Сад передо мной словно иллюстрация в модном журнале. Торжество на свежем воздухе – новый тренд сезона в Горскейре. В воздухе летают мерцающие серебряные бабочки – символ надежды, везде воздушные шары. На главном столе громоздится башня из роз – нежно-розовые бутоны с бирюзовыми прожилками, перехваченные бархатными лентами угольного оттенка.

Тринадцать портретов в рамах из черного хрусталя выстроились вдоль тропинки. На всех взрослеющая светловолосая девочка: от младенца до подросткового возраста. Последняя фотография датирована пятью годами назад. Следующие пять рам пустые.

Праздник с траурными нотками, и я знаю, почему.

Стою в тени деревьев в стороне от гостей, и жду своего выхода. Волнуюсь, словно артистка перед ответственной ролью. Знаю, мое появление произведет фурор.

– …верим, что пять лет назад с Зои не случилось ничего непоправимого, она пропала, но однажды моя дочь вернется. И этот вечер памяти, когда моей девочке исполняется восемнадцать, должен показать, как мы ее ждем… – со слезами в хорошо поставленном голосе продолжает говорить высокая ухоженная женщина с небольшой сцены. Она даже не подозревает, что до момента, когда исполнятся ее мечты, остается буквально… три… два… один…

Вот он момент. Поправляю простенькое, немного детское розовое платье и делаю шаг вперед на освещенный пятачок газона между двумя плотными рядами стульев, приготовленных для гостей. Полагаю, после трогательной речи планировался концерт. Благотворительный, конечно же. Ведь именно так принято у элиты Горскейра.

– Я вернулась, мамочка.

Слово «мамочка» звенит в воздухе, заглушая гул голосов. Буквально за секунду воцаряется звенящая тишина. Все взгляды на празднично украшенной поляне перед домом обращены на меня. Красивый высокий парень с такими же темно-каштановыми волосами, как у женщины на сцене, роняет из рук бокал. Осколки разлетаются по коротко стриженному газону. Пятна вина смотрятся, как кровь.

Старуха в парчовом платье хватается за жемчужное колье, словно оно начало ее душить. Мужчина лет сорока, не выпуская ее локтя, непроизвольно выпрямляется. У него такие же, как у меня, прозрачно-голубые глаза и светлые волосы. Правда, уже слегка подернутые сединой. Впрочем, этого практически незаметно.

– Зои… – Мамин шепот звучит тихо и хрипло, словно ей внезапно перестало хватать воздуха. Ее каблуки вязнут в газоне, словно в болотной тине, когда она бросается ко мне навстречу, игнорируя выложенную плиткой широкую тропинку. Длинные жемчужные серьги дрожат, отражая блики софитов, свет от которых падает прямо на меня, поэтому кажется, будто мое розовое платье и светлые локоны сияют.

Я позволяю тишине затянуться. Пусть рассматривают, вспоминают и узнают знакомые, но изменившиеся с возрастом черты лица. Меня не видели очень давно. Из нескладного подростка я успела превратиться во взрослую девушку.

Мама осторожно подходит ближе. Ее губы дрожат, а в глазах слезы. Она смотрит на меня с недоверием и надеждой. Да. Осознать сложно. К тому же за эти несколько лет она изменилась значительно меньше, чем я. И никто из присутствующих здесь даже не представляет, как мало во мне осталось от Зои, которая исчезла пять лет назад.

Холл в родовом гнезде рода ле Аэтернов хорошо освещен. Не только магическими светильниками, но и свечами, которые зажжены у импровизированного алтаря возле дальней стены, где висит портрет Зои – ее глаза, слишком большие для кукольного лица, будто следят за каждым моим шагом. Я поправляю воротник рубашки, стараясь не смотреть в ту сторону. Мать застыла в дверном проеме, ее черное платье с воротником-стойкой сливается с тенью, будто у нее нет тела, только бледное лицо и худые руки, на которых сверкают бриллианты. Папа и бабушка уже вышли, дед и родня давно с гостями, и только непутевый сын ле Аэтернов задерживает торжественный момент.

– Элай, застегни верхнюю пуговицу. – Поджав губы, просит мама. – Твой вид не соответствует мероприятию.

Не спорю. Это бесполезно и отнимает слишком много сил. Поднимаю воротник выше и послушно застегиваю все пуговицы, сразу в своей черной шелковой рубашке становясь похожим на ученика семинарии.

– Может, хватит этого цирка? – бросаю через плечо, но пальцы все равно дрожат, раскатывая рукава и застегивая манжеты. Голос звучит хрипло, будто я не разговаривал сутки.

– Это не цирк! – Мама, гневно сверкая глазами, подходит ближе, ее духи «Черная орхидея» смешиваются с запахом моего дезодоранта. – Вечер памяти твоей сестры…

Это не первый наш разговор на эту тему, но все бесполезно. В этом доме культ моей младшей, пропавшей без вести сестры. Иногда мне кажется, что родители словно извиняются перед ней за то, что не смогли найти.

– Мама, она пропала, а не умерла! – привычно огрызаюсь. – Может, стоит искать лучше?!

– Элай… – Мать подходит ближе и тянется ко мне, вставая на цыпочки, чтобы погладить по щеке. Ее ладонь холодная и сухая. – Ты все еще ребенок. Ее искали лучше… Пять лет… мы должны признать очевидное.

– Не вижу готовности, – перебиваю, указывая на окно, выходящее в сад. За ним мелькают розовые шары. Ленты цвета запекшейся крови вьются по кустам, будто душат сад. – Все это похоже на нездоровое поведение человека, зациклившегося на том, что пора уже пережить.

Тень пробегает по ее лицу. Мать отодвигает прядь моих волос, которые она ненавидит – слишком длинные, слишком неряшливые. Неидеальные. Я вообще не идеальный. Не такой, какой была Зои.

– А ты пережил? – спрашивает она, и я чувствую, как сжимается желудок.

– Нет. – Выдыхаю так, словно меня ударили под дых. Беда нашей семьи, что мы не пережили. Никто. – И эти ваши спектакли только добивают. Пошли уже, а то гости ждут. Твое представление, как всегда, должно пройти безупречно. Не так ли?

Поворачиваюсь к двери, за которой около сотни гостей. Самый близкий круг. Подруги матери по благотворительному фонду, друзья отца, деловые партнеры деда. Элита Горскейра, с которой принято дружить, и ничего настоящего.

Вслед за матерью выхожу в сад, где воздух пропитан запахом увядающих лилий и металлическим привкусом дождевой воды. На импровизированной сцене с черным сукном, как на похоронах, замерли отец в идеально отглаженном черном костюме и бабушка в платье цвета воронова крыла. Последние пять лет черный стал нашим вторым фамильным гербом – он в шторах, в лентах на дверях, даже в глазах гостей, которые давно перестали задавать вопросы.

Дед не поднялся. Он единственный здравомыслящий человек в этой свихнувшейся семейке. И единственный, кто не забыл про дела. Нахожу его в толпе. Всегда собранный и строгий. Остальная семейка тоже тут. Кто бы сомневался?

Мамина сестра Марго, опьяневшая до состояния тряпичной куклы, виснет на рукаве какого-то дипломата с орденом на лацкане. Ее черное платье сползает с плеча. Снова получит выговор от деда, но ней давно наплевать. Мой двоюродный брат – слизняк Джоник – тем временем крутит вокруг пальца прядь волос девушки в розовом – слишком ярком для нашего траурного карнавала. Она смеется громче, чем положено, и я ловлю возмущенный взгляд мамы. Джонику влетит от нее. Его отец ведет себя приличнее. Он сегодня с новой пассией, поэтому трезв и строит из себя делового. Трется рядом с младшим братом отца.

Дядя Эрик у стойки с шампанским обсуждает что-то, активно жестикулируя. Его жена и дочь стоят поодаль в женском круге и развлекают жен дипломатов. Все при деле.

Мать берет микрофон, ее ноготь щелкает по металлу. Звук эхом разносится по саду.

Снова прочувствованная речь. Год за годом. Верим. Не забудем. Вернется.

Раздраженно беру с подноса бокал игристого. Бабушка неодобрительно поджимает губы. В ее взгляде читается: «А вот Зои… Зои была ангелом» Такой и осталась в их воспоминаниях, только вот никто не знает, как бы ее изменили эти пять лет в роскоши и вседозволенности. Я тоже когда-то, говорят, был милым ребенком. Углубившись в мысли, теряю нить разговора и не сразу понимаю, что вокруг повисла звенящая тишина.

– Я вернулась, мамочка…

От неожиданности бокал летит из рук, а я вскидываю глаза. На освещенном пятачке газона перед сценой в свете софитов стоит она. Девушка в розовом платье с кружевным воротничком. Светлые волосы до талии, синие глаза, ямочки на щеках, точь-в-точь как у Зои. Даже родинка над губой на месте. Она стоит, слегка наклонив голову, будто ждет аплодисментов.

– Зои… – мать делает шаг вперед, и микрофон падает на сцену с глухим стуком.

Тишина. Даже фонтан замолкает. Девушка смотрит прямо на меня, и ее губы дрожат.

– Привет, Элай.

Голос – ее голос. Тембр, интонации, все. Но что-то не так. Может, слишком уверенный взгляд? Или то, как она сжимает край платья, будто боится, что его сорвет ветром?

Мать обнимает ее, а я отшатываюсь назад, наступая на ногу какому-то старику в смокинге. Он ворчит, но я не слышу.

– Зои… – севшим голосом повторяет мама, а я смотрю на пигалицу в нелепом детском платье и понимаю, что не верю. Представления не имею, кто эта кукла, так похожая на мою сестру, но я не верю, что это Зои. И обязательно выведу ее на чистую воду!

Я не думала, что все будет так сложно. Нет, подозревала, что нелегко, но мое появление на собственном дне рождения имеет эффект взорвавшейся бомбы. Естественно, праздник идет коту под хвост. Вместо торта и розовых шаров – визит магстражей и целителей. От суеты болит голова и не хватает воздуха, но держусь.

В воздухе запах зелий, чтобы его выветрить в кабинете открыли окно. В саду до сих пор праздничное освещение и до сих пор болтаются полуспущенные шары с надписью «18». Трехъярусный торт возвышается на столе, и дети, которые до сих пор бегают по опустевшему саду, ковыряют его бок ложками. Я очень хочу к ним присоединиться, потому что ела, кажется, вчера.

Целители приехали к бабушке. Ей все же стало плохо. Но сейчас уже полегчало, и ее отправили отдыхать наверх. Папа и дед общаются с магстражами, со мной мама и еще один служитель закона.

– Ты понимаешь, что она врет? – говорит Элай, не стесняясь ни магстражей, ни мать.

– Это Зои! Я узнаю ее родинку, я…

– Родинку можно подделать, – перебивает Элай. Он прислонился к дверному косяку, скрестив руки. Его черная рубашка смята, а взгляд бьет наотмашь.

– Пожалуйста… – Мама заламывает руки. – Иди к себе, нам всем сейчас нелегко! Неужели, ты не узнаешь сестру?

– Мам, тебе ли не знать, как далеко шагнула бьютимагия! Ты тоже можешь завтра себе сделать лицо Зои… если захочешь!

Сказав это, Элай уходит. На меня он даже не смотрит. Магстраж с холодными глазами, похожий на молодого профессора из тех, которые пугают первокурсников, спрашивает в сотый раз.

– Повторите, где вы были все эти годы?

– Не… не помню… – мой голос срывается, а головная боль усиливается. – Я очнулась перед воротами дома…

– А до этого? – Он подозрительно прищуривается. Качаю головой.

– Не помню.

Виски тру на автомате, просто это хотя бы чуть-чуть помогает унять боль.

– Да хватит уже! – мама хватает его за локоть, но он отстраняется, как от назойливой мухи.

Мне разрешают уйти, только когда я начинаю трястись так, что зубы стучат. Холл встречает тишиной: черно-белая плитка, портреты предков в золоченых рамах и зеркало во всю стену, где мое отражение кажется чужим. Розовое платье висит мешком, волосы спутаны и сил почти не осталось. Стою возле лестницы, чувствуя, как кружится голова. Мне срочно нужно прилечь, но я представления не имею, где можно расположиться.

Куда идти? Спальня родителей? Моя старая комната, превращенная в музейный экспонат? Из гостиной доносится смех Элая – сухой, ядовитый. Он точно не поверил. Ни на секунду.

– Зои! – Мама подбегает так быстро, что подол ее шелкового платья запутывается в ногах. Ее духи – все те же, с нотками груши и лаванды – на мгновение перебивают запах дыма от погасших свечей. – Доченька! – Ладони дрожат, когда она хватает меня за плечи, будто проверяя, не мираж ли я. – С тобой все хорошо?

Я отстраняюсь на полшага, чувствуя, как затекают пальцы от того, что слишком долго сжимала их в кулаки. Ее маникюр – идеальный французский, как пять лет назад оставляет царапины на моей коже.

– Определенно нет, – отвечаю, и ее брови взлетают вверх. Да, тринадцатилетняя Зои не грубила. Тринадцатилетняя Зои визжала от восторга, получая в подарок очередную куклу.

– Ты… – Она сглатывает, поправляя брошь в виде совы на воротнике. – Ты, точно, ничего не помнишь?

Сдерживаюсь, чтобы не скривить губы. Ее взгляд ползает по моему лицу, выискивая ложь. Мои ногти впиваются в ладони, боль помогает не закатить глаза.

– Нет.

Она отводит взгляд первой, теребя складки платья.

– Прости, прости, это все так неожиданно! – Голос срывается, будто она репетировала эту сцену и забыла слова. – Думаю, тебе стоит отдохнуть. Твоя комната… – пауза, пока она подбирает дипломатичную формулировку, – немного изменилась, но, возможно, привычная атмосфера…

– Конечно, – перебиваю, направляясь к двери холла.

Мама замирает, словно ожидая, что я брошусь ей на шею. Когда я не двигаюсь, кидается сама. Ее объятия душат. Рукава платья пахнут знакомыми духами.

– Ты… – всхлип у меня в волосах, – ты ведь не забыла, где она?

– Не забыла, – отвечаю в пространство над ее плечом. Улыбка натягивается сама, болезненная, как шов.

Она отпускает меня, вытирая тушь тыльной стороной ладони. Черные разводы остаются на коже.

– Прости! Я еще не пришла в себя. Но… – Глубокий вдох. – Мы обо всем поговорим. Отдохни.

Ее каблуки цокают по мрамору, удаляясь в сторону гостиной. Я остаюсь стоять под взглядом портрета десятилетней Зои, чьи кукольные банты теперь кажутся издевкой.

Привожу в порядок дыхание. От голода подташнивает. Но полтора дня без еды не самое страшное, что было в моей жизни, и точно не повод для обморока, но сейчас начинаю жалеть, что не стащила с фуршетного стола пару бутербродиков. Не хотела привлекать к себе внимание, нервничала. А сейчас сводит желудок, и кружится голова. Я устала, и из меня словно высосали все силы. Это место, этот дом, эти люди… мне тут тяжело.

Комнату не нахожу с первого раза. Прохожу мимо дверей со вставками матового стекла, за которыми угадываются полки с книгами в кожаных переплётах и оранжерея с силуэтами пальм. Поднимаюсь на этаж выше и мысленно хочу застонать. Этот дом огромный! И запутанный, как лабиринт!

Спасает только то, что половина дверей заперта, а за теми, что открыты, скрывается интерьер, совершенно неподходящей для комнаты подростка, каким была Зои в тринадцать лет: будуар с шелковыми подушками и гигантскими флаконами духов, игровая с бильярдным столом.

На третьей двери удача мне улыбается. Открываю – и в животе свёртывается холодный комок.

Солнечный свет пробивается сквозь молочно-белые шторы, оставляя на ковре пятна-блики. Стены цвета мяты, облепленные постерами, на которых изображены парни с крыльями ангелов и лицами, спрятанными за мерцающими масками. Кровать с пушистым пледом. На полках – куклы в платьях с кристаллами, их стеклянные глаза покрыты пылью.

Но это не детская. Рядом с плюшевым медведем на туалетном столике – первые флаконы духов: «розовый лепесток», «ночная фиалка». В углу стоит розовая гитара с наклейкой «Rock Queen», рядом лежат потрепанные пуанты, которые мне, явно, малы, а на столе среди тетрадок валяется тушь. Эта комната словно законсервирована во времени. Она ждет, когда вернется Зои. Как и все в этом доме. Но, как говорится, бойтесь своих желаний, они имеют нехорошее свойство сбываться.

Подхожу к зеркалу, где до сих пор висят фотографии: симпатичная девочка лет девяти с косичками, и лет в тринадцать – с подведёнными глазами и стразами на ресницах.

Тянусь к шкатулке на комоде. Внутри – браслеты-фенечки, билеты в кино, засохшая роза с первого школьного бала, который состоялся за неделю до трагедии. Ничего важного.

Воздух пахнет пылью и ностальгией. От него першит в горле.

Я намеренно не спешу, как попавшая в новое место кошка, методично обнюхивает каждый угол, что-то вспоминая, с чем-то знакомясь заново. Провожу пальцами по шероховатым обоям, заглядываю в ванную комнату. Она лаконичная: ванна на изогнутых позолоченных ножках в центре, раковина с тумбочкой, большое зеркало и этажерка с косметикой. Здесь початые шампуни пятилетней давности, стопка полотенец, распотрошенная косметичка, словно кто-то с утра наносил макияж и не убрал все эти тени-румяна и консиллеры обратно в объемный розовый кейс. Закрываю дверь и перехожу к шкафу. Он забит одеждой, наверное, если изучить вещи получше что-то получится подобрать на себя, Зои, как и все подростки, предпочитала оверсайз. Но это позже, пока меня интересует кое-что другое.

Подхожу к столу и, опустившись на колени на пыльный ковер, шарю рукой под нижним ящиком.

– Где же ты… – шепчу, нащупывая щель. – Есть!

Ноготь цепляется за что-то металлическое. Плоская дверца, замаскированная под декоративную планку. Сердце колотится быстрее. Тайник на месте.

Снимаю с запястья браслет – полое кольцо из розового пластика с искусственным кристаллом. Самое ценное, что у меня есть. Поворачиваю камень против часовой стрелки. Щёлк. Крышка отскакивает, открывая узкое горлышко. Ватные палочки стоят на трюмо беру одну и опускаю в емкость, напитывая кровью. Багровая, почти черная жидкость впитывается в вату. Закрываю браслет и прячу его в шкатулку между девчачьими безделушками. Тут он привлечет гораздо меньше внимания, чем у меня на руке.

Возвращаюсь под стол. Провожу ватной палочкой по щели замка – медленно, чтобы не пропустить ни миллиметра.

– Щёлк.

Дверца отскакивает, и на ладонь падает тетрадь. Обложка розовая, с потёртыми уголками. Страницы в пыли. Отлично! На обложке заключенные в сердечко инициалы «ЗА» и простенькое защитное заклинание, которое тоже снимается каплей крови.

Открываю пожелтевшие страницы и улыбаюсь. В пухлой тетрадке целая жизнь, последняя запись 18 августа пять лет назад. За день до дня рождения. Падаю на кровать и погружаюсь в чтение. Читаю строчки о первой прогулке с мальчиком из летнего лагеря, о ссоре с лучшей подругой из-за платья, о страхе перед экзаменами по магии. Ничего важного. Но каждая запись все глубже погружает меня в ту, давно минувшую реальность.

Я настолько отрешаюсь от реальности, что не слышу открывающейся двери.

– Хорошо устроилась?

Вздрагиваю и поворачиваюсь, роняя дневник. В дверном проёме замер Элай. Зеленые глаза холодно прищурены, а небрежная, словно с утра непричесанная челка падает на глаза. Рукава черной рубашки закатаны до локтей и обнажают загорелые предплечья.

Смотрю на него исподлобья, не понимая, как реагировать.

– Молчишь? – Он делает шаг внутрь, и комната внезапно кажется меньше. Его взгляд скользит по открытому дневнику на полу, потом возвращается ко мне. – Не думай, что я хотя бы на секунду поверил тебе, самозванка. Лучше уйди сама, иначе твоя жизнь превратится в ад.

– Элай… – всхлипываю я. – Ты совсем меня не помнишь… да? Почему ты думаешь, что я вру.

Его ноздри раздувают от злости, когда он буквально за пару шагов оказывается возле моей кровати.

– Потому. Что. Ты. Не. Моя. Сестра. – рубит. – И очень скоро, мы все в этом убедимся, или ты рассчитывала, маленькая мошенница, обойтись без тестов?

– Конечно, убедитесь. – Я смахиваю слезы. – А потом ты придешь ко мне извиняться. Как всегда в детстве, помнишь? И мы снова станем семьёй, братик.

Улыбаюсь так сладко, что аж тошнит. Его пальцы сжимаются в кулаки – костяшки белеют. На мгновение кажется, что он бросится вперёд, но он лишь резко разворачивается и выходит, хлопнув дверью.

Смотрю на закрывшуюся за Элаем дверь. Руки дрожат, сердце колотится, а щеки горят. Надо успокоиться. Взять себя в руки. Поднимаю дневник, но читать больше не хочу. Надо сходить в душ. После всего случившегося чувствую себя грязной. Только вот надевать это платье на чистое тело совершенно не хочется. Решаю поискать что-нибудь среди имеющейся здесь одежды.

Шкаф скрипит, когда открываю его. Внутри висят платья с пышными рукавами и бантами, будто застывшие в прошлом. Вытаскиваю майку с потёртым логотипом. Ткань жёсткая и пахнет пылью.

Меня прерывает стук в дверь.

– Войдите, – без особой радости отзываюсь я.

Горничная стоит на пороге, заслонив свет из коридора. Её седые волосы собраны в тугой пучок, фартук безупречно отглажен, а в глазах теплая, подкупающая улыбка. Перебираю в голове имена и понимаю, что, скорее всего, это Иринт.

– Птичка моя! – Голос женщины дрожит. – Совсем худышка стала!

От её слов теплеет внутри, и я нерешительно улыбаюсь в ответ.

– Мирс велела подготовить для тебя комнату у зимнего сада, – продолжает она, поправляя складки на покрывале. – Там светлее, да и вид лучше…

– Хочу остаться здесь, если можно…– перебиваю решительно.

Она понимающе кивает и говорит.

– Хорошо, золотце. Я поговорю об этом с твоей мамой, думаю, она не будет против. Но постель перестелю, а старые вещи уберу.

Пока она возится с простынями, я замечаю, как часто она на меня поглядывает – словно боится, что я рассыплюсь в прах.

– А еще я хотела принять душ, но… – начинаю, но она уже спешит к двери:

– Конечно, моя золотая. Сейчас принесу полотенца и халат! И гель с лавандой – ты его раньше любила. Как я раньше об этом не подумала.

Её шаги затихают. Из коридора доносится смех Джоника и звон бокалов. Чьи-то резкие слова: «…доказательства…», «…обман…».

Я знала, что так будет. Переживу. Пара тестов – и они успокоятся.

Иринт возвращается со стопкой полотенец и халатом.

– Всё готово, – говорит она, избегая смотреть на дневник, валяющийся у кровати. – Если что нужно, ты знаешь, как меня позвать.

– Нужно, – смелею я. – Можно что-нибудь перекусить?

– Конечно, иди купайся, а я пока все приготовлю.

Иринт уходит, а я стаскиваю с себя неудобное платье.

Дверь ванной комнаты бесшумно закрывается на магнитный замок. Под ногами мраморная плитка цвета морской пены, подогретая до температуры тела. Включаю воду – золотые смесители изливают струи в овальную чашу из чёрного оникса. Добавляю каплю масла из хрустального флакона с этикеткой «Жасмин и гималайский кедр». Пена поднимается пушистыми облаками, пахнущими как летний сад после дождя.

Погружаюсь в воду, и музыка включается сама – виолончель и фортепиано, звучащие из невидимых динамиков в стенах. Температура идеальная: горячая, но не обжигающая. Закрываю глаза, чувствуя, как усталость растворяется в ароматном паре.

Через пятнадцать минут начинает клонить в сон, и я выбираюсь из ароматной, успокаивающей пены.

Вытираюсь полотенцем из монароканского хлопка – мягким, как лепестки пионов. Подхожу к обрамлённому золотой рамой зеркалу во всю стену.. Пар оседает, открывая отражение: бледная кожа с синевой под глазами, мокрые ресницы, слипшиеся в паучьи лапки. Волосы, обычно льняные, теперь темно-песочные от воды, вьются непослушными прядями.

Мне нужно периодически видеть свое отражение, чтобы помнить, ради чего все это.

– У меня всё получится, – шепчу я отражению, поправляя прядь за ухом. – Я смогу.

После душа, я сразу же падаю на кровать. Матрас подстраивается под изгибы тела, а подушки пахнут свежестью. Щелкаю пальцами, и светильники в форме лотосов приглушают свет до мягкого золотистого сияния, повинуясь магическому импульсу. За окном, затянутым бархатными шторами, поют цикады, а в приоткрытую форточку тянет ароматом жасмина.

Стук в дверь слышу где-то на краю сознания. Натягиваю одеяло до подбородка, притворяясь спящей. Дверь открывается, и по паркету осторожно цокают каблуки.

– Спишь? – Шёпот матери раздается над ухом.

Её пальцы осторожно отодвигают прядь волос с моего лба. Запах её духов смешивается с уличным ароматом жасмина. Рука замирает, едва коснувшись моей головы. Мама словно боится меня разбудить или опасается, что я растворюсь, как морок. Но этого не произойдет. Не знаю, к лучшему ли.

– Прости, – шепчет она так тихо, что едва получается расслышать. Пальцы замирают, а затем начинают гладить волосы, словно я ребенок.

Сон накрывает волной, унося в темноту, где нет ни лжи, ни предательства, ни тайн.

Утро начинается с шелеста штор. Иринт в свежем фартуке с вышитыми инициалами семьи, распахивает окно. Солнечный свет заливает комнату, подсвечивая пылинки в воздухе.

– Вставай, солнышко! – Её голос слишком звонкий для раннего утра. – Смотри, как сегодня ясно! Для Горскейра такая редкость.

Я тянусь, запутавшись в шелковом одеяле и пытаясь осознать, кто я, где я и как себя вести, а Иринт продолжает болтать.

– Через полтора часа в розовой гостиной завтрак. – Горничная поправляет свежие, только что принесенные розы в вазе на комоде. – Мирс Ролана приказала принести наряды на примерку позже. Временное решение, пока не подберут полноценный гардероб, но на семейном завтраке в халате ты же появиться не можешь, поэтому через полчаса приедут консультанты. Полноценная примерка будет позже, как ты освоишься и решите все формальности.

Под формальностями, как я понимаю, Иринт имеет в виду установление родства. Что же, к этому я была готова

Иринт уходит, а я отправляюсь умываться.

Когда выхожу из ванной, волосы всё ещё мокрые и оставляют влажные пятна на хлопковом белоснежном халате. Воздух в спальне пахнет свежемолотым кофе – аромат перебивает даже запах жасмина с улицы. На журнальном столике из матового стекла стоит серебряный поднос: чашка с густым чёрным кофе, две печеньки в форме полумесяцев, посыпанные корицей. Подхватываю поднос и пристраиваюсь на широком подоконнике, обитом мягким бархатным сиденьем. Холодок от мраморного края пробирает сквозь тонкую ткань халата.

Мои окна выходят во внутренний двор. Прямо подо мной достаточно большой бассейн. И даже в этот ранний час он не пустует.

Вода вспыхивает бликами, отражая солнце, которое только поднимается над кирпичными стенами особняка. Парень в чёрных плавках рассекает воду мощными гребками, поднимая фонтан брызг. На секунду замираю, приняв его за Элая – такие же широкие плечи, резкие движения. Но когда он выныривает, чтобы перевести дух, свет выхватывает медно-рыжие пряди.

Не он.

Парень сбрасывает воду с лица ладонью, и я успеваю разглядеть черные брови на смуглом лице. Не знаю его, или не узнаю. Это странно, все обитатели дома и друзья семьи мне знакомы.

Грохот! Сверху с вышки для прыжков, в воду врезается вторая фигура. Всплеск накрывает рыжего волной, и он с недовольным жестом отплывает к бортику. Новый пловец выныривает, откидывая мокрые каштановые волосы. А вот теперь, точно, Элай.

Он плывёт брассом, будто хочет проломить дно бассейна. Мускулы на спине напрягаются с каждым гребком, словно он гонится за кем-то невидимым. Рыжий что-то кричит ему, но Элай лишь резко разворачивается и начинает новый заплыв. Его взгляд на секунду скользит вверх, к моему окну. Я отскакиваю вглубь комнаты, прижимаясь спиной к стене. Видел или нет? И если видел? Почему меня это волнует?

Сердце колотится так, будто пытается вырваться из груди. Сжимаю кулаки, пока ногти не впиваются в ладони – боль возвращает к реальности. Красивые парни? Серьёзно? Это не повод терять самообладание. Фыркаю, смахивая каплю кофе с подоконника. За окном Элай вылезает из бассейна, вода стекает по его спине, оставляя мокрые следы на плитке. Отворачиваюсь, делая глубокий вдох. Воздух пахнет жасмином и летним солнечным днем.

Чашка звенит о стеклянный столик, когда ставлю её резче, чем планировала. В этот момент стук в дверь заставляет вздрогнуть. Входят три девушки в одинаковых серых халатах с логотипом ателье. За ними двое мужчин тащат стойки с одеждой. Ткани пастельных оттенков сливаются в размытое пятно: мятный, пудровый, ванильный.

– Начнём с базового гардероба, – говорит старшая из девушек. Её голос звучит, как голос ассистента на аукционе.

Меня крутят, как манекен. Хлопковые брюки с широкими штанинами щекочут лодыжки, а льняная жилетка слишком жесткая. В зеркале отражается чужая девушка, одетая в бежево-голубую гамму. Точь-в-точь, как мамины портреты в юности.

– Слишком… скучно, – бормочу я, но стилистка уже прикладывает к моей шее нитку жемчуга.

– Для семейных мероприятий – идеально, – парирует она, застёгивая лаконичный браслет на запястье. Металл холодный, как взгляд Элая.

Макияж занимает пять минут: лёгкие тени, прозрачный блеск для губ. Укладка – и того быстрее: фен со щёткой превращает мокрые пряди в гладкие волны.

– Готово, – бьютимаг отступает, оценивая работу. В её глазах читается: «Не шедевр, но сойдёт».

Дверь закрывается. Остаюсь смотреть на своё отражение – куклу, одетую по чужому сценарию.

Времени осталось немного. Бросаю последний взгляд в зеркало и выхожу в коридор.

Делаю два шага, и вдруг из-за угла вылетает фигура. Прижимаюсь к стене, едва уворачиваясь от столкновения.

Незнакомый высокий парень останавливается в сантиметре от меня. Вода стекает с его торса на пол, оставляя мокрую дорожку. Шорты сидят так низко, что видна V-образная линия мышц живота. Его волосы, мокрые и тёмно-медные, слиплись на лбу. Капля скатывается по скуле, притормаживая в ямочке на щеке.

Кажется, именно его я видела в бассейне.

– Прости, – извиняется он и обезоруживающе улыбается. Я даже не сразу замечаю, что его глаза при этом остаются ледяными, несмотря на то, что по цвету они, как расплавленное золото.

Сердце глухо бьётся в висках. От парня пахнет солью и чем-то пряным, возможно, дорогим мужским гелем для душа. Сжимаю кулаки, чтобы унять дрожь, и невольно отмечаю, что загар незнакомец точно получил не в Горскейре.

– Ничего страшного, – бросаю через силу и делаю шаг в сторону.

Он не отодвигается. Его рука касается стены над моим плечом, преграждая путь. Мокрый след остаётся на обоях с виноградной лозой.

– Ты ведь Зои? – спрашивает он, наклоняясь так близко, что чувствую его дыхание на щеке.

В горле пересыхает. Отступаю ещё, цепляясь спиной за выключатель. Свет мигает, бросая тень на его лицо.

– Она самая, – выдавливаю и быстро проскальзываю мимо. Чувствую его взгляд у себя между лопаток, пока холодный голос у меня, за спиной не припечатывает.

– Не смей даже смотреть в сторону моей сестры! И вообще, какого… ты тут расхаживаешь голый?

Оборачиваюсь и вижу, как из соседней комнаты высовывается Элай, тоже, надо сказать, не одетый, щеки начинают гореть, и я все же сбегаю, а парни за моей спиной еще продолжают переругиваться.

Розовую гостиную нахожу почти сразу, мне удачно попадается горничная, которая несет два подноса под серебряными крышками, я просто следую за ней, справедливо рассудив, что вряд ли еду несут в какое-то другое место. Мой расчет оказывается верным, и это спасает меня от неудобных вопросов и неловких ситуаций.

Дверь в розовую гостиную приоткрыта. Изнутри доносятся приглушенные голоса и звон серебряных приборов. Горничная с подносами кивает мне, пропуская вперед. Воздух пропитан ароматом свежеиспеченных круассанов и ароматом хорошего кофе. Вхожу, и шум сада за панорамными окнами сливается с тишиной, наступившей в комнате.

Гостиная похожа на картинку из журнала: стены цвета чайной розы, дубовый стол на двадцать персон, хрустальная люстра, отражающая солнечные блики. На столе фарфоровые тарелки с гербом семьи, букеты пионов и вазы с фруктами, которые явно никто не тронет.

Этим утром к завтраку собралась вся семья. Во главе стола сидит Дед. Его пальцы с массивным перстнем-печаткой сжимают ручку ножа. Глаза серые, как зимнее небо, сканируют меня с ног до головы. Он выглядит очень неплохо для своих почти семидесяти лет. Стройный, подтянутый, почти без морщин. Он ключевая фигура в нашей семье. Все решения, в конечном счете, принимает именно он.

Слева от него бабушка. Он хрупкая, строгом платье с кружевным воротничком, по которому идет лаконичная нитка жемчуга. На моей шее похожая. Бабушка приветливо улыбается, но руки сложены на коленях и так сжаты, что костяшки побелели.

Мама в платье цвета пыльной розы сидит по правую руку от деда. Её ноготь нервно барабанит по хрустальному бокалу. Папа рядом с ней листает газету, будто происходящее его не касается.

С левой стороны от деда – дядя Эрик с женой и дочерями. В этом дома важно все, даже размещение за столом во время завтрака. То, что моя семья справа говорит, что к нам дед благоволит сильнее. Это всегда злило маминого брата. Он считал, что дед к нему несправедлив. Слишком требователен.

Перевожу взгляд дальше. Роуз шепчет что-то Джанику, который гримасничает, размахивая вилкой. Элиз, ее младшая, зависает в магфоне, игнорируя, а точнее, не замечая, гневных взглядов своей матери. Дед не терпит гаджетов за столом, но сам не скажет внукам ни слова. Это ниже его достоинства, а вот их мать ждет выговор. Это ее воспитание дало такие плоды.

Два пустых стула возле мамы для меня и Элая. Напротив стул дядя Рика, в самом конце стола – места для гостей семьи. Там уже недовольно кривят губы девушки Рика и Джаника, они явно рассчитывали сидеть не в компании друг друга. А рядом пустой стул. Почему-то сразу вспоминаю рыжего друга Элая. Не удивлюсь, если это место для него.

– Садись, Зои, – говорит дед. Его голос звучит как скрип двери в заброшенном доме. Роуз бросает полный злобы и ненависти взгляд. Да уж. Патриарх обратился ко мне напрямую, а не через родителей.

Подхожу к стулу в звенящей тишине под пристальными, оценивающими взглядами. Кожаное сиденье холодное даже через ткань платья.

Нда… я иначе представляла семейный завтрак в узком семейном кругу. Впрочем, наверное, это наивно. Я прекрасно знала, что подозреваемых у меня много.

Элай и его друг шумно усаживаются под неодобрительными взглядами старшей родни, но постепенно столовая затихает, будто кто-то выключил звук. Все чувствуют сложность и ответственность момента. Все чаще ловлю на себе настороженные взгляды, но пока никто не поднимает тему, которая заставила с утра пораньше собраться всю семью. Тему моего возвращения.

Официанты в белых перчатках ставят перед каждым тарелки с идеальными омлетами, но запах еды вызывает тошноту. Глупо врать себе. Я нервничаю. Кофе в моей чашке дрожит, едва я пытаюсь ее приподнять. В итоге просто оставляю чашку в покое.

Дед напротив меня поднимает глаза. Его взгляд пронзает, как ледяная игла. Неприятные мурашки пробегают по спине в ответ на чужую силу. Чувствую, как щупальца его магии скользят по краю моего сознания. Разрешаю им проникнуть глубже, но только в лабиринт ложных воспоминаний: уроки этикета, сломанная кукла, смех на детских праздниках. Я их впитала с магией, подмены не заметит никто. Иногда я сама не замечаю.

– Значит, ты утверждаешь, что ты Зои? – Дед, наконец, задает вопрос, который волнует всех в этой комнате.

– Я – Зои, – отвечаю, заставляя губы дрогнуть в чуть наивной улыбке.

Дед недовольно поджимает губы. Щупальцы магии снова деликатно вонзаются в мое сознание. Дед виртуозно владеет родовой магией, поэтому даже по его лицу непонятно, что он делает, я не показываю виду, что заметила, а он продолжает допрос.

– Но не помнишь ничего за пять лет?

– Ничего. – Качаю головой, делая глаза чуть шире. В зеркале напротив ловлю свой образ: потерянная девочка.

Элай слева от меня напрягается. Его нога под столом дёргается, ударяя в мою голень. Но когда он говорит, голос ровный, лишь чуть хриплый от сдержанной злости:

– Вы действительно верите этому… спектаклю?

Дед поворачивается к нему так медленно, будто двигается сквозь смолу. Элай замирает, пальцы впиваются в колени, но спина остаётся прямой.

– Твоё мнение, – говорит дед, – учтено. Но прямо сейчас его не спрашивали. Учись держать себя в руках.

Роуз фыркает, разламывая круассан. Но тут же прячет смешок за чашкой латте.

Дед снова поворачивается ко мне, как ни в чем ни бывало, продолжая разговор:

– А воспоминая о детстве?

– Они обрывочны, – признаюсь я, и Элай издевательски хмыкает.

Дед хмурится, и непонятно: его недовольство направлено на то, что говорю я или на поведение Элая.

– Ты ведь понимаешь, что мы не имеем права верить тебе на слово?

– Понимаю, – тихо отвечаю я.

– Но это же Зои? Вы что? Она вспомнит, у нее просто стресс! – импульсивно говорит мама, но дед бросает на нее предупреждающий взгляд, и она послушно замолкает.

– После магстражи проведут тест на родство. Ролана отвезешь дочь.

Мама послушно кивает, но все же замечает:

– Не понимаю, к чему такая спешка. Дайте девочке прийти в себя.

– Очень плохо, что ты не понимаешь, Ролана. Мы должны убедиться, что не пригрели самозванку. Чем раньше мы убедимся, тем лучше.

– Дедушка прав, – замечаю я. – Чем быстрее мы уладим формальности, тем лучше.

Элай отодвигает стул. Его движение чёткое, почти церемонное.

– Извините. От этой семейной идиллии у меня пропал аппетит. – Парень кладёт салфетку рядом с нетронутой тарелкой и выходит, не хлопнув дверью.

Джаник хихикает, но замолкает под взглядом бабушки.

После ухода Элая воздух в столовой, кажется, дрожит от напряжения. Нож скрипит по тарелке, разрезая омлет, который на вкус, словно картон. Я механически жую, чувствуя, как взгляды родни ползут по коже – одни любопытные, другие враждебные.

Думала, Элай станет моим главным союзником, он сильнее всего переживал пропажу сестры, но встретила полнейшее непонимание и агрессию. Это может стать проблемой.

Джаник швыряет вилку, целясь в тарелку Элиз, но дед лишь поднимает палец, и все замирают. Даже Роуз перестаёт крутить локон вокруг пальца.

Мама тянет руку через стол, задевая хрустальный графин с апельсиновым соком. Капли падают на скатерть, оставляя оранжевые пятна.

– Зои… – её голос дрожит, как у ребёнка, выпрашивающего игрушку. – Когда ты готова вернуть к занятиям балетом. Мы можем начать с частных уроков. Мирс Позей готов приехать уже сегодня вечером.

– Ролана. – Дед намеренно задевает ножом край тарелки. Звон режет тишину. – Мы же говорили, сначала тесты, потом планы. Пока мы понятия не имеем, кто перед нами.

– Но, папа! – Мама хватается за жемчужное ожерелье, будто это спасательный круг. – Мы все знаем, что это Зои. Твои тесты – просто формальность, а танцевальная карьера…

– Нет никакой танцевальной карьеры, – припечатываю я. – Я не помню прошлые пять лет своей жизни. Детство помню урывками. Какая танцевальная карьера, мама?

– Но все можно восстановить… – немного смутившись начинает она, но я жестко отрезаю:

– Нет. – Моё слово падает, как топор. Ложка звенит о чашку, когда я откладываю её. – Я не буду танцевать.

Мама моргает, будто я плюнула ей лицо. Её губы подрагивают, а пальцы сжимают салфетку.

– Но ты… ты обожала балет, – шепчет она. – Тебе пророчили блестящее будущее.

– Вот именно. Пророчили. Когда-то пять лет назад, – перебиваю резче, чем планировала. В горле ком. То ли от лжи, то ли от её наивности. – Ты серьезно думаешь, что эти пять лет я была заперта в балетном классе?

Она сглатывает и опускает глаза. В помещении снова повисает неловкое молчание.

– Я не та, кем была в тринадцать, – говорю уже тише и спокойнее. – И нам всем придется с этим как-то жить, а не делать вид, будто ничего не произошло.

Дед наблюдает молча, его пальцы медленно барабанят по столу. Бабушка опускает глаза в тарелку, будто молится над недоеденной кашей.

– Может, стоит подождать тестов? – неожиданно вставляет дядя Рик, поглаживая руку своей девушки. Его тон сладок, как испорченный мёд. – Чтобы не тратить ресурсы попусту.  Мама вскакивает и смотрит на мужчину с ненавистью.

– Она моя дочь! – кричит она, и в её глазах мелькает что-то дикое, почти пугающее. Папа молчит. Просто осторожно прикасается к ее руке, и мама послушно успокаивается.

Дед встаёт, и все затихают. Даже воздух перестаёт двигаться.

– Сегодня тесты, – говорит он, не глядя ни на кого. – А сейчас – закончим завтрак. Ролана я понимаю твои чувства, но немного терпения ты можешь набраться?

– Могу, просто не понимаю, к чему. Этими тестами вы оскорбляете меня, и мою только что вернувшуюся дочь, – заявляет она упрямо, а я не могу понять, откуда такое слепое упрямство. Желание провести тест вполне объяснимо.

Я доедаю омлет, хотя каждый кусок встаёт поперёк горла.  Элай был прав в одном – здесь никто не верит мне. Только мать, но она со слепой верой выглядит еще более странно, чем все остальные.

Тишину разрывает лязг ножа о тарелку. Когда мне кажется, что неприятная тема исчерпана, Роуз, до этого момента ковырявшаяся в ягодах на десерте, поднимает голову. Её прозрачно-серые, как у полярной совы, глаза цепляются за меня. Она поправляет массивную золотую серёжку-кольцо, на которой вспыхивает свет люстры, и спрашивает:

– Неужели не хочешь вернуться в балет хотя бы ради себя? – Голос у неё мягкий, и я не могу понять, это искреннее участие или очередная проверка.

Откладываю вилку, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок.

– А зачем? – спрашиваю, следя, как её зрачки сужаются на долю секунды.

Она пожимает плечами, делая вид, что рассматривает узор на скатерти. Её маникюр – нежно-розовый, идеальный, как у куклы.

– Ну… Чтобы вспомнить, как это – стоять на пуантах. Почувствовать то, что испытывала пять лет назад.

– Вспомнить и понять, что больше не могу? – Хмыкаю, намеренно громко кладя нож на тарелку. Звон заставляет Джаника вздрогнуть.

Он наливает себе еще кофе – удивительно. Делает это сам, а не зовет официанта, как принято за официальным завтраком. Рубашка расстёгнута до третьей пуговицы, открывая цепочку с криво висящим амулетом. Еще одно нарушение строгого регламента.

– А традиционная «Ночь масок» в конце августа? – Джаник щёлкает языком, будто пробует сладость слова «маски». – Ты же всегда танцевала на этом мероприятии? Неужели не хочешь повторить?

Мама хватается за эту идею с неожиданной горячностью.

– Да, Зои! – Её голос взлетает на октаву. – В этом году традиционный семейный праздник уместно будет приурочить к твоему возвращению! Ты обязана станцевать! Уверена, что даже после пятилетнего перерыва у тебя все получится. Особенно если нанять хорошего педагога для репетиций.

Ее глаза светятся надеждой, а между строк читается «Только согласись позаниматься временно, а там втянешься!»

Сад за окном внезапно кажется убежищем. Можно затеряться в тени деревьев, но я заперта в этом театре абсурда. Причем, я заперла себя в нем добровольно. Возвращения Зои никто не ждал, и я знала – просто не будет. Выдыхаю, пытаюсь дальше поддерживать разговор.

– Пять лет перерыва для балета – это очень много…

– У тебя получится! – Мама вскакивает, опираясь на спинку моего стула. Её духи «Чёрная орхидея» смешиваются с запахом моей тревоги.

Роуз обменивается взглядом с Джаником. Он подавляет усмешку, прикрыв рот салфеткой.

– Нет, – говорю твёрдо и поднимаюсь. Стул скрипит по полу, нарушая тишину. – Я не танцую.

Дед стучит кулаком по столу. Серебряные приборы подпрыгивают, а в вазе с пионами опадает лепесток.

– Обсуждение закончено. По крайней мере, до того, как мы получим результаты.

Мама хватает мою руку, но я вырываюсь, чувствуя, как её ноготь оставляет царапину.

– Простите, мне нужно собраться. Мне кажется, всем будет проще, если мы не станем затягивать с поездкой и сдадим кровь как можно быстрее.

– Кстати, – подает голос рыжий друг Элая, про которого, кажется, все забыли. – А почему вы не вызвали специалиста на дом? Зачем куда-то ехать.

И, действительно, почему?

– Нам нужно убедится, что у Зои все в порядке со здоровьем. Это удобнее сделать в клинике. Пройдем комплексное обследование, – поспешно отвечает мать.

А вот это не очень хорошо. Не уверена, что им понравится то, что они увидят.

Выхожу в коридор в надежде немного прийти в себя, но одиночество – слишком большая редкость для этого дома. Резкий сквозняк из распахнутого окна бьет в лицо свежестью сада. Тяжёлые шёлковые шторы хлопают, как паруса, а запах цветущего жасмина смешивается с горьковатым привкусом на языке – знаю, это от страха. Прислоняюсь к холодной стене, пытаюсь вдохнуть глубже, но воздух липкий, как варенье.  Слева дёргается тень. Элай. Стоит, скрестив руки, его чёрная рубашка почти сливается с тёмным деревом панелей. Темная, кудрявая челка прикрывает глаза, из-за чего я не могу разобрать их выражение. Только догадываться. Серебряный брелок с фамильным гербом болтается возле бедра парня.

– Ну что, Зои? – Он растягивает моё имя, будто перекатывает под языком фальшивую монету. – Все оказалось сложнее, чем ты рассчитывала? Интересно, почему же ты не хочешь станцевать на семейном празднике?

– Подслушивал? – шиплю, впиваясь ногтями в ладони. Боль резкая, чёткая – так легче не дёрнуться и не влепить по нахальной физиономии. Играть любящую сестричку у меня определенно получается плохо.

Элай усмехается, отталкивается от стены. Брелок звякает о клепку на кармане черных джинсов. Парень даже не пытается отрицать.

– Здесь просто нельзя иначе. Нужно быть в курсе происходящего. Даже странно, что ты это забыла, Зои… или… – Он делает театральную паузу. – Не знала?

Его шаги гулко раздаются в пустом коридоре. Он останавливается в полуметре, и меня накрывает волной его запаха – мята, дорогая кожа и что-то острое, вроде грейпфрута.

– Так почему ты отказалась? Боишься, что твой блеф раскроют до тестов?

– Не хочу ворошить прошлое. – Отступаю на шаг, спина упирается в выступ консоли.

– Не хочешь? – Он наклоняется так близко, что вижу крошечный шрам над его бровью – Или просто не способна стоять на пуантах, потому что ты не Зои… вот и все. Тайна раскрыта

– Я не собираюсь ничего тебе доказывать!

– А придется, – хмыкает он. – Или ты убедишь меня, что Зои. Или… я сделаю все, чтобы раскрыть твой обман. Как думаешь, что вероятнее?

Отталкиваюсь от стены, едва не задевая вазу с орхидеями. Он даже не шевелится, только уголок рта дёргается вверх.

– Мне не нужно что-либо доказывать. Для этого есть тесты.

Разворачиваюсь, иду прочь. Каблуки стучат по паркету, а его смех ползёт за мной, как паук по шее. За поворотом падаю спиной на стену, ладонь трясётся, когда провожу ею по лицу – стираю невидимую грязь.

Я вынесу. Я смогу несмотря на то, что Элай прав. Я чужая. И именно поэтому они никогда не узнают, где заканчивается правда. Мне просто нужно пережить сегодняшний день. После Элай не сможет ничего поделать, ему придется смириться, а я отведу от себя все подозрения.

От этих мыслей становится легче, и я уверенной походкой направляюсь к себе в комнату. Плотно прикрываю дверь, достаю браслет, наполненный кровью, и небольшой шприц. Для того чтобы ввести себе в вену кровь не требуется ни много времени, ни особая сноровка, теперь у меня есть двадцать четыре часа и всего одна попытка, чтобы пройти тесты. Больше крови у меня нет.

Пальцы скользят по холодному пластику шприца. Набираю густую, почти черную жидкость из полости браслета капля за каплей, пока прозрачный цилиндр не заполняется темно-бордовым. Руки предательски дрожат. Я прекрасно понимаю, на что иду. Просто так ничего не дается. Особенно здесь. И мне страшно, но другого выхода нет. Я должна пройти через это.

Прижимаю ватку со спиртом к внутреннему сгибу локтя. Кожа тонкая, вена синеет под ней. Игла входит легко, почти безболезненно. Нажимаю на поршень. Сначала холодная волна пробегает по руке, а потом она сменяется нестерпимым жжением. Как будто по венам бежит жидкое стекло, раскаленное и колючее. Вижу, как под кожей от запястья к плечу ползет синевато-фиолетовая светящаяся нить. Магия чужой крови. Моя собственная яростно сопротивляется, отторгая вторжение. Но сейчас проще, чем первый раз… или второй. Сейчас я хотя бы знаю, чего ждать.

Боль накатывает внезапно и сокрушительно. Не крик, дикий вопль застряет в горле комом. Сжимаю зубы так, что челюсти сводит судорогой. Весь мир сужается до белого ворса ковра под коленями и этой нечеловеческой боли, разрывающей изнутри. Сворачиваюсь калачиком на полу, прижимая больную руку к животу. Льняной костюм моментально мнется. Слезы текут сами, оставляя соленые дорожки на щеках. Я просто лежу, дыша короткими, хриплыми вздохами, пока волны боли медленно, мучительно не отступают. Сияние в венах бледнеет, растворяясь, оставляя лишь слабую, едва заметную голубоватую сеточку под кожей. Я справилась и выжила. Как всегда.

Поднимаюсь с трудом, опираясь о край кровати. Ноги ватные, в глазах темные пятна. Бреду к зеркалу в ванной, чтобы привести себя в порядок. Отражение пугает: лицо мертвенно-бледное, под глазами – синяки, макияж размазан следами слез. Волосы прилипли ко лбу. Выгляжу как после тяжелой болезни.

Включаю ледяную воду, умываюсь, смывая следы паники. Холод бодрит. Пудра, тональный крем, тушь – движения автоматические, дрожь в пальцах постепенно стихает. Главное – скрыть эту жуткую бледность. Наношу румяна чуть ярче обычного. Губная помада – нейтрально-розовая. В зеркале теперь смотрит уставшая, но собранная девушка. Почти приличная. Почти Зои.

Только глубоко в глазах – пустота и тень только что пережитого кошмара. И эта слабость, пробирающая до костей.

Ровно в этот момент стучат в дверь. Вздрагиваю, бросаю еще один взгляд в зеркало и иду открывать.

– Мирс Зои? Вы готовы? – голос Иринт звучит из-за двери привычно деловито.

Делаю глубокий вдох, расправляю плечи. Натягиваю улыбку – ту самую, немного наивную, с ямочками, как на старых фото.

– Да, Иринт, готова, – отзываюсь, открывая дверь. Голос звучит чуть хрипло, но достаточно уверенно.

Горничная окидывает меня быстрым, оценивающим взглядом. Видит аккуратный костюм, собранные волосы, наложенный макияж. Замечает ли неестественную бледность под слоем тона? Или просто списывает на волнение перед поездкой? Ее лицо не выражает ничего, кроме вежливого внимания.

– Отлично, – кивает она. – Магмобиль подан и ждет у парадного входа. Мирс Ролана уже готова. Поездка не займет много времени.

Спускаюсь по мраморной лестнице медленно, держась за холодные перила. Каждый шаг отдается слабым эхом в огромном холле. Тело слушается. Меня почти не шатает, и это маленькая победа. Но последствия той адской боли в ванной никуда не делись. Во рту горько, как будто проглотила пепел. А в голове туман. Мысли плывут медленно, вязко, словно я ехала всю ночь и меня укачало в транспорте. Сосредоточиться сложно. Просто надо дойти до машины.

Парадные двери распахнуты. На подъездной аллее, выложенной светлым камнем, ждет магмобиль. Длинный, черный, с глянцевым блеском. Представительский класс – для важных поездок семьи ле Аэтернов. Смотрится чужеродно и немного угрожающе на фоне утреннего солнца.

Водитель в безупречном черном костюме и ослепительно-белой рубашке без лишних слов открывает тяжелую дверь. Из салона веет прохладой и запахом дорогой кожи. Скольжу внутрь, стараясь двигаться плавно, как Зои, которой полагалось изящество даже в мелочах. Кожа сиденья холодная даже через ткань льняного костюма.

Мама уже здесь. Она сидит по другую сторону массивного столика-подлокотника из темного дерева. В его углублениях стоят два бумажных стаканчика с кофе. От них тянет сладковатым паром. Ролана выглядит… собранной. Слишком собранной. Темно-синее платье строгого кроя, высокий кружевной воротник-стойка, жемчуг на шее – не привычный белый, а странный, серебристый, переливающийся, как тусклое ртутное стекло. И маленькая, изящная шляпка с вуалькой, прикрывающей лоб. Весь ее вид кричит: «Я контролирую ситуацию. Это формальность».

Но я вижу другое. Вижу, как ее тонкие, почти прозрачные на фоне темной ткани руки, унизанные крупными старинными перстнями, лежат на коленях. И как пальцы нервно перебирают складки платья. Дрожат. Едва заметно, но дрожат. Она боится. Сильнее, чем я. Сильнее, чем готова признать.

– Я готова, – говорю тихо, почти шепотом, чтобы не спугнуть хрупкое равновесие тишины в салоне.

Мама вздрагивает, будто я крикнула. Ее глаза, огромные и чуть влажные за вуалью, мельком ловят мой взгляд. Она кивает, коротко, резко, и делает едва заметный жест в сторону водителя, сидящего за тонированной перегородкой.

Магмобиль плавно трогается с места, бесшумно скользя по идеальному камню подъездной аллеи. Резина шин почти не шумит. Мы выезжаем за ворота особняка.

Я поворачиваюсь к окну. Городские улицы начинают мелькать за тонированным стеклом. Знакомые и чужие одновременно. Высокие здания из светлого камня с витражами, узкие улочки, загруженные более скромными магмобилями и пешеходами в деловой одежде. Солнечные блики скользят по фасадам. Я упираюсь лбом в прохладное стекло, стараясь сосредоточиться на картинке за окном. Названия магазинов, вывески кафе, лица прохожих – все это плывет мимо, как в тумане моей заторможенности.

Говорить не хочется. Не могу. Да и мама молчит, лишь изредка слышен ее прерывистый, слишком глубокий вдох или тихий стук перстня о подлокотник. Эта тяжелая, натянутая тишина в прохладном салоне магмобиля – лучшее, что есть сейчас. Она дает передышку. Позволяет просто дышать и смотреть, как Горскейр проносится мимо, унося нас к моменту истины, от которого у меня сжимается желудок, а у мамы дрожат руки.

Погруженная в свои мысли, я скоро перестаю наблюдать за мелькающими улицами Горскейра по ту сторону тонированных стекол. Страх предстоящего теста, мысли о действии на меня чужой, введенной крови, о реакции Элая и деда – все это кружится в голове, смешиваясь с остаточной слабостью и горьким привкусом во рту. Я просто смотрю перед собой не замечая, как серые здания сменяются парками, а парки – новыми кварталами. Дорога лишь фон для внутренней бури.

Именно поэтому я не замечаю ничего, пока не срабатывает какой-то древний инстинкт. Не мысль, а чистое животное ощущение опасности. Мурашки по коже, ледяной укол в груди заставляют меня резко вскинуть голову и вжать спину в кожаное сиденье. Впрочем, если бы я раньше заметила приближающуюся опасность, все равно не смогла бы никак на нее повлиять.

Прямо перед нами, заполняя все поле зрения за лобовым стеклом, вспыхивают две огромные, хищные фары. Слишком близко. Слишком быстро. Они несутся прямо на нас, не снижая скорости.

Испугаться? Крикнуть? Я не успеваю даже понять, что происходит. Мозг просто фиксирует вспышку слепящего белого света и оглушительный, сокрушающий мир звук – глухой, металлический “БАММ!”

Удар чудовищной силы. Нас буквально подбрасывает в воздух. Весь тяжелый магмобиль крутит по дороге, отбросывая с нашей полосы куда-то вбок, в гущу потока летящих по дороге магмобилей. Я ударяюсь плечом о дверь, голова дергается, зубы лязгают. Мой собственный крик сливается с пронзительным воплем мамы, донесшимся справа. В следующее мгновение инстинктивно мы вцепляемся друг другу в руки, наши пальцы сплетаются в мертвой хватке посреди этого хаоса.

Затем следует новый удар. Сбоку. Еще сильнее. Нас снова швыряет, магмобиль крутит, как волчок. Мир за окном превращается в мелькающее безумие цветных пятен и света. Ударяюсь головой обо что-то твердое. О край подлокотника или о стекло. Яркая вспышка боли. И все. Чернота накрывает с головой, как тяжелое одеяло.

Сознание возвращается не сразу. Сначала фоном появляются звуки: гул голосов, далекие сирены, тревожный писк, скрежет металла. Потом – запахи: резкий, едкий, как гарь и бензин, смешанный с пылью и чем-то сладковато-металлическим. И только потом возвращается ощущение тела. Голова раскалывается, будто по ней били кувалдой. Шея ноет. Все тело болит, как после изнурительной тренировки.

Я лежу полубоком, все еще пристегнутая ремнем безопасности. Дверь рядом страшно вмята внутрь. Стекло в окне исчезло, оставив лишь острые осколки по краям рамки. Через проем дует ветер, несущий уличный шум и странный химический запах.

– Мама? – выдыхаю я, голос хриплый, чужой, едва слышный сквозь общий гам. Глотать было.

– Все хорошо, милая, – тут же отзывается знакомый голос, но в нем слышится дрожь, сдавленность. Я поворачиваю голову, преодолевая боль и головокружение. Мама стоит рядом, на тротуаре. Ее лицо бледное, как бумага, волосы выбились из-под изящной шляпки, кружевной воротник платья помят. Водитель в своем безупречном, но теперь пыльном костюме, крепко поддерживает ее под руку.

Слава богам. Живы. Обе. Водитель тоже на ногах. Я разжимаю пальцы, которыми все еще впиваюсь в подлокотник, и пытаюсь пошевелиться. Какой-то мужчина в куртке осторожно открывает мою покореженную дверь.

– Аккуратнее, мисс, – говорит он, протягивая руку, чтобы помочь мне выбраться. – Вы уверены, что можете встать?

Я киваю, хотя уверенности нет. Опираясь на его руку и на искореженный металл двери, я выбираюсь наружу, на тротуар. Ноги подкашиваются, но я ловлю равновесие. Воздух здесь кажется свежим после салона.

Наш роскошный магмобиль представляет собой жалкое зрелище. Передняя часть смята, как бумажный стаканчик. Капот задрался неестественно вверх, из-под него валит пар. Боковая дверь вдавлена внутрь. Стекло разлетелось по асфальту, сверкая на солнце осколками. По дороге растекаются темные лужи – масло или какая-то жидкость.

«Слава богам, все живы» – снова проносится в голове, но облегчение тут же сменяется ледяным ужасом. Слишком… удобно. Слишком страшно. Слишком вовремя произошла эта авария. Кто-то явно не хочет, чтобы я сегодня добралась до клиники. Случайность? В это веритсяс трудом.

Мои подозрения, тяжелые и липкие, как дорожная грязь на разбитом бампере, мгновенно находят подтверждение. Рядом, в кучке других свидетелей кто-то громко, с возмущением произносит, обращаясь к человеку в форме из прибывших на место аварии магстражей.

– …да он просто дал по газам и рванул! Будто не видел эту громадину! А после удара просто открыл дверь и смылся пешком в переулок! С места происшествия скрылся, понимаете!

Все, что происходит после того, как я выбираюсь из искореженного магмобиля, сливается в мутный, гулкий кошмар. Голова раскалывается. Звук сирены магмобиля целителей, резкие голоса, шарканье чьих-то ног по асфальту все это бьет по вискам молотом. Я сижу на холодном бордюре, завернутая в колючее серебристое одеяло, которое кто-то накидывает на плечи. Мама мечется рядом, ее голос то звенит тревогой, то срывается на шепот. У нее самой кровоподтек на скуле, но, кажется, мое состояние ее волнует сильнее, чем свое.

Сначала подходят двое магстражей. Их темно-синие мундиры с серебряными шевронами выделяются в толпе. Один – старший, с лицом, словно вырезанным из камня, задает вопросы резко, четко, записывая ответы на планшет. Второй, помоложе, смотрит вокруг оценивающим взглядом, будто выискивая следы магии на разбитом асфальте. Я отвечаю машинально, мысли путаются. Да, видела фары. Нет, не знаю, какой это был магмобиль. Да, ударило сильно. Нет, не помню водителя, скрывшегося с места происшествия.

Потом приходят целители. Женщина с усталыми глазами и теплыми руками осторожно ощупывает мою голову, где уже набухает шишка, проверяет зрачки фонариком, заставляет следить за пальцем. Ее коллега осторожно ощупывает запястье, и я чувствую теплые лучики исцеляющей магии. Боль отступает, и сознание немного проясняется.

Целители долго совещаются с мамой и старшим магстражем, сверяясь с показаниями какого-то прибора. В итоге качают головами: госпитализация не нужна, но полный покой – обязательно. Мама облегченно выдыхает, ее пальцы вцепляются в мою руку так, что становится больно.

Естественно, ни о какой клинике и тестах речи быть не может. Приезжает новый магмобиль такой же длинный и черный, как разбитый, только без вмятин. Дед присылает его быстро. Дорога домой проходит в оцепенении. Я смотрю в окно, но городские пейзажи теперь кажутся враждебными, каждая резко тормозящая машина заставляет вздрагивать. Мама молчит, лишь иногда ее рука сжимает мою.

Дом встречает нас тишиной и суетой слуг. Иринт тут же усаживает меня в гостиной, пока мама отдает распоряжения. Приносят густой, терпкий отвар – пахнет травами и чем-то металлическим. – Восстанавливающий, – шепчет Иринт и подносит чашку к моим губам. Я делаю несколько глотков. Жидкость горячая и невкусная, но по телу разливается слабая волна тепла, немного приглушая боль.

Потом меня провожают в комнату, поддерживая под локоть, хотя я спокойно могу идти сама. Мериэт помогает снять окончательно испорченный льняной костюм. Кровать с пушистым пледом кажется единственным спасением. Но когда служанка пытается уложить меня, я вяло сопротивляюсь.

– Тесты… – шепчу я, пытаясь сесть. Голова кружится. – Нужно… сегодня же… Дед сказал…

Мама, которая до этого момента стояла в дверях, входит. Ее лицо непроницаемо, но в глазах мелькает нечто твердое, не допускающее возражений.

– Нет, Зои. – Она поправляет одеяло. – Никаких тестов сегодня. Ты в шоке, с сотрясением. Они подождут. День. Или два. Столько, сколько потребуется для твоего полного восстановления. Здоровье важнее.

Ее рука ложится мне на лоб, прохладная и тяжелая. Я закрываю глаза, притворяясь покорной, позволяя Мериэт укрыть меня. Внутри же все сжимается в ледяной комок отчаяния.

День. Или два.

Только вот у меня нет ни дня, ни двух.

Кровь Зои, которую я с таким трудом и болью ввела себе, не продержится в моих венах так долго. Часы тикают. Таймер обратного отсчета уже запущен. И с каждым потерянным часом мои шансы тают, как снег на солнце.

Мама и Мериэт, наконец, уходят, мягко прикрыв за собой дверь. Тяжелая тишина комнаты Зои обволакивает меня. Действие зелья нарастает. Густая теплота разливается по телу, тяжелеют веки, тянет вниз, в темноту. В голове сплошной туман, вязкий и непроглядный. Он затягивает мысли, не дает сфокусироваться на жгучем страхе провала, на этой звенящей пустоте, где должны быть воспоминания об аварии, о том, что ее вызвало. Кто это сделал? Была ли это просто случайность? Мозг отказывается работать, мысли уплывают.

В комнате так тихо, что я отчетливо слышу собственное неровное дыхание и гул крови в ушах. Поэтому, когда за дверью раздаются быстрые и уверенные шаги, я их улавливаю сразу. Если бы не слабость и не действие зелья, парализующее волю, я бы мгновенно среагировала. Шепнула бы заклятие, выставила хоть какую-то защиту на дверь. Но тело не слушается, мысли ватные, путающиеся. Я успеваю лишь слабо напрячься, прежде чем дверь без стука распахивается.

Элай. Он стоит в проеме, его фигура резко вырисовывается на фоне слабого света коридора. Взгляд, как всегда, оценивающий, холодный.

– Уже успел соскучиться? – Мой голос звучит хрипло и тихо, как каркающий шепот. Я с трудом приподнимаю веки, пытаясь разглядеть выражение лица парня. Но стоит сосредоточиться, как картинка перед глазами плывет, края теряют четкость. Голова тут же отвечает новой волной боли. К горлу подкатывает тошнота.

Элай делает шаг внутрь, тихо притворяя за собой дверь. В комнате снова почти темно.

– Не думай, что обыграла всех, – холодно бросает он. Голос ровный, без эмоций, но в нем слышится сталь. Я моргаю, пытаясь разогнать туман в голове.

– О чем ты? – спрашиваю я, и в голосе прорывается искреннее изумление, смешанное с усталостью. Скандал, выяснение отношений – это последнее, что мне сейчас нужно. Последнее, что я могу выдержать.

– Эта авария… – Парень делает паузу, подчеркивая слова. – Она ведь твоих рук дело? Часть какого-то хитрого плана. Отсрочка неизбежного. На этот раз изумление сменяется почти физическим раздражением.

– Ты идиот? – вырывается у меня. Искренне. Глупость его предположения даже сквозь действие туманящего сознание зелья, кажется очевидной. – Рисковать собой, мамой, всем – ради чего?

Он не обращает внимания на оскорбление, подходит ближе к кровати. Я чувствую его присутствие, как холодную тень.

– Ты не Зои. – Говорит он с убийственной уверенностью. – И тесты это покажут. И ты вполне логично не хочешь этого допустить. Но то, что ты провернула, не победа. Всего лишь отсрочка приговора.

Я заставляю себя встретить его взгляд, хоть глаза и отказываются фокусироваться.

– Или я Зои, – шепчу, вкладывая в слова всю оставшуюся силу, – но ты очень не хочешь, чтобы твоя сестра вернулась. Может, аварию подстроил ты? В надежде от меня избавиться? Навсегда.

На его лице мелькает что-то – шок? Гнев? В полумраке разглядеть сложно. Но голос, когда он отвечает, звучит резко:

– И поставил под угрозу жизнь матери? Нет. – Он отбрасывает это предположение с презрением. – Но у тебя не получится вечно играть в эту игру. Я не позволю. – Он замолкает на миг, давая мне время осознать свои слова. – Я вызову лекаря. Сюда, на дом. И кровь возьмут сегодня же.

Сердце бешено колотится в груди, хотя тело все еще тяжелое, пригвожденное к постели. Элай даже не представляет, что сейчас играет мне на руку.

– Но… – Он снова делает паузу, и в его голосе появляется что-то новое. Не снисхождение. Скорее… предостережение? – Ты можешь сбежать. Прямо сейчас. Пока еще есть время. И тем самым обезопасить себя. Потому что как только дед узнает, что ты самозванка… – Элай замолкает, и в тишине его последние слова звучат ледяным приговором: – …что ж. Тогда я тебе не завидую. Поверь.

Закатываю глаза. Не в силах смотреть на его уверенную позу, поворачиваю голову к окну, где сквозь щель в шторах пробивается слабый свет луны. Главное, сейчас – не спугнуть удачу. Не показать ни капли облегчения. Пусть думает, что я просто раздражена.

– Делай что хочешь, – бросаю я через плечо, стараясь, чтобы голос звучал максимально скучающе и равнодушно. – Мне скрывать нечего. Твои игры меня утомляют. Я едва не погибла в аварии, но даже это тебя не остановило. Не понимаю, откуда столько ненависти.

Его ответ прилетает мгновенно, резкий и колкий:

– Все ты прекрасно понимаешь, и тебе есть, что скрывать! Мы оба прекрасно знаем об этом!

Я не оборачиваюсь. Слышу, как его шаги отдаляются от кровати, как дверь тихо открывается и также тихо закрывается. Только когда звук щелчка замка доносится до меня, я позволяю себе чуть расслабить плечи. Ушел. Это хорошо. Разговор с Элаем мне дался слишком тяжело.

Тяжесть зелья, смешанная с усталостью от аварии и этого изматывающего разговора, тут же наваливается с новой силой. Мысли путаются, туман в голове сгущается. Меня утягивает в глубокий, беспробудный сон, как в черную воду.

Просыпаюсь резко, от яркого солнечного луча, бьющего прямо в лицо. Моргаю, пытаясь сообразить, где я и сколько времени. Сердце вдруг обрывается, когда понимаю: за окном – ясное, голубое небо, уже утро. Но как так? Целители ко мне, получается, не приходили?

Паника, острая и леденящая, сжимает горло. Элай передумал? Или его остановили? Может, мама или дед узнали о его плане и запретили? Демоны! Руки начинают слегка дрожать. Что теперь делать? У меня слишком мало времени! Час, два? В лучшем случае – несколько часов. Вот и все, что у меня осталось.

Странно, но физически я чувствую себя… хорошо. Голова не болит, тошноты нет, только легкая слабость. Значит, действие крови Зои почти сошло на нет. Оно и понятно, время вышло. Я больше не чувствую ее внутри себя. Я снова только я. И это ужасно.

Сбрасываю одеяло, ноги немного дрожат, когда ставлю их на прохладный пол. Нужно двигаться, думать, что-то предпринимать. Хотя бы умыться, чтобы прогнать остатки сна. Иду в сторону ванной, едва переставляя ноги.

И тут из коридора доносятся голоса. Сначала приглушенные, потом все громче. Скандал. Я замираю у двери, прислушиваясь.

– Какого демона, мама?! – раздается голос Элая, громкий, резкий, полный возмущения и злости. – Почему я только сегодня утром узнаю, что целителю, которого я вызвал вчера вечером за кровью Зои, указали на дверь?! Ты знала?

Тихий, сбивчивый ответ мамы. Я прижимаюсь ухом к дереву, но разобрать слова не могу. Только ее голос звучит виновато, умоляюще.

Элай не сдается, но возмущается все громче. И в сложившейся ситуации, я на его стороне.

– В смысле она была «слишком слаба»?! Что могло с ней случиться из-за одной пробирки крови?! – Он делает паузу, и когда говорит снова, в его голосе появляется опасная, режущая нота понимания: – Знаешь, что, мама? Мне кажется, ты тоже прекрасно осознаешь, что она самозванка. Просто не хочешь разрушить ту иллюзию, которую сама себе создала. Удобнее верить в сказку, да?

Элай. Мысль стучит в висках в такт учащенному сердцебиению. Что бы ни происходило вокруг меня – бардак, подозрения, постоянная угроза разоблачения – корень всего Элай. И, видимо, мама, которая явно преследует какие-то свои, непонятные мне цели. Они как две темные фигуры в моей и без того шаткой реальности.

Я успеваю резко отскочить от двери, едва услышав приближающиеся шаги. Сердце отчаянно стучит. Дверь открывается, и вот она, мама на пороге. Ее лицо кажется немного бледнее обычного, глаза чуть покрасневшие. Чем закончился ее разговор с Элаем? Я не слышала финала. Но сейчас это не главное. Впервые мысль о его предложении сбежать кажется не поражением, а единственным возможным выходом. Хотя внутри все сжимается от протеста. Сдаваться? Так быстро? После всего, через что я прошла?

– Зои? – Голос мамы звучит натянуто, но она старается быть мягкой. Быстро оглядывает меня и интересуется. – Зачем ты встала, дочка? Тебе нужен покой. Полный отдых. – Она делает шаг ко мне.

Я заставляю губы растянуться в самой беззаботной улыбке, на какую только способна.

– Я хорошо себя чувствую, мама, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно и убедительно. – Правда. Голова не болит, тошноты нет. Просто хотела умыться.

Но она уже берет меня под локоть. Ее пальцы мягкие, но настойчивые. Ведет обратно к кровати.

– Нет-нет, милая. Не рискуй. – Она поправляет сбившееся одеяло, укрывая меня с преувеличенной заботливостью. – Чуть позже придет целитель. Осмотрит тебя. Если разрешит, то к обеду, возможно, ты сможешь спуститься в столовую. А завтрак Иринт принесет тебе сюда, в постель.

Я ловлю момент, когда мама наклоняется:

– А тесты? – спрашиваю я быстро, пытаясь поймать ее взгляд. – Сегодня? Дед настаивал…

Она отводит глаза, поправляя несуществующую складку на покрывале. Ответа нет. Просто игнорирует вопрос, как будто не услышала. Значит, не сегодня. Ни сегодня, ни, возможно, завтра. Но это не подарок. Это приговор. У меня есть пара дней. Пара дней, пока семья, в первую очередь Элай, соберет неопровержимые доказательства, что я самозванка. За это время нужно попытаться узнать хоть что-то о последних днях настоящей Зои. Любую зацепку. Любую тайну, которая могла бы стать ключом. А потом… потом сбежать. Пока не поздно.

Я закрываю глаза, притворяясь усталой, чтобы скрыть лихорадочную работу мысли. Отчаяние смешивается с азартом. Но когда я почти теряю надежду, удача, кажется, поворачивается в мою сторону. Не знаю, как Элаю это удалось, чего ему стоило переиграть маму, но примерно через полчаса тишины я вижу его. На пороге моей комнаты стоит целитель. В руках у него аккуратный кожаный саквояж, и я отчетливо вижу торчащие из бокового кармана тонкие стеклянные пробирки и жгут. За его спиной – Элай. Его лицо словно каменная маска, но во взгляде читается холодное торжество и вызов.

– Ну что, Зои? – произносит Элай, его голос звучит нарочито громко в тишине комнаты. Он делает шаг вперед, не сводя с меня глаз. – Похоже, момент истины настал.

Я чувствую, как все внутри сжимается. Кровь стучит в висках, такой громкий стук, что, кажется, его слышно по всей комнате. Ладони мгновенно становятся влажными. Я представления не имею, что покажет этот тест. Слишком давно я ввела себе в вену чужую кровь. Слишком много часов прошло. Она должна была исчезнуть. Но что, если остались следы? Возможно, мне все-таки повезет?

Кровь берут быстро и почти безболезненно. Целитель действует профессионально: жгут, антисептик с резким запахом, легкий укол, алая струйка наполняет пробирку. Он ставит на ней аккуратный номер. Элай наблюдает за этим как следователь за ключевой уликой. Как только дверь за целителем закрывается, Элай бросает на меня последний оценивающий взгляд – холодный, без тени сомнения – и, не сказав ни слова, тоже уходит. Его шаги быстро затихают в коридоре.

Кажется, парень полностью теряет ко мне интерес

Тишина комнаты обрушивается на меня, но она не приносит облегчения. Вместо этого приходит осознание, острое как лезвие: возможно, у меня осталось очень, очень мало времени. Цифра звенит в ушах, как набат: «три часа». Именно это сказал целитель на вопрос Элая о времени готовности результатов.

Я заставляю себя глубоко вдохнуть. Конечно, я хочу верить, что у меня все получилось, несмотря на почти критическую задержку. Но верю ли? Часть меня цепляется за слабую надежду, что я успела, что чужая кровь в моих венах еще даст нужный результат. Но моя прежняя, не самая простая жизнь давно отучила меня питаться иллюзиями. Она вбила железное правило: всегда ориентироваться на худший сценарий. Исходя из худшей вероятности, через три часа моя ложь будет разоблачена. Три часа – это все, что у меня есть до краха.

Страх – липкий и холодный пытается сковать меня, пригвоздить к кровати. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нет. Сидеть и ждать конца не вариант. Если уж падать, то сражаясь.

Я встаю. Ноги немного дрожат, но держат. Начинаю двигаться по комнате, которая никогда по-настоящему моей не была. Методично, как заправский сыщик, которого вот-вот поймают, изучаю каждую мелочь. Мой взгляд скользит по поверхностям: аккуратный письменный стол с учебниками, расставленные по росту книги на полке, мягкие игрушки на кресле. Все чисто, все на своих местах. Ни следа борьбы, ничего необычного, что кричало бы: «Здесь что-то случилось!». Ни пылинки, которая лежала бы не так. Я знаю, что уже обыскивала это место после своего прибытия. Тщательно. Но отчаяние – плохой советчик. И я снова изучаю то, что меня окружает. Знаю, тут нет ничего, что укажет на злоумышленника. Но вдруг тринадцатилетняя девочка, когда-то жившая в этой комнате, что-то упустила? Что-то крошечное, незначительное, но способное стать ключом?

Я открываю ящики стола снова. Перебираю тетради, блокноты, листочки. В них только уроки, детские рисунки, заметки о встречах с подругами. Заглядываю под кровать – пыль. Отодвигаю плакат на стене – гладкие обои. Провожу пальцами по задней стенке шкафа – ничего. Каждый пустой угол, каждая банальная находка (засохший фломастер, потерянная сережка) – это гвоздь в крышку гроба моих надежд. Комната молчит. Она хранит секрет настоящей Зои так же надежно, как и раньше. А время безжалостно тикает. Сдавшись, я присаживаюсь на диван и берусь за дневник, который знаю наизусть. Зои действительно жила беспечной жизнью богатой наследницы. Она никого не боялась и не думала, что произойдёт трагедия.

Ближе к обеду в доме снова появляется суета – приезжает еще один целитель. На этот раз мужчина постарше, с седыми висками и внимательным взглядом. Он проводит осмотр быстро, но тщательно: проверяет реакцию зрачков, просит проследить за пальцем, осторожно ощупывает шишку на голове, которая уже заметно спала. Его пальцы прохладные и сухие. Завершает осмотр пасами. Голубоватая магия окутывает дымкой и слегка потрескивает у висков.

– Сотрясение легкой степени, – констатирует он, убирая приборы в саквояж. – Состояние в норме. Постельный режим можно отменить, но избегайте перенапряжения, яркого света и громких звуков сегодня. И обязательно отдых.

Облегчение – сладкое и мимолетное. Хотя бы это. Главное, у меня теперь есть свобода передвижения.

Как только дверь за целителем закрывается, я сразу же начинаю действовать. Заручившись его разрешением, иду к шкафу. Выбираю что-то неброское, но подходящее для образа выздоравливающей Зои. Под руку попадается светлое льняное платье с длинными рукавами и высокой талией. Ткань мягкая и легкая, дышащая. Переодеваюсь быстро. Ловлю свое отражение в зеркале: бледное лицо, слишком большие глаза. Выгляжу как призрак. Но двигаться могу. Это главное.

Цель ясна: изучить дом. Я должна здесь ориентироваться. Спускаюсь по широкой лестнице, держась за перила. Ноги все еще немного ватные, но держат. Прохожу мимо столовой, откуда доносятся тихие голоса слуг и запах еды. Мимо кабинета деда, дверь в который плотно закрыта. Иду в сторону гостиной, самой большой и, как правило, безлюдной в это время дня.

Но сегодня она не пуста. На массивном кожаном кресле у камина развалился Джоник. Он полулежит, одна нога перекинута через подлокотник, в руках новейший магфон. Экран ярко светится в полумраке комнаты, отражаясь в его глазах. Парень что-то лениво листает, полностью погруженный в себя.

Я делаю шаг внутрь, и звук каблуков по паркету заставляет его поднять голову. Взгляд Джоника скользит по мне, от макушки до туфель, медленно, оценивающе.

– О, Зои! – восклицает он, и в его голосе фальшивые нотки радости, как будто он действительно счастлив меня видеть. Он неспешно поднимается, откладывая магфон на столик. – Выбралась из заточения? – Парень делает пару шагов мне навстречу, улыбка широкая, но в глазах лед, как и у всех в этой семье.

От Джоника у меня всегда остается неприятное, липкое впечатление, будто после прикосновения к чему-то жирному. В любой другой ситуации я бы вежливо улыбнулась и сразу же ушла, сославшись на усталость или дела. Но не сейчас. Сейчас каждая минута на счету, а информация – мой единственный шанс. Мне нужно общаться. Со всеми. Даже с ним. Особенно с теми, кто вызывает подозрения. Только так, задавая вопросы, наблюдая за реакцией, слушая сплетни, я могу хоть что-то понять. Найти хоть какую-то зацепку, говорящую о том, что случилось с настоящей Зои. Кто мог быть виновником этой трагедии. Я заставляю себя улыбнуться в ответ, пряча отвращение глубоко внутрь.

– Да, наконец-то, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал легко. – Надоело смотреть на стены. А ты? Почему ты один?

Тиканье старинных часов на камине кажется громче обычного. Я выдерживаю скользкий взгляд Джоника, не отводя глаз.

– Тоже считаешь, что я самозванка? – спрашиваю я прямо, неожиданно даже для себя. Пока говорю, медленно обхожу его по дуге, стараясь не подходить слишком близко. Чувствую пыльный запах старой кожи кресла, когда опускаюсь на его жесткий подлокотник напротив парня. Поза неудобная, но позволяет держать дистанцию.

Сальные, бегающие глазки Джоника внимательно следят за каждым моим движением, как у хищной птицы. На его губах играет та же масляная полуулыбка.

– Скоро мы ведь все узнаем. – Он пожимает плечами, разводя руками в показном безразличии. Пальцы его нервно постукивают по колену. – У Элая подгорает от нетерпения. Он уже картину в голове нарисовал, как тебя разоблачит. – Джоник фыркает, и в этой фразе слышится что-то гнусное. – Поэтому каким бы ни был результат этих твоих тестов… это будет чертовски интересное зрелище. Поверь. Ты определенно внесла… оживление в наши скучные семейные будни. Настоящий ураганчик.

Он плюхается на диван, наслаждаясь эффектом своих слов.

– Роуз, – продолжает он, смакуя каждое слово, – от нервов уже вылакала всю свою успокаивающую настойку. Целую бутыль. Стоит как вкопанная, бледная, только глаза бегают. Ее родители… – он делает театральную паузу, – …рвут и мечут. Прямо сейчас, наверное, присели деду на уши в кабинете. Доказывают, что ты самозванка. Будто их истерика способна изменить результат тестов. Это забавно. – Он усмехается, но в его глазах нет веселья. – А самое пикантное… Роуз уже разослала всем приглашения на церемонию получения магии рода. Торжественно, красиво. Все ждут. А теперь… – Он указывает на меня пальцем, как на экспонат, – …Сила достанется тебе. Если, конечно, ты та самая Зои. Ирония, да?

Его слова висят в воздухе, тяжелые и ядовитые. Я чувствую, как по спине пробегает холодок. Церемония и осенний бал. Еще одно испытание, до которого остается месяц. Я сжимаю руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, стараясь, чтобы лицо оставалось невозмутимым, и анализирую новую информацию.

Получается, для Роуз и дяди Эрика исчезновение настоящей Зои было очень кстати. Картина вырисовывается четче, холодная и безжалостная. Старшая наследница, принявшая силу рода, автоматически становится более сильной и уважаемой. Магический потенциал после церемонии возрастает в разы. Открываются двери к влиянию, власти, возможностям, о которых другие могут только мечтать.

Джоник наблюдает за моим лицом, пытаясь уловить реакцию. Я лишь слегка наклоняю голову, будто размышляя над его словами, а сама продолжаю анализировать.

Мог ли дядя Эрик… расчистить дорогу для своей дочери? Этот вопрос гложет изнутри. У него были средства, связи, влияние в семье. Мотив весомый, сила рода – лакомый кусок. Но тогда главная загадка: почему именно пять лет назад? Что случилось тогда такого, что спровоцировало действие? Была ли Зои на пороге чего-то, что угрожало их планам? Или просто представился идеальный случай?

Вопросы крутятся в голове, но ответов у меня пока нет. Только холодная уверенность крепнет. Зои не ошибалась. Ее предал кто-то из своих. И этот человек, возможно, до сих пор здесь, в этих стенах, улыбается за обеденным столом. От осознания мурашки бегут по коже. Я чувствую, как пальцы непроизвольно сильнее впиваются в жесткую кожу подлокотника.

– Интересные семейные будни, да? – наконец произносит Джоник, прерывая тягостное молчание. Его ухмылка становится еще шире, будто он угадывает ход моих мыслей, хотя я не проронила ни слова.

Разговор с Джоником, несмотря на всю его мерзость, дает крупицы информации. Они оседают в голове, заставляя шестеренки мыслей крутиться быстрее. Дядя Эрик… Мысль о нем теперь кажется не просто подозрением, а направлением. С ним нужно поговорить. Попытаться прощупать почву, уловить фальшь. Но и сам Джоник… Он сидит напротив,  воняя резким одеколоном, смешанным с запахом старой кожи кресла.

Джоник – мелочный, гадкий, самовлюбленный до тошноты. Его тоже нельзя сбрасывать со счетов. Что, если он не просто болтун, а паук, плетущий свою паутину в углу? Его мотивы – темный лес, а в этой семье в лесу часто скрываются капканы. Такой, как Джоник, может предать просто из спортивного интереса.

Я машинально поправляю складки своего светлого льняного платья, ощущая под ладонью живую шероховатость ткани. Мысли летают по кругу, как и пылинки в луче солнца, пробивающемся сквозь тяжелые портьеры.

Тиканье массивных напольных часов на противоположной стене кажется громче обычного, отмеряя секунды моего сомнительного спокойствия.

Именно в этот момент в гостиную вваливается Элай. Дверь с глухим стуком бьется о стену. Парень врывается как ураган. Его темные волосы растрепаны, а взгляд, острый как бритва, мгновенно находит меня сидящую на подлокотнике кресла. Элай окидывает меня быстрым, уничтожающим взглядом и тут же с резким движением плеч разворачивается к выходу. Слышен его короткий, раздраженный выдох. Кажется, он физически не может выносить мое присутствие в одном помещении с ним.

Но на пороге парень замирает. Спина напряжена, кулаки сжаты. Резко поворачивается и с демонстративным презрением плюхается на дальний диван, обитый бархатом темно-зеленого цвета. Подушки подпрыгивают.  Элай падает на них, закидывает ногу на ногу и отворачивается. Делает вид, будто смотрит в окно на залитый солнцем сад. Его поза, презрительное выражение лица и отстраненный взгляд сообщают, что мы для него – пустое место. Только нервное постукивание пальца по колену выдает внутреннюю бурю.

Джоник, наблюдающий за этой пантомимой с явным удовольствием, тихонько фыркает, прикрывая рот костяшками пальцев. Звук похож на шипение протекающего крана.

– Что? – ехидно тянет он, нарочито громко, чтобы Элай не мог сделать вид, будто не слышит. – Бесишься? Теперь ты снова нелюбимый ребенок? – Джоник кивает в мою сторону, его маслянистый взгляд скользит по моим ногам. – Ведь твоя идеальная, пропавшая сестричка вернулась! И как всегда отодвинула тебя на задворки семейного олимпа?

Элай резко поворачивает голову. Его глаза, темные и холодные, сужаются до щелочек, в них вспыхивают искры чистой, неконтролируемой ярости. Он впивается взглядом в Джоника.

– Она мне не сестра! – вырывается у Элая шипящим шепотом. Каждое слово пропитано ненавистью.

Джоник открывает рот, его глаза загораются азартом охотника, почуявшего жертву.  Он набирает воздуха в грудь, готовясь изрыгнуть новую порцию яда.

Но слова не успевают сорваться с его губ.

Дверь гостиной распахивается с таким грохотом, что даже массивные часы на секунду замолкают. На пороге, залитая светом из окна, стоит мама. Ее лицо сияет. Глаза широко распахнуты от счастья, губы растянуты в широкой и искренней улыбке. Легкое персиковое платье колышется вокруг ее ног. Мама влетает в комнату, едва не сбив с журнального столика, стоящую на нем чашку.

– Со мной только что связались из Центральной лечебницы! – объявляет она громко, торжествующе, ее голос звенит от счастья. Она ищет мой взгляд и, найдя его, сияет еще ярче. – Тесты! Они готовы! Результаты показали! Зои – наша! Абсолютно точно! Наша девочка вернулась!

Ее слова падают во внезапную, гробовую тишину гостиной. Джоник замирает с открытым ртом, на лице немая гримаса удивления. Ухмылка застывает, как маска. Элай резко вскидывает голову. Его лицо бледнеет и становится похожим на восковую маску. А я не могу понять, что испытываю облегчение или тревогу.

Я не могу больше выносить это помещение, пропитанное фальшивым, липким счастьем. Каждый вздох матери, каждое ее всхлипывание от умиления, как нож в сердце. Джоник продолжает хихикать в углу. А эта гадюка, прикидывающаяся моей сестрой, сидит с хитрой, едва уловимой улыбкой на губах. Я вижу ее, слышу тихий ответ матери, чувствую фальшивый флер невинности. Я. Ей. Не. Верю! Каждая клетка моего тела кричит об этом.

Сердце бешено колотится где-то в горле, кулаки сжаты до хруста костяшек. Воздух в гостиной густой от цветочных духов матери. Он давит. Мне нечем дышать. Резко вскакиваю с бархатного дивана, ощущая под пальцами шершавость дорогой ткани. Без слов, одним лишь взглядом, полным ледяного презрения, окидываю сцену семейного лицемерия – рыдающую от счастья мать, хихикающего Джоника, улыбающуюся гадину – и выхожу прочь, если не свалю в тот же миг, то просто начну к демонам крушить дом.

В своей комнате действую на автомате. Срываю с себя рубашку прямо через голову, не расстегая. Чувствую, как ткань цепляется за цепочку с медальоном на шее. Натягиваю старый, удобный черный свитшот с капюшоном, грубые джинсы, беру кожаные перчатки и кристалл управления. Обычно я предпочитаю магмобили – плавность хода, защита, статус. Но сегодня мне нужно быть быстрым. Непредсказуемым. Моя оса – черный мотоцикл с глянцевым блеском и магическими полупрозрачными крыльями ждет в гараже. Сажусь в седло, ощущая знакомую вибрацию холодного металла под собой. Кристалл управления загорается. Мотор оживает с низким, зловещим рычанием, эхом отдающимся в каменных стенах гаража. Магический импульс заставляет крылья слегка дрогнуть.

Никому ничего не говорю. Просто выруливаю из гаража мимо удивленно замершего садовника, выезжаю за ворота имения и прибавляю газ. Оса рвется вперед с ревом, ветер бьет в лицо, заставляет глаза слезиться. Я вжимаюсь в седло, мчусь по знакомым улицам, объезжая магмобили. Я преследую конкретную цель. Хочу лично убедиться в правильности результатов исследования.

 Я должен увидеть распечатку, услышать объяснение целителя, посмотреть ему в глаза. Эта девица… она не Зои. Не может быть! Я бы узнал свою сестру – неважно, прошло пять лет, десять или пятьдесят. Ее смех, взгляд, самую суть. Эта самозванка… в ней нет ни капли родного. Ничего знакомого. Только расчет и ложь.

Не хочу думать о том, что бы я с ней сделал в иных обстоятельствах… Уверен, процесс был бы… увлекательным. Для нас обоих. Но сейчас не до этого. Сейчас мне нужно доказать всем и себе в том числе, что она не моя сестра.

Еще не доезжая до лечебницы, вижу толстый, грязно-серый столб дыма, поднимающийся в небо прямо над тем местом, куда я мчусь. Сердце сжимается от неприятного предчувствия. Прибавляю газу. Оса ревет, проносясь мимо замедляющегося транспорта. Поворачиваю на парковку перед зданием и застываю на мгновение в седле. Вокруг хаос. Народу – толпа. В основном целители в белых, уже посеревших от копоти халатах, их лица напряжены и испачканы сажей. Маги-водники в синей униформе уже развернули рукава, готовят мощные струи воды, направляя их на фасад. А из окна второго этажа наружу рвется яростное, пожирающее все на своем пути пламя с черными клубами дыма. Слышен треск дерева, звон лопающегося стекла, приглушенные крики внутри.

Глушу мотор. Резкий запах гари и чего-то химического тут же обволакивает меня. Соскакиваю с осы, оставляю его стоять рядом с группой перепуганных юных девушек-целительниц. Они перешептываются, одна плачет, вытирая лицо грязным рукавом. Подхожу к ним, мой голос звучит резко, перекрывая шум пожара и крики команд:

– Что случилось?

Резкий запах гари и плавящегося пластика бьет в нос, смешиваясь с пылью, поднятой толпой и спецтехникой. Шум огня, треск водников сливаются в оглушительный гул.

На меня смотрит высокая, худощавая брюнетка в костюме целителя. Нашивка на груди говорит о том, что у девушки высокий уровень силы, она точно не вспомогательный медперсонал. Ей, наверное, лет двадцать с небольшим, не намного старше меня, но в глазах не детский испуг, а холодная невозмутимая решительность.

– Тут произошел пожар, – говорит она четко, перекрывая шум, ее голос слегка хрипит от дыма. Не могу понять, сарказм мне чудится или все же реально присутствует. – Что-то воспламенилось в лаборатории на втором этаже. Там, где биохимия и генетика.

Нехорошее предчувствие усиливается.

– Пострадавшие есть? – вырывается вопрос. Мои пальцы непроизвольно сжимаются.

Она качает головой.

– Вроде бы обошлось. Лаборанты успели выскочить буквально в последний момент. Сильно напуганы, но целы. – Она обводит рукой горящее здание. – А вот оборудование, материалы… и образцы… все это, скорее всего, сгорело. Огонь шел именно оттуда.

– А результаты анализов? – спрашиваю я севшим голосом.

Девушка хмурится, видимо, мое любопытство кажется ей странным.

– Мы все важные результаты дублируем. Поэтому нет, они целы. Архив не пострадал.

Я едва успеваю сделать короткий, прерывистый вдох, как она добавляет

– Кроме тех результатов, что мы не успели внести в базу и обработать сегодня.

Время замирает. Шум вокруг приглушается.

– А такие есть? – выдавливаю я, уже зная ответ.

Она смотрит на меня с усталым пониманием.

– Конечно. Это как раз те анализы, что были взяты с самого утра. Их привезли, они прошли первичную обработку, результаты были готовы… но внести их в систему и сделать официальные заключения не успели. Увы.

– Понял. Спасибо, – бросаю я, голос хриплый. Отступаю от девушек, их перешептывание тонет в общем хаосе.

Мне нужно подтверждение. Кто-то же сообщил матери. Оглядываюсь, ищу кого-то, кто мог бы знать детали. Вижу мужчину-целителя лет сорока в порванном у плеча халате с планшетом в руках. Он отдает приказы водникам. Дожидаюсь, когда мужчина освободится, и задаю интересующий вопрос. Узнаю, что, действительно, результаты анализов Зои уничтожены, но целитель подтверждает, что с матерью из клиники связывались и результаты сообщали. Подробностей мне сказать никто не может. Я понимаю, персоналу не до этого, никто просто не помнит подробностей. В суматохе всем не до трагедии нашей семьи.

А я снова без ответа на главный вопрос. Не понимаю, что именно сказали маме? Она врет, прикрывая самозванку из своих идиотских сантиментов? Ее саму обманули? Или… или эта странная, чужая, вызывающая у меня только холодную ярость девушка в моем доме… действительно сестра?

Последнее… Это кажется настолько нелепым, настолько невозможным, что я почти смеюсь. Нет. Не верю. Ни на секунду. И слишком удобный пожар, уничтоживший именно те улики, которые могли бы все прояснить… не выглядит случайностью. Это яркое, пылающее подтверждение того, что здесь что-то нечисто. Кто-то очень не хочет, чтобы правда всплыла. И я найду, кто это. Но для начала поговорю с Зои, думаю, если правильно спросить, она раскроет свои секреты.

Тут делать больше нечего, и я, полный решимости, еду домой. Руки дрожат, адреналин бьет в виски, и я почти сдаюсь, решив свернуть к набережной, где в это время всегда проходят гонки на осах. Там сейчас чистый адреналин, без липкой лжи, без вопросов и семейных проблем. Я никогда не участвую в гонках, считаю это развлечение глупым и опасным. Меня не тянет испытывать удачу, балансируя на грани. Я фанат тотального, железного контроля. Над собой, над ситуацией, над жизнью. Именно поэтому, внезапно возникшая на пороге нашего дома Зои, выводит меня из себя как никто другой. Она воплощение хаоса. Я чувствую, как мой старательно выстроенный и удобный мир рушится.

Руки сами поворачивают руль в сторону набережной, но я резко, выравниваю курс в последний момент. Просто, со всей отчетливостью понимаю, сегодня ничего не способно заставить меня отвлечься. Зои и ее секреты слишком глубоко засели у меня в голове.

Паркую осу возле дома, срываю шлем, глубоко вдыхаю – воздух пахнет пыльцой и предательским спокойствием этого проклятого места. Захожу в холл. Прохлада бьет по разгоряченной коже. Мать встречаю на лестнице, на ее лице безупречный макияж и всегда приветливая улыбка. Коротко киваю и прохожу мимо. Вопросов к ней – вагон. Претензий тоже, но начать разговор с матерью, значит, отсрочить разговор с Зои. Если начну сейчас задавать неудобные вопросы, нарвусь на скандал и к своей лживой сестричке, вполне вероятно, сегодня уже не попаду. Нет уж. Сначала – источник проблемы. Мама от меня точно никуда не денется. Не хочу думать, что и Зои тоже.

Взмываю по лестнице на третий этаж. Ботинки цепляют ковер, который застилает камень, чтобы никто не сломал себе шею на широкой винтовой лестнице из белоснежного мрамора. Дверь в комнату Зои заперта. Над косяком виднеется слабый, едва мерцающий узор охранного заклятия. Присматриваюсь. Детский сад. Либо она не потрудилась поставить нормальную защиту, либо просто не обладает достаточной силой для чего-то серьезного. Защита мне на один зуб. Даже напрягаться не придется. Без тени сомнения и малейшего стыда прикладываю ладонь и мысленно стираю слабые линии. Узор гаснет с тихим шипением. Толкаю дверь и захожу внутрь. Почему-то делаю это осторожно, словно боясь кого-то спугнуть. В комнате тишина и сгустившаяся темнота. Шторы плотно задвинуты. Никого. Но под приоткрытой дверью ванной виднеется узкая, яркая полоска света и слышится шум воды.

Обычно… я не имею привычки вламываться к девушке в душ без приглашения. Но сейчас я на взводе и слишком зол для критического осмысления ситуации. Холодная ярость застилает глаза. Эта тварь поселилась в моем доме, уничтожила светлую память о моей сестре, издевается над чувствами моих родных, возможно, устроила пожар, чтобы замести следы, а мать рыдает от счастья!

Я делаю два бесшумных шага по комнате, пушистый ковер глушит все звуки, осторожно открываю дверь в ванную комнату и потрясенно останавливаюсь на пороге. Воздух вырывается из легких со свистом.

Я боюсь пошевелиться. Ледяной комок в желудке мучительно сжимается. То, что я вижу, повергает меня в шок и заставляет забыть, зачем я, вообще, сюда явился.

Вода шумит, наполняя маленькое помещение гулом и паром, который оседает на холодной плитке стен. Зои стоит ко мне спиной за прозрачной стенкой душевой кабины. Струйки воды стекают по ее коже, огибая контуры лопаток, позвоночника, скользят вниз по пояснице. Волосы убраны в высокий, небрежный пучок, скрепленный длинными шпильками пине. На волосы нанесена какая-то густая, темная маска – кашица из трав или грязи, пахнущая резко мятой и чем-то земляным даже на расстояние. Именно из-за собранных волос шея и спина Зои открыты полностью.

Я вижу узкую талию, которую, кажется, можно обхватить двумя ладонями. Острые, хрупкие плечи. Длинную, изящную линию шеи, ведущую к затылку. И… шрамы.

Они прорезают кожу спины, как страшные белые молнии. Не один. Не два. Десятки. Пересекающиеся, глубокие, уже побелевшие и затянувшиеся, но от этого не менее ужасные. Словно кто-то методично, с жестокой силой, полосовал ее по спине кнутом. Белые полосы тянутся от самых плеч до поясницы.

Сердце в груди сжимается в ледяной комок, а потом падает куда-то в бездну. Меня обволакивает холодный и липкий ужас. Шрамы на спине побелевшие, а не красные, значит, это случилось давно. Когда стоящая передо мной девушка была еще ребенком. И это было… адски больно. По спине пробегают мурашки.

Я чувствую, как желудок судорожно сжимается, подкатывая к горлу тошнотой, едва представляю, что ей пришлось вынести.

Стою как вкопанный на пороге ванной. Сквозь клубящийся пар смотрю на хрупкую обнаженную девушку под струями воды. И вся моя уверенность испаряется, как дым. Незнакомка со шрамами не может быть моей сестрой. Сейчас я уверен в этом, как никогда. Настоящая Зои… моя изнеженная, пусть и раздражающая меня порой сестра, она просто не выдержала бы того, что пришлось вынести самозванке. Да что там Зои! Сомневаюсь, что я выдержал бы подобное.

В голове гул, который заглушает шум воды. Ярость, что привела меня сюда, испаряется без следа, оставив после себя только леденящую пустоту и жуткое, давящее чувство вины за то, что я здесь и вижу это. Впервые с момента появления лже-Зои мне хочется не просто вышвырнуть ее отсюда, а понять, кто она, демоны задери, такая! И что ее привело в мою семью? Только ли жажда наживы? А, может быть, я просто стал слишком сентиментален, растрогавшись шрамами? Пока я не могу ответить себе на этот вопрос, а, значит, надо тормознуть.

Делаю осторожный шаг назад. Потом еще один. Ноги кажутся ватными. Выхожу из ванной, тихо прикрываю за собой дверь, оставляя самозванку одну с ее шрамами и шумом воды. Спускаюсь по лестнице, не видя ступенек. Пожалуй, мне действительно нужно переварить увиденное. Осмыслить. Потому что мир только что перевернулся с ног на голову. И я больше не знаю, кто здесь лжец.

Без слов выхожу из дома и снова забираюсь на осу. Похоже, мне все же нужно проветрить сегодня голову. Срываюсь с места и мчусь на стрелку, где всегда весело и шумно. Уже издалека вижу танцующих на мосту элементалей, слышу свист и рев моторов.

Резкий хлопок где-то за спиной заставляет вздрогнуть всем телом, сердце на мгновение замирает. Вода продолжает шуметь, пар клубится. Резко разворачиваюсь, вода брызгает на пол, но ванная комната пуста. Только белый кафель, запотевшее зеркало и моя испуганная тень на стене. Выдыхаю, пытаясь унять бешеный стук сердца под ребрами. Выключаю воду. Тишина, которую нарушает лишь капающая из крана вода, кажется оглушительной.

Заворачиваюсь в большое, мягкое полотенце. Ткань впитывает влагу, оставляя ощущение прохлады. Выхожу в полумрак комнаты. Влажные волосы тяжелым, мокрым полотном падают на спину, холодок пробегает по коже. Поднимаю руку, кончиками пальцев касаюсь висков. Легкий, едва уловимый импульс магии, и тепло разливается от макушки вниз. Волосы послушно поднимаются, высыхая за считаные секунды, становясь легкими и пушистыми, и выжидаю время. Пока слишком рано или опасно, но за час до полуночи начинаю собираться. Быстро, почти автоматически, натягиваю серое шелковое платье Зои. Ткань скользит по коже, прохладная и нежная. Оно красивое, дорогое, но совершенно не подходит для того, что я задумала. Слишком заметное, слишком непрактичное. Но выбора нет. Здесь нет моей одежды.

Теперь главное – выбраться и при этом остаться незамеченной. Именно поэтому я ждала, когда дом погрузится в сон. Впрочем, не только поэтому. Мне нужно кое с кем встретиться. Риск огромный, но другого пути нет.

В коридоре висит гнетущая тишина. Только далекий бой старинных часов где-то внизу отмеряет время. Прислушиваюсь. Ни шагов, ни голосов. Сердце колотится, как птица в клетке. Беру легкие балетки в руку, чтобы шаги были неслышными, и осторожно приоткрываю дверь. Пусто. Скольжу по ковровой дорожке, прижимаясь к стене, минуя темные портреты предков, чьи глаза будто следят из темноты. Легко сбегаю по лестнице вниз. Это самый опасный отрезок пути. Тут я как на ладони.

Выхожу через черный ход, которым пользуется прислуга. Здесь меня преследует запах чистящих средств, старого дерева и чего-то затхлого. Торопливо миную пустые хозяйственные помещения и узкий коридор. Тяжелая дверь тяжело, но беззвучно поддается. Выныриваю во влажную прохладу ночи. Не оглядываясь, торопливо удаляюсь от спящего особняка, сливаясь с тенями высоких деревьев в парке.

Через пару кварталов сворачиваю под низкую арку и скрываюсь во дворе старинного особняка, в котором сейчас расположена библиотека. Здесь, в тени деревьев, ждет она. Старенькая оса. Не блестящая, как у Элая, а потертая, с царапинами на баке, но моя, которая даст фору всем новомодным аппаратам. Открываю бардачок. Внутри аккуратно сложенная стопка одежды: поношенные, но крепкие темно-синие джинсы, простая черная хлопковая майка, потертая, но мягкая кожаная куртка. В другом отделении – шлем, принимающий форму головы. Он смотрится как маска, но при этом надежно защищает.

Ближайший круглосуточный торговый центр расположен тоже недалеко. Захожу в пустую кабинку туалета. Быстрыми движениями сбрасываю шелковое платье Зои. Натягиваю джинсы – грубая ткань, знакомое ощущение свободы движений. Майка, кожанка – они пахнут пылью, бензином и прошлой жизнью и выхожу на улицу, чтобы вернуться к припаркованной осе. Платье Зои аккуратно сворачиваю и засовываю вглубь бардачка. Превращение завершено. Надеваю шлем. Пора ехать.

Привычный острый всплеск адреналина накрывает меня волной, едва колеса Осы отрываются от асфальта. Это чувство, как глоток чистого воздуха после удушья. Я скучала по нему до боли. Ветер бьет в грудь, проникая даже сквозь плотно запахнутую кожанку и заставляя сердце биться чаще. Руль вибрирует под перчатками, мотор подо мной урчит низко и мощно, отзываясь на малейшее движение запястья. Черный кожаный шлем с глуповатыми “кошачьими” ушками по бокам плотно облегает голову, как вторая кожа, скрывая лицо под тонкой усиленной заклятьями кожей, как под маской. Заплетенную косу я заправляю под воротник куртки, чтобы не мешала.

Я мчусь по ночному Горскейру, специально выбирая более длинный путь. Просто чтобы продлить этот миг свободы. Миг, где я на короткое время могу снова почувствовать себя собой. Позволяю скорости прогнать из головы страх разоблачения, Элая и творящиеся вокруг меня странности. Мигающие неоновые вывески кафе и магазинов сливаются в цветные полосы. Запахи выхлопов, пыли, ночной сырости от реки смешиваются в один знакомый коктейль. Я просто еду. Дышу. Существую.

Но как бы я ни кружила, ни пыталась обмануть саму себя, дорога неизбежно приводит туда, куда нужно. Туда, где шумно, людно и рев моторов заглушает мысли. Огни города отражаются в черной воде, но здесь, под опорами старого моста свое царство. Машины, мотоциклы, толпа. Воздух густой от бензина, пота и паров алкоголя. И над всем этим на стальных балках моста танцуют элементали Огня и Воды, созданные кем-то из местных затейников для атмосферы. Их переливающиеся гибкие тела бросают мерцающие блики на лица и хромированные поверхности.

До начала заезда – минут пятнадцать, а, значит, я успела вовремя.

Нужного мне человека нахожу в толпе возле импровизированной стойки с напитками. Массивная фигура не может быть принадлежать никому другому. Фиш. Бритый наголо череп, покрытый замысловатыми татуировками, которые переползают на массивную шею и исчезают под черной майкой. Он опирается бедром о заградительный барьер, наблюдая за подготовкой.

Подруливаю к нему, резко затормаживая прям напротив носков черных ботинок. Пыль с асфальта клубится вокруг колес. Заглушаю мотор. Тишина после рева кажется оглушительной.

– Мне нужна твоя помощь, – заявляю я сразу, без предисловий, глядя ему прямо в глаза. Даже шлем не снимаю. Не нужно, чтобы кто-то меня тут видел. Голос звучит хрипло от ветра и адреналина.

Фиш медленно поворачивает ко мне голову. Холодный, цепкий взгляд оценивающе скользит по мне, изучая от шлема до поношенных массивных ботинок.

– И даже не поздороваешься? – хмыкает он, уголок рта дергается в подобии улыбки, обнажая белоснежные, крепкие зубы.

Я сдерживаю раздражение. Время дорого.

– Привет, Фиш, – бросаю я для приличия, коротко и снова выжидающе смотрю на него. – Ну?

Он отпивает глоток какого-то энергетика из банки не спеша.

– Один заезд, – произносит он наконец, его низкий голос режет слух.

Я чувствую, как глаза сужаются.

– Фиш, ты офигел? – возмущенно вырывается у меня. – Ты же знаешь, я давно не гоняю! И зачем мне это сейчас? Мне нужна инфа, а не адреналиновая встряска!

Он пожимает массивными плечами, как гора, сдвинувшаяся с места.

– Тебя давно тут не было, – парирует он спокойно. – Скучно стало. Один заезд. Победишь – помогу. Проиграешь… ну, тоже помогу. Но сначала – гонка. – Он ставит банку на барьер. – Правила просты. Ну же, я знаю, ты тоже этого хочешь!

Взгляд автоматически скользит к моей верной Осе.

– Ты точно хочешь, чтобы я гоняла на этом? – Я указываю на нее пальцем. Моя оса – трудяга, проверенная временем, но она не создана для бешеных скоростей и дрифта на треке. Она, безусловно, любима, но совершенно точно не предназначена для гонок.

Фиш фыркает.

– Не переживай. – Отмахивается он от моих сомнений. – С этим мы разберемся. – В его глазах мелькает знакомый азарт, и я понимаю, что спорить бесполезно. Он уже решил. И у меня нет лишнего времени на уговоры.

Когда понимаю, на чью осу меня хотят посадить, сердце совершает в груди кульбит, и на миг я забываю, что в маске.

– Эндж, одолжи девочке осу, ты же не гоняешь, – требует Фишер.

Я медленно разворачиваюсь и замираю. Рыжие волосы, взъерошенные, будто их только что трепал ветер. Янтарные глаза шальные и дерзкие, оценивающие. И эта наглая, самоуверенная улыбка, играющая на губах. Тот самый друг моего «брата». Тот, чье имя я теперь знаю.

– Нет, – отвечает Эндж просто, без раздумий. Его голос – низкий, хрипловатый, но обладающий каким-то неясным магнетизмом.

К счастью, мое лицо скрыто. Я стою чуть в стороне и стараюсь не привлекать внимания, сливаясь с толпой. Да и Эндж даже не удостаивает меня взглядом. Он явно не в настроении.

Я жду. Знаю Фиша. Думаю, что он надавит, пригрозит, использует весь свой внушительный вес и авторитет. Но, к моему удивлению, он не рычит. Он просит. Его голос теряет привычную грубость.

– Не козли, Эндж. Один заезд, – Фиш делает шаг ближе. – Она аккуратная.

Эндж уже достает из-под мышки стильный шлем, агрессивного дизайна. Парень небрежно надевает его, щелкая замком под подбородком. Забрало пока открыто, янтарные глаза бросают последний бесстрастный взгляд на Фиша.

– Я же сказал, «нет», – повторяет он. Голос из-под шлема звучит приглушенно, но категорично. Потом он просто поворачивается, вскакивает на свою, безупречно ухоженную, сверкающую хромом Осу, заводит ее с рычащим ревом и не оглядываясь срывается в ночь, растворяясь в потоке огней.

– Вот козел! – шипит Фиш ему вслед. Но в его голосе нет настоящей злобы. Скорее, досада.

Сердце у меня снова замирает, на этот раз от надежды.

– Что… гонка отменяется? – спрашиваю я осторожно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Может, пронесет?

Фиш фыркает, как разъяренный бык, и поворачивается ко мне.

– Не дождешься, – бросает он. – Я же сказал, что решим.

Он оглядывает толпу, его взгляд скользит по лицам, машинам. И вдруг задерживается. На краю импровизированной парковки, чуть в стороне от самого яркого света, прислонившись к блестящей осе цвета мокрого асфальта, стоит парень. Высокий, мрачный. Потертая кожанка, темные джинсы, руки в карманах. Он курит, наблюдая за суетой отрешенным взглядом, будто все это ему смертельно надоело. Его оса, в отличие от куртки, новая, мощная и совсем парню не подходит.

Фиш без лишних слов направляется к нему. Я вижу, как он что-то говорит, показывая в мою сторону. Мрачный парень медленно поворачивает голову, его взгляд скользит по мне оценивающе, без особого интереса. Он что-то неохотно отвечает. Фиш что-то доказывает, кладет тяжелую лапу на его плечо. Видно, как парень вздыхает, затягивается последний раз и бросает окурок, затаптывая его каблуком. Он кивает Фишу. Один раз. Коротко.

Фиш поворачивается ко мне и широко, торжествующе ухмыляется, поднимая большой палец вверх. Мол, «все путем». Сложилось удачно. Для него.

Радости во мне – ноль. Адреналин от быстрой еды сюда уже выветрился, оставив после себя пустоту и легкую дрожь в коленях. Я сегодня не для гонок приехала. Совсем не для этого. У меня другая цель, куда более важная и опасная. Но глядя на довольную рожу Фиша, понимаю: отступать поздно. Видимо, придется выезжать на трек. Хоть и не настроена ни капли.

Осторожно, опаской устраиваюсь на чужой осе. Запускаю мотор. Он отзывается низким, ровным гулом, без лишних вибраций. Хорошая машина. Но чужая. Руки сами собой ложатся на рукоятки управления, пальцы ищут знакомые выступы кристаллов. Их тут… больше. И расположены иначе. Пробую легонько тронуться, чувствуя отклик. Слишком резкий. Тормоз чуть мягче, чем я привыкла. Пытаюсь понять настройки магического импульса, который передается от кристаллов к крыльям и двигателю. Это как игра на незнакомом инструменте. Нажимаю на левый кристалл – Оса плавно кренится влево. Правый – выравнивается. Чувствительность высокая. Осторожно проезжаю пару кругов по периметру парковки, нащупывая баланс. Кристаллы под пальцами чуть мерцают, отзываясь слабым покалыванием.

Трасса. Она проецируется прямо на внутреннюю поверхность моего забрала – голубоватая, мерцающая линия. Кольцо Мебиуса. Знакомая схема, но в центре Горскейра – это другой уровень опасности. Старт под мостом. Далее крутой подъем по виртуальной стене прямо над набережной, потом – головокружительный пролет под арками самого старого моста, где тени сгущаются до черноты. Затем – скольжение буквально в сантиметрах над черной гладью реки Кейры, от которой тянет сыростью и водорослями. И финиш – в узком тупике между двумя мрачными громадами: трехэтажное здание Исторического музея с колоннами, похожими на каменных стражей, и его сосед – Галерея Современного Искусства с огромными, абстрактными витражами, которые сейчас отражают только ночь и огни города. Скорость на таком маршруте – чистое безумие.

Именно за этим безумием сюда стягивается охочая до адреналина молодежь Горскейра.

Я бы предпочла сначала прокатиться по трассе. Изучить ее повороты, понять допустимую скорость, но вокруг слишком много внимательных глаз. Среди них явно есть те, кто сегодня сам выйдет на трек. Я не хочу светиться раньше времени.

Несмотря на знакомство с Фишем и то, что я далеко не новичок в гонках, здесь, в самом сердце Горскейра, на этой элитной (в своем роде) трассе я не гоняла. Ни разу. Так вышло. Поэтому здесь меня не знают в лицо, не знают моего стиля, не знают моей старой клички. Анонимность – мое главное преимущество.

Чтобы успокоить нервы и лучше почувствовать чужую машину, я отъезжаю от толпы и проезжаю медленный круг по прилегающим тихим кварталам. Узкие улочки, спящие фасады, редкие фонари. Оса ведет себя послушно, но я чувствую ее скрытую мощь, как дикого зверя на поводке. Возвращаюсь как раз в момент, когда участники начинают выстраиваться на стартовой линии. Человек десять. Их осы – настоящие произведения искусства. Одни переливаются встроенными кристаллами, как драгоценности, другие пышут жаром магических выхлопов, третьи украшены светящимися рунами. Сплошная магия, блеск и мощь. Моя – скромная, темная рабочая лошадка на их фоне. И это хорошо. Пусть думают, что я случайная девчонка. Я не хочу раньше времени показывать, чего можно от меня ждать.

Воздух здесь густой. Пахнет горелым магическим топливом, горячей резиной, потом, дешевым пивом и азартом. Рев моторов, непрерывный и нарастающий. От него дрожит земля и вибрирует грудная клетка. Адреналин снова начинает колотиться в висках, смешиваясь с нервозностью.

На старт выходят две девушки. Одна одетая в микрошорты и топ цвета лавы, с огненно-рыжими волосами. Вторая – в струящемся голубом платье до колен, с иссиня-черными локонами. В руках у первой огненный флаг, а у второй – словно сотканный из воды. Девушки переглядываются, улыбаются. Флаги поднимаются. Толпа замирает. Рев моторов достигает предела. Флаги синхронно опускаются, а осы, взмахнув прозрачными магическими крыльями, срываются с места, как стая разгневанных шершней. Я жму на газ, чувствуя, как чужая машина рвется вперед подо мной, и устремляюсь в эту безумную гонку.

Я уже разворачиваюсь к своей осе, пальцы нащупывают холод кристалла управления в кармане. Я сбросил адреналин, и сразу же стало не интересно. Собираюсь уезжать, когда участники заезда начинают выстраиваться перед линией старта. Осы ревут, водители подруливают, занимая позиции, толпа гудит. Очередное бессмысленное рискованное шоу.

И тут, в самый последний момент, на стартовую линию выруливает… она. Хрупкая, почти детская фигурка в черном кожаном комбинезоне для гонок, сидящая на массивной, слишком тяжелой и угловатой для нее осе. Выглядит нелепо, как ребенок, забравшийся на боевого коня. Шлем – полный абсурд: черная кожа, но с торчащими стилизованными кошачьими ушками. Кто это придумал? Забрало затемнено, но по осанке, по тому, как она держится, становится понятно – какая-то вырвавшаяся из-под родительской опеки оторва, которая не понимает, во что ввязалась.

– Ого, что, заинтересовала девчонка? – развязно выкрикивает рядом Кир. Одногруппник. Не друг. Просто парень, с которым иногда пересекаемся на потоках или, как сейчас, оказались в одном месте в одно время. Общаться с ним не очень люблю. Я бы предпочел компанию Энджела, но он как всегда слинял без объяснений, оставив меня с этим шумом и Киром.

Я не отвожу взгляда от странной фигуры на старте. Она что-то проверяет на руле, ее движения быстрые, точные, но на этой массивной машине она кажется особенно миниатюрной.

– Ты ее знаешь? – спрашиваю я, уклоняясь от его ехидного вопроса. Голос звучит ровнее, чем чувствую. – Девчонки редко гоняют. Особенно здесь.

Кир фыркает, доставая сигарету. Его лицо в свете неонов и фар кажется маслянистым.

– Потому что обычно смачно обламываются на первом же повороте, – заявляет он с глупой уверенностью и с наслаждением затягивается. Дым стелется в холодном воздухе. – Трасса – не женское дело. Бабам место на кухне или… ну, ты понял. – Он похабно подмигивает.

В целом, я понимаю его мысль: гонки опасны, требуют силы, реакции. Но то, как это озвучивает Кир, с этой тупой, самодовольной усмешкой, вызывает острое неприятие. Как будто он сам – великий гонщик, а не просто зритель с пивным брюшком.

– Так знаешь ее или нет? – повторяю я, игнорируя его «философию». Взгляд все еще прикован к кошачьим ушкам. Что-то в этой картинке… цепляет. Необъяснимо.

Кир пожимает плечами, бросая окурок под ноги.

– Не видел раньше. Но… – он кивает в сторону Фиша, который стоит у края трассы, скрестив руки, и пристально наблюдает за девчонкой. – Судя по тому, как она ворковала с Фишем перед стартом… наверное, одна из его подружек. Новенькая, видимо.

А вот это уже плохо. Не то чтобы я имел что-то конкретное против Фиша – мужик свой в доску, здесь его уважают. Просто… эта хрупкая фигурка в смешном шлеме, втиснутая в громоздкую машину, меня зацепила. Что-то в ее сосредоточенной позе, в этом несоответствии. Но Фиш… Если она его подружка, то это чужое. А чужое я не трогаю.

Мысли обрывает резкий, пронзительный звук – сигнал начала гонки! Толпа взрывается криком, смешанным с ревом моторов. Я автоматически впиваюсь взглядом в трассу, забыв на мгновение и о Кире, и о своих размышлениях. Первый вираж покажет, обломается она или нет.

Глаза прикованы к мерцающей голубой линии трассы, которая начинает оживать, закручиваясь в невозможную петлю Мебиуса прямо над набережной. Обычно осы ездят, лишь чуть приподнимаясь над асфальтом – на пару сантиметров, для снижения трения, это почти незаметно. Лихачи, которые взлетают выше, на полметра – это уже понты, моветон, и закон их быстро приземляет штрафами или аварией.

Но здесь… Здесь все иначе. Трасса проходит над рекой Кейрой, пролегая в считаных сантиметрах от черной воды. А ближе к мосту и вовсе взмывает вверх, на высоту трех, а то и четырех метров. Балконы домов, фонарные столбы – все это пролетаешь на уровне глаз. Удержать тяжелую Осу в воздухе на такой скорости, да еще и вписаться в поворот? Это невероятно сложно. Нужно определенное мастерство и уровень магических способностей, ну или дорогие артефакты, которые помогут заменить собственный слабенький дар. Гонки опасны и требуют подготовки.

С интересом наблюдаю, как участники заходят на первый круг. Моя «кошечка» в ушках среди них. Она осторожничает. Держится в хвосте группы, не лезет в первую пятерку, где уже идет драка за позицию. На миг во мне вспыхивает разочарование: ну что, испугалась? Но… невольно ловлю себя на том, что любуюсь. Не скоростью, а как она это делает. Аккуратно. Уверенно. Массивная, угловатая оса ее слушается идеально. Ни лишних движений, ни нервных рывков. Плавные крены, точные входы в повороты. Она будто чувствует осу каждой клеточкой. Не гонит, а… сканирует трассу? Привыкает? Создается отчетливое впечатление – кошечка еще себя покажет. Это не трусость. Это холодный расчет.

Неожиданно для себя я подаюсь вперед, к барьеру, забыв о Кире. Глаза сужены, пытаюсь разглядеть детали сквозь пыль и мерцание трассы. И сам не ожидая, шепчу сквозь стиснутые зубы:

– Ну же! Давай!

За спиной раздается громкий, неприличный хохот Кира.

– Ого! – Он тыкает мне пальцем в плечо, а голос полон глупого восторга. – Да ты запал! На девочку в ушках! Серьезно? Она же ползет, как черепаха! Ха-ха-ха! – Его смех режет слух, но я его почти не слышу. Взгляд прикован к темной фигурке, которая как раз подходит к самому сложному участку, где трасса взмывает вверх над водой перед входом под мост. Именно здесь многие теряют контроль. Именно здесь видно, кто чего стоит. Мои пальцы непроизвольно сжимают холодный металл ограждения. Ну же! Покажи, на что способна.

Гонка захватывает меня не сразу. Волна адреналина, которая обычно накрывает с головой, сейчас где-то далеко, приглушенная слоями усталости и глухого раздражения. Во-первых, я категорически не в настроении. Меня загнали сюда шантажом, а я терпеть не могу, когда на меня давят и заставляют что-то делать против воли. Каждое движение за рулем дается с усилием, будто я толкаю камень в гору. Во-вторых, все вокруг чужое и немного враждебное: незнакомый трек с его мерцающей, коварной петлей Мебиуса, неписаные правила этой тусовки, где Фиш – царь и бог, и сами участники – сплошь незнакомые лица за шлемами, излучающие агрессию и бешеный азарт. Весь этот клубок давит на грудь, заставляя дышать поверхностно, сжато.

Поэтому первый круг я откровенно осторожничаю. Пропускаю вперед рычащую стаю, держусь в самом хвосте, почти у самого замыкающего. Пусть рвутся, дерутся за позиции впереди, настоящая бойня начнется позже. Ближе к финишу, до куда дойдут только самые хитрые и талантливые. Мои пальцы скользят по чужим, пока еще холодным кристаллам управления осы, привыкая к их отклику, к чуть повышенной чувствительности магического канала. Глаза сканируют не столько саму трассу (ее я успела изучить на медленном круге) сколько соперников. Я изучаю их. Внимательно, как стратег перед боем. Смотрю на их магические сигнатуры: кто сияет ярко, полагаясь на чистую силу – рискованно, но мощно; кто использует стабилизирующие артефакты – их мерцание видно на корпусах ос, как слабые огоньки; кто, как и я, пытается экономить энергию, держа резерв. Замечаю их привычки: кто любит резкие, дерзкие старты, сжигая заряд; кто запаздывает на виражах, теряя драгоценные доли секунды; кто нервно дёргает руль, не уверен в себе; кто едет с холодной, почти пугающей расчетливостью. Определяю стиль: чистые агрессоры, терпеливо выжидающие охотники, безрассудные скоростники? Кому я смогу противопоставить свою выдержку и точность, а кого лучше не провоцировать в ближний бой? У кого какая магия и чем из моего арсенала ее лучше нейтрализовать. С удовольствием понимаю, что у меня есть что противопоставить каждому из участников.

Первый настоящий вызов настигает меня на втором круге, на самом зрелищном и опасном участке, над черной, холодной гладью Кейры. Трасса здесь проходит в сантиметрах от воды, брызги от впереди идущих ос уже долетают до моего забрала. Впереди меня оса, пилот которой явно считает себя крутым ледяным магом и мастером устрашения. Он не просто едет, он демонстрирует свою силу. И его демонстрация направлена на меня, на новичка, по его мнению. Это неспортивно, но, безусловно, зрелищно. Без предупреждения, без всякой провокации с моей стороны, он атакует. Из-под его задних магических "крыльев" вырывается шквал острых, блестящих в свете прожекторов ледяных игл! Они летят прямо в мою сторону, свистя в воздухе, угрожая пробить колеса или, что гораздо хуже, повредить кристаллы управления, саму осу или меня. Если за чужой аппарат будет отвечать Фиш, он ее брал под свою ответственность, то вот собственную шкурку мне жалко. Я не калечится сюда пришла.

Отточенная в других гонках реакция, заставляет отвечать моментально. Паники нет. Резкий поворот руля в сторону, почти гарантированно приведёт к падению.

Вместо этого посылаю легкий, почти невесомый импульс в левый кристалл управления. Моя оса послушно, изящно уходит вбок, едва заметно смещаясь по траектории, как танцовщица. Ледяные иглы проносятся мимо, шипя и тая в ночном воздухе. Скорость почти не потеряна. Я не отступаю. Наоборот, добавляю газу, демонстрируя, что до этого ехала даже не вполсилы, и присаживаюсь на самый хвост своему обидчику. Буквально дышу ему в спину через забрало. Мой шлем теперь – его главное зеркало заднего вида.

Он бесится, виляет и начинает совершать предсказуемые глупости. А я, наконец, начинаю ловить то особое состояние спортивной злости и выброса адреналина. Продолжаю раздражать гонщика, повиснув у него на хвосте.

Жду. Нужен подходящий момент. Идеальный момент подворачивается на отрезке, где трасса прижимается к земле, и осы вынуждены опускаться, чтобы их колеса, пусть и магически смягченные, почти касались асфальта для лучшего сцепления и контроля. Такой участок появляется сразу после резкого левого поворота под низкой аркой старого склада – короткая прямая перед финальным рывком к тупику между музеем и галереей.

Здесь. Пока ледяной маг сосредоточен на разгоне, набирая максимальную скорость перед финишным рывком второго круга, я действую. Быстро. Точно. Почти ювелирно. Мои пальцы едва касаются кристаллов – это не атака, не выстрел льдом или огнем. Это тонкий, направленный импульс, почти шепот магии. Импульс влаги и холода. Но направлен он не в соперника или в его осу, а в точку на самой кромке трассы, где асфальт встречается с пыльной обочиной. Невозможно заложить крутой поворот на скорости и не зацепить колесами это место.

Эффект от этого действия мгновенный. На темном асфальте, прямо под его несущимся колесом, расцветает небольшой, но коварный участок гладкого, черного льда. Совсем крошечный, размером с ладонь. Но этого достаточно.

Его оса, несущаяся на предельной скорости, касается льда колесом. Сцепление теряется мгновенно, как по маслу. Я вижу, как машина дергается, как пилот в шлеме резко, почти панически дергает руль, пытаясь выровняться. Напрасный порыв. Физика и магия неумолимы. Оса срывается в резкий, неконтролируемый занос, клюет носом, заваливается набок с жутким, режущим уши скрежетом металла об асфальт и, крутясь, как бешеный волчок, вылетает за пределы трассы, в облако пыли и сноп летящих искр. Гонка для моего соперника окончена.

Я проношусь мимо этого хаоса, не снижая скорости, лишь слегка корректирую курс, чтобы избежать летящих обломков. Внутри – не триумф, не ликование, а холодное, расчетливое удовлетворение от выполненной задачи. Минус один. Первая помеха устранена. Теперь дорога чуть свободнее. Теперь на очереди следующие.

Вокруг меня оживляются огненные маги, считая, что я продемонстрировала свою силу и теперь понятны мои слабые места, но у меня и для них припасены козыри в рукаве. То, что сейчас за моей осой тянется ледяной след, не значит ничего. Я девочка многогранная.

После того как я виртуозно выкинула с трассы того наглеца с ледяными иглами, атмосфера вокруг меня меняется ощутимо. Сквозь рев моторов и вой ветра, я чувствую, как взгляды других гонщиков становятся тяжелее, прицельнее. К моей Осе, которая еще минуту назад казалась неуклюжей темной лошадкой, теперь относятся серьезно и с явной настороженностью. Никто больше не пытается откровенно подрезать или кинуть заклинанием в спину.

За моей осой теперь тянется тонкий, едва заметный в свете фар и проекций, ледяной шлейф. Крошечные кристаллики инея, оседающие на асфальт сразу за моими задними магическими «крыльями». Для наблюдателя со стороны это выглядит как мой «автограф», мой стиль. И многие, судя по осторожному расстоянию, которое теперь держат, видимо, решили, что скользкая трасса – это все, на что я способна. Моя единственная фишка.

На третьем круге, на длинной прямой вдоль набережной Кейры со мной равняется один из участников. Его оса – ярко-синяя, с шипами на корпусе – держится наравне, водитель поворачивает голову в шлеме в мою сторону. Я чувствую, как он копит магический заряд, сосредотачиваясь не на дороге впереди, а… на точке перед моим передним колесом. «За друга, что ли, мстит?» – мысленно усмехаюсь я, не отрывая взгляда от трассы. Или просто хочет повторить мой успех?

Он пытается сделать то же самое, что сделала я. Тонкий, направленный импульс холода и влаги бьет в асфальт прямо перед моим колесом. Намерение ясное – создать  собственный ледяной патч, отправить меня в занос.

На самом деле, избежать такого скольжения, особенно на скорости, чертовски сложно. Если только… ты не огненный маг. Внезапно, да? Очень редко встречается сочетание ледяной и огненной магии в одном человеке. Но я полна сюрпризов.

Горячая волна энергии, другая, противоположная льду, устремляется на участок асфальта, куда только что пришелся вражеский импульс холода.

Лед под моим колесом не просто тает, он испаряется крошечным облачком пара. Микровспышка тепла, невидимая глазу, но ощутимая магически. Асфальт под колесом становится сухим и горячим. Моя оса проходит точку потенциального заноса абсолютно ровно, без малейшего срыва.

Я добавляю газу и мчу, уже не скрываясь. Из выхлопных труб моей Осы вырываются короткие, яростные языки настоящего пламени. Оранжево-красные, жаркие, ревущие в такт работе двигателя. Они освещают набережную ярче городских фонарей.

Я уношусь вперед на четвертый круг, оставляя позади синюю осу и ее пилота, который явно не ожидал от меня подобного финта. Люблю удивлять и не люблю вспоминать про цену собственной силы. Лед и пламя. Два полюса в одной руке. Послание для остальных: недооценивать меня – большая ошибка. Игра только начинается.

Следующие несколько кругов проходят без эксцессов. Со мной осторожничают, а я не лезу на рожон, понимая, что все самое интересное ждет впереди.

Несколько задумчивых и слишком самоуверенных конкурентов осторожно подвигаю с трассы порывом ветра, вытащив еще один корень из рукава. Один раз чуть не улетаю сама, проворонив очередной ледяной сюрприз, но успеваю выровнять осу и на последнем круге выбиваюсь в пятерку лидеров.

Чем дальше несется по трассе эта девчонка в кошачьем шлеме, тем сильнее во мне разгорается нездоровый интерес. Кто, демоны забери, она такая? Сильная – это видно по тому, как ее оса слушается малейшего импульса. Гибкая – входит в виражи с балетной точностью. Уверенная – несмотря на первоначальную осторожность, теперь она ведет себя как хозяйка трассы. И при этом… хрупкая, как балерина.

«Ледяной маг», – думаю я, наблюдая, как за ее осой тянется тот самый коварный иней. Но по тому, с каким азартом она режет виражи, этого не скажешь! Обычно ледяные – расчетливые, холодные, как их стихия. А у нее… огонь внутри. Буквально.

И вот – доказательство. Следом за ледяным шлейфом появляются всполохи настоящего пламени. Яркие, оранжево-красные языки, вырывающиеся из выхлопных труб ее рабочей лошадки. Как интересно. До недавнего времени многие были убеждены, что в одном человеке не может стабильно уживаться несколько магических сил высокого уровня. Особенно противоположных! А оказывается – очень даже может! У этой незнакомки – лед, пламя… а сейчас, на крутом подъеме, я замечаю, как ветер буквально подхватывает ее осу, придавая ей дополнительный импульс. Значит, и ветер незнакомке подвластен. И, возможно, еще что-то, чего отсюда, из толпы, не разглядеть.

Девчонка-то уникум! – проскакивает завистливая мысль. Магией Зои был чистый лед. В семьях стихийников так часто бывает: дар переходит от отца, но проявляется у детей в разных аспектах. У нашего отца – стихия ветра, мощная и неукротимая. У меня – пламя, яростное и сокрушающие. Но чтобы все основные стихии собрались в одних руках? Раньше я думал, что подобное бывает лишь в учебниках магии.

Уже на последнем круге становится ясно – девочка-кошка сделает всех. Она вырывается в лидеры, ее маневры безупречны, а комбинации стихий сбивают с толку преследователей. И я… я решаю. Я сделаю ее. Не в плохом смысле. Просто… хочу узнать. Познакомиться. Впервые за несколько лет, отмеченных скукой, цинизмом и семейными дрязгами, у меня возникает чистое, почти юношеское желание подойти и заговорить с девушкой. Хотя бы узнать ее имя. Но, бросив взгляд по сторонам, вижу: не у меня одного глаза горят.

Рядом приосанивается Кир, вытирая пот со лба. Когда гонка заканчивается безоговорочной победой незнакомки, толпа взрывается. К девчонке несутся многие. Кто с поздравлениями, кто с вопросами, кто просто поглазеть. Я автоматически делаю шаг вперед, но… притормаживаю. Даже если она мне чертовски интересна, продираться локтями сквозь эту вонючую, возбужденную толпу? Выкрикивать что-то? Нет. Это не мой стиль. Я не Кир. Чувствую глупое разочарование.

Но вопрос знакомства решается сам собой, причем самым неожиданным и… раздражающим образом. Пока победительница принимает поздравления, к ней пробивается Фиш. Он не просто подходит, он по-свойски хватает ее за талию, легко поднимает, как перышко, и сжимает в своих медвежьих объятиях, кружа на месте! А она… она не сопротивляется. Наоборот! Она радостно вскидывает руки, обвивает его шею и смеется! Искренне, громко. Этот смех режет слух.

Не знаю, что на меня находит. Не знаю, зачем я, как последний долбаный сталкер, отворачиваюсь от Кира, собирающегося отпустить очередной ехидный комментарий, и отправляюсь за ними следом. Толпа постепенно рассасывается, заряженная адреналином, но еще гудящая. Я иду, не спеша, держа дистанцию, руки в карманах кожанки, стараясь выглядеть так, будто просто направляюсь к своей осе. Но взгляд не отрываю от двух фигур, скрывающихся в тени. Ревность? Нет, глупо. Любопытство? Да, черт возьми. Мне понравилась кошечка, которая так и не показала свое лицо. И мне интересно, что связывает ее с Фишем.

– Ты так и будешь ходить в шлеме? – недовольно бухтит Фиш, отстраняясь. – Твое пластиковое кошачье ухо прямо тыкается мне в глаз. Каждый раз, когда поворачиваешь голову.

– Не ври! – парирую я. – Мое ухо не достает до твоего глаза. Ты слишком высокий!

Но я все же слегка отодвигаюсь, чувствуя, как неудобный пластик давит на виски. С Фишем легко. Просто. Многие ошибаются, принимая его постоянное внимание за что-то мужское, но нет. Я знаю его слишком давно. Знаю настоящую причину этой заботы. Я – живое напоминание о его погибшей сестре, которую он не успел спасти, а я… я не смогла помочь. Это тяжелый груз, который мы оба тащим, не разговаривая о нем напрямую. Именно эта история, долгая и изматывающая, привела меня сюда, в Горскейр, в семью Зои. Это все звенья одной цепи.

– Значит, шлем ты не снимешь? Будешь есть прямо в него?

– Пока не могу, – отвечаю я тихо, оглядываясь. Сквозь дымку ночи видны огни трассы, слышен далекий визг тормозов. Слишком много народа вокруг, слишком много глаз. – Вдруг кто-нибудь узнает? Ты же понимаешь, Фиш, чего бы ни случилось с Зои за последние пять лет, все понимают, она не смогла бы переквалифицироваться из балерины в гонщицу. Это не вяжется.

– Ну да, – кивает Фиш, его взгляд скользит по толпе, оценивающе. – Тут может быть кто-то из твоего ближайшего круга. Богатенькие детки любят смотреть гонки. Им острых ощущений не хватает в их золотых клетках.

– Именно. – Я киваю. – Тот рыжий, у которого ты сначала пытался одолжить для меня осу, между прочим, друг моего так называемого брата. Я чуть не сбежала, когда увидела его. Сердце колотилось, как бешеное. Я забыла, что в маске на миг подумала, что попалась.

Фиш поворачивается ко мне, и в его взгляде мелькает сталь. Он явно знает про парня больше, чем кажется на первый взгляд.

– Не переживай. У Энджа нет друзей.

– Элай так не считает, – возражаю я, вспоминая холодную улыбку сводного брата.

– Это проблемы Элая. – Фиш усмехается, коротко и без веселья. Его рука ложится мне на плечо крепко, по-дружески, но с неожиданной силой. – Пошли. Здесь дышать нечем.

Он разворачивается и буквально вталкивает меня в шумный, забитый до отказа бар. Воздух здесь густой от сигаретного дыма, дешевого парфюма и пота. Музыка бьет по ушам, люди кричат, чтобы перекрыть ее. Не то что сесть, даже встать нормально негде. Теснятся со всех сторон, локти, спины, смех, слишком громкий. И совершенно точно, это не то место, где я могу снять свою защитную маску. Риск слишком велик.

Фиш действует как живой таран. Он словно гигантский айсберг, уверенно и без церемоний рассекает толпу. Люди неохотно расступаются перед его широкими плечами. Я держусь за край его куртки, чувствуя, как меня тянут за собой, словно мешок. Мужчина уверенно движется к дальней стене, к неприметной двери, затерявшейся между плакатами с пивом и трешачными неоновыми вывесками. Дверь ведет в подсобку, которую Фиш давно переделал под свой кабинет. Этот бар – его любимое детище. Как и гонки, вот только бар, в отличие от гонок, абсолютно легален. Фиш так и не сказал, откуда он взял на него деньги, хотя я спрашивала не раз. Еще одна тема, о которой мы не говорим.

В небольшом кабинете, заваленном пустыми бутылками и смятыми пивными банками, стопками непонятных бумаг и запчастями от ос, мы одни, поэтому я выдыхаю и стаскиваю шлем. Тяжелый, неудобный пластик оставляет красную полосу на лбу, а волосы слипаются от пота. Воздух здесь спертый, пахнет пылью, старым маслом и чем-то еще – металлическим, острым.

Фиш очень долго на меня смотрит, словно видит призрака. И я знаю какого. Взгляд мужчины скользит по моему лицу, по светлым волосам, по новым чертам, которые бьютимаги вылепили так старательно. Потом он просто кивает, и его голос звучит глухо, как будто из-под земли:

– Копия… Ты очень похожа.

Я опускаю глаза, внезапно заинтересовавшись трещинкой на старом столе.

Фиш дал мне деньги на это преображение, хоть и ругался, считая план безумным. Но после восстановления он меня не видел ни разу.

– Я была в хороших руках, – говорю, пожимая плечами. Звучит деловито, хотя внутри все сжалось. – Да и в целом… у нас с Зои один типаж. Лицо, рост. Это упростило задачу.

В воздухе повисает неловкое молчание. Слишком тяжелая тема для разговора.

Еду приносят прямо сюда, минуя шумный бар. Горячий запах картошки фри и куриных крылышек мгновенно заполняет комнату. Я с жадным наслаждением набрасываюсь на еду. Хрустящая картошка, обжигающе горячие крылышки – не самая полезная пища, но от нее невозможно оторваться. Здесь, в душной подсобке, это кажется единственной настоящей вещью.

– Тебя там вообще не кормят, что ли? – Фиш фыркает, наблюдая, как я ем. Он отодвигает какую-то деталь, чтобы поставить свой кофе.

– Таким – нет, – отрезаю я, даже не глядя на него. Закатываю глаза от удовольствия, макая картошку в кисло-сладкий томатный соус. Он липнет к пальцам. – Рацион другой.

Фиш отпивает глоток кофе, ставит бумажный стаканчик на стол. Взгляд у друга тяжелый.

– Зачем ты все же пришла? – Фиш начинает и замолкает на полуслове. Вижу, как он спотыкается, видимо, не понимая, какое имя выбрать.

– Зои, – говорю я мягко, но настойчиво, смотря ему прямо в глаза. – Теперь я только Зои.

Фиш хмурится, отворачивается к заваленному столу. Берет в руки какой-то гаечный ключ, вертит его. Когда снова говорит, голос звучит глухо.

– Прости… пока не могу называть тебя так.

Я вздыхаю, откладываю крылышко. Понимаю. Очень хорошо понимаю его чувства.

– Тогда пока не называй никак… – отвечаю я тихо. И начинаю рассказывать. Говорю о самом главном, о том, что случилось. О результатах анализов, которые исчезли, как будто их никогда и не было. Мои слова звучат в душном воздухе кабинета, перемешиваясь с запахом еды и масла.

– Меня интересует, кто и зачем мог это сделать. У тебя есть связи, Фиш. Есть возможность узнать. Кто-то очень постарался.

Он слушает, не перебивая. Лицо напряжено.

– Это кто-то из ближайшего круга, – наконец говорит он, постукивая ключом по столу. – Кто-то точно знает, что настоящая Зои не могла вернуться. Но этому человеку… почему-то невыгодно, чтобы всем стало понятно, что ты самозванка. Пока что.

Я киваю. Это логично. Страшно, но логично.

– Я постараюсь. – Он откладывает ключ в сторону и смотрит на меня устало. – Но не обещаю. Узнать непросто.

– Знаю, – отвечаю я. Больше говорить не о чем. Еда внезапно кажется пресной, отставляю в сторону и вытираю руки влажными салфетками. Я натягиваю шлем обратно. Поворачиваюсь к выходу, к тому шуму, что доносится из-за двери. Пора возвращаться и снова становится наследницей, пропавшей пять лет назад.

Иду следом за Фишем и девчонкой в шлеме со смешными ушками. Она смеется, этот легкий, звонкий смех режет слух, а еще кажется… нет не знакомым, но каким-то очень близким, что ли. Но я готов поклясться, я ее раньше не встречал. Такие не забываются, они сразу залезают глубоко под кожу.

 Кошечка виляет обтянутым в черную кожу задом, вызывая иррациональное желание отвесить шлепка, чтобы не вертела им так призывно. У меня какие-то иррационально собственнические чувства, а девчонка позволяет этому амбалу Фишу обнимать себя за плечи, как какую-то трофейную куклу. Каждый их шаг меня бесит все сильнее.

Кажется, ну все же очевидно, кто она для него! Но я, упрямо продолжаю следовать за ними по пятам, сливаясь с тенью у стены. Может быть, девчонка все же снимет свой дурацкий шлем? И под ним окажется самая обычная, невзрачная физиономия? Вот это было бы отлично! Я бы сразу успокоился, развернулся и уехал прочь.

Но нет. Кошечка, черт бы ее побрал, сохраняет свое инкогнито. Фиш открывает дверь в его логово – шумный, душный бар, пропахший дешевым пивом, перегаром и чем-то сладковато-приторным. Заведение принадлежит ему, я знаю. Я тут нечастый гость, и не зря. Место явно не моего уровня – липкие полы, кричащая музыка, толпа, от которой воняет потом и дешевым парфюмом. Иррациональное, почти физическое желание вытащить отсюда девчонку в шлеме сжимает горло. Но она, уверенная и ловкая проходит следом за Фишем, даже не подозревая о моем существовании, и скрывается за захлопнувшимися дверями подсобки.

– Демоны! – ругаюсь сквозь сжатые зубы, с силой пиная ближайшую пустую бутылку. Она с грохотом укатывается под стойку.

“Ну а ты что хотел, идиот?” – мысленно задаю себе вопрос.

Разворачиваюсь и начинаю пробиваться обратно к выходу. Приходится локтями расталкивать потную, галдящую толпу, чувствуя, как ко мне прилипают чужие взгляды.

На улице ночной воздух кажется ледяным после духоты. Но какого-то демона, я не ухожу. Вместо этого перегоняю свою «Осу» ближе к входу, к самому краю тротуара. Упираюсь пятой точкой в бензобак, закуриваю и просто смотрю. Взгляд буравит грязные стеклянные двери бара, за которыми мелькают смутные силуэты. Чего я, вообще, жду? Что она выйдет без шлема? Что Фиш ее выставит? Какого демона я вообще это делаю? Сижу тут, как последний идиот, и пялюсь на дверь подсобки, которую даже не видно из-за толпы. Глупость несусветная. Но что-то мешает мне уйти со своего наблюдательного поста.

Выпуская облачка дыма, я стараюсь хоть как-то оправдать свой идиотизм. Отвожу взгляд от двух не очень трезвых, ярко накрашенных девиц. Они уже минут пять топчутся рядом, то прикуривая, то пытаясь стрельнуть сигарету, но их дешевый парфюм и нагловатые улыбки кричат только об одном – о желании познакомиться. Надоело. Демонстративно отворачиваюсь. Наблюдаю за кипящей ночной жизнью улицы: гул моторов, перебранки у соседнего клуба, смех, сливающийся в один назойливый гомон. Постепенно начинаю успокаиваться. В голове проясняется. Ну, подумаешь, девчонка? Их полно. А эта конкретная уже явно принадлежит Фишу. Я даже не видел ее лица под дурацким кошачьим шлемом. Зачем она мне? Еще одна проблема, которую придется решать? В моей жизни их и так через край – одна внезапно вплывшая «сестренка» чего стоит!

Решительно выкидываю окурок и поворачиваюсь к осе, намереваясь уехать домой. Пора валить отсюда. Но в этот самый момент дверь бара с противным скрипом распахивается, и в рамке появляется хрупкая, затянутая в черную кожу фигурка. Кошечка. И меня снова накрывает волной жара. Все мысли о доме мгновенно испаряются. Стою как вкопанный, рука все еще сжимает холодный металл руля, но желание уехать сходит на нет.

Выхожу из бара Фиша, шум и музыка резко сменяются прохладой ночного воздуха. Направляюсь к своей «Осе», машинально проверяя кристалл управления в кармане куртки. Толпа вокруг гудит, смеется, кто-то орет песню. Я не сразу замечаю опасность в этом хаосе.

На противоположной стороне дороги, в свете уличного фонаря, прислонившись к боку своей мощной осы, стоит Элай. Он смотрит прямо на меня. Сердце делает резкий скачок и камнем падает куда-то в желудок, когда парень, увидев меня, решительно отталкивается от мотоцикла и делает шаг навстречу, прямо через дорогу. Я замираю на месте, как мышь, застигнутая котом в центре комнаты. Бежать? Бесполезно. Он уже здесь. Неужели узнал? Но это же невозможно! Лицо скрыто под шлемом, фигура – самая обычная, худощавая, рост средний. Стандартная девчонка, каких на улицах сотни.

– Привет, – говорит он, и его голос звучит ниже обычного, с какой-то странной, завораживающей хрипотцой. И гораздо доброжелательнее, чем при нашей последней встрече. Да и предпоследней тоже. – Круто гоняешь. Впечатлен, честно.

– Если это был комплимент, то ты сильно не угадал, – вырывается у меня прежде, чем я успеваю сообразить, что парень может узнать меня по голосу. В последний момент успеваю чуть понизить тон.

Но Элай лишь слегка наклоняет голову, его взгляд скользит по моему шлему. На красивом, породистом лице не мелькает ни тени подозрения. Видимо, парень реально не проводит никаких параллелей. Продолжает легкий флирт, как будто разговаривает с кем-то незнакомым. Это меня обескураживает, я сама словно общаюсь с совершенно чужим человеком.

– И почему же комплимент неудачный? – интересуется он, выразительно приподнимая одну бровь.

– Потому что так говорят те, кто каждый раз дико удивляется, что девушка вообще может управлять осой, – отвечаю я, стараясь сохранить этот новый, низкий тембр. – Как будто это что-то из ряда вон. Навык, доступный исключительно сильной половине человечества.

Парень усмехается, коротко и искренне, и я с удивлением вижу на его обычно самоуверенном лице нечто похожее на легкое смущение.

– Меня не удивляет то, что девушка управляет осой, – поправляет он, его взгляд снова ловит мою маску. – Меня впечатлило, как она это делает. Была бы ты парнем, меня бы тоже это впечатлило! Но парня, – он делает паузу, и в его глазах появляется знакомый, игривый огонек. – Парня мне бы не захотелось пригласить на свидание.

Сердце опять ёкает. “О чем он вообще?”

– А меня, стало быть, захотелось? – фыркаю я и указываю пальцем в перчатке на свой шлем. – А вдруг я страшная?

– Ты, однозначно, интересная, – парирует он мгновенно, без малейшей заминки. – Так что? Ты пойдешь со мной на свидание?

– Прости, не получится, – качаю головой, пластиковое ухо шлема колышется.

– Почему? – не отступает он, делая шаг ближе. Теперь я чувствую запах его дорогого одеколона, смешанный с бензином. – У тебя есть парень?

– Нет, – отвечаю почему-то честно и тут же добавляю. – Но у меня есть маска, которую я не хочу снимать. И не уверена, что мотоциклетный шлем – уместный аксессуар для свидания.

Элай усмехается, и в этой усмешке снова появляется та самоуверенность, которая так бесит меня с нашей первой встречи.

– Уверен, ты что-нибудь придумаешь, – говорит он легкомысленно и отступает, к своей блестящей осе. – Завтра. В восемь. В клубе «Облака». Жду.

Он ловко перекидывает ногу через седло, заводит мотор. Рев заглушает на мгновение все остальные звуки. Парень кивает мне напоследок и выруливает на дорогу, растворяясь в потоке машин.

А я стою на тротуаре, как вкопанная. Растерянность накрывает с головой. Я и правда размышляю, как можно бы сходить с ним на свидание, не показав лица. “Я что, запала на парня, чьей сестрой притворяюсь?" Мысль настолько абсурдная и пугающая, что у меня перехватывает дыхание.

Срываюсь с места так резко, что оса чуть не срывается в занос. Я мчусь куда глаза глядят. Около часа плутаю по темным, полупустым улицам Горскейра, где ночные огни мелькают размытыми полосами в мокром асфальте. Ветер пытается пробраться сквозь плотно прилегающий шлем, но в итоге просто хлопает по пластику на щеках. Мне необходимо прийти в себя. Переварить нового Элая, который смотрел без привычной насмешки.

«Зачем я вообще согласилась на свидание с ним?». Мысль не даёт покоя. Это же чистое безумие! Одна ошибка – и все рухнет. Слишком высока вероятность, что он меня узнает, но ничего не могу с собой поделать. Стоит признаться, новый Элай меня зацепил.

Возвращаюсь в район богачей тем же путем, что уезжала – длинными, неосвещенными переулками. Паркую осу в глухом углу одного из дворов, за рядами дорогих, спящих магмобилей. Здесь пахнет мокрой листвой и дорогими ароматизаторами для салона. Быстро, почти механически, снимаю кожаную куртку, шлем, перчатки. Складываю их в потертый рюкзак, который всегда вожу с собой. Из него достаю аккуратно сложенное легкое пальто и туфли на невысоком каблуке – часть униформы Зои. Переодеваюсь прямо в тени кустов, чувствуя, как дрожат пальцы на пуговицах. Вот уже на территорию огромного, погруженного в сон особняка проскальзывает не та оторва в коже, что час назад гоняла на осе, а аккуратная, почти невидимая тень – Зои. Тихая, правильная, не привлекающая внимания.

Крадусь по мокрой дорожке к черному ходу, сердце все еще колотится где-то в горле. Ключ бесшумно поворачивается в замке. Я втискиваюсь в темный коридор, прижимая рюкзак к груди.

И тут меня ослепляет резкий, белый свет фар, врывающийся в окна прихожей. Громкий, знакомый рев мотора разрывает ночную тишину. Это вернулся Элай. Сердце срывается в бешеный галоп, мгновенно вышибая воздух из легких. Бездумно на автомате, я цокаю каблуками по мраморному полу, взлетая вверх по широкой лестнице. Две секунды, и я уже на третьем этаже. Еще рывок и оказываюсь в своей комнате, захлопываю дверь буквально за мгновение до того, как внизу раздается звук открывающейся входной двери и шаги в прихожей. Прислоняюсь спиной к холодной древесине, пытаясь заглушить стук сердца, и слушаю, как шаги парня раздаются из коридора, а потом хлопает дверь. Элай тоже уходит в свою комнату.

Выдыхаю и иду в душ. Переодеваюсь в пижамку, тоже атласную и не очень удобную, но, безусловно, подходящую Зои.

Завтра новый день, и нужно быть свежей, собранной и готовой ко всему. Насколько я знаю, мне предстоит разговор с дедом, поездка за платьями с мамой и свидание на «Облаках» с Элаем. Надо будет расспросить своего братца о семье. Зои он ничего не скажет, а вот таинственной кошке – возможно.

И как все это впихнуть в один день, я не представляю. А еще мне пора бы что-то предпринимать, чтобы найти того, кто пять лет назад отправил Зои в ад. Когда я только все это затевала, мне казалась, как только окажусь в этом доме, среди семьи Зои, все встанет на свои места, а сейчас в растерянности, и не знаю, за что хвататься. Все мои силы уходят, чтобы себя не выдать.

С утра меня ждет традиционный завтрак в кругу семьи. Служанка помогает застегнуть неудобный жакет из тонкой шерсти, и я ловлю свое отражение в зеркале. Совсем другая девушка смотрит на меня. Я собираюсь вниз уже вполне осознанно, четко понимая, какой образ от меня ждут: тихая, воспитанная Зои, вернувшаяся в лоно семьи после долгого отсутствия. Забранные в тугой, безупречный узел волосы, легкий, почти невидимый макияж, брючный костюм пастельно-розового цвета, который кажется мне невыносимо слащавым, и мягкая, ничего не значащая улыбка, заученная до автоматизма.

В просторную столовую с высокими окнами и огромным столом я прихожу одной из первых. Среди молодого поколения – так точно. Воздух пахнет кофе и свежей выпечкой.

Сразу же натыкаюсь на хмурый взгляд деда. Он сидит во главе стола, прямой как палка. Глаза, холодные и пронзительные, неодобрительно буравят меня. В них читается недовольство и жесткое осуждение, еще до того, как он открывает рот.

– Мне доложили, что ты вчера выходила ночью, – бросает он без всяких приветствий, его голос резкий и осуждающий. После эти слов я, видимо, должна смутиться.

Мама, сидящая чуть поодаль, резко вскидывает на меня испуганные глаза. Ее пальцы начинают нервно теребить край белоснежной скатерти, сминая край. Я делаю вид, будто не замечаю ее тревоги, и просто непонимающе смотрю на деда, слегка наклонив голову.

– И? – уточняю я спокойно, только чуть вздернув бровь.

– Возможно, ты слишком долго отсутствовала и забыла правила этого дома, – произносит он медленно, с расстановкой, сурово поджав тонкие губы. Вся его поза кричит о непререкаемом авторитете.

В комнате повисает тишина, слышно, как на подносе, который вносит горничная звякает чашка о блюдце. Я чувствую на себе взгляды родственников. Перед главой рода я не испытываю ни капли пиетета. В таких патриархальных семьях, как эта, слепое подчинение старшему впитывается, кажется, с молоком матери. Я же выросла в глуши, на съемных квартирах и в приютах, где главным правилом было не шуметь после десяти, чтобы не злить соседей. Подобные семейные иерархии мне чужды и смешны.

– Возможно, – начинаю я, мой голос звучит на удивление ровно. – А возможно, мне не тринадцать, и эти правила просто стали… неактуальны? – невозмутимо спрашиваю я, выдерживая его ледяной взгляд. И в гробовой тишине, нарушаемой только нервным шуршанием скатерти, сажусь на свое место. Спина прямая, руки сложены на коленях.

За моей спиной раздается короткий, сдержанный смешок и пара резких, язвительных хлопков. Я даже не оборачиваюсь. Ну конечно же! Элай. Он всегда наслаждается зрелищем, особенно когда под прицелом не он.

– Зои, неважно, сколько тебе лет! – срывается мама, ее голос дрожит. – Ночью ты обязана быть дома! Это вопрос безопасности и… репутации.

– А ему не обязательно? – Я плавно поворачиваю голову и киваю в сторону Элая, который тут же делает вид, что крайне заинтересован содержимым своей кофейной чашки. Уголки его губ все равно подрагивают.

– Он парень, ты девушка, – поясняет дед раздраженно, его пальцы сжимают ручку ножа. – Надеюсь, тебе не надо пояснять, что это значит? – В его вопросе – целый мир презрения и устаревших догм.

Внутри все кипит. Сегодня Зои – не хорошая девочка. Сегодня ей плевать на их правила. Я наклоняюсь вперед, кладу подбородок на сложенные руки и смотрю на деда широко раскрытыми, наигранно-невинными глазами.

– Ну почему же? – говорю я сладким голосом. – С удовольствие послушаю разъяснение. – В моем тоне – вызов. Я вижу, как багровеет его лицо, как наливаются кровью прожилки на висках. Мама тихо ахает. Тишина в столовой становится звенящей.

– Зои, мне не нравится твой тон. – Дед снова поджимает тонкие губы, складывая их в жесткую линию. Его пальцы сжимают край стола, костяшки белеют. – Не заставляй меня думать над применением санкций. Ты прекрасно знаешь, что все делается ради твоей безопасности. – В его голосе – сталь и угроза. Но мне смешно, чем он может угрожать мне?

Мама, сидящая рядом, вздрагивает. Ее глаза, полные тревоги, мечутся между мной и дедом. Отец хмурится, его взгляд прикован к кофейной чашке. Остальные родственники, подходящие к столу, замирают на полпути, как статуи, боясь пошевелиться. Только Элай у окна едва заметно ухмыляется, наслаждаясь зрелищем.

Внутри все закипает. Их «безопасность» – золотая клетка. Их «забота» – контроль. Мне ничего этого не нужно. Я чувствую, как гнев поднимается комом в горле, но голос выходит на удивление ровным, почти ленивым:

– Даже не знаю, про что мне интереснее послушать… – тяну я, намеренно медленно обводя взглядом стол. – Про санкции или про безопасность… – Делаю паузу, давая словам повиснуть в звенящей тишине. – Послушайте, я не делала ничего плохого. Я просто гуляла. Безопасность… контроль… – Мой голос становится язвительнее. – Очень все это помогло пять лет назад, когда послушную девочку Зои похитили прямо из-под носа охраны? Ни ваши связи. – Я киваю в сторону деда. – Ни тотальный контроль над семьей. – Бросаю взгляд на остальных, – не помогли предотвратить трагедию и найти меня… – Голос чуть дрожит на последних словах, но я беру себя в руки. – И вы правда хотите напугать меня санкциями? Что там принято в уважаемых семействах? – Подчеркиваю это слово с легкой издевкой. – Урежете лимит на перстне? Ой! – Демонстративно поднимаю руку, показывая пустой палец. – Кажется, его нет. Запретите выходить из дома совсем? Или… что?

Мои слова производят эффект разорвавшейся бомбы. Дед молчит, но по его лицу, багровеющему от гнева, видно, каких усилий ему это стоит. Элай закатывает глаза, но ухмылка не сходит с его лица. Мать бледнеет так, что кажется, вот-вот упадет в обморок, ее рука сжимает салфетку. Отец резко отодвигает стул, его хмурое лицо становится каменным. Интересно, промолчит или выскажется? От него я еще не получала нотаций. Остальные замершие родственники переглядываются, боясь даже дышать. Воздух густой от напряжения, как перед грозой.

А я просто сижу и жду. Жду, куда качнется маятник. Жду развития событий, готовая ко всему.

Тишину разрезает голос деда. Он говорит медленно, с трудом сдерживая ярость, каждое слово отчеканено и падает, как камень:

– Хорошо, Зои… – Он делает паузу. – Определенная доля правды в твоих словах… есть. – Признание дается ему явно нелегко. – Пожалуй, нам с тобой стоит обсудить твои дальнейшие перспективы в семье. С глазу на глаз. – Он поворачивается к бабушке, которая сидит, затаив дыхание, с блюдцем в дрожащих руках. – Ариана. – Его тон не допускает возражений. – Забронируй нам с Зои завтра столик в «Кристалле». Нам надо… пообщаться. – Он снова смотрит на меня. – В конце концов, у нее скоро церемония по принятию силы рода.

– Но дедушка! – Возмущенный, почти визгливый крик раздается от двери. Это Роуз, ее лицо искажено обидой. – Ты же сказал, что подумаешь, кто будет получать силу рода! Ты говорил, это еще не решено!

Дед даже не поворачивается к ней. Его взгляд все еще прикован ко мне, тяжелый, неумолимый.

– А я подумал, – отвечает он абсолютно невозмутимо, как будто отмахнулся от назойливой мухи. – И решил.

Завтрак заканчивается в тяжелом, гнетущем молчании. Звук ножей и вилок о фарфор кажется неестественно громким. Создается впечатление, что нежнейшими вафлями с креветками в сливочном соусе и ароматным, свежезаваренным кофе наслаждаюсь только я. Каждый кусочек хрустит во рту, соус тает на языке – я ем медленно, с удовольствием, ловя на себе раздраженные взгляды. Ну и еще Элай, пожалуй, получает удовольствие от происходящего. Он лениво ковыряется в еде, но в уголках его губ играет все та же довольная ухмылка. Ему нравится этот спектакль.

Роуз сидит напротив, поджав губы так плотно, что они почти исчезли. Ее лицо, обычно миловидное, теперь напоминает сморщенную куриную попку – надутое и недовольное. Я долго размышляю, сказать ей об этом вслух или нет – зрелище слишком забавное. Ее отец заметно нервничает. Он то и дело косится в сторону деда, поправляет галстук, отпивает глоток воды. Явно хочет что-то сказать, спросить о насчет силы рода, но так и не решается прервать разговор. Страх перед главой семьи сильнее.

Дед все это прекрасно видит. Я замечаю, как его острый взгляд скользит по нервному дяде, по надувшейся Роуз. Но дед делает вид, что душевные терзания определенных членов семьи его не касаются. Спокойно жует, запивает вафли кофе и вполголоса обсуждает с моим отцом последние экономические новости. Доносятся обрывки фраз: «биржевые котировки», «сланцевые месторождения», «контракт с Востоком». Как я понимаю, у них сейчас несколько горячих проектов в нефтяном бизнесе. Мир больших денег и сделок, который мне абсолютно чужд и неинтересен.

Мое терпение заканчивается вместе с завтраком. Откладываю приборы с легким звоном.

– Спасибо, это было восхитительно, – говорю я слишком жизнерадостным тоном и поднимаюсь. – Прошу прощения, покину ваше, безусловно, приятное общество.

Выхожу из столовой. Воздух в коридоре кажется свежее, но, возможно, это просто иллюзия.

Я делаю пару шагов и тут слышу за спиной торопливый, легкий  стук каблуков по паркету. Роуз. Она следует за мной, как тень, но заговорить решается, только когда мы сворачиваем за угол, в более пустой коридор, на расстоянии от столовой. Достаточно, чтобы нас не услышали.

– Считаешь, что если появилась спустя пять лет, то сразу получишь в этой семье все? – выпаливает она с места в карьер. Голос дрожит от сдерживаемой злости.

Я разворачиваюсь к ней медленно и вопросительно вскидываю одну бровь.

– А ты считаешь, что нет? Ведь сила рода изначально должна была перейти мне, – переспрашиваю я нарочито спокойно. Мои руки свободно опущены вдоль тела, поза расслаблена. Контраст с ее напряженной фигурой разительный.

– Я все последние годы пыталась стать идеальной! – почти шипит она, делая шаг вперед. – Я проводила с дедом каждую свободную минуту вместо того, чтобы развлекаться по клубам или встречаться с парнями! Я училась, старалась, а ты… ты просто появилась из ниоткуда! И все теперь должно быть твоим?

Я смотрю на ее разгоряченное лицо, на сжатые кулачки. И улыбаюсь холодно и зло.

– Как было бы хорошо, – говорю тихо, глядя ей прямо в глаза, – если бы я пропала окончательно. Не правда ли, Роуз?

Эффект мгновенный. Роуз резко бледнеет, губы чуть приоткрываются, но слов не находится. Ничего. Только испуг, мелькнувший в глазах, и полное замешательство.

Я выдерживаю паузу, давая возможность переварить сказанное. Потом просто поворачиваюсь к ней спиной, не дожидаясь ответа, которого все равно не будет, и направляюсь по коридору к своей комнате, чувствуя растерянный взгляд у себя в спине.

Не успеваю даже толком перевести дух в тишине своей комнаты, не то что обдумать разговор с Роуз. Только прислоняюсь спиной к прохладной древесине двери, пытаясь унять легкую дрожь в руках, как раздается тихий стук.

– Зои? Можно? – Голос матери звучит неуверенно, почти робко, из-за двери.

Вздыхаю. Что теперь?

– Заходи.

Мать появляется в дверях. Она уже одета для выхода – аккуратное платье, жемчуг, легкий макияж. Улыбается, но в глазах все та же тревожная тень, что была за завтраком.

– Дорогая, не забудь, сегодня по плану у нас выезд по магазинам, – напоминает она, стараясь говорить бодро. – Тебе срочно нужно собрать полноценный гардероб. Конечно, – она машет рукой, словно отмахиваясь от очевидного, – можно было бы просто заказать доставку всего необходимого. Но я подумала… базовые вещи, повседневное, платья – их лучше подобрать лично, вживую, прогуливаясь по магазинам. Увидеть, как сидит, почувствовать ткань… – Она делает паузу, ее взгляд становится мягче, натянуто-искренним. – К тому же… это отличная возможность нам пообщаться, милая. Нам же надо наверстать упущенные пять лет. Восполнить потерянное время.

Она произносит это с такой надеждой, что у меня внутри что-то сжимается. Наверстать не получится. Прошлое всегда остается в прошлом. Его не изменить. И почему она вдруг решила, что священный ритуал примерки шмоток –  идеальный способ восстановить эту связь? Это так… поверхностно. Так ложно. Как будто достаточно нарядить куклу в красивые тряпки, и все будет как раньше. Я смотрю на ее лицо и чувствую лишь тяжелую усталость и раздражение, смешанное с какой-то нелепой жалостью. Возможно, для нее это единственный способ продемонстрировать любовь.

– Хорошо, мама, – говорю я ровным тоном, не позволяя ни одной из этих эмоций просочиться наружу. – Сейчас переоденусь.

Она улыбается, явно довольная моим согласием, и выходит, тихо прикрыв за собой дверь.

Мы встречаемся перед парадным входом ровно через полчаса. Мать уже ждет. Солнце слепит, отражаясь от безупречно отполированного корпуса магмобиля, который мягко подкатывает к парадному входу. Длинный, черный, с тонированными стеклами, он выглядит как бронированный лаковый гроб на колесах. Символ статуса и контроля. Шофер в белых перчатках молча открывает дверь.

Садясь на заднее сиденье, я сразу вдыхаю резковатую смесь абсолютно новой кожи и дорогого, но ненавязчивого ароматизатора с нотками цитруса и амбры. Искусственная свежесть. Кожаный салон. Все безупречно чисто, стерильно.

Мать устраивается рядом, ее поза грациозна и привычна.

– Поехали, – приказывает родительница шоферу, и магиобиль бесшумно трогается с места, приподнимаясь над асфальтом.

Горскейр проплывает за тонированными стеклами, как череда размытых декораций. Мы минуем знакомые районы – сначала чопорные кварталы с особняками, похожими на музеи, за высокими заборами и воротами с камерами. Потом они сменяются более оживленными улицами, где уже есть люди, магазинчики попроще, кафе.

Мать что-то говорит о погоде, о новом бутике, который открылся, о летней коллекции. Я киваю, односложно отвечаю, глядя в окно. Мне неинтересно.

Наконец, мы въезжаем в центр города, на улицу, параллельную пешеходной набережной. Витрины бутиков сверкают, как драгоценные шкатулки: логотипы мировых брендов, замысловатые инсталляции, манекены в нарядах стоимостью с небольшую квартиру. Магмобиль бесшумно причаливает к тротуару у одного из самых внушительных зданий – фасад из темного стекла и полированного камня. Шофер снова появляется у двери.

– Вот мы и приехали, – говорит мать, ее голос звучит чуть оживленнее. В глазах мелькает предвкушающий блеск. Здесь она в своей стихии. Мама поправляет жемчужное ожерелье и с улыбкой замечает: – Готовься примерять, дорогая. Здесь есть все, что нужно для идеального гардероба юной леди. – Она делает ударение на «юной леди», как будто произнося пароль в этот мир глянца и условностей.

Я выхожу на тротуар. Воздух здесь другой. Густой от дорогих духов, пыли и легкой нервозности покупателей.

Длинная, широкая улица, вымощенная гладкой серой брусчаткой, тянется, кажется, до самого горизонта. Это не просто дорога – это символ роскоши. По обеим сторонам – стройные и аккуратно подстриженные деревья. Множество крошечных кофеен с яркими плетеными стульчиками и столиками, вынесенными прямо на тротуар, сверкают завлекательными вывесками. Каждое заведение соревнуется в гостеприимстве с соседними: входы утопают в пышных цветочных композициях – розы, лаванда, незнакомые мне тропические бутоны, взрывающиеся каскадами зелени и цвета. Воздух здесь густой от запаха свежего кофе, дорогой выпечки и цветочного нектара.

Мать ведет меня к одному из сверкающих фасадов. Не к кофейне, конечно. К высоким, безупречно чистым стеклянным дверям дорогого бутика. Они бесшумно раздвигаются перед нами, впуская в мир прохладного воздуха, приглушенной классической музыки и едва уловимого аромата дорогого парфюма и новой кожи.

Внутри – просторно, светло и… пусто. Ни толчеи, ни распродажных стеллажей. Только несколько изящных вешалок с тщательно отобранными вещами, расставленные как произведения искусства. Вежливые консультанты в идеально сидящей униформе – не улыбающиеся навязчиво, но излучающие спокойную, ненавязчивую внимательность. Нас мгновенно окружают. Взгляды профессионально скользят по моей фигуре, оценивая.

– Нужно подобрать базовую капсулу для молодой леди, – начинает мать, ее голос звучит чуть громче, чем обычно, может, от волнения, может, чтобы утвердиться здесь, – Что-то стильное на каждый день. Лён, хлопок, шелк. Сдержанные тона.

Консультанты кивают, их движения отточены. Они уже несут стопки бежевого, белого, цвета морской волны. Мягкие льняные брюки, воздушные блузы, элегантные платья-рубашки. Все выглядит невероятно дорого и… чуждо, но Зои носила бы именно это. Пока я исчезаю просторную, с зеркалами во весь рост и мягким ковровым покрытием примерочную, маму усаживают на низкий, но удивительно удобный диванчик цвета слоновой кости. Кто-то из консультантов ставит перед ней на стеклянный столик высокий, изящный фужер с игристым. Пузырьки весело поднимаются.

– Для вас, мирс, – произносит консультант с легким поклоном. – Пока девушка выбирает.

Я слышу разговор через приоткрытую дверь примерочной. Стою посреди мягкого ковра, держа в руках роскошную льняную блузу. Ткань приятная, но цена на бирке заставляет внутренне содрогнуться.

Бокал игристого в полдень, пока дочь примеряет «базовые» вещи стоимостью в чью-то месячную зарплату. Странные реалии чуждого мне мира. Правильно ли я сделала, что заняла чужое место, пусть и прикрываясь благой целью? Ответа на этот вопрос у меня нет. Дело сделано.

Я примеряю образ идеальной дочери из идеальной семьи, а мама в это время пьет шампанское, играя в идеальную мать, восполняющую потерянные годы среди стеллажей с белийским льном. Глубокая, показная гармония.

Потом, отправив пакеты домой с доставкой, идем в другой бутик, выдержанный в нейтральной цветовой гамме. Здесь консультанты, одетые в серые строгие платья, подбирают деловые костюмы. Мать одобрительно кивает, глядя на моё отражение в тройном зеркале:

– Смотрится солидно, дорогая. – Идеально для встречи с дедом.

Ткань плотная, пиджак слегка сковывает плечи. Я чувствую себя переодетым манекеном, но выгляжу, действительно на все сто.

Следующая точка нашего закупочного марафона – царство блеска и шелка. Бутик с вечерними и коктейльными платьями. Зеркала здесь огромные, обрамленные светодиодными лентами, музыка чуть громче. Консультантки в черных платьях-футлярах носятся с охапками нарядов. Мать, оживившись, выбирает:

– Это для благотворительного бала… А это для коктейля в Клубе… О, а это просто очаровательно!

Платья тяжелые от страз, бисера, кружев. Примерка превращается в бесконечную череду: застегни-расстегни, подними-опусти, покрутись. Каждое платье – очередной слой чужой жизни.

Ограничиться одним бутиком с вечерними платьями не выходит. Одно платье для бала, другое для коктейля, третье «на всякий случай» – и это только начало. Мать входит во вкус, ее глаза блестят. Мы перемещаемся из одного храма моды в другой. Завершаем сбор гардероба уже под вечер. Последний штрих – сумочки и туфли. Бутик аксессуаров пахнет новой кожей и замшей. Я уже механически примеряю туфли на шпильке, чувствуя, как ноет спина, а глаза слипаются от усталости. Выбор бесконечен: клатчи, ридикюли, лодочки, босоножки. Цены кружатся в голове. Мать советуется с консультантом о сочетаемости оттенков кожи.

– Этот бежевый идеален к вашему платью, мирс, а черные лодочки актуальны в любой ситуации.

Когда, наконец, выходим на залитую закатным светом улицу, я едва сдерживаю зевок. Хочется сбежать отсюда побыстрее, к тому же меня ждет одно крайне опасное свидание, к которому еще стоит подготовиться.

А вот мама… Мама кажется счастливой. Она идет легкой походкой, ее лицо сияет улыбкой искреннего, почти девичьего удовлетворения.

– Может, кофе? – уточняет она с надеждой, но я вынуждена ее разочаровать. И так опаздываю.

После моего твердого отказа мамино лицо будто гаснет. Ее улыбка, такая сияющая еще минуту назад, тускнеет. Из светлых, обычно теплых глаз полностью исчезает тот задорный блеск, который я заметила во время шоппинга. Вместо него лишь разочарование и какая-то усталая печаль. И мне становится искренне стыдно. В конечном счете, правда, полчаса меня не спасут. Разве это так уж много? Уступаю. Словно выдавливаю из себя извиняющуюся улыбку и говорю, стараясь сделать голос мягче:

– Хорошо, пошли пить кофе. Но потом, – подчеркиваю я, – мне правда нужно будет убежать.

Ее взгляд сразу цепляется за возможность.

– Куда собираешься? – интересуется она оживляясь.

Я отвожу взгляд, разглядывая вывеску ближайшей кофейни.

– Встречаюсь со старыми друзьями, – отвечаю уклончиво, чувствуя, как легкая ложь щекочет горло. – Мне же нужно как-то возвращаться… к жизни. К нормальной жизни. – Последние слова звучат жестче, чем хотелось.

Мама ловит этот посыл. Ее губы снова чуть сжимаются, но она не сдается.

– Может, все же подумаешь о… о возвращении в балет? – выдает она почти шепотом, как будто боится спугнуть меня. – Ты же так талантлива была…

– Нет, – обрываю я ее резко, категорично. Вижу, как она вздрагивает. Беру себя в руки. – Я не против выпить с тобой кофе. Но только при одном условии. – Смотрю ей прямо в глаза, чтобы она поняла серьезность. – Про балет мы не говорим.

Мама замирает на секунду, потом медленно кивает. Соглашается.

– Хорошо, – тихо говорит она. – Про балет ни слова.

Мы идем в ближайшую красивую кофейню – одну из тех с плетеными стульчиками и столиками под зонтиками, расставленными прямо на тротуаре. Занимаем маленький круглый столик. Воздух наполнен ароматом свежемолотых зерен и сладкой выпечки. Заказ делаем почти молча. Я крепкий американо, она сладкий латте с пенкой.

Официантка приносит мне дымящуюся чашку с черным, крепким напитком и маленькое, но идеальное пирожное: гладкий, темно-коричневый глазированный шар, похожий на трюфель. Разламываю его ложкой – внутри нежнейшее воздушное суфле цвета топленого молока. Маме – аккуратный эклер с блестящей шоколадной глазурью. И только сейчас, когда запах кофе и сладкого ударяет в нос, а желудок предательски урчит, я понимаю, что по-настоящему, голодна. Весь этот день, вся эта игра – они выжали меня досуха. Я набрасываюсь на пирожное, чувствуя, как его сладость и горечь кофе смешиваются на языке. Осталось пережить вечер. Зачем я только согласилась на это нелепое свидание с Элаем. Ведь понятно же, ничего хорошего из этого не выйдет.

Мама держит свое обещание. Ни слова про балет. Вместо этого она увлеченно рассказывает какие-то милые, незначительные эпизоды из жизни Зои. Про ее первый выученный этюд в пять лет, про проказливого котенка, которого подобрали во дворе особняка, про смешной случай в дорогой школе этикета. Иногда я могу поддержать разговор – кивком, коротким «да» или «правда?». Иногда – просто слушаю, подпирая подбородок рукой, стараясь представить ту девочку. Глаза мамы действительно светятся теплом, когда она погружается в эти воспоминания, кажется, молодея на глазах. На мгновение меня пронзает мысль: «Возможно, я слишком строга к ней? Возможно, она и правда не причастна к исчезновению дочери. Искренне искала. Страдала». Мысль неудобная, колючая, и я прогоняю ее, отхлебывая остывший американо.

Час пролетает незаметно. И мне стоит поторопиться, если хочу успеть

– Мам, прости, мне, правда, пора, – говорю я, допивая кофе. Встаю, обхожу столик и целую родительницу в щеку, чувствуя под губами легкий пудровый аромат. Как раз к тротуару подкатывает ее личный магмобиль – темный, бесшумный, с тонированными стеклами. Я помогаю ей собрать пару маленьких пакетиков с аксессуарами, которые она успела купить «про запас».

Сама остаюсь, сообщив маме, что встреча с друзьями у меня тут. Центр города – место прогулок, светских бесед и неторопливых посиделок под зонтиками кофеен. Мама улыбается мне напоследок, и магмобиль бесшумно отъезжает.

Я стою на тротуаре, пока его гладкий корпус не скрывается за поворотом. Тепло встречи мгновенно испаряется. Ловлю первое же свободное такси и уезжаю в другой, не такой благополучный район.

Магмобиль ныряет в поток, увозя меня в совсем непарадный Горскейр. Тут, в крошечной квартирке под самой крышей старого кирпичного дома, хранятся жалкие остатки моей настоящей жизни. Я не помню своих родителей. Только бабушку – ее морщинистые руки, запах ванильных пирогов, вечно пыльный цветочный горшок на единственном маленьком окне, выходящем в мрачный колодец двора. Потом бабушки не стало, а меня отправили в приют. Серая каша, холодные койки, чужие взгляды. А потом… то место. Темное, липкое, которое не хочется вспоминать. Именно там я и познакомилась с настоящей Зои.

А квартирка, так и ждала, когда я вырасту и смогу сюда вернуться.

Правда, ее оккупировал мой дядя – младший бабушкин сын. Одна бы я не справилась. Но у меня уже тогда был Фиш. Сильный, упрямый, умеющий договариваться кулаками или деньгами. С его помощью мы «убедили» дядюшку освободить мою комнатушку.

Поднимаюсь по скрипучим, пахнущим пылью и старостью ступеням на самый верх. Открываю дверь не ключом, а коротким, резким жестом и тихим свистящим заклинанием. Замок щелкает. В этом районе не водятся маги, способные вскрыть подобное заклинание. Не их уровень.

Захожу. Комната маленькая, заставленная старой мебелью: потертый диван, шаткий столик, огромный, темный платяной шкаф, пахнущий нафталином. Пыль серебрится в луче света из окна. Достаю из глубин шкафа простое черное платье без рукавов, с открытыми плечами. По сути, это длинная юбка-труба, которая натягивается выше груди. Платье симпатичное, сидит по фигуре, но рядом с брендовыми шелками и льном из сегодняшних бутиков оно и не висело. Я не хочу, чтобы Элай увидел на мне хоть что-то, что могло бы намекнуть истинное положение вещей. Это платье – из другого мира. Моего мира.

Но тут есть кое-что еще, что мне жизненно необходимо. Достаю коробку с верхней полки. Парик. Черный, с густой челкой и удлиненным каре по плечи – я купила его в прошлом году на вечеринку. И самое главное… Маска. Не простая. Дорогой магический артефакт. Такие носят парни из безумно популярной группы «Ангелы» на своих шоу. Она выглядит как застывшие, мерцающие всполохи огня, покрывающие верхнюю часть лица ото лба до скул. Она не просто скрывает черты – она искажает их, не позволяя разглядеть четкие линии, нос, брови, разрез глаз. При этом смотрится не уродливо, а… стильно, загадочно. Просто кажется, что при каждом повороте головы твой облик скрывают живые языки пламени. Идеально, если хочешь остаться неузнанной. Идеально для сегодняшнего свидания.

Я носила ее несколько недель после того, как над моим лицом поработали бьюти-маги, изменяя внешность.

Быстро переодеваюсь в черное платье, натягиваю парик, поправляя челку перед мутным зеркальцем на шкафу. Последний штрих – аккуратно прикладываю к лицу маску. Кожа под ней слегка холодеет от прикосновения активированной магии. Готова. Теперь Элай не сможет провести параллели со своей недавно воскресшей сестрой.

Поворачиваюсь перед помутневшим от времени зеркалом, поправляя парик. И замираю. На спине, повыше лопатки, из-под простой ткани платья четко проступает бледный, неровный шрам. Длинный, как след от удара хлыста.

Конечно, Элай не в курсе, какие шрамы у его настоящей сестры, но не хотелось бы так по-глупому спалиться. Вдруг Зои окажется рядом с Элаем, например, у бассейна.

Приходится срочно решать проблему. Снимаю с вешалки короткую, поношенную кожаную куртку – легкую, почти невесомую. Накидываю поверх платья. Кожаный воротник прикрывает основание шеи, спина надежно закрыта. Поворачиваюсь перед зеркалом. Хм. Пожалуй, так даже смотрится стильнее. Более дерзко, «по-уличному».

Выхожу из дома, хлопнув дверью. И тут же вспоминаю: поймать магмобиль в этом районе – задача для оптимиста. Приходится топать ногами. Несколько кварталов по серым, местами разбитым тротуарам, мимо обшарпанных фасадов и шумных компаний у подъездов. На остановке общественного транспорта жду десять минут, дыша выхлопами проезжающих грузовых магмобилей. Забиваюсь в полупустой вагон маго-трамвая. Он грохочет, подпрыгивая на стыках рельсов, и почти час тащится через весь город, от промышленных окраин к сияющему центру. Потом еще пятнадцать минут быстрым шагом по нарядным, залитым неоном и светом витрин улицам, к месту, где должен быть вход в «Облака». Точнее, к его подножью – огромной открытой площадке с парковкой для личных магмобилей.

Пока иду, мысленно готовлюсь к тому, что Элай меня не дождался. Я опаздываю минут на двадцать. Сердце колотится от досады и странного страха, что он ушел.

Но когда выхожу на сияющую плитку площадки, над которой, как мираж, парит белоснежное, подсвеченное снизу здание клуба «Облака», я вижу его. Парень стоит у края парковки, прислонившись к борту своего сверкающего магмобиля. В темных широких джинсах и простой черной водолазке, он выглядит потрясающе, но его поза напряжена.

– Думал, ты не придешь, – говорит он, отталкиваясь от лакированного борта. В голосе мелькает тщательно скрываемый укор. Он делает шаг навстречу и вдруг протягивает руку. В пальцах зажат не цветок, а изящная серебристая веточка с хрупким, мерцающим нежным бутоном. – Держи.

Ого! Узнаю. Удивительная разработка агра-магов. Флора-браслет. Бутон можно поставить в крошечную вазочку, где он проживет неделю, а можно обернуть тонкую ножку-стебелек вокруг запястья – и он закрепится, превратившись в изысканный, живой браслет. Что я и делаю, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. Холодок металла и нежное мерцание бутона касаются кожи.

– Прости, – говорю я искренне. – Из некоторых мест очень сложно рассчитать время в пути. Особенно, если ты без своего транспорта. Я решила, что приезжать на свидание на осе… как-то не очень романтично.

Элай смотрит на меня, его взгляд скользит по огненной маске, кожанке, живому браслету. Уголки его губ медленно поднимаются в лукавой, довольной улыбке.

– А у нас свидание? – переспрашивает он, нарочито невинно.

Я чувствую, как мои щеки предательски вспыхивают жаром. К счастью, пламя маски все скрывает.

– А какие варианты? – парирую, стараясь отвечать так же игриво, но голос чуть срывается.

– Никаких, – соглашается он мгновенно, его улыбка становится шире. Он ловит мою руку и уверенно увлекает за собой к центру площадки. Туда, где по белому мрамору стелется густой, переливающийся перламутром искусственный туман. Он поднимается, закручиваясь спиралью вверх до самого парящего здания. Именно отсюда магия и поднимет нас на «Облака».

На открытой площадке перед «Облаками» настоящее столпотворение. Воздух гудит от смеха, громких разговоров и музыки, доносящейся откуда-то сверху. Тут парни с широкими, натянутыми улыбками – из тех, что умеют дружить со всеми полезными людьми сразу. С парой таких Элай даже обменивается коротким дежурным рукопожатием, хотя его собственный взгляд при этом остается отстраненным, холодным, будто скользит по стеклу. Рядом – девушки в платьях, которыебудто сотканы из воздуха и дерзости. Декольте такое глубокое, что кажется, конфуз лишь вопрос времени. Блестящий макияж подчеркивает яркую, хищную красоту.

Взгляды девушек цепляются за нас с нескрываемой, жадной злобой. Хотя, честно говоря, такими же колючими, завистливыми глазами они провожают все пары, направляющиеся к центру площадки. Потому что случайные люди здесь с одной-единственной целью: попасть на «Облака». Закрытый элитный клуб, парящий над городом, доступный лишь для избранных Горскейра. Попасть сюда можно, если только твой род веками вписан в списки элиты, а членство в клубе – твое право по крови. Или… если тебя пригласит один из избранных. Как пригласил меня Элай. Если я попробую вернуться сюда одна – дальше этой площадки меня не пустят. Если речь идет обо мне настоящей. У Зои, конечно, право доступа в Облака есть, как и у Элая. Оно у них в крови.

Мы пробираемся сквозь толпу к самому центру площадки, к месту, где стелется перламутровый туман. Элай уверенно приобнимает меня за талию, его рука теплая и твердая даже через кожанку. Его движение кажется естественным, но я замираю на долю секунды. Ровно столько, чтобы магия телепорта успела сработать.

– Наш первый полет. – Его шепот касается моего уха, теплый и игривый. Я невольно вздрагиваю, кожа под маской горит. Но ответить не успеваю – мир вокруг растворяется в мерцании.

И мы оказываемся в холле клуба. Здесь царит прохлада и тишина, которую нарушает лишь тихий перезвон бокалов и приглушенные голоса. Воздух напоен изысканным ароматом бергамота и чего-то еще – дорогого дерева, наверное. Ни пыли, ни уличного гама, ни запаха бензина. Только кристальная чистота и сдержанная роскошь.

Оглядываюсь, быстро изучая обстановку, и понимаю, что ожидала увидеть нечто… другое. Оглушающую музыку, танцпол, неоновый блеск. Вместо этого – атмосфера дорогого, тихого ресторана. Небольшие столики из темного дерева, уютные диванчики с глубокими сиденьями, на которых полушепотом общаются пары и компании. Все чинно, благопристойно и… пресно. Удивительно спокойно для места с таким названием.

– Пойдем, – говорит Элай. Он ловит мою руку. – Это всего лишь входная зона. Тут неинтересно. Настоящее действие – выше.

И пока он ведет меня сквозь тихий, пахнущий деньгами и бергамотом зал, меня пронзает внезапная мысль: “Парень ни разу не спросил про маску.” Ни слова. Ни удивленного взгляда, ни шутки. Он воспринимает огненную завесу на моем лице… как должное. Как часть меня. Это странно. И немного тревожно. Возможно, он просто настолько привык к странностям элиты, что магическая маска кажется ему нормой?

После откровенно неинтересного, тихого холла Элай легко направляет меня к массивным, белоснежным дверям. Их открывают двое мужчин в безупречных, костюмах цвета лунного серебра. Их лица – маски вежливой отстраненности, взгляды устремлены куда-то вдаль. Проходим мимо них.

И тут… у меня реально перехватывает дыхание. Зал. Он не просто большой. Он огромен. И самое невероятное – под ногами нет привычного пола. Вместо него бескрайнее, глубокое, мерцающее ночное небо. Настоящие, пушистые облака плывут где-то далеко внизу, кажется, будто я стою на краю пропасти, ведущей в космос. А прямо передо мной, в самом центре этого иллюзорного небосвода, висит гигантская, ослепительно сияющая луна.

Сегодня полнолуние, и она светит ослепляюще. Потолка над головой тоже нет. Только бесконечная чернота, усеянная мириадами крошечных, ненастоящих звезд. Иллюзия безграничности заставляет голову слегка кружиться.

– Ничего себе… – вырывается у меня тихий, прерывистый вздох. Я инстинктивно делаю шаг назад, к твердой платформе у входа. – Это… это невероятно. Я чувствую, как будто сейчас упаду.

– Рад, что тебе нравится, – улыбается Элай. Его голос звучит довольно. Но я едва слышу его. Мой взгляд прикован к лунным гнездам. Прозрачные, каплевидные платформы из толстого магического стекла, обрамленные тончайшим серебристым металлом, который поблескивает в лунном свете, парят в пустоте зала. Платформы, некоторые из них уже заняты, парят на разной высоте. Одни почти у наших ног, другие кажутся крошечными где-то в вышине бескрайнего зала. Они не стоят на месте, а медленно, плавно дрейфуют по каким-то неочевидным траекториям. Их движение почти незаметно, если не следить пристально. На каждой платформе есть роскошный полукруглый диван с обивкой из густого синего бархата и низкий столик из темного стекла по центру, и, подозреваю, невидимый барьер по краям, приглушающий звуки и не дающий никому свалиться за борт. В зале полная тишина, как в вакууме. Лишь далекий, едва уловимый гул – наверное, работа магии, поддерживающей все это великолепие.

– Так тихо… – бормочу я.

– Просто, шоу еще не началось, – отвечает Элай.

Рядом с нами, на прочной части пола стоит элегантный серебристый постамент с большим, гладким шаром из молочного кварца. Элай небрежно прикладывает ладонь к шару. Тот вспыхивает изнутри мягким белым светом. И тут же, плавно, бесшумно, как лифт, к краю нашей площадки спускается одно из гнезд. Оно зависает в сантиметре от твердого пола, идеально ровно.

Элай поворачивается ко мне, его улыбка кажется еще шире в лунном свете. Он уверенно протягивает мне руку.

– Доверяешь? – спрашивает он, и в его глазах светятся вызов и азарт. Моя ладонь в его руке кажется внезапно очень маленькой и уязвимой. Шаг на эту прозрачную платформу над бездной кажется прыжком в неизвестность.

Конечно, не доверяю, только вот парню этого знать не стоит, поэтому делаю шаг в неизвестность.

Едва мы ступаем на прозрачную платформу, она плавно взмывает вверх. Ощущаю легкий толчок в животе, как всегда бывает при магии переноса. Мы поднимаемся все выше, пока не занимаем свое место среди других парящих «гнезд». Они медленно дрейфуют вокруг. Загадочные капсулы с переливающимися, словно жидкое серебро, стеклами. Внутри мелькают смутные силуэты, цветные тени, блики – разглядеть людей сквозь искажающую магию стекла невозможно. Лишь намеки на присутствие других. Мы в гуще событий, но в нашем пузыре – абсолютно одни.

Внутри удивительно уютно. Гул толпы снизу и с соседних платформ полностью исчезает, поглощенный невидимым барьером. Остается лишь тихое, едва уловимое гудение самой платформы. Я опускаюсь на мягкий диван с высокой бархатной спинкой цвета ночной сини, и с немым восторгом озираюсь вокруг, пытаясь впитать каждую деталь: облака под ногами, танцующие огоньки, бесконечность над головой. Элай садится напротив, откинувшись на спинку дивана. Парень не мешает, не лезет с разговорами, просто наблюдает за моей реакцией, позволяя насладиться первым, ошеломляющим впечатлением от «Облаков».

– Здесь всегда так?.. – вырывается у меня наконец, прерывистый шепот. Я замираю, разведя руками в бессильном жесте. Слова кажутся картонными, слишком плоскими для этой фантасмагории.

– Впечатляюще? – уточняет Элай. Легкая усмешка трогает уголки его губ. Его пальцы лениво барабанят по бархату дивана.

– Да, – киваю я, переведя взгляд на проплывающее мимо «гнездо», чей стол светится теплым янтарным светом.

– Всегда, – соглашается Элай. – Но этот дизайн – свежий. Ему около года, – продолжает парень. Его голос звучит спокойно, но в нем слышится удовлетворение от моего изумления. – Раньше тут тоже было красиво, но… иначе. Более открыто, меньше приватности. Что ты хочешь съесть? Выпить? – Парень меняет тему так неожиданно, что я теряюсь.

Легким движением руки Элай активирует голографическое меню, парящее над столом. Блюда и напитки мерцают в воздухе, как соблазнительные призраки.

– Закажи на свой вкус! Только не очень крепкое, – рассеянно отмахиваюсь я, поглощённая зрелищем тысяч парящих между гнёздами огоньков. Они мерцают, словно звёзды, запутавшиеся в облаках.

Внутри нашего «гнезда» источником света служит сам стол. Он светится изнутри нежно-голубым, окутывая нас мягким, интимным сиянием. Этот свет отражается в матовых стеклах, создавая ощущение аквариума или космической капсулы. Атмосфера настолько комфортная, что я невольно чувствую, как мышцы плеч и спины расслабляются, напряжение медленно отступает под гипнозом парящего мира.

Два коктейля материализуются прямо на матовой поверхности стола через несколько минут. Широкие бокалы на изящных ножках. Содержание одного теплого, медово-янтарного оттенка с завитком цедры. Второй, который Элай подвигает ко мне ядовито-зеленый. Он густой, непрозрачный, и в его глубине мерцают крошечные, изумрудные искорки, то вспыхивающие, то гаснущие.

Элай берет свой бокал, но его взгляд прикован к моему зеленому сюрпризу. Парень делает небольшой глоток, его глаза не отрываются от меня.

– Попробуй, – говорит он. Голос ровный, но в нем слышится вызов и капля азарта. – Этот коктейль у меня ассоциируется с тобой. Загадочный. Яркий. Непредсказуемый. Мне кажется, тебе понравится. Или как минимум запомнится. – Он слегка приподнимает свой бокал и салютует в мою сторону.

Я осторожно беру холодный, почти ледяной бокал. Подношу ближе, принюхиваясь. Свежий, неожиданный аромат бьет в нос – смесь лайма, мяты и чего-то неуловимого, пряного, дикого. Как тропический лес после ливня. Интригующий. Совсем не тот запах, которого я ожидала от этого кислотного цвета. Осторожно делаю глоток.

Мне действительно нравится. Грейпфрутовая горчинка, зелёное яблоко и яркий, узнаваемый вкус базилика. Свежий, с пузырьками, щекочущими язык. Я делаю еще один глоток.

– Нравится? – спрашивает Элай.

Невольно улыбаюсь, забыв на миг о маске, скрывающей лицо, и киваю.

– Мой – более сладкий и крепкий, – продолжает парень, наблюдая за мной, и протягивает свой бокал. – Хочешь сравнить?

Я медлю секунду, но обхватываю широкий стакан. Мои пальцы ложатся на теплые от его прикосновения места. Подношу к магической маске трубочку, которую только что сжимали его губы. Ощущение странное. Очень личное. Еще не поцелуй, но шаг по направлению к нему.

Сам Элай тянется за моим ядовито-зеленым бокалом. Берет его осторожно. Медленно подносит ко рту мою трубочку, его губы мягко смыкаются вокруг нее. Парень выразительно смотрит на меня. В его глазах смесь вызова и любопытства.

Я в это время пробую янтарный напиток Элая. Он действительно слаще, теплее, с нотками меда и специй, алкоголь чувствуется сильнее. Но дело даже не во вкусе. Есть в этом обмене что-то очень интимное. Косвенное прикосновение. Через соломинки. Через бокалы. Сердце бьется чуть быстрее, хоть это и глупо.

– Я не вижу твоих губ, – говорит Элай. Его голос звучит чуть тише, задумчиво и хрипло. – Но, – он делает паузу, и в его глазах мелькает нечто игривое. – Будто бы чувствую, какие они на вкус. Парень облизывает нижнюю, не отводя взгляда от меня. И это невероятно волнующе. Только маска способна скрыть мои пылающие щеки.

Парень, сидящий напротив просто пугающе красив. Лунный свет скользит по его четкому профилю, подчеркивает скулы, играет в темных глазах. И Элай, кажется, прекрасно знает, какой эффект производит на девушек. И пользуется этим беззастенчиво. Эта легкая улыбка, прищур, замедленные движения – все как оружие, и он применяет его точно.

А я? Я слишком мало имела дела с парнями. Сначала приходилось думать просто о выживании, а потом меня захватила идея мести. Я копалась в информации, строила схемы, репетировала роли… Но вот ирония: план готов, а запускать его не спешу. Застряла в этой опасной игре с людьми, которые, возможно, виновны в смерти настоящей Зои. Сижу тут, пью коктейль с возможным врагом, и позволяю ему смотреть на меня так, будто он читает мои мысли.

И ведь Элай может быть причастным к похищению Зои. Пятнадцать-шестнадцать лет возраст юный, да, но уже сознательный. Вряд ли он мог быть организатором, а вот исполнителем или сообщником – запросто. Эта мысль, как ледяная игла, вонзившаяся под ребра. Когда его улыбка кажется искренней, а взгляд – теплым, игла словно втыкается все глубже.

Я отворачиваюсь, делаю глоток зеленого напитка. Горчинка грейпфрута, кажется, сейчас к месту. Не хочу об этом думать. Но… вычеркнуть его из списка подозреваемых не могу. Подозрительность не дает забыть, кто я и зачем пришла. Даже если с каждой секундой рядом с ним эта правда становится все тяжелее.

Элай усмехается, его взгляд скользит мимо меня к сцене, где уже прозвучали первые ноты странной, гипнотической музыки.

Я жду продолжения, но мое внимание тут же приковывает шоу. На парящую платформу выходят огненные элементали – колышущиеся фигуры из чистого пламени. Один в физической форме молодого мужчины вытягивается в высокий столб, рассыпая искры, как золотой дождь. Другой обвивается вокруг первого, как огненная змея, оставляя в воздухе дымные кольца. От исходящего от них жара воздух над сценой дрожит.

– Провокация – мое второе имя, – отшучиваюсь я автоматически, не отрывая глаз от действа. Две новые фигуры – уже явно женские – извивающиеся потоки пламени, формирующие подобие пылающих платьев – взмывают в воздух. Они кружатся, сплетаются, их одежды вспыхивают ярче, рассыпаются на тысячи летящих огненных бабочек, которые тут же собираются обратно. Красиво и нереально.

– Скажем так, – произносит Элай где-то рядом, его голос звучит натянуто, теряясь в грохоте магических барабанов и шипении пламени.

Я поворачиваюсь. Парень смотрит не на шоу, а куда-то в пустоту перед собой.

– Я слишком хорошо вижу, как власть и деньги меняют людей. – Он делает маленькую паузу, его пальцы барабанят по холодному пластику стола. – Поверь, в моей семье… там хватает разных типажей. Можно рассмотреть все пороки, как в учебнике.

На сцене элементали сталкиваются в вихре огня и света, высекая ослепительные вспышки. Гул толпы нарастает.

– Интересно… – тяну я, пытаясь поймать его взгляд, отыскать в нем хоть какую-то зацепку.

– На самом деле… нет. – Элай мрачнея поворачивается ко мне. В его глазах – только отражение бушующего на сцене пламени.

– И почему же? – не сдаюсь я и наклоняюсь к парню, упираясь локтями на стол. Шум шоу вдруг кажется чуть приглушеннее, будто сцена отодвинулась. – Наверное, ты просто один ребенок в семье… – Делаю небольшую паузу, ловя его реакцию. – Поэтому, знаешь, немного эгоистичен. Может, не осознанно.

– Нет. Не один. – Его ответ звучит сухо, а в глазах мелькает что-то нечитаемое. – А ты? – Спрашивает он, и в голосе снова появляется та знакомая, чуть насмешливая нотка, но теперь она кажется тоньше, как натянутая струна.

Вопрос повисает в воздухе, а я взвешиваю каждое слово, прежде чем ответить. Секунда тянется мучительно долго, пока собираюсь с мыслями.

– Я одна… – начинаю медленно, уставившись на сцену, где огненные тени все еще мелькают в причудливом танце. – Но… Была та, кого я могла бы назвать сестрой.

– Была? – Его голос меняется мгновенно. Вся легкая игривость, все напряжение, что было между нами секунду назад, исчезает.

Я чувствую, как сжимается все внутри, и киваю. Слова тут не нужны. Но цель достигнута, я пробила ледяной панцирь Элая и вижу, как мой ответ отпечатывается на его лице внезапным пониманием. Искры от сцены отражаются в его широких зрачках.

– У меня тоже была… – Элай произносит это так тихо, что слова почти тонут в гуле толпы и остаточном шипении угасающих иллюзий на сцене. Парень не смотрит на меня, его взгляд застыл где-то в пространстве между нашей кабинкой и софитами, освещающими сцену. В голосе Элая звучит тяжесть, которую я знаю слишком хорошо.

Но я жажду этого диалога. Жду с того самого момента, как парень упомянул семью. Поэтому реагирую сразу.

– Что с ней произошло? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Элай медленно поворачивает голову. Его глаза, обычно такие насмешливые, теперь темные и непроницаемые. В них нет ответа, только новый вопрос, брошенный мне как щит:

– А с твоей? – парирует он. Тон ровный, но в нем чувствуется сталь.

Воздух кажется густым и неудобным. Я чувствую, как по спине пробегают мурашки, а настроение резко опускается. – Ничего хорошего… – мрачно отзываюсь. Горло сжимает спазм. Воспоминания, как острые осколки ранят. Впрочем, как всегда.

– Вот и с моей. – Элай делает паузу, будто проверяя вес этих слов. – Но правда, это… – он ищет подходящее выражение, машет рукой, – …не тема для разговора на первом свидании. – В его голосе снова появляется натянутая попытка легкости, но она звучит фальшиво. – Пошли лучше танцевать.

Парень решительно протягивает мне руку. Ладонь открыта, это жест, как попытка примирения. Но, наверное, не со мной, а со своими демонами.

Я на мгновение замираю. Мой взгляд скользит вниз, на его руку, потом обратно на нашу маленькую кабинку. Здесь, высоко над шумящим залом, в полумраке, с мерцающими огоньками подсветки, она вдруг кажется островком спокойствия.

Но парень стоит, ждет. Его рука все еще протянута. В его глазах – вызов и какая-то уязвимость, которую он пытается спрятать. Я вижу и то и другое.

Делаю глубокий вдох, отпуская напряжение в плечах, и протягиваю ладонь.

Его пальцы обхватывают мои – крепко, тепло. И в тот же миг наша кабинка, послушная какому-то невидимому сигналу, начинает плавно, почти бесшумно опускаться, к свету, музыке и толпе танцпола. Островок исчезает, уступая место шуму мира.

Внизу на танцполе царит настоящий хаос – бурлящий муравейник из тел. Народу здесь в несколько раз больше, чем в наших уединённых кабинках наверху. Сотни тел сливаются в единое колышущееся море под разноцветными лучами прожекторов, которые словно танцуют в воздухе. Воздух пропитан густой смесью ароматов духов, пота и электрического напряжения. Грохочущий бит музыки резонирует прямо в груди, заставляя вибрировать пол под ногами, а сердце биться в унисон с ритмом.

Внезапно свет на сцене вспыхивает ярче, фокусируясь на одной точке. На неё выходит златоволосая девушка в струящемся платье, переливающемся, словно крылья стрекозы в лучах заката. Она не просто красива – она буквально излучает свет. Тонкие нити чистого сияния обвивают её руки, вплетаются в волосы, мерцая холодным голубоватым светом. Когда девушка подносит микрофон к губам, зал замирает на едином вдохе. Первая нота – чистая, высокая, ледяная разрезает шум, словно стекло. Девушка не просто поёт, она творит звук, сплетает его из воздуха. Слова на незнакомом языке обволакивают зал, а вокруг певицы начинают материализоваться хрустальные снежинки, кружащиеся в такт мелодии. Свет, касаясь их, преломляется, рассыпая по сцене и первым рядам радужные блики. Магия здесь не просто фон – она становится частью её голоса, холодной и завораживающей.

Элай не произносит ни слова. Он мягко, но настойчиво тянет меня ближе. Рука находит мою талию и осторожно приобнимает, будто спрашивая разрешения. Я не сопротивляюсь. Вместо того чтобы отстраниться, моя свободная рука осторожно ложится ему на плечо, чувствуя под тонкой тканью рубашки напряжение мышц. Наши тела находят идеальную дистанцию – не вплотную, но и не слишком далеко друг от друга. Достаточно, чтобы чувствовать тепло и движение, чтобы ощущать биение сердец.

Мы начинаем двигаться. Сначала неуверенно, подстраиваясь друг под друга. Музыка ритмичная, горячая, контрастирующая с ледяной магией на сцене. Элай ведёт, его шаги увереннее моих. Он чувствует ритм, его тело двигается легко, с какой-то врождённой пластикой. Я следую за ним, стараясь попасть в такт, сосредоточившись на точке, где его ладонь касается моей спины, на тепле его руки в моей.

Постепенно скованность уходит. Мы находим общий ритм. Парень чуть притягивает меня ближе на повороте, ладонь на талии лежит уверенно. Моя рука скользит чуть выше по его плечу, к основанию шеи, чувствуя биение пульса под кожей. Быстрое. Как у меня. Встречаю потемневший взгляд. В его глазах уже нет той тяжёлой тени, что была во время нашего разговора. Сейчас там – искорка, отблеск сцены, а может, что-то ещё. Лёгкая улыбка трогает уголки его губ.

Мы не говорим. Слова тонут в музыке и криках толпы. Но в этом движении, в синхронности наших шагов, в том, как он чуть наклоняет голову, слушая не только музыку, но и меня, в том, как я доверяю его ведению – рождается что-то новое. Лёгкое покалывание где-то под грудью, тепло, разливающееся от точек соприкосновения. Это не страсть, не всепоглощающее чувство. Пока – лишь намёк, робкое любопытство и странное ощущение… правильности. И это пугает. Элай совсем не тот, с кем я хочу чувствовать себя свободно.

– А я ведь даже не знаю, как тебя зовут… – в один момент обескураженно замечает парень.

– Китти, зови меня Китти.

– Кошечка? – хмыкает он. Ну что… тебе подходит.

Остаток вечера проходит так, будто мы с Элаем действительно просто встретились в этом модном клубе. Он постоянно заказывает для меня необычные коктейли. Первый напиток немного пощипывает язык и светится крошечными голубыми искрами, которые гаснут, как только касаются губ. Второй коктейль – густой с бархатным вкусом, его цвет меняется прямо в бокале: от тёмно-синего до янтарного. Я пью маленькими глотками, ощущая лёгкое покалывание в пальцах.

Мы снова идём танцевать. Звучит музыка с мощным битом, который заглушает все мысли. Элай двигается уверенно, привлекая внимание окружающих, а я стараюсь не отставать, просто следуя за ритмом. Чувствую, как вибрирует пол под ногами, а магические шары мигают яркими вспышками. После выступления певицы на сцену выходят ещё две группы. Одна играет громкую музыку с визгом гитар и огненными спецэффектами, другая – мрачную электронику с иллюзиями, которые разыгрывают мини-спектакль.

Я кричу Элаю на ухо, стараясь перекрыть шум:

– Жаль, я надеялась увидеть «Ангелов».

Мне немного обидно. Эти парни с огромными светящимися крыльями за спиной и в магических масках, скрывающих лица, – настоящие звёзды. Говорят, они часто выступают в «Облаках». Их шоу – это что-то невероятное.

– О, ещё одна фанатка? – Элай наклоняется, и в его голосе слышится лёгкая, едва заметная ревность. Он пристально смотрит на меня.

Я резко откидываю волосы со лба и смеюсь чуть громче, чем нужно:

– Не сказала бы! Просто… у них очень зрелищные шоу. А я люблю, когда всё красиво и эффектно. Вот и всё.

Мы больше не говорим о его семье, о его сестре. Словно её никогда не существовало. Когда музыка затихает, свет становится ярче и вечер подходит к концу, Элай предлагает отвезти меня домой, а я внезапно в глубине души понимаю, что не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась.

Именно в этот момент, когда шум стихает, меня накрывает волной жгучего разочарования в себе. Прямо здесь, среди расходящейся толпы, это чувство сдавливает горло. Будто вместо того, чтобы искать виновных в смерти Зои, я просто отлично провела время с её братом. Смеялась, танцевала, пила его необычные коктейли. От этих мыслей становится противно, и я резко отворачиваюсь, делая вид, что поправляю сумку.

Когда спускаемся с «Облаков» на землю, и парень ведет меня к своему магмобилю, называю первую попавшуюся улицу – она не слишком далеко от дома. Элай молча кивает и начинает перебирать светящиеся руны на панели управления магмобиля. Магмобиль плавно едет сквозь ночь, а я смотрю в тёмное окно, чувствуя, как слегка дрожат колени.

До места добираемся неожиданно быстро. Магмобиль бесшумно останавливается у обочины под тусклым светом уличного фонаря. Его свет отбрасывает. Элай выходит, хлопает дверью и обходит капот. Моя ладонь холодеет, когда он открывает мне дверь. Его движение спокойное и почти вежливое. Тёплый воздух из салона сталкивается с ночной прохладой.

Я выхожу из машины, туфли тихо стучат по асфальту. Останавливаюсь совсем близко от него. Замираю. В полумраке замечаю его скулы, ресницы и лёгкое напряжение в уголках губ. Мы так близко друг к другу. Магическая маска – едва заметная дымка – не помешает поцелую. Я это понимаю. Между нами словно повисает тишина, наполненная невысказанными словами.

Парень наклоняется, движение почти незаметное. Его дыхание касается моей кожи. Сердце колотится где-то в горле, стучит громко и настойчиво.

– Пока! – вырывается у меня хриплым шёпотом, прерывая эту напряжённую тишину.

Я делаю резкий шаг назад, чуть не спотыкаясь. Не смотрю на его реакцию. Просто поворачиваюсь и бегу в темноту чужого двора, мимо незнакомых деревьев. Нет уж, я пока не настолько цинична, чтобы целовать Элая. Это подло. По отношению к нему. Ко мне. К Зои.

Около сорока минут я добираюсь до дома, переодетая в вещи Зои. На мне дорогой шёлковый костюм и только сегодня купленные кожаные босоножки. Лицо чистое – никакой сияющей маски. Усталость тяжестью оседает в мышцах.

Вечером в элитных кварталах Горскейра светло, тихо и безлюдно, если бы не долгий и насыщенный день, пожалуй, я бы получала удовольствие от прогулки, но сейчас я мелочно завидую Элаю, который уехал с комфортом. Мне не хватает возможности рассекать на осе. Но богатая наследница влиятельной семьи не может уметь ездить за рулем такого опасного транспорта, как оса. Даже, если эта наследница пропадала пять лет.

У дома я замечаю магмобиль Элая, припаркованный прямо перед воротами, тёмный и блестящий, словно дорогая игрушка в лунном свете. Очевидно, что тот, чьей сестрой я притворяюсь, уже давно дома. Это не удивительно, ехать быстрее, чем идти.

Я стараюсь ступать бесшумно и, надеюсь, никого не встретить на пути. Дом давно спит.

Забываю, как дышать. «Только бы проскочить… Только бы он не вышел…»

Как назло, я натыкаюсь на Элая прямо в холле. Парень стоит со стаканом апельсинового сока и, очевидно, направляется к своей комнате. Он не просто дома – он уже успел принять душ. Тёмные волосы мокрыми прядями падают на лоб, капли воды медленно стекают по шее, по рельефным мышцам груди и пресса до широкой резинки низко сидящих на бедрах штанов. Сверху только полотенце, небрежно накинутое на плечи. От Элая пахнет парфюмированным гелем для душа и чистотой.

Я невольно сглатываю и чувствую, как щёки заливает румянец.

Элай замечает это. Его взгляд скользит по моему лицу и дорогому костюму, а губы растягиваются в знакомой понимающей ухмылке. Я мысленно ругаю себя: «Дура! Прекрати пялиться! Сейчас всё раскроется!»

– Дедушкино терпение испытываешь? – Голос звучит низко и вызывающе небрежно. Элай делает маленький глоток сока, не отрывая от меня взгляда. – Не так ли, сестричка?

Последнее слово он произносит с таким сладким, ядовитым ударением, что сомнений не остаётся: он не верит ни на секунду.

– А ты? – вырывается у меня глупо и хрипло. Больше ничего в голову не приходит.

Не дожидаясь ответа, я резко разворачиваюсь и почти бегу наверх, в свою комнату. Сердце колотится как сумасшедшее. Эта игра дается мне сложнее, чем я рассчитывала.

Захлопнув дверь, я прислоняюсь к ней спиной. Глаза сами находят циферблат часов на тумбочке – без четверти четыре. Голова гудит, мысли расплываются в тумане. Ноги дрожат и подкашиваются от усталости, но я дома и больше никуда не нужно идти, хотя бы в ближайшие несколько часов.

Я осознаю, что за весь день, кроме завтрака съела только кофе с мамой и те волшебные коктейли с Элаем. Живот тихонько, но настойчиво урчит. Хочется хоть что-нибудь съесть… хоть сухарь.

До завтрака ещё четыре часа. Смогу ли я продержаться без еды? Наверное. А вот без сна – сомневаюсь. Я знаю планы на завтрашний день и понимаю, вряд ли мне дадут поспать дольше семи. Сама мысль о будильнике в семь утра заставляет меня застонать. Это будет настоящая пытка.

Кажется, только я погружаюсь в глубокий сон, зарываюсь лицом в подушку, как тут же меня будят. Яркий свет бьёт в глаза, за окном холодное серое утро. И в моей комнате – посторонние люди.

Мама стоит у кровати с чашкой горячего кофе. Его терпкий аромат смешивается с её духами. Рядом служанка уже вовсю работает: со звоном колец раздвигает тяжёлые шторы, впуская тусклый свет. Комната наполняется тенями и танцующими в лучах пылинками.

– Зои, проспала! – голос мамы резкий, деловой, без намёка на утреннюю нежность. Она ставит чашку на тумбочку, и кофе немного расплёскивается. – Быстро в душ и собираться. У нас нет времени на раскачку.

Со стоном, я поднимаюсь. Ноги ватные, голова тяжёлая. Плетусь в ванную, чувствуя холод пола босыми ступнями. Горячая вода в душе немного прогоняет остатки сна.

Когда я выхожу, завернувшись в пушистый халат, меня уже ждёт бьютимаг. У туалетного столика сидит девушка лет двадцати пяти с ярко-рыжими волосами, собранными в небрежный высокий хвост. Её глаза подведены мерцающей синей линией, и она внимательно меня изучает. На столе перед ней – тонкие светящиеся стилусы, похожие на волшебные палочки, и хрустальные флакончики с переливами разноцветных туманов – магических пигментов. Она улыбается профессиональной улыбкой и жестом приглашает сесть.

Её пальцы в тонких перчатках, похожих на паутину, двигаются быстро и уверенно. Один стилус с нежно-розовым сиянием касается моих губ. Я чувствую лёгкое тёплое покалывание. Пигмент струится по контуру, делая губы полнее и сочнее, придавая им объем и более яркий цвет, будто я только что их слегка прикусила.

Затем она берёт другой стилус с фиолетовым свечением. Лёгкие точные движения вдоль линии ресниц, и мои глаза кажутся больше, глубже и выразительнее. Ресницы выглядят в два раза длиннее и гуще, а во внешних уголках глаз появляется едва заметная дымка, добавляющая загадочности. Она не просто подчёркивает – она усиливает то, что есть, делая взгляд притягательным с помощью магии. Румянец на скулы ложится не пудрой, а лёгким облачком персикового тумана из хрустального флакона, создавая ощущение естественного румянца от мороза.

Рядом Мари, мамина личная горничная, отпаривает платье. Оно висит на плечиках – длинное, струящееся, приглушённого сиреневого оттенка. К нему прилагается короткий приталенный жакет, расшитый сложным серебряным узором, и крошечная сумочка-клатч с таким же шитьём.

Мама не сидит на месте. Она ходит вокруг, поправляя складки на платье, которое держит Мари.

– Помни, держи спину прямо, – напоминает она, глядя на мои плечи. – Говори, только когда тебя спрашивают. Дед не терпит болтовни за столом. Смотри ему в глаза, когда отвечаешь, но не пялься. И, ради всего, святого, не перебивай его.

Её советы сыплются один за другим. У мамы всегда есть инструкция на любой случай.

Когда бьютимаг делает последний штрих – капает прозрачный блеск с золотыми искрами на губы, мама подходит ближе и критически осматривает меня с головы до ног. Её взгляд на секунду задерживается на моих губах, потом на глазах, и я замечаю едва заметный кивок одобрения.

– Тебя отвезёт мой водитель, – замечает она, стряхивая невидимую соринку на рукаве моего жакета.

– Я думала, мы с дедом поедем вместе, – говорю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Нет, моя дорогая. – Мама качает головой, её тон становится ледяным. – Это завтрак, а не совместная прогулка. Ты прибудешь отдельно. Как взрослая. И пожалуйста, – она смотрит мне прямо в глаза, – не опозорь меня сегодня.

Она уходит, оставив после себя шлейф дорогих духов и тяжёлое молчание. Такой я еще ее не видела. Обычно она словно слегка смущена. А сегодня… это что-то новенькое. Похоже, моя аудиенция у деда ее очень взволновала. Не зря. Сильно сомневаюсь, что я смогу действовать строго по протоколу.

Глаза в зеркале смотрят на меня уверенно, а губы сияют, внутри всё сжимается от страха.

Магмобиль стоит у подъезда, чёрный и блестящий, хищный. Водитель открывает передо мной дверь, и я сажусь на заднее сиденье. Сразу же чувствую знакомый запах: дорогая кожа, едва уловимый аромат мужского парфюма и что-то ещё, едва заметное… Это тот самый магмобиль, в котором вчера катал меня Элай. Значит, это не его личная машина, а семейный транспорт. Теперь каждая деталь салона напоминает о вчерашнем вечере.

Не могу понять, что именно творится у меня внутри. Смущение? Укол боли из-за того, что вчерашний вечер был ложью? Или желание повторить? Но одно я знаю точно: я рада, что села сзади. Здесь темнее, можно прижаться к холодному стеклу и смотреть в окно, отгородившись от навязчивых воспоминаний: его смех, блики неоновых вывесок в его глазах, тепло его руки на моей талии во время танца…

Дорога занимает почти полчаса. Город за окном совсем не похож на тот, к которому я привыкла. Это Старый Горскейр. Улицы здесь широкие и пустынные по утрам. Мимо проносятся трёхэтажные особняки с белыми колоннами и высокими полукруглыми окнами, в которых отражается бледное небо. Тротуары вымощены тёмной, отполированной временем брусчаткой. Кованые фонари, похожие на застывших стражей, ещё горят тусклым жёлтым светом. Аристократы неспешно прогуливаются вдоль набережной, наслаждаясь праздностью.

Это совершенно другой мир. Чужой. Не тот, к которому я привыкла, но именно в таком мире родилась и выросла Зои. До того момента, как судьба свела нас вместе за высокими каменными стенами закрытой лечебницы для «особых» подростков с поломанной магией. Там над тщательно отобранными жертвами ставили эксперименты, как над лабораторными крысами. В лечебнице были в основном сироты, те, кого никогда не будут искать. Такие, как я. Зои не должна была там оказаться и, совершенно точно, у нее не было шанса выжить. Хотя видят боги, я сделала все возможное.

До сих пор сжимается желудок, когда всплывают обрывки воспоминаний об этом месте. Холодный остров, отрезанный от мира свинцовыми волнами. Серые стены палат. Гулкие коридоры. Запах антисептика, смешанный со страхом. Я надеюсь, что монстры в белых халатах, уже пойманы магстражами. Но я неспособна это проконтролировать. Это не в моих силах. Зато я могу отомстить за безымянную для всего мира девочку, которая не выжила в этом аду, чьё лицо до сих пор иногда приходит ко мне во сне… Это единственная причина, по которой я здесь, в этой роскошной ловушке, дышу этим воздухом. Поддавшись очарованию и лоску мира элиты Горскейра, легко забыть, почему я здесь очутилась. Стать одной из них и сделать вид, будто Зои и не было. Нельзя допустить подобного. Надо просто чаще возвращаться в прошлое, чтобы вновь пережить отчаяние и боль, которые многим из нас стоили жизни.

В уголках глаз предательски щиплет. Горячие, едкие слёзы, которые грозят испортить тщательно наложенный макияж. Я резко смахиваю их кончиками пальцев. Сейчас не время. Глава рода, к которому я еду на встречу совершенно не тот, перед кем стоит демонстрировать слабость.

Магмобиль плавно останавливается на тёмной брусчатке прямо перед рестораном «Кристалл». Здание занимает целый трёхэтажный особняк, который больше похож на музей. Первый этаж выстроен из массивных каменных блоков, а два верхних украшены светлой штукатуркой с замысловатой лепниной: завитками, гирляндами и изображениями мифических птиц. Парадный вход обрамляют высокие колонны с позолоченными капителями. Всё это выглядит очень помпезно и дорого.

Водитель быстро появляется у моей двери, открывает её и почтительно подаёт руку в безупречно белых перчатках. Я слегка опираюсь и выхожу. Сразу чувствую прохладный ветер с реки Кейры. Ресторан стоит на Центральной набережной. В воздухе чувствуется влага, где-то внизу слышен тихий шум воды. Из огромных полукруглых окон должен открываться прекрасный вид на реку.

Прохожу через высокий портал в холл. Внутри тепло, пахнет дорогой древесиной и цветами. Подхожу к стойке из тёмного полированного дерева, где сидит строго одетая администратор, и стараюсь держать спину прямо.

– Столик на десять для семьи лэ Атерн, – говорю я, стараясь, чтобы голос предательски не дрогнул. – Проводите, пожалуйста.

– Конечно, мирс, – отвечает она с вежливой улыбкой и делает лёгкий поклон.

Не успеваю сделать и шага, как сзади бесшумно появляется швейцар в ливрее. Он ловко принимает мой плащ, его движения отточенные, будто отработанные тысячи раз. Без тяжёлой ткани я чувствую себя легче, но немного уязвимее в нарядном платье. Администратор жестом приглашает следовать за ней.

Мы идём по просторному холлу. Под ногами – толстый узорчатый ковёр с глубоким ворсом, заглушающим шаги. По бокам стоят постаменты с дорогими абстрактными скульптурами из чёрного камня и светлого мрамора. Они похожи на застывшие волны или странных существ. Над головой висят огромные хрустальные люстры, их подвески тихо позвякивают от малейшего движения воздуха и отбрасывают на стены и потолок радужные блики. Тишина здесь гулкая, её нарушает только хрустальный перезвон и наши шаги, которые поглощает ковёр.

Администратор ведёт меня к широкой мраморной лестнице с коваными перилами. Мы поднимаемся на второй этаж и оказываемся в просторном зале ресторана. Здесь царит сдержанная тишина, которую прерывает только звон приборов и негромкие деловые разговоры. Стены обтянуты бордовым шёлком, на полу – роскошные ковры с восточными узорами. Столики расставлены далеко друг от друга, каждый под своей небольшой хрустальной люстрой. На столах – идеально накрахмаленные скатерти, тяжёлое серебро и тонкий фарфор с позолотой. Это место для важных встреч и демонстрации статуса.

В зале немного посетителей, занято всего несколько столиков. Наш стоит у огромного окна. Администратор подводит меня к нему.

Из окна открывается потрясающий вид. Внизу – тёмные воды Кейры, медленно текущие под утренним небом. А на другом берегу – Новый Горскейр. Совсем другой мир: высотные здания со стеклянными фасадами, сверкающие неоновые вывески, летающие магмобили на разных уровнях, дымок от заводских труб на горизонте. Это окно словно портал из застывшего прошлого Старого Города в бурлящую, не всегда красивую, но настоящую реальность. Я стою и смотрю, чувствуя, как внутри всё сжимается от контраста и от мысли о предстоящей встрече.

Усаживаюсь в мягкое кожаное кресло возле нашего столика. Кресло удобное, но я сижу на самом краю, стараясь держать спину прямо. Мой взгляд снова устремляется к окну. Из-за рваных серых туч наконец-то появляется солнце. Его лучи бросают длинные блики на тёмные воды Кейры. Наблюдаю, как свет играет на волнах, создавая причудливые узоры.

Климат в Горскейре непредсказуем, как настроение капризной девицы. Утром небо хмурое, к полудню вдруг выглядывает солнце, а к вечеру может начаться такой ливень, что всё смоет на своём пути. И так постоянно! Ливни здесь – частые гости, как и густой туман по утрам или резкий, холодный ветер с реки. Без зонта и тёплого плаща лучше не выходить на улицу – промокнешь за считаные секунды, если нет личного водителя и магмобиля.

Я приехала на пятнадцать минут раньше. Дедушка ещё не пришёл. Мама с утра сказала: «Не заставляй ждать главу рода. Лучше подожди сама – это знак уважения». Мне, честно говоря, всё равно. Сидеть в удобном кресле с видом на реку и Новый Горскейр – не самое тяжёлое занятие. Но внутри всё равно что-то тревожно покалывает.

Дедушка появляется ровно в десять. Он всегда пунктуален – считает это признаком хорошего тона.

Дверь из холла открывается, и глава рода лэ Артен входит в зал. Его сопровождает помощник Нолан – мужчина с таким невыразительным лицом, что ему может быть и двадцать восемь, и сорок. Сегодня на нём идеально сидящий серый костюм. За ними следует администратор. Посетители бросают взгляды в их сторону, но быстро отворачиваются.

Я невольно напрягаюсь, пальцы сжимают ручку кресла. Но Нолан не садится с нами. Он лишь уважительно кивает дедушке, едва заметно мне и направляется к столику неподалёку. Его задача – наблюдать и быть наготове, не мешая «частному» разговору, хотя слово «частный» здесь звучит иронично.

Дедушка подходит к столу. Он, как всегда, выглядит свежим и подтянутым. На лице почти нет морщин, причёска безупречна. На главе белоснежная рубашка с идеально отглаженными манжетами, тонкий жилет в едва заметную серо-голубую полоску и строгий пиджак цвета мокрого асфальта. На кармане пиджака – старомодные, но явно дорогие золотые карманные часы на витой цепочке. Символ традиций и власти.

– Доброе утро, Зои! – его уверенный голос заполняет пространство вокруг стола. Он произносит моё имя с привычной, немного отстранённой теплотой.

– Доброе утро, гранд мирс, – отвечаю, поднимаясь с кресла для приветствия. – Надеюсь, дорога до ресторана была приятной?

Он отмахивается от формальностей и осматривает накрытый стол.

– До сюда ехать полчаса, – говорит он, усаживаясь в кресло напротив. Его движения плавные и расчётливые. – Ты уже сделала заказ?

Я снова сажусь, стараясь делать это элегантно и бесшумно.

– Нет, – отвечаю я – Ждала вас.

– Тогда рекомендую омлет с овощами и рикотники со свежими ягодами. Здесь их готовят умопомрачительно.

Не могу сказать, что хочу омлет или рикотники, но из вежливости соглашаюсь. В дополнение заказываю черный кофе и свежевыжатый сок. И с неудовольствием замечаю, что дед заказ себе овсяную кашу с изюмом и печеными яблоками. Ту, которую хотела заказать себе я!

Пока мы ждём заказ, дед потягивает ледяную воду из хрустального бокала. Он начинает разговор – лёгкий, непринуждённый, будто мы старые знакомые. Жалуется на погоду в Горскейре: утреннее солнце уже сменилось низкими свинцовыми тучами за окном. Рассказывает, как хотел бы уехать на пару недель в солнечное Монарко, но не может.

– В нашей семье, – вздыхает он, отставляя бокал, – просто нет человека, на которого можно было бы переложить обязанности главы, хотя бы на время. Увы.

Его тон звучит почти с сожалением, но я знаю – это просто констатация факта, не жалоба.

Потом он переходит к предстоящему благотворительному вечеру. Говорит о важности события, о нуждающихся детях, о престиже семьи. Я киваю, поднося к губам стакан воды. Пальцы немного влажные от конденсата. К моему большому облегчению, дед не давит. Ни слова о балете, о моём «возвращении» на сцену – этого я боялась больше всего. Вместо этого он просто поворачивает голову ко мне, его взгляд скользит по моему сиреневому платью.

– Надеюсь, вы с матерью уже выбрали платье для вечера? – спрашивает он.

– Нет ещё. – Я качаю головой, стараясь, чтобы движение выглядело спокойным, не выдавало нервозность. – Не было времени.

Дед издаёт тихий смешок, выдающий недовольство.

– Ролана всегда была слишком… несобранной в таких вещах. Теряет фокус, – он отряхивает крошки с пальцев салфеткой. – Нолан! – его голос тихий, но чёткий, легко перекрывает шум зала.

Помощник мгновенно отрывается от своего магнота – тонкого планшета с матовым экраном, и подходит к нашему столу, застыв в почтительном полупоклоне.

– Гранд мирс?

– На завтра вызови Шарлотту, нашего семейного дизайнера. Зои…– Он кивает в мою сторону, не глядя на меня, – нужно особенное платье. Все должны видеть, что наследница вернулась. И вернулась с триумфом. На кону честь семьи. Зои будут обсуждать все.

Нолан кивает резко и по-деловому. Его пальцы уже бегают по экрану магнота, записывая поручение. Он не спрашивает деталей, не уточняет. Просто выполняет.

– Будет сделано, гранд мирс.

Мы отвлекаемся, потому что к столу подходят официанты. Они несут серебряные поносы с тарелками под блестящими крышками, под которыми спрятаны наши заказы. Аромат тёплого масла, свежей выпечки и кофе наполняет воздух вокруг стола. Мой желудок тихо урчит, но аппетит куда-то пропал.

Я наблюдаю, как официанты ловко расставляют тарелки, снимают крышки. И понимаю: весь этот разговор – про погоду, Монарко, благотворительность, даже про платье – это просто фон. Вежливое вступление. Серьёзные темы, ради которых дед устроил этот завтрак, он ещё даже не начал обсуждать. Настоящий разговор ждёт своего часа, как грозовая туча за окном. И тогда станет ясно, зачем я здесь на самом деле.

Именно поэтому кусок не лезет в горло, но я заставляю себя есть, чтобы не выдать волнение.

– Итак, Зои. Ты ведь помнишь, что с тобой произошло за эти пять лет? – спрашивает он, не отрываясь от завтрака.

Замираю с чашкой кофе, которую не донесла до рта, и взвешиваю. Пожалуй, немного откровенности не помешает.

– Не все, но значительно больше, чем говорю.

Дед откладывает серебряные столовые приборы в сторону. Его пальцы обхватывают основание хрустального бокала, но он не пьёт. Просто держит. В нашем уголке ресторана становится тихо, только приглушённые звуки зала долетают до нас.

– Как интересно, – произносит он наконец, растягивая слова. Взгляд холодных ясных глаз останавливается на мне. – Хочешь рассказать?

 Я чувствую, как по спине пробегает холодок, но внутри только пустота и решимость. Притворяться бесполезно.

– Не хочу, – отвечаю я тихо, но чётко, не отводя взгляда. Я не собираю врать в этом вопросе. – Но расскажу.

Дед медленно кивает, словно это именно тот ответ, которого он ждал. Его взгляд становится ещё более пристальным.

– Почему именно мне? – Он делает короткую паузу. – А не матери?

Я опускаю глаза на свою тарелку. Потом снова смотрю на него.

– А вы как думаете? – отвечаю я, стараясь сдержать вызов в голосе. – Маме будет спокойнее, если она не будет ничего знать.

Уголки его губ едва заметно дёргаются – не то улыбка, не то нет. Но глаза не смеются. Дед внимательно изучает меня, вглядывается в каждую черточку, запоминает каждую реакцию. Словно видит впервые. Словно пытается найти в моём лице кого-то знакомого и не находит.

– Ты сильно изменилась, Зои, – произносит он наконец, и в его голосе слышится что-то неуловимое – может, растерянность, а может, просто констатация факта. – Иногда мне кажется, я совсем тебя не знаю.

В ушах шумит, но я заставляю себя не моргать. Это моя правда. Правда, которую я несу за нас обеих. Себя и Зои.

– А вы и не знаете, – вырывается у меня, и голос звучит тише, но твёрже, чем я ожидала. – Никто из вас не знает…

Дед замирает. Его пальцы крепче сжимают бокал. Его взгляд пронзительный, он словно пытается заглянуть в душу, но я не боюсь.

Потому что нельзя пережить то, что пережили мы, и остаться прежними. Нельзя пройти через тот кошмар с каменными стенами, болью и страхом и не измениться до неузнаваемости. Это моё единственное надёжное прикрытие. Самая чистая правда во всей этой лжи.

И Зои… если бы она выжила… она бы тоже изменилась. И он бы тоже её не узнал.

Мой рассказ – это переплетение историй Зои и моих собственных, самых тяжёлых воспоминаний. Я стараюсь аккуратно соединять их, как нити в узоре, чтобы не порвать. Моя магия всегда была своенравной и непредсказуемой: вспыхивала в неподходящие моменты и исчезала, когда была нужнее всего. Поэтому, когда в наш приют приехали сотрудники из того самого медицинского учреждения для одарённых, меня забрали без долгих раздумий. Проще было избавиться от проблемного ребёнка.

Я всё ещё хочу верить, что это произошло не специально. Что воспитатели и руководство приюта действительно не знали об ужасах Оушш-Холла. Что они думали, будто отправляют меня в какое-то строгое, но лечебное место. Так думать легче.

Зои попала туда иначе. Её не отдали – её похитили. Схватили по дороге из школы. Именно эту версию я сейчас рассказываю деду. Мой голос звучит ровно, почти равнодушно, ведь я говорю о чужой жизни, выдавая ее за свою.

– Меня должен был встретить водитель, как обычно. – начинаю я, глядя мимо плеча деда на темнеющую за окном воду Кейры. – Но до машины я так и не дошла.

Дед сидит неподвижно, сложив пальцы домиком перед лицом. Он не перебивает.

– Почему? – его вопрос звучит тихо, но чётко.

Я делаю небольшую паузу, будто собираясь с мыслями и с памятью, которая на самом деле не совсем моя.

– Причин две. Первая, в тот день наш основной водитель отвозил маму. И за мной приехал другой.

– Мой. Его проверили не единожды, до его магмобиля ты не дошла. Он ни причем.

– Возможно, но раньше я с ним не ездила, и он припарковался не там, где обычно ждал меня Контор. Я пошла не в ту сторону.

– Но он тоже стоял у забора школы. Неужели это сыграло ключевую роль?

– Сложно сказать спустя годы. У меня на выходе сильно закружилась голова, – говорю я тихо. – Прямо у школьных ворот. Всё поплыло перед глазами. Меня кто-то поддержал под руку… кто-то знакомый, иначе он не смог бы оказаться на территории школы. – А очнулась я… – Я специально делаю паузу, будто мне тяжело говорить. – Я уже была в Оушш-Холле.

На лбу деда появляется лёгкая морщинка. Он медленно опускает руки на стол.

– Оушш-Холл, – повторяет он, медленно произнося каждое слово. Его голос не выдаёт эмоций, но атмосфера в комнате меняется, становится напряжённой.

– Это место, – говорю я чётко, старательно проговаривая каждое слово, – куда вам никогда не захочется попасть. Ни при каких обстоятельствах.

Дед погружается в задумчивое молчание. Лёгким движением пальца он подзывает официанта, который тут же появляется рядом с нашим столом. Через пару минут перед дедом стоит чашка горячего чёрного кофе. Его горьковатый аромат разливается в воздухе. Я киваю официанту и показываю, что хочу такой же.

– Я слышал про Оушш-Холл, – медленно произносит гранд мирс, покручивая чашку в руках. Его взгляд становится тяжёлым. – Это было громкое дело. Там проводили ужасные эксперименты над одарёнными детьми. В основном сиротами. – Он делает паузу, внимательно глядя на меня. – Ты говоришь, что была там?

Я пожимаю плечами, стараясь, чтобы это выглядело естественно и даже немного безразлично.

– Но клинику закрыли два года назад. Личности всех спасённых детей установили и задокументировали.

Он молчит и смотрит с ожиданием, пытаясь поймать на лжи.

– А меня не спасли, – тихо отвечаю я, позволяя голосу дрогнуть, и опускаю взгляд в тарелку, будто погружаясь в тяжёлые воспоминания.

– Что ты имеешь в виду? – Его голос становится жёстче.

– Мы жили втроём в одной комнате, – начинаю я тихо, всё ещё не глядя на него. – Кэт – приютская девочка с нестабильным даром. Селест – самая младшая, тоже из приюта. И я. У Селест был реальный шанс на спасение – её искал старший брат, но… – Я замолкаю, прикусывая губу, будто сдерживая эмоции. – Она погибла первой. Когда её брат пришёл в клинику за ответами, она уже была мертва. Я успела передать ему записку. Он, не буду называть его имя, стал действовать осторожнее. Позже устроился разнорабочим, и иногда мы встречались тайком. Он обещал помочь, но спасти всех сразу было невозможно… Тогда Кэт придумала план. Ужасный в своей жестокости.

– Почему ужасный? – глухо спрашивает дед.

– Вы знаете, в чём заключались эксперименты над детьми? Почему нас селили по несколько человек в одну комнату?

Дед молчит. Его лицо становится похожим на восковую маску – ни единой эмоции. Я продолжаю.

– Более сильная магия поглощала более слабую. Постепенно капля за каплей. Именно в этом заключалась суть эксперимента. Они делали этот процесс не только возможным, но и необратимым.

– То есть они превращали вас в подобие вампиров, – произносит он ровным голосом.

– Да. В нашей тройке я оказалась самой сильной. Я боролась, тренировала волю, старалась защитить соседок, но не могла полностью уберечь их… С каждым днём они слабели, а я становилась сильнее. Иногда меня специально отправляли в палаты к более сильным, чтобы они вытягивали мою магию почти до конца. Так наказывали за попытки контролировать процесс. После возвращения в нашу комнату мои соседки слабели ещё быстрее. Наш союз просуществовал дольше всех. Сначала погибла Селест, потом Кэт… Она умирала и понимала, что даже если чудом выберется на свободу, то не сможет восстановиться. Она сама предложила ускорить процесс.

– Что вы сделали? – хрипло спрашивает дед. Его костяшки белеют от того, как крепко он сжимает край стола.

– Я забрала её силу. Всю до последней капли.

– Твоя соседка умерла.

– Да. Смерть зафиксировали. Но тела забирали не врачи. У меня было десять минут, для того чтобы осуществить план. Брат Селест достал мощный обездвиживающий препарат, который скрывал все признаки жизни.

– Ты притворилась мёртвой.

– Да. Сыграла роль трупа Кэт, меня вынесли как тело, и я сбежала. Позже я рассказала всё, что знала, об ужасах Оушш-Холла.

– Но почему мы не узнали об этом? – В голосе деда звучит искреннее недоумение. – Почему никто не связался с нами? С семьёй?

– Потому что я назвалась именем Селестины. У неё был брат, который мог её защитить и спрятать. Который ей верил.

– Но за тобой стояла семья, которая могла тебя защитить, думаю, на порядок лучше! – Дед с трудом сдерживает бессильное раздражение.

– Правда? – Я холодно усмехаюсь и, наконец, поднимаю на него взгляд. В нём нет ни страха, ни уважения – только лёд. – Неужели вы ещё не поняли? Кто-то из нашей семьи отправил меня в Оушш-Холл. Я вернулась с одной целью – выяснить, кто это был.

В глазах деда появляется смятение. Я даю ему время осмыслить ситуацию. Я сказала ему правду. Почти всю. С одним небольшим изменением.

Это Зои пожертвовала жизнью ради моей свободы. И найти того, кто превратил жизнь богатой наследницы в ад, было её последним желанием. Именно оно, а не жажда справедливости, привела меня в эту семью.

Вижу, как под ровным загаром на скулах деда проступает серая бледность. Он отводит взгляд к окну, делает медленный глоток кофе, но рука чуть дрожит, и чашка звенит о блюдце громче, чем нужно. Он упорно пытается держаться бодрячком, выпрямляет спину, поправляет идеальный галстук, но не может скрыть, насколько сильно его зацепил мой рассказ. Воздух между нами сгустился, стал тяжелым и колючим.

– Ты думаешь, тебя похитил кто-то из семьи? – Его голос звучит приглушенно, будто через вату. В нем нет прежней уверенности, только натянутое спокойствие.

Не свожу с него глаз, наблюдаю за реакцией.

– Я не думаю. Я знаю, что меня похитил кто-то из семьи. – Мои слова падают четко и ровно, как камешки в глухой колодец. – И я до сих пор не уверена, что решение рассказать все вам было правильным.

Он медленно моргает, переваривая. Его пальцы сжимают салфетку на столе, сминают ее в тугой комок.

– Считаешь, с похищением могу быть связан я? – В его вопросе слышится не обида, а что-то другое. Осторожность.

Делаю вид, что разглядываю узор на своей чашке, потом поднимаю на него взгляд.

– Сомневаюсь. – Я пожимаю плечами, изображая легкое безразличие. – Поэтому и рассказала именно вам. Вам незачем было меня похищать и пытаться тихо избавиться. В ваших руках вся власть над этой семьёй, а я… просто одна из внуков.

Он замирает на секунду, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то похожее на… понимание? Он сам мысленно приходит к тому же выводу.

– А кому было зачем? – наконец интересуется гранд мирс. Его взгляд становится пристальным, цепким. В моем собеседнике просыпается Глава рода, столкнувшийся с угрозой своей семье.

– Пока не знаю, – признаюсь я твердо. – Но я приложу все усилия, чтобы узнать. Для меня теперь это дело принципа.

Наступает долгая пауза. Дед смотрит в свою чашку, будто в черном кофе ищет ответы. Потом его плечи чуть опускаются, с них будто спадает невидимое напряжение.

– Я помогу тебе, – говорит он спустя какое-то время. Голос тихий, но уже без дрожи. Решительный. – Чем смогу.

Я выдерживаю небольшую паузу, давая его словам повиснуть в воздухе.

– Заманчивое предложение. А можете для начала устроить прием в честь моего возвращения? Большой, громкий, на который придет вся семья.

– Это и так в планах, – признается дед, его пальцы медленно выравнивают смятую салфетку на столе. – Хочешь что-то особенное?

– Хочу правильно расставить акценты, – признаюсь я, обхватив чашку обеими руками, чтобы скрыть дрожь в пальцах.

Какое-то время мы обсуждаем детали. Я предлагаю несколько идей – ничего сложного, просто чтобы посмотреть на его реакцию. Он кивает, вносит свои деловые поправки, его взгляд постепенно теряет растерянность и снова становится острым, расчетливым. Мы договариваемся о дате, о приблизительном списке гостей. Это похоже на планирование военной операции, а не вечеринки.

Когда заканчиваем разговор, Нолан, словно тень следует за нами к выходу.

У самых дверей, прямо на брусчатке, стоит лакированный черный магмобиль. Он длинный, низкий и выглядит откровенно агрессивно, как хищник. Его темные стекла скрывают от случайных свидетелей салон и тех, кто в нем может находиться, а на капоте играют блики от декоративных ламп над входом в ресторан.

Дед останавливается, поправляя пальто. Его водитель уже держит открытой дверцу.

– Подвезти? – предлагает дед.

Я закидываю голову назад, изучая затянутое тучами небо и чувствуя, как холодный порыв ветра треплет непослушные пряди волос, выбившиеся из идеальной прически. – Нет, спасибо, – отказываюсь я, потому что хочу прогуляться.

Дед смотрит на меня с легким недоумением, но кивает.

– Как знаешь. Не простудись. До скорого, Зои.

Он садится в магмобиль, дверца бесшумно закрывается, и транспорт отъезжает почти беззвучно, растворяясь в потоке. Я остаюсь стоять одна под нависшим свинцовым небом, чувствуя, как первые тяжелые капли дождя касаются моего лица.

Горскейр не такой уж и большой город. Если задуматься, мы все ходим по одним и тем же мощёным улочкам, толкаемся в узких переулках, где вечно людно, и пьём кофе в тех же самых модных кафе, где все пытаются выглядеть круче, чем есть на самом деле. Так почему бы мне случайно не встретить её? Не увидеть Кэт, сидящую на одной из лавочек у канала, задумчиво глядящую на воду? Это ведь должно быть проще простого.

А вчера мы так нелепо расстались. Я не узнал, как с ней связаться. Как я мог совершить такую глупость? Моя незнакомка вскружила голову и исчезла, как героиня старой сказки, только в моих руках ничего не осталось на память, кроме воспоминаний.

Чтобы проветрить голову и немного прийти в себя, решаю пройтись пешком. Я встречаюсь Энджелом в одном из кафе на набережной и пока я иду, ловлю себя на том, что разглядываю в толпе каждую девушку. Ищу свою незнакомку, надеясь на случайную встречу, хоть это и глупо.

И тут внезапно замечаю их. На противоположной стороне набережной, прямо у входа в «Кристалл» – тот самый ресторан, где наша семья – частые гости. Дед очень его любит, как и многие аристократы его возраста. Хотя, на мой взгляд, этот ресторан изрядно устарел. Я пытался пару раз донести это до патриарха нашей семьи, но это оказалось бесполезно. Дед не считает нужным меняться и прислушиваться к чьему-то мнению.

Вот и сейчас вижу знакомую фигуру деда в строгом костюме и замираю от неожиданности. Рядом с ним стоит девушка. Дед о чём-то говорит с ней, скупо жестикулируя, а я не могу оторвать взгляд. Сердце пропускает удар, и я не понимаю, что моя незнакомка делает рядом с ним.

А потом девушка поворачивается в мою сторону, и по спине пробегают мурашки. Что за чёрт? Зои.

Морщусь, прищуриваюсь, стараясь рассмотреть её получше сквозь поток магмобилей и пешеходов. Как я мог их перепутать? Сейчас я четко вижу передо мной Зои, точнее, та тварь, которая присвоила себе имя моей сестры.

Внутри всё сжимается от холодной злости. Как я мог перепутать Кэт с ней? Они совершенно разные. Злюсь на себя и пытаюсь найти в лжесестре изъяны. Но это бесполезно. Та, что называет себя Зои, совершенна. У нее светлые длинные волосы и безупречные манеры. Моя незнакомка черноволосая и более резкая! Их нельзя перепутать.

Я стою возле ограждения канала на набережной и наблюдаю. Зои задумчиво провожает взглядом удаляющийся магмобиль деда, поправляет сумку на плече и направляется в другую сторону вдоль набережной. Походка у девушки уверенная. Зои точно знает, куда идёт, и ей нет дела до остального мира.

Без лишних раздумий принимаю решение. Я иду за ней. Держусь на почтительной дистанции, сливаюсь с толпой, прячусь за прохожими. Главное – чтобы самозванка меня не заметила. Интересно, куда это она, такая важная, пешком направилась? У неё явно есть секреты, о которых никто не знает. И я намерен выяснить, что она скрывает.

Девушка двигается легко и непринужденно, словно в удобных кроссовках, а не на шпильках. Длинные, уложенные крупными локонами волосы спускаются ниже талии. Красивая.

Да. Красивая. Лживая. Дрянь!

Разговор с дедом никак не уходит из головы. Бреду по набережной, рассеянно наблюдая за тем, как мимо куда-то спешат люди, и чувствую странное напряжение внутри. Мне непривычно и даже немного страшно от того, сколько всего я ему рассказала. В голове словно туман, мысли двигаются медленно и вязко, будто я только что проснулась после тяжёлого, беспокойного сна.

В груди появляется неприятное чувство: а вдруг дед использовал на мне какое-то зелье правды или артефакт, который заставляет говорить то, что думаешь? Я знаю, магия семьи Зои не связана с ментальным воздействием – они сильны в других областях. Значит, либо я сама поддалась его напору, его проницательному взгляду и давящей атмосфере ресторана… либо ему кто-то помог. Но точно не он сам.

Интересно, а Нолан одарён? Какая у него сила? Он всегда рядом, всегда настороже, его лицо никогда ничего не выражает. Он мог бы незаметно добавить что-то в мой стакан, пока я не видела. А может, он просто сильный менталист. От этой мысли у меня холодеет внутри.

Мне срочно нужно проветриться, прийти в себя. Поэтому я не спешу домой. Вместо этого я бесцельно двигаюсь вдоль Кейры. Воздух влажный и тяжёлый, пахнет приближающейся грозой. Низко нависающие тучи окрашивают всё в свинцово-серые тона. Я глубоко вдыхаю, стараясь прогнать остатки тумана из головы. Мне нужно заново обдумать каждый момент разговора с дедом, каждую его реакцию, каждое слово.

Хорошо, что главную тайну, самое страшное, я ему не рассказала. Не призналась, кто я на самом деле и чью смерть скрываю. А всё остальное… Возможно, это даже к лучшему. Теперь он знает про Оушш-Холл из первых рук. И, похоже, дед теперь на моей стороне – или, по крайней мере, делает такой вид. А это уже сильно упрощает задачу. Врага нужно знать в лицо, но если он сам предлагает помощь – почему бы не воспользоваться? И несмотря на то что я верю в невиновность гранд мирса, не могу записать его в союзники. В моей системе координат, он по-прежнему враг.

Сначала я просто бесцельно брожу вдоль тёмной воды Кейры, слушаю, как ветер свистит в ушах, как плещутся волны о берег. Редкие прохожие спешат укрыться от надвигающейся непогоды. А потом понимание приходит само собой, чёткое и ясное. Я знаю, куда мне нужно направиться. Не домой, в эту роскошную золотую клетку.

Мне нужно в маленькую, пыльную квартиру в старом районе Горскейра. Туда, где последние два года я по крупицам, тщательно собирала информацию о каждом члене семьи Зои. Все их связи, все грешки и тайны – большие и маленькие. Всё, что могло бы указать на того, кто отправил её на смерть.

Пожалуй, пришло время снова перебрать эти файлы. Освежить в памяти их тёмные секреты. Проверить, не пропустила ли я какую-то важную деталь, не упустила ли ниточку, ведущую к предателю. В этой квартире, среди старых бумаг и заметок я чувствую себя в своей стихии – здесь нет притворства и масок, только голые факты и правда.

Я ускоряю шаг, чувствуя, как холодный ветер пронизывает насквозь. В голове постепенно проясняется, мысли становятся четче. А еще я впервые чувствую, что стала ближе к своей цели. Пусть и не намного.

В квартире всё осталось как вчера. Воздух спёртый, пахнет травяными саше и старыми вещами. Повсюду теснота: стопки книг, раскрытые блокноты, пустые чашки. Пыли тоже хватает – тонкий серый налёт покрывает все поверхности, и когда я провожу пальцем по столу, остаётся чёткий след.

Подхожу к стене с уродливым ковром – настоящим пережитком. Оставила его здесь, потому что он идеально скрывает то, что спрятано за ним. Снимаю ковер со стены, и вверх поднимается облачко пыли.

Передо мной висит большая пробковая доска, занимающая почти всю стену. На ней всё, чем я живу последние два года: фотографии членов семьи лэ Атерн, распечатанные на дешёвой бумаге и соединённые красными нитями. Рядом с каждой фотографией – мои заметки, предположения и вырезки из старых газет.

Вот информация о матери Зои, Ролане. Под её улыбающимся лицом написано: «Инфантильна. Слушается деда во всём. Боится его. Единственное увлечение – шопинг и светские сплетни». Вглядываюсь в её глаза на фото. Чем ей могла помешать собственная дочь? По всем моим расчётам – ничем. Она живёт в своём мире, где главное – новые платья и одобрение собственного отца.

А отцу Зои Маркусу лэ Атерну? Иногда он кажется просто дорогой декорацией, которую приставили к матери Зои, когда та достигла брачного возраста. Его фото висит чуть в стороне с пометкой: «Тень. Подчиняется приказам. Никаких собственных амбиций, кроме карьеры в корпорации деда». Его проверяли первым – ничего не нашли.

А вот дядя Эрик… Его фото в центре, обведено несколько раз. Брат матери. Исчезновение Зои могло сыграть ему на руку. Он единственный, чья выгода хоть как-то прослеживается. После исчезновения племянницы его собственная дочь, кузина Зои, становилась главной наследницей родовой магии. Знаю, он этого хотел.

Проблема в том, что пять лет назад к такому же выводу пришли магследователи. Они проверили семью дяди Эрика вдоль и поперёк: допрашивали, проверяли алиби, искали следы магии. И ничего не нашли. Могли ошибиться? Возможно, я не исключаю такой вариант. Но он слишком очевиден.

С остальными ещё больше неясностей. Тётя Марго, у которой в крови алкоголь, а на уме слишком часто меняющиеся любовники. Джоник с отцом, у которых хватает собственных проблем. Элай, который пять лет назад был всего лишь подростком. Раз за разом просматриваю каждую карточку, каждую зацепку, читаю свои старые заметки. И снова тупик. Не могу понять, кому ещё могла помешать тринадцатилетняя девочка?

Не понимала этого, когда только начинала изучать семью Зои по чужим рассказам и газетным статьям. Не понимаю и сейчас, спустя два года слежки и попыток влезть в её шкуру, кажется, ни на шаг не приблизилась к разгадке.

Но теперь всё может измениться. У меня появился союзник, к которому я раньше не обращалась – сам патриарх. С его поддержкой, властью и доступом к информации, которую мне одной никогда не получить… Может быть, наконец, удастся разворошить это осиное гнездо. Заставить кого-то дрогнуть и совершить ошибку.

Ещё какое-то время стою, вглядываясь в информацию на занимающей полстены информационной доске. Медленно вожу пальцами по красным нитям, соединяющим портреты, словно пытаюсь нащупать невидимую связь между ними. Снова и снова прокручиваю в голове всё, что знаю о каждом члене семьи: их привычки, связи, финансовые потоки, даже малейшие странности в поведении в те дни. Но голова гудит, мысли расплываются, и я, наконец, сдаюсь. Ничего нового не приходит в голову – всё так же непонятно, как будто я смотрю на шифр без ключа.

Ближе к вечеру, когда за окном начинает смеркаться, я решаю выйти из своей душной квартиры. Переодеваюсь в удобные потёртые джинсы, простую футболку и надеваю любимую кожаную куртку, которая идеально сидит по фигуре. Куртка старая, потёртая на локтях, но в ней я чувствую себя собой, а не куклой в дорогих нарядах.

Направляюсь в сторону Стрелки – самого оживлённого места на набережной. Днём здесь прогуливаются аристократы, а по вечерам собирается молодёжь и проходят гонки. До Стрелки идти около часа, но погода хорошая – только прохладный ветер с реки, поэтому я решаю прогуляться, чтобы прочистить голову. К тому же стоит заглянуть к Фишу. Вдруг он узнал что-то новое? Если я выясню, кто и как уничтожил образцы моей крови, это будет огромный шаг вперёд.

В полупустом баре меня встречает знакомый запах: старое дерево, чистящее средство для стёкол и лёгкий аромат подгоревшего кофе. Сейчас здесь почти никого нет – народ начнёт собираться ближе к восьми. За стойкой вместо обычного бармена сам Фиш, который протирает бокал тряпкой и что-то недовольно бормочет себе под нос.

Если не знать Фиша, он действительно может напугать. Ему около тридцати, может, чуть меньше. Рост под два метра, плечи такие широкие, что он с трудом проходит в некоторые двери. Мускулатура хорошо развита, и это заметно даже под простой чёрной футболкой. А лицо… Грубые черты, шрам над бровью и вечная трёхдневная щетина создают образ настоящего бандита, отпугивающего неподготовленных посетителей.

– О! – восклицает он, заметив меня, и на секунду замирает, видимо, пытаясь понять, как меня лучше называть. Прошлое имя ему явно привычнее, но я просила его забыть. – Зои… – наконец произносит он. – Тебя искали.

– Да? – удивляюсь я, забираясь на высокий барный стул с потрескавшимся виниловым сиденьем. – И кто же?

Фиш хмурится ещё сильнее, его брови сходятся на переносице. Он отворачивается на секунду, роется под стойкой и протягивает мне сложенный вчетверо листок бумаги.

– Это тот парень… – произносит он настороженно. – Ты понимаешь, что играешь с огнём? Зои, ты или играешь его сестру, или спишь с ним.

– Я с ним не сплю…

– Пока не спишь, – бросает Фиш. – Но парень настроен решительно. Если он тебя раскроет, весь твой тщательно разработанный план покатится в бездну.

– Я все держу под контролем, – упираюсь я, мысленно все же признавая правоту Фиша, но вопреки доводам разума, затормозить не могу.

Я беру записку, разворачиваю её и начинаю читать. К щекам приливает жар, я, действительно, играю с огнем, но все равно пру напролом.

– Зои, ты в курсе, что у тебя на лице такая глупая улыбка, даже зубы сводит? – ворчит Фиш, с натугой перетаскивая тяжёлые ящики под стойкой. Его голос звучит недовольно и грубовато, но сейчас это даже приятно – возвращает меня с небес на землю.

Я машинально хмурюсь, пытаясь стереть это дурацкое выражение лица, но уголки губ предательски ползут вверх, несмотря на все усилия. Снова вспыхиваю и отворачиваюсь, делая вид, что изучаю этикетки на бутылках за стойкой.

– Прости… просто… – начинаю мямлить я, чувствуя себя полной идиоткой. – Элай… он такой… пригласил меня на свидание! Он умеет быть милым! Я веду себя, как дура, да?

Фиш резко выпрямляется, его огромная фигура словно заслоняет весь свет. Мужчина смотрит на меня так, будто я только что заявила, что собираюсь сигануть с крыши небоскрёба без страховки.

– Ты что, совсем с катушек слетела?! – шипит он. – Конечно, ты ведешь себя, как дура. Или заканчивай свою игру прямо сейчас, или прекрати пускать розовые слюни на примитивные подкаты! Нельзя днём притворяться его сестрой, сидеть с ним за одним столом, а по вечерам бегать к нему же на свидания! Надеясь, что маска не позволит тебя узнать! Это не просто глупость – это самоубийство! Ты хоть понимаешь, насколько это опасно? Одно неверное движение, одно случайное слово – и всё полетит к чертям!

Я знаю. Разумом я понимаю каждый довод Фиша. Но стоит только вспомнить улыбку Элая, как он смотрел на меня вчера вечером, и сердце начинает колотиться как сумасшедшее, заглушая все разумные мысли.

– Спали эту записку, – говорю я тихо и протягиваю Фишу сложенный вчетверо листок. Бумага будто обжигает пальцы. – И, если он ещё раз придёт, скажи, что я здесь не появлялась. Хорошо?

– Так будет лучше, Зои. – В голосе Фиша впервые за весь разговор слышится что-то похожее на сочувствие.

– Знаю, – вздыхаю я, чувствуя, как внутри что-то надламывается. – Лучше расскажи, есть ли новости по нашему делу? Что-нибудь выяснил?

– Немного, но есть. – Он понижает голос, хотя в баре по-прежнему пусто. – Я вышел на того, кто устроил диверсию в клинике. Но кто именно его нанял – пока загадка. Никто из твоей новой семьи действовать в открытую не станет, поэтому тут целая цепочка подставных лиц.

– Спасибо, Фиш. – Я искренне киваю, спрыгивая с барного стула. – Правда, спасибо.

– Уже уходишь? – Он смотрит на меня так, будто надеется, что я передумаю.

– Не хочу, чтобы дома начали что-то подозревать. Уже поздно, – отвечаю я, поправляя куртку.

– Ладно. – Он пожимает плечами. – Кстати, завтра на Стрелке будет большая ночная гонка на осах. Будет шумно, людно… Может, придёшь?

Я замираю у двери, взвешивая все «за» и «против». Но очень хочется на пару часов почувствовать себя обычным человеком, а не пешкой в чьей-то игре.

– Подумаю, – наконец решаю я, поворачивая дверную ручку. – Может, и загляну.

Выхожу на улицу, где прохладный ветер треплет волосы. В голове сумбур, сердце всё ещё колотится как бешеное. Элай… расследование… двойная жизнь… Когда это всё закончится?

Дверь бара с громким стуком захлопывается за моей спиной. Я остаюсь одна на вечерних улицах Горскейра, где воздух пропитан запахом влажного асфальта и близкой реки. Закутываюсь в свою старую кожанку, но она не может укрыть меня от внутренней дрожи.

Мысли об Элае заставляют сердце биться неровно, словно оно не может решить – радоваться или тревожиться. Внутри разгорается тёплый огонёк, который тут же гасится холодным душем реальности. Фиш прав – это игра с огнём, где один неверный шаг может стоить слишком дорого.

Ускоряю шаг, двигаясь по булыжным мостовым, освещённым желтоватыми магическими фонарями. Их свет рисует причудливые тени, которые тянутся за мной. В каждой тёмной подворотне чудится движение, каждый шорох заставляет вздрагивать.

Я обязана Зои жизнью. Я должна выяснить, кому в её безупречной семье было выгодно её исчезновение. Но эта двойная жизнь выматывает. А еще мне становится стыдно перед Элаем.

«Неужели одно свидание может так всё изменить?» – думаю я, сжимая кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Эта слабость страшнее любого заговора. Она разъедает меня изнутри, мешает мыслить ясно.

Через неделю приём в честь возвращения Зои. Надеюсь, наш с дедом план сработает. А пока нужно держать лицо, притворяться счастливой наследницей, которой все рады.

Завтра обязательно пойду на гонку. Мне нужно почувствовать скорость, ветер в волосах, который развеет эту кашу из страха и вины в моей голове. Хотя бы на пару часов забыть о том, как ненавижу себя за ложь и притворство.

А сейчас… просто дойти до дома. Просто лечь. Просто попытаться уснуть, хотя знаю – сон не придёт. В голове слишком много мыслей.

Сегодня я возвращаюсь домой раньше обычного, и дом встречает меня непривычным ярким светом. Все окна горят, заливая тёплым жёлтым светом аккуратно подстриженные газоны и подъездную дорожку.

Только я переступаю порог, как слышу громкий спор. Тётя Марго и мама стоят посреди холла у большого мраморного стола. Они говорят негромко, но напряжённо, их голоса звенят в высоких сводах потолка. Они так увлечены спором, что не замечают моего появления. Я замираю у двери, наблюдая за ними.

Оказывается, эти двое похожи. Только тётя Марго – яркая, энергичная, мама рядом с ней выглядит бледной тенью: потухший взгляд, плечи опущены, будто на них давит невидимый груз.

Прохожу мимо, не прерывая спор, а на лестнице на меня чуть не налетает Элай. Он несётся вниз, перепрыгивая через две ступеньки сразу. Лицо напряжённое, взгляд куда-то вглубь себя.

– Эй, поосторожнее! – вырывается у меня, но он проносится мимо, даже не взглянув в мою сторону. Будто меня не существует. Куда это он так торопится? Ответ приходит сам собой: на свидание. С загадочной девушкой в маске, только вот она не придет.

Сердце снова сжимается, и я смотрю вслед парню, я еще успеваю к нему, но нет. Сжимаю зубы и иду к себе в комнату, когда слышу за спиной недовольный мамин голос.

– Зои! На кого ты похожа? Что это за одежда?

Демоны, я забыла переодеться. Придет изворачиваться и врать.

– Не обращай внимания, мамочка! – Я пожимаю плечами и стараюсь говорить беззаботно. – Просто экспериментирую со стилем… Надоело всё время одинаково ходить.

– Какие ещё эксперименты? – Мама забывает про Марго, её взгляд намертво прилипает к моей куртке. Глаза сужаются, на лбу появляется тревожная морщинка. – Зои, мы же только что весь твой гардероб обновили! С утра ты уехала на встречу с дедом и точно в другом, соответствующем твоему статусу образе. Откуда это?

По спине бегут мурашки, но я продолжаю улыбаться.

– Я всё понимаю, мамочка, просто сегодня гуляла в старом районе и решила… ну, слиться с толпой. Посмотреть, как живут обычные люди. – Мои пальцы невольно сжимают потрескавшуюся кожу на рукаве куртки.

– Зои… – Мать демонстративно хватается за сердце, будто у неё сейчас случится приступ. В её взгляде настоящий ужас. – Только не говори, что ты тусовалась с теми, с кем помогает слиться эта… эта потёртая кожанка!

– Ой, да что ты понимаешь в молодёжной моде! – фыркает Марго, закатывая глаза и покачиваясь на каблуках. Её голос звучит приторно-сладко – верный признак того, что она уже прилично выпила. – Это же винтаж! Андеграунд! Там, где такие куртки носят, тусуются самые модные ребята. И парни там… – она многозначительно поднимает бровь, – с характером. Никогда не могла устоять перед таким типажом брутального плохиша.

«И что же тогда тебя заставило встречаться с этим занудным Джоником, который младше тебя на десять лет?» – вертится у меня в голове. С трудом сдерживаюсь, чтобы не выпалить это вслух. До сих пор не могу понять, что их свело вместе – вечно пьяную, язвительную аристократку и это недоразумение нашей семьи, брутальным Джоника даже с пьяных глаз не назовешь. Зои тоже не могла такого понять. Она рассказала об этой парочке только мне, домашним не смогла. Она случайно увидела Марго и Джоника незадолго до своего исчезновения.

Мама мгновенно переключается на Марго, её лицо краснеет от возмущения.

– Прекрати! Она слишком молода, чтобы думать о таком! – Мамин голос снова срывается. – И тем более ей не стоит интересоваться такими мужчинами по статусу!

Пока они ругаются, я пользуюсь моментом и крадусь к лестнице, стараясь не шуметь.

На полпути ко второму этажу едва не сталкиваюсь с Джоником. Он спускается, уткнувшись в магфон, свет экрана выхватывает его сосредоточенное лицо из полумрака. Заметив меня, он отскакивает бледнея. Телефон чуть не выпадает из рук.

– Демоны, Зои! – выдыхает он, хватаясь за грудь. Глаза становятся огромными. – Чёрт… Всё никак не могу привыкнуть, что ты восстала из мертвых.

Останавливаюсь на ступеньке выше, чтобы быть с ним на одном уровне. Смотрю прямо в глаза.

– А с чего ты решил, что я умирала? – спрашиваю ровным, чуть насмешливым тоном, наблюдая за его реакцией.

Джоник морщится, будто съел что-то кислое. Отводит взгляд в сторону, к тёмному окну.

– Тебя не было пять лет, – отвечает он натянуто, пожимая плечами. – Все… ну, естественно, думали, что ты… Что ещё можно было подумать?

«Ну да, конечно», – размышляю я, чувствуя, как внутри закипает злость. Но лицо держу невозмутимым. Киваю и молча прохожу мимо.

Как же меня достало это семейство со всеми их тайнами, недомолвками и этими многозначительными взглядами!

За завтраком я внимательно наблюдаю за змеиным гнездом, которое принято именовать семьёй. Солнечные лучи проникают через большие окна столовой, отражаясь в бокалах и на полированной поверхности стола. Все рассаживаются, но за их спокойными лицами скрывается напряжение.

Дед отпивает кофе и, словно между делом, называет дату приёма в честь моего возвращения. Атмосфера в комнате меняется, становится тяжёлой. Мама вздрагивает, когда держит ложку, а плечи тёти Марго напрягаются. Они понимают: в этот день дед объявит, что право наследования магии рода перейдёт ко мне.

– Но мы даже не знаем, действительно ли она Зои! Лаборатория сгорела! – неожиданно восклицает мать Роуз, ее голос выдаёт нервозность.

– Мне звонили до пожара, и ты об этом знаешь, – нервно огрызается мама.

– Если перед нами не Зои, она не сможет принять магию, – философски отзывается Джонник.

Холодный взгляд деда заставляет парня съёжиться. Изучаю его поведение. Похоже, их роман с Марго остался в прошлом. Они, вообще, друг на друга не смотрят.

– Узнаем на церемонии, – спокойно отвечает гранд мирс, возвращаясь к кофе. – Чужак действительно не сможет принять семейную магию. Всё просто.

– Но это позор для всех нас, если вдруг… – вмешивается Роуз, её лицо искажает отвращение. Увидев взгляд деда, она поправляется: – То есть, если это не Зои!

Я не обращаю внимания на семейные склоки, наблюдаю за Элаем из-под опущенных ресниц. Он равнодушно водит ложкой по тарелке с кашей, не участвуя в споре. Это странно. Но я знаю причину: к нему не пришла девушка, которая ему нравится. Пожалуй, мне даже жаль его. Самую малость.

– В городе сейчас мирс Валери, – говорит дед, обращаясь к маме, но глядя на меня. Разговор с ней – простая формальность. – Я договорился о встрече с ней для Зои.

Мама замирает. Ложка падает на тарелку.

– Зачем? – спрашивает она немного нервно.

– Может быть, она поможет Зои вернуть воспоминания, заполнить пробелы. – Дед откладывает салфетку. – Зои, после завтрака зайди ко мне в кабинет. Я расскажу детали.

– А я? – обиженно спрашивает мама. – Разве я не должна присутствовать при разговоре?

Дед наклоняет голову и смотрит с насмешкой.

– А что ты, Ролана? Тоже страдаешь амнезией? Зои уже достаточно взрослая, чтобы не нуждаться в твоём постоянном контроле. Меньше, чем через месяц она получит силу рода. Умение принимать решения самостоятельно будет ей необходимо в жизни.

Я опускаю взгляд в тарелку, чувствуя на себе внимание всех присутствующих. Каждый взгляд – вопрос, обвинение, страх, надежда. И только я знаю, что моё молчание – лучшая защита. Не совсем понимаю, какую игру ведет дед, об этом мы не договаривались, но мне придется принять правила, если я хочу выиграть.

После завтрака дед первым встаёт из-за стола. Проходя мимо меня, едва заметно кивает в сторону двери. Ему всё равно, доела я свой круассан или только начала. Его слово – закон, и все это знают.

Мама смотрит на меня широко раскрытыми глазами, полными тревоги. Интересно, она боится за меня или того, что я могу что-то вспомнить? Что-то, о чём лучше забыть навсегда?

Я медленно поднимаюсь, пытаясь выиграть время, и осматриваю лица родных. Мама явно напугана. Папа, как обычно, молчит, уставившись в пустую кофейную чашку. Мы не обменялись и парой слов с момента моего возвращения. Он не участвует в разговорах, не смотрит ни на меня, ни на маму. Будто ему всё равно, будто он просто призрак за этим столом.

Бабушка напротив выглядит напряжённой. Она вся сжалась, её пальцы нервно мнут кружевной платочек с вышитыми инициалами. Кажется, она не одобряет действия деда, но возразить не смеет.

Роуз не скрывает разочарования и злости. Её глаза блестят от слёз, губы поджаты. Её родители что-то тихо говорят, утешая, и при этом неодобрительно поглядывают на меня. Джоник сидит напряжённо, вцепившись в край стола. Возможно, это из-за того, что его отец уже пьян, хотя ещё нет десяти утра. Он и тётя Марго перешёптываются и хихикают над какой-то шуткой. Джоник бросает на них раздражённые взгляды. Ревнует или злится отца?

Даже странно, что дед не сделал им замечание. Видимо, сегодня его интересует только моё присутствие. Элай погружён в себя и магфон. Парень вообще не обращает внимания на то, что происходит за столом.

Поведение каждого члена семьи кажется подозрительным.

Бросив последний взгляд на родню, я направляюсь в кабинет деда.

Он уже сидит за огромным дубовым столом, заваленным бумагами. Папки с отчётами, старые книги в потрёпанных кожаных переплётах. В воздухе пахнет старой бумагой, дорогим коньяком и древесиной.

– Кто такая мирс Валери? – спрашиваю я, останавливаясь перед столом. Сесть на стул напротив не спешу, не уверена, что хочу долгий разговор.

– Неважно. – Дед отмахивается, не глядя на меня и листая документ перед собой. – Хороший целитель, но она в Монарко. Уехала с младшим внуком и правнучкой на отдых. Но об этом никому не нужно знать.

– То есть… она не вернёт мне воспоминания? Правильно я понимаю?

– Она бы и не смогла. – Дед, наконец, поднимает глаза. Его взгляд острый, проницательный. – Не её специализация. А мирс Амалии, к сожалению, нет в живых. Вместе они творили чудеса и брались за самые сложные ситуации, умели излечивать и тело, и магию, и дух. Одна мирс Валери теперь восстанавливает только тело. Пока таких специалистов, которые смогли бы поработать с твоей памятью, нет.

– А зачем тогда весь этот спектакль? Зачем врать за завтраком?

– Потому что. – Его губы растягиваются в тонкой улыбке. – Тот, кто это с тобой сделал, занервничает. Начнёт метаться.

– Но эти воспоминания не исчезали, – тихо, но чётко говорю я. – Я не знаю, кто меня похитил. Я ничего не помню. Не потому, что забыла. Просто не видела.

– Преступник не может быть уверен в этом на сто процентов, – возражает дед, складывая руки. – А когда перед приёмом мы намекнём, что ты начинаешь вспоминать, что почти знаешь виновника… он запаникует. Начнёт делать ошибки. И мы его поймаем.

В словах деда есть логика. Об этом я думаю, выходя из кабинета. Иду по коридору, погруженная в свои мысли. Из тени появляется мама. Она подбегает ко мне.

– Зои, что он сказал? – Она хватает меня за руку. Ее пальцы холодные, сжимаются сильно, словно она себя не контролирует.

Я высвобождаюсь из ее хватки.

– Все нормально, мама, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ничего такого…

Она не отводит взгляда, ловя движение губ.

– Когда ты встречаешься с мирс Валери? – интересуется она, понизив голос до шепота.

Мне приходится врать. Впрочем, я здесь именно этим и занимаюсь.

– Сегодня вечером, – говорю я, глядя мимо ее плеча.

– Я пойду с тобой, – заявляет она выпрямляясь. В ее тоне слышатся уверенность.

Я качаю головой.

– Не стоит.

– Но почему? – Она снова тянется ко мне, но я отступаю. – Я твоя мать! Я должна быть рядом!

Во мне все сжимается. Я не могу сказать ей правду. Не могу признаться, что этой встречи не будет.

Я делаю последнее, что приходит в голову. Пожимаю плечами и бросаю фразу:

– Спроси у деда. Это его условие.

Я разворачиваюсь и ухожу не оборачиваясь. Ее взгляд жжет спину, но я не могу остановиться. Не сейчас. Мать Зои, пожалуй, единственный член семьи, которого мне жаль.

В комнате запираю дверь на ключ. Дышу глубоко, пытаясь унять дрожь в руках. Скидываю платье и надеваю простые джинсы и темную кофту. То, что не привлечет внимания.

Спускаюсь на первый этаж. Делаю вид, что тороплюсь на встречу.

Выхожу через калитку в саду. Воздух уже прохладный. Прямо на улице ловлю магмобиль и еду в бар к Фишу.

В баре многолюдно и шумно. Киваю знакомым и ищу Фиша. Он, как всегда, колдует у барной стойки. Машу мужчине рукой и иду дальше.

В подсобке ждет мой костюм. Черная, уже немного вытертая кожа. Последний штрих – магическая маска, скрывающая лицо. После того раза, как я встретила на треке Элая, я не рискую выходить без нее, когда нахожусь не в образе Зои.

Когда появляюсь у входа, меня уже ждет Фиш.

– Ты сегодня в строю? – с надеждой интересуется он, но я отрицательно мотаю головой.

– Я сегодня зритель. Просто посмотреть и проветрить голову. Гонять не настроена.

Он хмурится, но отходит от двери. Знает, что спорить бесполезно.

– Жаль… тебя здесь любят.

Не спорю и выхожу на улицу. Гул моторов слышен издалека. Воздух вибрирует от низкого рокота. Фары выхватывают из темноты лица, машины, блестящие от первых капель дождя.

Нахожу место возле ограждения. Скрещиваю руки на груди. Пальцы все еще дрожат, но теперь уже не от страха. От ожидания.

Сегодня я просто зритель. И в этом есть своя прелесть.

Стою у забора, смотрю на трек, который, мерцая синевой магических огней над водой, ныряет под арки мостов, отражается в черной глади реки. Осы проносятся с воем, оставляя за собой шлейфы искр и дыма. Сегодня заезд скучный – гонщики слишком осторожничают, никто не хочет рисковать, а кто рискует, делает это бездумно. Их риск не приводит к победе.

Я так сосредоточена на происходящем, что не замечаю, как кто-то подходит сзади. Точнее, за моей спиной толпятся люди. Кто-то подвигается ближе, кто-то отступает, поэтому я в определенный момент я перестаю на это обращать внимание. А зря.

– Я знал, что найду тебя здесь, – раздается прямо у уха знакомый голос, и я вздрагиваю. Глупо было забыть про Элая или решить, что он сдастся. Я не пришла на свидание, и, вероятно, он решил выяснить, почему.

Вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Парень стоит, засунув руки в карманы джинсов. На лице сосредоточенное выражение, волосы слегка растрепаны ветром, а глаза смотрят пристально, словно сквозь мерцающую магическую маску. От этого пронизывающего взгляда мне становится не по себе.

Сердце замирает. Мы слишком близко, и я очень боюсь себя выдать.

– Как ты меня нашел?

– Не сложно было догадаться, что ты придешь смотреть на заезд или участвовать в нем. – Элай не отступает, делает шаг ближе. От него пахнет дождем и дорогим табаком.

– А если бы ты ошибся? И я бы не пришла?

Парень пожимает плечами и отвечает, уверенно глядя мне в лицо.

– Рано или поздно ты бы тут появилась. А я бы приходил сюда снова и снова, пока не встретил бы тебя.

– Зачем? – спрашиваю я, скрещивая руки на груди. – Мне кажется, когда я не пришла на свидание, я дала понять, что не хочу продолжать общение.

Он молчит секунду, смотрит куда-то мимо моего плеча на трек.

– Просто хотел понять почему, – говорит, наконец. Его голос странно спокоен. – Никто никогда просто так не пропадает. Так почему ты не пришла? – Элай не отводит взгляда. Его вопрос висит в воздухе между нами. – Фиш сказал, ты не заходила в бар. Но ведь это ложь. Ты была там, Китти.

Я делаю шаг назад, натыкаясь на холодный металл забора. Дальше отступать некуда. Гул толпы и рев моторов сливаются в неясный шум где-то на периферии сознания.

– Не захотела. Все просто. – Мой голос звучит резко, даже для меня самой. Я надеюсь, что это остановит слишком настойчивого парня.

Он качает головой, и в его глазах мелькает что-то упрямое.

– Не верю. Ты не из тех, кто просто не приходит. Я сделал что-то не так? – Он делает еще шаг вперед, сокращая дистанцию. Толпа вокруг гудит, кто-то кричит, но все это словно за стеклом.

– Я сказала: не захотела. Вот и все. Ты просто меня не впечатлил. Такое бывает. – Поворачиваюсь к нему боком, готовая уйти. Но он ловит мою руку. Его пальцы теплые, вопреки вечернему холоду.

– Ты врешь, – тихо говорит он. – И я докажу.

И прежде чем я успеваю отреагировать, он наклоняется и целует меня. Это настолько неожиданно, что попросту не успеваю среагировать.

Все вокруг перестает существовать. Гул моторов, крики, свист ветра – все стирается в белый шум. Есть только его губы, настойчивые и уверенные, и дикое, бессмысленное биение сердца где-то в горле. Я забываю, кто я, где я и почему это плохая идея. На мгновение я просто Кэт, которую целует парень, который ей нравится. Все посторонние личности стираются.

Но потом реальность обрушивается обратно. С силой отталкиваю парня. Глубоко вдыхаю, пытаясь поймать воздух, и зло смотрю на него сквозь мерцание магической маски.

– Ты что, спятил? – мой голос дрожит от ярости и замешательства. – Я не разрешала себя целовать!

Он смотрит на меня, и уголки его губ подрагивают. Он не извиняется. Нахально улыбается и, склонившись к моим губам, тихо произносит:

– Но тебе же понравилось. А знаешь, кому бы не понравилось? – я смотрю на его пылающие гневом глаза. – Зои… моей сестре бы не понравилось, если бы я пытался ее поцеловать. Или ты думала, глупая маска собьёт меня с толку и я не узнаю тебя? Ты наивная идиотка!

Сердце проваливается куда-то в пятки, а потом взрывается бешеным стуком в висках. Он знает. Как, черт возьми, он узнал? Я так старалась, каждое движение просчитывала. Не стоило быть такой самонадеянной!

– О чем ты? – хрипло уточняю я уже понимая, что это провал.

– Не надо. – Голос Элая становится жестким, стальным. В глазах парня нет ни капли сомнения или жалости. – Я пока ничего не сказал деду. Но скажу. Хотя… сначала дам тебе шанс объясниться. Видишь, какой я щедрый?

Он делает паузу, давая словам впитаться. Воздух становится густым, как сироп.

– Или тебе интересно, что будет, если о твоем обмане узнает вся наша «дружная» семейка? – Он мягко произносит эти слова, и они звучат как яд.

Я замираю. Мозг лихорадочно проигрывает варианты. Их немного. Элай догадался, и я ничего не могу с этим поделать. Он смотрит на меня так, будто видит насквозь. Не смогу убедить парня не выдавать меня, придет конец всему. Планам, мести, тому, ради чего я вернулась.

Так что, откровение – это не капитуляция. Это тактическое отступление. Единственный ход, который у меня остался.

– Ладно. – Я выдыхаю сквозь сжатые зубы. – Я расскажу тебе всё.

Элай усмехается, коротко и беззвучно. В его взгляде – торжество и презрение.

– Можно подумать, у тебя есть варианты.

Он разворачивается и коротким кивком головы показывает, чтобы я шла за ним. Я делаю шаг, потом другой, ноги ватные. Каждый шаг – это поражение. Но я заставляю себя идти. Потому что игра еще не окончена. Просто правила изменились.

Он ведет меня сквозь толпу, его пальцы сжимают мой локоть с такой силой, что останутся синяки. Я не сопротивляюсь. Люди расступаются, видя его лицо. Он не тащит меня, нет, но каждый его жест говорит: «Попробуй только сбежать».

Мы выходим за пределы шума и света, к ряду припаркованных магмобилей. Он подводит меня к темному, обтекаемой формы транспортному средству. Дверь со скользящим шипением открывается сама собой.

– Садись, – бросает он, и это приказ.

Я проваливаюсь на пассажирское сиденье. Салон пахнет кожей и чем-то холодным, металлическим. Элай обходит магмобиль, садится за руль. Дверь закрывается, и наступает оглушительная тишина, прерываемая лишь тихим гулом двигателя.

Он не заводит его сразу. Сидит, смотря вперед через лобовое стекло в темноту. Его злость – почти осязаемая субстанция в тесном пространстве салона. Она исходит от него волнами, давит на виски. Я прижимаюсь к дверце, стараясь занять как можно меньше места, и гадая, что меня ждёт.

Элай кладет руки на кристалл управления и активирует его. Магмобиль плавно трогается с места, выезжая из тупика возле набережной. Я смотрю в боковое окно, пытаясь сориентироваться. Мы движемся не в сторону нашего дома. Улицы становятся все уже, фонарей меньше. Мы уезжаем из центра.

Молчание становится невыносимым. Я чувствую, как нужно что-то сказать, задать вопрос, но слова застревают в горле. Любой звук может стать спичкой, от которой начнется пожар. Парень сжимает кристалл управления так, что костяшки пальцев белеют. Он не смотрит на меня, мы минуем мост через Кейру и оказываемся в новой части города, в царстве стекла, бетона и неоновых вывесок.

Магмобиль бесшумно скользит, едва касаясь идеально ровного асфальта, минуя сверкающие неоном фасады. Здесь все новое, высокое, лишенное памяти. Никаких резных фамильных гербов, только логотипы корпораций на полированном граните. Элай сворачивает в подземный паркинг одной из стеклянных башен. Шлагбаум считывает код с лобового стекла, и мы погружаемся в подземелье, освещенное холодным синим светом.

Руки дрожат. Мне страшно, если за похищением Зои пять лет назад стоит ее брат, я в опасности.

Парень ставит магмобиль на зарезервированное место и глушит двигатель. Тишина, что снова обволакивает нас, теперь пахнет остывшим металлом и стерильной чистотой.

– Выходи! – Короткий приказ, которому я беспрекословно повинуюсь.

Я послушно выбираюсь из салона. Элай придерживает дверь, но старается делать так, чтобы наши тела и пальцы не соприкоснулись. Парню словно противно. Он ведет меня к лифтам – белесый, плотный туман клубится у одной из стен. Я не выдерживаю.

– Куда ты меня привез?

– Неважно, – отрезает он, заталкивая меня в плотное белое облако.

– Это очень даже важно! – не отступаю я.

 Элай делает шаг следом за мной, наконец, поворачивается ко мне. На его лице, которое почти полностью скрыто молочной дымкой заклинания переноса, та же язвительная усмешка.

– Что, боишься? – бросает он. – Боишься, что твой жалкий обман раскроется?

– Я боюсь тебя и незнакомых мест, – отрезаю я, внезапно понимая, что говорю правду, что сейчас со мной случается нечасто.

Мы взмываем с такой скоростью, что закладывает уши. Этот лифт не обычный, плотный белый туман поднимает нас по стеклянной шахте, из которой открывается вид на ночной город, который стремительно уплывает вниз, превращаясь в россыпь светящихся точек. Мы поднимаемся сквозь облака, клубящиеся ниже уровня крыш других небоскребов. Наконец, движение плавно останавливается. Туман развеивается, и мы оказываемся в квартире, занимающей, кажется, весь этаж. Пол из темного полированного камня отражает приглушенный свет. Огромные панорамные окна от пола до потолка открывают вид на спящий Горскейр, на темную ленту реки Кейры и огни старого города вдали. Воздух прохладный, пахнет свежестью и дорогими духами с нотками сандала. Никаких лишних вещей, только пара абстрактных картин на стенах и низкий диван, похожий на черную льдину. Абсолютная современность, абсолютная пустота. Здесь, явно, не живут.

Звук шагов гулко отдается в пустоте, когда я прохожу вглубь квартиры. Огни города горят далеко внизу, как рассыпанные бриллианты. Это место прекрасно и бездушно, как гробница.

Элай не двигается с места, прислонившись к стене у входа. Он следит за мной взглядом, в котором смешались гнев и холодное любопытство.

– Чья это квартира? – спрашиваю я, останавливаясь у огромного окна, но стараясь не ловить в окне свое отражение.

– Если бы ты была настоящей Зои… – Его голос резкий, как удар хлыста. – Ты бы знала.

Я оборачиваюсь к нему.

– Почему?

Он отталкивается от стены. Его движения резкие, наполненные сдерживаемой яростью. Зубы плотно стиснуты, кулаки сжаты.

– Потому что эта квартира твоя. Подарок деда на рождение Зои. Он купил всю башню, но эту чертову берлогу наверху отдал тебе. Ты должна была тут жить после совершеннолетия.

Элай делает резкий шаг ко мне. Я инстинктивно отступаю, чувствуя холод стекла, и осторожно двигаюсь в сторону, чтобы вместо стекла за спиной оказалась стена. Парень неумолимо приближается, останавливаясь так близко, что я ощущаю тепло его тела и запах его кожи – дорогой парфюм и гнев. Его взгляд скользит по моему лицу, по губам, и в этом взгляде странным образом смешались ненависть и что-то еще, отчего у меня перехватывает дыхание.

– Мне кажется, это лишнее, – шепчет он с ледяной яростью.

Его рука срывает маску с моего лица. Кожу обжигает, магические маски прилегают слишком плотно, и первые мгновения мучительны, поэтому я вскрикиваю, но боль моментально уходит.

Я замираю, чувствуя себя голой и беззащитной. Парень изучает мое лицо. Его собственное искажается от отвращения и боли.

– Ты совсем на нее непохожа, – выплевывает он сквозь сжатые зубы.

– Жаль. – Мой голос дрожит. – Я так старалась.

Что-то в нем ломается. На лице мелькает отчаяние. С резким выдохом Элай замахивается. Я вскрикиваю и зажмуриваюсь, инстинктивно поднимая руки к лицу, ожидая порцию боли. Я слишком хорошо знаю, как это, когда тебя бьют.

Но слышу только глухой удар, от которого вздрагивает стена у моего виска. Открываю глаза. Его кулак впечатался в стену, в дорогой камень, оставляя на нем паутинку трещин. Рука дрожит от напряжения.

Я вся трясусь, сердце колотится где-то в горле. Элай медленно поворачивается ко мне. На его лице удивление, смешанное с горькой обидой.

– Ты, и правда, думала… – Его голос хриплый. – Что я могу тебя ударить?

Я медленно опускаю руки. Дрожь все еще не проходит, но я заставляю себя встретиться со взглядом Элая.

– Я… не думала конкретно, что это будешь ты, – выговариваю, переводя дух. – Просто… когда кто-то сильнее замахивается… я уже жду боли. Особенно если есть за что. А сейчас… есть за что. Это не про тебя. Это про всех, кто сильнее.

Его лицо меняется. Гнев уступает место какому-то другому, более сложному чувству. Элай медленно убирает кулак от стены.

– Тебя били? – Его голос становится тише, но в нем все еще хрипит напряжение.

Я просто киваю, отводя взгляд в сторону, к огням города. Глотаю комок в горле.

– И ее тоже били, – тихо добавляю я. – А она совсем не была к этому готова. В отличие от меня… слишком хорошая девочка из благополучной семьи. Мне было проще, я выросла в приюте, где драки не редкость.

Элай замирает. В воздухе висит звенящая тишина.

– Кого ты имеешь в виду? – Элай спрашивает почти беззвучно, спустя время, но я слышу каждое слово.

Закрываю глаза на секунду, собираясь с мыслями. Пора. Все равно скрывать уже нечего.

– Твою сестру. Зои. Мы познакомились в том… страшном месте. Она была самой хрупкой из всех. Но самой стойкой. Она держалась, пока могла. – Я снова гляжу на него. Его лицо стало пепельно-серым. – А потом… перед самым концом… она успела поменяться со мной местами. Она отдала мне свое имя, свою жизнь… чтобы я могла выбраться и рассказать правду. Чтобы ее смерть не была напрасной.

Я, прикрыв глаза и обессиленно привалившись к стене, пересказываю все то, что уже рассказала деду. Только теперь не меняя себя и Зои местами. Говорю, как есть. Элай первый после Фиша слышит нашу историю без утайки.

Парень отступает на шаг, отшатнувшись будто от удара. Его глаза становятся стеклянными.

– То есть… моя сестра умерла из-за тебя? – в его голосе снова прорывается злость, но теперь она отчаянная, беспомощная.

– Нет! – возражаю я с уверенностью, которую не чувствую. – Твоя сестра умерла из-за тех, кто ставил жестокие магические эксперименты над подростками. И из-за того, кто ее похитил и отдал им. Я обещала Зои выяснить, кто это. И я уже близка к правде. – Я делаю шаг к нему, уже не боясь. – Просто… не выдавай меня деду. До приема. После приема я уйду сама. И ты меня больше не увидишь. Обещаю.

Он молчит, кажется, целую вечность. Стоит, отвернувшись к окну, и смотрит на город. Его плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. Я не дышу, ожидая приговора.

Наконец, Элай поворачивается ко мне. На его лице ни единой эмоции, оно напоминает восковую безжизненную маску. В глазах – пустота и усталость.

– Ладно… – сухо соглашается он в тот момент, когда я теряю всякую надежду. – До приема. Но потом я не хочу тебя видеть, и ты сама расскажешь, что самозванка.

Тугая спираль тревоги, которая сжимала сердце расправляется и я, выдыхаю. Только вот на душе почему-то горько.

– Спасибо, – шепчу я, севшим голосом.

– Не благодари. – Он резко обрывает меня. Его голос снова становится жестким. – Я делаю это не для тебя. Я делаю это для нее. Чтобы узнать, кто виновен в ее смерти. – Элай делает шаг ко мне, и в его взгляде снова вспыхивает огонь. – Но знай: если ты соврешь мне еще раз… я сам отведу тебя к деду. Понятно?

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Я чувствую исходящие от Элая волны раздражения и гнева.

– А теперь убирайся отсюда. – Парень указывает подбородком на выход. – Я не могу больше на тебя смотреть.

Я не заставляю себя ждать. Прохожу мимо него, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину, и я выхожу в холл. Вызываю лифт. Белый туман сгущается вокруг меня, и я исчезаю, оставляя его одного в этой стеклянной гробнице с его горем и гневом.

Я выскакиваю на ночную улицу. Холодный воздух обжигает легкие. Меня все еще трясет, и я даже не думаю о том, как добираться домой. Просто иду, куда глаза глядят, пытаясь осмыслить произошедшее. Элай пошел мне навстречу. Он не выдаст меня. Эта мысль кажется нереальной.

Подхожу к воротам комплекса, и у самого выезда замечаю семейный магмобиль. Он стоит, тихо урча, будто ждет меня. Значит, Элай, даже выгнав, все же позаботился, чтобы я не шла одна через полгорода ночью. В этом жесте есть что-то такое, от чего в горле снова встает ком.

Открываю дверь и проваливаюсь на пассажирское сиденье. Дверь бесшумно закрывается, отсекая внешний мир. Я откидываюсь на подголовник и закрываю глаза. Усталость накатывает волной, тяжелой и безразличной. Магмобиль плавно трогается с места, и я не открываю глаз, позволяя ему везти меня обратно в ту жизнь, из которой на несколько часов сбежала. Обратно в ложь, которая теперь стала еще сложнее.

Магмобиль бесшумно останавливается у служебного входа в поместье. Я открываю глаза. В доме темно, лишь одинокий фонарь у калитки отбрасывает желтоватый свет.

Выскальзываю из салона, дверь сама тихо закрывается за моей спиной. Машина так же бесшумно исчезает в ночи. Я остаюсь одна в спящем саду. Воздух влажный, пахнет мокрой листвой и землей.

 Проскальзываю внутрь дома в обволакивающую, давящую тишину. Дом спит. Не слышно ни единого звука, только тиканье старинных часов из гостиной доносится сквозь стены.

Наконец, я в своей комнате. Запираю дверь на ключ, прислоняюсь к ней спиной и закрываю глаза. Только сейчас позволяю себе выдохнуть. Завтра снова придется надевать маску. Но сейчас я могу немного побыть собой. Скоро все закончится, я верю, виновники будут наказаны. Я почти точно знаю, кто это. Осталось понять зачем.

Тишина и одиночество  обволакивают меня, хоть немного смывая сегодняшнее напряжение.

Подхожу к окну и раздвигаю тяжелые портьеры. Луна пробивается сквозь облака, освещая спящий сад. Где-то там, в этом городе, Элай сейчас один в стеклянной башне. А здесь, в этой комнате я тоже одна. Две одинокие фигуры, связанные тайной и обещанием, данным мертвой девушке.

Завтра снова придется надевать маску. Снова улыбаться, лгать, играть роль. Но сейчас, в лунном свете, я могу немного побыть собой. Простой девушкой из приюта, которая зашла слишком далеко.

Снимаю платье, бросаю его на стул. Умываюсь холодной водой, пытаясь смыть с себя остатки вечера. Ложусь в постель и смотрю в потолок. Скоро все закончится. Но почему-то мысль об этом не приносит облегчения. Лишь тревожное предчувствие, что самое трудное еще впереди. Сон не идет. Не в силах дольше лежать, я встаю и бреду к окну. Усаживаюсь на холодный каменный подоконник, обхватываю колени руками и смотрю в ночь. Сад погружен во мрак и тишину, лишь контуры деревьев угадываются в темноте. Воздух в комнате кажется спертым, губы пересохли. Я прикладываю лоб к прохладному стеклу, пытаясь остудить разгоряченную кожу. Хочется пить, но лень спускаться или звать слуг, чтобы они мне принесли. Не хочу контактировать ни с кем.

Из темноты на парковку перед домом бесшумно выплывает магмобиль. Он останавливается у ворот, не заглушая двигатель. Моё сердце замирает, а потом начинает колотиться с новой силой. Это Элай. Не думала, что он сегодня приедет.

Дверь открывается, и парень выходит. Высокий, в той же черной куртке, что была на нем сегодня. Его каштановые волосы, сливаются с темнотой окружающего пространства. Резкие, четкие черты лица кажутся высеченными из мрамора – высокие скулы, упрямый подбородок. Парень медленно двигается в сторону дома. Судя по всему, Элай погружен в свои мысли и не смотрит по сторонам. Только уже за воротами, он закидывает голову, словно разминая затекшие мышцы шеи, и его взгляд скользит по фасаду дома. По моему окну.

Я замираю, не в силах пошевелиться и затаив дыхание. Элай еще не видит меня, я просто тень в темноте за стеклом. Парень не спеша направляется по мощеной дорожке, руки засунуты в карманы, плечи напряжены. Он выглядит таким… одиноким. И уставшим. Эта усталость лежит на нем тяжелым грузом, и мне вдруг до боли хочется знать, о чем он думает.

У самого крыльца, Элай, словно почувствовав, что я за ним наблюдаю, понимает голову. Его взгляд, острый и прямой, даже сквозь стекло и расстояние, находит меня. Время останавливается. Мы смотрим друг на друга через ночь, через стекло, через всю ту ложь и боль, что между нами. Я не вижу гнева в его глазах. Только бесконечную усталость и что-то еще, чего я не могу понять, но от чего в горле сжимается.

Этот взгляд обжигает сильнее, чем любая ярость. Он проникает сквозь расстояние и кожу, прямо в душу, обнажая все, что я пытаюсь скрыть. Я не могу этого вынести.

Я резко соскальзываю с подоконника, как пойманная на месте преступления. Ткань шторы с шелестом смыкается перед моим лицом, отрезая его, ночь, этот пронзительный взгляд. Я отскакиваю от окна, прислоняюсь спиной к холодной стене, словно пытаясь спрятаться.

Я вся дрожу. Пробираюсь к кровати и зарываюсь под одеяло с головой, как в детстве, пытаясь скрыться от монстров. Но монстр на этот раз не снаружи. Он внутри. Мои страхи, сомнения и совершенно неправильные желания.

Лежу, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Оно выбивает один-единственный вопрос: неужели он не мог сегодня не приезжать? Хотя, ведь это его дом, а не мой. Так что Элай имеет полное право здесь находиться, в отличие от меня.

Я ворочаюсь, пытаюсь прогнать его образ, но он стоит перед глазами – отточенный силуэт на фоне ночи, пронизывающий взгляд. Я сжимаю подушку, злясь на себя, на него, на всю эту невыносимую ситуацию. Но ничего нельзя изменить.

Пытаюсь уснуть. Каждый шаг, каждый шорох, даже мое сбивающееся дыхание слышит, кажется, весь дом. Тишина звенящая и гулкая. Внезапно за дверью раздаются шаги. Мое сердце стучит им в такт. Шаги приближаются. Кровь стынет в жилах, а потом приливает к лицу горячей волной.

Сердце колотится ещё сильнее, осторожно поднимаюсь с кровати. Короткая ночная сорочка едва прикрывает бедра. Делаю несколько неуверенных шагов по направлению к двери. Рука сама тянется к ручке, но я не успеваю ее коснуться.

Дверь открывается.

В проеме, освещенный слабым светом из коридора, стоит Элай. Его высокий силуэт заполняет все пространство. Темные волосы слегка растрепаны, рубашка расстегнута на пару пуговиц. Парень молчит, смотрит на меня тяжелым взглядом, в котором бушует чернота. Я тону в его глазах и чувствую, как перехватывает. Я мгновенно забываю про холод, забываю даже про стыд. Парень невероятно, болезненно красив и сейчас выглядит таким одиноким.

У меня перехватывает дыхание. Во рту пересыхает, сердце стучит так сильно, что мешает дышать. Он прекрасен в полутьме, и от этой мысли становится еще страшнее.

Элай решительно делает шаг вперед. Переступает порог, и дверь закрывается за его спиной, погружая нас в почти полную темноту.

Я инстинктивно отступаю, издаю короткий, испуганный вскрик. Сжимаю зубы, пытаясь не поддаться импульсу, который тянет меня к нему. Но парень подходит ближе, заставляя меня отступать к стене шаг за шагом. Обнаженные лопатки касаются холодной стены. Дыхание сбивается, а Элай останавливает напротив, смотрит молча, и от его нахального взгляда начинает покалывать губы. Его рука находит мою талию в темноте. Я замираю, не в силах пошевелиться, зачарованная его сбивающимся дыханием, тяжелым взглядом и подавляющими эмоциями.

Невольно облизываю губы, понимая, что не могу сопротивляться. Элай тихо ругается и срывается в поцелуй. Его губы накрывают мои.

Это не тот поцелуй, что был на треке – неожиданный и вызывающий. Сейчас Элай целует меня властно, жадно и жарко. В этом поцелуе вся накопленная ярость, боль, недосказанность и то невыносимое напряжение, что висело между нами с самого начала. Его губы уверенно сминают мои, руки держат крепко, и это хорошо, потому что подкашиваются ноги. Мир сужается до темноты комнаты, до стука наших сердец, бьющихся в унисон, до вкуса его губ и запаха его кожи.

Я не сопротивляюсь. Не могу. Да и, пожалуй, не хочу. Темнота этой комнаты, сбивающееся дыхание и страсть – это все, что у нас есть. Руки ложатся на его плечи. Я цепляюсь за них, чтобы не упасть. Я отвечаю на его поцелуй с той же жадностью, с тем же отчаянием, с которым целует меня он. И в этот миг не существует ни лжи, ни Зои, ни долга. Существуем только мы, двое в ночи, и этот поцелуй, который чувствуется как начало и конец всего.

Его руки скользят под тонкую ткань моей сорочки, и я вздрагиваю от контраста горячих ладоней на коже. Где-то в глубине души я еще помню, что совершаю ошибку. Элай знает, кто я. Я собираюсь внести сумятицу и хаос в его привычный мир, и я обещала исчезнуть навсегда, как только все закончится. Но его губы, снова находят мои, глушат этот внутренний голос, превращая его в белый шум. Сомнения тонут в волне жара и страсти.

Мои пальцы справляются с последней пуговицей на рубашке. Тяжелая ткань соскальзывает с его плеч, падает бесшумно на пол. Я прикасаюсь к обнаженной коже его груди, чувствуя под ладонью ровный, частый стук его сердца. Элай твердый, горячий, реальный, чувствую упругую кожу под дрожащими ладонями. И этот контакт, кожа к коже, словно замыкает какую-то электрическую цепь, по которой бежит ток чистого, нерационального влечения. В ушах шумит, и окружающий мир перестает существовать.

Парень отвечает на мое смелое прикосновение низким стоном, и на миг отстраняется, чтобы прочертить поцелуями путь по линии челюсти к шее. Я запрокидываю голову, упираясь в стену затылком, позволяя себя целовать еще более жадно, мои веки тяжелеют. Его пальцы находят бретельки ночной сорочки. Парень отстраняется, смотрю на него из полуопущенных век. На спадающую черную челку, на тяжело вздымающуюся грудь и медленно плыву, от сводящей с ума близости и предвкушения. Медленно, не сводя с меня темного, полыхающего страстью взгляда, Элай сдвигает бретельки вниз по плечам. Тонкий шелк послушно сползает, обнажая кожу, и прохладный воздух комнаты покрывает кожу мурашками, чувствуя, как грудь болезненно напрягается и ноет. Зато взгляд парня обжигает.

– Ты… – начинает он хрипло, но слова словно застревают у него в горле. Элай не продолжает бессмысленный разговор. Его губы, влажные и жаркие, опускаются ниже, к обнаженной ключице, затем пылающим следом скользят вниз по вздымающейся груди.

Я сейчас не могу думать. Только чувствовать. Чувствовать, как его рука крепче впивается в мое бедро, прижимая меня к стене, чувствовать, как его дыхание опаляет кожу. И тогда его губы проходятся по чувствительному соску, мое тело выгибается в его руках. Сдавленный, хриплый стон вырывается из груди, и пальцы вцепляются в темные волосы парня, притягивая ближе, а я теряю всякое понятие о границах и запретах.

«Это неправильно. Это безумие,» – мелькает где-то на задворках сознания последняя здравая мысль. Но язык Элая рисует влажные круги на моей коже, его зубы слегка прикусывают чувствительную плоть, и эти весь здравый смысл испаряется. Страсть, густая и опьяняющая, как крепкое вино, затмевает разум, гасит все доводы, оставляя лишь животный, первобытный инстинкт – жажду близости и забвения.

Элай отступает со сдавленным стоном. Его дыхание сбивается, глаза в полумраке кажутся черными. Парень не говорит ни слова, просто подхватывает меня на руки так легко, будто я ничего не вешу.

Я не сопротивляюсь. Обвиваю его шею руками, прижимаюсь лицом к горячей, обнаженной коже, вдыхая будоражащий мужской запах. Сопротивление окончено, хотя о чем я? Оно даже не начиналось. Осталась только эта ночь, его руки и всепоглощающее, пугающее чувство, что где-то в этом безумии я, наконец, нашла то, чего мне отчаянно не хватало. И пусть завтра наступит расплата. Сейчас в его объятиях, я готова заплатить любую цену.

Он опускает меня на кровать, и мягкий матрас проминается под весом наших тел. Мир сужается до пространства между нами, до шепота нежностей на ухо, до прикосновения разгоряченной кожи к коже.

Руки Элая настойчиво и жадно исследуют мое тело, заставляя выгибаться навстречу ласкам. Парень смотрит на меня в полумраке комнаты, и его взгляд – это обещание и приговор одновременно.

– Забудь обо всем, – шепчет он, и его губы снова находят мои. Этот поцелуй уже не яростный, а глубокий, бездонный, как само чувство, захлестнувшее нас обоих.

Я тону в нем. Тону в соленом вкусе мужской кожи. Мои губы блуждают по шее Элая, ладони скользят по твердым мышцам плеч. Тону в низком стоне, что вырывается из его груди, когда мои пальцы впиваются в его спину, притягивая ближе, стирая последние миллиметры между нами.

Элай не спешит, его ладони исследуют каждый изгиб моего тела с почти благоговейным вниманием, будто пытаясь запомнить, запечатлеть. Каждое прикосновение – это молчаливый вопрос, и мое тело отвечает ему учащенным дыханием, тихими стонами и напряженными мышцами.

Когда рука парня скользит по внутренней поверхности бедра, я замираю, предвкушение сжимает изнутри. Парень чувствует мое напряжение, его губы находят мое ухо.

– Эта ночь наша… – Его шепот обжигает, и я верю. Верю, потому что сама думаю так же. Мне слишком ценен этот миг, я уже сгораю от желания.

Сильное тело, прижимающее меня к кровати, дыхание в унисон и реальность, которая растворяется в жадных поцелуях и объятиях.

Я прижимаюсь ближе и всхлипываю, требуя продолжения, и Элай не пытается играть в благородство. Он дает мне то, чего я так сильно хочу. Когда он входит в меня, я на секунду закусываю губу, чтобы не вскрикнуть, но мимолетная вспышка боли отступает, и ей на смену приходит что-то совсем новое, окрыляющее.

Мы движемся в едином ритме, пойманные в водоворот этого безумия. Его рваное дыхание у моего уха, мои ноги, обвивающие его талию, пальцы, впивающиеся в сбитые простыни. Все мысли, все тревоги, все «должна» и «нельзя» сгорают дотла в этом огне. Есть только он. Только это падение в бездну, которое чувствуется как единственное по-настоящему верное решение в моей жизни.

Он ускоряется, его тело напрягается, и я чувствую, как что-то сжимается у меня внизу живота, нарастая горячей, неотвратимой волной. Я закрываю глаза, цепляясь за него, и шепчу его имя, которое становится последним якорем в бушующем море нашей страсти.

Волна наслаждения накрывает меня с головой, вырывая долгий, сдавленный стон, и я разлетаюсь на тысячу осколков, чувствую, как Элай срывается в бездну вслед за мной. Мы затихаем, все еще вжимаясь друг в друга. Тишину нарушает только срывающееся дыхание.

Элай не шевелится, сжимая меня в объятиях, его вес все еще прижимает меня к матрасу, и я не хочу, чтобы это заканчивалось. Его сердце бьется в унисон с моим, и бешеный ритм синхронно замедляется.

Постепенно реальность начинает просачиваться обратно. Прохладный воздух на коже. Осознание того, где мы и кто мы. Но прежде чем страх и вина успевают снова вцепиться в меня, Элай медленно приподнимается на локтях. Его волосы падают на лоб, глаза в темноте все еще горят.

Он не говорит ни слова. Просто смотрит. Медленно поднимает руку и почти невесомо проводит по моей мокрой от слез щеке. Я и не заметила, что плачу. В этом жесте – не вопрос и даже не утешение. Это что-то вроде изумления. Как будто он тоже не может поверить в то, что только произошло.

И в этой тишине под его взглядом, я понимаю одну простую и ужасную вещь. Цена, которую мне придется заплатить за эту ночь, будет гораздо выше, чем я могла предположить. Потому что я только что отдала ему не только тело. Я отдала что-то, что уже никогда не смогу забрать обратно. Наверное, душу, которой, я считала, у меня нет.

Элай лежит рядом, и я слушаю его дыхание. Рука все еще покоится на моей талии. Я прижимаюсь щекой к его груди, вдыхая знакомый, уже ставший родным запах кожи – смесь дорогого мыла, ночного воздуха и чего-то неуловимого, что ассоциируется только с ним. Этот запах теперь будет преследовать меня, куда бы я ни пошла. На душе муторно и тяжело, как после падения с большой высоты. Сладкое опьянение страстью рассеивается, и на его место приходит трезвое, горькое похмелье от нашей, совсем невеселой реальности.

Я не могу молчать. Слова вырываются сами. Голос тихий и хриплый. Мне просто необходимо расставить все точки.

– Ты ведь понимаешь, что это было ошибкой?

Он не отвечает сразу. Его пальцы скользят по моей коже на животе, будто прочерчивая невидимый узор.

– Да, – наконец говорит Элай, и его голос низкий и спокойный. – Ошибкой. Самой большой и самой прекрасной ошибкой в моей жизни. И я ни секунды не пожалею о ней.

Его слова – и бальзам, и яд. Они согревают и обжигают одновременно. Потому что за ними следует правда, которую мы оба знаем.

– Но ничего не изменилось, – добавляет он, и в его голосе нет ни капли сомнений. – Ни для меня. Ни для тебя.

Я закрываю глаза, чувствуя, как по щеке скатывается слеза.

– Я в курсе. Как только мы узнаем имя того, кто виноват в смерти твоей сестры… я все расскажу. И уйду. Я обещала.

Он переворачивается набок, чтобы посмотреть на меня. В лунном свете, пробивающемся сквозь шторы, его лицо кажется высеченным из бледного мрамора. В его глазах глубокая грусть. Отражение моих собственных эмоций.

– Жаль, – тихо произносит он, и это одно слово звучит тяжелее любого обвинения. Хриплый голос на миг срывается. – Жаль, что мы не встретились при других обстоятельствах. В другой жизни.

Горло сжимается так, что я не могу говорить. Я просто киваю, чувствуя, как внутри все разрывается на части. Жаль. Маленькое слово, которое вмещает в себя целую вселенную несбывшегося. Возможность другой судьбы, где нет лжи, нет долга перед мертвой девушкой, где мы просто парень и девушка, которые нашли друг друга.

– Да, – выдыхаю я. – Жаль.

Больше сказать ничего не получается из-за перехватившего горло спазма. Слезы в буквальном смысле душат, и все силы уходят на то, чтобы их сдерживать.

Элай медленно, будто против своей воли, поднимается. Садится на край кровати, и я чувствую, как по телу пробегает холодок. Парень не смотрит на меня, собирая с пола свою одежду. Каждое его движение отдается во мне тихой болью. Он одевается в молчании, и это молчание красноречивее любых слов прощания.

У двери Элай оборачивается, и наши взгляды встречаются в последний раз.

– Спи… – говорит он тихо, спотыкаясь и так и не произнеся мое фальшивое имя. Я ему благодарна за это. Для него я никогда и не была Зои. Не знаю, как, но он сразу смог почувствовать меня настоящую.

Дверь закрывается с тихим щелчком.

Я остаюсь одна. Пустота в комнате кажется осязаемой, давящей. Я сжимаю подушку, на которой лежал Элай, зарываюсь в нее лицом, вдыхая его запах. И тогда меня накрывает волна. Тихое, безнадежное рыдание вырывается из груди. Я плачу о нем, о нас, о той жизни, которой никогда не будет. Плачу о Зои, чью роль я играла так старательно, что сама в ней запуталась. Плачу о себе – девушке из приюта, на одну ночь нашедшей дом в объятиях человека, которого пыталась обмануть.

За окном круглая, холодная луна заливает комнату безжалостным серебристым светом. Он освещает пустую половину кровати, скомканные простыни, мое одинокое, содрогающееся от рыданий тело. Ночь подходит к концу, а с ней заканчивается и наша короткая, украденная у судьбы сказка. Остается только правда. Холодная, жестокая и неумолимая. И я должна буду смотреть ей в лицо. Но не сейчас. Сейчас я просто плачу, пока луна не начинает бледнеть перед рассветом. Он принесет с собой новый день, полный лжи, в которой мне предстоит снова утонуть.

Оставшиеся до рассвета часы я провожу в странном оцепенении. Слезы давно высохли, оставив после себя лишь тяжесть под веками и соленое жжение на коже. Я не сплю, просто лежу и смотрю в потолок, пока за окном на смену ночной черноте не приходят сначала серые, а потом и розоватые тона. В ушах до сих пор его последние слова. Элай прав во всем. Мы просто встретились не в то время и не в том месте.

Когда в дверь тихо стучит горничная, я притворяюсь спящей, а потом, не открывая, говорю приглушенным голосом:

– Я нездорова. Не выйду к завтраку.

За дверью наступает тишина, а потом слышатся удаляющиеся шаги. Получилось довольно грубо, раз ко мне даже не заглянули и не попытались уговорить.

На миг пронзает чувство вины. Девушка, наверное, получит выговор за мою внезапную «болезнь». Но мысль о том, чтобы встретиться за столом с Элаем, видеть его отстраненное лицо и играть роль счастливой наследницы, невыносима. Если я не хочу откусить кому-нибудь из этой семейки лицо, лучше мне остаться в своей комнате.

Позже горничная приносит мне поднос с завтраком. Латте в высокой кружке и внушительный кусок шоколадного торта. Я устраиваюсь в кровати, обложившись подушками и коробкой с бумажными платочками, словно они могут защитить от внутренней боли. Я медленно пью сладкий кофе, заедая его влажным, насыщенным какао тортом. Комфортная еда. Жалкая попытка залить горе калориями. Торт пресной на вкус, будто все мои рецепторы онемели вместе с душой. Ем механически, пока не чувствую легкую тошноту.

Ближе к обеду в дверь снова стучат. На этот раз более настойчиво.

– Войдите, – хрипло разрешаю я, заранее зная, кто это.

Не ошибаюсь. На пороге стоит Ролана. Она выглядит бледной и озабоченной.

– Зои, дорогая, что у тебя случилось? Ты не вышла к завтраку, – мягко начинает она, подходя к кровати. Ее взгляд скользит по моему опухшему лицу, по подносу с остатками торта. – Дед хочет тебя видеть. Он ждал, что ты позавтракаешь со всеми.

– Я приведу себя в порядок и спущусь к нему в кабинет, – обещаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Мать присаживается на край кровати. Ее пальцы беспокойно теребят складки платья, а на лице застыло озабоченное выражение.

– Что случилось, дочка? Ты сама не своя, – спрашивает она. – Ты можешь мне рассказать.

Я слышу в ее обращении неподдельную тревогу, но делиться своими переживаниями нет никакого желания.

– Ничего, мама. Просто устала. Все будет хорошо, – вру я без зазрения совести.

Она смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. В ее глазах читается не просто беспокойство, а что-то более глубокое. Она словно пытается компенсировать те пять лет, что Зои провела в аду.

– Хорошо. – Она кивает и покорно поднимается. – Но помни, я всегда рядом.

Когда дверь за мамой закрывается, я сбрасываю с себя одеяло. Пора возвращаться в роль. Долгий душ смывает следы слез и усталой безысходности. Я стою под почти обжигающими струями, пытаясь смыть с себя и воспоминания о прошлой ночи, но они въелись слишком глубоко. Перед зеркалом тщательно замазываю тоналкой круги под глазами, накладываю румяна на бледные щеки. Маска надета. Осталось нацепить сияющую улыбку. А вот с ней тяжелее всего.

Смотрю на свое отражение. «Зои», – беззвучно шепчу отражению, но поверить в это все сложнее. Элай прав – мы совсем не похожи, и даже старания бьютимагов не смогли это изменить, потому что различия гораздо принципиальнее, чем внешность. Те, кто их не видит, просто никогда по-настоящему не знали ни ее, ни меня.

Сделав глубокий вдох, я выхожу из комнаты и направляюсь в кабинет к деду. Каждый шаг по холодному мрамору лестницы отдается эхом в ушах. Игра продолжается. Но что-то в ней безвозвратно сломалось. Раньше мне важно было как можно быстрее докопаться до истины и начать жить своей жизнью, а сейчас… сейчас я не могу отделаться от мысли, что в той жизни у меня не будет Элая.

Дверь в кабинет приоткрыта. Стучу легонько и вхожу без разрешения. Дед сидит за своим массивным столом, погруженный в бумаги. Перед ним стоит чашка с дымящимся кофе. Он не смотрит на меня, лишь делает легкий, почти невесомый магический жест пальцами. На столе тут же материализуется вторая чашка, из которой поднимается пар.

– Присаживайся, – говорит он, наконец поднимая на меня взгляд.

Я опускаюсь в кожаное кресло напротив. Беру чашку, просто чтобы чем-то занять руки. Горячий американо обжигает губы, но я почти не чувствую боли.

– Почему не спустилась к завтраку? – спрашивает он прямо. С дедом бессмысленно ходить вокруг да около.

Я отвожу взгляд к окну. Врать ему про болезнь бессмысленно. Лучше остановиться на полуправде.

– Отвратительное настроение. Решила, что если останусь в своей комнате, то ни с кем не поругаюсь. Если бы спустилась к завтраку, то не исключаю, что устроила бы безобразный скандал кому-нибудь из нашей не очень уважаемой родни.

Он издает нечто среднее между кряхтением и усмешкой.

– Понимаю. Но осталось немного, скоро все закончится. – Он откладывает самопишущее перо. – Сегодня приедут платья. Подбери себе что-нибудь подходящее для приема. Ты должна выглядеть безупречно.

Я просто киваю, делая глоток горького кофе. Мы оба знаем, что это не просто прием. Это поле битвы.

– Есть ли у тебя новые мысли? – переходит он к главному. Его взгляд становится острым, как бритва. – Ничего важного не вспомнила? Кто может стоять за твоим похищением.

– Идеи есть, – осторожно отвечаю я. – Но нет понимания зачем. Мотив… он ускользает от меня. И из-за этого рушится вся картина произошедшего.

Я молча встаю. И медленно прохожу вдоль стеллажей, заставленных древними артефактами и магическими фолиантами, останавливаюсь у стены, увешанной семейными фотографиями в тяжелых рамах.

– И? – подталкивает меня дед.

Я не оборачиваюсь, продолжаю:

– Помните, я рассказывала, что видела Марго и Джонника… У них был роман. И судя по реакции Джонника, когда он заметил меня, то не на шутку испугался.

Оборачиваюсь.

Дед замирает, его плечи напрягаются. Он сурово поджимает губы.

– Думаешь, они с Марго?

Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть равнодушной.

– Не знаю. Им незачем. Их роман бы, конечно, не одобрили, но, думаю, что никто не удивился бы. Ни тому, ни другой… – Я делаю многозначительную паузу.

– Марго всегда была неразборчива в связях, – холодно соглашается дед, его взгляд становится отстраненным, будто он вспоминает что-то давно забытое. Он делает паузу, обдумывая. – Но она и Джонник… Сомнительно. Совсем не ее типаж. Она у нас предпочитает мужчин постарше. Это Джоннику все равно с кем… давно знал, что и его, и его отца нужно гнать из семьи. – Дед раздраженно машет рукой. – Но ты права, даже если эти двое и спали друг с другом, а ты это увидела… это точно не повод для преступления.

– Вот именно. Мотив – единственное, что не сходится в этой истории.

Дед бросает на меня пронзительный взгляд и подходит к стене с фотографиями, на которых я не могу сосредоточиться. Картинка плывет. Глаза бесцельно скользят по снимкам – поколения улыбающихся, строгих, безразличных лиц. Все они связаны кровью, тайнами и, как я подозреваю, предательством.

И вдруг мой взгляд застревает на одной из фотографий. Не очень старая, но уже слегка выцветшая. Групповой портрет. Ему меньше пяти лет, так как на семейном фото уже нет Зои. Всматриваюсь, мозг отказывается складывать картинку воедино. Потому что на фото я вижу ответ, который мне совершенно не нравится.

– Не может быть… – срывается с моих губ помимо воли.

Я отшатываюсь от стены. Сердце бешено стучит, дыхание сбивается. Я даже не смотрю на деда, не прощаюсь. Разворачиваюсь и почти выбегаю из кабинета, хлопнув дверью, бросив что-то про неотложные дела.

Несусь по коридору, не видя ничего перед собой. В ушах – лишь нарастающий гул. Потому что на фотографии я увидела то, что переворачивает все с ног на голову.Что ставит под сомнение абсолютно все, что я знала до этого момента. И мне нужно понять, что с этим делать. Пока мыслей ноль.

Несусь по коридору, не видя ничего перед собой. В ушах лишь нарастающий гул от того, что пазл сложился. Я не замечаю высокую фигуру, появляющуюся из-за поворота, и налетаю на нее грудью. Отскакиваю с тихим «ой» и поднимаю глаза. Элай. Бормочу, стараясь на него не смотреть: «Прости…» – и пытаюсь обойти его, чтобы продолжить свой путь. Вчера мы поставили точку. Наша ночь не предполагает продолжения.

Мое сердце, и без того бешено стучит в груди, а теперь оно готово выпрыгнуть наружу. От Элая пахнет тем же дорогим парфюмом, что вчера смешивался с запахом его кожи. Этот аромат моментально воскрешает в голове прошедшую ночь, и я снова, как и вчера, плыву.

Делаю шаг, потом другой, чувствуя, как спина горит под его взглядом. Усилием воли заставляю себя двигаться дальше. Но слышу за спиной его быстрые, решительные шаги. Он нагоняет меня за пару секунд. Его рука, сильная и неумолимая, хватает меня за локоть.

Не успеваю даже возмутиться, Элай уже втягивает меня в первое попавшееся помещение в коридоре.

Дверь с глухим стуком захлопывается. Мы оказываемся в тесной, темной кладовке. Пахнет пылью, старой бумагой и лаком для дерева. Единственный луч света пробивается из-под двери, выхватывая в полумраке красивое лицо парня и полки, заставленные какими-то коробками.

– Что ты творишь? – вырывается у меня. Я отступаю, натыкаясь спиной на стеллаж.

Но закончить не успеваю. Он не говорит ни слова. Его руки находят мои плечи, прижимают меня к полкам, и его губы впиваются в мои – жадные, жаркие, почти яростные. В этом поцелуе нет вчерашней нежности или исследующей страсти. В нем – гнев, отчаяние и какая-то животная потребность убедиться, что я здесь, что я реальна.

И я… я не сопротивляюсь. Тело отвечает парню с той же дикой страстью, с которой Элай целует меня. Руки сами поднимаются, впиваются в его волосы, притягивая ближе. Весь ужас, все смятение, вся боль находят выход в этом поцелуе. Это битва, и мы оба в ней ранены. Его язык грубо вторгается в мой рот, а я отвечаю тем же, кусаю его губу, чувствуя солоноватый вкус крови. Это больно. И это единственное, что кажется настоящим в этом кошмаре.

Он отрывается, чтобы перевести дух, его лоб прижат к моему. Дыхание сбивчивое, горячее.

– Что с тобой? – выдыхает он, его голос хриплый, почти сиплый. – Ты вылетела оттуда, как ошпаренная. Что он тебе сказал?

Я не могу говорить. Не могу выдать тайну, которую только что узнала. Мне нужно сначала во всем убедиться самой. Я просто мотаю головой, чувствуя, как по щекам текут слезы, смешиваясь со вкусом его поцелуя.

Он видит слезы, и его лицо искажается. Гнев сменяется чем-то другим, более сложным. Он снова целует меня, но теперь по-другому – медленнее, глубже, с оттенком той самой боли, что разрывает меня изнутри. Его руки скользят с моих плеч на спину, прижимают меня к себе так крепко, будто пытаются защитить от всего мира.

Пальцы впиваются в мою кожу сквозь тонкую ткань блузки, и я стону ему в губы, отвечая на это прикосновение. Все мысли путаются, оставляя только ощущения. Жар его тела, проникающий сквозь одежду. Твердость его мышц под моими ладонями. Трепетные и жадные прикосновения губ.

Одной рукой он отодвигает коробку на полке рядом, освобождая немного пространства. Его бедро вжимается между моих ног, и я непроизвольно выгибаюсь навстречу этому давлению. В кладовке становится душно, воздух густеет от нашего учащенного дыхания.

– Ты сумасшедший… – шепчу я, когда мои руки сами расстегивают пуговицы его рубашки, стремясь снова ощутить его кожу.

– Ничуть, – возражает он глухим голосом, и его губы опускаются на мою шею, оставляя горячие следы.

Его рука скользит под мою юбку, и я вздрагиваю от прикосновения обжигающих пальцев к коже бедра. Каждая клеточка моего тела кричит о том, что это неправильно, что мы в нескольких шагах от кабинета деда, что завтра может не быть, но его прикосновения стирают все «но». В этой тесноте, в этом полумраке, нет места ни для кого, кроме нас.

Я тяну его за волосы, заставляя поднять голову, и снова целую, вкладывая в этот поцелуй всю свою ярость, страх и отчаянную надежду. Надежду на то, что этот миг может длиться вечно. Что мы можем остаться здесь, в этой пыльной кладовке, спрятавшись от всей той лжи, что ждет нас за дверью.

Он понимает меня без слов. Его движения становятся более настойчивыми, более властными. И я сдаюсь. Сдаюсь полностью, позволяя волне ощущений унести прочь все сомнения. Позволяю себе чувствовать только его – его руки на моем теле, его дыхание на своей коже, его сердцебиение в унисон с моим.

И в этот миг, в этой тесной комнате, наполненной запахом пыли и страсти, я понимаю, что мы оба потеряны. И что нет пути назад.

Он входит в меня резко и уверенно, одним властным движением, заполняя пустоту, что разрывала меня изнутри. Я вскрикиваю, но звук тонет в его губах, поглощенный жадным поцелуем. Боль смешивается с наслаждением, создавая опьяняющую, невыносимую смесь, от которой темнеет в глазах.

Мои ноги обвиваются вокруг его талии. Впиваюсь в его спину, притягивая ближе, словно пытаясь стереть саму память о существовании чего-либо, кроме этого мгновения. Его руки поддерживают меня за бедра, пальцы впиваются в кожу, оставляя синяки, которые завтра будут напоминать мне о том, что это было реальностью, а не моей больной и очень жаркой фантазией.

Элай двигается во мне с отчаянной, почти яростной силой, и я отвечаю ему тем же, встречая каждый его толчок, впиваясь ногтями в его плечи. Воздух в кладовке раскален, им больно дышать. От наших соединенных тел исходит жар, способный растопить любой лед. Я не могу думать, не могу вспомнить свое имя, его имя, причину, по которой мы здесь. Есть только этот ритм, дикий и неистовый, стук наших сердец, слившийся в один безумный гимн, и нарастающая волна где-то в самой глубине, которая вот-вот сметет все на своем пути.

– Держись, – хрипит он мне в ухо, его голос – единственная нить, связывающая меня с реальностью.

И я держусь. Вцепляюсь в него, как утопающий, и позволяю волне накрыть меня с головой. Мое тело содрогается в немом крике. Меня сотрясают спазмы чистого, ослепляющего наслаждения. Я чувствую, как Элай срывается вслед за мной в бездну, его собственное тело напрягается в последнем, мощном толчке.

 Наше тяжелое, прерывистое дыхание кажется неприлично громким в этой внезапной тишине.

Парень все еще прижимает меня к полкам, его вес – единственное, что не дает мне упасть.

Мы не двигаемся. Не говорим. Просто дышим, пытаясь прийти в себя. Пытаясь отсрочить тот момент, когда нам придется снова надеть маски и выйти за дверь. В этом тесном, темном пространстве мы – просто мужчина и женщина. Но за дверью нас ждут имена, роли и тайна, которая, кажется, стала еще страшнее.

Я первая прихожу в себя. Воздух в кладовке спертый, густой от нашего дыхания, и пахнет теперь не только пылью, но и нами – нашей страстью и отчаянием. Резко отталкиваю Элая от себя, поспешно сползаю со стеллажа. Начинаю лихорадочно поправлять одежду. Пальцы дрожат и не слушаются. Юбка задралась, блузка расстегнута, и я чувствую, как по коже бегут мурашки от прохлады и стыда. Я чувствую взгляд парня на себе – тяжелый, горящий, почти осязаемый.

– Ты яд, – срывается у него хрипло. Элай все так же стоит в расстегнутой рубашке, прислонившись к стене, будто без опоры не удержится. Грудь тяжело вздымается, и я со стыдом, смешанным с чем-то темным, замечаю темнеющий отпечаток своих зубов на его смуглой коже. – Отрава, которая сводит меня с ума. – Он делает шаг вперед, но я отступаю, натыкаясь на полку. – Рядом с тобой я просто перестаю соображать.

– Так не подходи! – огрызаюсь я, застегивая последнюю пуговицу с таким усилием, что вот-вот оторву ее. Я не смотрю на него, не могу, потому что знаю: если увижу его глаза сейчас, что-то во мне окончательно сломается. – И проблема решится сама собой. Навсегда.

Я резко распахиваю дверь кладовки, она с грохотом бьется о стену, и выбегаю в коридор. Пусто. Слава всем богам. Я несусь к своей комнате, не разбирая дороги, пару раз спотыкаясь на ровном месте, сердце выпрыгивает из груди, мешая дышать, мешая думать. Я хочу выкинуть парня из головы, стереть память о его прикосновениях, о его губах. Но Элай въелся в кожу и душу, в самое нутро. Теперь это часть меня, от которой не избавиться.

Врываюсь в свою комнату, захлопываю дверь и прислоняюсь к ней спиной, пытаясь отдышаться и унять дрожь в коленях. Но внутри все кипит черным, густым отчаянием. Мне нужно забыть Элая, выжечь его из памяти, потому что совсем скоро мне придется покинуть этот дом и забыть жизнь, которую я украла. Наши пути больше никогда не пересекутся, я разрушу его семью, его привычный уклад, все, что он знал. Только вот я не уверена, что хочу устраивать это громкое разоблачение на приеме. Мысль о том, чтобы вывернуть наизнанку все их тайны на этом празднике… Это кажется неправильным, жестоким, потому что слишком многим причинит боль, слишком многих сломает. И почему-то, о ужас, мне стало не наплевать на эту семью. На деда с его стальным взглядом, за которым скрывается пропасть боли. И на Элая… Особенно на него.

Не успеваю я перевести дух, как дверь распахивается без стука. Ко мне врывается Ролана, запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками. Ее лицо сияет, глаза горят, как у ребенка, увидевшего гору подарков.

– Зои, дорогая! Ты только посмотри! – Она хватает меня за руку, ее пальцы холодные и влажные, и тащит к выходу, не слушая возражений. – Весь холл и гостиная заставлены стендами с платьями! Дед расщедрился! Десятки платьев! Надо все примерить, сейчас же!

Она тянет меня за собой в коридор, и я безвольно следую, еще не оправившись от предыдущего потрясения, ноги будто ватные. Мы спускаемся в холл, и у меня перехватывает дыхание. Она права. Он похож на помещение дорогого бутика. Повсюду длинные стойки с вешалками, на которых висят шедевры портновского искусства. Безмолвные консультанты в строгих костюмах застыли по стойке «смирно». Ролана хлопает в ладоши, подбегает к одной из стоек и снимает платье цвета самой глубокой ночи, усыпанное сверкающими стразами, будто кто-то рассыпал по нему Млечный Путь.

– Видишь? Невероятно! – Ее голос дрожит от неподдельного восторга, в ее глазах – чистая, детская радость.

Я смотрю на эту взрослую женщину, которая радуется, как девочка, наряжающая куклу. И что-то во мне обрывается. Вся ярость, страх, смятение, горечь и эта новая, удушающая жалость вырываются наружу одним-единственным тихим вопросом:

– Я не могу понять только одно, – говорю я, и мой голос звучит глухо и чуждо в этом ослепительном, сияющем от роскоши холле. – Зачем ты это сделала?

Она замирает с платьем в руках, сверкающая ткань струится у ее ног. Ее улыбка медленно, мучительно сползает с лица, сменяясь полной животной растерянностью, а потом – леденящим душу, первобытным страхом. Ее пальцы разжимаются, и платье падает на мраморный пол бесшумным, темным облаком.

– О чем ты, Зои?

Я не отвожу от нее взгляда. Смотрю, как тень страха сменяется паникой, как ее пальцы судорожно хватают пустоту, где только что было платье. Внутри все сжимается в холодный, твердый комок. Я делаю шаг вперед.

– Я все вспомнила, мама… – говорю тихо, но уверенно. Я специально делаю ударение на последнем слове, вкладывая в него весь его вес.

Ролана резко мотает головой, ее глаза становятся огромными, почти безумными.

– Что?.. Что ты несешь, Зои? Я не понимаю… не понимаю, о чем ты! – Ее голос дрожит, в нем слышны и страх, и мольба.

Горькая, невеселая усмешка сама вырывается у меня. Какая же она актриса. Или… или она действительно не понимает? Но это вряд ли, я уверена в своих догадках, да и ее реакция говорит сама за себя.

– Передумала я мерить твои платья, – говорю ледяным тоном, который, кажется, замораживает воздух вокруг нас. – У меня внезапно пропал всякий интерес.

Я резко разворачиваюсь к лестнице, спиной чувствуя ее ужас. И почти бегу, уже не скрываясь, не таясь. Мне нужно побыть одной. И потом идти к деду. Пусть он решает, что делать. Прием, на котором мы планировали заставить преступника действовать, потерял свой смысл.

– Зои, подожди! – Ее крик летит мне вслед, жалобный и отчаянный. Она бежит за мной, шпильки цокают по полу. – Остановись! Ты не понимаешь, ты не в себе! Ты говоришь непонятные вещи!

Я не останавливаюсь. Влетаю в свою комнату, пытаясь захлопнуть дверь, но она успевает вставить ногу в проем. Дверь с силой бьется о ее лодыжку, раздается приглушенный стон, но она протискивается внутрь.

– Доченька, послушай меня… – Ролана хватает меня за запястье, ее пальцы обжигающе горячие. Ее лицо искажено гримасой ужаса. В глазах мелькает что-то дикое, решительное. – Ты должна успокоиться. Все будет хорошо, я обещаю. Не понимаю, что на тебя нашло. Может, позвать врача? Он даст успокоительное.

Я пытаюсь вырваться, но хватка стальная.

– Отстань от меня! – рычу я, пытаясь высвободить руку. – Я все расскажу деду. Оправдываться будешь перед ним, а я не хочу тебя видеть! Как ты могла?

В этот момент, когда наше молчаливое противостояние достигает пика, я чувствую легкое, почти невесомое прикосновение у самого затылка. Оно похоже на касание бабочки, или будто кто-то подул на мою кожу. Но за этим легким ощущением следует мгновенный, пронзительный укол холода, который впивается в мозг.

Мир перед глазами плывет, звук ее голоса, умоляющего и испуганного, удаляется, превращаясь в гулкий звон в ушах. Темнота накатывает стремительной, неумолимой волной, не оставляя ни шанса на сопротивление. Последнее, что я успеваю почувствовать, прежде чем сознание окончательно покидает меня, руки, которые подхватывают мое падающее тело. И в этой темноте нет ни страха, ни отчаяния, лишь горькое, ироничное понимание. Она все-таки добилась своего. Снова.

Ее голос доносится до меня сквозь нарастающую пелену, будто из-под толстого слоя воды.

– …так будет лучше… прости… прости…

Потом ее руки, обычно такие слабые и неуверенные, теперь крепко держат меня. Я чувствую, как она с трудом тащит мое обмякшее тело, слышу ее прерывистое, паническое дыхание где-то над ухом. Во мне еще теплится искра сознания, но я не могу пошевелить ни пальцем, не могу издать ни звука. Я пленница в собственном теле.

Она укладывает меня на кровать. Ее пальцы тревожно поправляют мои волосы, прикасаются к щеке. Это прикосновение одновременно нежное и предательское.

– Скоро все пройдет, – шепчет она, и ее голос срывается. – Я не могла позволить… не сейчас… ты все испортишь…

Потом ее шаги удаляются. Щелчок замка в двери. Тишина. Густая, звенящая, полная невысказанных тайн. Я лежу в темноте своего разума, и единственное, что остается мне, – это беспомощно ждать. Ждать, когда действие того, чем она меня оглушила, закончится. И гадать, что же она задумала. Сознание тихо угасает, и я окончательно погружаюсь в густую и вязкую темноту.

Я прихожу в себя от звуков приглушенного, но напряженного спора. Сознание возвращается медленно, будто пробираясь сквозь густой сироп. Голова тяжелая, тело ватное, но я заставляю себя не двигаться и не открывать глаза, чтобы не выдать себя. Я узнаю эти голоса. Ролана. И… Джоник.

– Ты идиотка! – сквозь зубы шипит Джоник. Его голос, обычно такой насмешливый, сейчас полон холодной ярости. – Что мы будем делать теперь? Неужели ты думала, что это решит проблему?

Ролана всхлипывает. Весьма, надо сказать, натурально.

– Я испугалась! Растерялась! Она все вспомнила! – выдает Ролана прерывисто, захлебываясь слезами.

– Она не могла ничего вспомнить! – отрезает Джоник уверенно. – Она самозванка. Эта девчонка не Зои. А ты даже дочь свою не узнала! А еще говорят, материнское сердце подскажет! Это точно не про тебя.

Получается, Джоник знал, что я притворяюсь. Но откуда? И почему тогда не выдал? Это ведь решило бы все проблемы.

Впрочем, я скоро получаю ответ на свой вопрос.

– Я поджег ту чертову лабораторию, чтобы скрыть результаты анализов, – продолжает он, и его голос звучит устало. – Я договорился, чтобы тебе сообщили неправильную информацию, и уничтожил все улики.

Ролана на мгновение замолкает, ее рыдания стихают.

– Но… почему? – слышу я ее сбивающийся, недоуменный шепот.

– Потому что ты была так разбита после того, что случилось с Зои, – его тон внезапно меняется, становится почти нежным, успокаивающим. Это звучит фальшиво и оттого еще страшнее. – Я, убедившись, что эта девица не представляет для нас опасности, решил дать тебе возможность… все исправить. Мне казалось, пять лет ты не могла себя простить. Я хотел дать тебе шанс. Ты ведь так хотела, чтобы к тебе вернулась дочь.

– Нет… – Она снова всхлипывает, но теперь в ее голосе не только страх, но и какая-то горькая неизбежность. – Ты мне тогда объяснил… Зои должна была исчезнуть… Ты не мог поступить иначе, она видела нас…

Я не могу молчать больше, потому что Зои так много думала о том, кому она помешала, но даже в самых страшных кошмарах ей не могло привидеться, что она пострадала за то, чего даже не видела.

С трудом приподнимаюсь на локте, чувствуя, как комната плывет перед глазами.

Ролана вскрикивает от неожиданности, встретившись со мной взглядом, и отскакивает назад, как ошпаренная.

Я же с горькой усмешкой произношу:

– Знаете, в чем самая большая ирония?

Парочка настороженно замирает.

– Зои, – продолжаю я, и имя настоящей хозяйки этой комнаты обжигает мне губы, – настолько боготворила свою мать, что ей и в голову не могло прийти… что с Джонником, который младше больше чем на десять лет… ее безупречная мама, которая давно и счастливо замужем за папой… Она считала, что с Джонником не ты, Ролана, а Марго, которая всегда была неразборчива в связях. Вы же в тот период времени обе были блондинками. Марго перекрасилась позже… уже когда Зои пропала. Вы отправили ее в ад и обрекли на мучительную смерть ни за что. Даже не попытавшись выяснить, что именно тогда успела понять Зои. Ролана, ты так тряслась за свое благополучие и сомнительное, тайное счастье с сомнительным мужиком, что без раздумий и сожалений пожертвовала своей дочерью.

Я делаю паузу, давая словам достичь цели. Я вижу, как Ролана закрывает лицо руками, а на лице Джоника застывает маска холодной ненависти.

– Я сожалела… – Ролана всхлипывает, пытаясь оправдаться. – Очень сожалела… – но тут ее голос становится жестким. – Кто ты такая, чтобы меня осуждать!

Я не успеваю ответить, дверь с грохотом открывается, и на пороге появляется дед. По восковой маске, в которую превратилось его лицо, я понимаю – он слышал весь разговор.

– Она та, – говорит он, обращаясь к Ролане. – Кто был с твоей дочерью до самой смерти. Кто поддерживал Зои в том аду, в который ты ее запихнула.

– Не я… – рыдает мать и косится на Джонника.

– Я не хочу разбираться, кто из вас больше виноват. Мне это не интересно. Отведите Джонника к магистрам, – бросает он своей охране. – А моей дочери плохо… ей потребуется лечение.

– Что… что ты хочешь сделать? – бледнеет Ролана.

– Моя дочь не может быть убийцей собственной дочери, – чеканит дед. – Но она может быть душевнобольной. У тебя будет своя тюрьма и свое заключение. И не надейся, что там тебе будет лучше, чем в камере.

После того как Ролану и Джоника уводят, в комнате повисает гнетущая тишина. Я снова опускаюсь на подушку, прикрываю глаза. Голова все еще кружится, тело отзывается тупой болью на каждое движение.

– Простите, что врала, – говорю я, глядя в потолок. – Мне не нужны были ваши деньги или наследство. Мне нужно было отомстить за Зои. Вы ведь слышали наш разговор? И поняли, что я не она?

– Слышал, – сухо отзывается дед. Он стоит у окна, его силуэт кажется сгорбленным. – Но все еще не могу поверить… Не в то, что ты не она. Зои… она была хорошей, талантливой девочкой. Из нее вышла бы прекрасная балерина, но никудышная глава рода. Она была похожа на Ролану, как ни горько это говорить. И на мою жену. Увы, женщины в моей семье всегда были слабы духом. Ты не такая. Поэтому я почти сразу начал подозревать, что ты не Зои.

– Почему вы ничего не сказали?

– Потому что твоя цель была мне близка, понятна и… – Он на минуту замолкает, подбирая слова. – И потому что в тебе есть магия Зои.

Я пожимаю плечами. Движение отзывается ноющей болью в спине, но это правда.

– Она отдала мне все, что могла. Даже часть души, наверное.

– Так что формально ты бы могла принять силу нашего рода?

– Возможно, – осторожно признаюсь я. – Думаю, у тех, кто проводил над нами эксперименты, примерно такие планы и были. Создать универсального носителя для магии.

– Тогда… – осторожно интересуется он, – может быть, не будем никому рассказывать? Меня вполне устраивает вернувшаяся и… живая внучка.

Предложение заманчивое. Безопасность, богатство, статус. Все, о чем девушка с улицы может только мечтать. Но я медленно мотаю головой.

– Нет. Простите.

– Но почему? – В его голосе слышится неподдельное недоумение.

– Причин несколько. Часть из них личные, я не готова их озвучить. А часть… я не мечтала о роли богатой наследницы. Я не хочу быть заложницей правил высшего света, этих вечных интриг и взглядов исподтишка.

– А чего хочешь ты? – спрашивает он тихо.

– Не знаю, – признаюсь я, и это чистая правда. – Наверное, накопить денег и просто путешествовать. Хотя бы год. Я не видела в своей жизни почти ничего… и в один момент думала, что уже и не увижу.

– Это меньшее, что я могу для тебя сделать, – говорит он решительно.

– Но… я не прошу.

– А меня не нужно просить, – в его голосе снова появляются стальные нотки. – Я всегда даю сам, если считаю нужным. Жаль, в этой семье это понимает только Элай.

При упоминании его имени во мне что-то сжимается.

– Тогда… спасибо, – отвечаю я, с трудом поднимаясь с кровати. Ноги все еще ватные, но оставаться в этом доме мучительно. – Но я хочу исчезнуть прямо сейчас. Думаю, все случившееся вашей семье лучше пережить без посторонних.

Он не пытается меня остановить. Просто смотрит, как я иду к двери, пряча дрожь в коленях.

– Ты всегда можешь вернуться, – слышу я его голос у себя за спиной, когда моя рука уже лежит на ручке. – Дверь будет открыта.

Я не оборачиваюсь и не отвечаю. Просто выхожу в коридор, оставляя за спиной дом, который на несколько недель стал моим пристанищем, и семью, которая никогда не будет моей. Впереди – только ночь и незнакомые улицы. И обещание, данное самой себе и ему. Обещание исчезнуть. Думаю, если дед действительно хочет дать мне денег, он найдет способ это сделать.

Так и есть. За воротами меня уже ждет магмобиль с личным водителем деда, и везет он меня не в маленькую квартирку на окраине, а в новую жизнь.

Третий день я лежу на кровати и смотрю в потолок. В голове одни и те же мысли, они крутятся бесконечной каруселью, не давая покоя. Мать. Ролана. Та самая, которая водила меня за руку в детстве, учила отличать хорошие вина от плохих, чьи руки всегда были такими нежными, когда она поправляла мне волосы.

И Джоник. Этот никчемный подлиза, который всегда вился вокруг, которого дед из жалости пустил в наш дом. Он старше меня на пять лет. Пять. Долбанных. Лет. И она… она с ним. Это грязно, пошло, мелочная измена. Из-за которой они убили мою сестру.

В голове не укладывается. Они так боялись гнева деда, так тряслись за свое место под солнцем, что решились на это. Джоник и его отец – именно они организовали похищение. Папин пронырливый братец, видимо, сразу понял, чем пахнет, если роман всплывет. Дед вышвырнул бы их обоих без разговоров. Они ведь и так были здесь на птичьих правах. Даже не члены семьи, дальняя родня по линии отца.

А мать, узнав, что они сделали с ее дочерью, не побежала сломя голову к деду. Не сдала их. Она смирилась. Простила. Простила убийц. И даже не пыталась выяснить, что конкретно произошло. Все эти пять лет она притворялась убитой горем, а сама… сама что делала? Продолжала встречаться с ним? Обнимать того, чьими руками ее ребенок был отправлен в ад?

Отец Джоника предлагал убить Зои сразу. Но Джоник, видимо, тогда еще не совсем потерял человеческий облик, поэтому не смог. Он просто сдал ее тем, кто ставил эксперименты. Два года. Два года моя сестра провела в аду, прежде чем умереть. Но она успела рассказать все своей подруге, которая пришла сюда, чтобы найти правду. Та, что рисковала всем, играя роль. Она нашла убийцу. А я… я назвал ее ядом и прогнал. Она сдержала обещание и ушла.

Я почему-то уверен, что дед знает, куда. Но я не спрашиваю. Наверное, потому, что не вижу смысла. Если бы она хотела, то хотя бы сказала "прощай". А так я не имею права лезть в ее жизнь, могу только надеяться, что она однажды вернется. И я даже знаю куда.

Резко поднимаюсь с кровати. Подхожу к окну и рывком задергиваю шторы, чтобы не видеть этот проклятый сад, где мы когда-то играли с Зои. Выхожу из комнаты, спускаюсь по лестнице. Дом кажется пустым, вымершим, несмотря на то, что в нем полно слуг. Он стал склепом.

Я выхожу на улицу, сажусь на осу. Двигатель рычит в ответ на мое настроение. Я не оглядываюсь на дом. Просто включаю передачу и уезжаю в ночь. Куда угодно. Лишь бы подальше отсюда.

Я не была в Горскейре больше года. И сейчас он встречает меня так, как умеет – осенней мерзкой погодой, пронизывающим ветром, который рвет с неба редкие, мокрые снежинки, и азартными криками возбужденной толпы на стрелке перед заездом. После неторопливых, залитых солнцем улочек Элиасты, где я провела последние три месяца, или раскаленных пляжей Монарко, жизнь здесь кажется слишком быстрой, слишком громкой, слишком… настоящей. Я стою в толпе и немного неуверенно чувствую себя рядом с Фишем, будто снова стала той девчонкой, которая впервые пришла сюда несколько лет назад.

Сейчас у меня русые волосы и серые глаза. Я все еще немного похожа на Зои; некоторые изменения, которые я совершила со своей внешностью, невозможно отмотать назад. Но и от меня, настоящей, сейчас довольно много. И я больше не скрываю лицо. Маска осталась в прошлом, вместе с ложью.

– Ну что, рискнешь? – подначивает меня Фиш, его широкое лицо расплывается в ухмылке. Он не изменился ни капли. Все та же кожаная куртка, та же сигарета в углу рта.

И меня охватывает азарт. Чистый, старый, забытый за этот год относительного спокойствия. Пожалуй, да. Я соскучилась по адреналину, по вою мотора, по этому пьянящему страху, что бьет в виски на крутых виражах.

Смотрю на трек. Он все так же мерцает над черной водой Кейры, синеватые магические огни отражаются в темной ряби. Дорога из застывшего света петлей Мебиуса закручивается над аркой старого каменного моста, уходит под него и выныривает с другой стороны, чтобы снова взмыть вверх. Воздух над трассой дрожит от энергии, пахнет озоном, бензином и влажным камнем. Это знакомое до боли зрелище. И оно до сих пор заставляет мое сердце биться чаще.

– Найдешь осу? – спрашиваю Фиша, отрывая взгляд от мерцающей трассы.

Он кивает, доставая из кармана связку ключей.

– Для тебя – всегда.

Новая, хромированная оса оказывается у меня в руках буквально через пять минут. Я провожу ладонью по прохладному блестящему боку, чувствуя под пальцами знакомую вибрацию готового к работе механизма. Потом сажусь в седло, и мир сужается до размеров руля. Я вместе с остальными участниками выезжаю на старт, занимаю свое место в строю. Моторы рычат, как нетерпеливые, голодные звери.

На мне мой старый, проверенный кожаный костюм. Он сидит на мне так же идеально, как и год назад. Только шлем с кошачьими ушками теперь не скрывает лицо. Стекло визора чистое, и я вижу, как на меня смотрят другие гонщики. Кто-то с любопытством, кто-то с пренебрежением. Какая-то девчонка на розовой осе с ирокезом на шлеме скалится мне, показывая большой палец вниз. Я просто улыбаюсь в ответ. Пусть думают, что хотят.

Две девушки в коротких, не по погоде, юбках выходят на стартовую линию. Одна держит флаг, сотканный из языков холодного пламени, другая – из клубов инея и ледяных кристаллов. Они поднимают их над головой. Тишина, натянутая, как струна. Двигатель моей осы ровно гудит подо мной, послушный и мощный.

И вот они резко опускают флаги.

Я срываюсь с места. Знакомый толчок в спину, ветер, который сразу же начинает выть в уши, даже сквозь шлем. Скорость нарастает, сжимая легкие, заставляя глаза слезиться. Я чувствую, как в жилах бурлит адреналин, смывая всю неуверенность, все сомнения, всю тоску прошедшего года. Первый вираж перед мостом. Я наклоняю осу, чувствуя, как колено почти касается мерцающей поверхности трека. Асфальт под колесами сменяется магическим светом, и на миг возникает ощущение полета над черной бездной реки.

Это оно. То, без чего я, оказывается, не могла дышать. Опасность. Скорость. Свобода. Я не Зои. Я не та девушка из приюта. Я не самозванка. Я просто я. И сейчас, на этой трассе, под крики толпы и рев моторов, я наконец-то это понимаю.

Несусь по трассе, и ветер свистит в ушах безумной песней. Трек петляет над черной водой, и каждый вираж – это игра с гравитацией. Один за другим соперники выбывают из гонки. Слишком самонадеянный парень на зеленой осе не рассчитал скорость на входе в петлю и, с громким скрежетом по барьеру, улетает в сторону. Следом – слишком осторожная девушка, которая боится газа, ее быстро обходят и отбрасывают на задние позиции. Поле редеет с каждым мгновением.

Вскоре впереди нас остается только трое. Один гонщик постепенно отстает, не выдерживая темпа. А вот второй… Второй – моя тень, мое отражение. Он то вырывается вперед, демонстрируя идеальную технику прохождения виражей, то намеренно притормаживает, пропуская меня, будто играет со мной. Его черная оса двигается с хищной, почти небрежной грацией. Мы мчимся нос к носу, и я чувствую, как во мне закипает не только азарт, но и раздражение. Кто этот зазнайка?

Финальный прямой участок. Я выжимаю газ до упора, мой мотор ревет в унисон с моим сердцем. Кажется, вот он, финиш! Я почти чувствую вкус победы. Но в последний миг черная оса снова оказывается рядом. Рев моторов сливается в один сплошной гул. Мы пересекаем финишную черту одновременно.

Под восторженные, оглушительные вопли толпы мы с ним скользим дальше по инерции и почти синхронно останавливаемся. Я тяжело дышу, адреналин все еще пульсирует в висках. И прежде чем я успеваю что-то сообразить, мой загадочный соперник поворачивается ко мне и снимает шлем.

Время останавливается. Передо мной Элай. Его темные волосы растрепаны, глаза горят знакомым огнем, а на губах играет та самая, немного наглая улыбка, от которой у меня перехватывает дыхание. Я не могу поверить. Не может быть. Я замираю, сжимая в руках шлем с дурацкими ушками.

– Я знал, – говорит он, и его голос, такой знакомый и такой желанный, перекрывает шум толпы и звон в ушах. – Я знал, что если ты и появишься в Горскейре, то первым делом придешь именно сюда. Поэтому ждал.

Я не могу вымолвить ни слова. Просто смотрю на него, чувствуя, как вся моя тщательно выстроенная за этот год защита рушится в одно мгновение от его взгляда.

Мир сужается до его глаз, до звука голоса. Оглушительные крики толпы, рев моторов, свист ветра – все это превращается в далекий, не имеющий значения фон. Я вижу только его. Слышу только его.

Не думая, почти не осознавая своих действий, я спрыгиваю с осы, оставив ее прямо на финишной черте. Фиш, наверное, позже заберет. Сейчас это неважно. Я, не сомневаясь, пересаживаюсь к Элаю. Прижимаюсь спиной к его груди, обнимаю его за талию, и мы срываемся с места.

Мчимся по ночным улицам Горскейра, и я не чувствую пронизывающего осеннего холода. От парня, сидящего впереди, исходит жар, и этого тепла хватает, чтобы согреть нас обоих. Закрываю глаза и вжимаюсь в Элая, вдыхая знакомый, сводящий с ума запах его кожи, смешанный с запахом бензина и ночи.

Оса останавливается на пустынной набережной Кейры. Огни города отражаются в черной воде, и тишина здесь после гонки кажется оглушительной. Элай заглушает двигатель, поворачивается ко мне, и его руки находят мое лицо.

Одновременно тянемся друг к другу и ловим губами губы.

Поцелуй – долгий, сладкий и горький одновременно. В нем вся тоска прошедшего года, все вопросы, на которые не было ответов, и все обещания, которые мы не смогли тогда друг другу дать. Мои пальцы впиваются в его куртку, я притягиваю его ближе, боясь, что он снова исчезнет, что это всего лишь сон.

Когда мы, наконец, отрываемся друг от друга, чтобы перевести дух, парень сжимает меня в объятиях. Его лоб прижат к моему, дыхание сбилось.

– Ты ведь понимаешь, – шепчет он хрипло, – что сейчас я тебя никуда не отпущу? Что я больше не потеряю тебя. Никогда.

Сердце замирает, а потом начинает колотиться с новой силой. От этих слов, от этой уверенности. Я откидываю голову назад, чтобы видеть его лицо, и отвечаю с улыбкой, в которой нет ни капли сомнения:

– Тогда, наверное, придется знакомить со своей семьей?

Элай усмехается, и в его глазах вспыхивают знакомые озорные искорки. Он проводит большим пальцем по моей щеке.

– Им придется смириться. Дед, думаю, будет рад твоему возвращению. А остальные… – Он пожимает плечами. – Их мнение не имеет значения. И никогда не имело. Ты – моя, и это единственное, что важно.