© Дорош Е., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Младенец вдруг закричал. Негромко, но требовательно.

– Сунь титьку, – буркнул бородатый мужик, покрепче прижимая дверцу повозки.

– А то без тебя не знаю, – скривилась баба. – Холодно с голой титькой-то. Может, до станции потерпит?

– Да мне-то что. Пусть хоть дуба даст.

– Ага. А нам потом вместо денег – шиш с маслом.

Баба взяла закутанного в тулуп ребенка и, кое-как пристроившись, стала кормить.

– Ишь, лопает. Наш-то не такой прожорливый, – проговорила она, невольно улыбнувшись.

– Ты не больно раскармливай. Мало ли сколько добираться придется.

– Не боись. Еще насобирается.

– Вы, бабы, как коровы дойные, – хохотнул мужик. – Вас хоть вообще не корми, молоко все равно будет.

– Корова хороша, когда бык неплох, – парировала баба, ухмыльнувшись, и сунула соседу кулаком в бок.

– Погодь до дома. Там разберемся, – осклабился мужик.

Баба заправила грудь в ворот рубашки и запахнула тулуп. Ребенок, затихший было, снова заплакал.

– Перепеленать надо. Промокло все.

– Так пеленай! Мне, что ли?

– На холоду неудобно.

– Тогда пусть терпит.

– Орать будет. Да и простынет на морозе… Подай, что ли, пеленки.

– Я смотрю, ты прям жалостливая вся. Меня бы так жалела.

– Чего тебя, бугая, жалеть-то, – проворчала баба, распеленывая младенца. – Рожа, вишь, сытая какая. А дитя и так горя хлебнуло. Не успело на свет появиться, его уже с рук сбывают. Глянь-ка, Васька, чего я нашла.

– Чего там? – покосился мужик.

– Да вот. На веревку с крестом колечко надето.

Повернувшись всем телом, мужик потянул веревочку на шее младенца.

– Тише ты! Чего рвешь! – остановила его баба.

– Дай сюда.

– Крестик хоть оставь. Зачем тебе деревянный? Пусть у ребятенка хоть что-то от мамки останется.

– Ладно, – буркнул мужик, снимая кольцо и завязывая веревочку узлом.

Баба надела крестик на тоненькую шейку и торопливо закутала плачущего от холода младенца.

– Смотри-ка, а недешевый перстенек, – рассмотрев кольцо, обрадовался мужик. – Золота немало, да и работа тонкая. И буквы какие-то выбиты. «М» и еще раз «М».

– Мамаши инициалы. Или родителя.

– Графы, поди, или князья.

– Графы или князья, а все едино – ироды. Родное дитя…

– Цыц! – оборвал причитания мужик. – Делай, за что взялись, да помалкивай. Сами разберутся!

– Ага. Разобрались уже, – пробурчала баба, прижимая к себе младенца.

Санкт-Петербург утопал в снегах. Его в этом году навалило немало. А февраль выдался настолько снежным, по улицам не то что пешим, конным проехать стало совсем невозможно. Дворники мели тротуары день и ночь, но проку от этого было мало.

Приютских в такую погоду даже во двор не пускали. Гулять все равно неловко, снег валит, как шальной, а одежду промокшую потом сушить – замаешься. К тому же, не ровен час, кто-либо подхватит простуду, тогда и вовсе пиши пропало. Заболеют скопом, а это хуже напасти. Лекарств не хватало, ухаживать за больными охотников было и того меньше. Так что пока не заболел, держись, а заболел – терпи.

– На все Божья воля, – говорила обыкновенно заболевшему Аркадия Дмитриевна, руководившая их воспитательным домом.

Когда же кто-то из детей умирал – что не было редкостью, – перекрестившись, изрекала равнодушное:

– Бог дал, Бог взял.

Их приют был не церковным, а государственным. Церковные гораздо беднее, потому и содержались там сироты из самых нищих сословий. Их же относился к «Ведомству учреждений императрицы Марии», потому исправно снабжался из казны. Однако по неизвестным причинам девочкам жилось и голодно, и холодно.

При поступлении в воспитательный дом младенцы делились на три категории. Первые, здоровые и крепкие, сразу отправлялись по деревням. Вторые, хорошего сложения, но требовавшие временного докторского присмотра, пристраивались в приемные семьи. В самом приюте оставались дети третьей категории: совершенно слабые и нуждающиеся в постоянном уходе.

Все это девочки узнали от Василия Егорыча, старого и доброго смотрителя, дежурившего в их корпусе по ночам. Когда им совсем уж невмоготу становилось дрожать под тонкими одеялами, Егорыч звал малышек к себе и, усадив вокруг горячей печи, рассказывал разное, что на ум взбредет.

От него Зина узнала, откуда у нее такая фамилия – Надеждина.

– Так это ж воспитательница Надежда Семеновна тебя на крыльце увидела. Ну, в корзинке, значит. Раз она Надежда, то тебя по ней и записали. Аньку в дежурство Никодима принесли, она, стало быть, Никодимова и есть. А Машку я принимал. Потому она Васильева. Так в приютах завсегда делают. Настоящую-то фамилию кто ж скажет? Тебя чуть живую принесли. А уж голодную… Видно, плохо относились, раз не кормили. А может, везли издалека. В дороге грудное дитя разве накормишь. Но ты крепкая оказалась. Выкарабкалась!

Так, по крупицам, Зина складывала знания о себе. Чья она дочь и почему попала в приют, воспитаннице, конечно, никто не сообщил, но все же постепенно в голове девочки складывалась картинка ее бытия. Местами она зияла дырами, да и в целом была невеселой, но пустоты заполнялись воображением, а веселья добавляли мечты. Как все приютские, Зина была врушкой, правда, гораздо менее талантливой, чем Аня и Маша. Те насочиняли о себе такого, что только в сказках бывает. Аня всем рассказывала, что она – потерянная в дороге дочь египетского принца. По ее словам, верблюд, на котором она ехала, заблудился во время песчаной бури и отбился от каравана. Родители и тысяча слуг искали ее три дня и три ночи, но так и не нашли. С тех пор во дворце не отменяют объявленный траур, а принц и принцесса разослали по всем странам десять тысяч шпионов, чтобы те нашли дочь и доставили во дворец. В Россию они тоже когда-нибудь доберутся, и тогда все узнают о принцессе Анне. Почему принц путешествовал на верблюдах и как ребенок попал из пустыни прямиком в Петербург, было не совсем понятно, но Аня не смущалась подобными мелочами. История Марии была еще красочнее. Ее украли пираты, когда она с родителями – английским королем и королевой – путешествовала по морю. Похищенную королевскую дочь пираты привезли в Россию и отдали в приют, но уже совсем скоро родители отыщут наследницу престола. Тогда она непременно заберет с собой в Англию всех девочек и выдаст замуж за принцев со всего света.

На подобный исход Зина не особо надеялась, потому что на всех девочек принцев даже со всего света не хватит. А уж ее – доходягу – никакой принц замуж взять не захочет. Да и зачем ей чужое счастье, если она ждет своего.

В силу застенчивого и скрытного характера ее представление о сбывшейся мечте было не в пример скучнее. Она придумала, будто ее мать была благородного происхождения, а отец – простой моряк, поэтому суровые родители не дали им пожениться. Моряк надолго ушел в плавание, не зная, что у него должен родиться ребенок. Мать Зины до сих пор ждет его возвращения. Когда они наконец воссоединятся и поженятся, непременно возьмут дочь в свой дом. Родители матери, отдавшие младенца в приют, уже не будут против свадьбы, потому что моряк вернется героем.

Враки год от года обрастали новыми подробностями, но, если ее подруги охотно делились ими со всеми, Зизи, взрослея, все меньше стремилась откровенничать. Не то чтобы разговоры делали мечту менее реальной, напротив, у каждой из девочек она с годами только крепла. Но Зине казалось, будто скрытые, непроизнесенные мысли защищены от посягательств судьбы гораздо лучше, чем выставленные напоказ.

А может, девочка, взрослея, просто более ясно осознавала неопределенность своего будущего и с каждым годом страшилась его сильней и сильней.

Что, если родители не успеют забрать ее до того, как она покинет воспитательный дом? Как она сможет распорядиться свободой? Где пристроится и чем будет заниматься?

Судьба приютских мальчиков, проживавших в Гатчине, была куда более очевидной. Их, исходя из умственных способностей, отправляли на учебу в аптеку, пристраивали на службу по письменной или счетной части, а порой и в госпиталь для приобретения навыков в медицине. Девочкам подобная удача не светила. Учили их элементарному: читать, писать и считать. Зине было известно, что в расписании значились и другие предметы – латынь, география, французский или немецкий языки, – но с недавних пор средств на наем учителей недоставало, и занятия свелись к самым необходимым.

Уже в состоянии разуметь, о чем идет речь, однажды Зина услышала разговор двух воспитательниц. Они сетовали, что с болезнью императрицы Марии Александровны – патронессы воспитательного дома – дела стали идти все хуже, хотя средств вроде как выделялось по-прежнему довольно.

– Под шумок все расходится по карманам начальства, – тихо сказала одна другой, но Зина смогла разобрать.

Рукоделью воспитанниц учили несравнимо лучше. Вышивка, плетение кружев, шитье были любимыми занятиями, хотя полученные навыки пригождались лишь для починки собственной одежды и штопанья чулок. Впрочем, девочки догадывались: как раз эти умения понадобятся им в жизни больше других.

Находиться в воспитательном доме можно было до двадцати одного года, но девочки покидали приют гораздо раньше. Многие страшились раннего ухода в большой мир. Тяжелая работа не пугала. Боялись другого: навсегда потерять шанс быть найденными потерявшимися родителями. Иногда воспитанниц брали в няньки, иногда в работницы на фабрику или швейную мастерскую, иных даже готовили в гувернантки. Но в любом случае это означало, что их следы начинало заметать временем, оставляя все меньше шансов обрести наконец родителей.

Впрочем, горькие мысли могли терзать Зинину головушку целый год, но только не в феврале.

Зина знала, что родилась в этом самом нелюбимом другими месяце – холодном, метельном и особенно противном из-за пронизывающего ветра, продувавшего весь город и каждого его жителя насквозь. На какое число приходилось ее появление на Божий свет, ей, конечно, никто сказать не мог, поэтому она считала праздничным весь месяц целиком. А что такого? Говорить об этом вслух необязательно, а про себя каждое утро считать днем рождения было и приятно, и полезно. В праздник болеть не хотелось – что за день рождения тогда? – поэтому в феврале она ни разу не простужалась. Настроение было приподнятым, мысли светлыми, потому и болячки не липли, наверное. А может, потому, что весь месяц она истово молилась о том, чтобы Господь даровал ей родителей, утраченных в младенчестве.

Молилась она тоже в одиночестве, сидя под столом в приютской библиотеке, который лет с пяти стал ее собственным маленьким домом.

Ее добровольное затворничество началось с появления в приюте няньки Аграфены Фоминичны. Никто не ожидал от деревенской бабы такой злобности, да поначалу ничто и не предвещало беды. Нянька была большой, мягкой и улыбчивой, а такие люди всегда кажутся добродушными. Однако иллюзии на ее счет рассеялись буквально через несколько дней, когда за разбитую нечаянно чашку Аграфена выпорола Лилю, да так жестоко, что девочка слегла на три недели. Начальнице при этом той же Аграфеной было заявлено, что Лиля бесноватая и ее необходимо сдать в желтый дом или монастырь.

Лилю, разумеется, никуда не отдали, но и Аграфене за рукоприкладство ничего не было. Начальница даже похвалила за усердие.

Почувствовав безнаказанность, нянька с каждым днем расходилась все сильней. Редкая воспитанница оставалась небитой в течение недели. Однажды доведенные до отчаяния девочки вздумали было пожаловаться воспитательнице Надежде Семеновне, но вышло только хуже. Узнав об этом, Аграфена стала еще лютей, но научилась хитрить: старалась бить так, чтобы побои не были видны, но стали еще болезненнее.

Зина в силу своего характера попадалась под руку жестокой истязательницы реже других. Она почти не участвовала в играх и шалостях, да и из рук у нее ничего не валилось, однако и ей однажды попало за компанию, после чего она неделю харкала кровью.

Каждая из девочек искала способ избежать встречи с мучительницей, хотя удавалось это нечасто. Но только Зина нашла место, где могла укрыться. И это место надолго стало ее маленьким островком покоя.

Покрытый плюшевой скатертью с длинной бахромой стол стоял в библиотеке в небольшой полукруглой нише и практически всегда пустовал. Другие располагались в центре большого зала. Там часто занимались воспитанницы, хотя они редко посещали библиотеку по доброй воле, только по приказу воспитательниц для выполнения какого-либо задания. Но то были старшие девочки. Малыши и вовсе в библиотеку не наведывались, потому как делать им в царстве скучных взрослых книг было нечего. Детских, с картинками, которые они были способны воспринять, в приютской библиотеке отродясь не водилось, все больше толстые, ученые, недоступные умам приютских.

Уютный и безопасный дом появился совершенно случайно. Услышав грозный крик няньки, воспитанницы, как обычно, кинулись врассыпную. Зина тоже бросилась бежать, но замешкалась и заметалась в отчаянии. В этот критический момент она заметила, что обычно запертая дверь библиотеки чуть приоткрыта. Снаружи в замочной скважине торчал ключ. Раздумывать было некогда. Девочка стремглав вбежала в зал, покрутилась в поисках укрытия и кинулась прятаться в единственно возможном месте – под стол в самом дальнем конце библиотеки.

Через несколько минут голос мучительницы затих, и Зина, осмотревшись, обнаружила, что под столом довольно удобно. Здесь было даже теплее, чем в комнате воспитанниц, а тяжелая скатерть до пола надежно спрятала ее от посторонних глаз. Надолго оставаться в уютной норе она побоялась. Дело было вечером, а перед сном надзиратели проверяли, все ли девочки находятся в комнатах. К тому же библиотеку могли в любой миг закрыть на ключ. И тут Зине повезло во второй раз. Дверь все еще была не заперта, и ключ по-прежнему торчал снаружи. Она спрятала его в карман и поспешила вернуться в спальню.

Были ли разбирательства по поводу пропажи ключа, она так и не узнала, но младших девочек в этом никто обвинить не додумался. Замок менять не стали. Сделали новый ключ, а старый остался у Зины.

И с этого самого дня жизнь ее переменилась окончательно и бесповоротно. В любую свободную минуту она прокрадывалась в библиотеку и забиралась в счастливо обретенный дом, где можно было думать о чем угодно, без боязни быть обнаруженной. Несколько раз, правда, в библиотеку заходили, но и тут Зина довольно быстро приспособилась. Подложив под голову ладони, она сворачивалась клубочком и лежала, не шевелясь. Иной раз засыпала и, проснувшись в тишине, вновь продолжала свою скрытую ото всех жизнь.

Воспитанницы ни разу не хватились. Она всегда была незаметной. Слишком тиха и бессловесна, ничем не примечательна, как серая мышь. Наверное, поэтому ее долгого отсутствия не замечали даже подруги. Иногда спрашивали равнодушно, но Зина научилась отнекиваться, и довольно ловко. Спросили раз, другой, а потом привыкли к ее частым отлучкам. Или всем казалось, что она где-то рядом, просто, по обыкновению, молчит.

Примерно через год Зине стало скучно сидеть под столом просто так, и она решила найти себе занятие. Стол примыкал к большому книжному шкафу, и, просунув руку, можно было дотянуться до дверцы. Однажды, осмелев, Зина таким способом вытянула из шкафа книжку и стала листать. Книга была толстая и пыльная. С трудом сложив буквы в слова, девочка обнаружила, что ей достался учебник по математике, и хотя с цифрами она дружила ничуть не лучше, чем со словами, принялась рассматривать страницу за страницей. Просто так, для развлечения. За математикой последовал сборник философских трудов членов Академии наук «Римские вопросы» автора со странной фамилией Плутарх и труд какого-то Аристотеля с чудным названием «Органон». Книги были скучными и совсем без картинок, но однажды ей наконец повезло. Зина смогла дотянуться до полки, где стояли книги с красивыми корешками, на которые она засматривалась, но взять долго не решалась. Осторожно вытащив книгу, она нырнула в домик. Обложка потрясла ее воображение. На ней было изображено волнуемое ветром море, по которому плыл корабль. Паруса раздувались, волны били в корму, а на палубе, взявшись за руки, стояли прекрасные обликом юноша и девушка. У девушки были длинные светлые волосы и огромные голубые глаза. Взгляд юноши был направлен на нее и горел таким необыкновенным чувством, что Зина задохнулась от волнения. Тогда она не знала слова «страсть», но ей казалось, что, глядя на этих двоих, она начинает испытывать похожее чувство. Это же ее отец и мать! Моряк и его суженая! Не хватает только ее самой, их любимой, но потерянной дочери.

Увиденная картина стояла перед ее взором целый день. Она была так впечатлена, что впервые за долгие месяцы попала под наказание. Повезло, что в тот день Аграфена была не столь взбешенной, как обычно, поэтому порола ее едва ли вполсилы. Молча стерпев боль, Зина немного полежала на кровати, и, выждав, когда рядом никого не окажется, снова нырнула в мир своих грез. Ей ужасно захотелось узнать, о чем говорится в книге, но оказалось, что она написана на незнакомом языке. Тогда девочка не знала, на каком именно, но желание проникнуть в тайну творения было столь велико, что Зина снова и снова вглядывалась в строки, запоминая их написание. За год она выучила книгу настолько, что могла переписать по памяти. Не понимая ни слова, девочка погрузилась в волшебный мир, в котором жили любовь и радость.

Наверное, она так никогда бы и не узнала, о чем книга, но однажды в приюте появилась новая учительница – Эдит Карловна.

В тот день Зина, как обычно, сидела под столом, наслаждаясь тишиной и покоем, держа в руках ту самую книгу. По обыкновению, она мечтала, закрыв глаза, и улетела так далеко, что не услышала шагов вошедшего в библиотеку человека. В эту минуту девочка как раз представляла себе, как сошедшие с корабля родители, не расцепляя рук, отправляются на ее поиски, и тут под скатерть просунулась тонкая рука в кружевных манжетах и вцепилась в книгу.

Вздрогнув, девочка машинально потянула книгу на себя, но силы были неравны, и в результате ее вместе с драгоценностью вытащили наружу. Зина зажмурилась от страха, но неожиданно услышала мелодичный с серебряными переливами смех и опасливо открыла глаза. Прямо перед собой она увидела лицо с милыми ямочками и кудряшками по бокам.

– Ты что тут делаешь? – спросила незнакомка, продолжая смеяться.

– Живу, – не подумав, ответила Зина, и лицо женщины сразу стало серьезным.

– Прячешься, значит. Понимаю. Я никому не скажу, что обнаружила твое убежище, а ты расскажешь, что у тебя за книга, договорились?

Сама не своя от смущения, Зина молча кивнула.

– Так что ты читаешь? Ого! Да это поэма лорда Байрона «Чайльд Гарольд»! Откуда она в этой юдоли скорби? Перевод на французский. Ты читаешь по-французски?

Зина помотала головой.

– Чем же тебе нравится эта книга?

– Картинкой, – вымолвила девочка, заливаясь краской.

Незнакомка посмотрела на обложку и вдруг сказала:

– Ты представляешь, что это твои родители, да?

Потрясенная проницательностью женщины, Зина неожиданно для себя призналась:

– Я не знала, что это французский, но я умею писать на нем.

– Писать, не зная языка? Неужели такое возможно? – воскликнула незнакомка и, поднявшись, указала на стул.

– Садись сюда. Вот тебе карандаш и бумага. Покажи, что умеешь.

К тому времени Зина довольно бойко управлялась даже с перьевой ручкой, что получалось не у всех девочек, но карандаш ей нравился больше. Присев на краешек стула, она пододвинула листок и принялась писать выученные строки. На чужом языке получалось не так быстро, как на родном, но ее никто не торопил и не останавливал, поэтому девочка продолжала наносить на бумагу незнакомые слова.

Лист закончился, а слов оставалось еще очень много. Зина вопросительно взглянула на незнакомку. Та сидела с округлившимися глазами.

– Ты знаешь, что без единой ошибки написала начало второй песни «Чайльд Гарольда»?

– Нет.

– Боже! Я просто слов не нахожу от изумления! – всплеснула руками женщина и вдруг спросила:

– Как тебя зовут?

– Зина Надеждина.

– Ты хотела бы выучить французский, Зина? Не только писать, но читать и свободно говорить?

– Больше всего на свете! – осмелев, ответила девочка.

– Тогда я буду учить тебя. Меня зовут Эдит Карловна, а тебя с этого дня я буду называть на французский манер – Зизи? Согласна?

Имя показалось девочке смешным и немного нелепым, но оно вносило в жизнь хоть какое-то, пусть маленькое, новшество.

– Согласна!

Так Зина стала Зизи и начала заниматься с Эдит Карловной, теперь гораздо чаще покидая свое убежище, но снова и снова возвращаясь туда, чтобы, перебирая книги на полках, обнаружить французские, утащить их под стол и читать.

Эдит Карловна никому не открыла секрет ученицы и в благодарность за это получила от нее не только любовь и восхищение, но и замечательное усердие.

Прекрасная Эдит, как называли ее воспитанницы, преподавала французский язык старшим девочкам, а с Зизи занималась отдельно, по вечерам. Занятия проходили не в библиотеке, чтобы случайно не выдать тайное убежище, а в комнате Эдит, где им никто не докучал. Эти часы были лучшими в жизни девочки, и, кажется, Эдит Карловна также получала от их общения удовольствие. Она считала, что у Зизи исключительные способности к языкам, и через год стала обучать ее еще и немецкому.

Разумеется, скоро все узнали, что Надеждиной покровительствует преподавательница, и это обстоятельство имело несколько последствий.

Положительным было то, что Аграфена с тех пор ни разу не поднимала на нее руку, но однажды Зизи случайно услышала разговор Эдит с Аркадией Дмитриевной.

– Я считаю подобное отношение к отдельным воспитанникам непозволительным, – сердито выговаривала Эдит Карловне начальница. – Вы выделяете девочку и этим развращаете ее. Неужели вы не понимаете, что даете ей ложную надежду?

– Я не даю ей никаких надежд. У девочки удивительные способности к учению. Не только к языкам. Она отлично успевает по всем предметам. Возможно, по выпуску из приюта она сможет найти место домашней воспитательницы.

– И кто об этом будет хлопотать?

– Я сама помогу Зизи устроиться.

– Зизи? Боже! Девчонка может возомнить о себе невесть что!

– Зизи очень скромна и благовоспитанна. Ее трудно испортить.

– Ах, что вы говорите, – язвительно процедила Аркадия Дмитриевна.

– Абсолютно уверена. Кроме того, я занимаюсь с девочкой в свободное время.

– Но вы выделяете ее! Это может плохо сказаться на ее общении со сверстницами.

– А если я стану заниматься не только с ней? Отберу наиболее способных девочек из младших классов и подключу к урокам?

– У нас нет лишних средств для оплаты занятий с младшими девочками.

– Я по-прежнему буду заниматься в свободное время.

– Как хотите. Ничего против этого не имею.

Зизи, слушавшая разговор, стоя за углом, выдохнула с облегчением. Она уже не представляла своей жизни без уроков Эдит Карловны.

Вскоре после этого к их компании примкнули Аня и Маша, которые были в восторге от того, что стали зваться теперь Анет и Мари.

Зизи оказалась не слишком рада расширению круга общения. Нет, она не была эгоисткой – это слово слышала от преподавательницы – и не мнила, будто Эдит Карловна должна принадлежать лишь ей одной. Просто за годы жизни под столом отвыкла от общения и не особо в нем нуждалась.

Как-то она даже сказала об этом Эдит.

– Мне кажется, со временем ты будешь благодарна подругам за возможность общения, – ответила та. – Поверь, от одиночества в конце концов устаешь. А некоторым оно приносит немалые страдания.

Голос преподавательницы при этих словах сделался таким грустным, что у Зизи невольно сжалось сердце. О чем это она?

С появлением Эдит Карловны в приюте восстановились отмененные из-за отсутствия педагогов занятия не только языком, но рисованием и музыкой. Сама Эдит играла на редком инструменте – лютне, и Зизи упросила учительницу обучить ее. Особой тяги к музыке она не испытывала, но была согласна на что угодно, лишь бы не расставаться с преподавательницей. Зизи только боялась, что у нее не окажется слуха, однако слух нашелся, и неплохой, а благодаря редкой настойчивости и прилежанию вскоре последовали и первые успехи.

Занятия с Эдит Карловной немало скрашивали жизнь Зизи, но в целом она оставалась тяжелой, поэтому дом под столом по-прежнему был ей нужен. Только там Зизи обретала спокойствие духа и набиралась сил, только там у нее была возможность не зависеть ни от кого.

Дни в начале зимы тысяча восемьсот восьмидесятого года стояли морозные и снежные. Сугробы наполовину завалили окна первого этажа, и прогулки, разумеется, стали невозможны.

Зизи это не огорчало. Под столом ей всегда было чем заняться.

Не имея возможности видеть входивших в библиотеку людей, она давно научилась различать их по голосу, шагам, мельчайшим деталям походки и почти никогда не ошибалась. Однако нынче утром, когда она, положив книгу на пол так, чтобы на нее падал свет, читала жизнеописание Робинзона Крузо, в зал зашли совершенно незнакомые люди. Их было двое. Один шаркал, и его шаги звучали, как старческие, другой, скорей всего, был высок ростом и тяжел. Пол под ним скрипел, маясь от веса ступавшего. Заговоривший первым обладал странным скрипучим голосом. Зизи решила, что это Шаркун.

– Надо бы сперва получше девку рассмотреть. Не ошибиться бы.

Второй – Зизи догадалась, что заговорил Тяжелый, – ответил тонким гнусавым голосом, какой бывает у очень толстых людей:

– Не сомневайся, дядя. Я ее хорошо в тот раз рассмотрел. Точь-в-точь вылитый портрет Бульдожки. И ражая, как он. Не отличишь. Да сам увидишь!

Голос то и дело срывался на фальцет и звучал препротивно. Зизи даже передернуло.

– Ну, смотри. Твое слово.

– Ну начали бы мы ее вертеть да разглядывать, думаешь, не подозрительно? Мы ж вроде как родственники ей.

– Так родным как раз и надо убедиться, что своя, а не чужая.

– Мы ж сами сказали, что знаем, как ее записали, – продолжал оправдываться Тяжелый.

– Ладно, не гунди. Услышат, а нам это ни к чему, – остановил Шаркун.

– Быстрей бы. Охота уже дело доделать и до дома. Давай только далеко ее не потащим.

Затаившись и стараясь реже дышать, Зизи замерла. От этого странного разговора ей вдруг стало не по себе. О чем они? Кого и куда собираются тащить?

Ее просто распирало от желания поглядеть на чужаков, но она лишь сильнее сжалась в своей норке.

– Прошу вас пройти со мной! – раздался от двери голос воспитательницы Антонины Викторовны.

Оба, Шаркун и Тяжелый, потопали к ней. Дождавшись, когда шаги затихнут, Зизи выбралась из-под стола и на цыпочках подбежала к двери. Она осталась приоткрыта, но в щель все равно ничего не было видно. Только голосов прибавилось. Выйти в коридор немедленно не представлялось возможным. Ее сразу же заметят, а в это время воспитанницы должны быть в своих комнатах.

Разговор, впрочем, длился недолго. Зизи все пыталась расслышать среди голосов детский, чтобы угадать, кого собираются увести из приюта эти двое, но ей не удалось.

Наконец тяжелая входная дверь открылась и закрылась, и через минуту коридор опустел.

Зизи выскользнула из библиотеки и, не чуя ног, побежала наверх. Как ни странно, в комнатах никого не было. Заметавшись, Зизи кинулась к окну, потом вылетела из спальни и, разобрав, что голоса доносятся из учебного коридора, понеслась туда.

Дверь в класс была распахнута настежь, потому, когда она вошла и по стеночке двинулась к задней парте, ее никто не заметил.

Сдержанный, но радостный шум, донесшийся до нее, означал, как оказалось, прибытие материалов для новогодних украшений. Девочки разбирали из коробок цветную бумагу, полоски слюды, мишуру и краски, суетились, бегая от стола к столу, и выхватывали друг у друга ножницы и клей.

– Хорошо, что не слишком задержалась, – тихонько произнесла за спиной Эдит Карловна. – Присоединяйся.

Зизи повернулась, и преподавательница перестала улыбаться.

– Что случилось, Зизи? На тебе лица нет!

– Миленькая, пожалуйста, скажите: из девочек никого сегодня не забрали?

Эдит Карловна улыбнулась.

– Ах, вот ты о чем? Жалеешь, что не попрощалась с Мари?

– Мари? – переспросила, холодея, девочка.

Она вспомнила, что говорили те двое. У Мари действительно глаза были немножко навыкате и тяжеловатая челюсть, что делало ее слегка похожей на бульдожку. Кроме того, она была самой рослой и крепкой из девочек. Ражей, как сказал Тяжелый.

– Ну да. Ее нашли родственники. Дедушка и двоюродный брат. Они торопились выбраться из города засветло. Им в Вологду ехать.

– В Вологду?

– Да что с тобой, милая? Ты сама не своя! Это же хорошо, когда находятся родные. Мы все очень рады за Мари. Ее родня занимается торговлей, и у нее будет все необходимое. Дедушка даже обещал купить краски для рисования.

Голос Эдит звучал так уверенно и весело, что Зизи стало казаться, будто она все неправильно поняла.

Ну в самом деле! Зачем кому-то сдалась маленькая девочка?

И все же успокоилась она не сразу. Неприятные ощущения, оставшиеся от услышанного, не оставляли ее весь вечер, да и ночью Зизи почти не спала, думая о подруге.

На следующий день она все же решилась рассказать о том, что ее мучило, Эдит Карловне, но у той был выходной, а еще через день Зизи пришла к выводу, что ее рассказ ни к чему не приведет. Мари, конечно же, никто не вернет обратно. Скорей всего, ее уже успели увезти так далеко, что не достанешь.

Она все равно продолжала об этом думать, пока новогодние и рождественские праздники не отвлекли и заставили забыть тревоги и дурные предчувствия, тем более что никто из взрослых о судьбе Мари не волновался. Возможно, они не сомневались, что жизнь девочки сложится хорошо.

Порой Зизи вспоминала свои подозрения и страхи, но никаких дурных вестей о Мари не поступало, и постепенно она успокоилась.

То был ее десятый месяц рождения. Время, от которого она ждала чудес. Они и в самом деле случились. Эдит Карловна подарила ей книгу Байрона с той самой картинкой на обложке. Книга была совсем новая и, самое главное, ее собственная.

Теперь она могла любоваться родителями, когда вздумается, и для этого не надо было лезть под стол. Но что значит сила привычки! Зизи по-прежнему использовала любую возможность спрятаться ото всех в своем домике. Только там она была спокойна и могла размышлять о важном для себя, не боясь, что кто-то грубо прервет ее светлые думы.

Воспитанницы приютов взрослеют рано. Кроме них самих некому заботиться и печься об их будущем, поэтому раздумьями – чаще всего тревожными – о том, что ждет впереди, были заняты головы всех.

Порой Зизи казалось, что ее ожидания будут вознаграждены, и тогда будущее представлялось в радужном цвете, но большей частью судьба страшила девочку. И тогда на ум обязательно приходила уехавшая Мари.

Где-то она сейчас?

А весной, когда растаял снег, в приют прилетела ужасная новость: тело Мари нашли под мостом, совсем недалеко от воспитательного дома. Девочка была задушена и брошена в сугроб. Собаки уже успели обглодать тело, но личность убитой установили быстро. По приютской одежде.

Утаить новость от воспитанниц не удалось. Персонал приюта и сама начальница были просто убиты произошедшим и не могли скрыть своего состояния.

Зизи рассказала обо всем Анет. Обе проплакали несколько дней, и все это время в памяти Зизи всплывали мельчайшие детали подслушанного ею разговора. Получалось, что Шаркун и Тяжелый, стоя у библиотечного стола, договаривались об убийстве Мари. Зизи вспомнила, что Шаркун сомневался, та ли Мари, кто им нужен, а Тяжелый называл приметы. Она была на кого-то очень похожа, вот что стало главным для него.

На кого же была похожа Мари?

Смерть подруги не давала ей покоя. Зизи ругала себя за то, что никому не передала услышанный разговор. Возможно, Мари могли спасти. Она не представляла, как, но считала себя виновной в ее гибели.

Так она мучила себя довольно долго, но детская память избирательна. Все плохое быстро стирается, замещая жуткие воспоминания выдуманными историями, веселыми и нарядными. Так случилось и с Зизи. Она стала думать, что погибшая девочка – вовсе не Мари, а совершенно другая, незнакомая, а ее подружка живет припеваючи у родных в Вологде и даже не вспоминает убогое существование в приюте. Стали забываться и те двое – Шаркун и Тяжелый – с их странным разговором. Скорей всего, она, глупая, все придумала.

Через пару лет обыденные дела и заботы почти вытеснили из головы эту историю, заставив думать о насущном.

Тринадцатый месяц ее рождения принес неожиданное известие.

Однажды Зизи вызвали к Аркадии Дмитриевне. Первым делом девочка испугалась. В кабинете начальницы она была один раз по не очень приятному поводу – на нее нажаловалась Аграфена, и с тех пор вздрагивала, когда случалось проходить мимо. Искать поддержки было не у кого: Эдит Карловна в тот день отсутствовала.

Собрав небогатое мужество, Зизи спустилась на второй этаж и замерла у кабинета, прислушиваясь. Аркадия Дмитриевна была не одна. Зизи явственно различала голос начальницы и еще один, тоже женский. Голос был из тех, что привыкли командовать. Начальница, напротив, говорила довольно тихо и почтительно. Теряясь в догадках, Зизи постучала.

Дверь отворила помощница и молча пропустила девочку в кабинет.

В кресле у стола начальницы сидела пожилая – сорока лет, как показалось Зизи – дама в неописуемой красоты шубке, крытой тонким сукном, с черным лисьим воротником. Увидев Зизи, она нацепила на нос пенсне и уставилась на нее с любопытством. Не привыкшая к вниманию чужих людей, девочка смешалась и, опустив глаза, неловко поклонилась.

Воцарилось молчание.

– Как тебя зовут? – наконец спросила дама.

– Зизи.

– Это что же, по-французски? Или ты француженка?

– Зинаида, – поправилась, покраснев, девочка.

– Нет, пусть будет Зизи. Мне нравится. Немного отдает лореткой, но служанка с французским именем – это забавно.

Служанка? Лоретка? О чем это она?

– После свадьбы наследника я была приписана ко двору цесаревны Марии Федоровны, но уже больше года некоторых из нас ей пришлось уступить императрице. Последние месяцы мы практически неотлучно находимся при Марии Александровне, – продолжала гостья. – Нынче она нуждается в постоянном уходе. Бедняжка совсем слаба.

– Несомненно, некоторые обстоятельства лишь усиливают действие болезни, – сочувственно кивнула Аркадия Дмитриевна.

Незнакомка закатила глаза.

– Ах, это ужасно! Но мы не говорим об этом, понимаете?

– Разумеется, я все понимаю и не могу не сочувствовать государыне. Такое унижение в собственном доме!

Незнакомка показала глазами на Зизи и приложила палец к губам.

– Не беспокойтесь, она ничего не понимает, – успокоила ее начальница.

Зизи в самом деле не понимала, о чем идет речь. Под аккомпанемент сильно бьющегося сердца девочка пыталась угадать, не по ее ли душу явилась нарядная дама.

– Не чаю, как вернуться в покои цесаревны. Работы не меньше, но, несомненно, спокойнее. Одно утешает: ввиду особых обстоятельств некоторым свитным фрейлинам – наиближайшим, разумеется, – предоставлены более удобные покои и дозволен свой штат прислуги. Однако при нынешнем положении дел все мы просто сбились с ног. Дежурная неделя – сущий ад, поверьте. Приходится переодеваться по нескольку раз, обедать буквально на ходу!

– Немыслимое напряжение! – снова поддакнула Аркадия Дмитриевна.

– Вот почему я обращаюсь к вам за помощью, дорогая моя.

– Уверена, что Зинаида Надеждина – то, что вам нужно. Она приучена к ежедневному труду, шьет, умеет готовить, читать и писать.

«Сейчас начальница скажет о том, что воспитанница рисует, играет на лютне и свободно изъясняется на двух языках», – подумала Зизи, но Аркадия Дмитриевна добавила иное:

– Прилежна и послушна.

– А она не больна, часом? Какая-то худоба у нее чахоточная.

– Что вы! Абсолютно здорова. Конституция хрупкая, только и всего.

– Во дворце и так больных хватает.

– Будьте уверены!

Во дворце? Неужели речь идет о царском? Не может быть!

Зизи хотела бы узнать больше, но ее услали из кабинета с приказом отправляться на уроки.

Уже на пороге она успела услышать:

– Через три дня я пришлю за ней.

Зизи поспешила вернуться в класс, но до конца занятий не могла думать ни о чем другом, только о нарядной даме в пенсне.

Никто не стал ничего ей объяснять. Создавалось впечатление, что даже Аркадия Дмитриевна толком не знает. Эдит Карловну известие взволновало, но ей тоже не были известны подробности. Слушая рассказ девочки о произошедшем у начальницы, она хмурилась и закусывала губу, но как только замечала на себе взгляд Зизи, улыбалась ободряюще и непременно говорила:

– Все будет хорошо.

Зизи очень хотелось, чтобы так и было.

Все случилось так, как обещала дама в пенсне. Через три дня после памятного разговора за Зизи прислали угрюмого человека в одежде лакея – Зизи не раз видела такую, когда воспитанницы, случалось, проходили мимо дворца вдоль набережной Невы.

Он же по пути объяснил, что взяли ее в услужение к фрейлине Куракиной. Стало быть, жить она будет прямо во дворце.

При слове «дворец» у Зизи так забилось сердце, что она на несколько минут оглохла. Потрясенная, девочка так и не осмелилась спросить, что будет там делать.

Однако буквально в тот же день, не успела Зизи пристроить вещички на стул в маленькой прихожей, снять суконное пальто с пелериной и наскоро одернуть серое приютское платье, все непонятности разъяснились. Ее взяли кем-то вроде чернавки. Или, как объяснила княгиня Куракина, помощницей комнатной служанки.

Прислуживать самой фрейлине ее не допускали. Одевать, причесывать и обхаживать хозяйку доверялось проверенной и хорошо обученной горничной по имени Полин, служившей у княгини почти пять лет. Зизи вменялось в обязанности мести пол, вытирать пыль, собирать грязное белье и выполнять всякую черную работу.

Одна из таковых – мытье отхожего места, представлявшего из себя нарядный шкафчик со встроенным фаянсовым унитазом. Большинство фрейлин и служащих, как выяснилось позже, пользовались ватерклозетными комнатами, находившимися на каждом этаже в помещениях под номером семнадцать. Куракиной позволялось иметь индивидуальный ретирадник, как она называла уборную, прямо в покоях.

Главной частью конструкции был смывной бачок с клапаном и рукоятью. Для Зизи это было в диковинку. Она расспрашивала Полин, удивляясь, что в бачок не наливали из ведра. Та пояснила: в подвале воду качает паровая машина, та поднимается по трубам и льется, стоит повернуть рукоять.

– Раньше отходы из резервуара сливали в ведро, а после в отхожую яму в подвале таскали, – морща нос и хихикая, рассказывала Полин. – Так что радуйся: нынче все само туда смывается.

Было у Куракиной еще одно – совершенно потрясающее, по мнению Зизи, – чудо: собственная ванна. Полин, счастливая, что теперь есть, с кем поболтать, с удовольствием поведала и про сию диковину. Ванны появились во дворце не так давно, и обитатели поначалу их стеснялись. По первости даже маскировали, например, под бильярдный стол или диван. Куракина же, напротив, индивидуальной ванной гордилась и даже хваталась гостям. Тут же стояла печка-водогрейка, топить которую приходил бородатый дед Силантий. Перед мытьем Полин выстилала ванну простыней, а прибирать после процедуры стало обязанностью Зизи.

Электричества, как в парадных залах, у фрейлин не имелось; за тем, чтобы в переносных лампах всегда был керосин, следил тот же Силантий. Зизи же вменялось чистить закопченные стекла и менять фитили.

Кроме того, Зизи частенько вместо специального лакея приходилось бегать в кухню, находившуюся на первом и полуподвальном этажах, сгруппировавшихся вокруг внутреннего дворика северо-восточного ризалита, называемого Кухонным. Довольно далеко, но Зизи нравилось там бывать. Собственно, кухонь было несколько. Своя для каждого из членов императорской семьи и отдельно для служащих. Названия помещений звучали забавно – Пирожная, Мундкохская, где готовили для самого императора, Супермейстерская, Расходная и почему-то Портомойня, где мылась посуда. Бегать туда приходилось чаще всего.

И всюду были свои запахи, свои секреты, которые очень хотелось разгадать.

Однажды она случайно оказалась в дворцовой части под названием Кофешенская, где кроме приготовления кофе занимались также шоколадом.

Испробовать необычные десерты ей, конечно, не довелось, но один аромат так впечатлил не привыкшую к изыскам девочку, что ей и ночью казалось, будто в носу сохранился божественный запах.

Все эти работы выполнялись в отсутствие хозяйки. Когда же она находилась в своих комнатах, следовало сидеть в каморке и не высовывать носа. Каморку они делили с Полин. По причине крохотных размеров комнатки Зизи пришлось спать на полу. Соломенный тюфяк, правда, был довольно толстым, – чтоб не застудиться, – да и белье ей тоже выдали, но все равно спать приходилось одетой на случай, если вызовут к хозяйке.

Черной работы было много, хватало на целый день с раннего утра. Полин всюду следовала за хозяйкой, поэтому обязанности перестилать постель, гладить тонкое белье фрейлины, поливать цветы она постепенно переложила на Зизи.

Так начался новый период в жизни девочки, и, думая о том, следует ли радоваться случившемуся, Зизи пришла к выводу, что все изменения к лучшему.

По крайней мере теперь ей не надо томиться в неизвестности, гадая о дальнейшей судьбе.

Если повезет, она до конца своих дней будет служить во дворце. Многие из воспитанниц могли только мечтать о выпавшей ей доле.

Что ж, спасибо и на этом.

За день она успевала так набегаться, что засыпала, едва коснувшись головой подушки.

Были и иные причины для усталости. Кухня, прачечная, дворницкая, бесчисленные коридоры, этажи – и везде незнакомые люди. Особого внимания на девочку никто не обращал, но от постоянного мелькания множества лиц и толкотни в рабочих помещениях дворца Зизи уставала чуть ли не сильнее, чем от работы.

Очень скоро она узнала, что люд, работавший во дворце, – их называли придворнослужители – подбирался очень тщательно. Должности, раз полученные, передавались от родителей детям, другими словами, наследовались, как сундуки с добром. Ребята, выросшие во дворце, могли не задумываться о будущем, зная, что полученные родителями должности перейдут к ним. Тем удивительнее было появление в этом кругу девочки из воспитательного дома. Не раз и не два Зизи случалось думать об этом, но ответа не находилось.

Полин рассказала: до недавнего времени цесаревич Александр Александрович с супругой Марией Федоровной, у которой служила Куракина, жили в Аничковом дворце, гораздо более уютном, а летом любили селиться в маленьких дворцах, особенно в Петергофской Александрии, где жизнь была проще, в том числе и для фрейлин. Однако с болезнью императрицы двор окончательно осел в Зимнем, поэтому всем пришлось привыкать к здешним, не совсем подходящим даже для привилегированных фрейлин условиям.

Помещения для них в Зимнем дворце находились в так называемом «фрейлинском коридоре» на южной стороне третьего этажа. В коридор выходили целых шестьдесят четыре двери, а окна – на Дворцовую площадь или во двор. В распоряжении фрейлины была комната, совмещавшая спальню и гостиную, и общая на всех карета, в которой во время дежурства они проводили большую часть времени. Такую жизнь нельзя было назвать приятной. Годами существуя в своих одиноких комнатах, женщины не знали ни уюта, ни домашнего очага, и кажущаяся постороннему глазу роскошной жизнь фрейлины отнюдь не была сладкой.

Им повезло, считала Полин, что Куракина находилась на особом положении. У нее была не просто своя комната, а гостиная, спальня и каморка для горничной. Кроме того, своя коляска, пара лошадей, кучер, а теперь и целых две служанки. Княгиня Куракина была одной из трех, особо приближенных к Марии Федоровне. Дежурила она, меняясь с другими, по неделе, во время которой должна была находиться в покоях цесаревны неотлучно с малыми перерывами на переодевание и возможность привести себя в порядок. Потом следовали две недели отдыха, но, как уверяла Полин, фрейлина всегда должна быть готова бежать на зов государыни хоть днем, хоть ночью.

С первого дня Зизи поняла, что жизнь в покоях фрейлины станет испытанием. Не из-за работы, ее она не боялась никогда, а как раз потому, что целыми днями приходилось быть на виду, рядом с кучей разного народа, не рассчитывая даже на миг благословенного одиночества.

С какой тоской она вспоминала теперь свое убежище под столом!

Однако Господь оказался милостив к ней и в новом доме.

Однажды в углу небольшой квадратной прихожей, отделявшей комнаты хозяйки от каморки слуг, появился круглый стол. Полин сказала, что Мария Федоровна презентовала фрейлине свой, не подходивший к новой мебели, приобретенной для покоев цесаревны. Размером он был чуть меньше, но для Зизи годился. Тем более что покрыли его почти такой же скатертью – только симпатичнее и новее, чем в приюте. Несколько дней Зизи присматривалась – не заметят ли ее маневра – и однажды, оглядевшись, нырнула в темное нутро.

В самый раз. Теперь ее мышиная норка, личный дом, оазис будет здесь.

Когда Куракина заступала на недельное дежурство, Зизи, уже привыкшая к своим обязанностям, улучала возможность забраться под стол с книжкой и на несколько минут забыть обо всем.

Обживая новое убежище, Зизи притащила из кладовки в конце фрейлинского коридора старый половичок, постелила и сочла, что для уюта сделано достаточно.

Третьего июня тысяча восемьсот восьмидесятого года умерла Мария Александровна, супруга нынешнего императора. К этому дню ее службы минуло без малого четыре месяца, все понемногу наладилось, поэтому, узнав о несчастье, Зизи испугалась, что жизнь снова изменится. Не в лучшую, конечно же, сторону. К Куракиной ее взяли в ту пору, когда весь двор сбился с ног, ухаживая за больной. По этой причине цесаревне Марии Федоровне пришлось «поделиться» своими фрейлинами с императрицей. Вспоминая разговор Куракиной с начальницей воспитательного дома, Зизи наконец поняла его смысл: среди «отданных» на время была и ее хозяйка.

Сидя в своем излюбленном месте под столом, Зизи подчас слышала обрывки разговоров о судьбе государыни Марии Александровны. Двор той оскудел после того, как император поселил прямо над ее покоями свою любовницу Екатерину Долгорукову с детьми, переведя значительную часть фрейлин и прислуги к ним. Несчастная императрица ничего не могла с этим поделать. Немудрено, что Мария Александровна стала чахнуть, все больше нуждаясь в тщательном и ежеминутном уходе. Добрейшая цесаревна Мария Федоровна и сама частенько приходила, чтобы побыть с бедняжкой. Однажды Зизи слышала, как Куракина шепотом рассказывала гостье, будто цесаревна назвала Долгорукову «бесстыжей» и сетовала на то, что в России такое снисходительное отношение к бастардам.

– Она так негодовала! Сказала, что рожденных от блуда родителей надо бы топить в канаве, как щенят.

– Неужели так и сказала? – ахала гостья. – Мария Федоровна славится добротой и милосердием!

– Мне точно известно, что император велел подготовить рескрипт, которым цесаревна назначается преемницей скончавшейся императрицы и объявляется августейшей покровительницей. Скоро под ее попечительство отойдут дома призрения, приюты и больницы. Она будет вынуждена заботиться о всех бастардах империи!

– Уверена: она произнесла жестокие слова сгоряча! – продолжала защищать Марию Федоровну гостья. – Цесаревна, как и вся семья, чувствует себя униженной соседством с Долгоруковой и ее отпрысками.

– Подумать только, эта пройдоха успела родить троих, и все получили титулы!

– При каком еще дворе возможно такое! Это возмутительно!

Дамы говорили по-французски, но Зизи все прекрасно понимала, хотя и была смущена своим невольным участием в разговоре. Это было нехорошо и стыдно, но не вылезать же из-под стола в разгар беседы! И уж тем более признаваться, что владеет французским! Так, краснея и бледнея, Зизи продолжала сидеть под столом.

К счастью, такое случалось редко, уединиться в уютном домике под столом Зизи выпадало раз или два в неделю, не чаще. Однако и этого хватало, чтобы, размышляя о своих перспективах, прийти к неутешительным выводам.

Новая служанка, столь необходимая в трудное время, теперь была без надобности. Полин вполне справится сама. По крайней мере, именно так рассуждала Зизи, страшась неприятных изменений в своей судьбе.

Но все вышло иначе. Они переехали в другое крыло, поближе к покоям цесаревны, но в такие же комнаты, даже чуть больше. Их с Полин комнатушка в размерах, правда, не увеличилась, но главное, что в прихожую поставили облюбованный Зизи стол. И даже в тот же угол.

Зизи перенесла свои немудреные пожитки на новое место и выдохнула.

Она боялась перемен, еще не понимая, как сможет справиться с ними в одиночку. Ведь рядом не было Эдит Карловны и девочек. Ее потребность в чьем-то дружеском присутствии была удивительна ей самой. Еще совсем недавно она страдала от недостатка одиночества и теперь испытывала иную потребность.

Тоска мучила ее все сильнее, но примерно через неделю жизнь порадовала ее хорошей новостью. Во фрейлинском коридоре в услужении у фрейлины Нелидовой поселилась Анет.

У Нелидовой была всего одна комната, где за деревянной перегородкой, выкрашенной в серый цвет, помещался топчан, на котором спала Анет. «Зато не на полу», – хвасталась она. К тому же Анет взяли горничной. Прежняя вышла замуж за солдата из охраны дворца, и от ее услуг пришлось отказаться. Фрейлина называла Анет камеристкой, и это слово звучало намного лучше, чем комнатная служанка.

В общем, подруга была довольна своей судьбой, но Зизи радовалась ее присутствию гораздо больше. Она даже улучила время сбегать в храм на Конюшенной поставить свечку в благодарность за услышанные молитвы.

Вскоре выяснилось, что у фрейлины Нелидовой в покоях довольно много книг. Зная о страсти подружки к чтению, Анет приспособилась потихоньку выносить по одной и давать Зизи на день. Это были совсем другие книги, не те, что они читали с Эдит. Нелидова была поклонницей любовных романов. В них красавицам признавались в любви прекрасные юноши, пышным цветом цвели жаркие объятия, поцелуи, и в конце обязательно была свадьба, после которой наступало бесконечное и полное блаженство. Проглатывая романы один за другим и не понимая половины того, что происходило между мужчиной и женщиной, Зизи тем не менее напитывалась ранее не известными ей эмоциями и, помимо всего прочего, узнавала новые слова, семимильными шагами расширяя свои познания.

Теперь ей недоставало только общения с Эдит Карловной. Однажды летом она, набравшись смелости, отпросилась у хозяйки, чтобы поздравить ту с днем рождения.

Занятая туалетом Куракина махнула рукой.

– Свободна до обеда.

Это был щедрый подарок. До обеда – значит, в ее распоряжении три часа.

Воспитательный дом в двух шагах – на Мойке. Времени хватит наговориться и навестить оставшихся в приюте девочек.

Зизи вылетела из дворца птицей и даже не успела запыхаться по пути.

Она не могла предупредить любимую учительницу о своем приходе и боялась, что той не окажется на месте.

Но Эдит Карловна, дежурившая в этот день, встретила ее у входа.

– Боже! Какой сюрприз! – вскричала она по-французски.

Зизи кинулась в ее объятия и тоже по-французски зашептала скороговоркой:

– Я так скучала по вам, по девочкам. Мне так не хватает наших встреч, разговоров. Я очень хотела вырваться хоть на часок, чтобы побыть около вас.

Этого невнятного бормотания хватило. Чуткая Эдит догадалась о том, что творится в душе девочки, и, не задавая лишних вопросов, отвела ее в свою комнату, приказав дожидаться, пока ей не будет найдена замена на время дежурства.

Вернувшись, Эдит приготовила чай и достала купленные для завтрашнего похода к отцу пирожные.

– Как чувствовала, что ко мне пожалуют гости! – весело сказала она. – Угощайся!

Пока Зизи разливала чай, Эдит украдкой оглядела девочку и сочла, что у нее утомленный и печальный вид. Впрочем, на лице бывшей воспитанницы всегда была печать грусти. Может, все не так плохо?

А Зизи, уплетая сладости, была бесконечно счастлива. Ах, если бы вернуться в ставший если не родным, то, во всяком случае, привычным и знакомым до мелочей дом!

Она проговорили до самого обеда, и времени у Зизи оставалось только добежать до дворца.

– Я забыла рассказать тебе кое-что, – неожиданно произнесла Эдит Карловна. – Вообще-то я не хотела… Но вдруг это важно. В конце концов ты сейчас в безопасности…

Зизи подняла глаза от чашки с чаем, и по спине вдруг пробежал холодок.

– Совсем недавно, как раз в мое дежурство, к нам приходил какой-то господин. Представился статским советником Курычевым. Он разыскивал дочь своей покойной сестры. Та вроде бы умерла, оставив после себя ребенка, родившегося зимой шестьдесят седьмого года. Имя девочки он не знал, как и дату, когда она могла поступить в приют. Интересовался теми, кто был привезен до начала марта. Свое появление через тринадцать лет он объяснил тем, все это время по делам службы безвыездно находился в Индии. О том, что племянницу сразу после смерти сестры во время родов за отсутствием других родственников сдали в воспитательный дом, якобы узнал только по возвращении. С разрешения Аркадии Дмитриевны я дала ему регистрационную книгу. Он…

Эдит вдруг сбилась и заговорила торопливо, словно извиняясь:

– Курычев выглядел очень представительно. Ни у кого не возникло и ни тени сомнения в его искренности. У него даже слезы выступили.

– Он нашел племянницу? – замирая, спросила Зизи.

– С января по март шестьдесят седьмого к нам поступили лишь три младенца, и все примерно одного возраста. Мари, Анет и ты. Врач, осматривающий вас, сказал, что каждой не более месяца-двух от рождения.

– Но кого же из нас он искал?

– В том-то и дело, что я так и не поняла его истинных намерений.

Зизи сцепила руки так, что побелели костяшки пальцев. Она не обратила внимания на последнюю фразу Эдит, думая о своем.

– Одной из нас уже нет в живых, а мы с Анет не живем в приюте. Этому господину сообщили об этом?

– Нет, – коротко ответила Эдит, опуская глаза.

– Почему же?

– Все очень странно. Очень. Во время разговора у меня сложилось впечатление… даже не знаю, как сказать… что ему известно о смерти Мари. Он начал говорить о вас с Анет, а про нее не задал ни одного вопроса.

– Но что он спрашивал?

– Курычев просил описать внешность каждой и все время требовал деталей.

– Неужели он не захотел нас увидеть?

– Он даже требовал показать ему вас обеих.

– И вы не сообщили, что мы теперь… Но почему?

– Не знаю. В какой-то момент мне вдруг показалось, что он лжет.

– О чем?

– Обо всем. Не спрашивай, откуда у меня возникло это ощущение, но я неплохо чувствую людей. Сначала он хорошо играл свою роль, потому что готовился. Но когда ход разговора перестал его устраивать, Курычев вдруг изменился, словно маску сбросил. Стал очень требовательным и раздраженным, даже злым, как мне показалось. И тогда я испугалась за вас с Анет. Я ни словом не обмолвилась, где вы находитесь, а во встрече отказала под тем предлогом, что вы на занятиях и вызвать вас никак невозможно. Проверяя свои ощущения, я предложила ему прийти вечером или на следующий день и поговорить с начальницей, предоставив доказательства того, что у него действительно была сестра, скончавшаяся в феврале шестьдесят седьмого.

– Он больше не пришел? – догадалась Зизи.

– Не в этом дело. Прощаясь, Курычев попросил стакан воды. Сама не понимаю, как я попалась на этот трюк!

– О чем вы, Эдит Карловна?

– Я налила воды из графина в дежурной комнате. Меня не было всего несколько секунд. Он выпил, поблагодарил и, обещав прийти на следующий день, ушел. Мне показалось, что сделал он это слишком поспешно. А при сдаче дежурства я обнаружила, что из журнала регистрации вырван лист. Тот самый, в котором были сделаны записи о вас.

– Боже!

– Я немедленно доложила обо всем Аркадии Дмитриевне, но что мы могли сделать? Заявить в полицию о повреждении журнала?

– А вдруг это был один из тех, кто приходил за Мари?

– Меня посетила та же мысль. Не поверишь, я устроила Аркадии подлинный допрос. Она была напугана не менее моего, поэтому постаралась вспомнить все детали. Один из двоих был стареньким и тщедушным.

– Шаркал ногами и сипел?

– Откуда тебе известно?

– А второй – высокий и тяжелый. У него тонкий противный голос.

– Ты подслушала их разговор? – поразилась Эдит.

– Они зашли в библиотеку, а я…

– Как всегда, сидела под столом, – закончила фразу та. – Но что ты слышала?

– Шаркун сомневался, ту ли девочку они забирают, а Тяжелый уверял, что ошибки нет. Она похожа.

– На кого?

– Я не знаю, но это был странный разговор.

– Почему ты никому не рассказала?

– Я хотела, но… сама не была уверена, что все правильно поняла. Могли подумать, будто я просто завидую Мари.

– Но потом, когда нашли труп?

– Наверное, я испугалась. А может, просто не видела смысла что-либо рассказывать. Мари уже не вернуть.

Зизи изо всех сил старалась не заплакать, но когда Эдит ласково погладила ее по голове, слезы потоком хлынули из глаз. Воспоминания о Мари, непонятные и пугающие события, происходившие тогда и продолжающиеся ныне, одиночество, накопившиеся тяжелые мысли и страх – все вылилось из нее горькими рыданиями.

Эдит не успокаивала, только держала ее за руку. Она и сама была готова заплакать, но понимала, что должна быть сильной. Ради Зизи. Ради Анет. Сейчас она не сомневалась, что девочкам грозит нешуточная опасность.

Плохо только, что она не понимает, как их защитить. И возможно ли это.

Во дворец Зизи вернулась под вечер, не сомневаясь, что ее ждет наказание за опоздание, и ощущая только тупое безразличие. После того что она узнала, все остальные чувства словно притупились. Пусть ее выпорют, оставят без еды и воды. Пусть она умрет. Ведь вместе с ней умрет и тот жуткий страх, который поселился в ней сегодня.

В комнатах фрейлины было темно и пусто. Затеплив лампу, Зизи легла на свой тюфяк и натянула на голову одеяло.

Эдит Карловна уверила ее, что во дворце им с Анет ничего не угрожает. Кто бы ни был этот Курычев, он потерял их след.

Зизи очень хотела бы верить в счастливый конец.

Но почему-то верилось плохо.

Она сжала в руке кипарисовый крестик, который был на ней, когда ее принесли в приют, и стала молиться.

У кого еще, кроме Бога, просить помощи?

Разговор с Эдит Карловной долго не выходил у Зизи из головы. Когда по делам приходилось покидать дворец, она передвигалась перебежками, оглядываясь на каждом шагу и дрожа от страха. Если выдавались свободные часы, старалась вообще не высовывать носа.

«Не буди лихо, пока оно тихо», – бубнила она себе под нос.

Однако за долгое время не явила себя никакая опасность – ни в виде чужого человека, ни странного события, – и девочка постепенно забыла, что надо бояться.

Да, честно говоря, для этого и времени не было.

Только ночами, когда дворец затихал на недолгое время, ей случалось проснуться от нахлынувшей паники.

Она не имела определенного очертания, скорее походила на внезапный испуг робкого зверька, но, к счастью, это состояние длилось недолго. Наступал день с его заботами, и душа девочки успокаивалась.

Может, все еще будет хорошо!

Год жизни при фрейлине Куракиной пролетел совершенно незаметно, но не так, как бывает, когда жизнь насыщена событиями. Наоборот – когда каждый день повторяет предыдущий, и потому жизнь кажется одним, слепленным из одинаковых днем. Правда, теперь ей уже не казалось, что просвета не видно.

Зизи научилась выкраивать минуты для отдыха, для чтения, вновь обрела друзей, привыкла выполнять свои обязанности четко и быстро. Было, чему радоваться. Но вместе с взрослением вернулись и размышления о дальнейшей судьбе.

Ей исполнилось четырнадцать. Уже четырнадцать. Сейчас у нее есть кров и еда, но неужели всю жизнь придется спать на полу и выносить горшки?

Странно. Еще год назад жизнь радовала ее своей устоявшейся определенностью. И вот пожалуйста! Она как бабка в сказке «О рыбаке и рыбке». Сначала была согласна на новое корыто, а потом и судьбой столбовой дворянки осталась недовольна.

Когда-то Эдит Карловна сказала ей, что надо всегда желать большего. Тогда, дескать, мечты начнут сбываться. Зизи не сразу поняла смысл мудреной фразы. Что может желать воспитанница приюта? Ее мечта обрести родителей при всей силе желания не сбывалась. Ничего большего и лучшего она представить не могла. Сейчас она трактовала слова Эдит иначе. Надо не просто хотеть, а стремиться. Не ждать, когда чудо свалится тебе в руки, а делать все, чтобы оно случилось.

Осталось понять, что именно она должна делать, чтобы изменить жизнь.

Усевшись на коврик и подобрав под себя ноги, Зизи думала об этом постоянно, но ничего умного придумать не могла.

Март тысяча восемьсот восемьдесят первого был пронизывающе холодным, не предвещавшим скорого тепла.

Это была неделя дежурства Куракиной в покоях цесаревны, и Зизи ожидала этих дней, как праздника. Уж наверняка удастся посидеть с книжкой хоть часик. Накануне Анет сообщила, что принесет роман Виктора Гюго, появившийся у Нелидовой совсем недавно, но уже прочитанный. Неделя дежурства хозяйки Анет как раз закончилась, и Нелидова с разрешения цесаревны укатила в Петергоф навестить родных. Горничную с собой не взяла. С самого утра Зизи ожидала возможности встретиться с подругой и забрать книгу с удивительным названием – «Собор Парижской Богоматери». Однако было уже два часа пополудни, а Анет все не приходила.

В конце концов, не вытерпев, Зизи отправилась к комнатам Нелидовой в надежде встретить Анет по пути. Однако той не было ни в коридоре, ни в комнате. Озадаченная Зизи двинулась дальше, гадая, куда могла запропаститься подруга.

Она спустилась на первый этаж, добрела до Малого подъезда и, притаившись за колонной перед выходом, – как бы не стали кричать и гнать, – стала с любопытством рассматривать входивших и выходивших дворцовых гренадеров в высоких меховых шапках.

Внезапно что-то произошло. Высокие двери распахнулись, словно откинутые злой силой, и мимо пронесли показавшегося ей огромным человека в военном мундире. Одна его ступня была оторвана, другая нога раздроблена ниже колена. Из ужасных ран фонтаном била кровь, казавшаяся в полумраке коридора черной. Лицо раненого Зизи не рассмотрела, только заметила краем глаза, что оно было мертвенно белым.

Не понимая, что и зачем делает, но повинуясь сильнейшему порыву, Зизи бросилась следом. Ее никто не прогонял и не мешал, наоборот, из помещений выбегали все новые люди и тоже бросались за гвардейцами, несшими раненого на руках.

Наконец его внесли в распахнутые двери какой-то комнаты и уложили на узкую кровать.

Народ все прибывал. Кровью был залит весь пол, люди ходили туда-сюда и разносили ее на сапогах, кровь смешивалась с талым снегом, грязью, превращаясь в бурое месиво.

Наконец в толпе зашептали: «Боткин». Несколько человек в мундирах отогнали толпящихся, и невысокий человек с бородой и в круглых очках стремительно прошел к кровати.

Зизи стояла в самом углу комнаты, почти незаметная из-за забитого книгами шкафа. После прихода лейб-медика народу в комнате все прибывало, и наконец стало душно.

– Окно откройте! – крикнул, не поворачиваясь, доктор Боткин. – Людей выгоните и смойте грязь! Заразы нам только не хватало!

Гвардейцы стали надвигаться на толпу. Зизи вместе со всеми вышла, но направилась в другую сторону, где, как она успела заметить через открытую дверь, находились служебные помещения. В одном из них она обнаружила стопку полотенец. Сунув кучей в рукомойник в углу, она выжала их и побежала обратно.

В комнате оставались только доктора да несколько человек в мундирах и партикулярном платье.

Отточенный слух Зизи уловил вопрос, заданный одним из них лейб-медику Боткину: долго ли проживет раненый.

– От десяти до пятнадцати минут, – почти не разжимая губ, ответил тот.

Зизи услышала сдавленные рыдания говорившего и слабый голос стоявшего у изголовья кровати мальчика. Он шептал молитву.

«Надо спешить», – подумала Зизи и подошла. Странно, но ее появления никто не замечал. Вокруг кровати валялись окровавленные куски одежды, остатки разорванных взрывом сапог, искореженная сабля, черные от копоти остатки эполет. Перемешанные с грязью, они делали картину еще более ужасающей, словно раненый лежал не в комнате, а на мостовой. Встав на колени, Зизи принялась собирать тряпки. Рядом появилась еще какая-то женщина и начала делать то же самое. Третья стала быстро и ловко вытирать пол. Подходить близко к ложу умершего они не решились, вымыли полы в коридорчике и на лестнице. Там грязи и крови было больше всего. Все трое молчали. Наконец делать еще что-то стало невозможно: в комнату вошли женщины, одна из которых с ужасным криком бросилась к кровати.

Подошел один из офицеров.

– Идите отсюда. После все сделаете.

Зизи вышла последней, не чуя ног.

Народ заполонил залы и коридоры дворца. Все говорили лишь об одном: о взрыве на набережной Екатерининского канала и смертельном ранении императора Александра Второго от брошенной террористами бомбы.

Тут только до Зизи дошло, кто был тот раненый.

Накатившая внезапно дурнота заставила ее кинуться к ближайшему окну, растворить его и долго вдыхать мартовский воздух, пытаясь ее отогнать.

Мимо все время ходили и бегали люди, раздавался громкий надрывный плач, тревожные возгласы неслись со всех сторон. Электрические лампы были зажжены во всех помещениях. Однажды Зизи довелось любоваться с улицы сияющим, как рождественская елка, дворцом, но сегодня яркий свет делал лица людей еще бледнее. Все вокруг вообще казалось мертвенно белым.

Зизи забилась в угол неизвестно какого по счету коридора и закрыла глаза. Рядом остановились двое.

– Не перевязав раны, императора повезли во дворец. Неужели совсем ума нет!

– Охрана была растеряна. Наверное, думали только о том, как быстрее убраться от места, где разгуливают террористы.

– Я слышал, доктора считают: если бы государю не дали истечь кровью, он остался бы жив.

– Это было седьмое или восьмое покушение?

– Седьмое. Все, как ему предсказали.

– Теперь очередь цесаревича.

– Типун тебе на язык!

– Да я не об этом. Он совершенно не готов вступить на престол.

– Судьба. Что поделаешь.

– Судьба не то чтобы завидная. В России террористы стреляют лучше наших солдат.

– Бог милостив.

– Но не к Романовым. Они вообще невезучие.

Говорившие давно ушли, а Зизи еще долго сидела в углу с закрытыми глазами.

Потом она никак не могла вспомнить, чем закончился этот день. Вроде бы кто-то помог ей добраться до фрейлинских комнат. А может, она дошла сама.

Разум начал возвращаться через несколько дней, когда им с Полин пришлось помогать всем службам готовиться к похоронам императора. В основном дела для них нашлись на кухне. Потребовалось много рабочих рук для приготовления поминального угощения для служащих, которых, как узнала Зизи, было не менее полутора тысяч. Но даже в самые загруженные работой дни залитый кровью и грязью пол вставал перед глазами, стоило только их закрыть.

Страшные картины побледнели и почти стерлись не сразу, только ближе к лету.

Однако забыть она не могла.

На летние месяцы новый император Александр Третий с ближним кругом собрался на отдых в финские Шхеры. Куракина, как одна из фрейлин императрицы Марии Федоровны, была приглашена. С собой она взяла Полин, оставив Зизи следить за комнатами, ухаживать за цветами в горшках, которые в неимоверном количестве водились у Куракиной, и ждать возвращения хозяйки.

Наверное, за все время ничему Зизи не была так рада, как этому нежданному отдыху.

Часы работы чередовались с чтением и посещением кухни, где скучающие повара учили ее варить шоколад. Среди них оказались пара французов, с которыми можно было поболтать на их родном языке. Удивившись познаниям прислуги, оба с жаром взялись за совершенствование ее произношения, чему девочка была несказанно рада.

Несколько раз Зизи отваживалась прогуляться до Летнего сада и даже чуть дальше, каждый раз убеждая себя, что в людных местах с ней не может приключиться ничего плохого. Она забывала при этом, что тот, кто приходил в приют, может случайно заметить ее и узнать.

Но ничего не случилось. Никаких господ, желающих ее схватить, Зизи ни разу не встретила. И где-то в глубине души теплилась надежда, что ее жизнь не превратится в кошмар. Разве она это заслужила?

В царской семье была традиция заводить собак. Кошки появлялись редко. Все началось с любимца Петра Первого – Тиграна, чучело которого теперь хранилось в Кунсткамере. Павел обожал такого же курносого, как сам, шпица и не признавал больших псов. Александр Павлович к животным был вообще равнодушен, предпочитал общение с дамами. А вот у его брата Николая, вошедшего на престол в двадцать пятом году, был черно-белый пудель по кличке Гусар.

Александр Второй, страстный охотник, уважал собак серьезных – гончих и борзых. После того, как охоту перевели из Петергофа в Гатчину, построив Егерскую слободу с псарнями, их стало не менее сотни. Александр Третий, как и его отец, считался знатоком охотничьих собак. Но был у Александра Александровича и личный четвероногий питомец. Матросы корабля «Африка» подарили ему камчатскую лайку. Эту собаку все так и называли – Камчатка.

Алексей Борисович Перовский, личный друг нынешнего императора, охоту не жаловал, поэтому имел склонность к милым и дружелюбным песикам. Особенно ему нравились пудели, и этим он совпадал во мнении с Николаем Первым, державшим исключительно пуделей, самостоятельно выгуливая Драгуна, который был после Гусара, а конце жизни – пуделиху Муфту. Император любил прохаживаться со своими любимцами вдоль набережной, причем без всякой охраны, и это было известно всему Петербургу. Сам не ведая, по какой причине, Перовский перенял эту привычку гулять мимо императорского дворца с Мими. В конце концов, променады полезны для здоровья.

Чаще подобные прогулки случались в воскресенье перед службой в Исаакиевском. На раннюю он не поспевал, приходил к началу второй, заведя Мими домой.

В этот раз по хорошей погоде они с пуделихой зашли чуть дальше обычного, до перекрестка с Суворовской площадью, где начинался плашкоутный мост.

Вдыхая свежий утренний воздух, Алексей Борисович с улыбкой глядел, как Мими, помахивая хвостиком, бодро трусила по мостовой, и, увлекшись, вступил на проезжую часть.

Из задумчивости его вывели крик возничего и ржание резко вздернутого коня. Перовский не успел даже испугаться. Оцепенев, он выпустил из рук поводок, беспомощно глядя на приближающуюся лошадиную морду. Мими сорвалась с места и побежала наперерез повозке. Секунда, и все закончилось бы самым трагическим образом, но тут неведомая сила дернула его назад. Перовский повалился на что-то мягкое и забарахтался, суча ногами.

Повозка промчалась мимо, не останавливаясь. Даже наоборот. Мерзавец возничий хлестнул коня, торопясь скорее уехать и не желая стать предметом разбирательств.

– Дьявол тебя побери! – вырвалось у Перовского, продолжающего лежать на чьем-то теле и не имея возможности подняться.

Место происшествия тотчас обступили зеваки, и Алексею Борисовичу стало стыдно. Вот, скажут, барин какой неловкий. Барахтается, как жук в навозе, на потеху публике.

Между тем его невидимый спаситель тоже пришел в себя и весьма ловко исправил ситуацию: перевернул Перовского на бок, выбрался из-под него, вскочил и одной рукой поднял своего подопечного, поставив твердо на мостовую.

– Не ушиблись, ваша милость? – спросил он весело.

Перовский поправил съехавшую на лицо шапку и наконец смог увидеть своего спасителя воочию.

Молодое загорелое лицо, смеющиеся черные глаза, форма со знаками отличия Измайловского полка – темно-зеленого сукна окантованный красным воротник с вышитой, словно женской, золотой косой, заканчивающейся кисточкой, да белый околыш на низком кивере, за что измайловцев прозвали «пекарями», и нашивки, указывающие на звание поручика – один просвет и три звезды.

Ошалевший поначалу Перовский понемногу оправился от испуга и выразил молодцу благодарность за спасение. Тот ответил с достоинством и отказался от денег, когда Алексей Борисович стал предлагать.

Этим он окончательно расположил Перовского к себе.

– Скажи свое имя. Буду знать, за кого свечку ставить.

– Сергей Салтыков, – ответил поручик, отряхивая мундир от грязи.

– Я не забуду твоего поступка, Сергей. Ступай и помни: Перовские добра не забывают.

С улыбкой поклонившись, поручик побежал по своим делам, а Перовский, оглядевшись, заторопился вслед за невесть куда запропастившейся Мими.

Сергей действительно торопился. Сегодня, в свободный от службы день он надеялся увидеться с давним другом Сашкой Петрковским, которого не видел больше года. Они договорились встретиться на Марсовом поле.

Он уже перешел линию конки и стал вертеть головой в поисках товарища, и тут с ним случилось нечто вроде контузии, какая бывает, когда невдалеке разрывается снаряд, а ты, оглушенный, трясешь головой, не в силах понять, что с тобой приключилось.

Перешагнув линию конно-железной дороги и поглядев по сторонам, мимо торопливым шагом прошла девушка. В каждом ее движении было столько грации и очаровывающей плавности, что Сергей замер, не в силах оторвать взгляд. Она прошла совсем близко, не глядя на него и находясь во власти своих дум, но он разглядел нежное бледное лицо, карие глаза, как бы подернутые печалью, и прядь непослушных темных волос, выбившихся из-под платка.

Сашка, скорей всего, уже все глаза проглядел, ожидая друга, но Сергей даже не вспомнил, зачем торопился на Марсово.

Он долго смотрел вслед незнакомке, а потом перешел на другую сторону улицы и двинулся по Миллионной, не сводя глаз с тонкой фигурки впереди.

Девушка почти не размахивала руками, прижимая локти к бокам. Так обычно ходят скрытные люди. Узкую спину держала прямо, даже слишком. А двигалась при этом плавно, словно кувшин на голове несла. Бедра чуть покачивались в такт шагам. Сергей шел следом, боясь дышать. Никогда прежде он не видел такой изящной фигуры и столь совершенных движений.

Судя по одежде, незнакомка была из прислуги. Глядя по сторонам, Сергей все гадал, в какой двор она свернет, и с удивлением увидел, что девушка остановилась возле будки охранной стражи у входа на территорию императорского дворца. Городовой открыл перед ней кованую калитку в Кухонный дворик. Сергею только и оставалось смотреть, как незнакомка торопливо побежала к дверям.

В ту же секунду он понял, каким был дураком, не попытавшись познакомиться до того, как она исчезла.

Между тем Зизи, пребывающая во власти своих мечтаний, ни о чем не подозревала. Она не заметила шедшего за ней человека и, вернувшись в покои фрейлины, принялась за накопившиеся дела. Сегодня следовало разобрать и отнести в прачечную всю грязную одежду, а ее Куракина с Полин привезли немало. Путешественницы вернулись из Финляндии два дня назад, но с утра, собравшись, ушли в покои императрицы. Полин успела только шепнуть, что сегодня на императорской половине планируется важное событие. При этом она делала круглые глаза и все время приглаживала волосы.

«Значит, в самом деле важное», – решила Зизи.

За все время пребывания во дворце она видела императорскую чету лишь однажды, и то издали. Цесаревичей и цесаревен, старший из которых Николай был на год с небольшим моложе ее, Зизи встречала иногда во внутреннем дворе, когда те с гувернерами готовились идти на прогулку. Разумеется, не вблизи. Кто бы позволил ей отираться рядом с детьми императора! Но с виду это были обычные мальчишки и девчонки. Самый младший – Зизи слышала, как его называли Мишей – был очень мил. Ему было не более трех. Девочка звалась Ксенией. Веселая и игривая, как все дети в шестилетнем возрасте.

Зизи очень хотелось увидеть Александра Третьего и Марию Федоровну поближе, но это было почти нереально.

И только она с сожалением подумала об этом, как в дверь постучали, и в комнату проскользнула Анет.

– Пойдем вниз на царя смотреть! – задорно блестя глазами, сказала она, кусая булку.

– Куда?

– Мне Паша, горничная Левашовой, сказала, что можно потихоньку спуститься на второй этаж, там есть проход, потом прямо по коридору и встать у окон, – затараторила Анет. – Они поедут сначала в Собрание, а потом кататься.

Взявшись за руки, девочки побежали вниз.

Им повезло. Они успели занять окно почти над самым подъездом, из которого должна появиться императорская чета. Немного наискосок, но видно было отлично.

Анет успела дожевать булку и достать пряник, предложив Зизи. Та отказалась. Непонятно, по какой причине, ее вдруг охватило необычайное волнение. Словно ожидание чего-то.

Наконец драгуны распахнули двери. Из дворца в сопровождении двух дам вышла нарядная, увешанная драгоценностями императрица. Грациозно поднявшись в открытую коляску, она уселась и повернула голову ко входу. Через несколько мгновений к ней вышел высокий и показавшийся Зизи толстым человек в простом сером кафтане.

– Государыня красивая, а император точно на конюшню собрался, – зашептала Анет.

Зизи смотрела во все глаза. Драгоценности императрицы ее интересовали мало. Взгляд уперся в грузную фигуру императора.

Он уже поставил ногу на подножку и неожиданно, помедлив, обернулся. Большие выпуклые глаза пошарили по окнам и вдруг уставились прямо на нее.

Зизи замерла, не в силах пошевелиться.

Они глядели друг на друга всего мгновение, а потом император с необычайной легкостью вскочил в повозку.

– Пшел! – крикнул он вознице.

Коляска плавно тронулась и покатилась по мостовой.

Зизи стояла с бьющимся сердцем, не смея дышать.

Что это сейчас было?

Потрясенная произошедшим, она не заметила, что на нее в упор смотрели еще два горящих глаза.

Сергей как раз возвращался в полк после встречи с Петрковским. Охрана загородила проход, и Сергей вместе со всеми замер, ожидая выхода императора. Мундир хранил его от подозрительных взглядов городовых, поэтому он чувствовал себя свободно. Александра Третьего он видел не раз, когда тот приезжал на построение Измайловского полка, поэтому сразу узнал. Сергей видел, как государь подошел к коляске и вдруг обернулся, глядя куда-то вверх.

Сергей проследил за его взглядом и не поверил глазам. Там стояла та самая девушка, которая потрясла его воображение сегодня утром.

Императорская чета давно укатила, а девушка все не двигалась, думая о чем-то.

На Сергея она так и не посмотрела.

Служба во дворце даже для высокопоставленных чинов и фрейлин – представительниц лучших дворянских фамилий – была непростой. Что уж говорить о слугах!

Но у тех и других бывали светлые моменты. Правда, редко.

Двадцать второе июля, день Марии Магдалины, значился днем тезоименитства императрицы и числился неприсутственным, но только не для дворцовых. С ног сбились все – от простых до сановных. Император Александр, не любивший торжества, этот день приказал отмечать во всю силу, желая сделать приятное супруге, которая, напротив, празднества обожала.

Зизи с Полин не знали покоя с раннего утра. В том, что касалось торжественного наряда, Куракина была придирчива. Поскольку переодеваться планировалось целых три раза – на молебен, парадный обед и бал, – то степень ее возбуждения невозможно было описать словами. Как и раздражения, которое она за неимением лучшего обратила на слуг.

Накануне все было готово, однако наутро выяснилось, что сделано не так. Началась новая суета, которой, казалось, не будет конца.

Когда же нарядная, но вспотевшая от волнения Куракина отбыла на службу в Казанский собор, Полин с Зизи выдохнули, надеясь, что доживут до ночи в спокойствии душевном. И надо же такому случиться – как раз перед балом случилось нечто, окончательно выведшее княгиню из равновесия. Переодеваясь, она случайно порвала длинную жемчужную нить, которой собиралась украсить новое платье. Оно было специально подобрано к жемчугу и без оного не смотрелось.

Зизи с Полин ползали по полу, собирая жемчужины, а Куракина громко стенала, полулежа в кресле. Общими усилиями все до одной бусины были найдены, но нанизать их на нить и закрепить было не так просто.

Слуги были посланы во все концы за ювелиром, и наконец таковой нашелся в покоях императрицы. Мария Федоровна была так добра, что прислала горничную за жемчугом и велела явиться за ним через полчаса.

Предполагалось отправить за бусами Полин, но когда настало время, обнаружилась еще одна докука: у бального платья в одном месте оторвался плохо пришитый подол. Проворная в шитье Полин взялась за дело, а за украшением побежала Зизи.

Куракина дала точные указания, поэтому покои императрицы Зизи нашла без труда. Постучав, она попросила у открывшего лакея позволения войти и, получив разрешение, прошла в мастерскую ювелира.

Ювелир был неразговорчив, строг и взглянул на Зизи с возмущением: как можно было испортить такую вещь! Закончив, он сложил жемчужную нить в шкатулку, Зизи приняла ее, повернулась, чтобы выйти, и в этот момент в комнату стремительно вошла невысокая женщина и заговорила с мастером на незнакомом языке.

Он кивнул и указал на почтительно склонившую голову Зизи.

Женщина бросила на нее рассеянный взгляд и вдруг на миг застыла, словно натолкнувшись на невидимое препятствие.

– Поторопись, – бросил ювелир.

Зизи еще раз поклонилась и вышла из комнаты, думая только об одном: поскорее вернуться к бедной Куракиной, изнемогавшей от горя.

О даме, которую встретила у ювелира, она забыла, как только вышла из мастерской.

Минуту, когда за фрейлиной наконец закрылась дверь, они с Полин посчитали самой счастливой в своей жизни и отправились вниз пить чай. Французы пригласили попробовать безе – воздушное печенье, которое готовились подавать гостям бала. Они припрятали несколько штук для себя.

– Кондитер должен быть немного вороват, – объяснили они, широко улыбаясь, – иначе его жизнь будет слишком пресной.

Вечер прошел весело, а когда порядочно стемнело, к Зизи пришла Анет и пригласила немного пройтись вдоль набережной.

– Там сейчас уйма народу гуляет. Весь дворец сияет, как алмаз! Столько ламп зажгли! Наверное, тысяча! Я видела вчера, как проверяли гирлянды!

Вдохновленная ее энтузиазмом, Зизи согласилась.

Зимний дворец и правда был похож на огромную драгоценность. Ночи еще были довольно светлы, но даже в белесом сумраке он выглядел великолепно!

Выбежав на Дворцовую набережную, девочки встали у парапета, любуясь сиянием хрустальных люстр и прислушиваясь к доносившимся из окон звукам музыки.

Вокруг в самом деле стояли и прогуливались немало горожан. Все громко переговаривались, показывая пальцами на окна дворца, кое-кто принялся танцевать. Даже слабого отблеска императорского веселья для простых людей было достаточно, чтобы испытать душевный подъем.

«Наверное, им, как и мне, нечасто приходится радоваться», – думала Зизи.

Ее взгляд бесцельно скользил по лицам и вдруг наткнулся на очень черные, горячие и совершенно бездонные глаза.

Зизи замерла, не в силах отвести взгляда. От макушки к пяткам пробежала странная волна, совершенно не похожая на те мурашки, которые бывали, когда она пугалась.

Пока она прислушивалась к себе, удивляясь тому, что чувствует, глаза приблизились к ней и, оказавшись в шаге, моргнули.

– Разрешите представиться?

Зизи так изумилась, что потеряла дар речи. Вытаращила глаза и кивнула.

– Поручик гвардейского Измайловского полка Салтыков.

– А имя у вас есть? – поинтересовалась вынырнувшая из-за спины подруги Анет.

– Сергей, – ответил поручик и вдруг улыбнулся.

У него была такая улыбка… Нет, это не улыбка. Это счастье какое-то.

Зизи совершенно потерялась и покраснела так, что даже уши стали малиновыми.

– Мы тут гуляем, – сообщила новому знакомому Анет.

– А вас как зовут?

– Я Анет, а она – Зизи. Мы во дворце служим.

Сергей чуть было не сказал «я знаю», но вовремя спохватился.

– Можно с вами постоять?

– Да стойте сколько хотите. Места не купленные! – рассмеялась Анет, взглянула на подругу и незаметно подмигнула.

Зизи по-прежнему не находила, что сказать. Сергей тоже замешкался, и Анет решила все взять в свои руки.

– Не хотите до Летнего нас проводить? Там, говорят, фейерверки запускать будут.

– С удовольствием! – обрадовался Сергей.

Анет тут же ухватилась за его локоть и повела. Поскольку тротуарчик, тянущийся вдоль набережной, был узким, Зизи пошла сзади.

Сергей оглянулся, хотел что-то сказать, но Анет дернула его и потащила дальше.

Так они и шли. Анет, затеявшая веселую беседу о житье-бытье в императорских покоях, и плетущаяся позади Зизи.

Вспыхнувшее в первые минуты встречи необычайное воодушевление быстро погасло, настроение испортилось, а следом и вид стал унылым. Может, ей вернуться домой?

Бросать подругу, впрочем, было нехорошо, и Зизи решила про себя, что незаметно отстанет от них в саду. Никто и не заметит.

Фейерверк должен был начаться ровно в десять вечера, но еще засветло вокруг Летнего сада стали собираться толпы любителей зрелищ.

Недолго думая, Анет ввинтилась в толпу, не выпуская руку Сергея. У Зизи так ловко пихаться локтями никогда не получалось. Она пробовала не отставать, но проход, проторенный Анет, тут же забивался телами. Ее стали толкать, и она уже собиралась повернуть обратно, как вдруг сильная мужская рука выдернула ее из толпы и широкая спина загородила от всего мира.

Зизи подняла голову и снова увидела те самые глаза. Вблизи они были еще чернее и бездоннее.

– Не бойтесь, я вас не отпущу, – сказал Сергей.

От него пахло табаком и потом, и это был самый чудесный запах, который она когда-либо ощущала.

Его губы были прямо перед глазами. Вот они растянулись в улыбке и тихо прошептали:

– Держитесь за меня.

– Хорошо, – ответила она, не смея пошевелиться и чувствуя, как его рука крепко сжала ее локоть.

Где-то в толпе осталась Анет, вокруг продолжали толкаться, ругаясь и тыкая друг друга кулаками, но вокруг них словно образовался заколдованный круг.

А может, они просто перестали замечать окружающих, слышать их голоса, ощущать тесноту чужих тел. Просто стояли и смотрели друг на друга, не отрываясь.

Впервые в жизни Зизи было так хорошо, что она даже заплакала. Слезинка скатилась на щеку, и Сергей осторожно вытер ее, а потом заправил за ухо растрепавшуюся прядь.

Никогда раньше мужчина не прикасался к ней, но жест Сергея был таким естественным, как будто ничего правильнее быть не может.

Внезапно Зизи стало так весело, что она, рассмеявшись, потребовала:

– Давайте убежим?

Это было неслыханной дерзостью с ее стороны, и, наверное, завтра она об этом пожалеет, но ее не интересовало, что будет завтра. Она хотела быть счастливой прямо сейчас и знала, что счастье возможно только рядом с этим человеком.

Он не ответил. Повернулся и, рассекая толпу, словно корабль, вывел их из толпы.

– Куда теперь? – спросила запыхавшаяся Зизи.

– Прокатимся на лодке, – ответил Сергей и повел ее в сторону Прачечного моста.

Заплатив лодочнику, он помог Зизи сойти и усадил рядом на сиденье, покрытое попоной.

– Прокати нас по Большой Неве.

– Туда сейчас нельзя, ваше высокоблагородие. Не пустят. Давайте по Фонтанке, а после по Екатерининскому. Только, боюсь, ваша барышня замерзнет. Ветер крепчает.

– Не замерзнет, – твердо сказал Сергей и обнял Зизи за плечи.

Если бы вчера кто-то сказал, что ее будет обнимать мужчина, она была бы искренне возмущена. Но вот Зизи сидит, касаясь бедром его ноги, его рука лежит у нее на плече, а вторая сжимает пальцы, и всем сердцем она чувствует, что в этом нет ничего предосудительного.

Все так, как и должно быть.

Но разве так бывает?

По Фонтанке лодка обогнула Летний сад, и тут в небе вспыхнуло так, что Зизи зажмурилась на мгновение. Со всех сторон слышались хлопки, после которых в небе расцвели фонтаны бесчисленных разноцветных брызг, крики ликования слились в громогласный гул, и даже вода вокруг окрасилась в цвета радуги.

– Как прекрасно! – воскликнула Зизи, не помня себя от восторга.

Сергей поглядел на ее сияющее лицо, крепче обнял и дал себе клятву никогда не отпускать от себя эту девушку.

«Лучше умру», – подумал он.

Зизи проснулась от счастья. Впервые в жизни. Это было совершенно невозможно объяснить, но счастье она ощутила во сне и от сильного волнения, вызванного этим, пробудилась. Несколько минут она лежала, прислушиваясь к себе, а когда сердце наконец стало биться ровнее, вскочила и побежала умываться. Обычно она делала это наскоро, торопясь и не тратя времени на то, что было необязательной частью утреннего туалета – например, рассматривание себя в зеркале. Однако сегодня Зизи долго и придирчиво разглядывала сначала лицо, потом все тело и даже ноги.

В лице она по-прежнему находила лишь один минус – нос. Интересно, от кого он ей достался, такой длинный? Все остальное – глаза, рот и уши тоже не могли считаться эталоном красоты, но в сравнении с носом казались довольно приличными.

Грудь и прочие признаки своего пола она рассматривала, немного стесняясь с непривычки, но, твердо решив довести осмотр до конца, сделала это добросовестно.

Шее можно было поставить «хорошо», ведь длинная считается красивой. Грудь Зизи оценивать не решилась, надеясь, что у той еще есть шанс вырасти. А вот бедрам можно было смело ставить «неудовлетворительно» по причине их узости и костлявости. При таких бедрах трудно понять, если ли у нее вообще талия. Наверное, в корсете все выглядело бы иначе, но кто видел служанку в корсете?

Расстроившись, на ноги Зизи уже и глядеть не хотела, однако, наклонив зеркало, посмотрела и на них. Две худые палки. Не кривые, конечно, и даже хорошей формы, но уж больно тощие. В общем, лучше никому не показывать. Собственно, и некому, но в будущем это стоило учесть.

Что ж. Средний балл – «удовлетворительно», значит, неутешительно.

«А что, если бы меня голую увидел Сергей? Что бы подумал?» – пришла вдруг в голову шальная мысль, от которой кровь бросилась в лицо и заставила несколько минут бешено плескать на себя ледяную воду.

Вода согнала краску со щек, но нутро не остудила. Даже желудок, кажется, спекся от бесстыжих мыслей, а грудь вообще сжалась в комок.

Боже! Какая же она развратная! В кого? Может, это по наследству передается?

Немного придя в себя, Зизи устыдилась своих подозрений. Нет, маменька не могла быть такой. Никогда и ни за что! Только она сама виновата в дурных мыслях.

Бороться с наклонностями она решила начать немедленно и лучшим методом сочла, не медля ни минуты, броситься с головой в работу.

Стиснув зубы, Зизи оделась, наскоро поела, запив булку несладким чаем, и побежала выполнять привычные обязанности.

Зря она вообще это затеяла. Только настроение себе испортила! А как хорошо начиналось утро!

Она попыталась вспомнить свое состояние и не смогла. В голову сразу полезли всякие пустяки и досадные мелочи, но хорошо хотя бы, что не давешние стыдные мысли.

Зизи готовилась весь день провести в комнатах, но неожиданно получила задание, весьма ее удивившее. Нужно было отнести в Мариинское женское училище для приходящих девиц, располагавшееся в доме капитана Ростовцева на Невском проспекте, пакет, а затем отправиться совсем в другую сторону, на Садовую, в дом Автономовых, чтобы передать еще один некому господину Густаву Лозе, парфюмеру. Само по себе поручение было даже приятным: в кои веки прогуляться по хорошей погоде. Удивило другое. Никогда раньше подобных поручений ей не давали. Для таких дел у Куракиной полно других слуг. Та же Полин, например. Но долго раздумывать над этой странностью было некогда, поэтому, надев поверх рабочего платья кое-что из подаренного княгиней – нарядную перелину, шляпку и ботинки, – Зизи не пошла, а полетела выполнять поручение.

Ботинки, сегодня надетые в первый раз, были совершенно новыми, и Зизи очень ими гордилась. В особенности – каблучками. Они делали ее выше ростом и при этом так весело цокали, когда она шла по мостовой, что ликовала душа. У Зизи это была первая дорогая обувь, и досталась она ей совершенно случайно. Княгиня заказала ботинки для себя, но, когда те прибыли, обувь оказалась не по размеру. Расстроенная Куракина хотела отослать их обратно, но вскоре забыла об обновке, и ботинки год валялись в гардеробной, пока не вышли из моды. Раздосадованная фрейлина собиралась их выкинуть, но передумала и отдала Полин. Той, однако, башмачки также были безнадежно малы. Единственной, кому они оказались впору, стала Зизи, и ее счастью не было предела. От Эдит Карловны она не раз слышала, что женщину женщиной делает именно обувь. До сих пор проверить эту истину не представлялось возможным, и вдруг такое везенье!

Вслушиваясь в звонкое цоканье каблуков и постоянно улыбаясь, Зизи благополучно разнесла пакеты, а в парфюмерном магазине с удовольствием поглазела на разнообразные по цвету и форме флакончики и нанюхалась волшебных ароматов. Она была здесь впервые, и мэтр Лозе, видя живой интерес и восхищение юной девы, не пожалев времени, вступил с ней в оживленную беседу. Зизи узнала, что раньше парфюмерию привозили из-за границы, где ее продавали в розлив, порой большими бутылями, а уж потом, в магазине – аромат при этом немало страдал – переливали в красивые флакончики. Некоторые из них были настоящими произведениями искусства и стоили больше содержимого. Лозе похвастался несколькими.

– Еще некоторое время назад в России не было собственного производства, а из заграничных ценились, разумеется, французские, – блестя черными мышиными глазками, рассказывал парфюмер. – Видите флакончик, мадемуазель? Это парфюм от «Houbigant». Ходил слух, что во время революции королева Мария-Антуанетта пыталась бежать, переодевшись крестьянкой, но выдала себя ароматом этих духов. Уверен: все это выдумки хозяев фирмы. Они просто хотели продать побольше. Буквально недавно у них появился новый аромат «Fougere royal».

– Королевский папоротник?

– О! Мадемуазель говорит по-французски! Тогда я позволю себе немного подушить вас этим парфюмом. Ну как? Нравится?

Зизи нравился аромат, магазин и сам мэтр Лозе.

– Княгиня заказала воск, румяна, саше и крема от месье Альфонса Ралле, а также «Парфюм де фурор» – духи для меха, что весьма предусмотрительно с учетом надвигающейся осени. А… тут еще и одеколон «Каприз Невы» от «Брокар и Ко». Отличная вещь! Отличная! В записке сказано, что заказ надо приготовить к завтрашнему дню. Вы придете забирать?

Зизи очень хотелось, чтобы так и случилось, но она не была уверена, поэтому лишь пожала плечами.

– Буду рад снова вас увидеть, – улыбнулся Лозе. – Вашей утонченности очень подошли бы «Анютины глазки» от «Ралле и Ко». Тонкие духи, немного «морозные». К вашему нежному лицу.

Зизи смутилась. Утонченность у нее? Или он шутит?

Однако мэтр был серьезен и глядел с интересом.

От души поблагодарив милого Лозе, она вышла, огляделась и вдруг поняла, что эта часть города ей знакома. В трех кварталах отсюда была квартира Карла Арно, отца Эдит, которую они с девочками посещали несколько раз. Отсюда можно вернуться домой не через Невский, а через Кокушкин мост, ведущий на Казанскую. По пути забежать в Николушкин храм свечку поставить за здравие родителей и всех православных христиан. От храма до Исаакиевской площади рукой подать, а оттуда она уж ветром домчится в свое нынешнее обиталище – царский дворец.

К Никольскому храму нужно было пройти по узкому переулку между домами. Из-за наплывших на город туч вдруг стемнело, но понять, началась служба или еще нет, было нельзя. Зизи все прислушивалась, не зазвонят ли в колокола, и они вдруг грянули призывно. Перекрестившись, она пошла быстрее, и вдруг натренированный в приюте слух донес приближающиеся за спиной шаги. Другой бы не уловил за звоном, но Зизи услышала. И не только шаги, но и горячее дыхание мужчины. Он не просто шел, а почти бежал и именно за ней. Не поворачиваясь, она даже примерно определила, что роста мужик высокого, а веса немалого. Привыкла узнавать людей по разным приметам, и теперь это умение снова пригодилось.

На раздумья времени не было. Когда Зизи почувствовала, что незнакомец приблизился на расстояние, достаточное, чтобы схватить ее, она резко крутанулась на своих тоненьких каблучках, разворачиваясь к преследователю лицом и инстинктивно отшатнувшись в сторону. Маневр сработал неожиданным образом. Уже протянутая к ней рука поймала воздух, тело потеряло устойчивость, и мужик по инерции потопал вперед, тогда как Зизи изо всех сил побежала назад, туда, где шумела Казанская улица.

Наверное, он все равно догнал бы ее, но из-за угла навстречу вышли два солдатика. Зизи промчалась мимо и обернулась только возле дома Артемьевых, что на перекрестке с Демидовым переулком.

Конечно же, позади никого не было.

Не останавливаясь ни на мгновение, она полетела, как вспугнутая птица.

Оказавшись в комнатах Куракиной, Зизи забежала в их с Полин закуток и, закрыв дверь, наконец остановилась, тяжело дыша.

– Что это было? – выговорила она вслух, и тут же все, что было причиной ее страхов долгие годы, снова всплыло в памяти.

В прошлом году фрейлине на именины подарили забавную игрушку – калейдоскоп. Смотришь в трубу и видишь дивный узор, чуть повернешь – новый. Если крутить долго, то узоры буду меняться, ни разу не повторяясь.

Сейчас в ее памяти тоже словно крутился калейдоскоп, показывая разные картинки, одна страшнее другой. Ее убежище под столом в приюте, Шаркун и Тяжелый, убитая Мари, господин Курычев, вырванная из регистрационного журнала страница.

Сегодняшнее происшествие не было случайностью, поняла она. Бежавший за ней вовсе не собирался грабить и насильничать. Он хотел ее убить.

От этого открытия Зизи стало так плохо, что пришлось сесть на стоявший в углу сундук с одеждой, она несколько минут пыталась унять головокружение.

Что делать? Прятаться под столом? Вряд ли он сможет спасти ее от убийц.

А кто может? Сейчас Зизи совсем одна, следовательно, надеяться может лишь на себя. Но она даже не знает, кто за ней охотится! И, главное, почему?

Кому есть дело до сироты?

Зизи выпрямилась на сундуке.

А если в этом все дело?

Если она не сирота? Если ее фантазии о родителях вовсе не фантазии?

Уже довольно давно Зизи поняла, что придуманная ею история про моряка и его любимую жену не более, чем сказка.

Однако это не означает, что у нее нет отца и матери.

Но кто может желать ее смерти? Родители? Злобные родичи, задумавшие извести ее семью?

Все это еще более напоминает сказку, чем ее детские придумки.

Убивают, чтобы замести следы преступления, получить наследство, устранить помеху.

Какой из вариантов ее? Свидетелем какого преступления она могла быть? Откуда могло взяться наследство и кому она могла помешать?

Сотни вопросов и ни одного ответа. Но ведь так не бывает, чтобы убивали ни за что. Остается лишь один вариант – ее с кем-то перепутали.

Но с кем?

Мучительные раздумья прервало появление фрейлины.

Зизи не слышала, как она вернулась, и вздрогнула, когда Куракина, резко распахнув дверь, заглянула в комнату.

Она не сразу заметила сжавшуюся в комок девочку, а увидев, казалось, была удивлена.

Зизи даже показалось, что неприятно удивлена.

– Ты здесь? – протянула она странным тоном и быстро вышла.

Ничего не понимая, Зизи кинулась следом.

– Чего изволите, мадам? – приседая, спросила она, опуская красные от слез глаза.

Не поворачиваясь, Куракина ответила:

– Ничего. Я искала Полин. Где она?

– Я думала, она с вами.

– Найди ее срочно. У меня к ней поручение.

– Слушаюсь.

Куракина говорила отрывисто, резко и даже не поинтересовалась, доставлены ли адресатам пакеты. Это было не похоже на хозяйку.

Зизи отправилась на поиски Полин, раздумывая, что могло так огорчить княгиню.

Дежурный гвардеец внизу, ухмыльнувшись, посоветовал поискать Полин возле поста охраны. Выскочив во двор, Зизи в самом деле обнаружила горничную – та разговаривала с одним из городовых, дежуривших у ворот. Окликнув ее, Зизи дождалась, когда, попрощавшись с дюжим охранником, Полин плавной походкой двинулась ко входу, и хотела уже закрыть дверь, как вдруг заметила на той стороне улицы военного.

Сердце тотчас запрыгало в груди.

Глядя прямо на нее, там стоял Сергей Салтыков и сиял своей необыкновенной улыбкой.

Осмотревшись, Зизи махнула ему рукой и кивнула.

Вчера, расставаясь, уговорились, что она выйдет вечером, после восьми, когда Куракина снова отправится в покои императрицы. Кивок означал, что ничего не поменялось, их встреча состоится.

Разумеется, ни слова о том, что приключилось в переулке, она Сергею не сказала, но одна на улицу с этого злосчастного случая старалась не выходить. Нужды особой в том и не было. Все дела крутились внутри дворца, а с поручениями княгиня ее больше не посылала.

Особым случаем считались встречи с Сергеем, но они случались так редко, что за все лето их можно было по пальцам одной руки сосчитать.

В конце августа Салтыкова отправили куда-то за город – он не говорил, куда именно, – и встречи возобновились лишь в середине октября, когда он вернулся и сумел передать ей записку через охранника.

Частые отлучки Полин разъяснились, но то, что они коснутся и ее, Зизи, конечно, не подозревала. Однако спустя полгода, как раз, когда Зизи втихомолку, наедине сама с собой справляла свой пятнадцатый месяц рождения, Полин объявила, что выходит замуж.

Для их хозяйки это тоже стало неожиданностью, но в том, что девушки надолго в служках не задерживаются, было делом обычным. Правда, по мнению фрейлины, ее горничная могла сделать более выгодную партию, но отговаривать не стала. Полин стукнуло двадцать пять, а значит, по обычным меркам, девушка считалась перестарком. Еще год, и вовсе замуж не возьмут.

Конечно, остаться без горничной в разгар зимних балов было неудобно, но делать нечего. Расщедрившись, Куракина дала невесте деньги на свадьбу – Зина не спрашивала, сколько, но Полин была довольна – и подарила кое-что из одежды.

Больше всего Полин обрадовалась почти новому французскому корсету. Сама Куракина выписала себе несколько новых, отличавшихся более удобной конструкцией, позволявшей свободнее дышать.

– Ой, мне как раз пригодится, – прикладывая к себе обновку, сказала Полин. – Животик не заметят.

Зизи, ничего не знавшая об этой стороне отношений мужчины и женщины, уставилась на нее в крайнем смущении.

По наивности она думала: когда между людьми происходит нечто подобное, это сразу становится всем заметно. Наверняка на лице будет написано: случилось нечто из ряда вон выходящее. Таинство, сродни волшебству, преображающее не только душу, но и внешность.

Однако в лице Полин не наблюдалось ничего особенного. Никаких чудесных преображений.

– Чего смотришь? – рассмеялась горничная, видя ее ошарашенный вид. – Если бы не это, нипочем бы перед постом замуж не пошла. Но после уже поздно будет. Пузо полезет. Вот и договорились на конец февраля. Его родители раньше не соглашались. Дескать, времени мало на приготовления. Я, конечно, трушу ужасно, ведь плоду уже три месяца, ну да Бог не выдаст – свинья не съест. Скажем родным, что недоношенным родился.

И распорядилась деловито:

– Помоги надеть. Заодно и платья примерю. Они, правда, летние, а после родов я, наверное, растолстею, но если что, продать можно будет. Погляди, чего там еще. Хорошо бы салоп или шаль теплую дала.

Она стала перебирать подаренную хозяйкой одежду и примерять все подряд.

Оказалось, что платья почти все малы уже сейчас.

– Рановато толстеть стала, – сокрушалась Полин. – Не пригодятся. Только Куракиной не проболтайся, а то отберет. Спросит, скажи, что все подошло.

Корсет стянул ее талию в рюмочку.

– Только бы в обморок не хлопнуться, а так хорошо. Платье портнихе закажу. На Васильевском дешево шьют. А фату на Невском куплю. Видела, какие там шикарные?

Зизи помотала головой. О фате она вообще еще не думала, как и о свадьбе. Честно говоря, не верилось, что ее могут замуж взять. Если только Сергей…

– Ой, уколола! – взвизгнула Полин. – Ты булавку прямо мне в зад воткнула!

– Прости, пожалуйста, – испугалась Зизи и зареклась думать о несбыточном.

С какой стати офицеру жениться на служанке? Их встречи и разговоры еще ничего не значат.

– Я попрошу, чтобы тебя отпустили на венчание. Придешь?

Зина замялась. Отчего бы и нет, конечно, только не в чем. Нарядных платьев, в которых принято приходить на свадьбу, у нее не водилось.

Замарашкой она не выглядела – в этом Куракина была строга и следила за тем, чтобы ее служанки выглядели прилично. Но венчание – дело другое. Тут серое платье, пусть и новое, испортит всю картину.

– Да, конечно! Буду очень рада! – воскликнула Зина.

Отказываться нехорошо, но ближе к торжественному дню придется что-нибудь придумать. Отговориться болезнью, например. Хотя Куракина ее, возможно, вообще не отпустит. Как ей остаться совсем без прислуги?

Подумав об этом, Зизи совершенно успокоилась.

Однако, все вышло не так, как она планировала. Куракина, хоть и была фрейлиной, умела оставаться женщиной в любых ситуациях. Слово «свадьба» оказывало на нее столь же магическое воздействие, как и на всех.

Когда Полин, выбрав удачное время, сунулась с просьбой отпустить Зизи на венчание, та согласилась сразу и даже сообщила, что позаботится о том, чтобы гостья выглядела празднично.

Как видно, ей нравилось наряжать.

Трепеща в ожидании, Зизи отправилась к госпоже после обеда и застала ту выбирающей новые обои для спальни.

Стены в покоях императорской семьи, понятное дело, обтягивались китайским шелком или дорогими обоями, которых не отличишь от натуральной ткани, да еще и расписывались серебром и золотом. А в комнатах служащих обои были большей частью штофные, когда холст белили или красили в неяркий цвет, фрейлинские – обычно в светло-серый. Куракина страдала от того, что ее жилище выглядит простенько для ее статуса, и выпросила у патронессы средства на новомодные – рулонные, изготовленные обойной фабрикой. Ей мечталось заиметь тисненые, рельефные или даже «насыпные», когда на клей сыпали мелкие шерстяные ворсинки, делая обои похожими на бархат. Заграничные были качественнее, но дороже. Да и император не приветствовал расточительства. Но новые всяко лучше старых.

Государыня разрешила обои переклеить.

Зизи зашла в комнату хозяйки, когда та рассматривала куски разноцветных обоев. По тому, как горели ее глаза, Зизи сочла, что Куракина в хорошем настроении и вызвала к себе не для того, чтобы отругать за что-нибудь.

Несмотря на то что бранили ее редко, Зизи жила, постоянно ожидая неприятностей. Наверное, она и сама не могла объяснить, с чего у нее возникало столь мучительное чувство. Безрукой она не была, бездельной тем более. При всей скромности она также не была забитой и убогой от природы.

Зизи иногда думала об этом и не могла понять, откуда у нее предвидение катастрофы. Иногда неясное, почти не ощутимое, а порой настолько сильное, что дыхание перехватывало.

– Зизи, ты собираешься на венчание? – поинтересовалась, отрываясь от созерцания обоев, хозяйка.

– Если позволите, мадам.

– Позволю и даже соблаговолю одеть тебя во что-нибудь приличное. Конечно, не гоже быть красивее невесты, но ведь у тебя первый выход в свет, не так ли?

Зизи кивнула.

– Ну так я выстрою тебе такой наряд, чтобы ты была заметнее других девиц.

«Я не хочу быть заметной!» – чуть не вырвалось у нее.

– Зайдешь после ужина, я подберу все необходимое.

– Слушаюсь, – поклонилась Зизи.

Итак, ко дню венчания они обе были готовы – Полин и Зизи.

Февраль в столице выдался совершенно безобразным. Ветер с утра до ночи рвал город, как дикий зверь свою жертву, разбрасывая снег вместе с кусками льда, раздергивая крыши домов и крутя метель аж до самого неба.

А перед самой свадьбой взял, да и засыпал Петербург до самых крыш снегом.

Зима, в общем.

На самом деле наряд, подобранный Куракиной, вовсе не был кричащим. Разве только светлого меха муфта, которую хозяйка добавила к теплому пальто, выглядела неуместно дорогой. Даже Полин позавидовала.

Впрочем, невеста выглядела, по мнению Зизи, просто очаровательно. Да и могло ли быть иначе в день свадьбы?

Венчание намечалось в храме Преображения Господня на Петербургской стороне аж за Павловским военным училищем, неподалеку от дома, где проживали родители жениха.

Добирались туда два часа с лишком, да еще в церкви своей очереди ждать пришлось. Зизи волновалась, успеет ли вернуться к назначенному хозяйкой сроку, но в конечном итоге все устроилось, и таинство свершилось.

Зизи, впервые видевшая, как заключаются браки, впечатлилась до мурашек по коже. Невольно возникла мысль, как бы она выглядела перед алтарем и кто мог бы стоять рядом. Даже голова закружилась.

Из церкви она вышла первой и остановилась, соображая, как быстрее добраться обратно. Деньги у нее были, да извозчиков в этой глухомани что-то не видать.

Решила добраться до площади перед Павловским училищем или до Второго Кадетского корпуса – видела, когда ехали мимо, – и нанять дрожки, пролетку или еще какой-нибудь тарантас. На «лихача», конечно, не хватит, но на «ваньку» вполне. Жаль, конки в этой местности не ходят. А ежели умудрится не замерзнуть до Тучкова моста, то можно сесть на омнибус. За десять копеек довезут почти до места.

С сожалением покинув теплое нутро храма, Зизи двинулась в намеченном направлении, подбадривая себя тем, что ходит быстро, и пальто на ней теплое. Муфты при ней не было, но об этом она не горевала.

Еще вечером муфту выпросила Анет. Как увидела, так и не отцепилась, пока не получила желаемого. Да Зизи и не сопротивлялась. Единственное, что ее мучило, продолжая терзать и поныне: муфта была нужна Анет, чтобы пойти на свидание.

На свидание с Сергеем Салтыковым.

О том, что встречается с Сергеем, Зизи не сказала за все это время ни одной живой душе. Она и не догадывалась, что с момента их летнего знакомства Анет грезила о новой встрече с измайловцем. Когда ночью они потеряли друг друга в толпе, Анет решила, что все произошло случайно, и попыталась разыскать красавца поручика. Ей, как и Зизи, редко удавалось вырваться, поэтому долго ничего не получалось, пока совсем недавно Анет не увидела Салтыкова в окно.

Анет всегда была гораздо бойчей подруги, поэтому окликнула его, попросила дождаться, пока она выйдет, и уже на улице сама назначила встречу. Якобы для того, чтобы сказать нечто важное.

Зизи не удалось поговорить с Сергеем, однако она не сомневалась: ни о каком свидании он не помышлял, а встретиться согласился, решив, будто Анет хочет передать весточку от нее, Зизи.

Почему-то она была уверена, что других причин у Сергея быть не могло.

Просто не могло, и все.

Когда Анет раскрыла ей тайну, что собирается, как она заявила, «влюбить в себя поручика», Зизи впала в ступор и несколько минут не могла вымолвить ни слова. Ее словно приморозило к полу.

Ну, а когда пришла в себя, время, чтобы попробовать объясниться, ушло.

Вот тут-то возбужденная предстоящей встречей, счастливая и радостная Анет и выпросила у нее муфту.

– Как только он меня в ней увидит, сразу поймет, что я девушка непростая, хоть и служанка, – вертясь перед зеркалом в прихожей Куракиной, заявила Анет.

Зизи так и не сообразила, что ответить.

Она почти бежала по заиндевевшим от мороза тротуарам и думала о том, состоялась ли встреча Анет и Сергея.

Глупо было надеяться, что нет.

Гораздо важнее, что скажет ей Анет, вернувшись.

Неужели их отношения с подругой будут порваны навсегда?

Сейчас она как никогда нуждалась, чтобы рядом был кто-то близкий. Совсем одной во дворце не выжить, это она уже поняла. Полин, хоть и не считалась подругой, все же была настроена доброжелательно, в душу не лезла, но и не отталкивала от себя. Теперь она замужем и скоро съедет от Куракиной. Осталась только Анет, но, кажется, сегодня уйдет и она.

Позже, вспоминая свой путь, Зизи удивлялась: она ни на мгновение не задумалась о том, что ее могла подстерегать опасность. Та же, что и в переулке. Она даже не оглянулась ни разу. Мысли о Сергее и Анет полностью вытеснили из головы все остальное.

Прикрываясь от ветра рукой и придерживая разлетающийся в стороны подол пальто, Зизи шла, почти не видя дороги, и благо, что выпавший накануне снег был мягким. По скользкому двигалась бы медленнее и наверняка замерзла бы на половине пути. Наконец, заприметив экипаж, заворачивающий на Спасскую с Большого проспекта, она побежала и замахала руками.

Подрядились за полтинник. Это было дорого, но на меньшее хмурый дядька в теплом тулупе не соглашался. Промерзшая до костей Зизи согласилась.

Верх пролетки был поднят, но теплее от этого не становилось. Сжавшись в комок, Зизи закрыла глаза и стала думать.

О чем? Возможно, о главном. Ей уже давно казалось, что знает она о себе ничтожно мало. Кто она такая? Чего хочет от жизни? К чему должна стремиться? И должна ли?

Ей пятнадцать, а ни одного внятного ответа Зизи так и не нашла. Несколько раз порывалась поговорить на эту тему с Анет, но не решилась. Та жила просто, размышления о смысле существования ее не мучили. Наверное, это правильно. Если бы кто-то нечаянно узнал, что чернавка размышляет о таких вещах, на смех поднял бы.

Как любила говорить Анет: «Не про нашу честь».

Вот бы поговорить с Эдит Карловной. Она бы поняла. А Сергей? Понял бы?

Трудные мысли не дали ей замерзнуть. Взбудораженная волнением кровь быстрее бежала по жилам и грела.

Извозчик высадил ее у дворцовых ворот и запросил еще десять копеек. Другая бы заспорила, а Зина отдала безропотно. Такая уж она квашня.

Без Полин в их маленькой комнатке было пусто. Зизи стало вдруг так невыносимо грустно, что захотелось забраться в свой маленький домик под столом и поплакать. Раньше это всегда помогало. Но то раньше. Нынешние ее проблемы, спрятавшись от всех, не решить.

Скоро вернется Анет, и их разговор будет не из легких.

Возможно, он вообще станет последним.

А если все сложится иначе?

Почему мысль о том, что Анет все-таки смогла заинтересовать Салтыкова, ни разу не пришла ей в голову?

Анет красивая, смелая, дерзкая, а она…

Слезы все-таки полились из глаз. Глупые слезы. Приходят и уходят непрошено.

Сколько времени она сидела на кровати Полин, подобрав по себя ноги, Зизи не поняла. Очнулась, только увидев, что давно стемнело.

Анет вернулась и не хочет к ней идти?

Как ни страшно ей было, Зизи слезла с кровати и отправилась к подруге.

Чего тянуть?

Дверь в комнату Нелидовой была заперта. Зизи постучала и долго ожидала ответа, но не дождалась.

Это был плохой знак. Выходит, они с Сергеем поладили?

Словно одеревенев, Зизи вернулась к себе, переоделась в обычную одежду и принялась за дела. Сегодня она торопилась и не успела почистить стеклянную колбу в лампе. И постель перестелить вместо Полин. А потом нагреть воды, чтобы, вернувшись, хозяйка могла – как она говорила – «смыть с себя усталость».

Ах, если бы можно было смыть с себя горе!

Пока работала, растравляя душу горькими думами, вернулась Куракина и принялась расспрашивать о венчании, но лениво, словно без интереса, а потом, зевнув, отправилась в спальню.

Обычно Зизи ждала, когда ее оставят одну, но сегодня ей вдруг сделалось страшно оставаться наедине с терзающими душу мыслями. Потоптавшись немного в прихожей, она накинула на плечи теплый шерстяной платок и, выскользнув за дверь, отправилась вниз, где шумела и клокотала паром дворцовая кухня.

Все лучше, чем реветь в подушку.

Два француза, с которыми она отводила душу, болтая, закончили смену и уже ушли. По кухне сновали лакеи, приносившие сверху остатки грязной посуды, да устало перекрикивались посудомойки.

Немного постояв у двери и пожалев, что поговорить не удастся, Зизи вернулась к себе. Легла не на кровать Полин, а на старое место: соломенный тюфяк. Может, на привычном быстрее заснет?

Однако и тут не повезло. Всю ночь Зизи так и не сомкнула глаз, прислушиваясь к вою ветра за окном и шебуршанию дворцовых крыс под полом.

Крыс и мышей она не боялась. В воспитательном доме как-то всю зиму прикармливала одинокую крыску, пока весной та не подалась на жирные хлеба приютской помойки. А уж мышей они с девочками переловили без счета. Играли с ними, а потом выпускали на волю. Жалели.

Фрейлинский коридор считался во дворце одним из тишайших. По строгому распоряжению водить к себе гостей – тем паче мужчин – запрещалось, да и уставали женщины на службе. Добравшись до своих комнат, они валились с ног, не помышляя ни о каких посиделках, и на амуры силы оставались не у многих. Хватало того, что было в парадных залах.

Вслушиваясь в тишину, Зизи невольно хотела услышать шаги Анет, хотя понимала, что это глупо.

Еле дождавшись утра, она вышла из конурки, послушала у двери хозяйки – не проснулась ли – и снова побежала в то крыло, где жила подруга.

Если все плохо, то лучше узнать об этом поскорее. Ожидание просто невыносимо.

Добравшись до покоев Нелидовой, Зизи приложила ухо к двери и замерла. Ее отточенный слух улавливал малейшие шумы, но тишина за дверью казалась мертвой.

Стучать она не решилась. Потревожит хозяйку – влетит обоим. Анюте, конечно, больше.

Зизи потопталась в коридоре и пошла восвояси, сама не ведая куда.

Очнулась внизу, у двери во внутренний двор, и остановилась, глядя, как в нее один за другим входят три жандарма в сопровождении офицера охраны.

Не глядя на прижавшуюся к стене Зизи, звеня шпорами, они проследовали к лестнице, ведущей в дежурные помещения. Вид у всех был суровый.

Неизвестно отчего, сердечко Зизи забилось предчувствием беды. Какой? С кем?

Постояв немного и подумав, она свернула туда, где разгоралась бурная кухонная жизнь. Там всегда узнавали новости раньше других.

Печи были раздуты, и поварята уже выхватывали из них противни со сдобными булочками. На плитах булькали бульоны, шипели котлеты, исходила паром вареная картошка, шкворчало масло, приготовленное для пышек.

Протиснувшись вдоль стены в закуток, где повара обычно переводили дух и всегда было открыто окно, Зизи увидела одну из посудомоек – Варвару. Ей досталась самая тяжелая работа – отмывать сковороды и кастрюли, но, глядя на нее, никто не усомнился бы в правильности выбора. Могучие руки, вздувшиеся мышцами предплечья, ноги, словно колонны Исаакиевского собора, гренадерская стать – все в ней было создано для того, чтобы ворочать большими объемами, и даже огромные кастрюли казались плошечками по сравнению с великаншей. Говорили, будто Варвара сама выбрала себе работу: вся остальная казалась ей игрой в куклы.

– Варварушка, доброе утро, – ласково поздоровалась Зизи.

Варвара, сидевшая, подперев румяную щеку, вздрогнула и повернулась, поглядев, как показалось Зизи, злобно.

– Что случилось? – испугалась девушка, перебирая, чем могла разозлить женщину.

Варвара махнула на нее рукой и отвернулась, шмыгнув носом.

Зизи перепугалась пуще прежнего.

– Да что с тобой?

– Даже не знаю, как и сказать, – промямлила Варвара, утирая слезы, катящиеся по лицу.

Зизи без сил опустилась на стул у двери.

– Помер, что ли, кто?

– Если бы только помер…

– Как это «если бы только»? – наморщила лоб Зизи.

– Так убили ее, горемычную. Суродовали сперва, а потом убили.

– Да кого ее-то? – крикнула Зизи.

Варвара взглянула на нее и что-то сказала, но Зизи не расслышала, потому что в голове вдруг грянул набат. От удара она дернулась и, наклонившись, стала падать. Если бы не Варвара, она, наверное, убилась бы о каменный пол.

Метнувшись со скоростью, которой позавидовал бы ловец мух, гренадерша подхватила обмякшую девушку, подтащив ногой стул, усадила, прислонив к спинке, не выпуская из рук, потянулась за стаканом и, приподняв голову, влила ей в рот немного жидкости.

Зизи проглотила и тут же зашлась кашлем.

– Что это? Что?

– Водочка, что же, – пробурчала Варвара, дожидаясь, когда пройдет приступ. – Самое первое дело при обмороке. Приходилось откачивать.

Зизи вскинула голову и вцепилась в ее руку.

– Это Анет? Анет? Ее убили? Кто?

– Не знаю, милая, – с жалостью глядя на бледное лицо девушки, мягко сказала Варвара. – Не нашли их пока. Ищут.

– Их?

– Жандармы говорят, что по всему двое было.

– Двое, – эхом повторила Зизи, пытаясь взять себя в руки.

Варвара положила ей на голову тяжелую руку.

– Анет была одна? – не смея дышать, спросила Зизи.

Это было ужасно, но в первый миг она подумала о Сергее. Не о том, что он мог быть убийцей, а о том, что тоже мог стать жертвой.

– Одна. Да недалеко все случилось, говорят. Она, видно, домой откуда-то шла. Не знаю, чего так поздно, да без провожатых. На Казанской.

– На Казанской?

– В переулке каком-то.

– Не в том, что к Никольскому храму ведет?

– Точно не скажу. Позже выяснится.

– А почему двое?

– Не стоит тебе знать, девонька.

– Пожалуйста, Варвара, скажи. Я должна.

– Жандармы так сказали. Видно, смогли установить. Вроде бы ее тащили и скинули с моста.

– С какого?

– С Каменного. Через Екатерининский который. Она подолом зацепилась, от того под воду не ушла. А выродки эти торопились, видно. Проверять не стали.

– Нет, это дальше.

– Откуда дальше?

– От храма.

– Да при чем тут храм?

Зизи не ответила. Может, один из них напал на нее в переулке?

Нет, это случайность. Полгода прошло. Это совпадение. Совпадение.

– Не соображу, откуда она шла, – продолжая надежно придерживать Зизи рукой, задумчиво произнесла Варвара.

«Со свидания с моим суженым», – едва не вырвалось у Зизи.

– Вы вроде в приюте вместе росли? Не в той ли стороне он находится?

– Ближе. На Мойке.

Варвара нагнулась, заглянув в лицо.

– Пришла в себя?

Зизи помотала головой.

– Да… Не сразу в разум вернешься после такого. Она ж тебе подружкой была, а у тебя и родни нету.

– Ее ограбить хотели?

– Да кто ж знает. Того, что грабить у нее нечего, я думаю, сразу понятно. Может, снасильничать собирались.

– Ее… что…

– Да, говорят, что нет. Избили только. Удар в лицо пришелся. Разбили, сказывают, в кровь. Разворотили половину… Ой, да что ты? Опять?

Подхватив Зизи, словно тряпочную куклу, и ругая себя почем зря, Варвара на руках поднесла ее поближе к открытому окну, чтобы свежий воздух привел несчастную в чувство.

– Ты прости меня, дуру, – шептала она в ухо Зизи. – Не сообразила, с кем говорю. Неужто девчонке-несмышленышу можно про такое. Очерствела, видно, душой.

Сколько она пробыла в блаженном забытьи, Зизи так и не поняла. Очнувшись, увидела, что Варвара держит ее на коленях.

– Ой, – испуганно воскликнула Зизи, озираясь.

– Не бойся, я всех отсюда спровадила, – успокоила ее великанша и осторожно поставила на ноги. – Только вот что. Тебе идти надобно. Сказывают, жандармы о тебе спрашивали. Будут допрос учинять, так я думаю. Ты ж Анне подругой была.

– Спасибо тебе, Варвара. Век твою доброту помнить буду.

На слабых ногах Зизи направилась к двери.

– Погоди, – остановила ее Варвара. – Научу тебя. Ты им лишнего не говори. На все вопросы отвечай: ничего не знала, ничего не слышала. Про то, где была и во сколько вернулась, скажи. Тут тебе бояться нечего. Свидетели все подтвердят. А ежели станут интересоваться, знала ли ты, куда собиралась твоя подруга пойти, стой на своем твердо. Ничего не знаю, и точка. Иначе кто ведает, что им в голову взбредет. Ведь эти ироды рады на любого душегубство записать, хоть и на дите безвинное.

Она взглянула сочувственно.

– Ну, поняла ли?

Зизи молча кинула и вышла.

– Эх, беда бедовна, – вздохнула вслед Варвара.

Странно, но в коридоре по пути к покоям Куракиной ей никто не встретился.

И только возле самой двери она услышала голоса, доносившиеся из комнат. «Две женщины и трое мужчин», – привычно определила Зизи. Женские голоса принадлежали ее хозяйке и Нелидовой. Ну а мужчины, наверное, по ее душу явились.

Допрашивать будут.

Паника накрыла с головой. Захотелось спрятаться в хоронушку под столом и сидеть под защитой темноты, пока про нее не забудут. Пусть она даже умрет, скрючившись в тесноте крошечного пятачка, только бы ее не трогали.

О чем будут спрашивать? Что она скажет? Признаться, что Анет собиралась на свидание с Салтыковым? Но ведь тогда в смертоубийстве его и обвинят. Или не говорить ничего, как учила Варвара? Но сможет ли она солгать так, чтобы поверили? До сих пор серьезно и по-настоящему Зизи не лгала никогда. Детские враки не в счет. В приюте это было всего лишь привычным способом избежать наказания.

Теперь все иначе. Ей нужно выбирать – Анет или Сергей.

Господи, спаси и сохрани мя грешную.

Зизи взялась за ручку двери и, помедлив самую малость, отворила.

Голоса мгновенно стихли. Сделав два шага, Зизи появилась в проеме двери и тут же услышала:

– Поди сюда.

В комнате ее ожидали трое мужчин. Один был в штатском. Он и вел допрос, а жандарм, который помоложе, записывал.

Ее усадили на середину комнаты, а сами устроились так, чтобы видеть допрашиваемую со всех сторон. «Видно, так положено», – подумала она. Никогда не бывая в подобной ситуации, Зизи тем не менее понимала: многое будет зависеть от ее самообладания. Следовательно, надобно держаться.

Получится ли?

– Ну-с, девица, назовитесь по форме, – начал старший из жандармов.

Зизи невольно стиснула руки, таким пугающим ей показался тон, но она тут же расцепила пальцы и положила ладони на колени.

Штатский тихим голосом стал задавать вопросы. Старый жандарм слушал молча, но через некоторое время вдруг попросил описать, в чем была одета Анет.

С запинкой, но Зизи перечислила, упомянув меховую муфту.

Тот, что записывал, переспросил:

– Песцовая?

Зизи кивнула и едва сдержалась, чтобы не зареветь. Вспомнилось счастливое лицо Анет, когда та примеряла обновку. Крутилась перед зеркалом и представляла, как покажется Салтыкову.

И вдруг обожгло! Они не спросили о Сергее. Почему?

– Скажите, – осмелилась она обратиться к старому жандарму, вызывавшему у нее что-то похожее на доверие, – как все случилось?

Тот взглянул досадливо, но все же ответил:

– Как обычно. Шла одна по темной улице, сзади напали двое. Вот и весь сказ.

Одна? Значит, Сергея рядом не было. Куда же он делся?

Допрос продолжался. Штатский все допытывался, куда ходила Анет и не собиралась ли с кем-нибудь встретиться. Зизи мотала головой: не ведаю, не знаю. Жандарм уточнял детали того дня, а потом вдруг поинтересовался, не ссорились ли они с подругой.

Зизи взглянула удивленно.

– Ссорились? Из-за чего?

Жандарм коротко взглянул на штатского. Тот покачал головой.

Больше пытать ее не стали. Отпустили и велели никуда не уходить, пока не разрешат.

Зизи вышла из комнаты в коридор и села на подоконник напротив двери. Ноги не держали ее. Она думала только об одном: надо встретиться с Салтыковым.

Но как это сделать? Выйти на улицу и отправиться на поиски опасно и для нее, и для Сергея.

Да и уходить не велено. Как ослушаться?

Тяжело поднявшись, Зизи вернулась в свою каморку, решив, что просто сидеть и ждать не будет. Что-нибудь обязательно придумает.

Это было новое для нее чувство, похожее на решительность. Она удивилась себе, и сразу засосало под ложечкой.

Сможет ли? Одолеет ли эту новую тягость?

Проводив полицейских, Куракина ушла в спальню и не показывалась довольно долго. Видно, и ее расстроило происшествие.

Однако по прошествии времени княгиня, позвонив в колокольчик, велела послать за истопником, чтобы растопил водогрейку, и заказать на завтрак бриошь с шоколадом. Зизи кивнула с привычным выражением покорности на лице и торопливо вышла. Боялась, что хозяйка учинит свой допрос. Второй раз она просто не выдержит.

Силантий встретился ей по пути. Передав задание княгини, Зизи, стараясь не глядеть на него, чтобы не видеть сочувствующие глаза старика, побежала вниз.

Для кухни наступило горячее времечко. Зизи поймала на себе не один любопытный взгляд, но всем было уже не до разговоров. Дождавшись заказ, она пошла обратно. Водогрейка, поди, уже нагрела достаточно для ванны, надо добавить туда душистой эссенции, достать чистые полотенца, и пока хозяйка нежится в воде, приготовить вонючий китайский чай. Выйдя из воды, фрейлина закутается в шелковый халат и потребует свои притирания и мази. Зизи будет подавать баночки с разными наклейками, а Куракина – следить, чтобы она ничего не перепутала. Спутать названия, написанные по-французски, Зизи не могла никак, но хозяйке об этом ничего не известно. Да и зачем ей знать?

Умения Зизи, которые при знакомстве с Куракиной так и не назвала Аркадия Дмитриевна, тут и в самом деле были без надобности. Ценились лишь ее работоспособность и привычка подчиняться.

Ну и ладно.

Эдит Карловна рассказывала: многие воспитанницы, даже достигнув двадцати одного года и получив образование, годное, чтобы служить воспитательницей или учить детей, не смогли найти ничего лучшего, чем работа на фабрике. Не все успевали выйти к тому времени замуж, поэтому содержать себя приходилось самим. А это куда тяжелей, чем жить в тепле дворцовых комнат.

Собрав полотенца, Зизи сложила их на подоконник, решив, что отнесет в прачечную после того, как справится с мокрым полом, кинула взгляд на улицу, и сердце едва не выпрыгнуло из груди.

Там, в теплом плаще поверх мундира стоял Сергей Салтыков и не отрываясь глядел на окна комнат Куракиной.

Не думая об опасности, Зизи приоткрыла оконную створку.

– Сергей!

Голос прозвучал едва слышно, но непостижимым образом тот услышал и поднял голову.

Их глаза встретились на мгновение, и оба кивнули друг другу.

Это означало: я приду.

Лицо Сергея сразу посветлело. Зизи захлопнула окно и отбежала в глубь комнаты. Только бы никто не услышал и не застал.

Вокруг было тихо, только маятник на часах в будуаре Куракиной отсчитывал минуты.

Зизи вернулась в комнату и взглянула на часы. Всего лишь час пополудни. Выйти можно будет после восьми вечера. В это время хозяйка обычно уходит в покои императрицы. В девять начнется ужин, а после – игра в вист, и Куракина одна из тех, кто присутствует за столом Марии Федоровны.

В половине девятого, трепеща от волнения и страха, Зизи вышла из ворот.

– Зизи, – услышала она сразу же.

Сергей шел навстречу и улыбался. Если до этого момента у нее и были сомнения, они растаяли в один миг – виновный в чем бы то ни было, так светло и радостно улыбаться не может.

Не может, и все!

Все ее тревоги и страхи рассыпались в пыль от одной его улыбки. Зизи слабо улыбнулась в ответ и пошла к нему, протягивая руки.

– Как хорошо, что мы смогли увидеться, – начал он, коснувшись ее пальцев. – Мне так много нужно вам рассказать.

Она не хотела начинать с самого страшного, но по-иному не смогла.

– Анет убили.

Несколько мгновений он продолжал улыбаться, а потом светлая радость сошла с лица. Глаза сразу погасли. Стали бездонными колодцами. Непролазной чащобой.

– Когда это случилось?

– Поздним вечером. Не знаю, когда именно. Ее нашли под Каменным мостом.

Его лицо потемнело, стало суровым, брови сдвинулись.

– Вы встречались вчера. Почему не проводили ее до дома?

– Вы ошибаетесь, мы не виделись с Аней.

– Я точно знаю, что она собиралась на свидание. С вами.

– Свидание? О, нет, ради бога, о чем вы говорите! Она сказала, что хочет сообщить нечто важное. Я подумал, это как-то связано с вами, поэтому согласился на встречу. Но она не состоялась.

– Не состоялась? Почему же?

– Неожиданно меня назначили в караул. Должен был пойти другой, но у него началась лихорадка. Я не успел предупредить вашу подругу. Простите. Как случилось, что ее…

– Я думала: вы сможете помочь понять.

– Увы. Могу только высказать предположение. Исходя из места, где она была найдена.

– Известно, что под мост ее притащили. Убили раньше. Где-то на Казанской.

– Наверное, ее собирались сбросить в одну из таятельных ям. Их много накопали… Боже, Зизи! – вдруг вскричал Сергей, видя, что девушка начинает оседать.

Сознание покинуло Зизи всего на мгновение. Вскоре она, поддерживаемая Сергеем, смогла дойти до парапета Зимней канавки и, опершись о гранит, немного отдышаться.

– Говорите, Сергей. Я выдержу.

– Не знаю, стоит ли…

– Это очень важно. Прошу вас.

– Анна назначила встречу возле Аничкова моста. Было воскресенье, и я сказал, что смогу освободиться в пять. Когда в назначенное время я не явился, она, должно быть, направилась к офицерскому корпусу нашего полка.

– Навстречу вам?

– Предположительно, да. Думается, она ждала меня на Измайловском. Не дождавшись, решила вернуться коротким путем.

– За ней могли следить?

– Допускаю и такое. Пока было людно, напасть они не решались. Но обратно она шла уже в темноте.

– Полицейские тоже считают, что за ней следили, а значит, убийство не могло быть случайным. Меня долго расспрашивали, в чем она была одета, не было ли ценных вещей. Какие ценности могут быть у служанки! Всего-то меховая муфта, которую она одолжила у меня.

Сергей внимательно посмотрел на нее и отвернулся на мгновение, а затем, видимо, собравшись с духом, спросил:

– Вы считали, что она собирается на свидание со мной, и не противились? Даже муфту одолжили?

Из глаз Зизи хлынули слезы.

– Вы не можете представить моих терзаний, но что я могла сделать? Она не знала о… нас с вами… она хотела… чтобы вы… чтобы с ней…

Сергей прижал к губам ее холодную руку.

– Не продолжайте, не надо. Ваше доброе сердце не позволило поступить иначе, но, сами того не ведая, вы пролили бальзам на мою бедную душу.

Зизи подняла заплаканные глаза.

– Чем же я вас порадовала?

– Признались, что испытывали муки, узнав о встрече.

– Анет считала, что идет на свидание.

– Значит, мы ошибались. Все трое.

Не выпуская руки, Сергей притянул ее к себе. Наверное, еще вчера она отстранилась бы, испугавшись чужих глаз. Но сейчас от Салтыкова исходили такая внутренняя сила, такое тепло, такая неведомая ей ранее нежность, что Зизи склонила голову ему на плечо и закрыла глаза.

Они постояли немного, привыкая к ощущению близкого присутствия друг друга, но общая боль не давала обоим забыться.

– Анна никогда не говорила, что у нее есть недоброжелатели? – спросил Сергей.

Зизи покачала головой.

– Мы почти ни с кем не общались.

Он помолчал и снова вернулся к заполнявшей их умы теме:

– Вы сказали, что у Анны была ваша муфта. Ее нашли?

– Нет. Я спрашивала офицера. Он сказал, что муфта могла потеряться, когда ее тащили. Да и до муфты ли мне!

– Давно она у вас?

– Нет, что вы! Куракина презентовала ее накануне свадьбы, но я не успела надеть.

– Ваша хозяйка? Она дала муфту именно вам?

– Ну да. Почему вы спрашиваете? При чем тут…

– Ответьте, Зизи. Как выглядела муфта?

– Очень красивая. Белый мех. Такую только барыни носят. Вы хотите сказать, что Анет убили из-за муфты? Позарились на дорогую вещь? Но ее могли просто отнять, вырвать из рук, и все! Зачем убивать?

Сергей молчал. Он мог ответить, но не хотел вносить в душу Зизи еще больший страх.

Кипарисовый крестик, бывший при ней, когда ее малюткой принесли в приют, считался самым первым защитником от всех бед. На обратной стороне были выцарапаны буквы – она считала, что инициалы матери: «А» и «М». Зизи не сомневалась: крестик матушкин и до сих пор хранит тепло ее рук.

Сжимая крестик в руке и истово молясь, Зизи не единожды, как она думала, отгоняла от себя зло.

Сжавшись под тонким одеялом в своей каморке, которую теперь не грело дыхание Полин, Зизи шептала слова молитвы. Казалось, что кто-то в незримой и недоступной человеку вышине слышит ее и жалеет. Может быть, мама?

За окном с вечера занялась вьюга. Рамы трещали под напором ветра. Того и гляди, лопнет дребезжащее стекло. Зизи ежилась, сжимаясь в клубок и грея руками ледяные ступни.

И вдруг посреди ночи все стихло. Повернув голову, она увидела падающий бесшумно снег и волшебное кружение снежинок. Коснувшись стекла, они таяли, оставляя тоненький росчерк, словно послание.

– Мамочка, – прошептала Зизи, склоняя голову на подушку.

Слезы сползали по щеке и тоже оставляли на ней след.

Как ответ на послание.

Однажды Эдит Карловна дала ей почитать недавно вышедшую книгу на французском. Имя поэта было незнакомым. Поль Верлен. Одно из стихотворений называлось «Бедный маленький пастушок». Речь шла о пастушке, боявшемся поцелуя. Зизи запомнила строку: «Днем и ночью влачу я страха тягостный груз». Почему именно эту? Наверное, потому, что часто испытывала страх. Чаще, чем нужно.

Ну да пенять не на кого.

И незачем.

Утром надобно сразу занять себя делом. А вечером в баню сходить.

Мыться в хозяйской ванне прислуге, понятное дело, не дозволялось. Иной раз Полин умудрялась залезть в ванну Куракиной, пока та пила в гостиной чай, торопливо окунуться, выскочить и мокрой спрятаться в их каморке, чтобы вытереться и переодеться в чистое. Но Зизи не делала так никогда. Неприятно было суетиться и обманывать. Не лучше ли пойти в субботу в баню и мыться сколь душе угодно.

Мужские бани располагались в подвале, а женские на первом рабочем этаже. Ровно так же мыльни, как часто их называли служащие, были устроены и в той части, где обитала императорская семья. Водопровод был общим, и получалось так, что вся дворня мылась вместе с царем. На этот счет ходило немало шуток, порой скабрезных, даже среди женщин, но Зизи в подобных упражнениях участия не принимала. Она тщательно и подолгу мылась, думая о своем и не вникая в досужие разговоры. В приюте девочкам выдавали по полкуска мыла на всю комнату. Зизи даже не всегда доставалось, приходилось довольствоваться горячей водой. Теперь же, покупая мыло для хозяйки, она всегда брала и себе. Дешевое, копеечное, но ей нравилось.

Иногда денег хватало еще и на душистую воду. Куракина любила добавлять ее в ковш с теплой водой, медленно выливая на себя в самом конце. Зизи переняла эту привычку и осталась довольна. Кожа потом долго пахла фиалкой или ландышем.

Сложнее было промыть волосы, уже довольно длинные и густые.

Тут всяк изгалялся по-своему.

Некоторые смешивали аммиак с кипящей водой, ждали, когда остынет, и взбивали в пену. В бане стоял такой дух, что хоть святых выноси! Иные по старинке мешали отруби и яичный белок или простоквашей голову мазали. Зизи ничего не подходило, пока одна женщина из горничных не посоветовала смешать мед с яичным желтком. На первый раз поделилась своим запасом, и потом они вместе порадовались тому, что получилось. Волосы стали мягкими и даже завились на концах. У Зизи при взгляде в зеркало аж сердце замерло. Увидит Сергей, и ему уж точно не будет противно! Кроме того, ей казалось, что в волосах остается запах меда, еле заметный, но приятный. И пусть она поняла окончательно, что красавицей ей не стать, нравиться все же хотелось. Не всем. Но одному – точно.

Нынче мытье не доставило ей прежнего удовольствия. Мысли были заняты Анет, на душе лежала тяжесть, а собственное тело казалось чужим и деревянным. Липкий страх, словно пропитавший не только внутренности, но и кожу, мешал обычному и раньше столь приятному действу. Торопливо вымывшись, Зизи смотала непросохшие волосы в пук, прикрыла платком и поспешила обратно, в спасительную тесноту своей каморки.

Зря она вообще затеяла мытье. В баню надо приходить с добрым сердцем, чтобы очистилось не только тело, но и душа.

Дворцовые коридоры не отапливались, из окон сквозило, но Зизи не чувствовала холода. Странная мысль упрямо лезла в голову и уходить не желала. Анет убили из-за нее. С чего она это взяла, непонятно, но отделаться от странной уверенности, будто имеет отношение к гибели подруги, Зизи не могла.

Длинный коридор закончился, и Зизи, находясь во власти темных дум, стала медленно подниматься по лестнице, ведущей в верхние, жилые этажи. Время было позднее, даже в бане оставалось немного народу, в основном те, что заканчивают работу после всех – посудомойки и поломойки, вечные сестры, обреченные убирать людскую грязь, никем не замеченные и неоцененные.

В коридорах и на лестнице Зизи не встретилось ни души. Она порадовалась, что не придется здороваться, улыбаться и отвечать на вопросы. Наверное, поинтересуйся кто-нибудь, все ли у нее хорошо, разрыдалась бы навзрыд и этим испугала спрашивающего. Манера прятаться от невзгод под столом перешла в привычку скрывать свои чувства. Наверное, те, с кем она успела познакомиться, думают, будто у нее все замечательно. Но даже если они вообще о ней не думают – скорее всего, так и есть, – рыдания на публике тем паче не вызовут сочувствия. Подумаешь, девичьи слезы! Здесь у каждого свое море горя.

Растравляя себя и утирая непрошеные слезы, Зизи прошла два пролета и, оказавшись на своем этаже, чуть помедлила у последнего окна. Если хозяйка дома, показываться перед ней с заплаканными глазами не стоит. Утешать Куракина все равно не станет. До служанки ли ей?

Она уже потянула на себя дверь в небольшой коридорчик, ведущий к покоям фрейлины, как вдруг неведомая сила притиснула ее к стене. Рот зажала большая жесткая рука, и странный, словно безжизненный голос прошептал в самое ухо:

– Только рыпнись, тварь.

Даже если бы она и хотела рыпнуться, не смогла бы. От ужаса застыла. Не вздохнуть. Не охнуть. Он навалился всем телом, платок сполз с головы, мокрые волосы распластались по спине. Он ухватился за них, оттягивая книзу, и хрипло прошептал:

– А ты чистенькая. Пахнешь вкусно. И в постели сладкая, поди. Не дергайся, а то по горлышку чикну. Да не бойся, не сразу. Мне сначала попробовать тебя охота. Уж больно ты свеженькая. Мне такие не попадались.

Дыхание его сбилось, и Зизи почувствовала, как грубая заскорузлая рука полезла под юбку, в теплое, разогретое баней нутро. Злодею показалось недостаточным щупать ее сзади, и он, дернув, развернул беспомощную жертву. Девчонка была слишком мала ростом, и он наклонился, засовывая руку все дальше. В миг, когда он вдруг с силой просунул колено между ее ног, зажмуренные глаза Зизи невольно распахнулись от ужаса и прямо перед собой она увидела сальное ухо с серьгой. Она даже успела почувствовать мерзкий запах этого уха, и в этот миг в ней пробудилось что-то, о чем она не догадывалась до сих пор, – какая-то безумная сила.

Зизи бросилась на ухо, как дикий зверь и, вцепившись зубами, рванула с такой злобой, что выдрала серьгу вместе с куском плоти. Нападавший взвыл, дернулся, хватаясь за ухо, и Зизи, что есть мочи оттолкнув его, кинулась прочь. Дверь отлетела, как бумажная, она пронеслась по коридору и, вбежав в темную прихожую Куракиной, не раздумывая, юркнула в свою норку – под стол.

Сейчас кошмар закончится. Все плохое всегда оставалось там, за границей очерченного круга стола, за тяжелой скатертью.

Она зажмурилась, надеясь, что нерушимая крепость ее убежища защитит от всего на свете, и тут же услыхала шаги.

В щели между полом и скатертью возникла черная тень сапог, прерывистое дыхание раздалось прямо над ней, и с безнадежной очевидностью Зизи вдруг поняла: крошечный домик не спасет ее, не защитит, и от всей ее жизни осталось лишь несколько мгновений.

– Мама, – беззвучно прошептала она и закрыла лицо руками.

– Эй, там! – раздалось вдруг хриплое.

«Силантий», – узнала Зизи.

Истопник вышел из комнаты фрейлины и крикнул уже в голос:

– Это кто тута в темноте шарится?

Раздался топот ног, хлопнула дверь, и Силантий, громко матерясь и сокрушаясь о том, что дворцы нынче на проходные дворы похожи стали, вернулся к своему делу – выгребанию золы из печки-водогрейки.

Он и не догадывался, что совсем рядом, под столом, сидит, скрючившись, молоденькая служанка.

Сколько она пробыла без сознания, Зизи так и не поняла. Очнулась и еще долго сидела, упершись лбом в ножку стола, пытаясь вернуться к жизни. Не сразу, но получилось.

Выбравшись из своего укрытия, она увидела, что за окном светает. В комнатах было тихо, и кто-то в ее голове привычно сделал вывод, что хозяйка еще не вернулась.

На цыпочках – странно, но ноги ее слушались – Зизи дошла до кровати и легла, уставившись в потолок.

Что это было? Неужели смерть приходила? Нет, приходил, ведь это был мужчина. Должно быть, смерть принимает разное обличье, выбирая самое жуткое для своей жертвы.

Руки показались ей липкими. Она поднесла их к глазам и в неверном утреннем свете увидела кровь.

В ужасе вскочив, Зизи бросилась к рукомойнику у двери и стала судорожно мыть руки и лицо. Капли потекли по шее в вырез рубашки, и ей показалось, будто по телу ползает какая-то тварь. Трясясь, словно в лихорадке, она стала срывать с себя одежду, замаранную грязными лапами. Что-то шмякнулось на пол. Она посмотрела и увидела серьгу с прицепившимся куском мяса.

Хорошо, что стояла рядом с рукомойником, иначе облевала бы весь пол.

Ее выворачивало наизнанку, а кто-то в голове знай себе удивлялся, откуда в ее желудке столько всего.

Когда судороги наконец прекратились, Зизи даже не смогла доплестись до кровати. Где стояла, там и села. И так, полуголая, уснула.

Неизвестно, сколько бы она так сидела, если бы не солнечный луч, пробравшийся сквозь занавески и упершийся прямо в глаза. Помотав головой, Зизи попыталась отогнать шалуна, а потом, сдавшись, прикрылась рукой и тут же проснулась. Она не сразу вспомнила минувшую ночь. Сначала привычно прислушалась, улавливая чутким ухом тиканье часов в комнате хозяйки. Только потом весь ужас пережитого всколыхнулся новым приступом тошноты, заставив ее вскочить, нагнуться над раковиной и несколько минут стоять, тяжело дыша и сплевывая горькую слюну.

Наконец она смогла выпрямиться и взглянуть на свое отражение в зеркальце, прибитом над рукомойником.

Лицо было бледным, но не таким страшным, как можно представить. Только волосы стояли почти что дыбом, да кровь еще оставалась на щеках и подбородке.

Собравшись с силами, Зизи вымылась везде, где могла достать, с мылом, насухо вытерлась, переоделась в чистое, причесалась и снова посмотрела в зеркало.

Она приняла прежний, совершенно обычный вид, а значит, можно заставить себя думать, что ничего не было.

Или это невозможно?

Она вгляделась в свое лицо. Оно было прежним и все же иным. Как будто постаревшим.

Ну и пусть.

Достав из-под кровати ведро, она набрала воды и стала мыть пол. Дойдя до вырванной с доброй половиной уха серьги, хотела выбросить гадость, но, подумав, сделала по-другому: достав носовой платок, подхватила им серьгу и замотала покрепче. Сама не зная зачем, сунула платок под матрас и одернула простыню.

А кто-то в голове сказал при этом: «Правильно».

Когда из спальни фрейлины донесся звон колокольчика, Зизи встала и пошла на зов хозяйки. Шаг ее был уверенным, а лицо спокойным.

День прошел обычным порядком.

А поздно вечером, когда хозяйка еще не вернулась от государыни, в дверь тихонько постучали.

– Кто там? – трепеща, спросила Зизи.

– Возьмите записку, – ответили ей.

Посмотрев вниз, она увидела, как в щель под дверью просунули листок бумаги.

– Как прочтете, сожгите немедля и делайте все, как написано.

Произнесены слова были очень тихо, но так, что она поняла: ослушаться невозможно.

– Хорошо.

Жесткая необходимость ежедневно заниматься разнообразными, а порой и до ломоты зубов однообразными делами присутствовала в жизни государей всегда. Шапка Мономаха и в самом деле тяжела, хотя отношение к своим обязанностям у императоров все же отличалось. Дед Николай Первый справедливо считал себя «каторжником Зимнего дворца», а вот батюшка Александр Николаевич, особенно в поздние годы, нередко позволял себе впадать, как он сам выражался, в «английскую хандру», перекладывая решение важных вопросов на министров, а то и вовсе на близких ему придворных. Сам Александр, считая, что государственными талантами не блещет, такого позволить себе не мог, потому безропотно взвалил на плечи груз власти и нес его, не считаясь со временем и своими желаниями.

Рабочий день императора Александра разбивался на три неравные части. С раннего утра он работал до завтрака, который начинался в час дня, потом почти без отдыха переходил к дневной порции дел, которые называл «дообеденными», а уж после обеда, заканчивающегося почти в девять вечера, приступал к делам «ночным». Личного секретаря, несмотря на настойчивые просьбы Минни, завести он так и не удосужился. Справлялся сам.

Хорошо, если бы работа оставляла его на отдыхе. Так нет. Когда путешествовал на «Полярной звезде» в финских шхерах или летом жил с семьей в Ливадии, то и туда нарочные привозили портфели с деловыми бумагами. Толстые были те портфели! Не раз и не два он предпринимал попытки разделить рабочие и приватные часы, пытаясь выкроить время для семьи, – даже завел традицию с трех до пяти дня в любую погоду прогуливаться с женой и детьми в саду, – но однажды понял, что все они обречены на провал. Мария Федоровна, как могла, старалась перетянуть его внимание на себя и детей, иной раз даже вмешивалась в государственные дела, впрочем, безуспешно. В этом ее влияние на него было минимальным. Глава государства может быть только один.

Но особенно досаждали ему не необходимые для обеспечения государственного порядка дела, а то, что он называл «светской мутотенью».

Парады, приемы, официальные и не очень рауты являли собой бег по заколдованному кругу и почти не оставляли возможности погрузиться в чтение или размышления. Что уж говорить о времени, которое он желал посвятить музыке! А желал он этого всей душой.

Любовь к музыке проснулась в нем примерно в три года, когда однажды услышал игру деда Николая Павловича на флейте и вдруг захотел научиться извлекать из бездушного инструмента чарующие звуки. Вняв просьбам, матушка Мария Александровна, пожав плечами, усадила его за рояль, но ничего хорошего из этого не вышло. Не его это был инструмент. Он стал выпрашивать настоящую трубу. Один из воспитателей пожалел малыша и приискал в игрушечной лавке детскую трубу из цинка. Звук игрушки был довольно мерзким, но увлечения не охладил. Матушку его желание «трубить, как слон» раздражало, поэтому, когда из Германии прислали новые игрушки, оттуда заранее были изъяты все, напоминающие духовые инструменты. Однако потуги родителей оказались тщетны. Его природное упрямство победило. Вздохнув, императрица велела приобрести для сына корнет-а-пистон.

Ребенком Александр мог провести за игрой целый день и нисколько не уставать. За корнетом появились геликон и другие инструменты. Ему все было мало. Он был настолько увлечен музыкой, особенно Чайковским, что играть самому показалось недостаточным. Уже цесаревичем Александр основал септет духовых инструментов, назвав его «Обществом любителей духовой музыки» и порой сочиняя для него пьесы.

Теперь, когда он был в статусе императора и звался Александром Третьим, от участия в выступлениях, которыми так восхищались при дворе и которые обожала супруга Мария Федоровна – особенно «пятничные» в Фермерском дворце Петергофа, – пришлось отказаться, однако не совсем. Ныне Александр был занят созданием первого в истории европейской духовой музыки оркестра. Ему хотелось, чтобы на лучших сценах мира звучала русская музыка, и не только классическая, но и народная.

Стремлений его не разделяли. Никто вообще не надеялся, что он будет развивать культуру. Чего, дескать, ждать от царя в картузе, ватнике и латаных портах, заправленных в сапоги с «моршыной». А он к тому же бороду отрастил, чего не позволял себе ни один российский император. Вот любовь к рыбной ловле – пожалуйста, это на него, безграмотного мужика, похоже. Ему приписывали фразу, якобы сказанную однажды: «Когда русский царь удит, Европа может подождать». Узнав об этом, Александр нарочно повторил ее на публике. Пусть думают, что новый император просто глуповатый увалень. Иной раз он нарочно дразнил придворных, оставляя в качестве резолюции: «брошуры при дерзкия». Все ахали, переглядываясь, и только обер-прокурор Победоносцев, тесно работающий с Александром с первого дня царствования, посмеивался. Уж он-то знал, что император образован более, чем они все вместе взятые.

Из всех трех частей, на которые он делил свой день, ему особенно нравилась ночная. Можно наконец остаться одному в самом дальнем кабинете, отделенном от прочих «пространств» длинным коридором. Тут без помех удобно было не только работать, но и, взяв в руки любимый корнет, сыграть что-нибудь. Не для кого-то. Только для себя.

Музыка успокаивала, лечила и примиряла с действительностью. Об этой привычке государя все знали, поэтому в ночные часы старались не докучать.

Однако сегодня он ждал у себя гостя. Вернее, гостью, и не простую. Эту встречу он готовил давно, но решимость созрела в нем только несколько дней назад.

Встреча должна остаться тайной, поэтому были продуманы некие шаги и предприняты меры, позволявшие гостье появиться и удалиться никем не замеченной.

Он был готов и все же нервничал.

Как пройдет их свидание? Будет ли оно единственным? Изменит ли жизнь их обоих?

Устав задавать себе вопросы, Александр подошел к окну и стал глядеть на застывшую и покрытую ледяными торосами Неву. Не скоро еще она вновь заплещется за парапетом. Говорят, на воду, огонь и звезды можно смотреть бесконечно. Проверить эту истину ему не удастся. Где императору взять столько времени?

Глубоко задумавшись, он не услышал шаги вошедшего и обернулся, только когда стоявшая у двери девушка тихонько кашлянула.

Это была она. Зинаида. Ишь, как испугалась. Ни жива ни мертва стоит. Как бы в обморок не упала, увидев перед собой императора.

Наверное, она и вправду потеряла бы сознание, если бы сразу узнала. А когда поняла, кто перед ней, просто столбом встала, не смея не то что дышать – моргнуть лишний раз!

Только сердце билось об ребра, выдавая, что жива. Ей казалось, что этот бешеный стук слышен во всей комнате.

Император оказался рядом раньше, чем она смогла прийти в себя.

Он был такой огромный по сравнению с ней, что мог, казалось, раздавить ее одной рукой. В косоворотке и впрямь походил на простого мужика. Только стать и властный взгляд выдавали в нем государя, привыкшего повелевать.

Очень осторожно Александр поднял ее подбородок, заставив посмотреть ему в глаза.

– Ты боишься меня?

– Нет, государь. Просто это… неожиданно очень.

– Понимаю. Ты не готова к разговору со мной, но я давно ждал нашей встречи.

Зизи подумала, что ослышалась. Император ждал встречи? С ней? Да возможно ли такое в этом мире?

Он все глядел на нее, решаясь, а потом сказал, словно в воду прыгнул:

– Ты должна знать, что твое настоящее имя – Зинаида Мещерская. Твоя мать – княжна Мария Мещерская.

Несколько мгновений Зина стояла, глотая воздух. Она – княжна?

– Понимаю, для тебя это слишком неожиданно, Зина.

Неожиданно – не то слово. Это похоже на удар поленом по голове.

Император понял, что нужно дать ей время очухаться, и отошел к столу, стоявшему у окна.

Не решаясь тронуться с места, она потопталась и сипло спросила:

– А мой отец?

– Никто не должен знать о нашем разговоре, – не оборачиваясь, ответил Александр.

– Клянусь, – бледнея, вымолвила Зизи.

Молчание казалось бесконечным.

– Ты – моя дочь.

Император произнес это почти неслышно, слабым голосом. Это было так не похоже на него, что Зизи не могла поверить услышанному. Стояла и смотрела на большого сильного человека с выражением крайнего удивления.

Император решил, что девушка не верит ему, и заговорил, волнуясь:

– Я очень любил твою мать. Мы познакомились, когда мне было девятнадцать. Если бы знала, как вы похожи! Красавицы!

– Но, наверное, у нее не было такого длинного носа, – вырвалось вдруг у Зизи.

Она тут же смешалась и покраснела.

Александр усмехнулся едва заметно.

– Я покажу тебе портрет, подаренный ею спустя год после нашей встречи.

Он достал из потайного кармана в сюртуке и протянул ей фотографию.

– Она та, что слева. Теперь видишь? Этого невозможно не заметить.

Зизи кивнула смущенно. Как раз носы у них с матушкой были совершенно одинаковыми. Боже! Зачем она ляпнула про длинный нос! Ну почему в самый ответственный момент в ее бестолковую голову лезут подобные мысли!

– У тебя ее глаза и фигура. Такая же хрупкая, – глядя на снимок, произнес Александр.

– Очень красивая, – кивнула Зизи, не смея спросить, где ее мать находится в данную минуту.

Она очень хотела узнать все, но не могла решиться. Император снова отошел к окну – наверное, так ему было легче с ней разговаривать – и произнес с явственной болью в голосе:

– Мы познакомились, когда Мария стала фрейлиной моей матушки Марии Александровны. Они были чем-то похожи внешне. Сложением и еще, наверное, грустным выражением лица. Должно быть, именно поэтому я обратил на нее внимание. Сначала мы виделись только в компании друзей. Рядом с Дусей, так я звал ее тогда, всегда была Александра Жуковская, дочь знаменитого нашего поэта, – это она рядом на фотографии, – поэтому нам почти никогда не удавалось побыть наедине. Но однажды все изменилось. Я понял, что люблю Дусю всем сердцем, и хотел видеть ее своей женой. Она ответила взаимностью, и я уже собирался объявить об этом отцу, но судьбе было угодно распорядиться иначе. Ты ведь что-то слышала об этом, не так ли?

Слышала ли она? Конечно. Эту романтическую историю во дворце знали все.

– Я знаю, что перед смертью ваш старший брат – великий князь Николай Александрович соединил вашу руку и руку принцессы Дагмар, взяв обещание, что вы будете вместе.

– Все было не так романтично. Мой отец желал этого брака и практически обещал Минни, так ее звали в семье, что она выйдет за наследника престола, несмотря ни на что. Узнав о нас с Марией, он устроил страшный скандал, требуя, чтобы я женился на Дагмар. Тогда я объявил, что готов отказаться от престола ради женитьбы на твоей матери. Это был ужасный разговор. Мы буквально кричали друг на друга. Я никогда не говорил с отцом в таком тоне. Я обвинял его в несчастиях матушки, хотя еще не знал, что как раз в эти дни минул месяц его отношениям с Екатериной Долгоруковой. Возможно, знай я об этой связи, был бы настойчивей в своих требованиях. Но… случилось то, что случилось. Император обещал навсегда выслать Марию и собирался сделать ее жизнь невыносимой, если я не уступлю. Угрозы произвели на меня ужасное впечатление, и я согласился на его требования. Девятнадцатого мая мне пришлось объясниться с Дусей. Мы оба были в отчаянном и одновременно в счастливейшем состоянии, которые только могут дать взаимная любовь и неизбежная разлука. Прости, что говорю с тобой об этом, но я хочу, чтобы ты знала: все случившееся тогда было рождено любовью.

– Я не понимаю, – пролепетала Зизи.

– Не торопи меня, прошу. За прошедшие годы я научился сдерживать душевные порывы. И вот впервые говорю об этом с юной девой, еще не ведающей ни мук любви, ни горечи отчаяния.

Зизи потупилась, не желая, чтобы по блеску глаз он догадался о ее чувствах.

– Через неделю после этой встречи я уехал в Данию. Далее тянуть было невозможно, потому что в датских газетах появились неблагоприятные публикации о поведении русского цесаревича. К тому же отец Минни король Кристиан в письме к моему отцу прямо потребовал подтвердить планы насчет женитьбы. Мог ли я позволить, чтобы Минни оказалась в двусмысленном положении? Достаточно того, что я сделал несчастными двоих – себя и Марию. Минни и так потеряла слишком много.

Александр снова замолчал. Зизи видела, как трудно ему дается эта речь, но он справился с волнением и продолжил:

– Это было словно броситься головой в омут. Помолвка состоялась в июне тысяча восемьсот шестьдесят шестого, а в конце ноября – свадьба. Я сам настаивал на ускорении процесса. Надеяться больше было не на что, так не все ли равно.

Александр все же заставил себя повернуться, но не смог вынести пронзительного взгляда дочери и отошел к столу.

– Я не вправе говорить с тобой об императрице. Скажу только, что Мария Федоровна прекраснейшая жена и мать. Но забыть Дусю я не мог. Ее уже не было в России. Вместе со своей теткой княгиней Чернышевой-Барятинской она уехала, и, казалось, пути наши разошлись навсегда. И вот, через год после того рокового вечера я вновь увидел ее. Это случилось в Париже в доме Чернышевой, где прежде она была так несчастна.

– Почему?

– Это долгая и печальная история. Тебе не следует знать об этом, хотя в чем-то ваши судьбы похожи. Раннее сиротство и горечь бесправия роднят их. Но сегодня я говорю о другом. Именно в ту нашу встречу Мария открыла, что у меня есть дочь, родившаяся в феврале тысяча восемьсот шестьдесят седьмого и отнятая у матери спустя несколько дней после появления на свет. Несчастная страдала от того, что, находясь в полной власти своей тетки, позволила забрать ребенка. Мария умоляла найти девочку, ибо была уверена, что малютка увезена в Россию. Она назвала приметы, по которым я мог отыскать дитя.

– Что за приметы?

– Перстень с монограммой Мещерских.

– Перстень?

– Это было наивно с ее стороны – верить, что он сохранится. Скорей всего, перстень украли в первый миг, как ты оказалась в чужих руках.

– А еще?

– Кипарисовый крестик с нашими инициалами, который я сам надел ей во время той единственной ночи любви.

Зизи прижала руку к груди, нащупав крестик.

– Я увидел его в тот злосчастный день, когда было совершено покушение на императора. Моего отца.

– Тринадцатого марта восемьдесят первого, – прошептала Зизи.

– Тебе только исполнилось четырнадцать. Совсем ребенок, но какая храбрая! Я увидел тебя возле батюшки, когда его доставили в покои. Ты собирала и выносила окровавленные тряпки. Должно быть, ты не совсем понимала, что произошло, но на твоем личике не было ни капли ужаса или отвращения перед изуродованным телом императора. В те мгновения я сам был в глубочайшем шоке, и вдруг заметил девочку, работавшую наравне со взрослыми рядом с умирающим человеком. Сам не знаю почему, но один твой вид вернул мне мужество. И тут я заметил крестик, выпавший из ворота рубашки. Несколько мгновений я смотрел на него и, когда ты оказалась совсем близко, узнал. Я терял своего отца, но в то же мгновение обрел дочь, утраченную, как думал, навсегда. Мне захотелось, чтобы ты взглянула на меня, но твоя голова была склонена, и я не смог разглядеть лицо.

– Я не заметила вас, ваше величество, простите.

– Сердцем ты была возле умирающего, не думая в этот час о бренном. Мария была такой же.

Тишина надолго воцарилась в комнате. У Зизи на языке вертелась тысяча вопросов, но она боялась спугнуть этот миг. Ведь именно сейчас они с императором думали об одном и том же.

– Я разглядел тебя, когда ты собралась уходить, – наконец произнес Александр. – Легкой тенью ты прошла совсем рядом, и я вздрогнул, увидев перед собой живую Марию. Мою Дусю.

Все его тело потряс глубокий вздох, похожий на стон.

– Мне жаль, что перстень матушки потерялся. Я хотела бы хранить его у себя вечно.

Александр обернулся, сделал два шага и оказался совсем близко, а потом осторожно положил тяжелую ладонь ей на голову. Зизи стояла, не смея шелохнуться и поднять глаза.

– Я должен рассказать о том, как она умерла. Это случилось в конце июля шестьдесят восьмого. Тебе исполнилось почти полтора года, но тебя не было рядом с ней. Представляю, как это мучило ее, ведь я так и не прислал ей весточки о том, что ребенка удалось разыскать.

– От чего она скончалась?

– Я не знаю, – с некоторым затруднением ответил император. – Но хочу верить, что смерть ее была безболезненна.

– Она видит меня с небес?

– Уверен, она знает, что ты жива.

Александр подошел к столу и, наклонившись, открыл нижний ящик. Сунув руку, он вынул из глубины… бальную туфельку.

– Я стащил ее из царскосельской комнаты Дуси.

Дрожащими руками Зизи приняла туфельку.

– Вы хранили ее столько лет?

– Увы. Мне пришлось сжечь ее письма. Мои послания к ней тоже не сохранились. Ее кузен Владимир Мещерский выкрал их и передал моей матери.

– Как обидно! – не удержалась от восклицания Зизи и покраснела от того, что так забылась.

Император легко сжал ее руку.

– Она хотела, чтобы ты была счастлива. Я всей душой желаю того же.

Зизи сглотнула и, набравшись решимости, тихо прошептала:

– Но кто-то хочет меня убить.

Александр, взяв за подбородок, поднял ее лицо.

– Кто же?

– Я не знаю, но мне кажется, это происходит уже давно.

Большие выпуклые глаза императора глянули, казалось, в самое сердце.

– О чем ты говоришь, дитя?

У Зизи так колотилось сердце, что она была уверена: не сможет связать и двух слов. Но совершенно неожиданно они сами полились из нее потоком. Она рассказала обо всем, что слышала, сидя под столом в приюте, о том, как погибла Мари, была покалечена и умерла Анет. О том, что случилось в том злосчастном переулке, и о том, как чуть не стала жертвой убийцы прямо во дворце.

– Кто-то желает моей смерти, – дрожащим от переизбытка чувств, но уверенным голосом произнесла она и отважилась посмотреть на стоявшего перед ней императора – ее отца. В его глазах не было недоверия, только тревога и гнев.

Зизи поняла: то не был гнев отца, встревоженного известием об опасности, угрожавшей его дочери. То был гнев императора, всесильного и неумолимого.

Зизи стало так страшно, как будто это она собиралась отнять чью-то жизнь. Слышала тяжелое дыхание государя и с каждым мгновением сжималась все больше. Что он скажет? Как поступит? Она совсем не знает его характер. Все, что доходило до ее уха, – всего лишь сплетни слуг, не имеющие, возможно, ничего общего с реальностью.

– Что мне делать теперь? – наконец отважилась спросить она, потому что молчание становилось невыносимым.

Александр отошел к бюро и, достав листок бумаги, начертал на нем несколько слов.

– Сейчас тебе не стоит оставаться подле меня. Возвращайся к себе. Обещаю сделать все возможное, чтобы обеспечить твою безопасность.

Его голос звучал уверенно, и Зизи поняла: он знает, что делать. Он защитит. Он спасет. Потому что он ее отец.

– Прощайте, государь, – прошептала Зизи, направляясь к выходу.

Голос императора остановил ее.

– Подожди. Только здесь и только сейчас скажи: «До свидания, отец».

– До свидания, папа, – вымолвила Зизи и бросилась бежать.

Слезы душили ее.

Оставшись один, император позвонил в колокольчик. Явившийся на вызов дежурный офицер вытянулся, ожидая приказаний.

– Вызови Перовского. Немедленно.

Алексей Борисович застал императора в глубоком волнении ходящим по кабинету.

– Сядь, Алексей. Разговор будет долгим.

Перовский послушно сел, но император медлил, не зная, как начать.

Наконец, справившись с собой, он поведал обо всем, что произошло в кабинете час назад.

– Я не сообщил Зинаиде всей правды. В день смерти отца я видел ее не впервые. Я нашел ее раньше – два года назад – и сделал так, чтобы она попала во дворец.

Перовский был потрясен настолько, что не сдержался.

– Два года назад вы узнали, что эта девочка ваша дочь? Почему оставили ее на положении служанки? Княжна Зинаида Мещерская, дочь императора – служанка! Уму непостижимо!

Александр взглянул на разгорячившегося Перовского с едва заметным гневом.

– Не судите, да не судимы будете.

Тот понял, что сказал лишнего.

– Простите, государь.

– Обнаружив, что Зина все эти годы воспитывалась в приюте, я решил сделать все, чтобы она оказалась как можно ближе ко мне. На тот момент ничего другого придумать не сумел. Для полной достоверности через некоторое время из приюта была взята еще одна девочка, ее ровесница.

– Но служанка! – все же не утерпел Алексей.

– А что я должен был делать, по-твоему? Назвать ее вслух своей внебрачной дочерью и поселить рядом со своими детьми? Взять пример с отца? Как я, который всегда осуждал его поступок, мог причинить горе Минни? Она ничего не знала о моей связи с Мещерской, но, объявив о Зине, пришлось бы рассказать обо всем остальном. Это был бы ужасный удар для нее! Минни не заслужила известия, что я женился на ней, лишь повинуясь воле отца. Это убило бы ее!

– Но вы думали о дальнейшей судьбе девочки?

– Не проходило минуты, чтобы я не думал об этом.

– Неужели вы не подозревали о том, что Мария в положении? Она не писала вам?

– Дуся не сделала этого, оберегая не только свою, но и мою честь.

– Но она изменила свое решение. Почему?

– В тот период я пребывал в страшных мучениях. Почти год императрица не беременела, и я решил, что это моя вина.

– Вы подумали, что бесплодны?

– В наказание за Марию.

– Понимаю. Вы отважились поделиться с ней этой тревогой при встрече в Вене.

– Если ты видишь в этом что-то дурное, то скажи: с кем еще я мог поделиться столь ужасными подозрениями? С доктором, чтобы об этом моментально стало известно императору и матушке?

Голос Александра зазвенел, и Алексей Борисович наклонил голову.

– Виноват, государь.

– В тот миг Дуся была самым близким мне человеком. Наша встреча после разлуки словно повернула время вспять. Я был готов поведать ей самое сокровенное. И только с ней мог поделиться терзающей меня болью. Когда я признался, она была поражена. Не моей откровенностью, нет, но тем, что я думал о себе. И тогда она рассказала мне о дочери, которую назвала Зинаидой.

– Божественная дочь. Прямой намек на отца. Вы были для нее божеством.

– Как и она для меня.

– Представляю ваше состояние.

– Словно глыба свалилась с плеч. Но мое счастье было недолгим. Марии пришлось поведать и о том, что ребенка у нее забрали.

– Но как девочка оказалась в России? – забывшись, нетерпеливо перебил Перовский. – Ведь на свет она появилась в Париже.

– Ее не могли оставить в доме, не говоря уже о том, чтобы поселить рядом с матерью. Чернышева решила тайно переправить малютку в Россию. Якобы на попечение семьи Барятинских.

– Княгиня так и сделала?

– Нет. Они даже не подозревали о существовании Зины. Утверждали, что Барятинский до своей смерти в семьдесят пятом ни разу ни о чем подобном не упоминал. Уверен, что ребенка сразу собирались отдать в приют.

– Чернышева всегда ненавидела Марию. С первых дней, как Мещерская после смерти родителей появилась в ее доме, она держала племянницу в черном теле и всячески унижала.

– Мария призналась, что причиной сему был Барятинский, который влюбился в молодую родственницу и стал грязно домогаться.

– Неужели жестокость княгини объясняется тем… – Перовский замялся и все же закончил: – Чернышева считала, что ребенок от ее мужа?

– К сожалению, прямо спросить о причинах ее поступка я не могу, – нахмурился Александр. – Но часто думал о жестокости моего отца. Как он мог снова поселить Дусю в той семье, где ее существование было столь ужасным? Теперь не стоит поминать его со злостью, но поверь, Алексей, тогда все во мне клокотало.

– Мария сама попросила найти ребенка?

– Да, но поначалу поиски были безрезультатны. Слишком мало данных. Мария сказала, что при расставании надела на шею младенцу кипарисовый крестик, подаренный мною, и кольцо Мещерских.

– Наивное дитя. Перстень, конечно же, исчез.

– Верно. Но крестик по-прежнему на тонкой шейке моей дочери. Не спрашивай, как все было, но именно он стал доказательством.

– Боже! Это почти невероятно. Впрочем, он просто не прельстил вора. Или воров.

– Но даже если бы он исчез, я все равно узнал бы своего ребенка. Девушка поразительно похожа на Дусю.

– Ей теперь пятнадцать?

– На год старше моего Николая. И она так же хороша, как ее мать в юности.

– Мария так и не узнала, где ее дочь?

– Она не была уверена даже в том, что ее дочь жива.

– Бедная Мария. Что вы собираетесь делать теперь? Не ошибусь, если скажу, что, открыв мне тайну, вы ждете от меня определенных действий?

– Зине нельзя оставаться здесь. Ее разыскивает кто-то еще и, я подозреваю, не из добрых побуждений. Зина рассказала, что в тот самый год, когда ей исполнилось десять, из приюта забрали девочку. Якобы родственники. Через полгода ее труп нашли в растаявшем сугробе.

– Почему вы решили…

– Дослушай, Алексей. За ней приехали двое. Зина случайно стала свидетельницей их разговора. Один сомневался, тот ли ребенок, а второй, который видел ее, привел аргументы. Сказал, что она похожа на бульдожку.

– Бульдожку?

– Забыл мое детское прозвище? Меня называли Бульдожкой лет до семнадцати, а некоторые, уверен, и до сих пор упражняются в остроумии подобным образом. Кроме того, девочка была довольно рослой и крепкой.

– То… есть… они искали ребенка, похожего… на вас?

– Несомненно. Теперь ты понимаешь, какая опасность ей грозит?

– Она похожа на вас?

– В чертах Зины нет ничего от меня. До кончиков ногтей она – Мещерская.

– Но, возможно, с гибелью того ребенка пять лет назад все закончилось? Кто бы ни послал убийц, злодей уверен, что цель достигнута – ваша дочь мертва.

– Ты не понимаешь. Любой, знавший Дусю, поймет, откуда взялась эта девочка.

– Но этот человек, возможно, далеко.

– Зина уверена, что ее хотят убить, – жестко прервал его император.

С минуту Перовский потрясенно молчал. Александр подошел и посмотрел ему в глаза.

– Это не пустые страхи. На нее покушались уже дважды. Первый раз Зина чуть не стала жертвой незнакомца на улице.

– То есть за ней следили?

– Не сомневаюсь. Но это еще не все. Второй раз – несколько дней назад прямо здесь.

– Где здесь? – опешил Перовский. – Во дворце?

– Ночью, на лестнице. Зина сказала, что преступник хотел ее убить. Мне показалось, она рассказала не все, но при этом девочку так трясло, что я заподозрил худшее.

– Он…

– Думаю, нет. Иначе она не смогла бы вырваться и убежать. Но вот что меня мучает больше всего.

Император тяжело поднялся, остановился у стола и, взяв в руки папье-маше, принялся разглядывать малахитовые узоры.

– Я желал спрятать девочку, но ничего не получилось. Даже дворец небезопасен для нее. Тот, кто послал убийц в приют, не знал, как она выглядит. В случае с другой горничной… не знаю. Перепутать могли. Но тот, кто явился в последний раз, видел Зину и приходил именно за ней.

– Коли так, на девочку кто-то указал.

– Именно. Подозреваю, что этим человеком может быть Чернышева-Барятинская, ныне статс-дама двора. Она во дворце как рыба в воде. Увидела Зину и узнала, потому что не уловить черты ее матери невозможно.

– Какая жестокость! – ужаснулся Перовский. – Не верится, что Барятинская могла зайти так далеко.

– Она так и не призналась Марии, где находится ребенок. Плакала и уверяла, что Барятинские отдали малышку на попечение в деревню, где та растет на приволье, но категорически запретила навещать дочь. Якобы из-за Павла Демидова. Он тогда уже ходил в женихах, и Барятинская не желала, чтобы он узнал о грехопадении невесты. Я не обвиняю ее прямо. Кроме того, у меня есть еще один претендент на роль злодея.

– Кто же?

– Павел Демидов, князь Сан-Донато.

– Муж Марии? Он-то каким боком? Или… подождите… Чернышева могла проболтаться, что у его жены есть внебрачный ребенок.

– Не проболтаться, а, следуя своей ненависти к Дусе, намеренно сказать об этом. Демидов уже тогда был известен своим буйным и несдержанным нравом.

– Когда, по-вашему, это могло случиться? После свадьбы?

– Думаю, да. Зина к тому времени уже жила в приюте, вот почему он, так же как и я, не смог быстро ее найти.

– Однако все же оказался удачливей вас.

– Но он не знал, как она выглядит, поэтому первая попытка была неудачной.

– Я слышал, что Демидов обожал супругу и в ее присутствии смирял свой нрав. Правда, когда она забеременела их общим ребенком, он по какой-то причине изменил свое отношение и однажды в театре в исступлении выстрелил из пистолета у нее над головой. Теперь мне кажется, что именно тогда он узнал тайну жены.

– Не сомневаюсь, как и в том, что этот безумец решил отомстить ей, убив ее внебрачную дочь.

– Ваша с Марией любовь достойна уважения. И… это случилось до женитьбы на Дагмар.

– Но только Мари расплатилась за все. Своей жизнью.

– Она умерла при родах. Печально, но такое случается, и нередко.

– Не в этом случае.

Перовский приблизил лицо к Александру.

– Я не верю своим ушам. Это намек на…

– Я уверен, что Мария умерла не от эклампсии, как было указано врачами.

– Господи!

– Судороги, ощущение надвигающегося безумия, глубокий сон и смерть – симптомы отравления опиумом. Чернышева на такое не решилась бы. Все, что она могла, – скрыть истинную причину смерти.

– Или ее заставили это сделать.

– Или так.

– Неужели Демидов мог пойти на такое?

– Он сумасшедший! Безумец!

Александр помолчал, справляясь с гневом, и выдавил:

– Он отравил жену. Я уверен. Мне рассказывали, что после смерти Марии Демидов морил себя голодом. Несколько раз пытался покончить с собой и называл себя виновником смерти жены. Это ли не признание?

– Сейчас Демидов в России?

– Его вернули по приказу моего отца. Слишком опасно было оставлять демидовские заводы без хозяина, но он часто выезжает в Италию.

– Слышал, что он снова женился.

– Горбатого могила исправит. Уверен: его ненависть к Марии не утихла. Ей он мстить уже не может, поэтому взялся за беззащитную Зину.

– Чудовище!

– Да. Поэтому первое поручение – найти того, кто хочет смерти Зинаиды. Демидов, Барятинская, да кто угодно! Ты должен изобличить преступника и привести ко мне. Судить его могу только я.

– Каким будет второе поручение, государь?

– Я страшно боюсь за дочь.

– Мы можем перевезти ее в Москву и поселить в надежном месте, где вы могли бы видеться, не раскрывая инкогнито.

– Ни одно место в России не может быть безопасным. Нет, мой друг, Зинаиду следует как можно быстрее вывезти из страны так, чтобы никто и никогда не узнал, где она находится.

– Я все организую, – без промедления ответил Перовский.

– Рядом с ней должен постоянно находиться верный и преданный человек.

– Есть такой.

– Ты уверен?

– Да, потому что он – мой сын.

Александр вытаращил глаза.

– Поистине сегодня день открытий.

– Нет, Александр. Своих детей у меня нет, даже внебрачных. Сергей – недавно усыновленный. Я уж и наследство на него переписал.

– Так его фамилия Перовский?

– Покамест он носит фамилию матери. Во избежание кривотолков на мой счет.

– Да уж, кривотолки будут обязательно. Бастарды Перовские продолжают плодить бастардов. Впрочем, это было бы лишь шуткой, тогда как мое положение веселье исключает.

– Можете на меня положиться, государь. И на моего Сергея тоже.

– Так как же его фамилия?

– Сергей Салтыков. Поручик Измайловского полка.

Шталмейстер Высочайшего двора Алексей Борисович Перовский всегда гордился семейным девизом: «Не слыть, а быть». Эти слова как нельзя лучше соответствовали положению его рода – знаменитых бастардов Российской империи, ведущих свой род от Алексея Кирилловича Разумовского, сына последнего гетмана Войска Запорожского, камергера, попечителя Московского университета, министра народного просвещения, действительного тайного советника и прочая, прочая, прочая.

В тысяча семьсот восемьдесят четвертом году, разъехавшись со своей женой Варварой Петровной, урожденной Шереметевой, он без малого тридцать пять лет прожил с мещанкой Марией Соболевской, от которой имел девять детей. Фамилию Перовские получили от названия подмосковного имения графа – Перово. И вот что удивительно – все внебрачные дети оказались незаурядными, талантливыми людьми, что, по мнению их отца, подтверждало истину: лучший приплод тот, что родится от любви.

Отец Алексея также слыл человеком неординарным. Борису Перовскому, как личному своему другу, Александр Второй доверил воспитание великих князей, в том числе Александра. Своего же сына, названного в честь деда Алексеем, Перовский отправил в Императорский лицей, после которого юношу ждала придворная служба.

С цесаревичем Александром Перовский-младший тесно сошелся после возвращения из кругосветного путешествия, в котором сопровождал наследника престола Николая Александровича, родного брата Александра, а затем вместе с ним скорбел о кончине этого прекрасного юноши.

Марией Мещерской Алексей увлекся гораздо раньше, чем Александр, но, увидев их взаимную склонность, отошел в сторону, сделавшись другом и доверенным лицом обоих.

Александр знал, что на Алексея можно положиться в любом вопросе, поэтому с годами их дружба только крепла.

Алексей Перовский был не женат – можно только гадать, что стало тому причиной, однако умирать в одиночестве ему не хотелось. Поэтому, поразмыслив, он решил усыновить юношу-сироту, с которым судьба случайно свела его в тот злосчастный день, когда он чуть не погиб под копытами лошади, и сделать того своим наследником.

Разумеется, осторожный Алексей Борисович навел справки о своем спасителе и был удивлен, что судьба юноши почти повторяет его собственную. Еще более удивительным стал тот факт, что Сергей был потомком того самого Салтыкова, который считался истинным отцом императора Павла Первого, тоже, по сути, бастарда.

Сергей носил фамилию матери, прижившей его от интрижки с одним из Бецких, также незаконнорожденных, ведущих род от генерал-фельдмаршала князя Ивана Юрьевича Трубецкого. Таким образом, и с другой стороны молодчик имел не менее славный своей историей род.

Кроме фамилии мать ничего не смогла дать сыну. Воспитанием мальчика занимался его двоюродный дед со стороны Салтыковых, поэтому никто и помыслить не мог, что Сергей незаконнорожденный.

Когда же попечитель умер, оказалось, что от его солидного состояния Сергею не досталось ровным счетом ничего. Наследники, правда, совсем уж обижать мальца не стали, обеспечив его поступление на военную службу в Измайловский полк.

Сергей, не избалованный сызмальства, такому повороту событий не сопротивлялся. Более того, был рад, потому что с детства мечтал стать военным.

С годами он не разочаровался в избранном пути, только сильнее укрепившись в мысли, что они с воинской службою просто рождены друг для друга.

Каждый раз встречаясь и беседуя с Салтыковым, Алексей Борисович убеждался в его деликатности и благородстве, столь редком среди вояк. Юноша к тому же был умен и довольно образован.

Алексей Борисович долго не решался предложить Сергею усыновить его – отчасти из-за того, что этот факт мог породить неприятные для обоих слухи. Однако, решившись на разговор, понял, что обрел в Сергее родственную душу – одинокую и страждущую быть кому-то нужной.

После разговора с императором Перовский вышел настолько потрясенным, что сразу отправился домой, а не на встречу с Сергеем. Сначала надо было привести в порядок мысли и причесать чувства. Выполнить данное государю обещание можно было лишь после тщательной подготовки.

Он еще не ведал, какие именно шаги и в какой последовательности нужно предпринять. Но одно знал твердо: не только Зинаиде, но и Сергею, при том, что ему будет отведена главная роль, не должно ничего угрожать.

А это значит, что план необходимо продумать до мельчайших деталей.

Особых сложностей в том, чтобы незаметно вывезти из страны никому не известную девушку и спрятать в уютном гнездышке, не было, но кое-что учесть пока невозможно. Он не знал, кто именно ему противостоит и каковы его возможности. Александр полагает, что на жизнь его дочери покушается безумный Павел Демидов. Алексей Борисович склонялся к той же версии, но предвидел, что подтверждение этой уверенности простым не будет. Сколь бы ни был сумасшедшим ревнивец Демидов, он слыл великим мастером на темные дела и умел заметать следы. Тем паче, для исполнения его поручений охотников, готовых на все ради денег, наверняка нашлось немало.

Нельзя сбрасывать со счетов и паршивку Барятинскую, в девичестве Чернышеву. Ревнивая баба на многое способна. А следовательно, своим силами тут не справиться. Нужны профессионалы.

В Императорском лицее, который в пору его ученичества уже располагался не в Царском Селе, а в столице, Перовский был крепко дружен с Макаром Черемисиным, сыном одного из высоких чинов в министерстве финансов. И, как нарочно, незаконнорожденным. Правда, отец, не имевший иных наследников мужского пола, признал сына и дал ему свою фамилию, не сокращая до Мисина, но в целом положение бастарда всюду остается незавидным.

По статусу Макару не полагалось учиться в столь престижном заведении, но заботливый отец, ссылаясь на исключительные способности сына, всеми правдами и неправдами добился его зачисления. Макар рассказывал о хождениях батюшки по высочайшим кабинетам со смехом, ибо сам не был амбициозен и о том, чтобы служить при дворе, не помышлял. Так в итоге и вышло. После окончания обучения Макар выбрал стезю, на которой никто из семьи никогда не подвизался, и можно было только догадываться, сколько слез пролил по этому поводу его беспокойный родитель.

Макар отправился служить чиновником для особых поручений в созданную приказом обер-полицмейстера Федора Федоровича Трепова сыскную часть, начальником которой был назначен Иван Дмитриевич Путилин.

Одним из первых дел, в котором довелось участвовать Макару, стало убийство лакея акушера Штольца Ивана Суслова. И хотя к раскрытию злодеяния не имелось решительно никаких данных, преступник был установлен за три дня. Юный Черемисин вместе с матерым сыщиком по фамилии Блок производил арест преступника в Ярославской губернии и с тех пор был у Путилина на хорошем счету. Этого Макару Ильичу было довольно, потому как к чинам он не стремился и на службу смотрел не как на азартную охоту за преступниками. Черемисин был уверен, что бегать за злодеями может всякий. Настоящему сыщику следует научиться использовать данные Господом ум и сообразительность, посему раскрытие преступления должно начинаться с анализа данных и построения логических цепочек рассуждений.

С Перовским он все прошедшие годы поддерживал дружеское общение и никогда не отказывал в помощи. Но на этот раз Алексей Борисович рассчитывал на еще одно весьма ценное качество Черемисина – умение хранить секреты.

Макару Ильичу исполнилось тридцать девять, но выглядел он старше, к тому же рано облысел. Старого друга Черемисин встретил у дверей, обнял и провел в кабинет. Вместе с тем, что принадлежал Макару, там стояли еще два стола, но оба пустовали.

Перовский взглянул на друга с благодарностью. Тот всегда знал цену приватности.

– Рад видеть, Алексей. Здоров ли? Как служба при дворе?

Перовский коротко поведал о житье-бытье и, подсев поближе, понизил голос.

– Наиважнейшее дело к тебе, Макар.

– Слушаю, – мгновенно посерьезнел Черемисин.

Не сомневаясь в том, что будет понят правильно, Перовский начал излагать суть вопроса. Макар Ильич слушал, не перебивая, глядя на товарища светлыми с голубизной глазами и изредка поглаживая лысину.

– О судьбе девочки я позабочусь сам, – произнес в заключение Перовский. – От вас, мой друг, мне нужна помощь сыщика.

– Найти того, кто желает ее смерти?

– Да, и как можно скорей. Дважды она чуть не стала жертвой нападения.

– Не понимаю, как она сумела отбиться от взрослого мужика.

– Не забывайте, чья кровь течет в ее жилах. Легкой добычей Романовы не были никогда.

– Я понял, Алексей.

– Это не все. В воспитательный дом примерно в одно время с Зинаидой поступили еще две девочки. Обе мертвы. Первая погибла пять лет назад. Ее якобы забрали родственники из Вологды. Зинаида слышала их разговор. Ее выбрали за схожесть с неким лицом, которого они называли Бульдожкой. Должно быть, тебе неизвестно, что такое прозвище было…

– Известно.

– Меня радует твоя осведомленность. Вторая девочка, тоже служившая во дворце, была убита совсем недавно. Ее тело нашли под Каменным мостом.

– Подожди. Служанка Нелидовой?

– Да. Есть подозрение, что ее могли принять за Зинаиду.

– Они похожи?

– Зимой спутать молоденьких девушек одного возраста, телосложения и рода занятий несложно. Обе служили у фрейлин государыни.

– Зинаида, стало быть, служит у княгини Куракиной?

– В феврале одна из ее горничных выходила замуж, – кивнув, продолжил Перовский. – На свадьбу пригласили Зинаиду. Венчание было далеко, на Петербургской стороне. Как видно, это ее и спасло.

– Повезло ей.

– И не говори.

Черемисин откинулся в кресле и, помолчав, спросил:

– Ты упомянул перстень. Можешь описать точнее?

– Да. Александр даже набросок сделал.

Перовский положил на стол листок. Черемисин внимательно посмотрел на рисунок и кивнул.

Они помолчали, думая каждый о своем. Наконец Черемисин легонько стукнул ладонью по столу.

– Я займусь этим сам. Начальству докладывать не буду, привлекать агентов – только в случае крайней необходимости и самых надежных. Правильно я тебя понял?

– Ты всегда понимал меня правильно и, главное, без лишних слов.

Чуть улыбнувшись, Макар поднялся и протянул посетителю руку.

– Не стоит задерживаться здесь надолго. Если понадобится встреча, найду тебя сам.

Благодарно взглянув на товарища, Перовский попрощался и поспешил уйти.

Ни к чему привлекать излишнее внимание кого бы то ни было.

Он собирался немедленно встретиться с Сергеем, но Салтыков находился до вечера в карауле, поэтому разговор пришлось отложить.

Перовский решил, что все к лучшему. Неизвестно, как Сергей отнесется к тому, что его рекомендовали в провожатые к совершенно незнакомой особе.

Подумав об этом, Алексей Борисович вдруг сообразил, что ничего не знает о сердечных делах своего подопечного. Вдруг у того есть зазноба или даже невеста, которой он уже обещался и потому не захочет от нее уезжать?

– Вот будет фиаско, – побормотал Перовский и решил, что разговор прежде следует хорошенько обдумать.

Сергей, хоть и предан своему покровителю всей душой, характер имел военный, следовательно, умел не только подчиняться приказам, но и отстаивать то, что считал справедливым. Такого не согнешь. Ежели что против его совести, делать не станет.

К тому же Перовский уже успел заметить, что при всей неопытности и молодости объехать Салтыкова на кривой козе не так просто, как могло показаться на первый взгляд.

Эти качества всегда отличали Салтыковых, пусть и бастардов. Сергей, пожалуй, был одним из лучших в своем роду, и если бы не происхождение, мог добиться большего. Впрочем, кто сказал, что не добьется?

Оставшись один, Черемисин сдвинул на край стола все лежавшие на нем бумаги и, расчистив место, положил перед собой чистый лист.

Посидел немного, глядя на него и почесывая плешь, а потом написал вверху три имени – Мари, Анет, Зизи. И соединил стрелками, ведущими к имени «Зизи».

От Мари была проведена стрелочка к слову «Вологда» и поставлен знак вопроса. Тот же знак он поставил внизу стрелки, шедшей от Анет. От Зизи стрелка была самой длинной. Под ней Макар поставил букву «А» и еще несколько стрелок, каждая из которых заканчивалась тем же знаком. Получилось, что вопросов слишком много.

– Весьма, – пробормотал Черемисин, разглядывая свой опус, а потом взглянул на часы, поднялся и направился к шкафу в углу кабинета.

Порывшись, он достал облезлый полушубок и донельзя растоптанные сапоги. Внимательно оглядев подошву, Макар Ильич недовольно поцокал языком. Сапоги были из тех, что тачают в деревнях: пропитанной дегтем грубой кожи, подшитые «варными» нитками и без изысков. Ими считались цельные, без пришивного голенища, сделанные на косой колодке, – чтобы различались левый и правый, – да к тому же с «морщыной» и хорошо бы не менее пяти на каждом сапоге.

Часто используемые ныне сапоги не радовали порванной в нескольких местах подошвой – все же с промокшими ногами по городу долго не проходишь, – но других все равно не было.

Переодевшись, Черемисин напялил на плешь видавший виды малахай и торопливо вышел из кабинета.

Дежурный при виде начальства вытянулся, но удивления не выказал. Притерпелся за годы службы.

Путь Черемисина лежал в сторону Лиговки, в те места, куда приличные люди не показывают носа. Петербургские сыщики, напротив, наведываются в подобные места нередко, когда явно, для поимки преступников, а чаще – тайно, для встреч с агентами.

Заведение, в которое направлялся сыщик, было облюбовано давным-давно и с тех пор ни разу не обмануло его ожиданий. Народец тут собирался сплошь известный: все больше мелкое жулье да скупщики краденого, но тоже промышлявшие по мелочи. Посему проститутки в поисках клиентов заведение не жаловали – не разживешься – и появлялись крайне редко, что было большой удачей. Из-за баб чаще возникали свары и драки, что давало лишний повод для появления полиции, а это было ни к чему.

Черемисин шел прямиком и не оглядываясь, уверенный: тот, с кем он собирался говорить, давно его заметил и обязательно появится в трактире через некоторое время.

Макар Ильич успел выпить два стакана чаю с ситным – заваривали тут крепкий, как раз такой, какой он любил, да и хлеб из экономии пекли сами, потому и был он почти всегда свежим, – когда на пороге появился тот, кто был ему нужен.

Если бы пришлось описывать вошедшего одним словом, то лучше всего подошло бы: плюгавый, ибо плюгавость его была вызывающей и бросалась в глаза каждому. Маленький рост, редкая по тщедушности фигура и бесцветная физиономия с вечно слезящимися мышиными глазками. Посмотришь и скривишься – откуда такие берутся? А самые брезгливые еще и сплюнут – что за мелкая пакость?

Черемисин же глядел на вошедшего чуть ли не с нежностью, ибо это был лучший из его агентов – человек исключительного ума, хитрости и удачливости. И кличка у него была соответствующая заслугам – Счастливчик.

Продолжая неторопливо прихлебывать чай, сыщик дождался, когда, спросив водки и соленых огурцов с хреном, Счастливчик уселся за соседний стол спиной к спине с Черемисиным и тихо проговорил, почти не раскрывая рта:

– Глянь.

И снизу незаметно сунул в протянутую руку клочок бумаги.

Счастливчик, выждав, когда принесут заказанное, выпил, закусил, хрустя, и ответил:

– Вещица знатная.

– Видал раньше?

– Этот нет. А так, дело привычное. Чьи инициалы, полагаю, знать незачем?

– Правильно полагаешь. К делу это отношения не имеет.

– Когда и где пропал?

– Пятнадцать лет назад. Где – неизвестно, но у нас, в России. Может, его уже распилили.

– Камень заметный. Не затеряется.

– Изумруд редкий, верно, – продолжая баловаться чайком, ответил Макар Ильич. – Огранку рассмотри.

– Рассмотрел.

– Как думаешь, найдем?

– Попробовать можно, ежели осторожно, – ленивым голоском произнес Счастливчик, и Черемисин, как часто бывало, удивился его уверенности.

За пятнадцать лет с перстнем могло случиться все, что угодно. Сам он почти не сомневался, что задача невыполнима, тем поразительнее была реакция агента.

– В следующую пятницу. Здесь же, – отодвигая пустой стакан, проговорил Макар Ильич. – А ежели что…

– Не извольте беспокоиться, – ответил Счастливчик и крякнул, опрокинув в рот очередную рюмку водки. – Хороша, зараза!

Усмехнувшись, Черемисин выбрался из-за стола и, внимательно посмотрев по сторонам, направился к выходу.

На улице он незаметно огляделся еще раз и двинулся в сторону Мойки.

За Счастливчиком дело не станет. А все остальное зависит только от него самого.

Агент тоже не стал засиживаться. Выпив и закусив, засобирался прочь и, выйдя из заведения, направился в другую сторону.

Умеющий думать быстро и результативно, Счастливчик понял, что начинать поиски с Сенной площади, Фонарного переулка, Апраксина двора или тем паче с переулка Бринько, – самых что ни на есть злачных мест столицы, – в данном случае не вариант. В дешевых борделях интересоваться подобной вещичкой – значит, навлечь на себя кучу неприятностей и загубить поиски на корню. И хотя Счастливчик числился своим человеком везде, где можно раздобыть информацию, особенно в публичных домах, сейчас случай был неподходящим. Вчерашние верные друзья радостно проломят тебе голову, если заикнешься о чем-то подобном.

Тем не менее начать он решил именно с проституток, только не грошовых, пусть даже билетных, прикрепленных к борделю, или бланковых, а с тех, что свои пристрастия не афишируют, стоят дорого и умеют хранить тайны клиентов. Не от всех, разумеется.

Бордели на Потемкинской, Слоновой, Итальянской и Мещанской подходили для его целей больше всего, хотя информация, добытая там, стоила весьма недешево. Хорошо, что в деньгах начальник его не ограничивал, даже отчета не спрашивал. Да и глупо бы выглядел сей отчет, вздумай он его составить.

Поразмыслив, Счастливчик отправился в публичный дом на Потемкинской, заведение дорогое и даже «фешенебельное» – слово, появившееся в лексиконе не так давно и в переводе с английского означавшее «модный». Тамошние дамочки славились не только шиком, но и тем, что знали всю подноготную своих клиентов. Это, конечно, было делом обычным, вот только клиентами тут значились не только люди степенные, при должностях и статусах, но и особы голубых кровей, а это как раз те, кто мог что-то знать или хоть краем уха слышать о разыскиваемой вещи.

Перстенек с монограммой – это тебе не грошовая побрякушка. Один раз увидишь – не позабудешь.

В то, что перстень был уничтожен и канул в Лету, Счастливчик не верил. А что он краденый, никого из посетителей борделей не смутит. Это он знал так же непреложно, как и то, что искать кольцо следует в криминальных кругах больших городов. Там, где этот перстенек мог сгодиться.

У него не было ни единой причины думать, что искать надо в столице. Колечко могло осесть в Москве или переместиться, например, в Париж. Но ловить концы следовало именно в Санкт-Петербурге, где жили и творили свои черные дела самые отъявленные преступники Российской империи.

Выбор заведения на Потемкинской был связан еще и с тем, что у Счастливчика имелось там личное знакомство, причем совершенно не связанное с амурными делами, а носившее характер романтический, каким являлось спасение девушки по имени Лизетт от бандитского ножа.

Случилось это в прошлом году, и с тех пор их знакомство переросло в нечто, напоминающее братско-сестринские отношения. Лизетт, привыкшая за любое благодеяние расплачиваться телом, удивилась, узнав, что ничего подобного спаситель от нее не требует и вообще не претендует на благодарность. А Счастливчику, человеку, в общем, одинокому, было очень приятно осознавать, что к нему испытывают теплые и незамутненные корыстью чувства.

То, что агент не требовал от Лизетт любовных утех, вовсе не означало, впрочем, что он совсем не собирался использовать их знакомство в своих целях, но знать об этом девушке не полагалось.

В публичном доме она служила лет пять и пользовалась успехом у приличных господ благодаря тому, что была чистокровной француженкой. Как Лизетт умудрилась попасть в проститутки, Счастливчику было неинтересно. Но в Петербурге она жила давно, поэтому разбиралась в тонкостях жизни столичного дна неплохо и могла быть полезной в важных делах, которыми он занимался.

Ему повезло. Лизетт была свободна и приняла Тимошку – под таким именем знала его подруга – в своей комнате. Вообще-то находиться «без дела» у девушек было запрещено, но на Счастливчика сие требование не распространялось. Всему борделю была известна история их знакомства, и это стало для агента пропуском в его тесный мирок.

Привычно обрадовавшись его приходу, Лизетт приказала принести чаю. Счастливчик достал купленные по дороге на Невском пирожные, и они принялись болтать обо всем, что произошло с момента их последней встречи.

Как всегда, ловко и незаметно Счастливчик повернул беседу в интересующую его сторону, зная, что разговор о побрякушках не оставит Лизетт равнодушной. Так и случилось. Тема подарков, которые делают клиенты, захватила Лизетт настолько, что она с готовностью проглотила наживку и принялась старательно припоминать, видела ли у кого-нибудь из девушек перстень с монограммой и дорогим камнем. Счастливчик намеренно не уточнил, с каким, чтобы разговор выглядел случайной болтовней.

– На наших, чтобы такой серьезный презент, – чуть коверкая слова, но почти без акцента, хотя и с типичным для французов грассированием, рассуждала Лизетт, – никогда не видела.

– Да, нынче уж таких подарков не делают. Вот раньше, я слыхал, были и шикарнее.

– Это вряд ли, – поджала губки Лизетт, – такие невестам делают, не нам.

– Знавал я князя, который своей любовнице подарил фамильный перстень с огромным бриллиантом и монограммой, – возразил Счастливчик, слизывая крем с пирожного. – Давно, правда, это было. Не слышала сию историю?

Лизетт проследила, как пирожное исчезает в его рту, и последовала примеру друга: слизнула крем, а после запихала бисквит целиком и принялась жевать с таким умным видом, что Счастливчик чуть не рассмеялся.

Он и не надеялся услышать что-то ценное, но Лизетт вдруг вытаращила глаза.

– Ой, Тимош! А ведь видела у одной похожее кольцо! Только не с бриллиантом, но вензель точно был!

– Кто такая? – небрежно поинтересовался Счастливчик и для убедительности зевнул.

Лизетт скривилась и с явной завистью в голосе произнесла:

– На учете не состоит. Слыхала, что на содержании у какого-то князя. Правду говорю – настоящего. Видала пару раз его.

– Так она «камелия», что ли?

– Во всяком случае, живет с ним давно, лет пять.

– А ты ее откуда знаешь?

– Мы из одного города. Помнишь, я рассказывала?

– Лиль, кажется?

– Ну да. Приехали вместе, а судьба по-разному сложилась. Она теперь в верхах вращается, а я тут прозябаю.

– Ну, не скажи. Прозябают те, что на Сенном и у Егерских казарм ошиваются. Ты, Лизавета, живешь как у Христа за пазухой.

– Да все равно, таких нарядов, как у Мишель, мне до смерти не увидеть.

– Так она по Невскому раскатывает и у французского театра выставляется?

– Ну уж нет! Этих сразу узнаешь! Мишель в яркое не рядится и вообще на наших не похожа. Одевается, как графиня, и ведет себя соответствующе. Она во Франции богато жила. На пианино играть умеет. И говорит чисто, не то что мы.

– А как ее, такую образованную, к нам-то занесло?

– Так померли родители, – аккуратно вытирая губки, равнодушно сообщила Лизетт. – Никого не осталось, кроме тетки троюродной в Петергофе. Вот она и подалась.

– Понятно. Так она, значит, в известных местах не бывает? Дома сидит и благодетеля ждет?

– В театр ездит, в парке гуляет с собачкой. Смешная такая. Мушкой зовут.

– А в каком парке? Не в Александровском?

– Да что ты все про это! В Александровском полным-полно нашего брата, сами на шею вешаются. Она все больше в Летнем или еще где.

– Красивая, наверное, раз за пять лет хозяину не надоела.

– Красавицей не назову. Приятна очень, это правда. Блондинка и на щеке родинка. Глаза большие. Смотрит ласково. Господам нравится.

– И живет, поди, шикарно.

– Не знаю, – насупилась Лизетт, – меня в гости не звала. Видела, как после Синего моста направо поворачивала и у второго дома от угла вышла.

– Ты, прям, сыщик, Лизавета. Все, как есть, углядела! – восхитился Счастливчик.

Он ни минуты не сомневался, что князь такой же «настоящий», как он сам, а это делало историю, рассказанную Лизетт, особо ценной.

Если искомая вещица сохранилась в прежнем виде, остаться незамеченной в преступном мире она не могла. Ясно, что приобрести перстень желал бы каждый, но не мог себе позволить. А купив, не всякий знал, что с такой драгоценностью делать. Если опять же продать по частям, потеряешь в цене, и значительно. У себя хранить – чести мало. Подарить такую вещь можно, но опять же – кому? Не всякой любовнице сгодится. Те содержанки, которых называют «камелиями», то есть имеющие постоянных и богатых покровителей, напялят перстень на ручку и тут же отправятся красоваться в нем везде, где только можно. А это значит, что через пару дней полиции станет известно: у такой-то появилась краденая вещь, да еще и похищенная у особы голубых кровей.

Что из этого следует? Перстень мог оказаться только у очень и очень дорогой – в прямом и переносном смысле – особы. У той, которой дорожат по-настоящему. И, кажется, неизвестная ему пока Мишель вполне подходит на эту роль.

С Лизетт он распрощался не сразу, предварительно сделал все необходимое, чтобы их разговор выветрился у нее из головы. Для этого битый час расспрашивал девушку о жить-бытье подружек по борделю и почем зря клял хозяйку, отбирающую у девушек сверх того, что ей положено. Наконец, утешив и пообещав в следующий раз принести свежих эклеров, Счастливчик отправился по другим адресам.

Как и следовало ожидать, больше ему не удалось ничего выяснить, но это не огорчило. Бывало, приходилось начинать и с худшего расклада, а все равно побеждать. Он был уверен, что не проиграет и в этот раз. Ведь удачу он чуял носом.

Около полудня следующего дня некий господин в приличном пальто с бобровым воротником и тростью с набалдашником в виде головы льва неторопливо прогуливался вдоль набережной Мойки, останавливаясь, чтобы взглянуть на причудливые узоры, выложенные застывшей водой. Снегу этой зимой было немало, но все сметали злые ветры, оставляя на реке странные ледяные картины.

Внезапно раздавшийся позади лай заставил его вздрогнуть и испуганно замереть, прижав к груди трость.

– О, прошу вас, не пугайтесь, – произнес по-французски нежный голос, и, изящно нагнувшись, элегантно одетая дама подняла с земли крошечную собачонку. – Фу, Мушка!

– Нет, я все-таки немного боюсь, – по-русски ответил господин, но тут же улыбнулся: – Собаки, знаете ли, опасные существа.

Дама рассмеялась.

– Только не Мушка! Это добрейшее существо на свете!

– Тогда, возможно, нам стоит подружиться? Вы не против немного пройтись со мной? Кажется, у меня есть шанс избавиться наконец от страха перед ними.

Мишель пригляделась к пугливому господину и решила, что он совершенно безопасен. Выглядит простофилей и донельзя добродушным обывателем. Тщедушный, если не сказать плюгавый, но приятный. Даже милый. И пенсне так смешно торчит на носу.

– Почему бы нет, – приветливо ответила она. – Нам с Мушкой все равно, где гулять.

Она опустила собачонку на землю и не спеша двинулась вдоль набережной. Постукивая тростью, господин пошел рядом.

Через два дня Счастливчик знал следующее: покровитель Мишель в самом деле оказался княжеских кровей, однако давно презревший свое происхождение и теперь занимавшийся темными делами. В преступных кругах сей господин был известен под именем Пьера. Счастливчик, разумеется, о таковом слыхал, хотя появляться на публике Пьер избегал и к известности, по понятным причинам, не стремился, предпочитая оставаться в тени. Встречаться лично им не приходилось, и Счастливчик счел, что в данном случае это к лучшему.

Что касается перстня, то он был, но совсем не походил на разыскиваемый.

Счастливчик уже решил, что провел драгоценное время впустую, но неожиданно Мишель обронила фразу, заставившую его насторожиться. Речь – разумеется, не случайно – зашла о редких камнях, до которых Мишель была сама не своя. С восторгом рассказывая о виденных когда-то, женщина призналась, что лучшим из всех был изумруд, вправленный в перстень с вензелем. Действуя осторожно, Счастливчик стал расспрашивать, где и когда сей перстень мог ей явиться, и тут его в очередной раз настигла удача.

– Это было довольно давно, несколько лет назад, но я уверена, что хозяйка не рассталась с ним до сих пор. Она была очарована перстнем, дорожила им и берегла, как зеницу ока. Я не уточняла, откуда он у нее, но, помню, позавидовала. Мы не встречались года три, но я хотела бы полюбоваться камнем еще раз.

– Кто же сия счастливица, если не секрет?

– Актриса Александринского театра Елена Снежинская.

– Прима?

– Нет, не прима. Но блистать довелось и ей. В комедиях. Вы о ней не слышали?

– К сожалению, я не театрал, – вздохнул Счастливчик, понимая, что с этого дня ему придется стать любителем водевилей.

Знакомство с актрисами – особая тема, в которой Счастливчик разбирался так же хорошо, как и во всем, что могло помочь в достижении цели. Эти истеричные и самовлюбленные создания в его Табели о рангах считались существами крайней степени ненадежности. Проституток, например, он ставил гораздо выше и даже уважал, ведь проститутка не скрывает своего истинного лица. Что касается актерок, то те, напротив, лезли из кожи вон, чтобы казаться не теми, кем являлись на самом деле, и делали это из рук вон плохо. Счастливчик, гений притворства, не любил дилетантов, потому испытывал к подобным дамам искреннее презрение.

Снежинская его не удивила, то есть оказалась именно такой: недалекой актрисулькой с раздутым самомнением. Занялся он ею без особого воодушевления и надежды обнаружить у нее тот самый перстень. Счастливчик даже уверил себя, что это было бы слишком просто и надобно настраиваться на долгие поиски, но привычка доводить начатое до конца сделала свое дело.

На третий день он был приглашен на вечер для близких друзей, который устраивался в честь святой Елены – покровительницы театральной дивы. Не высказав удивления, – хотя он знал, что зовут Снежинскую Прасковьей, – Счастливчик явился в гости с букетом цветов и презентом в виде хрустальной крюшонницы тонкой работы мастеров из Богемии.

По случаю торжества хозяйка надела лучшие драгоценности, однако перстня среди них не было. Несколько разочарованный Счастливчик тем не менее решил, что надобно проверить содержимое шкатулок прелестницы лично, и в разгар вечера, пока Снежинская исполняла куплеты, наведался в ее будуар.

Ничего похожего на искомую вещицу в шкатулках не обнаружилось, и Счастливчик догадался, что в комнате есть тайник. На поиск оного ушло пять минут и еще шесть потребовалось, чтобы вскрыть мудреный замочек.

Он ожидал этого, но все равно был поражен. Не тем, что это все-таки тот самый перстень, а тем, что Фортуна настолько благосклонна к такому типу, как он.

Несколько секунд понадобилось ему, чтобы успокоиться и спрятать драгоценность в карман.

И тут случилось то, что не должно было.

В спину уперлось дуло пистолета, и вкрадчивый голос негромко произнес:

– Ну, здравствуй, тезка.

Его настоящее имя было известно очень немногим, и среди избранных особое место занимал Николай Басаргин. Не раз и не два жизнь сталкивала их на узкой тропинке, и всякий раз они расходились, так и не выяснив, чего стоит каждый из них, и справедливо считая, что на данный момент счет между ними равный.

– Прежде надо было проверить, кто тут настоящий хозяин, – с усмешкой произнес Басаргин. – Что ж ты, Коля, так оплошал?

– Сам удивляюсь, – искренне ответил Счастливчик и добавил простодушно:

– Дай хоть взглянуть на тебя. Сколь не виделись.

– Скучал, как видно?

– Было дело.

– Ну, смотри.

Басаргин шагнул назад. Не опуская поднятых рук, Счастливчик медленно повернулся. Дуло пистолета смотрело прямо в лицо.

– За какой нуждой навестил меня? Неужто ограбить решил? Ты ж по другому ведомству вроде.

Счастливчик пожал плечами, рассматривая старого недруга. Судя по тому, что увидел, дела у того шли в гору.

– Не знал, что ты здесь обитаешь, а то бы раньше зашел, – улыбнулся Счастливчик.

– Я к Пашкиным гостям не выхожу.

– Боишься встретить тех, кого грабил?

– Пустое. Не хочу мешать ее амурам. Они и меня, чай, кормят.

– Так это ты на содержании? – поразился Счастливчик, чуть было не всплеснув руками, да вовремя одумавшись.

Лицо Басаргина заледенело. «Дружеская беседа закончилась», – понял Счастливчик и внутренне подобрался.

– Выкладывай, что взял, – процедил хозяин дома и указал глазами на стол сбоку.

– Да в общем-то немного, – виновато потупившись, выдавил вор и полез во внутренний карман фрака.

Басаргин не успел остановить. Узкий короткий нож, вылетев с молниеносной скоростью, впился в его правую руку. Пистолет выпал, а в следующую секунду Счастливчик повалил противника на пол и, прижав коленом, заломил руку.

Захрипев, Басаргин попробовал вывернуться, но понял, что бесполезно, и зарычал от бессилия.

– А теперь поведай мне, старый друг, где взял перстенек с изумрудом.

– Пошел к черту!

Счастливчик надавил на спину лежащему. Тот невольно взвыл от боли.

– Тише ты, а то прибегут гости, будет неудобно.

– Давно это было, – стараясь не показывать врагу свою слабость, выдавил Басаргин.

– Точнее. Когда и где.

– Лет пятнадцать прошло. Или больше. На постоялом дворе под Гатчиной у ублюдков двоих взяли.

– Кто такие? Или не спрашивал, сразу зарезал.

– Спросил, как же. Надо знать, у кого берешь и не придется ли потом втридорога платить.

– Умен ты, Коля, – похвалил Счастливчик. – Так кто такие?

– Да никто. Прощелыги. Муж и жена. Наняли их. Ребятенка довезти и сдать в приют.

– Чьего ребятенка?

– Они и сами не ведали. Денег им дали. Окончательный расчет обещали после того, как привезут бумагу, что младенца устроили.

– Так ты их с младенцем видел?

– Они обратно ехали уже.

– А перстень у них откуда?

– Признались, что сняли с детеныша. На шее у того был привязан.

– Вор у вора украл, выходит. А после ты их прирезал.

– Таких не жалко.

– А других ты будто жалел, – усмехнулся Счастливчик и вдруг, спохватившись, спросил:

– А что с бумагой? Неужто бросил?

– Да на кой она мне?

– Не поверю, чтобы ты от лишних денег отказался.

– А придется. Обещали им всего ничего, а у меня на руках такой куш. Сжег я ту бумагу.

– Неужели и одним глазком не взглянул?

– Нет.

– Не ври мне, Коля. Чего уж теперь-то.

– Написано, что младенец женского полу принят в столичный воспитательный дом под именем Зинаиды, а фамилия… не помню уже.

– Спасибо тебе, Басаргин. Век не забуду.

– Я тоже, – просипел его враг. – Доберусь до тебя все равно. Двоим нам не жить.

– Это точно, – произнес Счастливчик и, схватив Басаргина за голову двумя руками, резко дернул ее в сторону.

Упав, голова глухо стукнула о пол, и стало очень тихо.

С минуту Счастливчик стоял, прислушиваясь, потом одернул фрак, который из всего своего обширного гардероба ценил особенно высоко, и вышел из будуара, притворив за собой дверь.

Через минуту он бесшумно выскользнул из дома и растворился в ночи.

В пятницу, как и было условлено, он пришел в трактир. Черемисин обычно приходил первым, и нынче уже сидел, потягивая чай. На агента, по обыкновению, не взглянул, но по всему было видно – ждал. Сделав скучное лицо, Счастливчик спросил водки с закуской и сел на обычное место.

– Узнал что? – выждав, спросил Макар Ильич.

Проверив, не смотрит ли кто в их сторону, Счастливчик снизу ткнул начальника рукой. Черемисин открыл ладонь, подставляя, и не сразу понял, что легло в нее. Потом судорожно сжал кулак и сунул полученное в карман.

Молчание было долгим. Счастливчик ждал.

– Что еще узнал?

– Перстень у младенца был. Девочка. Сдали в приют.

– Как звали, спросил?

– Зинаидой, – ответил Счастливчик и услышал глубокий вздох.

«Выходит, не перстень был нужен, важнее узнать про ребенка», – понял он.

– Поиздержался? – после долгой паузы будничным тоном поинтересовался Черемисин.

– Не то что бы…

– Завтра в тайнике заберешь заработанное. И сверх того.

– А вот за сверх того спасибо, – ухмыльнулся Счастливчик.

С тех пор как он стал военным, Сергею Салтыкову нечасто случалось задумываться о своем будущем. Его жизнь принадлежала царю и Отечеству и, как у всякого солдата, могла оборваться в один миг. Так к чему растравлять себя пустыми мыслями, а тем паче наивными мечтами?

Участие в его судьбе столь высокопоставленной персоны, как Алексей Борисович Перовский, не привнесло в сию позицию ничего нового. Ему и в голову не пришло, что Перовский, ставший ныне приемным родителем, может избавить его от тягот бивуачного существования. И, пожалуй, предложи он это, Сергей был бы оскорблен.

Размышления о последствиях своего решения принять предложение Алексея Борисовича и о том, что требует от него новый статус, приходили ему на ум и того реже. Для него не было секретом, что Перовский мыслит сделать его наследником, но это Салтыкова тревожило не слишком, ибо в любой момент он был готов отказаться от подобной чести.

Что касается Салтыковых, то Сергей давно привык воспринимать себя отдельно от своего семейства, однако и к роду своего покровителя примазываться не собирался.

Отношения, а теперь и законную связь с Перовским он не считал незаслуженным подарком, но и за благословение Господне не принимал. Видел в Алексее Борисовиче человека, нуждающегося в родной душе, способной скрасить его старость и на которую можно положиться в земных тяготах, если таковые случатся в жизни.

Потому он и принял предложение, что слишком хорошо знал цену одиночеству, и не видел в желании этого умного человека ничего предосудительного. А досужие разговоры других его не волновали.

Пусть себе тешатся, коль заняться нечем.

Уверенный в себе и Перовском, Сергей не ошибался, думая, что ни один из них не искал в другом выгоды или иной корысти.

Но так было до тех пор, пока в его жизни не появилась Зизи.

Из всех нововведений его теперешнего положения, требующих участия Алексея Борисовича, Сергея волновало лишь одно: женитьба после обретения приемного отца предполагала родительское благословение.

Поступить иначе значило больше, чем проявить неблагодарность. Сие стало бы прямым доказательством обманутого доверия и поступком бесчестным. Во всяком случае, так трактовал ситуацию Сергей.

Как отнесется Перовский к его решению? Не станет ли препятствовать? И как он сам поступит, ежели приемный отец воспротивится появлению в родовитой семье воспитанницы приюта?

Вот почему нынче ночью он и минуты не мог сосредоточиться на службе. Сергей любил ночные караулы как раз из-за возможности в отсутствие дневной суеты, не торопясь, обдумать проблемы, связанные с делами полка. Но нынче, поглощенный трудной думой, был рассеян, за что получил устное замечание от штабс-капитана.

Недовольный собой, Сергей дождался очереди сидеть в дежурной комнате и решил: чем мучиться неизвестностью, следует как можно скорее поговорить с Перовским.

Он не подозревал, что Перовский тоже упорно думал о своем подопечном, размышляя, как наилучшим образом разъяснить суть щекотливого поручения, полученного от государя.

Наконец Алексей Борисович пришел к выводу, что в случае с такой благородной личностью, как Салтыков, следует прибегнуть к прямому и честному разговору.

Решив не предупреждать о своем приходе, ранним утром он отправился в полк, надеясь застать сына не занятым службой.

Сменившись после дежурства, Сергей вернулся в свою комнату, желая уснуть и избавиться на время от вязких мыслей, но сон не шел.

Перовский застал своего подопечного склонившимся над книгой, которую и сам любил почитывать на досуге: великим историческим трудом почетного члена Петербургской академии наук Николая Михайловича Карамзина. Рядом стопкой лежали тома Татищева, Соловьева и журналы со статьями модного нынче историка Ключевского.

Тяга Сергея к образованию и не раз проявленные в беседах глубокие познания в истории, философии и естественных науках не раз поражали Алексея Борисовича. Очевидно, что на приблуду в семье Салтыковых обращали мало внимания и уж точно не заботились об образовании мальчишки. Но, как видно, иных к парте и учебникам толкать не надо – сами побегут, задрав штаны.

Невольно улыбнувшись своей мысли, Перовский окликнул юношу. Тот поднял голову и тотчас улыбнулся в ответ.

Готовясь к разговору, Алексей Борисович предвидел, что необходимость оставить службу и страну ради сопровождения неизвестной особы вызовет неприятие. Негодовать открыто и отказываться от поручения Сергей, разумеется, не станет, однако расставание с полком, а возможно, не только с ним, будет болезненным.

Вот почему от радостной улыбки Сергея сердце его новоиспеченного родителя болезненно сжалось. Видать, крепко успел он привязаться к молодому человеку, раз так встревожен предстоящими изменениями его судьбы.

– Есть у меня к тебе, Сережа, разговор, – начал, усевшись напротив, Перовский. – Работа тебя ждет. Да не простая, а такая, ради которой тебе на многое решиться придется.

– Я готов, – мгновенно отозвался Сергей.

– Погоди, не спеши. Сперва выслушай.

Не называя имени государя, Перовский изложил суть дела. Сергей слушал, не перебивая, но по мере осознания того, чего от него ждут, лицо его менялось, принимая замкнутое и угрюмое выражение.

Перовский, глядя на него, говорил, все более волнуясь, и наконец в недоумении заметил:

– Мне кажется, что поручение вызвало протест. Весьма понятный, скажу сразу. Но все-таки выскажись, мой друг. Что огорчает тебя более всего?

И услышал именно то, чего боялся.

– Я вынужден отказаться от чести сопровождать особу, о которой вы говорите. Причина проста – я намерен жениться и будущую жену свою не имею права оставить одну.

Некоторое время Алексей Борисович внимательно смотрел на Сергея, а потом встал и принялся в крайнем волнении ходить по комнате.

Сергей не сводил с него глаз, но в объяснения пускаться не торопился. Губы его были упрямо сжаты, а брови насуплены.

Наконец Перовскому надоело бегать туда-сюда, он снова сел и приготовился к дальнейшему разговору с намерением добиться своего.

– Мне думается, Сережа, ты не до конца понимаешь серьезность поручения.

– Напрасно вы считаете, будто я не осознаю, о чем идет речь. В другой ситуации любая – даже если бы она грозила гибелью – ваша просьба была бы исполнена без колебаний. Но ныне я принимаю решения не только за себя. Моя невеста… она нуждается в защите. Это необыкновенная девушка, которой я буду предан всю жизнь.

– А если речь идет о высочайшей особе? – пристально взглянув, понизил голос Перовский.

– Даже и тогда решения своего не изменю, – твердо ответил Сергей.

– Почему ты прежде никогда не говорил о ней? – спросил Перовский.

– Я собирался сегодня же просить вашего благословения на брак.

– Так вы обручены?

– Нет. Моя возлюбленная ничего не знает, но я уверен, что получу согласие.

– Да кто она?

– Она служит во дворце.

– Фрейлина? Которая из них?

– Служит горничной.

– Что? Служанка? – не сдержавшись, громко крикнул Алексей Борисович. – Да как тебя угораздило?

Сергей тоже поднялся и теперь глядел на своего родителя как бы сверху вниз.

– Ее положение в обществе не имеет никакого значения. Высокие душевные качества моей возлюбленной искупают недостаток происхождения. Если бы вы только знали, какая она!

– Да скажи хоть имя!

– Зизи. Зинаида Надеждина. Служит у Куракиной.

Перовский, воздевший в этот момент обе руки, так и остался стоять, словно пригвожденный, впившись остановившимся взглядом в своего усыновленного.

– Что с вами? – кинулся к нему Салтыков, испугавшись его необычного вида. Усадив Алексея Борисовича на стул, он бросился к графину с водой, налил и вдруг задрожавшими руками протянул Перовскому.

– Господь всемилостивый, благословение твое, – прошептал тот и, перекрестившись, осушил стакан.

Растерявшись и не зная, как объяснить столь странное поведение своего родителя, Сергей присел рядом на корточки и заглянул Алексею Борисовичу в глаза.

– Батюшка…

– Подожди, Сережа. Дай в себя прийти.

– Почему произнесенное мной имя оказало на вас такое воздействие? – не отступал Салтыков, пристально глядя на Перовского.

Тот положил ладонь юноше на голову и вдруг рассмеялся.

– Эх, молодежь. Жениться собрался, а на ком, сам не знает.

– Что вы хотите сказать?

– Да то, что никакая она не Надеждина, твоя Зизи. Настоящее ее имя – Зинаида Мещерская. Княжна из рода Мещерских.

Настал черед Сергея впадать в ступор. Как сидел, так и шлепнулся на пол задом и рот открыл.

Алексей Борисович, достав табакерку и заправив в каждую ноздрю по понюшке, чихнул три раза, ожидая, когда Сергей очухается, и думая о том, как смешно все вышло.

Наконец во взгляд Салтыкова вернулась осмысленность.

– А почему же она в служанках?

Перовский чихнул еще раз и, утершись платком, ответил:

– Да потому, что такая же незаконнорожденная, как мы с тобой.

Новый чих потряс Алексея Борисовича до основания. Нынче нюхать табачок не модно, все курят, потому Перовский баловался им крайне редко, только наедине с собой и в минуты крайнего волнения. Вот и сегодня, пожалуй, впервые при Сергее, не сдержался.

И ведь полегчало.

– Давай-ка, Сережа, поговорим без обиняков. И первым делом сообщу, что та особа, о которой я вел речь, и есть Зинаида Мещерская. Видишь, как вышло все на диво.

Поднявшись с пола, Сергей опустился на стул.

– В голове не укладывается.

– Поверь, у меня тоже. Вне себя от подобного совпадения.

– Вы выполняете волю ее матери?

– Увы, сия особа давно почила в бозе. Отец Зинаиды считает, что ее жизнь в опасности. Он и дал мне поручение найти верного человека, способного сопровождать его дочь в безопасное место и охранять, сколько потребуется. В качестве верного слуги.

Сергей, сидевший, подперев голову рукой, вдруг глянул проницательно и с некоторым испугом, как видно, что-то сообразив.

– Не каждый имеет власть давать вам подобные поручения.

Перовский ответил таким же проницательным взглядом.

– Верно. Не каждый. Только имя его в этих стенах звучать не должно.

– Я понял.

– Не сомневался в тебе ни минуты, друг мой. Других подробностей нынче с меня не требуй. Все потом. Как можно быстрее нам следует придумать, как вывезти Зинаиду и где спрятать. И чтобы ни одна живая душа не догадалась.

– Подождите, Алексей Борисович. Зизи ничего не говорила о покушениях на ее жизнь.

– Неужто? Что ж, узнаю Мещерских. Всегда горды и упрямы были.

– Выходит, она мне не доверяет?

Перовский взглянул на расстроенное лицо Сергея и улыбнулся.

– Видать, ты многого о ней не знаешь. А еще жениться собирался.

Сергей вскинул голову. Кровь бросилась в лицо.

– Мое стремление остается нерушимым.

– Не сомневаюсь. Только теперь загвоздка в другом: захочет ли она?

– Я добьюсь ее любви.

Перовский спрятал улыбку.

– Добиваться ты умеешь. Да только теперь благословения спрашивать у ее отца надо будет. Не сробеешь?

– Нет, – не помедлил с ответом Салтыков.

Алексей Борисович посмотрел на Сергея и подумал, что лучшего исполнителя для поручения государя не найти.

Вот только никто из них пока не догадывается, насколько опасным оно будет.

Перстень, добытый Счастливчиком, лежал в стальном несгораемом шкафу фабрики Владимира Меллера, но сообщать об удачном завершении поисков Черемисин не спешил. Встретиться со своим нанимателем – теперь про себя он называл Перовского именно так – Макар Ильич собирался, когда созреет партия вопросов, необходимых для продолжения расследования. На них мог ответить только тот, кого Перовский представлял. Ясно, что самому прорваться к императорской особе ему не удастся, да и частые встречи с Алексеем могут привлечь ненужное внимание, поэтому вопросы должны быть точными, дающими исчерпывающие сведения.

Сегодня в кабинете было шумно, входили и выходили люди. Но Макар обладал одним, очень важным умением: выключать в голове посторонние звуки – как будто на версту никого вокруг – и таким образом работать в любой ситуации. Хоть из пушки бей – не вздрогнет, сосредоточившись на деле.

А дело было непростым. И весьма.

За прошедшие дни он сумел выяснить кое-какие подробности истории, но ни одного вопросительного знака с листа со стрелками пока убрать не удалось. А время между тем шло. Тревожило и другое. Судя по всему, и в этом он уверился окончательно, девице угрожала нешуточная опасность, и тут мешкать нельзя. Иначе все расследование насмарку, а о последствиях в случае гибели девушки не хотелось и думать.

Впрочем, насчет охраны и слежки за означенной особой он распорядился, не мешкая. Через час после ухода Перовского он связался со своими агентами, внедренными в дворцовые службы под видом истопников, столяров и даже поваров, и, кроме того, установил наблюдение за пределами императорской резиденции, где, сменяясь, девицу стерегли четверо городовых. Был предупрежден и кое-кто из гвардейцев охраны. Все люди проверенные и не болтливые.

Однако полной уверенности в ее безопасности быть не могло. Опыт многолетней службы не раз доказывал, что преступники не дурнее их самих и коли взялись довести начатое до конца, придумают тысячу способов. Тем более что речь идет – как они думают – о комнатной девке, о которой сильно убиваться не будут. А уж если при этом обещаны немалые деньги…

В общем, тревога за жизнь девушки не ослабевала и заставляла напрячь, как любил говаривать Иван Дмитриевич Путилин, «мозговые извилины».

Говорил он и иное, по обыкновению, гэкая и шокая по-южнорусски: «Когда не знаешь, шо делать, садись и думай».

Именно этим Черемисин, позабыв покой и сон, и занимался.

Макар Ильич долго рассматривал рисунок. Что-то с ним не так. Слишком много стрелок и вопросов. А может, все проще? Он невод забросил, а тут удочка нужна?

Возможно, следует взглянуть на события иначе? Если все хитрее задумано, и девица – не цель, а лишь средство для ее достижения? В этом случае ясно, что все сводится к фигуре императора, а возня с девчонками для отвода глаз.

Черемисин хорошо помнил обстоятельства покушений на батюшку нынешнего императора.

На его памяти случилось второе – в мае шестьдесят седьмого во время визита во Францию, когда после военного смотра на ипподроме государь в открытой карете с детьми и французским императором возвращался в ставку. В районе Булонского леса из ликующей толпы выделился некий мужчина и дважды выстрелил в Александра Второго из пистолета. Один из офицеров охраны Наполеона Третьего заметил в толпе человека с оружием и оттолкнул его руку, в результате пули попали в лошадь. В тот приезд нынешний государь сопровождал отца как наследник. Несомненно, то нападение было предупреждением и для него.

Но покушение в феврале восьмидесятого было еще показательнее. Террористы подобрались совсем близко, произведя взрыв прямо во дворце. В Зимнем проводился ремонт подвалов, в число которых входил и винный погреб, расположенный прямо под царской столовой. Террористы быстро сообразили, что погреб – очень удобное место для бомбы. Устроившись во дворец столяром, один из них днем облицовывал стены винного погреба, а ночью приносил мешки с динамитом. Взрывчатка пряталась среди строительных материалов. Взрыв был назначен на восемнадцать двадцать, когда, предположительно, должен начаться торжественный ужин с участием императора. Но поезд принца Гессенского, члена императорской фамилии, опоздал на полчаса и сдвинул время торжества. Взрыв застал государя неподалеку от комнаты охраны. До столовой, к счастью, он дойти не успел. Ни одна из высокопоставленных особ не пострадала, но кто сказал, что террористы не мечтают снова провернуть подобный сценарий?

Ведь следующее, седьмое, покушение удалось!

Могут ли странные убийства горничных быть частью коварного плана по устранению императора?

Черемисин почувствовал, что в кабинете становится душно. Расстегнув воротничок мундира, он выпрямился на стуле и сделал несколько глубоких вдохов-выдохов. Так он всегда восстанавливал душевное равновесие.

На его пассы никто не обратил внимания, и Макар Ильич, взяв чистый лист, нарисовал другую схему, с центром в виде буквы «А» и стрелками, ведущими к ней.

Если его догадка имеет смысл, то сегодня же следует доложить наверх, ибо это дело уже не в компетенции сыскной полиции. Тут другое ведомство нужно.

Однако не торопится ли он с выводами? Не слишком ли мало причин для столь серьезных подозрений?

Перовский в разговоре ни разу не намекнул на возможность подобного расклада. К тому же осторожность Александра Третьего известна. Переживший смерть родителя, мог ли государь не увязать произошедшее с возможной опасностью для себя, если бы таковая существовала?

Макар Ильич долго сидел над листком, то рисуя, то зачеркивая стрелки, но убедить себя не смог.

– А не разыгралось ли у тебя воображение, друг ситный? – шепотом спросил он у себя самого и, смяв листок, бросил его в корзину для мусора.

В кабинет вошел дежурный офицер и положил перед ним пакет.

– Передать велели, господин Черемисин. Сказали, что знаете, от кого.

Вскрыв конверт, Макар Ильич обнаружил там донесение агента, собиравшего сведения о Павле Демидове, том самом, которого Перовский представил как подозреваемого.

Записка агента была подробной, но не содержала ни единого подтверждения вины Павла Павловича Демидова, князя Сан-Донато, в покушении на ту, которую считал плодом тайной связи Марии Мещерской и тогда еще цесаревича.

Не угомонившись и в зрелые лета, Демидов вел жизнь кутилы и ловеласа, имел шестерых детей от второго брака, но, сказывают, по-прежнему не мог без бешеной ревности вспоминать первую жену.

Исходя из этого, вполне можно было допустить, что он желал смерти бедной девочки, которая самим фактом своего существования напоминала: Мария была нечестна с ним.

В настоящее время Демидов находился на вилле Пратолино под Флоренцией, занимаясь продажей своей великолепной коллекции и лишь наездом бывая в своем пермском имении, но это вовсе не значило, что он не мог быть заказчиком устранения Зинаиды Мещерской.

При том доходе, что приносили Демидову нижнетагильские заводы, ему стоило только пошевелить пальцем, и охотников нашлось бы легион.

Но проверенный и смышленый агент доказательств сему не обнаружил.

И что это значит? Демидова можно скинуть со счетов?

Черемисин уставился в листок.

Если он хоть что-то смыслит в своей работе, рогоносца Демидова смело можно вычеркнуть, и как можно скорее. Почему? Да потому, что тот, кто за всем этим стоит, находится к своей жертве гораздо ближе, чем итальянский сладкоежка, рядящийся в одежды Мефистофеля, но уже не имеющий силы пылать искренней ненавистью.

Только кто же этот неизвестный?

Вдова Барятинского Елизавета Александровна, проживающая в качестве городской, а не свитной статс-дамы на Миллионной улице, бывающая при дворе даже не по мере необходимости, а по желанию и давно ненавидящая племянницу, подходила на эту роль гораздо более. Знавшие ее люди считали Барятинскую надменной, а иные – глупой и чванливой, но для злодейства ума ей доставало всегда. Еще как доставало! Она унижала и всячески преследовала Мещерскую, когда та девочкой поселилась в ее доме, и позже, когда по приказу Александра Второго девушку услали в Париж на ее же попечение.

Но все это было пятнадцать лет назад. Ныне Елизавета Александровна занималась сыном и судьбой своей перезрелой дочери, которую год назад все же пристроила за лейтенанта Извольского, человека без состояний и не из светского общества. Было ли ей дело до давней неприязни к Марии Мещерской? Даже не к ней, а к ее незаконнорожденной дочери.

Только в одном случае. Если догадка императора истинна и именно Барятинская повинна в том, что ребенок был взят от матери, отдан чужим людям и лютой зимой отправлен в Россию с целью сдать его в воспитательный дом, возможно, на верную гибель.

Не пытается ли княгиня Бетси таким образом скрыть свое преступление?

Но кого же она боится? Ведь Мария Мещерская скончалась. Остался лишь один человек, которому есть дело до этой истории, – император Александр. Он долгие годы искал девочку и, найдя, поселил рядом. До поры он скрывал настоящее имя Зинаиды. Причин для этого достаточно. В свете тотчас стали бы трепать имя Мещерской, история всплыла бы снова, а тут семья, дети. В конце концов, сейчас он не цесаревич, а император. И потом эта нашумевшая история с любовницей его отца, которого он искренне порицал за это. Есть отчего смутиться. Император или простой смертный, Александр – всего лишь человек.

После устранения девочки Мари, обладавшей с императором случайным сходством, княгиня успокоилась и некоторое время жила в уверенности, что опасность разоблачения миновала, но вдруг встретила Зинаиду. Где? Да где угодно! Перовский уверял, что дочь удивительно похожа на мать. Не узнать эти черты невозможно. Скорей всего, Барятинская догадалась, как девочка оказалась во дворце. Не настолько она глупа, в самом деле. Дальнейшее ясно. Она поручила кому-то из слуг уничтожить живое доказательство своего преступления, ведь узнай обо всем император, гнев его мог быть ужасен. Однако убийцы снова промахнулись. Зизи – так называют ее во дворце – ускользнула от смерти и на этот раз. Должна была последовать новая попытка, но ситуация изменилась. В игру вступил император. Известно ли это Барятинской? Скорей всего, нет. Следовательно, следующее нападение не заставит себя ждать, и тогда с Божьей помощью убийц можно схватить на месте.

Кроме того, следует узнать, имеется ли у Барятинской помощник или помощница, уведомляющая, где следует искать горничную.

Уж не фрейлина Куракина ли?

Очень похоже на то. Вот с нее и следует начать. Вряд ли почтенная дама захочет быть обвиненной заодно с Барятинской.

Здесь потребуется содействие Перовского. Встречу с Куракиной следует организовать так, чтобы о ней ни в коем случае не проведала Барятинская.

Ну уж и перстень вручить заодно.

Макар Ильич поднялся и потянулся, распрямляя застывшие суставы.

Эх, старость подходит. А жаль. Только-только научился профессии. Теперь бы времени побольше, чтобы изничтожить всех преступников.

И тут ему стало смешно из-за своего стариковского нытья.

Да какие его годы!

Впереди еще столько интересного!

Повесив мундир в шкаф, Макар Ильич переоделся в партикулярное платье, осмотрел, прилично ли оно выглядит, надел пальто и, бросив на ходу дежурному, что больше не вернется, вышел.

А не прогуляться ли нам до Миллионной?

Эх, Петербург! Всем хорош город, только не погодой. Однажды Черемисин побывал на испытании аэродинамической трубы, которую в военном ведомстве по примеру англичан собирались использовать для развития авиационной отрасли, и после этого любил повторять, дескать, в столице что ни улица – «чистая аэродинамическая труба». Миллионная, не слишком длинная, но узкая, на трубу походила и внешне, а гуляющие туда-сюда ветра делали сходство абсолютным.

Прикрываясь воротником, Макар Ильич прошелся по Миллионной несколько раз, вглядываясь в особняк Барятинской, прикидывая, в какой стороне располагаются кухня и помещения для дворни. Заодно следил за парадной, не покажется ли кто-то из прислуги. Судя по записке агента, сама Барятинская после смерти мужа выезжает редко, занимаясь все больше семейными делами, которые с некоторых пор ее частенько огорчают. Сын и дочь живут, как кошка с собакой, мать старается их примирить и якобы тратит на это все силы. В последнее Черемисину верилось с трудом. Несмотря на почтенный, подбирающийся к шестидесяти годам возраст, княгиня была крепка телом, вспыльчива, скора на расправу и дела свои вершила твердо. Это добавляло сыщику уверенности, что она вполне годится на роль злодейки, подсылающей убийц к невинным девушкам.

Размышляя об этом и поеживаясь на петербургском ветру, Макар Ильич продолжал прогуливаться внутри «аэродинамической трубы».

Ничего! Будем считать это процедурой закаливания!

Наконец к вечеру из ворот особняка выкатил закрытый санный возок – видно, что почтенная дама новшеств не любила и всякими глупостями, вроде фаэтона или ландо, не баловалась – и покатил в сторону Марсова поля. У ворот вслед ему глядели мужик и баба, по виду – дворник и горничная.

Макар Ильич, пребывавший как раз на той же стороне улицы, неторопливо приблизился к стоявшим и, словно в удивлении, поинтересовался, не его ли давняя знакомая Елизавета Александровна Чернышева изволили мимо проехать.

Мужик с бабой неохотно кивнули, но, оглядев подошедшего сверху донизу, закрывать перед его носом дверь не решились. Воспользовавшись их замешательством, Черемисин проскользнул во двор и, продолжая расспрашивать о хозяйке дома, незаметно затесался внутрь. Ну а там уж дело пошло веселей, по давно проторенной колее. Менее чем через два часа Макару Ильичу была известна вся подноготная обитателей как верхних, так и нижних этажей дома. Беседа, сдобренная, как водится, сладкой смородиновой наливкой, могла продолжаться и дольше, но, улучив момент, Черемисин потихоньку вышел через черный ход и двинулся к некому заведению на той же Миллионной. Именно в нем, по сведениям новых знакомцев, проводил время наиближайший к княгине из всей прислуги лакей Прохор.

В кабаке Макар Ильич сразу узнал Прохора по описанию – «сивый, красномордый, кулак с тыкву» – и немедля заказал графин горькой. Такому наливкой язык не развяжешь.

Время было позднее, посетители злачного места уже достаточно приняли на грудь, посему его разговор с Прохором вряд ли вызовет досужий интерес.

Поначалу Макар уселся неподалеку, выпил немного и стал выжидать, когда представится случай подсесть к красномордому и завязать дружбу.

Ждать пришлось недолго. Прохор допил свой полуштоф и с тоской огляделся.

– Разрешите компанию составить, господин хороший, – держа графин перед собой, вежливо и с почтением обратился к нему Черемисин.

Крякнув и проведя по усам, тот кивнул на стул рядом.

Усевшись и разлив водку, Черемисин поднял свою рюмку.

– Ну, за знакомство.

Выйдя из кабака через час, вызывать извозчика Макар Ильич не стал. Решил, что после обильных возлияний следует проветриться и пошел к себе на Васильевский пешком. Благо мост недалече. Надобно хорошенько обдумать сведения, добытые у лакея, и разработать план дальнейших действий.

А подумать было над чем. Не все его предварительные умозаключения нашли подтверждение или нуждались в дополнительной проверке, но кое-что необходимо было реализовать, не откладывая в долгий ящик.

И это кое-что касалось в первую очередь фрейлины Куракиной, приятельницы и, можно сказать, конфидентки Елизаветы Барятинской, в девичестве Чернышевой.

Наутро Черемисин отправил нарочного к Перовскому, назначив встречу в ресторане «Гостиный двор» на Садовой. Заведение принадлежало господину Неменчинскому и находилось напротив знаменитых торговых рядов. Здесь подавали судака с соусом из раков и ольхи, радужную форель, пельмени и другие уважаемые ценителями русской кухни блюда. Днем в ресторации народу было немного, в основном случайные посетители, поэтому разговор можно было вести без опаски.

Перовский прибыл ровно в назначенное время, и сразу было ясно – волновался. Усевшись, он взглянул на Макара с нетерпением. Тот молча показал глазами на салфетку, лежащую на тарелке перед Алексеем. Тот приподнял ее и просиял лицом.

– Как? – только и мог он произнести.

Черемисин пожал плечами.

– Профессиональный секрет.

– Я был уверен, что это безнадежно.

– Рад, что сумел тебя переубедить, – немного рисуясь, улыбнулся Черемисин.

– Это важно, Макар. Он будет благодарен.

Черемисин махнул рукой, подзывая официанта. Молодец с высшей степени угодливой физиономией подбежал и, приняв заказ, от себя порекомендовал стерляжьей ухи.

– Рановато для обеда, – ответил Черемисин.

– Не пожалеете, господа, ей-богу! – прижал руку к груди официант.

– Ладно! Тащи! – согласился Перовский.

Ему было весело. Есть чем порадовать государя, да и сама встреча, он не сомневался, назначена Макаром не зря.

За ухой неторопливо и с расстановкой Макар изложил факты и свои мысли по поводу того, как стоит их понимать. Перовский слушал, порой удивляясь, порой негодуя, и все больше хмурился.

– Доказательств участия в злоумышлении Барятинской я не сыскал. Скажу более: Прохор, с первого взгляда как нельзя лучше подходивший на роль убийцы, оказался просто божьей овечкой в обличье волка. Веришь ли, крови с детства боится, бедняга. Плача рассказывал, как пришлось рубить голову курице, и он при этом упал в обморок. Знаю, что бывают убийцы с тонкой кожей, но те, что убивали девочек, такими слабостями не страдали. Преступники действовали беспощадно. Кроме всего прочего, Прохор ни разу не бывал во дворце. Из-за его разбойничьего вида княгиня не решалась являться с ним в покои императрицы. Однако последний случай произошел, как ты рассказывал, прямо во дворце.

Подлетевший, словно Амур на крыльях, официант поставил на стол тарелку с бужениной и копченым мясом, плошки с соленьями, разлил по рюмкам водку и унесся ветром.

Выпив, Черемисин подцепил кусок мяса и продолжил:

– Пользуясь правом лучшего друга – звание, полученное после второго полуштофа, – я расспросил Прохора и о других слугах Барятинской. Ни одного подозрительного факта. Хотя я был настойчив. Однако все это не говорит в пользу самой княгини. Она могла действовать через конфидентку.

– Куракину? Я слышал о ней много хорошего.

– Я тоже. Но не будем забывать о силе женской дружбы.

– Разве таковая существует? – криво усмехнулся Перовский.

– Если речь идет о прислуге, я думаю, Куракина не стала бы колебаться слишком долго.

– Какого ты, однако, низкого мнения о женщинах, Макар.

– Не обо всех, мой друг. Моя Олюшка – женщина великих достоинств.

– Блажен, кто верует.

– Не забывай: я сыщик и ложь распознаю мгновенно.

– Тогда прими мои поздравления. Ну, а что насчет Нелидовой? Вторая из девушек служила у нее.

– Я проверил. Куракина с Нелидовой не в ладах. Не то чтобы в ссоре, но не общаются. Вряд ли Нелидова могла передавать ей сведения о своей горничной. Скорее, тут дело в самой Зинаиде. Что-то было такое, заставившее подосланных убийц принять одну девушку за другую.

– Так и есть, Макар. Сергей – не сомневаюсь, ты в курсе моих домашних дел – сообщил, что Зизи упоминала о некой муфте, отданной подруге накануне. В момент смерти муфта была у Анет.

– Вот и разгадка. Но я не видел муфты в описи.

– Возможно, она была отнесена в качестве подтверждения свершившегося убийства.

– И это доказывает очевидное участие фрейлины Куракиной. Хотя и косвенное. Но постой. С какой стати Салтыков – уж прости мою осведомленность – в курсе обстоятельств, касающихся интересующей нас особы?

Подбежал официант с подносом и поставил перед каждым тарелку с ухой. Дождавшись, когда услужливый молодец упорхнет, Перовский, покосившись по сторонам, ответил:

– Она его невеста.

Сыщик Черемисин понял суть сказанного без открывания рта и бестолкового таращенья глаз.

– Они знакомы? Отлично. А я все думал, как встретиться с Зинаидой. Хотел уже истопником нарядиться. Теперь будет проще.

– Девушка очень напугана.

– Что ж, придется ей потерпеть, – жестко ответил Черемисин. – Страх полезен. Будет осторожнее.

– Сергей считает, что Зизи рассказала ему далеко не все. Впрочем, Александру тоже. Скрытная.

– Похвальное качество в данных обстоятельствах. Но я не жених и не отец. Со мной придется быть откровеннее. Никто другой не знает столько о Куракиной, сколько комнатная девушка. Да и о подругах тоже.

– Сергей устроит вашу встречу.

– И как можно скорее. А пока я должен подумать. Что-то во всей истории кажется мне странным.

Оторвавшись от ухи, Перовский вопросительно посмотрел на сделавшегося задумчивым Макара Ильича.

– Что же?

– Пока я ни в чем не уверен. А покуда не уверен, не хочу говорить заранее.

– Хорошо. Но ты же понимаешь – времени, возможно, очень мало. Зинаида каждую минуту подвергается опасности, и если, не дай бог, мы опоздаем…

– Сделаю все от меня зависящее, чтобы этого не случилось, Алексей Борисович. Ешь уже. Вон пельмени несут.

– Да что-то не в аппетите я сегодня.

– А у меня как раз разыгрался!

Черемисин придвинул тарелку и щедро полил пельмени сметаной из соусника.

– После разговора с Зизи надобно встретиться с фрейлиной Куракиной. Думаю, у меня будут к ней весьма неприятные вопросы, поэтому встреча должна состояться вне стен дворца и так, чтобы она могла сохранить инкогнито.

– Чтобы не узнала Барятинская?

– И Барятинская тоже.

Фраза была произнесена таким тоном, что Перовский, оторвав взгляд от дымящихся пельменей, посмотрел на Черемисина с тревогой.

– Ты уверен, что рано делиться подозрениями?

Макар Ильич покачал головой.

– Наше дело конфиденциальное, поэтому огласки, как и необоснованных подозрений, следует избегать. Можно навредить девушке.

– Разумеется. Однако Куракина способна проболтаться о вашей встрече.

– Не проболтается. Доверься мне. Главное, чтобы на удочку попалась та рыба, которая нам нужна.

– А какая нам нужна?

– Самая крупная.

Перовский взглянул на сыщика чуть ли не с испугом, но ничего не сказал, а, взяв рюмку, опрокинул в рот.

Зизи не сомневалась: ей помогут, но как именно это будет выглядеть, не представляла. Она жила, постоянно оглядываясь, и трепетала в ожидании перемен. Однако после встречи с императором прошло два дня, но ничего не поменялось.

Теперь она ругала себя, что не рассказала обо всем начистоту. Почему-то стыдно было за тот случай с мужиком на лестнице. Как будто она виновата в чем-то. Потому и сказала только, что чужой мужик пытался схватить, пошел за ней в комнаты фрейлины, да не нашел под столом. Государь еще похвалил за сообразительность. Дескать, не каждый догадается под стол нырнуть. Не знал, что она сделала это, не задумываясь. Где еще прятаться, как не в родном доме? Наверное, решил, что все не так страшно. Велел сидеть в комнатах и носа не показывать ни в кухню, ни на улицу. И все.

Его приказ она нарушила в тот же день. Увидела в окно Сергея и выбежала. Не утерпела. Не потому, что не привыкла еще опасаться по-настоящему, а потому, что не могла нести в одиночку тяжелейший груз.

Зизи не собиралась ничего рассказывать Сергею. Государь велел хранить тайну, и это было свято.

Ей нужны силы. А для этого существует лишь одно средство – хоть недолго побыть с Сергеем. Посмотреть в глаза. Ощутить прикосновение его руки, крепкой и шершавой на ощупь. Самой любимой руки на свете.

Тогда она со всем справится. Все преодолеет. И обязательно выживет.

Радостно улыбаясь, Зизи перебежала дорогу и вдруг остановилась, вглядываясь в дорогие черты. Лицо Сергея, всегда такое светлое, сегодня было хмурым и как будто растерянным.

Недоброе предчувствие сжало грудь.

– Сергей, – не зная, что стало причиной столь явной перемены, робко произнесла она.

– Я все знаю, Зизи.

– Боже! – вырвалось у нее.

Неужели он прознал о том, что случилось на лестнице?

– Вернее, не Зизи, а Зинаида Мещерская. Верно?

Зизи ощутила, как земля уплывает у нее из-под ног, и ухватилась за Сергея, чтобы не упасть.

– Я… мне… не нужно так думать… будто я…

Его глаза оказались совсем близко, такие черные и сердитые. И в этот миг ей вдруг стало наплевать, что их могут увидеть, что приличная девушка никогда не позволит себе…

Зизи потянулась и припала дрожащими губами к его, застывшим на морозе и упрямо сжатым.

И тут Сергей доказал, что недаром носит форму прославленного гвардейского полка. Выбить его из седла не сможет ни вражеская пуля, ни девичий поцелуй.

Он решительно прижал Зизи к себе и ответил на поцелуй так, что у нее все поплыло перед глазами, дыхание сбилось. Только стук сердца напоминал – она еще здесь, в этом мире, а не унеслась в небеса, как выпорхнувшая из клетки птица.

Наверное, все длилось лишь несколько секунд, но им показалось, что над ними пронеслись века. Наконец оба очнулись и посмотрели друг на друга совершенно иначе, как будто узнавая заново.

– Я не требую, чтобы вы рассказали мне все, – начал Сергей, не выпуская ее из объятий, – но…

Зизи ладонью закрыла ему рот.

– Мне некому больше рассказывать. Только вы имеете право знать.

Он кивнул, и они, не сговариваясь, повернули в сторону Зимней канавки, туда, где по узким тротуарам гранитной набережной, мимо Эрмитажного и Первого Зимнего мостов привыкли прогуливаться вместе.

Зизи говорила не переставая, словно решила выговориться за все годы. Или это просто страх выходил из нее безудержным потоком слов.

Сергей умел слушать. Только иногда, в самые трудные для нее моменты сжимал ее пальцы.

Дойдя до последнего покушения, Зизи споткнулась, но набралась мужества и поведала все без утайки. В какой-то момент она испугалась, что оттолкнет Сергея, рассказав, как чужой мужик лапал ее своими грязными руками, но пересилила себя. Сергей даже бровью не повел, только обнял ее за плечи и крепко поцеловал.

Словно пружина разжалась внутри. Зизи припала к его груди и зарыдала.

Он молча гладил ее по спине и чуть слышно шептал что-то нежное.

А потом вдруг произнес:

– Je vous aime plus que la vie, chere Zizi[1].

Зизи подняла заплаканное лицо.

– Вы меня любите?

Сергей посмотрел на нее округлившимися глазами.

– Вы понимаете по-французски?

– Non seulement je comprends, mais je parle aussi couramment[2], – ответила Зизи. И добавила с тайной гордостью: – По-немецки я понимаю и говорю не хуже. Спасибо Эдит Карловне.

– Кажется, меня ждет еще много сюрпризов.

– Возможно, – произнесла она, вдруг помрачнев. – Но, кажется, они будут не слишком приятными.

Сергею захотелось отвлечь ее от печальных мыслей.

– Знаете, что я думаю? Ваша история поразительно похожа на сказку о Золушке. Вы выросли в приюте, а оказались дочерью императора. Разве не похоже?

– Совсем не похоже. Золушка из простой девушки стала принцессой, а со мной все ровно наоборот вышло.

– Все равно на сказку похоже.

– Даже если и так, то моя сказка страшная и с плохим концом.

– Не надо так, Зизи. Верьте: все закончится хорошо.

– Да как такому верить! Я не знаю ни одной реальной истории.

– А Екатерина Вторая? Чем не Золушка! Никому не известная нищая принцесса Фике стала русской императрицей!

– Это другое.

– Все равно! Я знаю немало случаев, когда родители признавали внебрачных детей.

– Думаете, меня сделают цесаревной? – улыбаясь его горячности, спросила Зизи.

– Я бы сделал.

– А если я не хочу?

– Почему же? Вы будете прекрасной принцессой! Доброй и справедливой!

– Даже не уговаривайте!

– Я бы хотел…

– Перестаньте, Сергей. Я никогда не стану цесаревной и счастлива этим. Я хочу совсем другого.

– Жить в Париже – городе вашей мечты?

– С тобой! – неожиданно вырвалось у Зизи, после чего она немедленно залилась краской.

Сергей, не ожидавший от нее такой смелости, опешил. Все время до встречи он готовил признание, но был уверен, что его дело безнадежно. Кто он такой, чтобы его полюбила прекрасная девушка? Потому и решил произнести слова любви по-французски, чтобы Зизи не поняла. А она поняла и, кажется, приняла. Только, не дай бог, Зизи решит: признался потому, что узнал, чья она дочь.

Зизи наблюдала за изменениями его лица, догадываясь о терзавших Сергея сомнениях.

– Даже если бы я была настоящей принцессой, то могла бы полюбить только тебя. Но я так и останусь Золушкой. Если вообще… останусь.

И снова заплакала.

Его рука коснулась ее щеки.

– Ты не Золушка, Зина, ты – принцесса на горошине. Тебя огорчает любой пустяк.

– Неправда, – улыбаясь сквозь слезы, парировала она. – Я отлично умею спать даже на соломенном тюфяке.

– Все равно ты неженка. Как и положено княжне.

– Не называй меня так.

– Хорошо. А можно я буду звать тебя моей невестой?

– Невестой? – переспросила она, хотя расслышала прекрасно.

– Ну да. Ты станешь женой офицера, а когда дослужусь до генерала, будешь настоящей генеральшей. Королевой бала! Княгиня Салтыкова!

Он хотел продолжить, но вдруг осекся, подумав, что в своем желании развлечь ее перестарался. Теперь Зизи точно сочтет его искателем знатной невесты. Из тех, что любят только титулы.

А Зизи в это время думала совсем о другом. О своих манерах.

Главный вопрос состоял в том, сможет ли она достойно вести себя в приличном обществе, где вращаются жены офицеров.

В приюте она любила наблюдать за Эдит Карловной. Как она ходит, сидит на стуле, ест. Она копировала ее манеру говорить – неторопливо, не «проглатывая» слова. Фрейлина Куракина тоже стала для нее прекрасным образцом. Не специально, не из желания собезьянничать и изображать из себя ту, кем не являлась, а просто потому, что ей нравилось, как держатся эти женщины.

Наверное, никто не скажет, что Зизи ведет себя, как деревенская дурочка, но достаточно ли этого? Неосторожным словом, непродуманным жестом она может выдать себя.

Ей все равно, но как к тому, что он женился на чернавке, отнесутся однополчане Сергея?

Двигаясь к Неве, они вышли на набережную и остановились. Дворцовая стража перегородила проход, пропуская ехавшую со стороны Летнего сада карету.

Медленно покатив к парадному входу, карета как будто нехотя остановилась. Сытые вороные фыркали, переминаясь и словно желая бежать дальше. Кучер прикрикнул на них, натягивая вожжи.

С крыльца сбежал лакей в белом парике и, открыв дверцу, протянул руку, помогая сойти тому, кто сидел в экипаже.

Их было двое. Худой, коротко стриженый юноша в наглухо застегнутом гусарском ментике, отороченном мехом, и девочка, закутанная в шубку, с куклой в руке. Зизи узнала Николая и Ксению.

– Скажи, чтобы не распрягали, Гордей, – властно произнес наследник. – Через час пусть снова подадут.

В этот момент склонившийся в поклоне лакей повернулся боком к стоявшим за спинами гвардейцев Сергею и Зизи, и она едва не вскрикнула, увидев виднеющееся из-под парика порванное ухо.

Про серьгу с куском мяса она совершенно забыла. Пережитое было настолько сильным потрясением, что она невольно вычеркнула эту поганую серьгу из памяти. Сунув ее, замотанную в носовой платок, под тюфяк, убрала не только с глаз, но и из головы.

И только сейчас, глядя на изуродованное ухо лакея, Зизи будто очнулась. Беспамятство сменилось ужасом, который в мгновение накрыл так, что она едва не лишилась чувств.

А может, и лишилась бы, если бы Сергей до хруста не сжал ее руку, заглядывая в глаза.

– Тебе плохо? Что случилось?

– Уйдем отсюда, пожалуйста, уйдем, – бледнея, взмолилась Зизи.

Не выпуская руки, Сергей увлек девушку в сторону и, заведя за угол, с тревогой схватил за плечо.

– Ты словно покойника увидела. Или голова закружилась?

Зизи помотала головой, не в силах вымолвить ни слова.

Страшная мысль посетила ее. Страшная и невероятная.

Злодей, преследовавший ее на лестнице и в покоях фрейлины, все это время находился совсем рядом. Во дворце. Государь велел опасаться чужих, пришлых людей, а убийца все это время ходит по тем же коридорам, что и она.

– Боже! – вырвалось у Зизи.

Сергей с тревогой смотрел на нее, не зная, чем помочь. Его лицо сделалось таким темным, словно туча набежала, а глаза вообще чернее черного стали.

Зизи очень хотела рассказать ему обо всем, но язык прилип к гортани, губы не слушались, только тряслись мелко-мелко. Она изо всех сил старалась, чтобы не вырвалась наружу и не излилась словами появившаяся в голове мысль.

Никто ей не поможет.

Никто не спасет.

Она посмотрела на Сергея и улыбнулась.

– Все хорошо. Немного замерзла только.

Он проводил ее до дворца и глядел вслед, пока она бежала к двери.

Сергей ждал, что девушка обернется, но она не оглянулась.

Постояв немного, он плотнее запахнул плащ и торопливо пошагал в сторону дома Алексея Борисовича. Надобно обсудить тревожащие его вопросы.

Зизи в это время сидела под столом и невидящими глазами смотрела перед собой в темноту.

В последнее время хозяйка почти всегда отсутствовала, хоть неделя и не была дежурной. Для горничной, как часто бывало в такие дни, работы оставалось немного, только самые обычные дела: починка белья, чистка обуви да уход за цветами.

Император Александр слыл до крайности бережливым и ввел экономию во всех дворцовых делах. Сам он, сказывала хозяйка, носил брюки и тужурку до тех пор, пока они не начинали разваливаться. Сапоги у него были не офицерскими, а солдатскими, и рубашки не итальянского сукна, а из ивановского холста. По этой самой причине фрейлинам являться ко двору каждый раз в новом платье не требовалось. Куракина порой хаживала в одном и том же по три дня, облегчая прислуге жизнь.

В этот час в комнатах стояла тишина, но это только прибавило Зизи страха.

Куда ей деваться теперь, когда все выяснилось? К кому кинуться? Сергей может только умереть за нее, но не спасти.

Выход один – обратиться к государю. Но это абсолютно нереальная затея. Даже сейчас она ни за что не решится пойти к нему сама.

Что же делать? Дать прирезать себя, как безмозглую курицу?

Зизи вдруг стало стыдно за свою трусость. Хорошо, что никто не видит ее дрожащей и скрюченной под столом.

На четвереньках она выбралась из укрытия и встала посреди комнаты.

Сергей назвал ее Золушкой. Может, так и есть, но русская Золушка не похожа на ту, из сказки, бестрепетно принимавшую свою судьбу.

Зизи подошла к стоящему в углу прихожей буфету, вынула из ящика столовый нож и сунула за пояс.

Если она до сих пор жива, значит, Господь не желает ее смерти.

А раз так, то и ей торопиться ни к чему.

И если надо, она будет защищать себя сама.

Разузнав, что хозяйка Зинаиды находится в покоях императрицы, Макар Ильич решил наведаться во дворец во время ужина царствующих особ, когда вся челядь толпится в парадных залах, и комнатная прислуга на короткий период предоставлена самой себе.

Весь день до встречи с девушкой, из-за которой разгорелся сыр-бор, сыщик Черемисин снова и снова анализировал сведения, полученные из разных источников о Барятинской, и в конце концов убедился, что его первоначальные выводы верны. Не того полета птица, чтобы в течение многих лет вынашивать и реализовывать злодейский план. Решиться на убийство и не отказаться от затеи после того, как были погублены две невинные души, – для Барятинской слишком. Отнять у матери ребенка, отправив к черту на кулички, – злодеяние, и немалое, но намеренное убийство, да еще после того, как оно дважды закончилось «неудачей», – перебор, и немалый.

То, что он узнал о княгине Куракиной, напротив, давало основания считать, что эта особа умнее Барятинской, и ежели захочет кого-то извести, от своего намерения не отступится ни при каких обстоятельствах.

Загвоздка была в том, что ни одного факта, подтверждающего участие Куракиной в деле, обнаружить не удалось. Однако то, что факты ему неизвестны, не означает их отсутствие.

По опыту Макар Ильич знал, что при особых обстоятельствах на преступление может отважиться каждый, даже самый законопослушный человек. Именно потому, что он человек, а человеку свойственно поддаваться слабостям.

Какая же слабость могла толкнуть на преступление княгиню Куракину?

Над этим Черемисин размышлял до самого прихода во дворец.

Ровно в девятнадцать часов он постучал в комнату, где, по его мнению, должна находиться Зинаида.

За дверью послышался шорох, и нежный голос поинтересовался, кто пришел и по какому вопросу.

Уверенным голосом Черемисин представился, упомянув свое знакомство с неким поручиком Измайловского полка.

Открыли ему не сразу, а после – как понял Макар Ильич – некоторых колебаний.

Когда же дверь отворилась и он увидел Зинаиду, первой его мыслью было: стоящая перед ним девушка никак не может быть служанкой.

Эта осанка, гордая шея, прямой и честный взгляд могли принадлежать лишь той, в чьем роду было не менее десяти поколений аристократов.

Это ж надо! И как княгиня до сих пор не догадалась, кого в служанках держит?

Или догадалась?

Макар Ильич даже смутился немного, что бывало с ним крайне редко. Только когда случалось соврать жене, а после быть ею пойманным на лжи. При всех своих способностях врать Олюшке Черемисин так и не научился и сам не раз был удивлен этим обстоятельством. Другим, включая начальство, он не раз, как говорят у них в сыскном отделении, «вкручивал дурака». Без этого никак.

Но тут он и соврать-то не успел, хоть собирался, а чувствует себя так, словно его уже уличили.

Макар Ильич не догадывался, что горделивую позу Зизи обрела буквально перед его приходом, решившись бороться за свою жизнь всеми способами.

– Мое почтение, Зинаида… Александровна, – вкрадчиво произнес Черемисин, намеренно изменив отчество, хотя знал, что она была записана как Семеновна.

– Добрый вечер, – все еще настороженно ответила Зизи, пропуская сыщика внутрь.

– Хозяйка когда придет? – поинтересовался сыщик, осматриваясь.

– К полуночи примерно.

– Ну и отлично. Нам хватит. Времени, я имею в виду.

– Что вам нужно от меня? – отступая на шаг, спросила Зизи и на всякий случай ощупала нож.

– Только правду, – поклонился Макар Ильич и добавил:

– А нож-то, поди, тупой.

Он думал, девушку поразит его проницательность, но она и тут удивила. Повела бровью и спокойно ответила:

– Ничего. Для доброго дела и тупой сгодится.

– Неужто ударить сможете? – улыбнулся Черемисин.

– С Божьей помощью управлюсь, – услышал он суровые слова и удивился снова.

А говорили, она овечка пугливая. Видать, ошибались на ее счет.

Ну, и какие сюрпризы еще будут?

– Мне поговорить надобно с вами. Как вы уже догадались, я назначен разыскать того, кто желает вашей смерти, а посему нужны сведения, которые никто другой предоставить не в состоянии.

– Кем назначены?

– Вашим отцом, если угодно. Понятно, что действует он через доверенных лиц, среди которых верный друг вашей матушки и мой – Алексей Борисович Перовский.

– Усыновитель Сергея?

– Так точно.

– Сергей не предупреждал меня.

– Мы просили его не делать этого. Посредники нам не нужны. Разговор носит строго конфиденциальный характер, посему можете быть абсолютно откровенны. Расскажите все с самого начала.

Зизи смотрела задумчиво и начинать не торопилась.

«Крепкий орешек, однако», – подумал Черемисин и решил сменить тактику.

– Алексей Перовский весьма высокого мнения о своем подопечном. Пророчит Сергею славную карьеру. Говорит: умен, храбр и предан Отечеству беззаветно.

Застывшее в напряженном ожидании лицо вдруг словно растаяло, распустилось, как цветок: губы растянулись в нежную улыбку, взгляд потеплел. Макар Ильич даже залюбовался, так похорошела девушка.

– Мне кажется, Сергей очень озабочен вашим положением и желает как можно скорее изобличить негодяя. Помогите ему и себе.

– Могу я пригласить вас присесть, – ответила Зизи, указывая на диванчик в прихожей.

Сама она села на стул напротив и сжала руки. Макар Ильич посмотрел подбадривающе.

«Нелегко тебе, девочка, но ты уж постарайся», – сказал его взгляд.

И Зизи поверила.

Молча встала, вышла и вернулась, неся в руке скомканный платок.

– Вот.

Черемисин развернул и сразу все понял.

– Убийцы?

– Да.

– Господи. Да как же вы смогли?

– Себя не помнила.

Черемисин рассмотрел серьгу с куском черного мяса.

– Неплохое подспорье следствию. Человека с таким увечьем отыскать проще.

И неожиданно услышал:

– Не надо искать. Я видела его недавно. Он здесь служит. Лакеем.

– У кого же? – справившись с удивлением, спросил Макар Ильич.

– Не знаю. Он встречал карету наследника. Тот, кажется, даже по имени его назвал, но я не запомнила, простите.

– То есть лакей из дежурных, не из личных, но служит давно, раз наследник обратился к нему по имени. Значит, нанять его для убийства мог любой. Дежурных лакеев пруд пруди. Даже если поймают, ни с кем не свяжут, а самому ему вряд ли поверят, если и назовет имя заказчика. Жаль, нельзя обратиться с цесаревичу. Мигом схватили бы негодяя. А могла им быть ваша хозяйка, как думаете?

Зизи помотала головой.

– Да что вы! За что ей меня ненавидеть?

– Однако мне известно, что первое нападение на вас случилось, когда вы выполняли ее поручение. А гибель вашей подруги? Ведь муфта была ее. Возможно, сей предмет был нужен для опознания.

Зизи молчала, не смея поверить в услышанное.

Вспомнился один эпизод, много сказавший ей о хозяйке.

Не бывавшая замужем Куракина всю свою любовь отдала двум племянницам, дочерям сестры. Тетушку они навещали редко, приезжая обычно в канун праздников или собственных именин, чтобы получить подарки. Куракина не чаяла в них души и готова была задарить девушек. После одного из таких посещений – не сразу, а дня через два – обнаружилась пропажа дорогой вещи: подвески с крупным сапфиром. Драгоценности фрейлина хранила в шкатулке, стоявшей на туалетном столике, на замок не запирала, делая их легкой добычей для нечистых на руку людей.

В покоях, кроме племянниц, в это время была лишь Зизи. Истопник не приходил, не бывало и иных посетителей. Подозрение в краже естественным образом должно было пасть на горничную. Не племянниц же обвинять! Любой на месте Куракиной решил бы так же, но та Зизи и словом не обмолвилась. А ведь должна была приказать вернуть пропажу, даже учинить обыск в каморке прислуги.

Куракина поступила иначе. Собственноручно перебрала вещи в шкафу, распотрошила постель, буквально все перевернув вверх дном, и, не найдя подвески, вызвала своих любимиц, учинив им допрос по всей форме. Когда же те со слезами стали отпираться и попытались обвинить горничную, твердо сказала:

– Честь моей прислуги не подлежит сомнению.

Наверное, Зизи никогда бы не узнала об этом происшествии, если бы в это самое время не сидела под столом с книжкой в руках. Книга была страшно интересная. Сочинение господина Карамзина называлось «Бедная Лиза» и было словно про нее написано. Странно, что история безнадежной любви бедной девушки к богатому юноше не попалась ей раньше, ведь книга издана в прошлом веке. Изображенная на обложке героиня напоминала ее саму. Так, по крайней мере, казалось. Углубившись в чтение, Зизи не замечала ничего, как вдруг услышала свое имя. Мгновенно насторожившись, она прислушалась и через некоторое время поняла суть разговора. Конечно, она пришла в ужас и была готова выскочить из своего укрытия, чтобы бежать от позора куда глаза глядят. Но тут Куракина произнесла эту фразу, причем так, что сразу после этого одна из племянниц, зарыдав, призналась: случайно унесла подвеску. Примеряла, дескать, и забыла снять.

Чем закончилось дело, Зизи так и не узнала. Вылезла из-под стола и бросилась вон. И только много времени спустя нахлынула поздняя благодарность. «Вот что значит настоящее благородство», – подумала она о Куракиной.

Зизи взглянула на Черемисина и, отрицая обвинение, снова покачала головой.

– Не верю, что Куракина могла участвовать в злодеянии умышленно.

– Но она явно выполняла чье-то поручение, отправляя вас к парфюмеру.

Зизи думала меж тем о другом. В памяти неожиданно всплыло увиденное однажды по весне. К внутреннему подъезду подкатило щегольское ландо. Охрана немедленно вытянулась во фрунт. Выскочивший, как черт из табакерки, лакей помог сойти даме и изогнулся в нижайшем поклоне.

Зизи сразу узнала государыню Марию Федоровну. Тонкий стан, укутанный в накидку из черного меха, гордая посадка головы, изящная рука в перчатке, протянутая слуге.

Эта картина предстала перед ней, словно наяву, и Зизи вздрогнула, пугаясь.

Что будет, если этот переполох дойдет до государыни и выяснится вся подноготная? Как воспримет императрица известие, что во дворце живет дочь женщины, чуть было не лишившей ее жениха? А если слухи дойдут до цесаревича и остальных? Крепость, которой славится семья императора, может в один миг рухнуть. И всему виной она.

– Вы вспомнили что-то? – сразу насторожился Макар Ильич.

Мелькнувшее видение сразу исчезло, словно тоже испугалось.

– Нет, ничего, – твердо произнесла Зизи.

Черемисин взглянул внимательно и не поверил.

Девушка, несомненно, умна, но осторожна. Она не могла не размышлять о том, кто желает ее смерти. Жизнь приучила ее к скрытности, однако она еще ребенок, и выражение ее лица можно прочесть. Зинаида что-то знает. Или подозревает. Но не скажет. Почему? Ведь укажи она на убийцу, его легче было бы поймать.

Или она в самом деле ни сном ни духом?

– Мои расспросы о фрейлине Куракиной неделикатны, понимаю, – поднявшись, заключил Черемисин. – Не стану вас больше мучить. А боевой трофей унесу с собой. Эта вещица дорогого стоит.

Зизи подняла на него вдруг блеснувшие сдерживаемыми слезами глаза.

– А мне что делать? Ждать здесь?

Макар Ильич крепко сжал ее плечо, успокаивая и одновременно приободряя.

– Оставаться тут нельзя. Но требуется еще немного времени, чтобы все организовать.

– Много?

– Нет. Алексей Борисович занимается этим лично. Соберитесь и ждите сигнала.

Выбравшись из дворца, Черемисин, уже не скрываясь, выбежал на угол и свистнул, подзывая извозчика. Пока ехал к Перовскому, ругал себя на чем свет стоит.

Как он сам не догадался, что убийца живет во дворце! Ведь последний случай явно указывал на то, что он следил за жертвой, знал распорядок и даже время, когда на лестнице никого не будет. Он был уверен в безнаказанности, потому и вел себя нагло: пошел за девушкой прямо в комнаты фрейлины.

Зинаиду надо увезти немедленно и сразу, не откладывая, встретиться с Куракиной, чтобы та не подняла шум.

Даже такой стреляный воробей, как Макар Черемисин, не заметил, что все время, пока он был во дворце, за ним наблюдали четыре очень внимательных глаза.

Ни о чем не подозревала и Зизи. Оставшись одна, она заперла дверь и стала складывать и связывать в узел свои вещи. Набралось их всего ничего. А если что, так и бросить не жалко.

Собравшись, она села на кровать и стала ждать.

Вот бы удалось исчезнуть до возвращения хозяйки! Не попрощавшись и не сказав «спасибо», но лучше так, чем подвергнуться допросу. Скрыть, что Куракину подозревают в соучастии, у нее не получится, а там и до лишнего слова недалеко.

Нет, уж лучше покинуть дворец скрытно. Она и сейчас бы убежала куда глаза глядят, но за порог боится выйти. А вдруг там убийца?

Только бы Куракина не вернулась раньше времени.

Прихода хозяйки Зизи боялась зря.

Сразу по окончании дежурства Куракина села в карету и направилась в меблированный дом баронессы Луизы фон Траубе, или иначе – гостевые комнаты «Пале-Ройяль», располагавшиеся на недавно переименованной по повелению императора Александра Третьего из Компанейской в Пушкинскую улице.

В одной из меблированных комнат у фрейлины была назначена встреча с неким господином, предупредившим в записке о соблюдении строжайшей секретности. Секретность – само по себе слово интригующее, а уж если в качестве предмета разговора упоминается грозящая тебе опасность, пойдешь куда угодно. Известно, что любопытство сгубило кошку, – как-то услышала от государыни эту фразу и запомнила – но не пойти на встречу Куракина не могла.

Ее и саму с некоторых пор одолевали дурные предчувствия, и княгиня догадывалась, откуда они взялись. К тому же в последнее время ей вдруг стало казаться, что за ней следят. Не напрямую за каждым ее шагом, а, скажем, наблюдают. Опытная Куракина знала, что во дворце, хранящем тысячи секретов, ничто не является тайной абсолютной. Что касается ее, то тайна, которой владела она, рано или поздно станет ее голгофой.

Нервничая и ожидая худшего, Куракина вошла в здание, и к ней тут же подошел лакей с новой запиской, в которой сообщалось, что ее ждут в одиннадцатом номере.

Уже жалея, что согласилась на встречу, княгиня тем не менее поднялась на второй этаж и постучала. Дверь отворилась сразу, и невысокий прилично одетый господин с поклоном пригласил ее войти.

– Макар Ильич Черемисин, служащий сыскного отделения, – с тем же вежливым поклоном представился господин.

Услышав, откуда явились по ее душу, княгиня тут же решила, что и рта не раскроет.

– Прошу садиться, – продолжил Черемисин, показывая рукой на кресло.

– Не думаю, что разговор продолжится долго, – выпрямившись и придав лицу неприязненное выражение, заявила Куракина. – Прошу объясниться, господин Черемисин, что означает ваше приглашение.

Она ждала, что тот начнет извиняться за причиненное беспокойство, уговаривать остаться хоть на несколько минут. Она даже повернулась к двери.

И услышала:

– Как угодно, сударыня. Отправляетесь на все четыре стороны, ежели хотите, но учтите – с этой минуты я имею полное право считать вас преступницей, способствующей убийству ни в чем не повинных девушек.

Произнеся это, Черемисин сел на кресло и спокойно закурил.

Наверное, вид у княгини был обескураженный, но она все еще стояла, отвернувшись, поэтому ее растерянности никто не заметил. Через несколько секунд она обернулась, взяв себя в руки и собираясь сказать нечто резкое.

– И не делайте вид, что вы не понимаете, о чем я, – не дав ей начать, предупредил Черемисин и выпустил струйку дыма. – Мне известна ваша тайна.

Макар Ильич и сам не ожидал того, что случится в следующее мгновение.

Стоя у самой двери, Куракина разрыдалась, да так громко, что Черемисин вскочил с кресла и бросился к ней, дабы отвести подальше от выхода. Испугался, что на плач прибегут слуги и начнут ломать дверь.

– Боже, сударыня, что вы, что вы, – лепетал сыщик, усаживая женщину в кресло. – Не надо уж так-то…

Успокоить княгиню удалось не сразу, а потом начался очень интересный разговор.

– Все началось менее года назад. Нет, раньше. Два с небольшим года. Мне понадобилась прислуга. Я стала спрашивать. Указали на воспитательный дом. Я взяла оттуда девочку.

– Зизи?

– Ну да.

– Выбор был случайным?

– Теперь думаю, что нет. Директриса настаивала на этом, хотя девочка была слишком мала для такой работы. Но она убедила меня, что лучшей не найти.

– Что было потом?

– Ничего. Зизи оказалась именно такой, какой ее аттестовали. Старательной, послушной. Но однажды… Я возвращалась с дежурства, и вдруг… Я задержалась у государыни. В коридоре было темно. Меня схватили, заставили молчать и дали записку…

– Кто схватил?

– Не знаю. Я не могла рассмотреть. После этого он исчез.

– Что было в записке?

– В назначенный день я должна была отправить Зизи с поручением. Были указаны адреса.

– Где эта записка?

– Я сожгла ее после того…

– После того как исполнили приказание?

Помолчав, княгиня кивнула.

– Да.

– Кто написал записку, по-вашему?

– Почерк был корявый. Малограмотный человек.

– Вы знали, что случилось потом? Что на Зизи было совершено нападение?

– Нет, Господи, нет! Она вернулась очень спокойная, вид был самый обычный. И я успокоилась. Решила, что произошло недоразумение.

– Вас никто не расспрашивал?

– О чем?

– О девушке. Тогда или, может быть, раньше?

– Кто будет интересоваться прислугой? Конечно, нет.

– Но на этом все не закончилось, не так ли?

– О боже! Я не могу вспоминать без дрожи. Это случилось накануне свадьбы Полин.

– Снова записка?

– Нет. Но ситуация повторилась. Я шла из ретирадной на фрейлинском этаже… не важно… Мне нездоровилось. Все случилось так быстро, что я… Я испугалась, что на этот раз меня убьют. Спросили о Зизи. Я не помню ясно… Кажется, я сказала, что подарила ей одежду.

– Песцовую муфту?

– Да, кажется. Я не понимала, что говорю.

– Вы упоминали, что Зизи собирается быть на венчании?

– Не помню. Это было так ужасно, меня до сих пор колотит. Вечером Зизи вернулась, и я… Я не понимала, что происходит. Но на следующий день мы узнали о смерти горничной Нелидовой. Мне ничего не было известно об их с Зизи дружбе, но, сама не зная почему, я неожиданно подумала, что девочек могли перепутать. Убить собирались Зизи. Никак иначе я не могла объяснить произошедшее.

– У Анет была с собой та самая муфта. По ней ее приняли за Зизи.

– Какой кошмар! Бедная девочка!

– Почему вы не поговорили с Зизи? Не предупредили?

– Но что я могла ей сказать? Нет, я порывалась. Несколько раз. Но решила, что только напугаю девушку, не имея никаких реальных причин для выводов. У меня в голове не укладывалось, что кто-то может так настойчиво добиваться смерти горничной! Это же нонсенс, не так ли?

– Да, конечно. Но как умный человек вы, княгиня, не могли не думать над тем, какова причина всех этих событий.

– Думала, разумеется, думала. Я угадывала во всем этом какую-то темную историю, но разгадать загадку не смогла. Возможно, вы прольете свет на эту тайну?

– Не имею полномочий. Однако вы оказали большую услугу следствию, честно рассказав обо всем, что знали.

– Поверьте, господин Черемисин, я хорошо отношусь к Зизи. Я ни разу не обидела ее, старалась быть мягкой. Но все случившееся просто убивает меня. Я постоянно думаю, что невольно стала причиной… Не раз собиралась отказать Зизи от места, не из-за себя, поверьте! Мне представлялось, если Зизи покинет дворец, это сохранит ей жизнь. Но потом думала обратное: вне стен дворца ей будет только хуже. Я так и не пришла к решению. Посоветуйте мне! Ведь вы же хотите предотвратить преступление?

– Рад, княгиня, что вы правильно все поняли: девушке грозит нешуточная опасность. Но не беспокойтесь. Все уже решено. Зизи покинула дворец. Сейчас она в надежном месте.

– Слава богу! Какую тяжесть вы сняли с моей души! Я впервые вздохну свободно!

Макар Ильич без улыбки взглянул на радостное лицо княгини.

– Но подумайте о другом. Вы в некотором роде свидетель преступления и представляете опасность для злоумышленников. Вот почему ваш приход сюда не должен стать достоянием гласности.

– Разумеется, я никому не скажу. Но что заставляет вас опасаться за меня?

– Ваша нервозность, даже случайно брошенная фраза могут натолкнуть преступников на мысль, что вы знаете гораздо больше.

– Понимаю. Я сделаю все, чтобы не вызвать подозрений. Правда, не понимаю, у кого. Кто эти злодеи?

– Не знаю.

Несколько мгновений Куракина пристально смотрела на сыщика. Он ответил честным и прямым взглядом.

– Благодарю, что сняли тяжесть с моей души, господин Черемисин, – поднимаясь, произнесла она наконец. – Поверьте, я искренне благодарна вам. Надеюсь, преступников изобличат, и для Зизи все закончится благополучно. Что касается меня, то я буду осторожна. По темным коридорам постараюсь одна впредь не ходить.

– У меня к вам просьба. Если кто-то начнет расспрашивать о Зизи…

– Я должна сказать вам? Но как? Еще раз рисковать, приходя сюда? Вы же сами упомянули, что это опасно.

– Нет, рисковать не надо. Пошлете истопника Силантия с запиской для начальника караула.

– И это не опасно?

– Нет, поверьте. Конверт будет запечатан. Адресат не указан. Офицер поймет, кому предназначено послание.

– Что ж, господин Черемисин, как говорится, снявши голову, по волосам не плачут. Я сделаю все, о чем вы просите.

– Я восхищен крепостью вашего духа, княгиня, – ответил, наклоняя голову, Макар Ильич. – Но все же помните о моем предостережении.

– Конечно, – чуть улыбнулась Куракина, покидая комнату.

Макар Ильич вышел немного погодя, спустился и глазами показал служащему за конторкой, что визит завершен.

Тот едва заметно кивнул. Лакей распахнул перед посетителем дверь.

Начиналась метель. Дальние концы Пушкинской уже скрылись из виду. Черемисин плотнее запахнул пальто и внезапно краем глаза уловил какое-то движение чуть позади. Резко обернувшись, он заметил человека, отшатнувшегося от него и тотчас быстро свернувшего за угол дома. Кинувшись за ним, Черемисин, однако, никого не увидел. Только крутящуюся поземку, быстро заметавшую следы.

Предчувствуя недоброе, сыщик бросился в сторону Невского, надеясь увидеть карету Куракиной, но, пробежав почти полверсты, понял тщетность своих намерений. Тяжело дыша, он остановился и оглянулся. Никто не бежал за ним, но сердце тем не менее тревожно сжалось.

Неужели преступникам стало известно о встрече?

Судя по всему, так и есть.

Необходимо убедиться, что княгиня прибыла на место в целости и сохранности. Отдышавшись, Черемисин вдруг сообразил, что где-то неподалеку его должны дожидаться дрожки. Оказывается, они катили за ним и стояли теперь неподалеку.

– Черт тебя подери! – гаркнул Черемисин.

Дрожки резво двинулись ему навстречу.

– Так, а я что, вашбродие? – растопырил глаза агент. – Вы ж не велели. Кто знает, чего вам надобно.

– Гони к Зимнему!

Как только Куракина села, карета резво тронулась, набирая скорость.

Забившись в угол и ежась от холода, княгиня после разговора с полицейским никак не могла успокоиться, перебирая в голове подробности беседы. Потрясение от услышанного и, главным образом, от того, какую неприглядную роль во всем этом играла она сама, заставило сердце учащенно биться, из глаз потекли слезы.

Через некоторое время ей стало казаться, что едут они как-то уж слишком долго.

Протерев запотевшее стекло, княгиня посмотрела в окошко кареты и не узнала знакомых очертаний Невского проспекта.

Постучав в стенку, она крикнула, чтобы остановили, но возница только прибавил, погоняя лошадей.

На повороте карету чуть было не занесло, и Куракину так отбросило назад, что она стукнулась головой. Закричав, княгиня принялась колотить в стенку.

Ответа не было. Карета уносила ее все дальше и – что самое страшное – в неизвестном направлении.

Куракина несколько раз пыталась открыть дверцу, но, прижимаемая ветром, та не поддавалась. Трясло все сильней, и от одного, особенно сильного удара княгиня потеряла сознание.

Она не увидела и не слышала, как с облучка спрыгнул возница, а карета накренилась, упала на бок и съехала с набережной прямо на лед.

Лишь в последний миг, когда под тяжестью экипажа лед треснул, лошади, брыкаясь и судорожно дергаясь, стали тянуть повозку вниз, а вода поднялась, заполняя собой карету, фрейлина пришла в себя и успела выкрикнуть имя Господа перед тем, как навеки погрузиться в кромешную ледяную тьму.

Через минуту на поверхности не осталось ничего. Только рваная черная дыра посреди кажущегося в ночи очень светлым льда.

Поутру один из проезжавших мимо заметил в полынье обломки экипажа. Заинтересовался, полез смотреть. К полудню подоспела полиция. Нырять в ледяную воду долго никто не соглашался, пока не пригнали солдатиков. Наконец, на поверхность вытащили труп женщины. Среди зевак, собравшихся вокруг, никто не обратил внимания на щуплого мужичонку в армяке, подпоясанном засаленной веревкой. Тот долго шнырял в толпе, а потом следом за двумя дюжими мужиками из зевак поплелся в ближайший трактир греться.

Там он заказал водки с соленым огурцом и уселся за соседний стол. Те двое, за которыми он увязался, говорили меж собой тихо, чтобы никому не слыхать было, но щуплый, видимо, что-то разобрал. Через некоторое время подошел вроде выпить за компанию, да так и остался сидеть с ними. Поначалу разговор едва теплился. Те двое на «присуседившегося» поглядывали с опаской и все переглядывались меж собой, но вскорости беседа стала оживать, а потом и вовсе сделалась дружеской.

Приносивший кушанья и графины с водкой половой расслышал, как один, сидевший, не снимая шапки, и то и дело натягивающий ее на уши, сказал с усмешкой:

– Да уж больно ты плюгавый для серьезных дел! Глянь, Галантий!

– Так это ж для дела лучше нету! – не обидевшись, отвечал тот, что в армяке. – Я в любую щель пролезу, в толпе прокручусь незамеченным, из любой заварушки за спинами уйду.

– Уж не за нашими ли спинами уходить собрался? – осклабился Галантий, рыхлый, но самый здоровый из всех.

– Тю! Да я и вас с собой прихвачу, ежели горяченьким запахнет. Вот увидите: плюгавые, они самые удачливые. А я, можно сказать, вообще счастливчик. Сколь ни били, ни хватали, а все жив! Возьми, Гордей, не пожалеешь!

Из трактира они ушли втроем.

Хоть Зизи и ждала, но когда раздался тихий стук, вздрогнула. У самой двери она помедлила, не решаясь открыть замок.

– Я это, Силантий, – послышалось снаружи.

Зизи открыла и вгляделась в лицо говорившего. Точно, Силантий. С такой бородой не ошибешься. Широкая, лопатой и торчит в разные стороны.

– Пошли.

Переняв у нее узелок с вещами, Силантий двинулся в обратную от выхода сторону.

– Куда мы? – испугалась Зизи.

– Не боись, выйдем другим путем. Мало ли чего, – шепотом ответил Силантий, оглядываясь.

Все еще не доверяя провожатому, Зизи тем не менее двинулась за ним.

Ничего другого все равно не оставалось.

Хитрыми ходами, о существовании которых девушка и не подозревала, истопник вывел ее к двери наружу и подтолкнул в спину.

– Поспешай. Ждут уже.

Прямо у входа стояла, фыркая, чалая лошадь, запряженная в видавшую виды кибитку.

Раньше в городе она таких и не видала.

Перекрестившись, Зизи запрыгнула внутрь, чалая вздрогнула и взяла было шагом.

– Ну, пошла! – крикнул тот, кто сидел на облучке.

Лошадь рванула так, что Зизи повалилась на что-то мягкое и вскрикнула.

– Не бойся, это я, – раздался знакомый голос, и она затихла, не веря своим ушам.

Нежные губы нашли в темноте ее лицо, и поцелуй окончательно вернул к жизни.

– Сергей, – прошептала Зизи, вглядываясь в любимые глаза.

Всегда такие черные, сегодня они, наоборот, казались яркими и светлыми.

– Все хорошо.

Она почувствовала, что он улыбается, и улыбнулась в ответ.

Он накрыл их обоих огромным, пропахшим овчиной тулупом и прижал к себе.

– Авось не замерзнем.

Через несколько часов кибитка остановилась у маленького домика на окраине какого-то селения.

Кучер соскочил и постучал в дверь. Она открылась, и на пороге появился, вглядываясь в темноту, Перовский.

– Заходите быстрей.

Сергей с Зизи вошли и затопали, сбивая снег с обуви.

В убогой до невозможности деревенской избе было жарко натоплено и пахло свежевыпеченным хлебом. Зизи, ничего не знавшая о деревенской жизни, смотрела во все глаза. Выходит, она в чернавках жила еще неплохо. Как сыр в масле каталась, можно сказать.

Из-за занавески вышла сморщенная старушка, неся прихваченный тряпкой чугунок с дымящейся картошкой. Все почувствовали, что голодны. Перовский, обняв Сергея, что-то шепнул ему на ухо. Тот ответил, успокаивающе положив Алексею Борисовичу руку на плечо.

Зизи сняла верхнюю одежду и вышла на свет. Алексей Борисович, впервые увидевший ее, оторопело замер, не сводя с девушки глаз.

– О боже! – наконец выдохнул он. – В это невозможно поверить! Какое сходство! Вы – словно ожившая Мария Мещерская!

И, подойдя, поцеловал ей руку. Зизи смутилась.

– Я был другом вашей матушки много лет, – со слезами на глазах вымолвил Перовский. – Теперь она словно опять с нами.

Кучер, оказавшийся дюжим молодцем в полицейской форме, топтался у входа, поглядывая на чугунок, но сесть первым не решался.

Та же старушка вынесла самовар, а за ним – несколько ржаных караваев на полотенце.

Тут уж терпение полицейского лопнуло.

– Отведать хоть можно? – пробасил он, умоляюще глядя на начальника.

– Да все уж садитесь, – пропищала хозяйка дома. – Стынет.

Перовский вскорости уехал. Сергей вышел проводить, а, вернувшись, застал Зизи спящей на лавке. Бабка заботливо укрыла ее зипуном, перекрестила, вздохнув, и полезла, кряхтя, на печь.

Сергей вышел, захватив тулуп. Спать ему в эту ночь не придется.

Император Александр Александрович балов не любил с детства. Вернее, с ранней юности, когда старший брат Николай начал выходить в свет. Малые балы в Эрмитаже придумались специально для наследника, и все бы ничего, если бы туда не заставляли ходить и его тоже. Зала для Малых балов располагалась на половине Николая – в Шепелевском дворце, в котором Александр бывать не любил. По числу приглашенных бал считался малочисленным, зато на него являлись самые, как говорила королева Анна из династии Стюартов, «сливки» столичной знати, да к тому же почти в полном составе дипломатический корпус. Танцы, карточные столы, ужин. Все, как предписано. Не то чтобы юноше, почти ребенку, было там скучно. Его нелюбовь происходила совсем из другого. Матушка Мария Александровна обожала Никки – красивого, умного, во всех отношениях удавшегося – и с некоторым разочарованием взирала на второго сына, некрасивого, неуклюжего и нелюдимого. Эта разница в отношении была замечена придворными, которые, в свою очередь, стали всячески ее подогревать, считая, что тем самым угождают государыне. Александр постоянно ловил на себе пренебрежительные взгляды, а иногда и слышал, как кто-то сокрушался:

– Насколько хорош Николай, настолько проигрывает рядом с ним Александр. А если он к тому же, как говорят, глуп, то слава Господу, что императором ему не быть.

Александру, начисто лишенному зависти к старшему брату, было не то чтобы обидно, но неприязненные взгляды, направленные на него, словно лишали силы. Как порча. Иногда он даже думал о том, что в один прекрасный день эти взгляды обовьют его, как паутина, и задушат.

С тех пор прошло немало лет. Его старший брат Николай скоропостижно скончался, и императором стал именно тот, на кого никто не делал ставку.

Пути Господни, как известно, неисповедимы.

Многое изменилось, но только не его нелюбовь к балам.

А балов было много. Даже слишком. Каких нервов стоил один «Большой бал Николаевской залы», где собиралась вся «Табель о рангах»! Немногим легче был и Средний бал в Концертном зале Зимнего дворца, хотя отбор публики происходил более жестко – приглашалась в основном «трехклассная аристократия», что, впрочем, не делало его менее суматошным и бестолковым. Недаром зимние балы называли «бешеными», ох, недаром! Традиционно зимние большие и малые императорские балы завершались Масленичным – накануне Великого поста, еще при деде Николае Первом заканчивающимся ровно в двенадцать. Трубач играл «Отбой», и танцы прерывались хоть на середине. Именно этот момент Александр любил больше всего.

Он был бы рад и вовсе запретить это всеобщее беснование, но Мария Федоровна любила балы больше жизни, а ей он отказать не мог.

Привычка потакать жене и довела до греха: сделал Аничковские балы обязательной частью зимнего сезона. Зато отвоевал другое послабление – по статусу этот бал был «домашним», а, следовательно, приглашались на него люди лично приятные ему или императрице. Устоял он перед Минни еще и в том, что отменил строгие требования к бальной одежде. Для мужчин, разумеется. При батюшке государь и офицеры должны были являться в парадном мундире, гражданские – в форменном фраке.

Он еще помнил рассказ деда Николая Павловича о том, как в тридцать девятом году лично приказал отправить под арест только что получившего чин поручика Михаила Лермонтова. Тот посмел явиться на бал в вицмундире с неформенным шитьем на воротнике и обшлагах.

Знай дед, что внук проводит заседания Государственного совета, одевшись в сюртук и простую рубаху, умер бы от стыда за отпрыска.

Зато в другом он пошел на поводу у жены. С него было взято обещание посещать «домашние» балы и торчать на них до окончания.

Не согласиться Александр не мог.

Все годы их семейной жизни он чувствовал вину перед Минни и всеми силами старался ее загладить, хотя и сам не сказал бы внятно, в чем именно она заключалась.

В том ли, что за спиной о государыне судачили, будто перешла от старшего брата к младшему по наследству, как старая одежда? Или в том, что клятву верности перед аналоем он произносил, не чувствуя в сердце истинной любви? А может, в том, что росла, как безымянное деревце, его дочь, рожденная от незаконной связи?

Он чувствовал, что рядом с ним Минни жилось спокойно и счастливо, но это лишь увеличивало вину перед ней. Узнай она о Зинаиде, была бы раздавлена его ложью, которую наверняка сочла бы равной предательству. Ведь сама она – чиста и безвинна перед Господом.

Нынче ему все же удалось улизнуть с бала после полуночи. Императрица в светло-зеленом вырезном платье, очень шедшим к ее глазам, как раз собралась пуститься в пляс с очередным флигель-адъютантом, которого выбрала себе в партнеры, и на его слова только улыбнулась. Уходя, он шепотом напомнил ей, что совсем недавно один такой флигель-адъютант, князь Голицын, уронил ее во время танца, запутавшись шпорами в оборке ее платья. Минни сделала «страшные» глаза и рассмеялась.

Видя, что государыня в хорошем настроении, Александр, подняв по пути ридикюльчик графини Строгановой и получив в ответ стрельбу глазками, насвистывая из «Евгения Онегина», прошел в кабинет.

Уже на пороге улыбка сошла с его лица, и вернулась тревога.

Он ждал Перовского с докладом, но оговоренное время истекло, а того все не было.

Сняв сюртук, Александр бросил его на стул и принялся ходить из конца в конец комнаты.

В голову лезли мысли одна страшней другой. Он уж было решил, что случилось несчастье, как в дверь, не стучась, вошел Алексей.

Император взглянул на его лицо, и от души отлегло: Перовский был спокоен.

– Государь, все случилось, как задумывалось. Зинаида в надежном месте. Охрану я обеспечил.

Опустившись на диван, Александр указал на место рядом.

– Меня гнетет мысль, что, спрятав Зинаиду пусть даже очень далеко, мы не будем покойны до конца дней, ибо нам неизвестно имя убийцы.

Перовский, собиравшийся заговорить, при этих словах нахмурился, но, увидев напряженное лицо императора, неожиданно улыбнулся.

– Представьте, государь, Зизи сказала то же самое. Сразу видно, что девушка умна и, главное, очень храбрая. Она предложила устроить преступникам западню.

– Что значит «предложила»? Она что, в полиции служит?

– Не сердитесь, государь. План поимки лиходеев готов и реализуется опытными агентами. Разумеется, никто из них не посвящен в тайну. Но какова девушка! Сама все придумала и предложила план, да такой отчаянный, что я был поражен! Чувствуется кровь!

Александр поднялся и отошел к окну. Слова Перовского не обрадовали его, а только взволновали и растравили старые раны.

Как же беспечны бывают люди, зачиная детей и не думая об их будущей судьбе!

А судьбу не обманешь. Она настигнет в тот момент, когда ты уже простил себе легкомыслие, живешь в довольстве, уверенный в том, что все забылось и поросло быльем.

Ни в чем не повинная девушка, еще ребенок подвергается смертельной опасности и вынуждена сама заботиться о себе, вместо того чтобы жить в покое и достатке, пожиная прелести судьбы любимой дочери.

Перовский, догадавшись о чувствах Александра, смотрел с пониманием, молчал и думал о своем.

Он не успел доложить о смерти Куракиной и в этот момент решил, что делать этого сейчас не будет. Личность погибшей установят не сразу, и то, что погибла фрейлина императрицы, во дворце узнают лишь через пару дней. В рапорте будет указано, что виной всему – трагическая случайность, но император сразу поймет, в чем дело, а потом сделает те же выводы, что и они с Черемисиным.

Всего лишь умозаключения, требующие доказательств. Выводы, которые сделает император, чреваты чем-то более серьезным, настолько, что сейчас лучше об этом не думать.

Излагая свои доводы, Черемисин предложил уговорить государя оставить поиски преступников, обеспечив исчезновение Зинаиды таким образом, чтобы император не испытывал и тени сомнения в ее безопасности.

План они с Макаром разработали до мельчайших деталей, и ночью он обсудил его с главными участниками – Зизи и Сергеем.

Салтыков заколебался, понимая степень его опасности для девушки, но Зизи согласилась, не раздумывая. А потом сказала то же, что и ее отец:

– Я никогда не смогу жить спокойно, пока преступники не будут пойманы.

Перовский начал уговаривать не думать об этом сейчас, но девушка была непреклонна.

– Мы должны не просто обмануть их. Мы должны заманить их в ловушку.

Услышав такое, Алексей Борисович в самом деле был поражен. Откуда в юной особе такая смелость? Уж не от того ли, что росла в приюте и научилась бороться за свою жизнь? Или это кровь российских императоров взыграла?

Сценарий поимки убийц, охотящихся за девушкой, у Черемисина тоже был, но о нем было решено не сообщать никому, даже государю. Считалось, Александру важно только, чтобы девушка оказалась вне опасности.

И вот на тебе! Именно с этого Александр и начал. Теперь не свернет. Не даст себя уговорить.

Что ж. Раз отказаться от поимки преступников невозможно, остается лишь одно – привезти их трупы.

В живых мерзавцев оставлять нельзя.

Ни за что.

– Как скоро они обнаружат, где ты прячешь Зину? – обернувшись, неожиданно спросил Александр.

Алексей Борисович открыл было рот, чтобы еще раз повторить: его дочь устроена надежно. Но взглянул на государя и понял, что все слова бесполезны.

Александр прекрасно понимает, что за злодеями, преследующими девушку, стоит кто-то очень влиятельный. Но дело даже не в этом, а в том, что ненависть заказчика убийства к Зизи не имеет пределов. И прошедшие годы не притупили ее ни на йоту. Только укрепили. А это значит, что он не остановится ни перед чем и найдет Зинаиду, где бы она ни пряталась. Тем более что сейчас она в пределах досягаемости, и дело всего лишь во времени.

Тот, кто всем управляет, не отступит, пока девушка не исчезнет с лица земли.

Знай император то же, что они с Макаром, уже выяснил бы имя этого Люцифера.

«Господи, сделай так, чтобы этого никогда не случилось!» – мысленно взмолился Перовский.

– Они будут там через день, может, два, государь, – спокойно ответил Алексей Борисович. – Спрячутся неподалеку и будут ждать удобного момента для нападения.

Пристально взглянув на друга, Александр кивнул. Хорошо зная Перовского, он понял: Алексей предусмотрел все варианты развития событий и успел к ним приготовиться.

Остается надеяться на лучшее и верить своим верным друзьям.

– Приезжай сразу, как все закончится.

– Слушаюсь, государь.

Поклонившись, Перовский вышел из кабинета и остановился, раздумывая, все ли сделал так, как следовало.

До его слуха донесся жалобный звук трубы. Оставшись один, государь стал наигрывать то ли полонез, то ли народную песню. Мелодия была знакома, но взволнованный разговором Алексей Борисович никак не мог вспомнить, что за произведение.

Уже за воротами, садясь в пролетку, он вдруг подумал, что, возможно, Александр не так несведущ, как кажется.

Иначе зачем стал наигрывать арию Ленского перед дуэлью.

Господь Всемогущий, помоги нам!

Как назло, утром поднялась такая метель, какой не случалось за всю зиму. Никто уже и не ждал ее на исходе марта, а она накатила, да с такой силой, будто собиралась повернуть весну вспять.

– Добро им в тепле сидеть, а нам, как собакам, мерзнуть, – бормотал Галантий, глубже зарываясь в прелое сено.

– Чего улегся? – толкнул его Гордей, бывший за старшего. – Твоя очередь следить.

– Да чего следить-то? Нешто кто в такую погоду нос высунет?

– Дубина! Именно в такую они и поедут. Чтоб не выследили. Вставай, сказано!

Ругаясь и кряхтя, Галантий выбрался из умятой телом лежанки и, придвинувшись к двери, стал глядеть на окна старой приземистой избы, видимой из их сарая.

Через некоторое время его сменил новый помощник, которого Гордей прозвал Хилым.

На заре к избе подкатил экипаж, запряженный четверкой лошадей. Хилый растолкал Гордея.

– Ишь, дормез подъехал. Далеко, видно, собрались, – процедил тот, натягивая поглубже на уши шапку и всматриваясь в темноту.

– Не из царской ли конюшни дормез? – сплюнув, заметил Галантий. – Глянь, кони какие сытые.

– Не, у нас вороные, да к тому же… – начал Гордей и не закончил.

Галантий толкнул его локтем. Кашлянув и покосившись на Хилого, молодчик скомандовал:

– Иди запрягай. Да подпруги получше затяни. А то, не ровен час…

Хилый пошел к лошадям, привязанным неподалеку, но так, чтобы ржания не было слышно.

– Наши-то рыжие как? Не упустим? – засомневался Галантий. – Жеребцы у них быстрые.

– Наши не хуже, к тому же у четверки возможности для маневра меньше. Глянь-ка, коренной жирен уж больно. Тянет хорошо, но скорость не та.

– Да и сам дормез тяжел, – незаметно подойдя сзади, поддакнул Хилый. – Если рысью пойдут, на повороте завалиться может.

Гордей взглянул с неудовольствием. Этот недоносок в самом деле пригодился. Без него они бы эту кралю не сыскали. Нюх у него, как у крысы. Да и удачей не обижен. Привел их к дому в аккурат накануне, как девка с провожатым уезжать собралась. Ночь всего в сарае и просидели. Им, не привыкшим, долго показалось, чуть не окочурились от холода, а плюгавому все нипочем. Знай себе рыбу соленую с хлебом трескает и снегом талым запивает. Видать, несладкая доля ему досталась, всякого хлебнул. Однако уж больно смело держится, да и разговаривает без подобострастия, словно с равными.

Ну да ладно. Закончат дело, разберутся с этим пройдохой.

– Глянь, идут, – вскинулся Хилый.

Из дома вышел высокий молодец в военном плаще.

– Кавалер ейный, – скривился трусоватый Галантий. – Здоровый, гад! Ежели заметит нас да в драку полезет…

– Типун тебе на язык! – одернул его главарь и трижды сплюнул через плечо.

Возница, прибывший с экипажем, вытащил из дома небольшой сундук и, сунув его внутрь экипажа, вернулся в избу. Немного погодя вынес корзину и ковровый саквояж.

Галантию, любившему всякие модные штучки, стало завидно. Саквояжи начали входить в моду недавно, лишь года три назад, когда еврей Самуил Бехли, называвший себя швейцарским подданным, начал в Санкт-Петербурге их изготовление. С тех самых пор Галантий мечтал заиметь хоть какой-никакой саквояжик.

«Себе возьму», – решил он и повеселел.

Военный все стоял на пороге, внимательно глядя по сторонам, а когда вещи были загружены, вошел в дом и вывел закутанную в тулуп женщину.

– Она, – пискнул Хилый.

– Сам вижу, – буркнул Гордей и скомандовал:

– Как тронутся, выждем немного и за ними.

Хилый едва заметно ухмыльнулся. Тоже мне, Кутузов! И так понятно, что надо выждать.

Они тронулись следом, когда дормез отъехал добрых полверсты и скрылся в сизой утренней полумгле.

Сначала нагонять не торопилась, ждали, когда отъедут подальше от жилья. Снегу за метельную ночь насыпало немало, и потому четверка, сперва бежавшая бодро, стала застревать в снегу.

– Им бы, дуракам, сани взять, – пробормотал Гордей и махнул рукой приспешникам, чтобы ускорились.

Рыжие пустились галопом и стали быстро догонять трусивших рысью гнедых.

За лесом начиналось обширное поле, дорога через которое шла по краю обрыва, промытого иссохшим руслом реки. Поле было озимым, потому и пустили дорогу сбоку, чтоб не топтать пашню.

Зимой народу по этому пути ездило немного, торговый тракт лежал в стороне, поэтому тащить по не накатанному мокрому снегу тяжелый дормез было нелегко.

Странно, но возница все еще не замечал погони.

Когда до экипажа оставалось несколько минут ходу, Гордей, не сдержавшись от подступившего к горлу ощущения скорой победы, издал боевой клич и стегнул коня.

Их наконец заметили и попытались уйти. Привстав на облучке, разиня кучер принялся хлестать гнедых, те побежали бойчей, и расстояние между ними снова увеличилось, но всадники наддали и стали стремительно приближаться.

В пылу погони никто из них не думал об обрыве, но именно он стал для неуклюжего дормеза роковым. Дорога поворачивала вправо, на повороте экипаж занесло, и он стал валиться набок.

В последний миг лошади, рванувшись изо всех сил, сорвались и умчались в сторону, волоча оглобли и остатки упряжи. Продолжая движение, дормез покатился и с грохотом обрушился с обрыва.

Еле успев сдержать коней, преследователи подлетели к краю и остановились, глядя, как, кувыркаясь, экипаж катился по крутому склону, разбиваясь об острые каменные глыбы, торчащие на поверхности.

Хилый первым спрыгнул с коня и заглянул вниз.

Искореженный дормез лежал на боку, и никаких звуков из него не доносилось.

– Эй, Хилый, поди проверь, что там, – не спешиваясь, приказал Гордей.

– Да чо проверять! И без проверки ясно, что всмятку.

– Все одно убедиться надо. Лезь. Мы тут будем ждать.

Выругавшись, Хилый стал спускаться.

Сбитый в наледь снег, покрывший склон обрыва, не давал двигаться быстро, и мужичонка ругался, чуть не свалившись в едва заметную щель.

Добравшись до разбитого экипажа, он заглянув внутрь и снова громко выругался.

– Чего там? – крикнули сверху.

– Чего, чего, покойники, чего же еще!

– Почем знаешь, что покойники?

– Дурак, что ли? Покойника не узнать?

– А ты пощупай, может, жив кто.

– Сам щупай, коли охота, – обиделся Хилый. – У них головы, как тыквы, расколоты, и кровь везде.

– Девку проверь, – заупрямился Гордей. – Надобно убедиться.

– Ладно.

Хилый наполовину засунул себя внутрь и через некоторое время глухо крикнул:

– Дохлая!

– Тащи ее сюда! – крикнул Галантий.

– Да ты рехнулся? – взбеленился Гордей. – Куда сюда? Сразу ж ясно станет, что ее прикончили.

И махнул рукой Хилому.

– Не надо тащить! Пусть лежат, как лежали.

– Вещи ейные возьми! – не унимался Галантий. – Саквояж, главное.

– Да заткнись ты! – замахнулся на него Гордей. – Грабить не велено было. Чтобы на след не навести.

– Да кто знает про саквояж? Может, не было его.

– Тут сундук еще, – подал голос Хилый.

– Посмотри, чего в нем.

– Ерунда. Книжки всякие. Тоже брать?

– Книжки нам без надобности. Бери саквояж и вот еще что. Девку обшарь. Может, при ней вещь какая есть или платок с вышитым именем.

Хилый совсем пропал внутри и долго не показывался. Потом крикнул:

– Нет у нее ничего. Крестик только на шее.

– Золотой?

– Нет, простой. Кипарисовый вроде.

– Ладно, возьми хоть его. Может, и сгодится.

Хилый вытащил из повозки саквояж и направился к проторенному им же спуску.

– Погодь! – вдруг спохватился Гордей. – А кучер где? Куда девался?

– Да там же. Его дормезом придавило. Уже синеть начал.

– Не врешь?

– Так спустись и проверь, коли не веришь.

Спускаться у Гордея охоты не было. Да и черт с ним, с возницей. Они свое дело сделали исправно.

– Ладно, Хилый, будет с тебя. Лезь обратно.

Взвалив на спину саквояж, Хилый долго карабкался наверх, а Гордей в это время соображал, сразу его порешить или по возвращении. Решил, что здесь оставлять труп опасно, да и обратная дорога не близкая. Мало ли что.

– Ну, где крестик? – спросил он, как только Хилый оказался рядом.

Тот протянул порванную веревочку и крест.

Внимательно рассмотрев добычу, Гордей довольно хлопнул Хилого по спине.

– То, что надо! А теперь по коням и в дорогу.

Он поехал впереди, за ним с трофейным саквояжем счастливый Галантий. Хилый, покрепче завязав засаленную веревку на своем армяке, потрусил следом.

Сквозь рыхлую серость небес кое-где стало проглядывать мутное солнце.

Снова повалил снег, скрывая следы, делая чистым и белым черное и грязное.

В молчании, даже словом не перебросившись, они добрались до маленькой деревушки, в которой решили переночевать.

Трех мужиков долго никто на постой не пускал, сколь ни обещали заплатить, не скупясь. Наконец Хилый, отстранив Гордея и Галантия, постучал в крайнюю избушку, о чем-то потолковал с лядащим мужичком, открывшим дверь, и сговорился.

В избе было холодно. В ожидании, когда хозяин натопит печь, Гордей с Галантием жались в углу под иконами, но Хилый не сплоховал и тут. Пошептался с мужичком – бобылем, и тот вынес им бутыль браги.

Умение Хилого устраивать дела все больше раздражало Гордея. Когда дошло до укладывания на ночь, он приказал:

– А ты особо не укладывайся. Будешь коней стеречь. Места тут, как видно, лихие. Того и гляди безлошадными останемся.

– Креста на тебе нет! – взмолился Хилый и захныкал:

– Окочурюсь ведь за ночь на таком холоду.

– Ничего, авось выживешь. А замерзнешь, так попляши.

Еще немного поныв, Хилый нацепил свой армяк и вышел.

– Наливай, чего пялишься! – крикнул хозяину довольный собой Гордей.

Галантий, занятый рассматриванием содержимого саквояжа, поддакнул:

– И закуску тащи! Мы нынче заслужили!

– Это точно! Заслужили! – согласился Гордей и опрокинул в рот стакан.

Спустя некоторое время хозяин закрыл заслонку печи и, поглядев на пьяных молодчиков, вышел следом за Хилым.

После внезапно налетевших метелей и холодов так же неожиданно пришла весна. За одну ночь вскрылась Нева, на тротуарах стаял снег. Сразу загалдели вороны, зачирикали воробьи, а в воздухе появился горьковатый запах оживающих деревьев.

Нынче государь собирался присутствовать на торжественном построении императорских полков на Марсовом поле.

То был не парад, которые Александр перестал устраивать с мая тысяча восемьсот восемьдесят первого. Майский парад собственно и стал последним. Однако построение и смотр полков отменить было невозможно, ибо войска должны постоянно чувствовать внимание и неусыпный контроль государя, иначе всеобщее расслабление приведет к расхлябанности и брожению умов – убеждал его военный министр генерал от инфантерии Ванновский.

Все, знавшие Александра Третьего еще наследником, удивлялись переменам, которые произошли в нем с тех пор, как он принял бразды правления Российской империей.

В юноше, никогда не собиравшемся царствовать, многие отмечали что-то неопределенное, неуверенное. Теперь же все с изумлением спрашивали себя, каким образом могла произойти совершеннейшая перемена в его облике и поведении. Откуда появились в этом увальне спокойствие, величественная уверенность, твердость в словах и в голосе, выглядевшие еще более поразительно рядом с сохранившимися в нем простотой и честностью в отношениях.

На самом деле Александр прибыл на построение в тяжелом настроении, но вид бравых русских солдат, согласное биение сердец всех находившихся на плацу и всеобщий восторг толпы сделали свое дело. Император взбодрился и под влиянием вдохновения во дворец вернулся совсем уже в другом состоянии духа.

После парада был назначен обед, и ловкие молодцы из тафельдекерской части уже вовсю звенели тарелками и бокалами, накрывая столы. Войдя в приподнятое настроение духа, Александр заказал для себя рыбник, в который в качестве начинки клалась потрошеная, но не разрезанная рыба, поверх же пристраивали ломтики картошки. В печи ломтики подрумянивались до хруста, что он любил особо.

Император прошел к себе в спальню, чтобы отдохнуть, и уже лег, пристроив под голову подушечку, но тут же был потревожен слугой, вручившим записку.

После прочтения, не задерживаясь, император проследовал в кабинет, где его уже ждал Перовский.

Войдя, Александр сразу впился глазами в лицо посетителя и, увидев, что оно выглядит довольным, незаметно выдохнул.

– Ну что? Как?

– Все случилось наилучшим образом, государь, – с поклоном сообщил Алексей Борисович.

– Расскажи в подробностях. Нет, погоди.

Подойдя к бюро, Александр вынул графинчик и, налив, опрокинул в рот рюмку водки. Закусывать по привычке не стал. Крякнул только.

– Вот теперь давай.

Перовский стал в подробностях излагать события, случившиеся с их последней встречи. Теперь к тому же можно было говорить и о Куракиной. Перовский знал, что государю доложили о ее смерти, однако же, к радости Алексея Борисовича, Александр покамест ничего не заподозрил и никаких выводов не сделал, был лишь готов узнать детали.

Излагая их, Перовский, впрочем, не расслаблялся ни на миг.

– Как, ты говоришь, зовут того агента? – поинтересовался император.

– Черемисин назвал его кличку – Счастливчик.

– В тайне держит, значит. Это хорошо. Вижу, что кличка дана не зря. Как же он сумел их обнаружить?

– Убийцы явились утром на место гибели Куракиной, чтобы проверить, все ли исполнено в точности. Там он их и заприметил. Уж больно странно себя вели. Нервничали, переговаривались. Вот Счастливчик и прилип к ним. Напросился на дело, да сам же их к нужному месту и привел.

– Рискованное решение. Эти подонки уже поднаторели в убийствах и могли расправиться с ним тоже.

– Согласен, государь. Да только Черемисин все просчитал до мелочей.

– Ты настолько ему доверяешь?

– Абсолютно. И он доказал, что не зря.

– Жаль, нельзя твоего Макара крестом наградить. Миссия его была секретная.

– Макар Ильич горд уже тем, что смог услужить императору. Наград ему не надобно.

– А вот это ты врешь. Служивый человек наградам рад. Ну да я придумаю, как его отметить. Неблагодарным меня еще никто не называл.

– Я знаю, государь.

– И все-таки, почему он был так уверен, что убийцы не обнаружат в дормезе куклы тряпочные вместо людей?

– Это Счастливчика работа. Редкостный знаток человеческих душ, знаете ли. Злодеи, они в душе трусы. Вот и предположил, что его пошлют на трупы глядеть. Черемисин говорит: он при этом еще и кочевряжился. Чего, мол, меня посылаете.

– Вот пострел! – покрутил головой император.

– Не менее важно было успеть произвести сию операцию – высадить Зинаиду и Сергея вместе с моим человеком так, чтобы преследователи ничего не заподозрили.

– В таких делах, я не сомневаюсь, ты виртуоз.

– Нет, тут опять Макар постарался. Сыщики – вот настоящие мастера мизансцен.

– Узнаю путилинскую школу! Умеет Иван Дмитриевич народ подбирать! – воскликнул Александр.

И взглянул пристально.

– А как Зинаида?

– Настоящая дочь императора! Ни оха, ни вздоха. Мой Сергей…

– Справляется?

– Не то слово. Умен, решителен и предан до конца!

Лицо Перовского отразило отцовскую гордость, и Александр невольно улыбнулся его горячности.

– Только вот в чем дело, государь, – замялся вдруг Алексей Борисович.

– Говори.

– Влюблены они друг в друга.

– Кто? – недоуменно наморщил лоб Александр.

– Мой Сергей и ваша Зинаида.

От удивления морщины на лбу императора поднялись еще выше.

– Да как они успели? Три дня, как знакомы.

– Никак нет. Они летом еще познакомились и встречаться начали.

Перовский говорил с опаской, внимательно глядя на Александра.

Ежели в императоре отцовское взыграет, кто знает, как он воспримет, что к его дочери какой-то поручик сватается.

Несколько минут Александр переваривал известие, борясь с возмущением, что узнает обо всем таким манером, а потом хлопнул ладонью по колену.

– Лады. Лучше его все равно не найти. Верность и преданность, как я понимаю, он вовсе не мне доказывал, а зазнобе. Ну а если у них все решено, так это Господа нашего воля. Только учти: сразу я ему Зинаиду не отдам. Пусть честь по чести руки просит.

– Да когда же, государь? – растерялся Перовский. – Они же теперь, поди, к Варшаве подъезжают. Через три дня в Париже будут. А еще через два – в Вене.

– Вот там пусть и просит. Я в Данию к тестю в гости летом обещался с Марией Федоровной. Улучу возможность встретиться с дочерью. Пусть твой Сергей прибудет туда с Зиной. Там все и обсудим.

Услышав эти слова, Алексей Борисович внезапно побледнел, но мгновенно справился с собой и наклонил голову в знак согласия.

– Воля ваша, государь.

– Теперь вот что, Алексей. Злодеев уже арестовали?

– Никак нет.

– А чего тянете? Как схватите, сообщи. Сам хочу на них взглянуть и расспросить, чье приказание эти лиходеи исполняли. Душу вытрясу! Узнаю, кто их надоумил, башку тому самолично откручу. Плевать мне на его регалии! И хоть ты насчет Барятинской и Демидова все отрицаешь…

– Простите, государь, что сразу доложить не отважился, – перебил Перовский. – Мертвы оба мерзавца.

От услышанного Александр привстал на стуле.

– Да как же ты допустил?

– Мой грех, государь. Очень я хотел обоих живьем захватить и допросить честь по чести, но кара Господня их раньше настигла. На обратном пути ночевали злодеи в избе, да угорели. По случайности. Откачать не удалось.

– Угорели? И Счастливчик, стало быть, с ними?

– Его услали лошадей стеречь, а сами в доме улеглись. Поутру он пришел будить, а те уж остыли.

– Вот уж в самом деле – Счастливчик, – медленно произнес император.

Известие о смерти преступников его огорошило, ведь оно означало, что ничего не закончилось.

Рано или поздно лиходей узнает, где прячется Зинаида, и тогда…

Об этом страшно было даже думать.

Перовский, глядевший на Александра, угадал его мысли и решил, что пора изложить государю свой план.

– Зизи… извините, государь… Зинаида Семеновна…

– Изволь называть ее Зинаидой Александровной, – прервал император. – И не только в этом кабинете. Пусть у моей дочери будет если не фамилия, то хотя бы отчество родного отца.

– Слушаюсь, – наклонил голову Перовский, подумав, что в скором времени Зинаиде придется навсегда сменить не только отчество, но фамилию и даже имя.

– Так что Зинаида? – нетерпеливо спросил Александр.

За окном, где все время разговора слышался шум подъезжающих экипажей сановников и аристократов, приглашенных на обед, неожиданно раздались скрежещущий звук, женский визг и басовитая ругань.

Император и головы не повернул, с тревогой глядя на своего визави.

– Было заранее оговорено, что станет доказательством выполненного задания по устранению девушки. Зинаида сразу заявила: им может быть только одна вещь – кипарисовый крестик, оставшийся ей от матушки. Я был поражен самообладанием и умом этой юной особы. Крестик бесконечно дорог ей. Когда она приняла столь смелое решение, я чуть не заплакал, честное слово.

Перовский взглянул на государя и закончил:

– А потом подумал, что знаю человека, который поступил бы так же.

Молчание Александра длилось так долго, что Алексей Борисович начал волноваться за государя. Хваленая выдержка могла ему изменить.

Но император справился.

– Как крестик будет доставлен направившему убийц к Зине теперь, когда исполнители его воли мертвы? – ровным голосом спросил он.

– Во время, если можно так сказать, общения с убийцами Счастливчик выяснил, что доказательства гибели девушки приказано доставить по некому адресу и оставить в условленном месте. Оттуда их должен был забрать организатор сего безобразия.

– Вы доставили крестик в нужное место?

– Да, государь. И немедленно устроили засаду, однако непостижимым образом случилось так, что тайник был опустошен незаметно.

– Как это?

– Оплошность, конечно, но, возможно, все к лучшему. Коль крестик достиг адресата, то и беспокоиться не о чем. Злодей уверен: все свершилось по его воле, и теперь будет спокоен. Если бы он был пойман и предан суду, поневоле вылезли бы наружу все обстоятельства данного преступления. Того ли вы желали? Теперь тайна Зизи навеки останется нераскрытой. Это самое главное.

Опустив голову, Александр обдумывал его слова и не торопился с ответом.

Перовский ждал, чувствуя, как по спине медленно сползают капли пота.

Если все пройдет, как задумывалось, он сегодня же поставит пудовую свечку образу Казанской Божией Матери.

– Ты прав, Алексей, – наконец услышал он.

Александр встал и, подойдя, крепко обнял старинного друга.

– Благодарю за все.

– Я сделал это не только ради вас, государь, но и ради Марии.

– Уверен, она радуется на небесах.

– Не сомневаюсь. Но есть еще один повод для радости.

Алексей Борисович достал из кармана платок и, развернув, протянул императору перстень Мещерских.

– С вашего позволения я передам его Зинаиде.

Александр смотрел на перстень, как на рождественское чудо. Перовский, понимая его состояние, отвернулся, якобы для того, чтобы поправить галстук.

Возвращая дорогую вещь, Александр сказал:

– Береги пуще жизни своей.

Перовский понял, что император говорит не о перстне, и твердо ответил:

– Как только Зинаида Александровна прибудет на место и обоснуется, доложу немедленно.

– Ступай, Алексей. Мне пора.

Закрыв за собой дверь кабинета, Перовский вытер внезапно выступивший пот и решил, что свечу можно поставить и завтра, а сегодня надо выпить с Макаром горькую и порадоваться окончанию этого опаснейшего предприятия.

На обед император явился в самом добром расположении духа, как и Мария Федоровна, сияющая бриллиантами и так любимым ею жемчугом.

Вид императорской четы, радостно-спокойных в своем величии, впечатлил присутствующих настолько, что все вдруг ощутили необычайный подъем, благодаря чему обед прошел в высшей степени приятно. На десерт всем были поданы «дутые», или иначе – «воздушные» пироги со сливками, а императору отдельно – заказанный им рыбник.

Гости мило улыбались, глядя на самодержца и думая про себя, что Александр Третий больше похож на лапотного мужика, чем на российского императора, зато императрица выше всяких похвал и обеды устраивать умеет на славу.

Вечером предполагался бал, который Александр с Марией Федоровной открывали церемониальным полонезом.

В коридорах перед бальной залой уже толпились молодые лейб-гвардейцы, специально отобранные, чтобы танцевать с дамами, оставшимися без кавалеров.

Александр, приодевшийся по случаю танцев, прошел мимо них на половину Марии Федоровны. Ему хотелось явиться на бал вместе с женой, по-семейному, хотя обычно они встречались уже на месте. Минни всегда собиралась слишком долго и, по его мнению, чересчур тщательно. В это время в ее будуаре толпились заполошные фрейлины, скорее мешая, нежели помогая, стоял гвалт и вонь от обилия духов. Заглянув к ней и предупредив, что будет ждать, он прошел в маленький боковой кабинет.

Здесь также было душно. Неимоверным количеством вылитых на себя духов фрейлины умудрились, кажется, отравить воздух во всем дворце.

Александр терпеть не мог этих жеманниц. Особенно в последнее время, когда они, увидев неприязнь императора ко всему заграничному, вдруг поголовно принялись изображать из себя славянофилок. Да ладно бы только болтали о своей любви ко всему русскому – рядиться в сарафаны и кокошники принялись, желая, видимо, угодить.

Беда в том, что ему не нужна показная «русскость», ибо Александр чувствовал себя русским по-настоящему. В ранней юности он сильно переживал, что в его крови нет ни капли русской, и услышав однажды, будто его прадед Павел Первый рожден не от гольштинца, а от русского офицера Сергея Салтыкова, обрадовался.

Вспомнив об этом, Александр вдруг подумал, как причудливы изгибы судьбы. За потомка того самого Салтыкова выйдет замуж его дочь Зинаида.

– Непостижимо, – прошептал он и решительно направился к окну.

– Рядятся на русский манер, а духи все одно французские. Чертовы дуры!

За зиму рамы сильно разбухли, но для Александра с его силой то были пустяки.

Прижав в нужном месте и потянув раму на себя, он распахнул окно. Стекла при этом жалобно зазвенели, сливаясь с щебетом пробовавших голос синиц и чириканьем беззаботных воробьев.

Ворвавшийся в комнату весенний ветер распахнул неплотно закрытую дверь, и образовавшийся сквозняк поднял бумаги на письменном столе Минни. Часть упала на пол, а остальные принялись кружиться на гладкой деревянной поверхности.

Притворив плотнее дверь, Александр поднял упавшие листы и вернул их на место. Лежавшая на столе книга под ветром распахнула свои страницы, и среди них Александр вдруг увидел маленький крестик.

Кипарисовый.

Несколько мгновений он глядел на него, не смея поверить глазам, потом схватил и увидел на обратной стороне буквы «А» и «М», вырезанные тонким резцом. Он сделал это в тот день, когда понял, что любит Марию Мещерскую так, как никого и никогда не любил. И тем же вечером подарил крестик. Подарил той, которую мечтал увидеть женой. Он знал, что никогда не станет императором, поэтому искренне верил в свою мечту.

Где-то в коридоре стукнула дверь, раздался смех, и Александр, очнувшись, захлопнул книгу, скрыв среди листов кипарисовый крестик.

Руки его дрожали.

События последнего времени прокрутились в голове, словно в калейдоскопе, и все произошедшее неожиданно открылось ему во всей страшной и уродливой правде.

– Господи! – вырвалось у него.

За дверью, совсем близко протопали башмачки.

«Если она зайдет сейчас, я убью ее», – мелькнуло в голове.

Каблучки простучали мимо двери, и все стихло.

В лицо ему, стоявшему перед окном, неожиданно кинулась россыпь прозрачных брызг. Александр вздрогнул и разжал сведенные в судороге кулаки.

Дождик, уже совсем весенний, направляемый ветром, залил подоконник и замочил бумаги на столе императрицы.

– Саша, ты с ума сошел! – раздался сзади веселый голос. – Вот безобразник! Я писала в попечительский совет, а теперь черновик испорчен!

– Ничего. Черновик все равно вышел нехорош, – ответил Александр и повернулся к жене.

– Я готова! – объявила Минни, вставая перед ним.

Она в самом деле была хороша. В белом бальном платье, колье и бесчисленных жемчужных нитях, делавших ее похожей на царицу Савскую.

– Ты, бесспорно, будешь украшением сегодняшнего бала, – сказал Александр.

– Всегда говоришь одно и то же! – рассмеялась Минни, подходя и целуя его в щеку.

Она была радостна и неподдельно счастлива.

Господи, Спаситель наш, дай мне сил!

– Ты готов?

– Конечно, – ответил Александр, подавая императрице руку.

Ожидавшие в зале появления императорской четы при виде их, идущих рука об руку, отметили, как счастливы они оба.

Только император отчего-то немного бледен.

Пока ехали в поезде, жили в гостиницах, зная, что назавтра снова придется пускаться в путь, Зизи не теряла присутствия духа ни на минуту. Однако когда в Вене их путь наконец пришел к завершению, она несколько дней лежала в своей комнате, не в силах подняться и выйти хотя бы к ужину.

Сергей волновался, пытаясь вернуть ей расположение духа или хотя бы отвлечь, пока вызванный доктор не посоветовал оставить ее в покое. Горничная приносила воду, фрукты и цветы, но Зизи оставалась равнодушной ко всему.

Силы, поддерживающие ее все время, пока грозила смертельная опасность, оставили беглянку, как только угроза миновала.

Она даже в окно не глядела, хотя в Вене вовсю бушевала весна.

Наконец на пятый или на шестой день – она точно не помнила – Зизи проснулась с давно забытым ощущением счастья. Лишь единожды, в другой жизни она проснулась от счастья, и это было связано с Сергеем.

Зизи вдруг вспомнила и о нем, и о том, что сейчас она в невиданном, как говорил Сергей, по красоте городе, о котором читала в книгах, но увидеть не чаяла.

Поднявшись, она вымылась, надела чистое белье и платье, которое принесли в номер из магазина. Платье оказалось великовато, пришлось заколоть булавками ворот и в поясе.

Зеркало в комнате было во всю стену, от пола до потолка, но то, что девушка там увидела, не обрадовало. Даже в новом платье она выглядела так, словно доживает последние дни. Но поделать с этим ничего было нельзя, и Зизи, надев туфли – тоже новые и очень красивые, – спустилась.

В ресторане никого не было, время завтрака еще не наступило, а подниматься в номер Сергея она не решилась. Швейцар распахнул перед ней дверь, и Зизи очутилась на улице австрийской столицы.

Не успела она сделать и двух шагов, как мимо с грохотом пронесся омнибус, навстречу ему фиакр, несколько колясок, ландо, несущиеся по булыжной мостовой с невиданной прытью. Пробежали девушки в легких накидках, за ними, смеясь, группка школьниц в одинаковых платьях, просеменили строем монахини. Раздавшийся сзади резкий звук заставил ее отпрыгнуть к спасительной двери отеля. Крутя педали, прокатила на велосипеде барышня в мужском костюме и круглых очках.

Посреди бесконечного шума, движения и суеты Зизи почувствовала себя потерявшейся и ошеломленной.

Этот мир не для нее. Она не сможет здесь жить.

Вдруг смертельно захотелось нырнуть под стол, в свой надежный домик, где так спокойно, так надежно, где никто не мог ее найти.

Рука непроизвольно сжала перстень Мещерских, висевший на шее, там, куда много лет назад повесила его матушка.

– Не бойся, я с тобой, – сказал кто-то на ухо.

Она повернулась и уткнулась Сергею в грудь, вдохнула родной запах.

– Мы же вместе теперь.

– Навсегда? – подняла она на него заблестевшие глаза.

– Перед Богом и людьми.

Я люблю вас больше жизни, дорогая Зизи.

Не только понимаю, но и говорю свободно.