуть не споткнулась. Рядом с нашими сумками стоял Алексей и внимательно смотрел, как мы приближаемся. Он улыбнулся и шагнул навстречу.

— Кира, привет! — поздоровался он.

Потом протянул руку Раевскому, как старому знакомому, с которым уже виделся сегодня. Я слегка обалдела, но виду не подала.

— Ребята, вы бы Киру не отпускали одну плавать, — заговорил Георгий Александрович, — а то она там чуть в камышах не застряла, а там змеи. Это небезопасно.

— Присмотрим, — спокойно ответил Блинов и по-дружески тронул меня за плечо.

— Ну что ж, тогда приглашаю всех в субботу вечером к нам в лагерь, — сказал Раевский. — Реваз будет готовить плов. Приезжайте, будем рады.

— Принято, — отозвался Алексей.

— Спасибо! Обязательно будем. Правда же, Стас? — Я просительно заглянула Зырянову в глаза.

— Здорово! А с женой можно? — спросил он.

— Обязательно, — ответил Раевский. — У нас в бригаде тоже парни женатые. А еще в бригаде сухой закон. Но вы, если хотите, купите, что нравится. Вы гости, вам можно.

Так, милейшим образом, мы распрощались с командиром строительной бригады ленинградских шабашников. Георгий спустился к воде и, красиво занырнув, поплыл к своим. Я проводила взглядом его загорелую мощную спину и повернулась к Блинову. Леха вел себя как старый добрый знакомый. А раз так, то пусть подержит вокруг меня покрывало, пока я буду переодеваться из мокрого грязного купальника обратно в сарафан.

— Оглянешься — зенки выколю, — со злобной улыбочкой сказала я, всучивая ему покрывало.

— Больно надо, — равнодушно огрызнулся Лешка и демонстративно отвернулся. Наверное ему хотелось сказать: «Чего я там не видел», но он благоразумно выбрал самый безопасный ответ.

Когда мы собрались, он предложил не ждать автобуса, а ехать вместе с ним на машине. Мы со Стасом согласились. Я смотрела в окно на убегающие назад дома, палисадники, калитки и только тут сообразила, что совхоз и есть то самое село, куда Алексей привозил меня на новогодние выходные, где пытался попарить в своей дурацкой бане. Я видела это село только тогда, зимой, в сугробах, поэтому не сразу узнала эти улицы летом. Теперь понятно, откуда взялся Блинов, он, видимо, приезжает в «родовое имение» за хозяйством присматривать.

В городе он развез нас по домам и умотал. Вот так просто и без затей. А я зашла в свою квартирку, скинула полукеды, зашвырнула сумку и закружилась, напевая радостно: «Скажи ты мне, скажи ты мне, что любишь меня, что любишь меня…».

С самого утра в субботу у меня все мелко трепетало внутри от странного предчувствия. Я сама не могла себе объяснить, чего я жду, но почему-то мне было хорошо и радостно, и чуть-чуть тревожно. Зырянов позвонил и предложил ехать в село снова на Блиновском «Москвиче». Я отказалась. Не хочу лишний раз видеть Лехину физиономию, хотя теперь он ведет себя совершенно нейтрально, просто как старый знакомый, безо всяких претензий. Но что-то внутри меня, наверное внутренний голос, подсказывало, что не стоит расслабляться и верить в это внешнее безразличие. Не тот у Алексея характер. Так что лучше свести любые контакты с этим горячим красавцем к минимуму. А в село я поеду как все, на автобусе.

Осталось решить всего один вопрос — в чем ехать?

Вечер, конечно же, будет теплым. Но кто знает, вдруг от реки потянет холодком? А если поздно вечером купаться пойдем? А комары? А купальник взять один или два? А если с ночевой останусь, то в чем спать? Я выгребла из шкафа все свои летние шмотки, разложила на кучки и погрузилась в размышления.

К вечеру я была во всеоружии своей неземной красоты и элегантности. Я же хочу очаровать невозмутимого командира стройбригады Георгия Саныча, значит надо быть максимально женственной, манкой и немного таинственной. Ну да, пока тебя не раздел и не «освоил» герой твоих грез, ты для него «терра инкогнита», неизвестная планета, полная опасных тайн и загадок. Это уж потом вся женская таинственность осыпается, как яблоневый цвет. А пока… Я улыбнулась своим мыслям.

Миша Вихляев сказал тогда, что я — лавина. «Когда женщина лавина, это пугает». Спасибо, друг. Сегодня я не хочу быть лавиной, нет. Сегодня я хочу быть волшебной поляной, которая манит сладким запахом земляники, нагретой ласковым летним солнцем. Хочу быть пугливой жар-птицей, которую нужно терпеливо выслеживать и прикармливать золотым зерном, вымоченным в сладком густом вине. Если мужчина по своей сути охотник, то мне нужно стать самой желанной добычей для охотника по имени Георгий Александрович Раевский. Интересно, он, случайно, не потомок декабриста? Вот и выясню, если все получится.

Я встряхнула длинную юбку, бордовую, с тонкими линиями золотого и черного узора, с проблесками серебристой нити. Эту юбку мне купила мама на какой-то ярмарке во Франции. Ну точно, цыганская. На руки нанизала тонкие браслеты-обручи из металла под серебро и золото. В уши вдела такие же серьги-кольца. Жаль, волосы уже не длинные, так и ношу карэ. Ну ничего, это не так уж важно. Ресницы красить не стала, только чуть подвела линию век тонким черным карандашом. Ну и помада… красная, да, но не хищная, не кровавая, а теплая, с коралловым оттенком. Трикотажный топик и рубашка, завязанная на узел, и образ готов. «Позолоти ручку, брильянтовый, всю правду скажу — что было, что будет, чем дело кончится, чем сердце успокоится…». Если от сегодняшней встречи в Раевском ничего не екнет, ну тогда… я прямо не знаю… совсем уже… А на случай ночной прохлады сунула в сумку свитер и спортивные штаны.

Автобус остановился возле бетонной беседки с надписью «Сельсовет» и с громким шипением распахнул дверь-гармошку. Я спрыгнула со ступеньки и, перекинув через плечо сумку, пошла к месту обитания ленинградских шабашников. Как мне объяснили, оно находилось за зданием местной школы. Плутать мне не пришлось, мне навстречу уже шел Артем и приветственно махал рукой.

Одноэтажное, вытянутое здание школы смотрело на село передом, то есть высоким крыльцом и большими окнами фасада, а на лес позади — запасным входом и небольшими окошками служебных кабинетов. По договоренности с директором, шабашников устроили в одном из пустых классов. На полу вдоль стен стояли большие рюкзаки, выстроились сложенные раскладушки и пухлые рулоны матрасов. На нескольких стульях лежала одежда. У двери в класс, на газете, стояли несколько пар растоптанных мужских кроссовок и кедов.

А за школой, на диком газоне, уползавшем в лес, парни уложили бревна, чтобы сидеть вокруг костра, примостили над огнем металлический каркас, в котором угнездился большой котел. Над ним, в пару и в дыму, колдовал смуглый джинн с Черноморского побережья Кавказа, по имени Реваз. Он готовил умопомрачительный плов, от запаха которого сводило желудок и рот мгновенно наполнялся голодной слюной.

На бревнах уже расселись Зырянов со своей женой Тамарой, Алексей с гитарой и остальные бойцы стройбригады. Раевский сидел напротив, как раз за костром, и рядом с ним почему-то было свободное место, как-будто никто не решался занять это пространство под сенью «великого и ужасного» Генерала мастерка и лопаты. Парни переоделись в чистые футболки с эмблемами студенческих стройотрядов ленинградского Электротехнического института, а на руках у них поблескивали волшебным оберегом от «дурного глаза» тонкие обручальные кольца. «Руссо шабашко — облико морале!» Ну да, все глубоко женаты, и чтобы даже никаких фантазий у местных барышень не возникало. Ну красавцы же!

Я чуть заметно усмехнулась своим мыслям: у Саныча-то такого оберега нет! Хотя, я уверена, с ним тоже не все просто. Но сейчас я не хочу об этом думать.

Пока Резо шаманил над пловом, мы разговорились. По рукам пошли кружки с душистым чаем. Стас Зырянов подливал своей супружнице красненького, а Тома разрумянилась и кокетливо прижималась к нему плечиком. Вырвались женатики на природу, подальше от свекровей и тещ, от маленьких детишек. Наверняка останутся с ночевой. Когда еще удастся потешиться любовью без оглядки на тонкие стены и беспокойный детский сон. Краем уха я услышала, как Стас договаривался с Алексеем, что останется с женой ночевать в Блиновской бане. Алексей кивнул согласно, и Зырянов заметно повеселел.

А тем временем по кругу поплыли миски с горячим ароматным пловом, и наши разговоры сами собой стихли, все рты были заняты едой. Это было так вкусно, что мне хотелось по-щенячьи заскулить и взвизгнуть. Резо, с видом кулинарного эксперта, уплетал плов собственного приготовления и удовлетворенно покачивал головой. Потом он раздавал добавку, тепло приговаривая: «Кушайте, кушайте, дорогие. Только Реваз такой плов умеет делать, да!» Все разомлели, подобрели от этой вкусноты, снова завязались разговоры, только теперь неспешные, добродушные, под горячий ароматный чай с травами и ягодами.

Кто-то из парней принес вторую гитару и началось то, что я больше всего люблю в таких посиделках, — песни. Начали с бардовских, студенческих, дружным хором грянули «Помнишь мезозойскую культуру…», смеялись и рассказывали хорошие анекдоты. В момент сытого затишья Алексей сказал, глядя на меня:

— А между прочим, у нас Кира очень хорошо поет. Правда же, Кир?

И прежде чем я ответила, он протянул мне свою гитару. Все уставились на меня, с любопытством и ожиданием. Краем глаза я заметила, как приседает в сторонке Зырянов, настраивая объектив фотокамеры. А напротив, поверх пляшущих языков пламени, смотрит в упор Раевский. Ну что ж, судари мои, будет вам сейчас «цыганочка с выходом». Я взяла гитару, устроилась поудобнее и послала Ревазу обворожительную улыбку.

— Вы просите песен? — Я подмигнула Георгию Санычу и заметила, как в ответ по его лицу промелькнула тень. — Автору и исполнителю восхитительного, лучшего в мире плова, посвящается!

И заиграла вступление. У Реваза брови поползли вверх, он тут же взял вторую гитару и подхватил мотив. А я запела, улыбаясь:

— Такой лазурный небосвод,

Сияет только над тобой,

Тбилиси, мой любимый и родной …

Резо подхватил вторым голосом, у него оказался чудесный, мягкий бас. Пока пела, вспомнила слова на грузинском и последний припев допела вместе с Резо на его родном языке. Он вытер ладонью мокрые глаза, аккуратно поставил гитару рядом, подошел и крепко расцеловал меня в щеки.

— Какая хорошая дэвочка… — сказал он растроганно. — Благодарю, дорогая.

— Кира, спой еще, а? — попросила Тома.

Я снова улыбнулась и кивнула. Конечно! С радостью. И с интонацией старшего по оркестру в каком-нибудь дорогом ресторане объявила:

— Для наших дорогих гостей из города революционной славы звучит эта песня! Старинный цыганский романс. — И заиграла вступление.

Раевского словно током дернуло. Если до этого момента он сидел на своем троне одинокого вождя живым изваянием, то, услышав первые же ноты романса, подскочил, взял вторую гитару и точно в тон подхватил мелодию. Он буквально вцепился взглядом в мое лицо. У меня внутри кольнуло что-то, но я уже начала петь…

— Не уезжай ты, мой голубчик,

Тоскливо жить мне без тебя…

В голос я постаралась вложить весь свой мед, все тепло влюбленности и нерастраченной нежности. Раевский пожирал меня глазами и играл очень красиво, с переборами и перекатами, как настоящий цыган, который родился с гитарой в руках. Компания слушала, боясь вздохнуть. И только мелкий черт с фотоаппаратом ходил, неслышно ступая, вокруг и его дьявольская камера тихо пощелкивала.

— … скажи ты мне, что любишь ты меня… — допела я и накрыла струны рукой, погасив остывающий стон гитары.

С минуту стояла мертвая тишина. А потом все захлопали. Реваз снова расцеловал меня в щеки и сказал, что я «очень хорошая дэвочка». А я рассмеялась. Передала гитару обратно Алексею и встала, чтобы немного пройтись, размять затекшие ноги. Народ тоже оживился, задвигался, кто-то начал помогать Резо собирать посуду, Зырянов в обнимку со своей Тамарой потопал в ночную тьму, в сторону Блиновского дома.

— Кира, — негромко окликнул Раевский. Я оглянулась. — Если позволите, я пройдусь с вами.

Я развела руками, мол, почему бы нет, дорога не купленная. Он в два шага догнал меня и мы медленно пошли вдоль темной, засыпающей улицы. Дошли до знакомого поворота и спустились к реке. Тут я остановилась. Мы стояли, глядя друг на друга сквозь прозрачный сумрак.

Ну что, охотник? Что ты скажешь мне? Вот я перед тобой, твоя добыча. Не прячусь, не мечусь в испуге. Сама вышла на глаза и встала под твой выстрел, светлый князь моего сердца. Пусть будет твердой твоя рука, не промахнись.

— Я не Кира, — сказала я.

Лицо Раевского было очень близко. Его карие глаза сейчас, в сумерках, стали очень темными, бездонными омутами.

— А кто? — В его голосе мелькнуло какое-то детское недоумение.

— Я не Кира Ларина. Я Кармен Лартик. Кира — это журналистский псевдоним.

Я взяла его руку и прижалась щекой к теплой сухой ладони. Продолжая смотреть в его потемневшие глаза, я продолжила:

— Георгий Саныч, я хочу сказать вам одну вещь. Скажу только один раз, и, пожалуйста, не прерывайте меня. — Его ладонь на моей щеке чуть дрогнула. — Вы мне очень нравитесь. Сразу понравились, как только я вас увидела. Не говорите сейчас ничего. Я просто хочу, чтобы вы знали.

Я поцеловала его ладонь и отступила на шаг. А спустя мгновение он притянул меня к себе и осторожно укрыл сильными, горячими руками.

— Кармен… Кармен… Карменсита… — услышала я его тихий шепот, как-будто он пробовал мое имя на вкус. — Прости, Кармен… Я… не могу. Не должен…

Я тут же выскользнула из-под его рук. Ну вот и все, объяснились. Он несвободен. А мне милостыни не надо. Я почувствовала внутри пустоту, все стало безразлично и как-то легко.

— Тут сыро, — сказала я и пошла по тропинке обратно.

Я больше здесь не появлюсь, пока эти славные шабашники не закончат стройку и не уедут. И ночевать я, конечно же, не останусь. Придется просить Алексея отвезти меня в город. Но ничего, не рассыплюсь, попрошу. Уверена, не откажет.

Раевский догнал меня. Он больше не пытался как-то прикоснуться или заговорить. Мы молча вернулись в лагерь. У догорающего костра еще сидели Резо и Лешка, наигрывали что-то на гитарах и пили чай из алюминиевых кружек. Я, как ни в чем не бывало, подсела рядом и, улыбаясь, спросила:

— Леш, мне домой пора. Ты мог бы меня отвезти?

Он спокойно кивнул и поднялся с бревна. Я быстро нашла свою сумку, достала свитер, натянула. Потом обняла Резо и чмокнула его в колючую щеку. Раевского поблагодарила за прекрасный вечер и пожелала успехов в труде. Алексей пожал парням руки, мы пошли к воротам Блиновского дома. Алексей молчал, и правильно делал. Я сейчас не хотела говорить, хотела сохранить внутри спокойствие, тишину и странную теплоту, светлую и чуть горьковатую. Она начала заполнять меня, вытесняя пустоту и безразличие.

«Прости, Кармен…» Уже простила. И заранее прощаю тебе все, светлый князь моего сердца. Спасибо, что выслушал. Спасибо, что теперь ты есть у меня, даже если ты не мой.

Когда мы проехали уже минут десять по ночной дороге, Алексей, не глядя на меня, осторожно проговорил:

— У него невеста в Ленинграде. Девчонки с переговорного проболтались.

— Я знаю, — откликнулась я бесцветным голосом.

Больше мы не говорили. Алексей подвез меня к подъезду, открыл дверцу, галантно помог выйти из машины.

— Спасибо, друг, — сказала я и легко поцеловала его в щеку. Как друга. Надо же…

Дома я разделась, погладила рукой густые складки цыганской юбки. Мне понравилось в ней ходить. И почему я раньше ее не надевала? Забралась под одеяло и мысленно запела, сама себя баюкая: «Не уезжай ты, мой голубчик…». Почему-то мне было хорошо, хоть и грустно. Грусть была светлой, чуть горьковатой и ныла такой тонкой, сладкой болью в сердце. Наверное, это был уже сон: я увидела свое сердце, влажное, теплое, дышащее. А внутри, на донышке, зарождается розовой искрой крошечный кристаллик. Он медленно наливается розовым теплом и расширяется, прорастая в мышечные стенки моего сердца, и от этого мне больно и сладко. А ведь с Раевским я даже ни разу не поцеловалась…

Утром я проснулась с новым чувством, с пониманием того, что в моей жизни появился новый смысл. Когда-то мой добрый приятель Миша Вихляев сказал о себе, что почти научился жить в отсутствии любви, в Мишином случае — любви ответной. В этом был его смысл, его спасение от бесконечной разъедающей боли неразделенного, невостребованного чувства. До встречи с Раевским я училась и почти научилась, как мне казалось, жить в отсутствии любви вообще. В этом был смысл моего текущего существования. Я никого не любила, меня никто не любил. Блинов не в счет.

Потом меня накрыла влюбленность, и смысл изменился. И это было прекрасно! А вот теперь все изменилось опять, теперь смысл моей жизни — учиться жить с пониманием, что есть человек, который мне безумно дорог, но я лишь наблюдатель. Ангел моих грез, князь сердца моего мне недоступен. Буду учиться жить с этим.

— Провожу? — предложил Блинов.

— Как хочешь. — Кивнула устало. — Я просто гуляю.

— Вижу, — отозвался он. — Одна, в потемках и пьяная. Лучше уж я тебя провожу.

— Я хочу окунуться, — пояснила я. — Домой что-то не хочется пока.

— Как скажешь. Можно и окунуться, — согласился Леха.

Мы вышли на пляжную полосу. Народу уже не было, нынче вторник, а завтра с утра всем на работу. Даже подростки, которые вечно болтаются на пляже до глубокой ночи, сегодня как-то раньше рассосались.

Я выбрала местечко с густой, еще не затоптанной травкой, положила сумку-котомку и села на нее. Алексей опустился рядом.

— Почему ты все время появляешься там, где я? — спросила, пытаясь разглядеть его лицо расплывающимся зрением. — Шпионишь за мной, что ли?

— Ага, шпионю, — легко согласился он. — За кем же мне еще шпионить-то? Одна ты у меня, зараза такая. Вот и хожу за тобой, как привороженный. — Он посмотрел на меня долгим, задумчивым взглядом. — Кира, можно спросить одну вещь? Только ответь честно…

— Чего тебе надобно, старче? Каких еще убийственных откровений ты от меня хочешь? — ответила я без всякой иронии. Впрочем, и без раздражения.

Он приблизился к моему лицу, смотрел не мигая.

— Скажи… почему он, а не я? — Помолчал секунду и продолжил, — Потому что он старше?

От догадки я чуть не поперхнулась воздухом.

— Ты про кого? Про Шауэра, что ли? — выпалила я, меня пробил нервный смех.

— Да причем тут твой Шауэр! Я про Раевского спрашиваю. — Алексей обиженно отвернулся и начал рвать травинки. — Он всего-то на несколько лет старше. Или тебя зацепило, что он из Ленинграда? Типа, северная столица, почти Москва. Ну и что? Хочешь, махнем туда. Я на Балтику работать пойду, тебя в любой газете с руками оторвут. Хочешь?

Я поморщилась досадливо и начала стягивать футболку и джинсы. Я хотела искупаться.

— Не смотри, Леша, я без купальника, — проворчала я.

— На кой он тебе нужен? У тебя красивое белье. И потом, кроме меня тут никого уже нет. А я тебя и не такую видел, — ответил Блинов, наблюдая, как я снимаю одежду и складываю стопочкой на сумку. — Ты всерьез хочешь лезть сейчас в воду?

— Хочу, всерьез.

— Тогда я с тобой.

Он быстро скинул шмотки, взял меня за руку и повел к воде. Я ступила в волну и ойкнула, вода оказалась холоднее, чем я предполагала. Алексей остановился и с тревогой спросил:

— Что? Укололась?

— Нет. Просто водичка не такая теплая, как я думала. Ну и ладно.

Я шагнула дальше по дну, чувствуя мелкие и крупные камешки, песчаные складки и пучки речной травы. Алексей осторожно ступал рядом, крепко держа меня за руку. Наконец мы оба повисли в толще воды, стараясь удержаться на месте в плотном темном потоке.

— Ты не ответила, Кира, — напомнил Леха. — Почему Раевский, а не я? Он что, лучше меня в постели?

Я фыркнула и отмахнулась.

— Что ты несешь, Блинов? С тобой я уж точно это обсуждать не буду. Я не знаю почему, Леша, честно, не знаю. Просто такое ощущение, что совпали два человека. Совпали во всем. Понимаешь? И вообще… я с ним даже не целовалась, ни разу.

Алексей двигался вокруг меня, пристально вглядываясь в мое лицо. Не знаю, что он там хотел разглядеть, мне было все равно.

— Ты сам-то, вспомни… Тебя ведь тоже накрыло и все, — продолжила я. — И никаких объяснений этому нет. Так накрыло, что до сих пор, похоже, не отпускает. И вот скажи мне, если сможешь, почему именно я, а?

Леха молчал, нарезая вокруг меня круги, как акула вокруг раненой жертвы.

— Вот видишь, тебе тоже нечего сказать. И у тебя нет ответа.

— Значит, судьба моя такая, — сказал он наконец. — Мой отец любил твою мать, но не смог с ней быть. А я полюбил тебя. Значит, так должно было случиться, так и должно быть. Разве нет?

— Это вообще уже из области фантастики. Ты веришь в судьбу? Я — нет. Это просто совпадение, случайность, — ответила я и начала грести сильнее.

— Не слишком ли много случайностей? Наши родители случайно родились в этом месте, случайно знали друг друга с детства, случайно влюбились, случайно разбежались. А потом ты случайно свалилась именно в этот городишко, случайно встретила посреди улицы моего отца, а потом случайно пришла на танцы и случайно попалась мне на глаза. И я совершенно случайно тебе понравился, да? И в постели мы с тобой совершенно случайно совпали так, как я до тебя ни с кем не совпадал. Вот абсолютно случайно, да? Кира, не бывает столько случайностей у одного человека. Не насыплется столько снарядов в одну и ту же воронку, сама же говорила. Разве нет?

Я не ответила, меня начало знобить, тихонько постукивали зубы. Что-то цапануло меня в Лешкиных словах и мне стало не по себе.

— Мне холодно, — с трудом проговорила я.

Он тут же подплыл и одной рукой обнял меня за плечи.

— Я согрею, Кирюша. Я рядом, не бойся меня.

Он сказал это без надрыва, без истерики, от его руки в мои сжатые плечи шло тепло. Но мне все равно было не по себе, что-то было не так. Но что именно, я не могла себе объяснить.

— Знаешь, Кирюша, я за эти месяцы столько всего передумал… Я даже говорить стал по-другому. Ты, наверное, заметила, да? И я вот что понял: без тебя у меня просто нет жизни. И меня без тебя нет. Я пытался, я хотел стать твоим другом, чтобы и дальше быть рядом, чтобы ты доверяла мне. Но чувствую, что не могу так больше. — Я ощутила его железную хватку на своих плечах. В следующее мгновение он прижался ко мне всем телом. — Никому тебя не отдам, пушиночка моя. Если не могу жить с тобой, то хоть так при себе оставлю…

Меня обожгло вспышкой отчаянной паники, внутри поднялся какой-то животный ужас! Я забилась, пытаясь выскользнуть, вырваться… А Лешка держал меня мертвой хваткой и пытался поймать поцелуем мои онемевшие от холода губы. Мы опустились под воду, и мне стало невыносимо страшно! Я отчаянно хотела вдохнуть, но не могла! Увидела, как в темной воде над моим лицом поднимаются пузыри, подрагивая стенками и отражая слабые блики… Как странно… Как больно в груди… Как холодно… темно…

Как странно… Как светло… Легко… Я есть и меня нет. Я разлита воздухом, светом. Вокруг мягкий белый туман пышными волнами, весь мир состоит из этих невесомых, похожих на воздушную вату, полей. Снизу туман становится прозрачным, рассеивается. Я легким ветром скольжу в это окно среди ватных облаков.

Внизу множество нитей железных дорог, они плотными рядами тянутся параллельно друг другу, расходятся, сходятся, переплетаются, ныряют одна под другую и выгибаются плавными мостами. По рельсам во все стороны ползут бесконечные составы, зеленые, серые, синие и черные. Белая дымка постепенно собирается, уплотняется, затягивая окно. И снова я воздух. Я свет.

Я есть и меня нет.

Мы успели купить два билета на проходящий поезд до Ленинграда, в плацкарт. Места оказались в соседних вагонах, на верхних полках-боковушках. Днем мы сидели то в моем вагоне, то в Юрином, разговаривали, смотрели фотографии. А ночью сматывались в прохладный, пропахший мазутом, тамбур и целовались там запоем под стук колес и лязг вагонного железа. Под утро возвращались, забирались на свои верхние боковушки и затихали, как крольчата в норе, думая друг о друге.

Потом был Ленинград, знакомство с Раевскими, с их младшим сыном Арсением, бело-рыжей собакой породы колли, пушистой сибирской кошкой и болтливым волнистым попугайчиком. На второй день по приезде мы подали заявление в ЗАГС, получили серенькую листовку с пафосным названием «Правила поведения для брачующихся» и тоненькую книжечку с товарными чеками для покупок в салоне для новобрачных. Там продавали обручальные кольца, импортную посуду, хрусталь и красивое постельное белье. Продавали там и свадебные платья, и костюмы для женихов, но мое платье шили мама с Зиной, а туфли к платью и костюм для Юры привез из Франции мой папа.

Как и положено советским молодоженам, три месяца, до даты регистрации, мы «проверяли чувства» в огромной комнате ленинградской коммуналки с бесконечными коридорами, кучей дверей и километрами висящих проводов, ведущих неизвестно откуда и куда, свисающих из-под потолка жирными гусеницами. Комната принадлежала Юриному другу, который умотал в Монголию работать по контракту, аж на целых три года.

А потом была наша свадьба. Застолье организовали в квартире Раевских на Васильевском острове, в доме дореволюционной постройки, с высоченными потолками, пыльной лепниной, широкими дверными проемами и ванной прямо посреди кухни.

Из Камня Верхнего я, без особого труда, перевелась на работу в Ленинград, в одну из крупных областных газет. И снова в моей жизни изменились смыслы, началась моя по-настоящему взрослая жизнь. Потом родились наши дети. Почему-то у меня получалось рожать только сыновей. Когда их было уже трое, Юра предложил рискнуть еще раз, «а вдруг там девочка?». Но я отказалась рисковать, сказала, что уже отдала демографический долг родине, «выдала стране угля сверх плана», а если кому очень надо еще и девочку, то пусть сам и рожает.

Когда со мной случилось то несчастье и меня уложили в реанимацию, Шауэр сразу же разыскал мою тетю, дозвонился ей в Москву. Зина примчалась уже через день, а следом сорвались из-за границы мои мама и папа. Они дежурили в палате, ловили каждый мой вздох и удар сердца. Зина втихаря бегала на окраину Камня Верхнего, в полуразвалившуюся церковь, внутри которой росла метровая крапива и паслись козы. Тетушка ставила свечки перед обшарпанными образами святых, уцелевшими на стенах, молилась истово, просила за меня высшие силы.

По словам Зины, Алексей приволок меня тогда в приемный покой больницы, а сам пошел в милицию и орал там, что убил меня и чтобы его арестовали. Потом доходили слухи, что Блинов уехал, кто-то сказал, что, мол, подался в торговый флот. Может быть.

Примерно через год после нашей свадьбы я получила письмо от тети Зины. Она писала, что господь наградил ее за все страдания и переживания. К письму прилагалась красивая открытка-приглашение со свадебными кольцами. «Уважаемые Георгий и Кармен! Борис и Зинаида приглашают вас на торжественную регистрацию брака…».

Борис Германович познакомился с Зиной, когда она примчалась ухаживать за мной в больнице. Несколько раз он делал ей предложение, но она отказывалась, все не могла поверить, что такой необыкновенный мужчина всерьез обратил на нее внимание. Но Шауэр был терпелив и настойчив, и Зина наконец согласилась.

Моя милая тетушка помолодела лет на десять, рядом с ней и мой бывший главред помолодел и буквально расцвел. Они вместе встретили в Москве Мишель, дочь Жанну и Шауэра, и подружились. Вот так, нечаянно-негаданно, одинокий, суровый человек обрел разом и жену, и дочь, и двух французских внуков. Словом, обрел семью и смысл жизни. Из заводской многотиражки Борис Германович уволился, его пригласили работать в один из закрытых институтов при Министерстве Госбезопасности.

Зина и Шауэр проживут в любви и согласии почти тридцать лет. На его похоронах, на красных атласных подушечках понесут все его награды — добрый десяток орденов и медалей Советского Союза, Франции и Германии. В последний путь его проводят с воинскими почестями и салютом.

А мы с Юрой жили дружно, жили по-разному, всерьез ссорились редко, мирились потом бурно. Да и ссориться было просто некогда, у кого трое детей, тот поймет. Вместе со страной проживали тревоги, боль потерь, хаос безвластия, страх за подрастающих сыновей. Когда институт, в котором работал Юра, начали сокращать, а потом и вовсе закрыли, он зарабатывал где только было возможно. Пригодились все его навыки, от пайки кастрюль и ремонта телевизоров до укладки бетона и перевода инструкций к бытовой технике.

Газету, в которой я работала, продали за долги какому-то забугорному предпринимателю. Я не смогла подстроиться под новые требования владельца издания и уволилась. В это же время наши друзья открыли собственное маленькое издательство, и я начала писать под заказ детективы и эротические романы. Платили неплохо.