Кто не знает, когда была открыта Америка? Спроси — и любой ответит, даже если и не помнит точной даты 12 октября 1492 года, — когда Христофор Колумб впервые увидел землю и сошел на берег, уверенный, что достиг Индии. Новый край сразу поразил воображение европейцев: диковинная растительность, невиданные звери и птицы, сказочные богатства — серебро, бирюза, жемчуг, и главное — золото. Золото, не хранимое в тайниках, а словно нарочно выставленное природой и людьми напоказ — приходи и бери. Но еще заманчивей, чем представшие взору сокровища, казались те, что лежали за горизонтом. Нужно было только узнать, где, какие. И вот в Испании, Португалии, Англии, Франции снаряжаются флотилии, корабли бороздят океанские волны, экспедиции продвигаются на запад, на север, на юг. Открытие Америки продолжалось, растянувшись на несколько столетий, вплоть до конца девятнадцатого века. Но даже когда были обследованы, нанесены на карту и описаны самые далекие, самые труднодоступные из ее уголков, открытие Америки не закончилось, хотя характер его за истекшее время совсем изменился.

Вначале понятие «знать» было равносильно здесь понятию «владеть», и потому в обратном направлении, в Старый Свет, шли отсюда корабли, груженные награбленным золотом, ради обладания которым конкистадоры вырезали коренных жителей новооткрытого континента. Тех самых «дикарей», в которых много лет спустя передовые мыслители восемнадцатого столетия увидят воплощенный идеал «естественного человека». На этой основе создадут они затем свой идеал нового человека, в котором, по их убеждению, должна была осуществиться мечта о гармонии цивилизации и природы.

Да и сам Новый Свет, в особенности — в силу исторических условий — та часть его, из которой выросли современные Соединенные Штаты, стал казаться смотревшим на него из-за океанских далей жителям Старого Света землей обетованной, которая приютит бездомных, насытит голодных, укроет гонимых и всем даст свободную, достойную жизнь. Родилась «американская мечта».

Окрыленный ею, двинулся в Америку страждущий люд раздираемой социальными антагонизмами и застарелыми политическими распрями Европы. Причины были разные. Кого гнала нетерпимость правящей церкви, как шотландских пресвитерианцев или французских гугенотов. Кого — как, например, ирландцев, — национальный гнет. Кого — извечная спутница трудового человека — нужда. Но цель как будто у всех была одна: на этой новой, не обремененной пороками европейского общества земле создать совершенно новый мир, где всем будет обеспечен достаток, где все будут равны и свободны.

Казалось даже, что мечта эта получила реальную перспективу, когда после победного завершения войны за независимость в конституции Соединенных Штатов Америки — как стало именоваться новорожденное государство — было записано, что за каждым его гражданином признается неотчуждаемое право «на жизнь, свободу и стремление к счастью».

Однако между мечтой и действительностью пролегла пропасть. Парадоксы, которыми так богата история, с очевидностью проявились и здесь. Прибывшие сюда в поисках достатка отнимали земли у коренного населения — индейцев. Изведавшие на себе ужасы религиозных гонений сами превращались в гонителей, как свидетельствует о том «охота на ведьм», учиненная в Сэйлеме в конце семнадцатого века. Жаждавшие свободы благословили и учредили рабство. Неизбежно пришло имущественное расслоение, а вместе с ним неравенство, хотя в конституции говорилось: «все люди созданы равными».

Не все это было сразу же так очевидно, как теперь. Довольно долго трагическое столкновение мечты и действительности отодвигалось великим исходом на Запад, начавшимся едва ли не с первых дней существования североамериканских поселений. Покидая обжитой восточный край, вновь и вновь вступая в схватку с дикой природой, американские пионеры не просто покоряли бескрайние просторы континента, но и продлевали жизнь мечты, спасая ее от посягательств уродливой действительности. А вместе с тем стремительно приближали ее конец: ведь даже бескрайним просторам заранее положен предел — спасительный путь обрывался с выходом на побережье Тихого океана.

Путь на Запад был в то же время путем самопознания, во время которого уже не Старый Свет, а сама Америка одновременно и познавала и создавала себя. Освоение континента осуществлялось не только с помощью пионерского фургона, топора, прокладывавшего дорогу, плуга, поднимавшего целину. Рядом с ними, впереди них летела пытливая человеческая мысль, претворявшая исторический опыт в обращенное к миллионам слово, которое стало одним из главных средств продолжавшегося открытия Америки.

У русского читателя интерес к американской литературе зародился едва ли не с того момента, когда он получил возможность ознакомиться с нею. Горячо любимы были изданные на русском языке еще в первой половине прошлого столетия произведения Вашингтона Ирвинга и Фенимора Купера. Отрывки из книги Тейлора, который мальчиком был похищен индейцами и прожил с ними так долго, что забыл родной язык и утратил все привычки цивилизованного человека, перевел и прокомментировал Пушкин. С тех пор интерес к американской литературе никогда не охладевал. Последовали издания Марка Твена, Эдгара По, Готорна, Торо, Уитмена и с некоторым опозданием, как и в самой Америке, Мелвилла — всех тех, кто ныне почтительно именуется классиками. Наступил век двадцатый, и из книг О. Генри, Дж. Лондона, Драйзера, Шервуда Андерсона, Фицджеральда, Стейнбека, из пьес Юджина О’Нила и Теннесси Уильямса, из стихов Сэндберга и Фроста и многих других талантливых писателей мы узнали и о стремительности технического прогресса, и о затерянности человека в джунглях больших городов, о гигантском наращивании экономического потенциала и духовном оскудении и распаде личности, о «потерянном поколении», прожигавшем жизнь, обесцененную империалистической бойней, и о скитаниях по стране в поисках куска хлеба миллионов людей, выброшенных с капиталистического производства (будь то в городе или на ферме) кризисом 1929 года, о падении духовных ценностей и нравственной деградации как личности, так и всего общества, которым сопровождается накопление ценностей материальных, об униженности и бесправии негров, о продажности суда, о жестокости армейских порядков. За всем этим, безусловно, стоял воссозданный с неопровержимой достоверностью горький опыт нации. И все же, как ни важна она, одной достоверности было бы мало. Почти неизменно картину действительности оживляет, вдыхает в нее жизнь мысль писателя, пытающегося определить не только, что и как произошло, но прежде всего почему.

В первую очередь это «почему» касается американской мечты — почему, сулившая двести лет назад осуществление вековых чаяний народа, она потерпела крах?

Из представленных в книге произведений, пожалуй, наиболее прямо, может быть, даже прямолинейно ставится этот кардинальный для всей американской истории вопрос в «Ферме» Луи Бромфилда. Написанная в 30-е годы, когда всю страну, от одного побережья до другого, всколыхнуло мощное демократическое движение, книга, бесспорно, несет на себе отпечаток того сурового времени. Это ощутимо даже в аскетической манере письма. Бромфилд строит повествование по принципу репортажа, к которому не сразу привыкаешь, ибо растянут он больше чем на целое столетие.

Своеобразный исторический репортаж этот начинается с 1815 года, когда полковник Макдугал, бросив прекрасный дом и плантацию, переезжает в необжитой край, мечтая положить начало не благополучию собственного рода — эти основы уже заложены на старом месте (только почему-то — Полковник, вероятно, и сам не решился бы сказать почему — он чувствовал себя там обманутым, обокраденным), — но грядущего общества справедливости. Он смутно уловил наметившийся в первые же послереволюционные годы разрыв между мечтой, осуществление коей как будто гарантируется завоеваниями американской революции, и действительностью взраставших именно на ее почве буржуазных отношений, с которыми он, как истый утопист и приверженец демократии Джефферсона, мириться не желал и не мог.

Неподалеку от поселения, состоящего из постоялого двора да нескольких бревенчатых хижин, он строит ферму — Ферму, которая и есть, по существу, главная героиня книги. Через нее пройдет судьба потомков Полковника и тех, кто связал с ними жизнь. Ее будут многократно подновлять, перестраивать, приспосабливать к новым нуждам, но в центре навсегда сохранится обросшая со всех сторон пристройками та, первая бревенчатая хижина, которую поставил Полковник. И вместе с нею от одного поколения к другому будет передаваться и его мечта. Она тоже будет видоизменяться, но в глубине ее будет жить отголосок мечты о джефферсоновской аграрной демократии. С особой яркостью вспыхивает она в Джеми, муже дочери Полковника Марии. Вновь кажется, что она была близка к осуществлению: фермеры, независимые, трудолюбивые и рачительные, процветали, фермы благоустраивались, как и весь этот штат, улучшались дороги, строились школы, распространялись знания и технические новшества. Но Джеми суждено было увидеть не только восхождение, но и закат мечты. На склоне лет он мучительно размышляет о том, почему она остается несбыточной. Отвергнув многие лживые доводы, вроде, скажем, того, что во всем виноваты ирландцы (в абсолютных цифрах они в XIX веке значительно превосходили число переселенцев других национальностей и были к тому же католиками, чего оказалось достаточно для возникновения сильных антиирландских настроений), Джеми приходит к выводу, что вся беда в том, что Америка стала страной лавочников. «На его глазах республикой, демократией стали управлять, как коммерческим предприятием, и она быстро превратилась в вотчину лавочников и менял, которые вкладывали в нее капитал, рассчитывая получать дивиденды в виде законов, тарифов и земельных наделов. Довелось ему повидать и то, как американцы стали постепенно взирать на подобные сделки без возмущения, без протеста, без жалоб».

И вместе с упадком мечты — так прочна их связь — хиреет и фермерское хозяйство. Некогда почетный труд землепашца не сулит больше ни достатка, ни уважения. Им продолжают заниматься лишь выходцы из стран Восточной Европы, чье незнание языка призвано подчеркнуть, что ценится он теперь не выше труда бессловесной скотины. Некогда мощные фермерские кланы распадаются: молодежь уходит в город, оставляя землю в удел вымирающим старикам. Или же на их месте встают механизированные «игрушки» богачей, как называет их Бромфилд, само существование которых оскорбительно для пахаря и скотовода. Они поглощают массу средств, которых простому фермеру неоткуда взять, и создают тот же самый потогонный конвейер, который пугает его на фабрике. Самые же фермы пустуют. Некогда добротные постройки, подточенные временем, разрушаются. Разрывается, наконец, и благодатная связь человека с природой: сводятся леса, исчезают дикие звери и птицы. Отныне человек, не испытывающий благоговения перед красотой природы, становится только хищником: он сеет вокруг запустение, отравляет воду и воздух, грабит и без того истощенные природные богатства.

Пожалуй, страницы, посвященные упадку Фермы, — одни из самых впечатляющих в книге. Это и не удивительно: сын фермеров из Огайо, где как раз и происходит ее действие, своими глазами видел именно этот процесс, как выпало это на долю внука Джеми — юного Джонни, в котором оживает страстная дедовская тяга к земле.

Но одной ее оказывается недостаточно, чтобы повернуть ход истории вспять. Это Джонни понимает достаточно ясно. Тогда как дед, увлеченный своей мечтой, готов поддаться на разглагольствования любого политического демагога, вроде Теодора Рузвельта или Вудро Вильсона, в котором он видит «подлинного» республиканца (и в этом, безусловно, сказывается ограниченность демократических идеалов самого автора), Джонни видит тщетность попыток спасти Ферму.

И все же, несмотря на это, мечта не исчезает бесследно. Вместе с неистребимой тягой к земле Джонни наследует прекрасную мечту, погубленную и преданную «обществом состоятельных людей», которые «совершили это ради денег». В ней слились и стремление к социальной гармонии, и любовь к природе, возвращающей человеку гармонию внутреннюю.

Та же самая связь — от дедов к внукам — лежит и в основе другого произведения, романа Фолкнера «Непобежденные», ибо именно деды, стоящие ближе к истокам мечты, способны через голову погруженных в заботы дня родителей передать ее юному поколению, Таков отмеченный поразительной цельностью и душевной стойкостью образ Бабушки. И если можно говорить о его известной патриархальности, то не в том смысле, что в поисках идеала писатель обращается к прошлому, но в смысле мощи натуры, в несгибаемой твердости которой есть что-то от эпических основателей родов.

Уроженец Юга, Фолкнер делает его ареной событий романа в один из самых драматических моментов американской истории — во времена Гражданской войны. Факт сам по себе примечательный, ибо ни до, ни после него — роман вышел в 1938 году — писатель не обращался впрямую к историческим катаклизмам, хотя, прослеживая судьбы своих героев, обычно далеко углубляется в прошлое.

Американская критика нередко пытается представить Фолкнера певцом «старого» Юга, подразумевая под этим довоенный, рабовладельческий Юг. Это и не удивительно: такой Фолкнер «удобнее», таким образом легче оставить без внимания те уроки, которые писатель — а он при всей изощренности своей манеры письма, при всех глубинах психологизма вместе с тем моралист и дидактик — настойчиво преподносит читателям.

Попробуем немножко разобраться в том, что хочет сказать нам Фолкнер в этой книге, с которой советский читатель, как и с романом Бромфилда, и со всеми произведениями этого тома, знакомится впервые. Немножко — потому что сам писатель сказал об этом развернутей и убедительнее, чем можем надеяться мы. Необходимо лишь понять, осмыслить им сказанное.

Взгляд Фолкнера действительно обращен в прошлое, но отнюдь не в то, в котором упомянутые выше критики надеются найти оправдание рабства, а в гораздо более далекие времена, когда только зарождалась «американская мечта», которая окончательно оформилась в речах, произведениях и делах деятелей американской революции, прежде всего Томаса Джефферсона (напомним, Джефферсон был южанин). В мечте этой воплощалась идея человеческого равенства и доблести, достоинства и чести, стойкого служения идеалам и перенесения лишений и невзгод. Заветы этой седой — по американским понятиям — старины мы и ощущаем в образе Бабушки, так же как в образе шекспировского Лира ощущаем дыхание праисторического времени. Она несет в себе то, «с чего пошла есть» американская земля, и бережно передает его своим «внукам» — Байярду и его молочному брату, негру Ринго.

Уже давно замечена эта особенность американской литературы выводить детей в качестве героев совсем недетских по замыслу (хотя впоследствии они и становились детскими) книг. Том Сойер и Гекльберри Финн — лучший, пожалуй, тому пример, хотя можно назвать и множество других. И это естественно. Юный возраст героев символизировал одновременно и юность самой страны, и оптимистический взгляд в будущее. Это будущее, в которое смотрят с ожиданием, с надеждой. Фолкнер следует в этом традиции, но во многом же ее и нарушает. Не в том, что он заставляет Байярда и Ринго пройти через жестокое испытание войной — это тоже одна из классических традиций, — а в том, что один из них — Ринго — оказывается человеком без будущего. А когда происходит такое, это означает гибель мечты.

Что же касается самого кодекса «южного джентльмена», то есть того самого, в котором со всей определенностью воплотились взгляды рабовладельческого Юга с его требованием безграничной личной отваги и неразмышляющей расправы со всеми инакомыслящими, то его Фолкнер отвергает всем ходом, всем строем романа, с особой очевидностью выявляя это в заключительных главах противопоставлением Байярда и Друсиллы, которая выступает в роли жрицы этого жестокого кодекса. Однако в финальном эпизоде романа она сознает полную меру его жестокости — а это не так-то легко для нее: перенесенные страдания, личные утраты затрудняют Друсилле путь к прозрению — и благородным, исполненным достоинства жестом дает Байярду понять, что постигла эту оплаченную кровью близких истину.

А что же рабство? В «Непобежденных» Фолкнер нигде не дает ему прямой оценки. Но по другим произведениям мы знаем, что порабощение черного человека писатель ставил в вину белой Америке наряду с ограблением индейцев и варварским надругательством над природой континента. Здесь же его интересовало иное: справедливы ли были те меры, которые предпринимались для освобождения рабов, движимы ли они были подлинным неприятием самого института рабства или за этим стояли иные, далеко не столь благородные цели? На этот вопрос Фолкнер со всей решительностью отвечает: нет, Север сражался против Юга не из человеколюбия, но понукаемый все тем же лавочником, алчущим новых рынков — а вторжение в аграрный Юг обеспечивало это, — искал прежде всего новых возможностей приложения собственных сил, капиталов, ресурсов.

Еще лет двадцать назад суровый приговор Фолкнера, казалось, было нетрудно оспорить. Разве не благо сама по себе свобода, обретенная в этой войне негритянским народом Америки, и так ли поэтому важно, какой ценой она досталась ему? Но сегодня, после «негритянской революции», неопровержимо показавшей, что и через сто лет свобода осталась фикцией, отрицать справедливость и точность суждений писателя уже невозможно.

Поэтому такой трагической силой озарены страницы романа, описывающие освобожденных рабов, двинувшихся вслед за уходящей армией янки, которым они и не нужны вовсе. И потому поманившая их за собой на миг мечта оказывается не более чем призрачным видением. Чтобы избавиться от только мешающих им негров, армия северян взрывает за собой мост, нимало не заботясь о жертвах, о гибели тех, кого они пришли освобождать.

В этом их безразличии к жертвам открывается еще одна сторона романа: его страстный антивоенный дух, который, надо сказать, также выводит Фолкнера за пределы «южной традиции», прославлявшей героику битвы. В романе нет ни патетических картин сражений, ни характерной батальной живописи. Напротив, один за другим встают эпизоды, рисующие разграбление армией мирного населения, пылающие факелы домов, угон скота. И в этом южане не лучше янки: потеряв всякое сходство с организованным войском, их отряды носятся по дорогам, грабя и насилуя, убивая негров, женщин, детей. Но больше внимания уделяется все же армии янки.

В этом есть у Фолкнера строгая логика замысла и исторических фактов. Многие американские историки называют генерала Шермана, командовавшего одной из армий северян, «первым современным генералом». Заслужил он этот далеко не почетный титул тем, что, по-видимому, действительно одним из первых обратил войну против мирного населения. В осуждающем войну романе Фолкнера, смотревшего на события Гражданской войны сквозь призму первой мировой (о страшном, опустошающем ее опыте он рассказал в «Сарторисе», с которым роман «Непобежденные» связан общностью не только темы, но и героя: глубокий старик Сарторис — это Байярд Сарторис, которого мы встречаем в «Непобежденных» еще мальчишкой), такой поворот темы был правомерен, хотя и несколько неожидан.

Но в этом столкновении, которое было столкновением жизненных укладов, принципов, Фолкнер ни одной из сторон не отдает монопольного права на истину, на справедливость, добро. Это только Бабушка думала, замечается с легкой иронией, что, на какой стороне сражается человек, таков он и будет. У Фолкнера водораздел проходит не между воюющими сторонами, а между позициями людей относительно идеалов, то есть мечты. И потому одним из самых привлекательных становится в романе образ полковника Дика, который, зная, что под юбкой у Бабушки спрятались стрелявшие по его солдатам-северянам дети, спасает детей от гнева разъярившегося отряда, и, напротив, одним из самых отталкивающих — образ Грамби, который превратился в обыкновенного бандита и с группой подобных ему бывших солдат Конфедерации терроризирует всю округу. Безжалостность изображения выродившегося охвостья Конфедерации говорит о стремлении Фолкнера сохранять объективность даже там, где воспитание, семейные традиции, среда, само прошлое требовали как будто безоглядного пристрастия.

Ту же связь, принципиально важную, хотя уже заметно ослабевшую, между поколениями дедов и внуков обнаруживает и книга Бетти Макдоналд «Мы с яйцом», из которой взяты для настоящего сборника начальные главы. Она все так же остается для юных героев подлинным живительным источником, исключающим почти полностью необходимость в родителях, которые, как в «Ферме» и «Непобежденных», сразу же отходят на второй план. Но время в этой книге по сравнению с той же «Фермой» иное, за традициями прошлого уже не чувствуется былой силы, и они окрашиваются в юмористические, даже сатирические тона. В образе Бамы — бабушки, созданной Макдоналд, — упорство перерастает в своеволие, самостоятельность — в эксцентрику, а готовность мириться с трудностями и неустроенностью быта — в неприспособленность. Столь же сильные изменения претерпевает и отношение к земле. Приобретенная по надуманной прихоти мужа героини романа ферма становится для них нежданно-негаданно свалившейся обузой, к которой они не знают с какого бока подступиться.

Героям Эрскина Колдуэла, напротив, жизнь на земле совсем не в новинку. Все они, и белые и черные, — потомственные фермеры и арендаторы, но и они не знают, что делать с ней теперь. Как жить. Недаром один из них с философским спокойствием, подводя итоги вековому опыту возделывания земли, которая некогда была едва ли не главной притягательной силой, заставлявшей людей пускаться в опасное плавание, говорит: «Мало смысла жить от поля нынче, как ни старайся». И потому сам он хочет попытать счастья, выставив свою кандидатуру на должность шерифа, — только бы от земли подальше. А те, кто остается с ней, заняты отнюдь не фермерским делом: роют ямы, пытаясь найти имеющееся здесь, по слухам, золото, — на то, чтобы возделывать землю, у них уже нет ни сил, ни времени. Они еще могут посмеиваться над собой — слишком уж это непривычно, чтобы заправский фермер использовал так свой драгоценный участок, но смех этот безрадостен. Они знают, что прожить от земли нельзя. Их предкам оставленная Европа виделась злой и гнилой, забывшей бога, а новый простор, к которому они от нее устремлялись, — беспорочным и богоданным. И вот делянка брошена ради делячества, лихорадка наживы вытрясла из тела душу, земля-святыня дичает под лопухами и репейником.

Тема одичания еще отчетливей в рассказах Джойс Кэрол Оутс. В «Смерти миссис Шир» персонажи готовы за милую душу, то есть за лишнюю монету, собственную родню прикончить. Тут связь с землей и с прошлым рвется уже насовсем. А если и возникает сопоставление: старик — дети, то лишь затем, чтобы показать, что они чужие друг другу. Больше, чем чужие. Хуже, чем чужие. Потому что на ферме старика Ривира («Уходя на север», 1971) мальчишки появятся как символ, как орудие смерти. Они убивают собаку, и старик чувствует нависшую над собой угрозу, кричит: «Всю жизнь я боролся против этого самого: против того, что жизнь ничего не стоит!.. Вернитесь и слушайте! Вам меня не изменить…» — и мы, может быть, вместе с ним верим — изменить его нельзя, но уже не можем не сожалеть о том, что его отношение к жизни умрет одновременно с ним — некому передать. И сам этот наполненный тревожной тишиной рассказ вдруг начинает взывать к читателю: подумай, разберись, в чем причина того, что болезненно изменилось естественное течение жизни от прошлого — к будущему, от старика — к мальчику. Теперь будущее не просто отказывается от прошлого — оно своими руками изничтожает, искореняет его.

В своих мрачных выводах Оутс не одинока. В произведениях истинно национальных американских писателей часто звучит тревожная мысль об умирании лучших народных традиций, о необходимости их современного осмысления. Сегодняшнее не объяснишь одним сегодняшним днем, корни славы и корни кризиса надо видеть в протяженной истории. Да, многие социальные одежды американского общества явно обветшали. Придет время, они действительно будут выброшены на мусорную свалку истории. Но для того, чтобы народ Америки, народ — землепроходец, труженик и великий изобретатель, сумел сделать это «как следует», ему предстоит еще много понять в себе и своем прошлом. Ему необходимо продолжать открытие Америки.

И открываются новые факты, новые явления и тенденции. Не вычеркнешь из новейшей истории поначалу стихийное, разрозненное, но от месяца к месяцу набиравшее силу антивоенное движение, во главу угла которого было поставлено требование прекратить военное вмешательство во Вьетнаме. Люди, истинно любящие отечество и желающие ему подлинного добра, прямо называли эту затяжную захватническую авантюру позором Америки, настойчиво указывали, что погрязание в ней не только губит авторитет страны, но и внутри самой страны действует пагубно и растлевающе. Ставшая массовой, эта борьба, продиктованная лучшим американцам их разумом и сердцем, привела к результату победному, позитивному.

Конечно, обветшалые социальные одежды остались на плечах, не были отброшены напрочь и навсегда. Вышеназванное достижение, если рассматривать его в историческом мировом разрезе, больше принадлежит другим силам, государственной и классовой солидарности с поднявшимся национально-освободительным революционным движением, чем американским патриотам, но во внутренней жизни Штатов воздействие тех событий никак нельзя недооценивать — многим после уроков вьетнамской войны и всего провала США в Индокитае стало ясно, сколь необходимо противостояние, подобное тому, что выказал под занавес «Непобежденных» Байярд Сарторис, отвергнув путь насилия и мстительности.

История повторяется? Она учит, помогает находить нужный путь в современности. Но находить своим умом, своей отвагой, не только знанием и уважением былого, но и собственным активным провидением и приближением будущего; как подмечено в очерке «Добрый дуб», «Дерево падает только после того, как завершен поперечный разрез, и пень тогда открывает взору общую картину века». Так бывает со столетним дубом, а с вековыми, застарелыми общественными болезнями, притом прогрессирующими, разве иначе? Разве не разумней озаботиться прежде, нежели рухнет древо?

Такого рода суждение ведет реалистически мыслящие слои американцев к одобрению международной разрядки, к тому, чтобы добиться следом за прекращением «малых» войн опасности войны глобальной, всеуничтожительной, к тому, чтобы человек мог строить на земле, зная, что строит накрепко, мог открыть современникам и потомкам лучшие качества своей души, служить человечеству. И вновь «лавочники», только не та прежняя мелюзга, которая сама была потеснена и раздавлена капиталистическим прогрессом, а крупные монополии, несоразмерно нажившиеся на труде американского (и не только американского) народа, ради преклонения перед доктринами ненависти и безраздельного господства и своей исключительности, «наднациональности», всеми подручными средствами пытаются выбить из колеи колесо истории, свернуть ее с дороги, ведущей к счастью у человеческому взаимодоверию. К истинной демократии. В том-то все и дело; знакомые манеры, подмеченные — на уровне полувековой давности — еще в «Ферме»: «На стороне противника были власть, богатство, беспринципность, подкуп, тарифы и другие орудия крупнейших промышленников и банкиров, многие из которых в другое время и в другой стране пошли бы под суд как уголовники», но действуют поныне с помощью «таких терминов, как „красный“, „большевик“, чтобы швырять в любого, кто осмелится посягнуть на твердыни капитала и привилегий». И все-таки добрая воля пробивает себе дорогу…

Это становится все заметней и по умонастроениям молодежи. Еще с десяток лет назад вспышка ее протеста, искреннего, но малоосознанного, выливалась порой в наивные или причудливые, а то и сами по себе нездоровые формы, порождала вызов ради вызова, вместе с социально обусловленным протестом обнажала неясность позитивного начала в исканиях. Все это осталось. Но в самые последние годы дает о себе знать еще даже не вскрытое основательной художественной литературой (да и как могло быть вскрыто, когда едва наметилось в жизни) устремление молодежи, пусть лишь малой пока части, опереться на жизнетворные традиции, на любовь к родной земле, уважение к лучшим из пестрых черт отечественной истории, на уважение к труду, а не прибыли, наконец, ибо труд и несет людям нравственное здоровье и заслуженное достоинство. Мера утопичности или действенности подобной программы может сказаться лишь во времени, в борьбе за утверждение идеалов, противостоящих разнуздавшемуся с жиру лавочнику, в каком бы обличье он ни выступал, и его богу — делячеству.

Не станем упрощать современных общественных процессов и катаклизмов в большой стране. Наш читатель с постоянным интересом следит за прессой, читает политические и социологические работы, поэтому осведомлен об очень многих и разнообразных фактах нынешней американской действительности. Немало издается и художественной литературы, вскрывающей глубинные исторические перемены, как прошлые, так и невидимо зарождающиеся в недрах общества и ведущие в будущее. Мы бы позволили себе напомнить, что годом раньше нынешнего сборника издательство «Молодая гвардия» выпустило в свет антологию рассказов американских писателей о современной молодежи («Гон спозаранку»). Так что факты в распоряжении читателя. Но не всегда за их обилием удается видеть направляющие тенденции, то есть объяснять сегодняшнее через сегодняшнее. Именно поэтому представилось насущным и поучительным включить в мир современных представлений фон исторический, чтобы в сопоставлении, в динамике развития и отрицания стали яснее просматриваться те проблемы, что стоят перед заокеанской, но знакомой страной на ее пути к завтрашнему дню и его стучащим уже в дверь испытаниям. И разве исторический опыт не подсказывает немало пережившему и переживающему народу, на что опираться, а с чем сражаться?..

У Джонни к первому воспоминанию о Ферме неизменно примешивалось воспоминание о снегопаде и звоне бубенцов. Ныряя в мягко опускающуюся пелену белых хлопьев, он видел впереди крупы сытых лошадей, впряженных в сани, и пар, поваливший вдруг от напитанных влагой попон, когда лошади рванулись вперед, беря крутой подъем за мостиком по ту сторону ручья. Он сидел на коленях у матери, и ноздри ему щекотал непривычный кислый запах отсыревшей полости из буйволовой шкуры.

А потом сани остановились у побеленных дощатых ворот, над которыми свисали темные лапы норвежской ели, снежинки перестали вихрем проноситься мимо под бесшабашно-веселый перезвон бубенцов и начали медленно, как пух, опускаться вниз, да и сами бубенцы смолкли и лишь тренькали изредка, когда какая-нибудь из лошадей встряхивала гривой.

Распахнулась дверь, послышались звуки музыки, из дома вышла крошечная старушка в сопровождении нескольких людей громадного роста, и сквозь гул радостных восклицаний и громких поцелуев Джонни внесли в комнату, где было тепло и чудесно пахло кофе, колбасами, жареной индейкой и сладким пирогом. Комната была большая, и люди, находившиеся в ней, казались великанами и великаншами. Музыка неслась из шкатулки, стоявшей на большом столе. Одна из великанш сказала: «Рекс ее на рождество преподнес папе и маме. Это поют братья Роджерсы из Панамы». Двое великанов курили и переругивались через стол — они орали что-то про «свободную чеканку серебра» и про «Филиппины».

Тут маленькая старушка сказала: «Посадите Джонни в полковниково кресло, сейчас я его раздену». Его усадили в большое деревянное кресло с решетчатой спинкой, и старушка, оказавшаяся его бабушкой Марией Фергюссон, сняла с него шарф, шубку и гамаши и только тут поцеловала в щеку. От нее пахло лавандой. Поцеловав Джонни, она отступила назад и сказала: «Смотри, Эстер, как он окреп», на что одна из великанш ответила: «Его просто не узнать. Когда он был маленьким, я сколько раз говорила Джиму, что Элин его не вырастить. Разумеется, самой Элин я ничего такого не говорила».

Джонни был ошеломлен и немного напуган всеми этими большими людьми и сидел, притихнув, пока бабушка не принесла ему из кладовки сахарного печенья. Худенький, головастый и лопоухий, он откинулся на спинку, крепко ухватившись тоненькой ручонкой за ручку полковникова кресла. Кресло было орехового дерева, потемневшего и отполированного ладонями шести поколений. Оно приехало из Шотландии много лет тому назад вместе с приверженцами Иакова II.

Полковник прибыл в Мидлендский округ весной 1815 года; блокгауз появился в поле его зрения на закате дня. Он ехал верхом на кобыле по кличке Бэль. Рядом с ним ехал проводник Хэлли Чемберс, на крепкой поджарой лошадке, одетый в штаны из оленьей кожи и куртку из бутылочно-зеленой шерстяной ткани, с медными пуговицами и в бобровой шапке. Хэлли Чемберс не умел ни читать, ни писать, и многие считали его слабоумным, однако он обладал звериным чутьем, знал Западную Резервацию вдоль и поперек и умел ладить с индейцами — с шони, виандотами и делаварами. Он любил рассказывать бесконечные истории, непременно нравоучительные, всегда возил с собой библию, хотя был неграмотен, и молился каждый вечер, ничуть не стыдясь преклонить колени где придется — в грязи ли, в пыли или на снегу. Они были в пути уже пятнадцать суток, продвигаясь от Мариэтты на север, и Хэлли Чемберс успел порядком наскучить Полковнику. Вначале Хэлли показался ему необычным и интересным типом. Полковник подумывал даже, что наконец-то ему посчастливилось встретить жан-жаковского «естественного человека»: ведь Хэлли родился и вырос в этом диком краю, простой, чистый, не испорченный цивилизацией, оставшейся на Востоке, по ту сторону гор. Полковник хотел отнестись к нему с приязнью. У него даже раз мелькнула мысль взять Хэлли к себе на службу и получить возможность изучать простодушного человека, ничего не знающего ни о Гамильтоне, ни о политике, ни о банках и коммерческих операциях, ни о бизнесменах Новой Англии. Но спустя неделю, лежа как-то без сна на спине под телегой, он признался себе, что Хэлли Чемберс весьма примитивен, что духовности в нем не больше, чем в ласковой собаке. Истинное дитя природы — он не получил от этой природы ничего, кроме простоты, а Полковник понимал, что простота без прикрас убийственно скучна. Даже религиозность Хэлли Чемберса не была естественным преклонением дикаря перед божеством. Растление в какой-то момент проникло из-за гор — может, даже было занесено матерью Хэлли, — и бог, которому молился он, ничем не отличался от самого обыкновенного, довольно-таки пошлого бога методистов — мэрилендских лавочников и барышников.

Полковничья кобыла Бэль была чистопородная гнедая лошадь с белой звездочкой на лбу, и, когда они остановились в виду поселения Пентленд, поджидая отставший обоз — запряженные волами телеги, — она, утомленная долгой дорогой, слегка понурила красивую голову. Утомил ее не вес Полковника, а длинная трудная дорога. Полковник был сухощав, с небольшой точеной головой и ястребиным носом. Если бы не выражение глаз и не мягко очерченный рот, к уголкам которого сбегались насмешливые морщинки, он мог бы показаться человеком надменным. У него был квадратный лоб и выдающийся вперед под острым углом подбородок. Полковнику исполнилось пятьдесят два года, но на вид ему можно было дать лет на десять меньше, так как он всегда вел правильный образ жизни, не умерщвляя плоть, но и не разрушая ее кутежами и излишествами. Он любил хорошую пищу и тонкие вина, не чурался он и женщин, если любовь не влекла за собой осложнений. Позади он оставил легкую жизнь, большой дом и необозримые плодородные поля; но сейчас, сидя на своей усталой Бэль и глядя через лежащие перед ним болота на Пентленд, он думал, что едва ли когда-нибудь еще увидит Мэриленд и те поля. В пятьдесят два года он начинал жизнь сначала, оставив в Мэриленде молодую жену, беременную первым ребенком, которая должна была приехать к нему после появления на свет младенца и после того, как будет выстроено пристойное жилище, долженствующее стать для нее домом в этой глуши. Несмотря на то, что голубые глаза смотрели молодо, что-то внутри Полковника омертвело. Ему опостылела прежняя жизнь, политиканы и банкиры. Опротивели людская нечестность, продажность, нетерпимость и низость, надоела цивилизация, все это породившая. И оттого что внутри него что-то омертвело, он начал искать утешения в мечте. Мечте, свойственной его эпохе, потому что он принадлежал восемнадцатому столетию и продолжал жить в нем до самой своей смерти, наступившей, когда девятнадцатое столетие успело перевалить за половину.

Пока они дожидались телег, он спросил Хэлли Чемберса о двух невысоких холмах, возвышавшихся над плоской болотистой равниной. Это были не те высокие, причудливой формы горы, через которые они ехали весь этот день, а низенькие, безупречно симметричные, бросавшиеся в глаза изяществом пропорций — их не мог скрыть даже покров из кизила и лавра.

— Индейские курганы, — сказал Хэлли. — Говорят, будто это могилы индейских королей; так ли, нет ли, но виандоты и делавары к ним близко не подходят. И никогда не бьют оленей и голубей на этих холмах. И голуби это знают. — Не успел он договорить, как огромная стая диких голубей поднялась, покружила над ними и снова опустилась на курганы.

— Я видел стаи, которые закрывали солнце, — заметил Хэлли.

Но Полковник уже наслушался небылиц о количестве дичи в этих новых краях. Он устал и сейчас напряженно прислушивался к доносившимся издалека крикам: «Эгей, Бак! Но-но, Бэрри» — это его люди понукали волов, тащивших тяжелые телеги через вязкую грязь. Впереди на фоне закатного неба вырисовывалось поселение: длинный блокгауз и форт, вокруг которых сгрудилось несколько домишек. Над трубами вились дымки, они поднимались вверх и терялись в весенней вечерней мгле. Золотистый отсвет лежал на застойной поверхности речушки, неторопливо прокладывавшей свой извилистый путь через топи.

— Как он называется, этот ручей? — спросил Полковник.

— Тобина речка. В честь старого делаварского вождя. Напился он как-то вечером в блокгаузе и по пути к своему стойбищу ахнул в ручей. Такой был пьяный, что не смог подняться; и ручей-то совсем неглубокий, а ему хватило, чтоб захлебнуться.

В сумерках, поскрипывая, приближались телеги. Полковник, подтянув повод, заставил Бэль поднять голову и снова пустился в путь. Скоро маленькая процессия добралась до брода через речушку; волы нехотя зашли по брюхо в мутную воду и побрели к противоположному берегу. Там, сразу за лавровой рощицей, на расчищенном участке земли расположилось поселение. В окнах домиков уже светились огни. Телеги подтягивались под сень блокгауза, и Полковник легко соскочил с лошади, кинув поводья одному из своих людей. Путешествие окончено. Вот не тронутый цивилизацией край, где ему предстояло провести остаток жизни и умереть, где можно начать жизнь сначала — искать и найти новый и честный мир. С наступлением ночи похолодало и поднялся ветер, и, прислушиваясь к его завываниям, Полковник почувствовал усталость и легкий страх. Быть может, он никогда больше не увидит Мэриленд, никогда не увидит Лондон и Шотландию, никогда больше не встретится с парижскими знакомыми дней своей молодости, когда еще не было никакого Бонапарта, а Вольтер уже вернулся смертельно больной на родину из Ферне.

1

В то лето у нас с Ринго была за коптильней живая карта, хотя Виксберг был просто горстью щепок от поленницы, а Река[12] — канавкой, прорытой в затверделой земле острием мотыги, она (и сама река, и город с окрестностью) жила, наделенная даже в миниатюре той ощутимой, хотя и пассивной необоримостью топографии, которая пересиливает артиллерию и на фоне которой самые блистательные победы и самые трагические поражения — всего лишь громкий, но мимолетный шум. Для нас с Ринго карта была живая уже потому, что спекшаяся под солнцем земля поглощала воду быстрее, чем мы успевали притащить ее из колодца, и самая подготовка сцены, где развертывалось сражение, превращалась в долгое и почти безнадежное испытание, когда мы, прежде чем возродить и хранить в неприкосновенности, будто некое покрывало, будто щит, заслонявший нас от действительности, заслонявший от фактов, от судьбы, образ повторяемой из раза в раз, оживавшей в игре, неистовой победы, были вынуждены сперва объединить свои усилия и выложиться до конца против общего врага — времени — и, запыхавшись, бессчетно носились с дырявым ведром между колодцем и полем битвы. В тот день, казалось, нам ни за что не наполнить, не залить ее так, чтобы хватило, потому что три недели не выпадала даже роса. Но наконец наша карта достаточно отсырела, по крайней мере по цвету, — можно и начинать. Мы как раз собирались начать. И вдруг там очутился Луш, стоит и глядит на нас. Он сын Джоби, приходится дядей Ринго; стоит там (мы не знали, откуда он взялся; не видели, как возник, как появился) в палящих лучах тусклого полуденного солнца, с непокрытой головой, держа ее чуть-чуть набок, чуть наклонно, но не уронив, а твердо, словно пушечное ядро (на которое она и похожа), небрежно и наспех всаженное в бетон, внутренние уголки глаз слегка покраснели, как у всех негров, когда они выпьют, и сверху вниз глядит на то, что мы с Ринго называли Виксбергом. Потом я увидел нагнувшуюся над поленницей Филадельфию, его жену, которая, набрав охапку дров, держала ее согнутой в локте рукой и смотрела Лушу в спину.

— Это что? — сказал Луш.

— Виксберг, — ответил я.

Луш в смех. Он стоял и негромко смеялся, глядя на щепки.

— Поди сюда, Луш, — позвала от поленницы Филадельфия. В ее голосе слышалось что-то странное — настойчивость, а может, испуг. — Хочешь ужинать, так принеси-ка мне дров. — Но я не знал — настойчивость или испуг; у меня не было времени размышлять или рассуждать об этом, потому что прежде, чем я или Ринго успели шевельнуться, Луш вдруг наклонился и рукой раскидал наши щепки.

— Вот вам ваш Виксберг, — сказал он.

— Луш! — позвала Филадельфия. Но Луш сел на корточки и посмотрел на меня с тем выражением лица. Мне тогда только исполнилось двенадцать, и я не знал, что такое торжество, даже и слова такого не знал.

— И еще я вам про другое скажу, про какое вы не знаете, — сказал он. — Коринф.

— Коринф? — сказал я. Филадельфия бросила дрова на землю и быстрым шагом направилась к нам. — Это тоже в Миссисипи. Недалеко. Я там был.

— Далеко-недалеко — не важно, — сказал Луш. Теперь он говорил так, будто собирался затянуть песнопение, запеть; сидя на корточках, подставив нещадному тусклому солнцу свой железный череп и расплющенную переносицу, он не смотрел ни на меня, ни на Ринго, казалось, будто его красные в уголках глаза перевернулись у него в черепе, и нам видна стала плоская незрячая обратная сторона его глаз. — Далеко — не важно. Потому как враз по дороге!

— По дороге? По дороге куда?

— Папашу спроси. Спроси ’сподина Джона.

— Он в Теннесси, воюет. Я не могу его спросить.

— Думаешь, в Теннесси? Ему в этой Теннесси счас ну вовсе делать нечего.

Тут Филадельфия схватила его за руку.

— Заткни рот, ниггер, — закричала она напряженным и отчаянным голосом. — Поди сюда да принеси мне дров.

Потом они ушли. Мы с Ринго не смотрели, как они ушли. Мы стояли над нашим разрушенным Виксбергом, нашим утомительным, процарапанным мотыгой рвом, который был уже и не влажного цвета, и спокойно смотрели друг на друга.

— Чего? — сказал Ринго. — Чего он хотел сказать?

— Ничего, — сказал я. Наклонился и снова построил Виксберг. — Вот он.

Но Ринго не шелохнулся — просто смотрел на меня.

— Луш смеялся. Говорит — Коринф тоже. Про Коринф он тоже смеялся. Как думаешь, чего такое он знает, а мы нет?

— Ничего, — сказал я. — Неужели ты думаешь, что Луш знает такое, чего не знает Отец?

— ’сподин Джон в Теннесси. Мож быть, как раз и не знает.

— Неужели ты думаешь, он сидел бы в Теннесси, если б янки взяли Коринф? Думаешь, если б янки взяли Коринф, так Отец и генерал Вэн Дорн и генерал Пембертон уже б не были там все трое?

Но я просто так говорил, понятно, потому что ниггеры знают, ниггеры все знают; чтобы добиться толку, нужно кое-что погромче, много погромче слов. Оттого я нагнулся и набрал в обе руки по полной горсти земли и выпрямился, а Ринго все стоял неподвижно и просто смотрел на меня, и все, даже когда я стал швыряться землей.

— Я генерал Пембертон! — закричал я. — Эээй! Ээй! — и, нагнувшись, опять набрал земли. Ринго по-прежнему не шелохнулся. — Хорошо! — закричал я. — Тогда в этот раз я буду Грантом, а ты можешь — генералом Пембертоном.

Раз негры знали, медлить было нельзя. Между нами была договоренность, что два раза подряд я буду генералом Пембертоном, а Ринго — Грантом, а после мне приходилось один раз быть Грантом, чтобы Ринго мог побыть генералом Пембертоном, а то он совсем отказывался играть. Но теперь медлить было совсем нельзя, хоть Ринго тоже был ниггер: мы с Ринго родились в одном и том же месяце, и были вскормлены одной и той же грудью, и так долго вместе спали и ели вместе, что Ринго называл Бабушку Бабушкой, как я, так что, может, он уже больше и не был ниггером или, может, я — белым мальчиком, оба мы больше не были ни тем, ни другим, ни даже людьми вообще, а были двумя высшими, непобедимыми существами, словно два мотылька, два перышка, подхваченные и несомые ураганом. Так что мы оба принялись за дело; мы не видели Лувинии, жены Джоби и бабушки Ринго, совсем не видели. Мы стояли лицом друг к другу на расстоянии чуть ли не вытянутой руки, невидимые один другому в бешеных, медленных завихрениях подбрасываемой в воздухе пыли, и вопили: «Бей сволочей!. Бей их! Бей!» — когда на нас сверху, словно громадная рука, опустился ее голос, прибив даже ту пыль, которую мы подняли, так что мы, того же цвета, что пыль, по самые уши и настигнутые в самый разгар, вдруг сделались видимыми.

— Байярд! Ринго! — Она стояла футах в десяти, с открытым, продолжавшим кричать ртом. Я заметил теперь, что на ней нет старой Отцовой шляпы, которую она надевала поверх головной повязки, даже просто выходя из кухни за дровами. — Это что за слово? — сказала она. — Что такое я от вас слышу? — Только ответа дожидаться она не стала, и тут я заметил, что она к тому же бежит. — Поглядите, кто к нам едет по большей дороге! — сказала она.

Мы — мы с Ринго — пустились бегом, как один, из застылой неподвижности — в разгон, через задний двор и вокруг дома, где на парадной лестнице, вверху, стояла Бабушка, а с другой стороны только что вышел из-за угла Луш и остановился, глядя вдоль дорожки в сторону ворот. Когда Отец приезжал в тот раз, весной, мы с Ринго пустились бегом по дорожке ему навстречу и возвращались: я — стоя в одном из стремян, и рука Отца обнимала меня, а Ринго, держась за другое, бежал рядом с лошадью. Но в этот раз мы не побежали. Я поднялся по ступенькам наверх и стал рядом с Бабушкой, а внизу, на земле, под галереей — Луш и Ринго, и все мы смотрели, как в воротах, которые теперь никогда не запирались, появился каурый жеребец и пошел по дорожке. Мы смотрели на них — на большого, изможденного коня почти цвета дыма, светлее, чем та пыль, которая налипла и засохла на его мокром крупе, когда они перебирались вброд через речку в трех милях отсюда, конь приближался по дорожке ровной трусцой, не шагом, но и не рысью, словно так и шел от самого Теннесси, потому что ему нужно было объехать всю землю, которая отменила сон и покой и предала забвению такую пустяковину, как галоп, оставив его в удел замкнутому кругу вечного и бессмысленного праздника; и на Отца, тоже мокрого после переправы вброд; в темных и тоже заляпанных грязью сапогах, полы выцветшего серого мундира много темнее переда, спины, рукавов, на которых матово поблескивают потускневшие пуговицы и обтрепанный галун, полагавшийся ему по чину штаб-офицера, сабля свободно, но неподвижно висит на боку, словно чересчур тяжела, чтобы болтаться, или прицеплена прямо к ляжке, к живому телу, а от бега лошади приходит в движение ровно настолько, насколько сам всадник. Он остановился; посмотрел на нас с Бабушкой на крыльце и на Ринго с Лушем внизу.

— Ну, мисс Роза, — сказал он. — Ну, мальчики.

— Ну, Джон, — сказала Бабушка. Подошел Луш и взял коня под уздцы; Отец одеревенело слез с коня; сабля глухо и тяжело стукнула о его ногу и мокрый сапог.

— Почисти его, — сказал Отец. — Накорми хорошенько. Но на луг не пускай. Пусть останется в усадьбе… Иди с Лушем, — сказал он Юпитеру, словно тот был ребенком, хлопнул его по боку; Луш повел коня. Тогда мы смогли хорошенько его разглядеть. Отца, я хочу сказать. Он не был высок; просто благодаря делам, которые, как мы знали, он вершит и вершил в Теннесси и Виргинии, нам казалось, что он высокий. Были, кроме него, и другие, которые вершили такие дела, те же самые дела, но, может, вся причина в том, что он единственный, кого мы знали — слышали, как он храпит ночью в тихом доме, видели, как он ест, слушали его рассказы, знали, как он любит спать и что любит есть и как любит рассказывать. Он не был высок и все же на коне почему-то казался даже еще меньше, чем спешась, — Юпитер был высокий, и если вы думали об Отце, вам казалось, что и он высокий, а когда думали о том, как Отец сидит на Юпитере верхом, то вы словно бы говорили: «Вместе они будут чересчур высокими, просто не поверишь». Так что вы и не верили, стало быть, дело было не в этом. Он пошел к крыльцу и начал подниматься по лестнице; сабля тяжело пласталась у него на боку. И тут, как всякий раз, когда Отец возвращался домой, как в тот день, когда я в стремени проехал по ведущей к дому дорожке, я вновь уловил, уловил тот самый запах, исходивший от его одежды, его бороды, его тела, который, по моему убеждению, был запахом пороха и славы, запахом избранников-победителей, но теперь знаю, что это не так; теперь знаю — то была лишь воля выдержать сардоническое, насмешливое отречение от самообмана, отнюдь не родственное тому оптимизму, который покоится на убеждении, будто предстоящее в скором времени есть, надо полагать, худшее из того, что нам предстоит. Он поднялся на четыре ступеньки; сабля (вот какого он был в самом деле роста) ударялась о каждую ступеньку, пока он поднимался по лестнице; но там остановился и снял шляпу. Это-то я и хочу сказать: он делал то, что было больше его самого. Он мог бы стать на одну ступеньку с Бабушкой, и тогда, чтобы она его поцеловала, ему нужно было лишь слегка наклонить голову. Но он не стал. Он остановился двумя ступеньками ниже, обнажив голову и подставив ей лоб, к которому она должна прикоснуться губами, и то, что Бабушке пришлось теперь наклониться, не уменьшило той иллюзии роста и величины, которой он был окутан, по крайней мере для нас.

— Я ожидала тебя, — сказала Бабушка.

— А, — сказал Отец. Потом посмотрел на меня, все еще смотревшего на него, как все еще смотрел и стоявший внизу, у самой лестницы Ринго.

— А сильно ты гнал из Теннесси, — сказал я.

— А, — снова сказал Отец.

— Здорово вы похудали после этой Теннесси, — сказал Ринго. — Чего они там едят, ’сподин Джон? То же самое, какое люди?

Тогда, глядя ему в лицо, пока он смотрел на меня, я сказал:

— Луш говорит, ты не был в Теннесси.

— Луш? — сказал Отец. — Луш?

— Входи, — сказала Бабушка. — Лувиния накрывает на стол — пообедаешь. У тебя как раз осталось времени помыться.

2

После полудня мы построили загон для скота, построили в низине, в пойме ручья, так что если не знаешь, где искать, то и не найти, — нельзя увидеть, пока не наткнешься на свежезачищенные по концам топором, истекающие соком перекладины, проложенные через самую чащобу и перевитые живой порослью. Мы все были там: Отец, Джоби, Ринго, Луш и я, — Отец все еще в сапогах, но без мундира, так что мы впервые увидели, что брюки у него не конфедератские, а как у янки, из нового синего прочного сукна, которые они (он и его отряд) захватили, и теперь он был еще и без сабли. Работали быстро, валили молодые деревца: иву, болотный дуб, болотный клен, карликовый каштан — и, едва успевая обтесывать, оттаскивали, прицепив к мулам или же волоча руками, прямо по грязи и кустам шиповника туда, где поджидал Отец. Дело было и в этом тоже; Отец был повсюду, зажав под каждой рукой по стволу, он шагал через заросли и кусты шиповника чуть ли не быстрее мулов; и прилаживал перекладину, пока Луш и Джоби спорили и спорили, каким концом куда. В этом все дело: не то чтобы Отец работал быстрее или упорнее остальных, хотя человек и впрямь кажется больше ростом (по крайней мере тем, кому только двенадцать, по крайней мере нам с Ринго, когда нам было по двенадцать), когда он спокойно стоит и говорит тем, кто исполняет: «Сделай то, сделай это», все было в том, как он это делал. Когда, сидя за столом в столовой на своем обычном месте, он прикончил полоток солонины, овощи, и маисовые лепешки, и молоко, которые принесла ему Лувиния (а мы смотрели и ждали, по крайней мере мы с Ринго ждали ночи и разговоров, ждали рассказов), вытер бороду и сказал: «А сейчас будем строить новый загон. Нужно еще нарубить деревьев для перекладин», нам с Ринго, наверное, привиделось точь-в-точь одно и то же. Мы все соберемся там: и Джоби, и Луш, и Ринго, и я — на краю поймы в некоем подобии строя, не того строя, который свойствен страстному до пота предвкушению атаки или даже победы и изготовленности к ней, скорее тому пассивному, однако же действенному, утверждающему духу, который, вероятно, чувствовала в себе армия Наполеона, а лицом к нам, между нами и поймой, нами и поджидающими нас, истекающими соком стволами, которым предстоит вот-вот превратиться в мертвые перекладины, — Отец. Он верхом на Юпитере, в сером, отделанном галуном офицерском кителе, и пока мы смотрим, выхватывает из ножен саблю. Бросив нам последний, все вобравший в себя и всепонимающий взгляд, он выхватывает ее, в то же время туго натянутой уздой поворачивая Юпитера; волосы под лихо заломленной шляпой всклокочены; сабля блестит и сверкает; и негромким, но сильным голосом он кричит: «Рысью! В галоп! В атаку!» Потом мы могли одновременно и смотреть на него, и мчаться за ним — и для этого нам не надо было даже сходить с места — за этим маленьким человеком (который вместе с лошадью был ровно того роста, как нужно, именно такого роста ему и нужно было выглядеть, а двенадцатилетним ребятам он казался огромнее, чем большинство людей могло когда-нибудь надеяться выглядеть), стоявшим в стременах над своей дымчатой, все уменьшающейся молнией, под сверкающей мириадами искр аркой сабли, от которой молодые деревца-избранники, срубленные, обтесанные и очищенные от сучков, так и отскакивали, складываясь в аккуратные, готовые ряды, нуждавшиеся — чтобы стать оградой — лишь в том, чтобы их перенесли и приладили на место.

Когда мы кончили ограду, то есть оставили Луша и Джоби поставить три последних прогона, солнце ушло из низины, но еще освещало выгон на склоне в то время, как мы по нему проезжали, я — позади Отца на одном муле, Ринго — на другом. Но к тому времени, как я у дома расстался с Отцом и вернулся в хлев, где Ринго уже надел на корову веревку, оно ушло даже с выгона. Так вот, отправились мы назад, к новому загону, и стоило корове остановиться, чтобы отщипнуть травы, бежавший за ней теленок тут же тыкался в нее носом, принимаясь шарить, а свинья продолжала трусцой бежать вперед. Она вот (свинья эта) и замедляла движение. Казалось, она двигалась медленнее коровы, даже когда корова останавливалась, и Ринго, наклонившись, дергал туго натянутую веревку и кричал на корову, так что до нового загона мы добрались, конечно, уже затемно. И там оставался еще такой незаделанный проход, что могло пройти целое стадо. Но об этом, собственно, мы и не беспокоились.

Загнали мы их туда: двух мулов, корову с теленком, свинью, на ощупь заделали последний пролет и отправились домой. Теперь стояла полная тьма, даже на выгоне; мы увидели в кухне горящую лампу и чью-то тень, двигавшуюся в окне. Когда мы с Ринго вошли, Лувиния как раз запирала один из больших сундуков, который не спускали с чердака с того рождества, которое мы провели в Хокхерсте четыре года назад, когда не было никакой войны и дядя Деннисон был еще жив. Сундук был большой и тяжелый, даже когда пустой, и, пока мы уходили строить загон, его в кухне не было, значит, его стащили вниз во второй половине дня, когда Джоби и Луш работали в низине и его некому было нести, кроме Бабушки и Лувинии. А потом, когда мы вернулись на мулах домой, еще и Отца, стало быть, в этом тоже была какая-то неотлагательная необходимость; может, это Отец и сундук с чердака спустил. И когда я пошел ужинать, вместо серебряных приборов на столе лежали кухонные ножи и вилки, а буфет (где с тех пор, как я себя помню, стоял серебряный сервиз и где с тех самых пор он стоял всегда и неизменно, за исключением каждого вторника, когда Бабушка, Лувиния и Филадельфия имели обыкновение после обеда чистить его — зачем, никто, кроме Бабушки, может, и не знал, поскольку им никогда не пользовались) был пуст.

С едой разделались быстро. Отец еще днем поел, а мы с Ринго к тому же только и дожидались, когда наступит после-ужина, час расслабленных мышц и полных желудков, и пойдут разговоры. Когда он вернулся домой в тот раз, весной, мы, как и теперь, ждали, пока он усядется в свое старое кресло, а мы с Ринго пристроимся на корточках по обе стороны камина, где, потрескивая, стреляют ореховые поленья и над которым висит на двух крючках вычищенный и заряженный трофейный мушкет, который он привез из Виргинии два года назад. И потом стали слушать. И услышали такие имена, как Форрест и Морган, Барксдейл и Вэн Дорн, и такие слова, как Ущелье и Ран[13], которых у нас в Миссисипи не было, хотя у нас был и Барксдейл и Вэн Дорн, пока его не убил чей-то муж, и однажды по Южной улице Оксфорда проехал генерал Форрест, которого увидела в окно юная девушка, бриллиантовым кольцом нацарапавшая на стекле свое имя: Селия Кук.

Но нам было только двенадцать — этого мы не слушали. То, что слышали мы с Ринго, — это пушки, и флаги, и безликий многоголосый крик. Про это мы и собирались послушать нынче ночью. Ринго поджидал меня в зале; мы обождали, пока Отец не устроится в своем кресле в той комнате, которую он и негры называли Кабинетом: Отец — потому, что тут стоял его письменный стол, где он хранил семена хлопка и кукурузы, и в этой комнате он по обыкновению снимал заляпанные грязью сапоги и сидел в одних носках, пока сапоги сушились у камина, и куда безнаказанно могли входить собаки, ложиться на коврике у камина или даже спать тут в холодные ночи — и дала ли ему на то разрешение еще до того, как она умерла, моя Мать, а умерла она при моем рождении, Бабушка ли после соблюдала его, или же сама Бабушка дала на то разрешение потому, что Мать умерла, не знаю; негры же называли Кабинетом потому, что в эту комнату их приводили затем, чтобы перед лицом патрульного (сидевшего на одном из жестких стульев с прямой спинкой и тоже курившего одну из Отцовых сигар) они поклялись, что никак не могли быть тем или там, кем и где они, по его (патрульного) утверждению, были, — и которую Бабушка называла Библиотекой, потому что в ней стоял шкаф, в котором находились трактат Кока[14] о Литтлтоне[15], том Иосифа Флавия, Коран, том отчетов штата Миссисипи за 1848 год, том Джеремии Тэйлора[16], том «Максим» Наполеона, трактат по астрономии в тысячу девяносто восемь страниц, «История оборотней в Англии, Ирландии и Шотландии, а также Уэльсе», написанная преподобным Птолемеем Торндайком, магистром исск. (Эдинбург), Чл. К. Н. О.[17], полное собрание Вальтера Скотта, полное — Фенимора Купера, Дюма в бумажной обложке, тоже полное, кроме одного тома, который Отец выронил из кармана под Манассасом[18] (отступая, сказал он).

Поэтому мы с Ринго снова уселись на корточки и спокойно ждали, пока Бабушка шила у лампы, а Отец сидел в своем старом кресле, стоявшем на своем старом месте, положив один грязный сапог на другой и задрав их так, что они уперлись в старые отметины каблуков рядом с холодным и пустым камином, и жевал табак, что одолжил ему Джоби. Джоби был много старше Отца, слишком стар, чтобы из-за какой-то там войны остаться без табаку. В Миссисипи он прибыл из Каролины вместе с Отцом и все то время, что служил его камердинером, воспитывал и обучал Саймона, отца Ринго, который должен был сменить его (Джоби), когда тот слишком состарится, но если бы не война, этого пришлось бы ждать еще несколько лет. А так с Отцом отправился Саймон; и все еще находился с армией в Теннесси. Мы ждали, когда Отец начнет; ждали долго, и по слуху могли уж сказать, что Лувиния почти домыла посуду в кухне, и я решил, что Отец дожидается, пока Лувиния кончит и тоже придет послушать, и потому сказал:

— Отец, как это можно — сражаться в горах?

А он и в самом деле этого дожидался, только не в том смысле, как думали мы с Ринго, потому что он сказал:

— Нельзя. Просто приходится. А теперь, мальчики, бегом в постель.

Мы поднялись по лестнице. Но не до самого конца; остановились и сели на верхнюю ступеньку, чтоб не падал свет от лампы из зала, глядя на дверь Кабинета и прислушиваясь; немного погодя через зал, не взглянув наверх, прошла Лувиния и вошла в Кабинет; нам было слышно ее и Отца:

— Готов сундук?

— Да, сэр, готов.

— Тогда скажи, чтобы Луш взял фонарь и лопаты и ждал меня в кухне.

— Да, сэр, — сказала Лувиния. Она вышла; снова прошла через зал, даже не взглянув вверх, хотя имела обыкновение, поднявшись следом за нами, стать в дверях и честить нас, пока не уляжемся в постель: то есть я — в саму постель, а Ринго — рядом на соломенный тюфяк. Но на этот раз ее не только не интересовало, где мы, она не думала даже, где нас может и не быть.

— Я знаю, чего в этом сундуке, — прошептал Ринго. — Это — серебро. Ты думаешь, чего…

— Шшшш, — прошипел я. Мы слышали голос Отца, который разговаривал с Бабушкой. Через некоторое время Лувиния вернулась и снова прошла через зал. Мы сидели на верхней ступеньке, прислушиваясь к голосу Отца, говорившего с Бабушкой и с Лувинией.

— Виксберг? — прошептал Ринго. Мы сидели в тени; мне ничего не было видно, кроме его белков. — Виксберг пал? Он чего — в Реку, что ли, упал? Да еще с генералом Пембертоном вместе?

— Шшшшшшшшшшш! — прошипел я. Мы сидели в тени, тесно прижавшись друг к другу, слушая, что говорит Отец. Может, дело в темноте, а может, мы снова стали двумя мотыльками, двумя перышками, или, может, в какой-то момент неуклонно, спокойно и неотвратимо исчезает всякая уверенность, потому что вдруг над нами уже стоит Лувиния и трясет, стараясь разбудить. Она даже и не бранила нас. Поднялась следом за нами и стала в дверях спальни, даже лампы не зажгла; она не могла бы сказать, разделись мы или нет, даже если б обращала достаточно внимания, чтобы заподозрить, что нет. Может, она, как и мы с Ринго, тоже прислушивалась к тому, что, как нам чудилось, мы слышим, хоть я и знал, это не так, как знал, что некоторое время мы проспали на лестнице; и я говорил самому, себе: «Уже вынесли; сейчас они в саду — копают». Потому что в какой-то момент уверенность исчезает; где-то между сном и бодрствованием я думал, что вижу, — или же мне приснилось, что я и впрямь вижу — в саду, под яблонями мерцание фонаря. Только не знаю, видел я фонарь или нет, потом за окном было утро, шел дождь, а Отец уже уехал.

3

Должно быть, он уехал во время дождя, который все лил и во время завтрака и во время обеда, похоже было, нам вовсе не придется выглянуть из дому; наконец, отложив шитье, Бабушка сказала:

— Очень хорошо. Принеси-ка поваренную книгу, Маренго.

Ринго принес из кухни поваренную книгу, и, пока Бабушка открывала книгу, мы с ним растянулись на полу.

— О чем мы сегодня почитаем? — спросила она.

— Почитай про пирог, — сказал я.

— Очень хорошо. Какой пирог?

Только вопрос был ни к чему: прежде, чем она его задала, Ринго уже отвечал:

— Кокосовый пирог, Баушка.

Он каждый раз говорил «кокосовый пирог», потому что мы никогда так и не могли решить, пробовал когда-нибудь Ринго кокосовый пирог или нет. Такой пирог был у нас на рождество именно перед тем, как все это началось, и Ринго пытался припомнить, досталось им на кухне хоть что-нибудь от него или нет, но припомнить не мог. Время от времени я брался помочь ему решить, заставляя его рассказать мне, какого пирог был вкуса и как выглядел, и порой он чуть не совсем готов был дать ответ, а потом передумывал. Потому, говорил Ринго, уж лучше пусть он только, может быть, пробовал кокосовый пирог и того не запомнил, чем знать наверняка, что не пробовал; и если опишет не тот пирог, то уж никогда не попробует кокосового за всю свою жизнь.

— Думаю, если еще раз прочитать, вреда не будет, — сказала Бабушка.

В середине дня дождь прекратился: когда я вышел на заднюю галерею, и Ринго у меня за спиной спросил: «Куда идем?», и все спрашивал об этом и после того, как мы миновали коптильню, откуда мне было видно хлев и хижины: «Куда счас идем?», светило солнце. Еще до того, как мы добрались до хлева, за оградой, на выгоне показались Джоби и Луш, которые вели мулов из нового загона.

— Теперь чего будем делать? — спросил Ринго.

— Наблюдать за ним, — говорю.

— Наблюдать за ним? Наблюдать за которым? — Я посмотрел на Ринго. Он вытаращил на меня глаза, белые и неподвижные, как нынче ночью. — Ты про Луша говоришь. Кто нам велел, чтоб за ним наблюдать?

— Никто. Просто я знаю.

— Байярд, тебе это приснилось?

— Да, этой ночью. Там были Отец и Лувиния. Отец велел наблюдать за Лушем, потому что тот знает.

— Знает? — сказал Ринго. — Чего знает? — Но ему тоже не было необходимости об этом спрашивать — миг, и он сам ответил, глядя на меня своими круглыми, спокойными, редко мигающими глазами: — Вчера. Виксберг. Когда Луш его разрушил. Он тогда уже знал. Как когда он сказал, ’сподин Джон не в Теннесси и, как пить дать, ’сподина Джона там и не было. Выкладывай дальше; чего тебе еще велел сон?

— Вот и все. Наблюдать за Лушем. Что он узнает раньше нас. Отец сказал, Лувинии тоже придется наблюдать за ним, хоть он ей и сын, ей придется еще немного побыть белой. А если мы будем наблюдать за ним, так по тому, что он станет делать, можем узнать, когда это должно случиться.

— Когда чего должно случиться?

— Не знаю.

Ринго глубоко вздохнул, один раз вздохнул.

— Значит, так и есть, — сказал он. — Если ктой-то тебе чего скажет, это, мож быть, и враки. Но уж если во сне увидишь, так не мож быть враки, потому как там нет никого, кому их сказать. Значит, надо наблюдать за ним.

Когда те двое запрягли мулов в повозку и двинулись к тому месту, где прежде рубили деревья, мы пошли следом. Два дня мы наблюдали за ними из укрытия. Тут мы сообразили, как внимательно следила все это время за нами Лувиния. Иной раз, когда мы, спрятавшись, следили за тем, как Луш и Джоби нагружают повозку, мы слышали, как она громко кликала нас, и нам приходилось убираться украдкой, а потом мчаться бегом, чтобы Лувиния могла обнаружить, что мы несемся совсем с другой стороны. Иногда она натыкалась на нас прежде, чем мы успевали зайти в обход. И пока она нас ругала, Ринго прятался за моей спиной: «Какую такую чертовщину вы счас затеяли? Чего-то вы обои замышляете. Чего такое?» — но мы ей не говорили, а возвращались следом за ней в кухню, пока она через плечо все бранила и бранила нас, и когда она входила в дом, мы ступали тихо-тихо, пока снова не оказывались вне поля ее зрения, и тогда мчались назад, чтобы, спрятавшись, наблюдать за Лушем.

Стало быть, мы были около их с Филадельфией хижины, когда он оттуда вышел. Мы дошли за ним до нового загона и слышали, как он поймал мула и уехал верхом. Мы пустились бегом, но, когда тоже выбрались на дорогу, был слышен лишь затихавший вдали скок бегущего мула. Но прошли мы изрядно, потому что даже голос Лувинии, которая звала нас, доносился слабо, еле слышно. Мы посмотрели на тянувшуюся под звездами дорогу, в ту сторону, где скрылся мул.

— Вон там — Коринф, — сказал я.

Вернулся он лишь на следующий день, уже затемно. Мы держались неподалеку от дома, по очереди наблюдая за дорогой, чтобы не дразнить Лувинию, — на тот случай, если он допоздна не вернется. Стало поздно; она проводила нас наверх, в постель, а мы опять улизнули; мы как раз проходили мимо хижины Джоби, когда дверь отворилась и Луш как бы вроде вынырнул из темноты прямо рядом с нами. Он был почти совсем рядом, так что немножко — и я мог до него дотронуться, а он нас совсем не видел; просто внезапно как бы повис в воздухе на фоне освещенной двери, словно вырезанная из жести бегущая фигурка; потом он вошел, дверь снова захлопнулась, и стало черно, чуть ли не раньше, чем мы успели сообразить, что же увидели. И когда мы заглянули в окно, он стоял перед очагом, одежда в грязи и изодрана в клочья, оттого, что прятался от патрульных по болотам и поймам, и выражение у него на лице такое, которое похоже на опьянение, только это не опьянение было, а будто он долго не спал и теперь тоже не хотел спать, и Джоби и Филадельфия наклонились к очагу и глядят на Луша, а рот у Филадельфии тоже открыт и на лице — такое же самое выражение. Потом я увидел, что в дверях стоит Лувиния. Мы не слышали ее приближения у себя за спиной, однако вот она — стоит в дверях, опершись рукой о косяк, и глядит на Луша; она опять была без старой Отцовой шляпы.

— Говоришь, нас всех освободить хотят? — сказала Филадельфия.

— Да, — сказал Луш громко, запрокинув голову; он даже и не взглянул на Джоби, когда тот сказал:

— Тише, Луш!

— Да, — сказал Луш, — генерал Шерман очистит всю землю, и наш род будет свободным!

Тут Лувиния в два шага прошла через комнату и сильно стукнула Луша по голове ладонью.

— Эх ты, черный дурень! — сказала она. — Неужто думаешь, на целом свете наберется столько янки, чтоб отлупить белых?

Не дожидаясь Лувинии, мы бегом помчались домой; мы опять не знали, идет ли она за нами следом. Мы вбежали в комнату, где у лампы с открытой Библией на коленях сидела Бабушка и, вытянув шею, поверх очков смотрела на нас:

— Они идут сюда, — сказал я. — Они идут освобождать нас!

— Что? — проговорила она.

— Луш их видел. Они уже идут сюда. Генерал Шерман, он освободит нас всех!

Мы смотрели на нее, дожидаясь, кого она пошлет за мушкетом — Джоби, потому что он самый старый, или Луша, потому что он их видел и знает, в кого стрелять. Потом она тоже закричала, и голос у нее был сильный и громкий, как у Лувинии.

— Байярд Сарторис! Ты еще не в постели?.. Лувиния! — закричала она. Вошла Лувиния. — Отведи детей в постель, и если ты сегодня услышишь от них хоть единый звук, даю тебе разрешение, даже настаиваю, чтобы ты их выпорола, обоих.

Улеглись-то мы быстро. Но разговаривать не могли, потому что в зале на раскладной койке улеглась Лувиния. Ринго боялся забраться ко мне в постель, поэтому я спустился к нему на тюфяк:

— Придется нам наблюдать за дорогой, — сказал я.

Ринго всхлипнул.

— Похоже, придется, — сказал он.

— Боишься?

— Не так чтобы, — сказал он. — Я б только хотел вот, чтоб ’сподин Джон был здесь.

— Что ж, его нет, — сказал я. — Придется нам.

Два дня, лежа в кедровой рощице, наблюдали мы за дорогой. Время от времени Лувиния громко кликала нас, но мы сказали ей, где мы и что мы делаем новую карту, и потом из кухни ей было хорошо видно кедровую рощицу. Здесь было прохладно, тенисто и спокойно, и Ринго по большей части спал, и я тоже иногда спал. Мне снился сон — я словно бы гляжу на нашу усадьбу, и вдруг и дом, и конюшня, и хижина, и деревья — все исчезает, и я вижу перед собой что-то ровное и пустое, как полка в буфете, и все темнеет и темнеет, и потом я уже вдруг и не смотрю и не вижу — я уже сам там, в испуганной толпе крошечных фигурок, которая движется по этому ровному месту; и Отец, и Бабушка, и Джоби, и Лувиния, и Луш, и Филадельфия, и мы с Ринго; тут Ринго издал какой-то сдавленный звук, я смотрю на дорогу, и там, посредине, на резвой гнедой лошади, янки глядит в бинокль на наш дом.

Довольно долго мы просто лежали и глядели на янки. Не знаю, что мы ожидали увидеть, но сразу договорились, кто он; помнится, я подумал: «Он же совсем как человек», — и потом мы с Ринго переглянулись, а потом задом сползли с гребня холма, не помня, когда именно стали ползти, а потом пустились бегом через выгон к дому, не помня, когда вскочили на ноги. Мы бежали, казалось, целую вечность, запрокинув голову и сжав кулаки, пока не достигли ограды и, перевалив через нее, — дальше, а потом попали в дом. Бабушкино кресло, стоявшее у стола, на котором лежало ее шитье, было пусто.

— Быстро! — сказал я. — Пододвинь сюда!

Но Ринго не шелохнулся. Когда я подтащил кресло, забрался на него и стал снимать мушкет, глаза у Ринго были словно круглые дверные ручки. Весил мушкет около пятнадцати фунтов, но дело было не столько в весе, сколько в длине: когда он отцепился-таки, и он, и кресло, и все прочее со страшным грохотом полетело на пол. Мы услышали, как наверху, в своей постели привстала Бабушка, потом услышали ее голос:

— Кто там?

— Быстро! — сказал я. — Шевелись!

— Я боюсь, — сказал Ринго.

— Байярд! — крикнула Бабушка. — Лувиния!

Мы держали мушкет как бревно.

— Ты хочешь быть свободным? — спросил я. — Хочешь быть свободным?

Так мы его и несли как бревно, держась каждый за свой конец, бегом. Пробежали через рощу к дороге, и в тот самый миг, когда из-за поворота показалась лошадь, нырнули за куст жимолости. Мы ничего не слышали, может, из-за собственного дыхания, а может, оттого, что ничего и не ожидали услышать. И туда мы тоже больше не смотрели; были заняты тем, как взвести курок. Раньше мы уже пробовали стрелять из него, один или два раза, когда Бабушки не было дома, и Джоби приходил проверить и перезарядить его. Ринго поставил мушкет стоймя, я ухватился за дуло обеими руками, подтянулся и повис, зажав его между ног, потом съехал по нему вниз, до затвора, пока тот не щелкнул. Вот чем мы занимались; мы были слишком заняты, чтобы смотреть. Положенный поперек спины Ринго, который стоял, согнувшись и упершись руками в колени, и, задыхаясь, кричал: «Стреляй в эту сволочь! Стреляй в него!», мушкет пополз выше, потом прицел и мушка совместились и, уже зажмуривая глаза, я увидел, что и человек, и его резвый конек скрылись в дыму. Бухнуло так, словно ударил гром, и дыму было столько, будто горели кусты, и я услышал, как отчаянно заржала лошадь, но больше ничего не увидел; только Ринго завопил:

— Превеликий боже, Байярд! Да их тут цельная армия!

4

Дом, казалось, ни капельки не приближался; просто висел перед нами, плавая в воздухе и медленно разрастаясь, словно во сне, и все, и я слышал, как Ринго стонет за моей спиной, а дальше за ним — крики и топот копыт. Но наконец мы добежали до дома; прямо в дверях с разинутым ртом и в старой Отцовой шляпе поверх головного платка стояла Лувиния, но мы не остановились. Мы пробежали в комнату, где рядом с возвращенным на место креслом стояла, положив руку на грудь, Бабушка.

— Бабушка, мы его застрелили! — воскликнул я. — Мы застрелили эту сволочь!

— Что? — Она посмотрела на меня; лицо у нее было почти что такого цвета, что ее волосы; в волосах надо лбом поблескивали очки. — Что ты сказал, Байярд Сарторис?

— Бабушка, мы убили его! У ворот! Только их там целая армия, а мы их тогда не видели — теперь они едут сюда…

Она села; тяжело осела в кресло, не отнимая от груди руку. Но голос звучал твердо, как всегда:

— Что такое? Маренго! Что вы наделали?

— Застрелили эту сволочь, Баушка! — сказал Ринго. — Убили его!

Потом там очутилась и Лувиния тоже, все еще с разинутым ртом и таким лицом, словно кто-то осыпал ее золой. Только не стоило читать по ее лицу; мы слышали, как в грязи чавкали и скользили копыта и один голос кричал:

— Оцепляй, ну, кто там! — и мы посмотрели и увидели, как они проплыли мимо окна: синие мундиры с ружьями. Потом услышали на крыльце сапоги и шпоры.

— Бабушка! — сказал я. — Бабушка!

Но словно никто из нас вообще не мог пошевелиться; мы просто стояли и смотрели на Бабушку, которая сидела, положив руку на грудь, с таким лицом, точно умерла, и таким голосом, точно она умерла.

— Лувиния! Что такое? Что они мне тут твердят?

Вот так это и случилось: словно как только мушкет решил выстрелить, все, что должно было затем произойти, стремительно понеслось, пытаясь одновременно втиснуться в мгновение его грохота. Я все еще слышал его, у меня в ушах все еще стоял гром, казалось, будто все мы: и Бабушка, и Ринго, и я — разговариваем друг с другом издалека. Потом она сказала:

— Быстро! Сюда! — и вот уже мы с Ринго, скрючившись, сидим по обе стороны от нее, прижимаясь к ее ногам и поджав коленки под подбородок, твердые концы полозьев кресла-качалки впиваются нам в спину, юбки шатром раскрыты над нами; тяжелая поступь, вот ноги входят и — рассказывала нам после Лувиния — сержант-янки, тряся перед Бабушкой мушкетом, говорит:

— А ну, бабуля! Где они? Мы видели, как они сюда побежали!

Нам ничего не было видно; мы просто сидели, скрючившись в полумраке, окутанные Бабушкиным запахом, который всегда исходил от ее одежды, постели и комнаты, и глаза у Ринго — словно два блюдца шоколадного пудинга, и оба мы, наверно, думали про то, что, сколько мы себя помним, Бабушка никогда ни за что не порола нас, кроме как за вранье, ну, и если хоть не наврали, а только смолчали; про то думали, как, бывало, она сначала выпорет нас, а потом велит стать на колени и сама станет на колени, и молит господа, чтоб простил нас.

— Вы ошибаетесь, — сказала она. — В этом доме нет никаких детей, и во всей усадьбе нет. Здесь вообще никого нет, кроме меня, моей служанки и людей, которые работают при доме.

— Значит, отрицаете, что раньше видели это ружье?

— Да. — С таким вот спокойствием, она не шелохнулась, сидела вытянувшись в струнку на самом краешке кресла, чтобы не сползли закрывавшие нас юбки. — Если вы сомневаетесь, можете обыскать дом.

— На этот счет будьте покойны, я и так собирался… Пошлите несколько человек наверх, — сказал он. — Если попадутся запертые двери, вы знаете, что делать. Да скажите там, на задах, хорошенько поискать в амбаре и в хижинах.

— Вы не найдете запертых дверей, — сказала Бабушка. — Во всяком случае, позвольте мне спросить вас…

— Нечего тут расспрашивать, бабуля. Сиди себе тихо. Лучше б порасспрашивала, прежде чем высылать этих чертенят с ружьем.

— А там не… — Мы слышали, как голос ее оборвался, потом заговорил снова, словно она стояла позади него с хлыстом, заставляя говорить. — Он не… тот, что… который…

— Кончился ли? Черт возьми, да! Сломал хребет — пришлось пристрелить!

— Пришлось… вам пришлось… пристрелить…

Тогда я не знал еще, что такое исполненное ужаса изумление, но все мы втроем: Ринго, Бабушка и я — были его воплощением.

— Да, ей-богу! Пришлось пристрелить! Лучший конь во всей армии! На него в будущее воскресенье собрался ставить весь полк…

Он еще что-то говорил, но мы не слушали. И не дышали тоже, уставившись друг на друга в сером сумраке; и я чуть не закричал прежде, чем Бабушка сказала.

— Разве они… они не… О слава богу! Слава богу!

— Мы не… — шепнул Ринго.

— Тише! — прошипел я. Потому что нам незачем было это говорить; словно, сами того не зная, мы вынуждены были долго просидеть, затаив дыхание, а теперь могли расслабиться и снова дышать. Может, потому мы и не слыхали, когда вошел другой; совсем не слыхали, это Лувиния и его увидела тоже — полковник с короткой, веселой бородкой и жесткими, веселыми серыми глазами, — он взглянул на Бабушку, которая сидела, положив руку на грудь, и снял шляпу. Только разговаривал он с сержантом.

— Что такое? — спросил он. — Что здесь происходит, Гаррисон?

— Они сюда побежали, — сказал сержант. — Я велел обыскать дом.

— А, — сказал полковник. Казалось, он совсем не сердится. Казалось, его голос просто холоден, отрывист и вежлив, и все. — На каком основании?

— Кто-то отсюда стрелял по армии Соединенных Штатов. Думаю, это достаточное основание.

Нам было слышно только звук; потом Лувиния рассказала нам, как он тряс мушкетом, стуча по полу прикладом.

— И убил одного коня, — сказал полковник.

— Это конь Соединенных Штатов. Я сам слышал, как генерал говорил, что, будь у него достаточно лошадей, он не стал бы тогда беспокоиться, есть кого на них посадить или нет. А тут мы едем спокойно по дороге, никого покамест не трогаем, а эти два чертенка… Лучший конь во всей армии; весь полк ставил…

— А, — сказал полковник. — Понятно. И что? Нашли?

— Нет еще. Как доходит до того, чтобы прятаться, эти мятежники точно крысы. Она говорит, что здесь никаких детей и нету даже.

— А, — сказал полковник. Лувиния рассказывала, что тут он впервые посмотрел на Бабушку, говорила, что от лица Бабушки его взгляд спустился вниз, на расправленные юбки; на целую минуту застыл на ее юбках, а потом вновь поднялся вверх, к ее лицу. И что, когда Бабушка соврала, она смотрела ему прямо в глаза.

— Правильно ли я понял, мадам, что ни в доме, ни поблизости нет детей?

— Никаких, сэр, — сказала Бабушка.

Тут он снова посмотрел на сержанта, говорила Лувиния:

— Здесь нет детей, сержант. Очевидно, стреляли откуда-то еще. Можете созывать людей, и по коням.

— Но, полковник, мы видели, как эти двое ребят вбежали сюда! Мы все их видели!

— Разве вы только что не слышали, как эта леди сказала: здесь детей нет? Где ваши уши, сержант? Или вы и впрямь хотите, чтоб артиллерия нагнала нас, когда от переправы через ручей нет и пяти миль?

— Что ж, сэр, вы полковник. Но будь я полковником…

— Тогда, несомненно, я был бы сержантом Гаррисоном. В таком случае, полагаю, мне следует больше озаботиться тем, где раздобыть другую лошадь, чтоб не зря ставить в воскресенье, чем беспокоиться об одинокой старой леди… — Тут, рассказывала Лувиния, его взгляд как бы скользнул в направлении Бабушки и отлетел в сторону, — у которой нет детей в доме, которого я, к моему стыду и, должен сказать, к ее удовольствию и радости, надеюсь, больше никогда не увижу. По коням, и в путь!

Мы сидели там скорчившись, не дыша и слышали, как они уходили; слышали, как сержант позвал солдат из сарая, слышали, как они ускакали. Но мы не шевелились, потому что Бабушкино тело по-прежнему оставалось в напряжении, и потому, что даже еще до того, как он заговорил своим отрывистым, жестким голосом, в котором как бы слышался смех, мы знали, что полковник все еще здесь:

— Значит, у вас нет внуков. Как жаль, такое место — раздолье для двух мальчишек: игры, рыбалка, дичь, на которую можно охотиться, пожалуй, тут самая лучшая охота во всей округе и не менее замечательная оттого, что дичь довольно редко попадается в такой близости от дома. А с ружьем — очень надежное оружие, как я понимаю… — Лувиния рассказала, сержант поставил мушкет в угол и полковник посмотрел на него, а мы в это время совсем не дышали. — Хотя, как я понимаю, это оружие вам не принадлежит. Что тоже очень хорошо. Ибо если б это было ваше оружие — а это не так — и у вас было бы два внука или, скажем, один внук и негритенок, с которым он играет — а это не так, — и если б это случилось с ними — а это не так, — то в другой раз кто-нибудь мог серьезно пострадать. Но что это я? Испытываю ваше терпение, заставляя вас сидеть на таком неудобном стуле, и трачу время, читая вам проповедь, которую надлежало бы прочесть лишь той леди, что имеет внуков или одного внука, который приятельствует с негритенком.

Теперь и он собрался уходить; мы могли понять это даже под юбкой; на этот раз заговорила сама Бабушка:

— Я немногое могу предложить вам в качестве угощения, сэр. Но если стакан холодного молока с дороги…

Только он долго не отвечал ничего; просто, рассказывала Лувиния, в холодном, веселом, полном смеха молчании смотрел на Бабушку своими жесткими, веселыми глазами, и все.

— Нет, нет, — сказал он. — Благодарю вас. Вы излишне утруждаете себя. Это выходит за пределы простой вежливости, превращаясь в браваду.

— Лувиния, — сказала Бабушка, — проводи господина в столовую и подай все, что у нас есть.

Теперь он вышел из комнаты, потому что в это время на Бабушку напала дрожь; она дрожала и дрожала, но напряжение не проходило — нам было слышно ее тяжелое дыхание. Теперь мы тоже задышали, глядя друг на друга.

— Мы так и не убили его! — прошептал я. — Мы вообще никого не убили!

И опять нам сообщило о нем Бабушкино тело; только на этот раз я почти что чувствовал, как, благодаря ее за молоко и сообщая свое имя и номер полка, он смотрел на широко разостланную Бабушкину юбку, где, скорчившись, сидели мы.

— Может, оно и к лучшему, что у вас нет внуков, — сказал он. — Поскольку вы, несомненно, хотите жить спокойно. У меня, видите ли, у самого трое мальчишек. И я не успел стать дедом.

Теперь в его голосе не было смеха; он стоял в дверях, говорила Лувиния, — светлая бородка и волосы светлые, в руке шляпа, на темно-синем блестят медяшки — и без смеха глядел на Бабушку.

— Я не собираюсь извиняться; только дураки проклинают огонь или ветер. Позвольте мне сказать лишь: надеюсь, вам никогда не выпадет поминать нас ничем худшим.

После этого он ушел. Мы слышали его шпоры в зале и на крыльце, потом — его лошадь; звуки затихали, замолкали вдали, и тогда вот Бабушку отпустило. Она откинулась в кресле, держа на груди руку, глаза закрыты, на лице крупные капли пота; ни с того ни с сего я заорал:

— Лувиния! Лувиния!

Но тут она открыла глаза и посмотрела на меня; когда глаза открылись, то устремились на меня, потом на миг — на Ринго и опять на меня. Она тяжело дышала.

— Байярд, — говорит она, — это что за слово ты произнес?

— Слово? — говорю. — Когда, Бабушка?

Тут я вспомнил: и не мог поднять глаз, она сидела откинувшись на спинку кресла, и, тяжело дыша, смотрела на меня.

— Не повторяй. Ты ругался. Ты сказал непристойность, Байярд.

Я не мог поднять глаз. Мне были видны лишь ноги Ринго.

— Ринго тоже, — сказал я.

Она не ответила, но я чувствовал, что она на меня смотрит; внезапно я сказал:

— А ты соврала. Ты сказала, что нас тут нет.

— Знаю, — сказала она. Пошевелилась. — Помогите мне встать. — Опираясь на нас, она поднялась с кресла. Мы не знали, что она собирается сделать. Просто стояли, пока она опиралась на нас и на кресло, а потом опустилась на колени, и все. Тут на колени стал Ринго. Потом, когда она просила у господа прощения за то, что солгала, я тоже стал на колени. Потом она поднялась; мы не успели помочь ей.

— Ступайте на кухню, возьмите ковш воды и мыло, — сказала она. — Возьмите новое мыло.

5

Стало поздно, словно время подкралось к нам, пока мы пребывали во власти мушкетного выстрела, были слишком поглощены, слишком заняты, чтобы заметить его; солнце светило почти прямо в лицо, когда, стоя у края задней галереи, мы плевались, выполаскивая изо рта мыло, раз за разом поворачивались к сделанному из тыквы ковшу, потом выплевывали воду прямо в солнце. Какое-то время, когда мы просто дышали, у нас получались мыльные пузыри, но вскоре остался только вкус слюны. Потом и он начал пропадать, но плюнуть по-прежнему хотелось; на севере между тем мы увидели гряду облаков, едва различимую у основания, сизую и далекую, а вдоль гребня подсвеченную медным солнцем. Когда весной приезжал Отец, мы все пытались понять, что такое горы. Наконец, чтобы объяснить, как выглядят горы, он показал нам гряду облаков. Так что с тех пор Ринго считал, что гряда облаков и есть Теннесси.

— Вон там, — сказал он, сплевывая. — Вон где Теннесси эта, где ’сподин Джон воевал с этими. На вид так здорово далеко.

— Слишком даже, чтобы ехать в такую даль только затем, чтобы воевать с янки, — сказал я и тоже сплюнул. Но теперь уж все пропало: и мыльная пена, и прозрачные, невесомые, переливающиеся всеми цветами радуги пузыри, даже привкус.

1

Во второй половине дня Луш подвел фургон к задней галерее и выпряг мулов; к ужину в повозку было погружено все, кроме постелей, на которых нам спать этой ночью. Потом Бабушка поднялась наверх, а когда спустилась, на ней было воскресное черное шелковое платье и шляпа, лицо раскраснелось, глаза блестели.

— Чего это мы — сегодня уезжаем? — спросил Ринго. — Я так думал, мы до утра, до завтрашнего, не поедем.

— Нет, нет, — сказала Бабушка. — Но я уже три года как никуда не выезжала, полагаю, господь простит мне, если я соберусь накануне. — Она повернулась (мы были тогда в столовой, и ужин был подан) к Лувинии. — Скажи Джоби и Лушу, пусть, как только поедят, приготовят фонарь и лопаты.

Лувиния положила на стол маисовый хлеб и собиралась выйти из комнаты, но остановилась и поглядела на Бабушку.

— Неужто потащите с собой этот тяжеленный сундук до самого Мемфиса? Собираетесь отрыть его, когда он надежно спрятанный с прошлого лета, и тащить до самого Мемфиса?

— Да, — сказала Бабушка. — Я исполняю указания полковника Сарториса и именно так, как он, по моему разумению, имел в виду.

Она ела и даже не взглянула на Лувинию. Лувиния стояла в дверях буфетной и глядела Бабушке в затылок.

— Чего вам не оставить его, где он надежно спрятанный с прошлого лета и я могу присматривать за ним? Кто тут его сыщет, даже если они обратно сюда придут? Это на ’сподина Джона вознаграждение назначено, а не на сундук с…

— У меня есть свои причины, — сказала Бабушка. — Делай что я тебе говорю.

— Хорошо. Но с чего это вы надумали выкапывать его нынче ночью, когда сами до завтрашнего не поедете, до ут…

— Делай что велено, — сказала Бабушка.

— Да, мэм, — сказала Лувиния. И вышла. Я посмотрел на Бабушку — она ела, и шляпа сидела у нее на голове точь-в-точь на самой макушке, и Ринго смотрел на меня из-за Бабушкиного стула, и глаза у него тихонько вращались.

— Отчего не оставить его там, где он спрятан? — сказал я. — Только на повозку лишний груз. Джоби говорит, этот сундук весит тысячу фунтов.

— Ерунда! Тысячу раз ерунда! — сказала Бабушка. — Пусть весит хоть десять тысяч… мне все равно.

Вошла Лувиния.

— Будут готовы, — сказала она. — Мне бы только хотелось, чтоб вы мне сказали, зачем вот вам понадобилось выкапывать его середь ночи?

Бабушка посмотрела на нее.

— Вчера мне приснился про него сон.

— О, — сказала Лувиния. Они с Ринго были похожи как две капли воды, только глаза у Лувинии вращались не так сильно, как у Ринго.

— Мне приснилось, что я смотрю в окно, и в сад входит человек, идет туда, где сундук спрятан, и на него показывает, — сказала Бабушка. Она посмотрела на Лувинию. — Черный.

— Ниггер? — спросила Лувиния.

— Да.

Какое-то время Лувиния ничего не говорила. Потом сказала:

— И вы его знаете?

— Да, — сказала Бабушка.

— Вы нам скажете, кто он был?

— Нет.

Лувиния повернулась к Ринго.

— Поди скажи своему деду и Лушу, чтоб брали фонарь и лопаты и шли сюда.

Джоби и Луш были в кухне. Джоби сидел за печкой с тарелкой на коленях — ел. Луш сидел на дровяном ящике, сидел спокойно, зажав лопаты между колен, но сначала я его не видел из-за тени, которая падала от Ринго. На столе стояла лампа, и я видел тень от склоненной головы Ринго и его двигавшиеся взад и вперед руки, а между нами и лампой — Лувиния, руки в боки, локти в стороны — ее тень занимала всю комнату.

— Хорошенько выгреби печку, — сказала она.

Джоби нес фонарь, за ним шла Бабушка, потом — Луш. Мне было видно ее шляпу, и голову Луша, и острия двух лопат у него на плече. У меня за спиной дышал Ринго.

— Как думаешь, про кого она во сне видела? — спросил он.

— А отчего ты ее не спросишь? — сказал я. Теперь мы были в саду.

— Вот еще, — сказал Ринго. — Спрашивать ее. Спорим: если б она здесь осталась, никакой янки, никто другой не тронул бы этот сундук и ’сподина Джона тоже б не тронул, если б соображал.

Потом они остановились — Джоби и Бабушка, и Бабушка держала фонарь в вытянутой руке, а Джоби с Лушем выкопали сундук на том месте, где они его закопали в ту ночь летом прошлого года, когда Отец приезжал домой, а Лувиния стояла в дверях, даже не зажигая лампы, пока мы с Ринго укладывались спать, а потом я выглянул в окно или мне приснилось, что выглянул, и увидел (или мне приснилось, что увидел) фонарь. Потом мы двинулись назад, к дому, — Бабушка впереди, по-прежнему с фонарем, а мы оба с Ринго помогали тащить. Но до дома не дошли, а Джоби уже начал тянуть в ту сторону, где стоял груженый фургон.

— Несите в дом, — сказала Бабушка.

— А давайте его счас погрузим, вот и не нужно будет с ним возиться утром, — сказал Джоби. — Тащи сюда, ниггер, — сказал он Лушу.

— Несите в дом, — сказала Бабушка.

Так что немного погодя Джоби свернул к дому. Теперь было слышно, как он тяжело дышит, каждые несколько шагов кряхтит и приговаривает:

— Фу!

В кухне он тяжело опустил свой конец.

— Фу! — сказал он. — Кончено, слава богу.

— Несите наверх, — сказала Бабушка.

Джоби обернулся и посмотрел на нее. Он пока что не распрямился, обернулся полусогнутый и посмотрел на нее.

— Чего? — сказал он.

— Несите наверх, — сказала Бабушка. — Я хочу, чтобы он стоял в моей комнате.

— Вы, что ли, хотите сказать, что собираетесь счас впереть эту штуку на самый верх, а потом завтра обратно переть вниз?

— Кому-то придется, — сказала Бабушка. — Будешь помогать или нам с Байярдом этим заниматься?

Тут вошла Лувиния. Она уже разделась. И казалась такой огромной, как привидение, и плоской, словно чехол от валика, который кладется под изголовье, только в своей ночной рубашке казалась длиннее чехла; стояла безмолвная, как привидение, и ее босые ноги были того же цвета, что и тень, в которой она стояла, так что казалось, будто у нее совсем нет ног, и ее ногти, невесомые, едва различимые и неподвижные, словно два ряда чуть грязноватых перьев, двумя одинаковыми рядами белели на полу футом ниже подола рубашки, будто даже и не были никак соединены с верхом. Она вошла, оттолкнула в сторону Джоби и нагнулась, собираясь поднять сундук.

— Убирайся, ниггер, — сказала она.

Джоби застонал, потом оттолкнул Лувинию.

— Уберись, женщина, — сказал он. Он поднял свой конец сундука, потом оглянулся на Луша, который своего и не отпускал даже. — Собираетесь на нем ехать, так подберите ноги, — сказал он. Мы оттащили сундук наверх, в Бабушкину комнату, и Джоби опять попытался поставить его, но Бабушка заставила их с Лушем отодвинуть кровать от стены и задвинуть туда сундук; мы с Ринго снова помогали. Думаю, было в нем под тысячу фунтов.

— А теперь все немедленно спать, чтобы мы завтра могли пораньше выехать, — сказала Бабушка.

— У вас завсегда так, — сказал Джоби. — Взогнать всех ни свет ни заря, а там и к полудню не выберемся.

— Нечего толковать об этом, — сказала Лувиния. — Делай как велит тебе мисс Роза.

Мы вышли, оставив Бабушку у ее кровати, которая теперь стояла на изрядном расстоянии от стены и в таком неудобном положении — любой тотчас догадается: тут что-то спрятано, даже если вообще можно спрятать сундук, весивший, в чем мы с Ринго, а также и Джоби были теперь уверены, никак не меньше тысячи фунтов. А так кровать просто еще подчеркивала это. Потом Бабушка затворила за нами дверь, и тут мы с Ринго остановились как вкопанные и переглянулись. Сколько я себя помню, во всем доме ни в одной из дверей, ни наружных, ни внутри, никогда не было никаких запоров. И тем не менее мы слышали, как в замке повернулся ключ.

— Не знал, чтоб здесь был подходящий ключ, — сказал Ринго. — Да еще который запирает.

— А это опять ну прямо до вас с Джоби касается, — сказала Лувиния. Она не задержалась с нами: лежала уже на своей кровати и, когда мы посмотрели в ту сторону, уже натягивала на лицо и на голову одеяло. — Отправляйтесь обои спать.

Мы поднялись к себе в комнату и начали раздеваться. Горела лампа, и на двух стульях были разложены наши воскресные костюмы, которые мы тоже наденем завтра, чтобы ехать в Мемфис.

— Как думаешь, это про которого она во сне видела? — спросил Ринго.

Отвечать на это не стоило; я знал, что Ринго знает, что ответа и не требуется.

2

При свете лампы мы надели свои воскресные костюмы, при свете лампы позавтракали, слушая, как орудует наверху Лувиния, собирая постели с моей и с Бабушкиной кроватей, и свертывая тюфяк Ринго, и стаскивая все это вниз; едва забрезжил день, мы вышли на улицу, где Луш и Джоби уже впрягли в повозку мулов, и Джоби стоял тоже одетый в то, что у него называлось воскресным платьем — старый Отцов сюртук и облезлую бобровую шапку. Потом вышла Бабушка (все так же в черном шелке и капоре, словно она в этом наряде и спала, провела ночь, стоя навытяжку и сжав в руке ключ, который извлекла неведомо откуда, и заперев дверь впервые за все время, что помнили мы с Ринго) в накинутой на плечи шали, в руках — зонтик и мушкет, который висел до этого на крючках над камином. Протянув Джоби мушкет, сказала:

— На.

Джоби уставился на него.

— Да ни к чему он там будет.

— Положи в повозку, — сказала Бабушка.

— Не, мэм. Незачем нам ничего такого. Мы так быстро приедем в Мемфис, никто и прослышать не успеет, что мы пустились в дорогу. Я как думаю — ’сподин Джон и так уж повыгнал чуть не всех янки отсюда до самого Мемфиса.

На этот раз Бабушка совсем ничего не сказала. Просто стояла, протянув мушкет, пока немного погодя Джоби не взял его и не положил в фургон.

— Теперь подите и принесите сундук, — сказала Бабушка.

Джоби — он еще укладывал мушкет — остановился и слегка повернул голову.

— Который? — спросил он. Он повернулся побольше, все еще не глядя на стоявшую на лестнице и смотревшую на него Бабушку, ни на кого из нас не смотрел, да и говорил, собственно, ни к кому не обращаясь.

— Я ж говорил, — сказал он.

— Чтоб тебе когда-нибудь что-нибудь взбрело в голову и ты не выложил этого кому-то в первые же десять минут, я такого не помню, — сказала Бабушка. — Ну, о чем ты теперь толкуешь?

— А мне чего, — сказал Джоби. — Пойдем, Луш. Да захвати с собой мальчишку.

Они проследовали мимо Бабушки, потом пошли дальше. Бабушка на них и не посмотрела, словно они ушли не только с глаз долой, но и из сердца вон. Джоби, очевидно, именно так и думал; у них с Бабушкой всегда так: как у человека с кобылой-чистокровкой, которая сносит от него ровно столько, сколько хочет, и ни капли больше, и человек знает, что кобыла снесет ровно столько, и знает, когда перебрал через край и что из этого должно выйти. И потом так и выходит: кобыла лягнет его, несильно, но вполне достаточно, и человек знал, что это должно случиться, и поэтому рад — выходит, это уже позади, или он думает, что позади, и садится или ложится на землю, поругивая кобылу, потому как думает, что все позади, все кончилось, а тут кобыла повернется да и укусит. Так вот и у Джоби с Бабушкой, и Бабушка всегда его побивает — не сильно, а в самую меру, как сейчас, он с Лушем только собирался войти в дверь, и Бабушка по-прежнему даже и не глядела в их сторону, когда Джоби сказал:

— И говорил же им. По моему умению, даже вам с этим не поспорить.

Тогда Бабушка, которая по-прежнему смотрела куда-то за поджидавшую нас повозку, словно мы вовсе никуда и не собирались ехать и никакого Джоби даже не существовало, произнесла не пошевельнувшись и двигая лишь одними губами:

— А кровать поставьте снова к стене.

На этот раз Джоби не ответил. Просто стоял совершенно неподвижно, даже на Бабушку не глядел, и так и стоял, пока Луш не сказал ему спокойно:

— Пошли, дед. Давай.

Они ушли. Мы с Бабушкой стояли в конце галереи и слышали, как они выволокли сундук, потом подвинули кровать на место, где она стояла прежде; слышали, как они спускали сундук по лестнице, его медленные, неуклюжие, будто это гроб, глухие удары. Потом они вышли на галерею.

— Поди помоги им, — сказала Бабушка, даже не оглянувшись. — Помни, Джоби стареет.

Мы погрузили сундук на повозку вместе с мушкетом, корзинкой с провизией и нашим постельным бельем, взобрались сами: Бабушка уселась на козлах рядом с Джоби, капор точь-в-точь на самой макушке, и раскрыла зонтик, хотя роса еще и не начинала падать. Тронулись. К этому времени Луш исчез, но Лувиния все еще стояла в конце галереи в старой Отцовой шляпе поверх головной повязки. Потом я бросил оглядываться, хотя и чувствовал, что сидевший рядом со мной на сундуке Ринго оборачивается каждые несколько ярдов, даже когда миновали ворота и поехали по дороге к городу. Потом доехали до того поворота, где прошлым летом видели сержанта-янки на резвом коне.

— Теперь не видать, — сказал Ринго. — До свиданья, Сарторис, здорово, Мемфис!

Солнце только-только вставало, когда показался Джефферсон; мы проехали мимо расположившегося биваком на выгоне, близ дороги, эскадрона; кавалеристы завтракали. Теперь форма у них была не серая, почти что цвета мертвых листьев, у некоторых и вовсе не было формы; один помахал нам кастрюлькой с длинной ручкой — так на нем были синие штаны янки с желтыми кавалерийскими лампасами, какие носил дома прошлым летом Отец.

— Эй, Миссисипи, — крикнул он. — Урра-с, за Арканзас!

Мы оставили Бабушку у миссис Компсон — пусть попрощается и попросит наезжать иногда к нам присматривать за цветами. Потом мы с Ринго поехали в лавку и как раз выходили оттуда с мешком соли, когда на площади показался и, прихрамывая, заковылял через нее, вопя и размахивая палкой, Дядя Бак Маккаслин, а за ним — капитан того эскадрона, что завтракал на лугу, когда мы проезжали. Их было двое, Маккаслинов, хочу я сказать: Амодеус и Теофилус, близнецы, только кроме них самих, все называли их Бак и Бадди. Были они холостяками и имели большую плантацию в пойме, милях в пятнадцати от города. На ней стоял большой дом в колониальном стиле, который построил их отец и который, когда они получили его в наследство, все еще оставался, как говорили, одним из прекраснейших в стране. Но теперь уже того не скажешь, потому что Дяди Бак и Бадди не жили в нем. С тех пор как умер их отец, они в нем не жили. А жили, да еще с дюжиной собак, в бревенчатом доме из двух комнат, а в господском держали ниггеров. Теперь в нем не сохранилось ни одного окна, и ребенок мог шпилькой открыть любой замок, но каждую ночь, когда ниггеры возвращались с полей, Дядя Бак или Дядя Бадди загоняли их в дом и запирали дверь на ключ величиной с кавалерийский пистолет; наверно, они долго еще продолжали щелкать запором парадной двери после того, как задами сбегал последний ниггер. Поговаривали, Дяди Бак и Бад знают про то, и ниггеры знают, что они знают, только у них была вроде как игра с определенными правилами: ни один из них, ни Дядя Бак, ни Дядя Бад, не имел права подглядывать из-за угла по другую сторону дома, пока второй запирал дверь, ни один из ниггеров — убегать так, чтобы могли увидеть по какой-то непредвиденной случайности, или же убегать в какое-то иное время; говорили даже, что те, которые не смогли убежать, пока запиралась дверь, добровольно считали, что находятся взаперти до следующего вечера. Потом вешали ключ на гвоздь у двери и отправлялись к себе, в маленький домик, где было полно собак, ужинали и играли один на один в покер; и еще говорили, что ни один человек во всем штате или вверх и вниз по Реке не осмелился бы играть с ними, даже хотя они и не жульничали, зато уж как они играли между собой, ставя друг против друга за единый ход ниггеров и фургоны хлопка, так сам господь бог мог выдержать против одного из них, а против двоих даже он спустил бы последнюю рубашку.

Но это еще не все, что относится к Дяде Баку и Дяде Баду. Отец говорил, что они опередили свое время; не только исповедовали такие идеи насчет социальных отношений, название для которых подберут, может, лет через пятьдесят после того, как оба они умрут, говорил он, но и осуществляли их на практике. Идеи эти касались земли. Земля, считали они, не принадлежит людям, это люди принадлежат земле, и земля позволяет им жить на ней и ее плодами позволяет пользоваться лишь до той поры, пока они правильно ведут себя, а если поведут себя неправильно, она стряхнет их с себя, как собака стряхивает блох. У них была своя бухгалтерия, еще более запутанная, чем карточные расчеты друг с другом, в соответствии с которой все ниггеры должны были стать свободными, не получив, а заработав свободу, — заплатив за нее Дядям Баку и Бадди не деньгами, а работой на плантации. Но, кроме ниггеров, были еще и другие люди — вот почему Дядя Бак и ковылял, хромая, по площади, вопя и грозя мне палкой, или, по крайней мере, вот почему именно Дядя Бак ковылял, хромая, вопя и грозя палкой. Однажды Отец рассказал, как все вдруг поняли, что, если когда-нибудь округ посредством ли голосования, посредством ли оружия расколется на враждующие кланы, ни одно семейство не сможет тягаться с Маккаслинами, так как любое другое семейство сможет пополнять свои ряды лишь за счет кузенов да всякой родни, тогда как у Дядей Бака и Бадди будет целая армия. Это фермеры, сами обрабатывающие свои поля, люди, которых ниггеры называли «белая шваль», — люди, у которых не было рабов и многие из которых жили хуже рабов с больших плантаций. Это была подоплека идей Дядей Бака и Бадди насчет земли и человека, идей, для которых, как говорил Отец, еще нет названия, но с помощью которых, никому в точности неизвестно, что, посулив взамен, Дядя Бак и Дядя Бад убедили этих белых объединить свои крошечные наделы скудной земли в горах с ниггерами и плантацией Маккаслинов, так что теперь их женщины и их дети ходили в башмаках, которых раньше у многих не водилось, а многие ходили в школу. Во всяком случае, они (эти белые, эта «шваль») смотрели на Дядей Бака и Бадди как на божество, так что, когда Отец стал набирать свой первый полк, чтобы отправиться с ним в Виргинию, и Дяди Бак и Бад явились в город записываться, и услыхали, что слишком стары (им перевалило за семьдесят), в какой-то миг казалось, что Отцову полку придется дать свой первый бой прямо у нас на выгоне. Сначала Дядя Бак и Дядя Бад заявили, что наперекор Отцу наберут отряд из собственных людей. Потом поняли, что Отца это не остановит, и тогда Дяди Бак и Бад и впрямь зажали Отца в тиски. Они заявили, что ежели он не возьмет обоих в полк, то рядовые из «белой швали», многие из которых находятся под их контролем, запросто проголосуют так, что не только вынудят Отца провести полковое собрание до того, как полк сдвинется с нашего выгона, но и понизят его в чине, разжаловав из полковников в майоры, а то и вовсе в ротные. Отцу было все равно, как его называли, что полковником, что капралом — все одно, лишь бы было позволено давать указания, что делать; вероятно, он не пошел бы против, если бы сам господь бог разжаловал его в рядовые; дело было в самой идее, что в людях, которыми он руководит, дремлет сила, не говоря уже о желании, способная противостоять ему. Пошли поэтому на компромисс; в конце концов договорились, что одному из Маккаслинов разрешат отправиться с полком. На этом Отец и Дяди Бак и Бад ударили по рукам и условия соблюли; когда на будущее лето после второй битвы под Манассасом Отца и в самом деле понизили в чине, голоса от Маккаслинов остались ему верны; вместе с Отцом они оставили тот полк и возвратились в Миссисипи, где образовали его нерегулярный кавалерийский отряд. Идти, стало быть, с полком должен был один из них — кто, решали они сами, и решили тем единственным способом, каким победитель мог знать, что заслужил это право, а проигравший — что побежден сильнейшим; Дядя Бад посмотрел на Дядю Бака и сказал:

— Хорошо, Филус, старый ты сукин сын, ротозей и раззява. Доставай карты.

Отец говорил, что это было великолепие, нечто бесподобное по холодному и безжалостному артистизму. Игралось три партии в покер с прикупом, в первых двух сдавали по очереди, в третьей — победитель второй; они уселись насупротив (кто-то подостлал одеяло, а смотрел весь полк) — два старческих лица, которые не столько выглядели абсолютной копией друг друга, сколько абсолютной копией еще чего-то, и немного погодя тебе удавалось вспомнить, чего же именно, — портрета того, кто давно уже умер и на кого стоило только взглянуть, и ты уже знал, что он был проповедником где-то в Массачусетсе сто лет назад; они сидели и безошибочно называли ложившиеся вверх рубашкой карты, даже как будто вовсе и не глядя на них, приходилось иногда сдавать по восемь-десять раз кряду, прежде чем судьи могли быть уверены, что ни один из них в точности не знает, что на руках у второго. И Дядя Бак проиграл; так что теперь Дядя Бад был сержантом в бригаде Теннанта в Виргинии, а Дядя Бак, хромая, ковылял через площадь, грозясь на меня палкой и вопя:

— Клянусь богом, это он! Это ж сын Джона Сарториса!

Капитан подошел и посмотрел на меня.

— Я слыхал о твоем отце, — сказал он.

— Слыхал о нем? — воскликнул Дядя Бак. Теперь люди на улице начали уже останавливаться и, как всегда, слушать, что он говорит, улыбаясь так, чтобы он не мог этого заметить. — А кто тут в нашей округе не слыхал о нем? Позови янки — пусть они тебе порасскажут. Клянусь богом, он собрал первый, черт возьми, полк в Миссисипи, да притом на свой кошт, и повел в Виргинью, и лупил этих янки налево и направо, пока не обнаружил, что выложил денежки не за полк солдат, а за скопище политиканов и болванов. Болванов, говорю я! — кричал он, грозя в мою сторону палкой и сверкая водянистыми, бешеными, словно у старого ястреба, глазами, и люди на улице слушали его, улыбаясь так, чтоб ему не было видно, и незнакомый капитан смотрел на него, слегка дивясь, потому что никогда раньше не слышал Дядю Бака; а я все думал про то, как Лувиния стояла на крыльце в старой Отцовой шляпе, и мечтал, чтоб Дядя Бак кончил и замолчал, и мы могли двинуться дальше.

— Болванов, говорю я! — кричал он. — И мне чихать, если среди вас есть до сих пор именующие себя родственниками тех людей, которые выбрали его полковником и с ним и с Твердокаменным Джексоном, не потеряв почти ни одного человека, дошли до Вашингтона так, что до него доплюнуть можно было, а потом на следующий год повернули кругом и проголосовали, чтоб его перевести в майоры, а вместо него выбрали этого чертова малого, который не знал, из какого конца ружья стрелять, пока Джон Сарторис не показал ему. — Он перестал кричать с той же легкостью, с какой начал, но крик все равно остался на том самом месте, готовый начаться снова, как только ему подвернется еще о чем покричать. — Я не стану говорить, храни вас господь в дороге, тебя и твою бабушку, мальчик, потому, клянусь богом, вам не нужна ничья помощь, даже самого господа; стоит тебе только сказать: «Я сын Джона Сарториса, а ну-ка, кролики, прочешите эти заросли», — увидишь, как оттуда побегут со всех ног эти синебрюхие сукины дети.

— Они уезжают, уходят? — спросил капитан.

Тогда Дядя Бак снова закричал, с легкостью переходя на крик, даже воздуха не набрал:

— Уезжают? Чертова перечница, кому тут позаботиться о них? Джон Сарторис — дурень окаянный, его по доброте разжаловали в собственном полку, чтоб он мог ехать домой и позаботиться о своей семье, зная, что если он этого не сделает, так никто это делать не станет. Но Джону Сарторису такое не по нраву, потому как Сарторис — окаянный и отъявленный трус, который только о себе и думает и боится оставаться дома, потому там его могут схватить янки. Да, сэр. Он так струхнул, что ему пришлось собрать себе новую ораву, чтоб защищала его всякий раз, как его занесет на сто футов перед отрядом янки. Рыскает по всей округе, выискивая янки, от которых бы улизнуть; да будь я на его месте, я вернулся бы в Виргинью и показал бы тому новому полковнику, как надо драться. А Джону Сарторису — нипочем. Трус он и дурень. Лучшее, что он мог сделать, — это рыскать повсюду, да бегать от янки, пока они не назначили цену за его голову, и теперь ему приходится выслать отсюда семью в Мемфис, потому как непохоже, чтобы его собственное правительство и собственные сограждане собирались сделать это.

Тут у него не хватило дыхания или, во всяком случае, слов, и он стоял, тряся своей пожелтевшей от табака бородой, на которую сбегала изо рта жижа от нового табака, и грозился в мою сторону палкой. Поэтому я взялся за вожжи; но заговорил капитан; он все разглядывал меня.

— Сколько народу в полку твоего отца? — спросил он.

— Это не полк, сэр, — сказал я. — Около пятидесяти, по моему разумению.

— Пятидесяти? — сказал капитан. — Пятидесяти? На прошлой неделе мы поймали одного — говорил, что у Сарториса больше тысячи. И, мол, полковник Сарторис не воюет — только лошадей крадет.

У Дяди Бака хватило, однако, дыху, чтоб расхохотаться. Его смех походил на кудахтанье, и он хлопал себя по ноге, и держался за колесо повозки, словно вот-вот упадет.

— Вот оно! Вот он, Джон Сарторис! Крадет лошадей, когда каждый дурак может выйти на улицу и добыть янки. Вот эти двое мальчишек сумели прошлым летом: вышли к воротам и прогнали целый полк, а им всего… Сколько тебе лет, мальчик?

— Четырнадцать, — сказал я.

— Нам еще нет четырнадцати, — сказал Ринго. — В сентябре будет, если доживем и ничего не случится… По моему умению, Бабушка заждалась, Байярд.

Дядя Бак перестал смеяться. Отступил назад.

— Поезжайте, — сказал он. — У вас долгий путь. — Я повернул фургон. — Заботься о бабушке, мальчик, или Джон Сарторис спустит с тебя шкуру живьем. А если не он, так я. — Когда повозка стала как нужно, он заковылял рядом с ней. — И когда увидите его, передайте, что я сказал, пусть оставит пока лошадей и бьет синебрюхих сукиных детей. Бьет их!

— Да, сэр, — сказал я.

Мы поехали дальше.

— С его языком повезло ему, что Баушки тут нет, — сказал Ринго.

Она с Джоби дожидалась нас у ворот миссис Компсон. Джоби держал другую корзинку, покрытую салфеткой, из нее торчала бутылка и саженцы роз. Потом мы с Ринго снова уселись с краю фургона, и Ринго оборачивался каждые несколько футов и говорил:

— До свиданья, Джефферсон, здорово, Мемфис!

Потом мы въехали на вершину первого холма, и он обернулся, на этот раз спокойно, и сказал:

— Представь, что если б вообще никогда не воевали.

— Прекрасно, — сказал я. — Вот и представь.

Я не оглядывался.

В полдень мы сделали привал у источника, и Бабушка открыла корзину, достала оттуда саженцы роз и протянула их Ринго:

— Когда напьешься, опусти корни в воду.

Когда Ринго наклонился над водой, на корнях еще сохранялась земля. Я увидел, как он отщипнул капельку и стал засовывать себе в карман. Потом поднял глаза вверх, увидел, что я гляжу, и сделал вид, будто собирается ее выбросить. Но не выбросил.

— По моему умению, я могу хранить землю, если мне так хочется, — сказал он.

— Но эта земля не из Сарториса, — сказал я.

— Знаю. Все равно ближе, чем мемфисская. Ближе, чем которая у тебя.

— На что спорим?

Он посмотрел на меня.

— На что меняешься? — спросил я.

Он посмотрел на меня.

— А ты на что?

— Сам знаешь, — сказал я.

Он полез в карман, достал пряжку, которую мы сшибли с седла янки, когда прошлым летом застрелили лошадь.

— Давай, — сказал он. Так что я вытащил из кармана табакерку и высыпал половину (это была не просто земля из Сарториса, но и земля Виксберга тоже, хранившая в себе весь крик, всю изготовленность к бою, всю изрешеченность железом, всю высшую непобедимость) ему в руку.

— Эту я знаю, — сказал он. — Эта из-за коптильни. Много прихватил.

— Да, — сказал я. — Чтоб хватило.

Мы смачивали саженцы всякий раз, как останавливались и открывали корзину, и даже на четвертый день у нас оставалось немного провизии, потому что хоть раз в день мы останавливались в каком-нибудь из домов у дороги и ели у хозяев, а на вторые сутки пути поужинали и позавтракали в одном и том же доме. Но даже и тогда Бабушка отказалась войти в дом на ночлег. Постелила себе в фургоне подле сундука, а под фургоном, положив рядом мушкет, спал Джоби, так мы всегда укладывались по дороге. Только, конечно, не прямо на дороге, а в сторонке, в лесу; на третью ночь Бабушка спала в повозке, а Джоби и мы с Ринго — под повозкой; подъехали конные, и Бабушка сказала: «Джоби — мушкет!» — и кто-то спешился и отобрал мушкет у Джоби; они зажгли сосновый сук, и мы увидели, что это серые.

— Мемфис? — сказал офицер. — До Мемфиса не добраться. Вчера был бой под Кокрумом, и на дорогах полно разъездов янки. Каким, черт возьми, образом… извините, мэм (у меня за спиной Ринго сказал: «Неси мыло»)… вы вообще добрались досюда, не понимаю. Будь я на вашем месте, я б даже назад возвращаться и то не стал — остановился бы у первого попавшегося дома, да там и остался.

— По моему разумению, мы поедем дальше, — ответила Бабушка, — как велел нам Джон… полковник Сарторис. В Мемфисе у меня сестра — мы едем туда.

— Полковник Сарторис? — сказал офицер. — Полковник Сарторис, говорите?

— Я его теща, — сказала Бабушка. — Это его сын.

— Боже милостивый, мэм. Вам нельзя сделать и шагу дальше. Разве вы не знаете, что они наверняка могут принудить его сдаться, если вас с мальчиком схватят?

Бабушка посмотрела на него. Она сидела в повозке, в шляпе.

— Очевидно, мой опыт общения с янки отличается от вашего. У меня нет никаких оснований считать, что офицеры — полагаю, у них сохранились еще офицеры — станут беспокоить женщину с двумя детьми. Благодарю вас, но мой сын дал мне указание ехать в Мемфис. Если есть какие-то сведения о дорогах, которые были бы полезны кучеру, буду глубоко признательна, если вы его просветите на этот счет.

— Тогда позвольте мне послать с вами охрану. Или еще лучше — в миле отсюда есть дом; возвращайтесь туда и ждите. Полковник Сарторис был вчера под Кокрумом; уверен, к завтрашнему вечеру я смогу отыскать его и доставить к вам.

— Спасибо, — сказала Бабушка. — Где бы ни находился полковник Сарторис, он, без сомнения, занят делами. Я думаю, мы поедем в Мемфис, как он нам велел.

Так что те уехали, Джоби вернулся на место, под повозку, и положил между нами мушкет; только всякий раз, как я поворачивался, я утыкался в него, поэтому я заставил убрать мушкет, и Джоби попытался положить его в повозку, где спала Бабушка, а она не велела, так что он прислонил его к дереву, и мы поспали, и позавтракали, и отправились дальше, и Джоби с Ринго заглядывали за каждое дерево, какое мы проезжали.

— Их не найдешь за деревом, мимо которого ты уже проехал, — сказал я.

Мы и не нашли. Мы проехали сожженный дом, и, когда проезжали мимо другого дома — из дверей стоявшей позади конюшни на нас смотрела старая белая лошадь, — я увидел, что по соседнему полю бегут шестеро мужчин, и потом мы увидели облако пыли, быстро приближавшееся по пересекавшему дорогу проселку.

— Что за народ! Так и норовят, чтоб вынудить янки отобрать ихний скот. Это надо — носиться так средь бела дня по большой дороге, — сказал Джоби.

Они вынырнули прямо из облака пыли, вообще не заметив нас, и стали переезжать дорогу, и первые десять-двенадцать уже проскочили придорожную канаву, держа пистолеты так, как бегают школьники, уравновесив на ладони полено; из облака пыли показались последние, за которыми, ухватившись за стремена, бежали еще пятеро, а мы сидим тут в повозке, и Джоби с разинутым ртом и глазами величиной с яйцо придерживает мулов так, что они словно бы присели на передок; к тому времени я уже позабыл, как выглядят синие мундиры.

Все произошло мгновенно — раз, и конец — загнанные лошади с ошалелыми глазами и люди с ошалелыми лицами, исполненными вопля, а Бабушка стоит в повозке и бьет этих пятерых зонтиком по голове и плечам, пока они отвязывают постромки и карманными ножами режут на мулах упряжь. Они не промолвили ни слова, даже не взглянули на лупившую их Бабушку; просто забрали мулов, и все, и потом двое мулов и те пятеро скрылись вместе в другом облаке пыли, и мулы ястребами взмыли из этого облака, и на них — два человека, а два других полетели назад через хвост, и пятый, уже на ногах, догоняет их, а те двое, что растянулись на спине на дороге, поднимаются облепленные мелкими обрезками кожи, словно черной стружкой на лесопилке. Погнались через поле за мулами втроем, а потом вдалеке мы услышали пистолеты, словно одновременно чиркнула горсть спичек, и Джоби все сидел на козлах с разинутым ртом, сжимая в руках концы обрезанных вожжей, а Бабушка все стояла в повозке, подняв погнутый зонтик, и кричала на нас с Ринго, пока мы не соскочили с повозки и не перебежали через дорогу.

— В конюшню! — крикнул я. — В конюшню!

Пока мы бежали в гору, по направлению к дому, нам еще было видно, как скачут по полю наши мулы, и видно гнавшуюся за ними троицу. Обежав дом, мы увидели и нашу повозку на дороге — Джоби на козлах над торчащим передком повозки и Бабушку, которая, стоя, махала нам зонтиком, и, даже не слыша, я знал, она продолжает кричать. Мулы скрылись в лесу, но троица все еще бежала по полю, и из-за распахнутой двери конюшни за ними наблюдал старый белый конь: он так и не видел нас, пока, фыркнув, не подался назад, что-то свалив за собою. Оказалось — самодельную наковальню; конь был привязан веревкой к ведущей на сеновал лестнице, и на земле валялась еще горящая трубка.

Мы забрались на лестницу, а уже с нее — на коня, и, когда выезжали из конюшни, еще было видно ту троицу, но нам пришлось остановиться: Ринго слез с коня, отворил ворота и влез опять — и она успела исчезнуть. Когда мы добрались до леса, от них не осталось и следа, и слышать мы тоже ничего не слышали, кроме брюха старого коня. Тут мы поехали медленнее, старый конь все равно не желал больше скакать, поэтому мы попытались прислушаться, так что на дорогу выехали почти уж на закате.

— Вот они где проехали, — сказал Ринго. Это были следы мулов. — Вот они — Тинни и Старая Сотня — их обоих следы. Ихние я повсюду узнаю. Поскидали янки, и домой.

— Ты уверен? — спросил я.

— Уверен? Что я, по твоему умению, не ходил за этими мулами всю жизнь и, когда увижу следы, ихние не узнаю? Поддай, коняшка!

Поехали дальше, но старый конь не мог идти вскачь. Через некоторое время взошла луна, но Ринго по-прежнему твердил, что различает следы мулов. Так что мы двинулись дальше, только старый конь побрел еще медленнее, чем прежде, потом Ринго стал валиться набок, я подхватил и удержал его, а немного погодя Ринго подхватил и удержал меня, когда я стал валиться, не успев сообразить, что заснул. Мы не знали, сколько времени, — нам было все равно; и через какое-то время нам только и слышалось, что ленивый глухой гул леса под копытами коня. Свернули с дороги и привязали уздечку к молодому деревцу; наверно, мы скрылись под мост, когда уже засыпали, и, несомненно, во сне ползли еще. Потому что, если б не двинулись с места, они бы нас не нашли. Я проснулся уверенный, что мне приснился гром. Было светло; даже под низким, сплошь заросшим травой мостом мы с Ринго, хотя и не сразу, смогли почувствовать солнце; какое-то время мы просто сидели под оглушительным громом, и разбитые доски с грохотом плясали под копытами; прежде чем проснуться, мы с минуту сидели, уставившись друг на друга в бледно-желтом свете. Наверное, в этом все дело, наверное, мы еще спали, нас разбудили так внезапно, что мы не успели подумать ни о янки, ни о чем другом; выскочили из-под моста и пустились бегом еще до того, как сообразили, что бежим; один раз я оглянулся, и было похоже (дорога и мост футов на пять-шесть поднимались над землей), что весь край земли забит бегущими вдоль края неба лошадьми. Потом все снова понеслось стремглав, как вчера; и, хотя наши ноги продолжали бежать, мы с Ринго, как два зайца, не чувствуя колючек, нырнули в заросли шиповника и лежали, уткнувшись лицом, пока вокруг нас орали люди и с треском продирались лошади, потом чьи-то крепкие руки вытащили нас, цеплявшихся, отбивавшихся и абсолютно ничего не различавших, из чащобы и поставили на ноги. Потом вернулось зрение: какая-то пустота, передышка, мгновение поразительного, пахнувшего росой спокойствия и умиротворенности, пока мы с Ринго стояли в кольце всадников, лошадей и уже спешившихся людей. Потом я узнал стоявшего передо мной большого, неподвижного и бледного в свете зари, словно заколдованное пламя, Юпитера — потом меня с криком тряс Отец:

— Где твоя бабушка? Где мисс Роза? — и тогда Ринго тоном предельного изумления:

— Мы позабыли Баушку!

— Забыли ее? — закричал Отец. — Вы хотите сказать, что сбежали, оставив ее в повозке посреди дороги?

— Боже мой, ’сподин Джон, — сказал Ринго. — Вы же знаете, если б янки соображали, ни один бы ее тронуть не тронул.

Отец выругался.

— Далеко вы ее оставили?

— Вчера в три часа дня, — ответил я. — Мы немного проехали ночью.

Отец обернулся к остальным.

— Двое из вас, ребята, посадите их с собой, отведем коня.

Тут он остановился и обернулся к нам.

— Поесть у вас было?

— Поесть? — сказал Ринго. — Мой живот думает, что мне перерезали горло.

Отец достал из вьюка кукурузную лепешку, разломил и дал нам.

— Где вы взяли коня? — спросил он.

Немного погодя я сказал:

— Мы его одолжили.

— У кого? — сказал Отец.

Немного погодя Ринго сказал:

— Мы не знаем. Хозяина не было.

Один из них засмеялся. Отец быстро взглянул на него, тот осекся, но лишь на миг — вдруг они все загоготали и завопили, а Отец смотрел на них, и лицо его становилось все краснее и краснее.

— Помолчи, Сарторис, — сказал один из них. — Ура Сарторису!

Поскакали назад — оказалось недалеко; мы доехали до поля, по которому вчера бежали люди, и до того дома с конюшней, и на дороге еще виднелись обрезки упряжи. Но повозка исчезла Отец сам привел старого коня к дому и пистолетом постучал по крыльцу — дверь дома по-прежнему была открыта, но никто не вышел. Мы завели старого коня в конюшню; на земле рядом с перевернутой наковальней по-прежнему валялась трубка. Вернулись на дорогу, и Отец осадил Юпитера посреди раскиданных на дороге обрезков упряжи.

— Ах вы, окаянные мальчишки, — сказал он. — Окаянные мальчишки.

Когда поехали дальше, двигались теперь медленно; трое ускакали вперед, их уже не было видно. После полудня один из них галопом примчался назад, Отец оставил нас с Ринго с тремя другими, а сам с остальными поехал дальше; вернулись они перед закатом на чуть взмыленных лошадях, ведя в поводу двух новых коней, с синими чепраками под седлами и выжженным на крупе клеймом С. Ш.

— Говорил, что никакие янки Баушку не остановят, — сказал Ринго. — Спорим, она счас в Мемфисе.

— Надеюсь, что так, ради твоего же блага, — сказал Отец. Он ткнул рукой в сторону новых лошадей. — Садитесь с Байярдом на них. — Ринго пошел к одному из новых коней. — Погоди, — сказал Отец, — твой — другой.

— Вы хотите сказать, совсем мой? — спросил Ринго.

— Нет, — сказал Отец. — Тебе его одолжили.

Потом мы все остановились и глядели, как Ринго пытается залезть на своего коня. Сначала конь стоял совершенно спокойно, но, как почувствовал в стремени тяжесть Ринго, стал взвиваться и поворачиваться кругом, становясь к Ринго другим боком; в первый раз Ринго навзничь растянулся на дороге.

— Влезай с того бока, — со смехом сказал Отец. Ринго посмотрел на коня, потом — на Отца..

— Влезать не с того бока? — сказал Ринго. — Я завсегда знал, что янки не люди, но что ихние лошади — не лошади, этого я раньше не знал.

— Влезай, — сказал Отец. — Он слеп на левый глаз.

Пока мы ехали, стемнело, и какое-то время спустя я проснулся оттого, что кто-то поддерживает меня в седле; мы стоим среди каких-то деревьев, горит костер, но мы с Ринго не проснулись, даже чтобы поужинать, а потом настало утро, и все уехали, кроме Отца и еще одиннадцати, но мы и тогда все равно не тронулись с места; просидели там целый день.

— Что мы будем делать теперь? — спросил я.

— Отвезу вас, окаянных, домой, а потом придется поехать в Мемфис и отыскать твою бабушку, — сказал Отец.

Тронулись перед самой темнотой; понаблюдали, как Ринго пытался влезть на своего коня с левой стороны, а потом поехали дальше. Ехали до рассвета и снова сделали привал. На этот раз костра не разводили; даже не сразу расседлали коней; спрятались в лесу и залегли, а потом меня будила рука Отца. Это было уже после восхода солнца, и мы лежали и слушали, как по дороге шла колонна пехоты янки, а потом я снова уснул. Проспал до полудня. Теперь горел костер, на нем жарился кабанчик; мы поели.

— К полуночи будем дома, — сказал Отец.

Юпитер отдохнул. Какое-то время он не принимал уздечки, потом не давал Отцу сесть верхом, и даже после того, как мы двинулись, ему все равно хотелось на волю, Отцу, ехавшему между мной и Ринго, приходилось сдерживать его. Ринго ехал справа.

— Вам с Байярдом лучше поменяться сторонами, Ринго, — сказал Отец, — чтобы конь мог видеть, что происходит рядом.

— Он хорошо идет, — сказал Ринго. — Ему нравится так. Может, потому как он чует, что Юпитер тоже конь и не думает взгромоздиться и ехать на нем верхом.

— Хорошо, — сказал Отец, — но все же следи.

Поехали дальше. Наши с Ринго лошади тоже недурно шли; когда я оглянулся, остальные порядком поотстали, дальше нашего облака пыли. До заката оставалось недолго.

— Хоть бы знать, что с бабушкой все в порядке, — сказал Отец.

— Боже, ’сподин Джон, — сказал Ринго, — неужто вы все еще беспокоитесь об Баушке? Я знаю ее всю жизнь — и об ней не беспокоюсь.

На Юпитера любо было посмотреть: голова вскинута, косит на наших с Ринго коней, сам в струнку, еле сдерживается, чтоб не взять в карьер.

— Я немного его отпущу, — сказал Отец. — А вы с Ринго следите за своими.

Мне показалось — Юпитер вмиг исчез. Он резко рванул и понесся, стелясь над землей. Но я бы должен был знать, что Отец все еще придерживает его, потому что я должен был заметить, что Юпитер все еще тянет вперед шею; вдоль дороги шел извилистый забор, и вдруг начал расплываться, и тут до меня дошло, что Отец с Юпитером не ушли вперед, а что мы втроем распластались над землей, словно три ласточки, и летим к гребню холма, где дорога ныряет вниз, и я подумал: «А мы-то вровень с Юпитером, мы вровень с Юпитером», — когда обернулся Отец, я увидел его глаза, увидел в бороде его зубы и понял, что Юпитера он все еще придерживает.

— Теперь берегитесь, — сказал он, и тут Юпитер, который шел между нами, вылетел вперед; он выскочил точь-в-точь как, я видел, взмывает над полем шалфея и поднимается над забором ястреб.

Когда Юпитер поднялся на гребень холма, я увидел под ним небо и макушки деревьев, что росли за холмом, словно он летел по воздуху, парил, чтобы, будто ястреб, камнем упасть за холмом на землю; только они не стали этого делать. Словно Отец остановил Юпитера в воздухе над вершиной холма, мне было видно, как он привстал в стременах, вытянув вверх руку со своей шляпой, и потом мы с Ринго оказались там же, не успев даже подумать о том, чтобы натянуть поводья, и Юпитер осел под уздой на задние ноги, и тогда Отец ударил коня Ринго шляпой по слепому глазу, и я увидел, как конь Ринго шарахнулся в сторону и, не задевши, перескочил забор, и, проходя гребень холма, я слышал вопли Ринго, а Отец прямо позади меня стрелял из пистолета и кричал:

— Окружай их, ребята! Чтоб ни один не ушел!

Есть предел тому, что может воспринять, переварить ребенок, не тому, во что поверить, ибо ребенок, если ему дать время, может поверить всему, но тому, что он может воспринять; предел во времени, том самом времени, которое питает веру в невероятное. А я все еще был ребенком в тот момент, когда наши с Отцом кони перемахнули через гребень холма и, казалось, перестали скакать и поплыли, как бы вроде повиснув в лишенном времени измерении, и Отец одной рукой осаживал мою лошадь, натягивая поводья, и я, слыша, как справа от нас с треском продирается среди деревьев полуслепой конь Ринго и вопит сам Ринго, спокойно разглядывал простиравшуюся скорее под нами, нежели перед нами картину — сумерки, костер, ручей, мирно и спокойно пробегавший под мостом, аккуратно и заботливо составленные в козлы мушкеты, в пятидесяти футах от которых не видать ни души, люди (вон видны их лица, синие кители и брюки янки, их башмаки), которые сидят на корточках у костра с кружками в руках и смотрят на гребень холма с одинаково безмятежным выражением на всех лицах, словно куклы. Теперь Отец водрузил на голову шляпу, зубы его обнажились, глаза горели, как у кошки.

— Лейтенант, — сказал он громко, рывком заворачивая мою лошадь, — возвращайтесь назад и со своим отрядом отрежьте их справа. П’шел! — прошептал он, хлопая мою лошадь по заду. — Шуми! — Побольше суматохи! Посмотрим, можешь ли ты тягаться с Рингом.

— …Ребята, — произнес он, они все продолжали смотреть на него; даже не поставили кружек. — Ребята! Я Джон Сарторис, и, по моему разумению, я взял вас в плен.

Трудно схватить было бы одного Ринго. Остальные Отцовы солдаты скопом перевалили холм, натянули поводья, и, по моему разумению, с минуту вид у них был почти что такой, как у янки, и время от времени я прекращал бить по кустам, и мне было слышно, как вопит и стонет и снова кричит на своей стороне Ринго:

— ’сподин Джон! Эй вы, ’сподин Джон! Быстрей сюда! — и воплями звал меня, звал Байярда, и полковника, и ’сподина Джона, и Бабушку, так что казалось, что там по меньшей мере целая рота, и потом снова вопил на своего коня, а тот носился взад-вперед. Наверно, он снова забыл и опять пытался сесть с левой стороны, пока Отец не крикнул:

— Хорошо, ребята! Можете идти сюда.

К этому времени почти совсем стемнело. Горел костер, и янки все так же сидели вокруг него, а над ними с пистолетами стоял Отец и остальные, и двое из его людей стаскивали с янки брюки и башмаки. Среди деревьев все еще вопил Ринго.

— Полагаю, тебе лучше пойти и высвободить лейтенанта Маренго, — сказал Отец.

Однако в это время конь Ринго — слепой глаз величиной с тарелку — сам примчался и продолжал кружить, задирая колени под самую морду, а потом появился и Ринго. Вид у него был еще безумнее, чем у коня.

— Вот я скажу об вас Баушке, как вы мою лошадь огрели… — заговорил он и тут увидел янки. С разинутым, как был, ртом он присел на секунду, глядя на них. Потом завопил: — Глянь, глянь! Держи их! Держи их, ’сподин Джон! Они украли Старую Сотню и Тинни!

Ужинали все вместе: Отец, и мы все, и янки в одном исподнем. С Отцом заговорил офицер. Он сказал:

— Полковник, я убежден, вы околпачили нас. Я не верю, что у вас есть еще хоть один человек, кроме тех, кого я вижу.

— Можете попробовать уйти и доказать свою точку зрения, — ответил Отец.

— Уйти? В таком виде? Чтобы любой черномазый или любая старуха отсюда и до Мемфиса палили в нас, приняв за привидения?.. Думаю, мы можем получить наши одеяла, чтоб было во что завернуться на ночь, не так ли?

— Само собой разумеется, капитан, — сказал Отец. — С вашего разрешения я теперь удаляюсь и предоставляю вам заняться приготовлениями ко сну.

Мы удалились в темноту. Нам было видно, как они расстилают на земле у костра одеяла.

— Проклятье, Джон, что ты собираешься делать с шестьюдесятью пленными? — сказал кто-то из Отцовых людей.

— Я — ничего, — ответил Отец. Он поглядел на нас с Ринго. — Мальчишки, поймали их вы. Что вы хотите с ними сделать?

— Стрельнуть, — сказал Ринго. — Нам с Байярдом не впервой стрельнуть янки.

— Нет, — сказал Отец. — У меня план получше. Такой, за который нас будет благодарить сам Джо Джонсон. — Он обернулся к тем, что стояли за ним. — У всех есть мушкеты, патроны?

— Да, полковник, — ответил кто-то.

— Провиант, башмаки, обмундирование?

— Все, кроме одеял, полковник.

— Мы их получим утром, — сказал Отец. — А теперь погодите.

Мы сидели в темноте. Янки укладывались спать. Один из них подошел к костру и поднял одно из поленьев. Постоял, не поворачивая головы; ничего не было слышно, и не видно было, чтобы кто-нибудь шевельнулся. Потом он положил головню и вернулся на свое место.

— Ждите, — прошептал Отец. Немного погодя костер потух.

— Теперь слушайте, — прошептал Отец.

Мы сидели в темноте, слушая, как янки в одном исподнем убегали в кусты. Один раз мы услышали всплеск, и кто-то выругался, а потом такой звук, будто кто зажал ему рот рукой. Отец не смеялся вслух, просто сидел и весь трясся.

— Осторожно, а то тут мокасиновые змеи, — прошептал кто-то у нас за спиной.

Прошло, наверно, часа два, пока все они улизнули в кусты. Тогда Отец сказал:

— Берите каждый по одеялу, и пошли спать.

Когда он разбудил нас, солнце стояло высоко.

— К обеду домой, — сказал он.

И верно, в скором времени мы доехали до нашего ручья; проехали мимо заводи, где мы с Ринго учились плавать, потом мимо полей и того места, где прошлым летом прятались мы с Ринго, когда впервые увидели янки, и потом показался дом, и Ринго сказал:

— Сарторис, вот и мы, а кому нужен Мемфис, пускай берет его себе насовсем.

Мы смотрели на дом, и все было как в тот день, когда мы бежали через выгон, а дом, казалось, совсем не приближался. Мы даже и не заметили повозки; это Отец ее увидел; она ехала по дороге из Джефферсона, и Бабушка сидела на козлах, прямая и тонкая, в руке — обернутые в чистую бумагу саженцы роз от миссис Компсон, а Джоби кричал и хлестал каких-то неизвестных лошадей, и Отец, подняв шляпу, остановил нас у ворот, пропуская вперед фургон. Бабушка не произнесла ни слова. Просто посмотрела на нас с Ринго и поехала дальше, а мы — за ней; у дома она тоже не остановилась. Повозка въехала в сад и остановилась у ямы, из которой мы выкопали сундук, а Бабушка все не проронила ни слова; Отец же, когда спешился, и забрался в фургон, и с одного конца поднял сундук, бросил через плечо:

— Прыгайте сюда, мальчишки.

Мы снова зарыли сундук и за повозкой двинулись к дому. Вошли в дальнюю гостиную, и Отец повесил мушкет на крючки над камином, а Бабушка положила саженцы роз от миссис Компсон, сняла шляпу и посмотрела на нас с Ринго.

— Несите мыло, — сказала она.

— Мы совсем не ругались, — сказал я. — Спроси Отца.

— Они хорошо себя вели, мисс Роза, — сказал Отец.

Бабушка посмотрела на нас. Потом подошла и прикоснулась рукой сначала ко мне, потом — к Ринго.

— Ступайте наверх, — сказала она.

— Как вам с Джоби удалось раздобыть лошадей? — спросил Отец.

Бабушка смотрела на нас.

— Я их одолжила, — сказала она, — …наверх и снимите свои…

— У кого? — спросил Отец.

С секунду Бабушка смотрела на Отца, потом — снова на нас.

— Не знаю. Там никого не было… и снимите свои воскресные костюмы, — закончила она.

Назавтра день стоял жаркий, так что мы поработали над новым загоном только до обеда и бросили. Было слишком жарко, даже чтобы нам с Ринго съездить покататься на своих лошадях. И в шесть часов было жарко — из ступенек парадного крыльца еще выступала смола. Отец сидел в рубашке и в носках, положив ноги на перила крыльца, а мы с Ринго — на ступеньках, дожидаясь, пока станет прохладнее, чтобы можно было проехаться верхом, и тут увидели, как они въезжают в ворота — человек пятьдесят, быстро едут; помню, какие они распаренные в своих синих мундирах.

— Отец, — сказал я. — Отец!

— Не беги, — сказал Отец. — Ринго, обойди вокруг дома и поймай Юпитера. Байярд, пройди через дом и скажи Лувинии, чтоб вынесла на черный ход мои пистолеты и сапоги; потом иди и помоги Ринго. Только не беги — иди.

Лувиния лущила в кухне горох. Когда она встала, миска разбилась об пол.

— О господи, — сказала она. — О господи! Опять?

Тут я побежал. Ринго как раз вывернулся из-за угла; оба мы побежали. Юпитер был в стойле, жевал; он дернулся, его ноги дважды ударили в стенку рядышком с моей головой, словно пистолеты выстрелили, прежде чем Ринго спрыгнул ему на шею с сеновала. Мы надели на него уздечку, но под седло он не давался.

— Веди своего коня и всыпь ему по слепому боку, — вопил я, когда вбежал Отец с сапогами в руке, и мы взглянули вверх по склону, в сторону дома и увидели, что из-за угла показался один янки с коротким карабином, держа его в руке, наподобие фонаря.

— Отойдите, — сказал Отец. Он птицей взлетел на спину неоседланного Юпитера, на миг задержал его, глядя вниз, на нас. Говорил он совсем негромко, будто вовсе и не торопился.

— Берегите Бабушку, — сказал он. — Ладно, Юп, пошли!

В проходе Юпитер стоял головой к решетчатым низким воротам в задней стенке сарая; он снова, как вчера, вылетел между мной и Ринго, и Отец уже пришпоривал его, а я думал: «Он не проскочит в такую маленькую дырку».

Юпитер грудью вышиб створки, только, казалось, разлетелась она до того, как он к ней прикоснулся, и я снова увидел, что Юпитер с Отцом словно бы летят по воздуху, и, пока он не исчез из виду, во все стороны, кружа и вертясь, летели разнесенные в щепы доски. Потом в сарай въехал янки, увидел нас, соскочил, держа свой карабин в вытянутой руке, словно пистолет, выстрелил не целясь и сказал:

— Куда он поехал, этот мятежник, сукин он сын?

Пока мы бежали, оглядываясь назад, на дым, начинавший выползать из нижних окон, Лувиния все пыталась рассказать нам:

— ’сподин Джон сидит себе на крыльце, а эти вот скачут прямо по клумбам и кричат: «Братец, мы хотим знать, где живет мятежник Джон Сарторис?», а ’сподин Джон и говорит: «Эй», приставил руку к уху и рожу скорчил, вроде как от рождения помешанный, как дядя Фью Митчелл, а янки говорит: «Сарторис, Джон Сарторис?», а ’сподин Джон ему: «Чего? Чего надо?», пока не увидел, что у янки терпенье счас лопнет, и тогда ’сподин Джон говорит: «Ах, Джон Сарторис? Чего ж вы так сразу не сказали?», и янки обругал его, как дурачка, и ’сподин Джон говорит: «Эй? Чего-чего?», а янки ему: «Ничего! Ничего! Показывай мне, где Джон Сарторис, покудова я тебя не вздернул на веревке заодно с ним», а ’сподин Джон ему: «Дайте, натяну вот ботинки и покажу», и в дом идет, хромает, а потом по коридору бегом ко мне и кричит: «Сапоги и пистолеты, Лувиния. Береги мисс Розу и детей», иду я к двери, но я что — ниггер. Янки и говорит: «Эта женщина врет. Думаю, тот самый и есть Сарторис. Идите быстро в конюшню и поглядите, там ли этот его каурый жеребец…» — пока Бабушка не остановилась и не стала ее трясти.

— Тихо! — сказала Бабушка. — Тихо! Неужели не можешь понять, что Луш показал им, где зарыто серебро? Зови Джоби. Быстрей!

Она повернула Лувинию лицом к хижинам и шлепнула точь-в-точь как Отец повернул и шлепнул мою лошадь, когда мы спускались с холма и наскочили на янки; потом Бабушка повернулась, собираясь бежать к дому; теперь Лувиния держала ее, а Бабушка пыталась вырваться.

— Не ходите назад, мисс Роза! — говорила Лувиния. — Байярд, держи ее, помоги мне, Байярд! Они убьют ее!

— Пустите меня! — сказала Бабушка. — Позовите Джоби! Луш показал им, где зарыто серебро.

Но мы удержали ее; она была сильная, тонкая и верткая, как кошка, но мы ее удержали. Теперь дым уже клокотал, и нам было слышно его или их — что-то слышно — может, от них сразу исходил один звук — от огня и от янки. И тут я увидел Луша. Он шел к нам из своей хижины с узлом из цветного платка на плече, а за ним — Филадельфия, и лицо у него было такое, как ту ночь прошлым летом, когда мы с Ринго глянули в окно на него после того, как он виделся с янки. Бабушка перестала сопротивляться.

— Луш, — сказала она.

Он остановился и посмотрел на нее: вид у него был такой, словно он спит; словно даже не видит нас или видит то, чего нам не видно. Но Филадельфия нас видела; она съежилась за его спиной и попятилась, глядя на Бабушку.

— Я пыталась остановить его, мисс Роза, — сказала она. — Перед богом клянусь, пыталась.

— Луш, — сказала Бабушка, — ты еще и уходишь?

— Да, — сказал Луш. — Ухожу. Мне свобода вышла; ангел божий объявил мне свободу — он отведет меня на Иордан. Теперь я не принадлежу Джону Сарторису; принадлежу сам себе и господу богу.

— Но серебро принадлежит Джону Сарторису, — сказала Бабушка. — Кто ты такой, чтобы раздавать его другим?

— Это вы меня спрашиваете про это? — сказал Луш. — Где Джон Сарторис? Чего не идет спрашивать меня? Пускай господь спрашивает Джона Сарториса, какой такой человек дал ему меня, как его звать? Пускай человек, какой посадил меня в черную тьму, спрашивает про это у того человека, какой освобождал меня.

Он не смотрел на нас; думаю, даже вряд ли и видел. Он пошел дальше.

— Перед богом клянусь, мисс Роза, — сказала Филадельфия. — Я пыталась остановить его. Правда, пыталась.

— Не уходи, Филадельфия, — сказала Бабушка. — Разве ты не знаешь, что там, куда он ведет тебя, голод и нищета?

Филадельфия заплакала.

— Я знаю. Знаю — чего они ему сказали, не может быть правдой. Только он мне муж. По моему умению, я должна с ним идти.

Они пошли дальше. Возвратилась Лувиния; они с Ринго стали позади нас. Дым, клокоча, подымался вверх желтыми медленными клубами, отливая медью в лучах заходящего солнца, словно пыль, словно пыль на дороге, пыль за поднявшей ее ногой; а потом плыл дальше, медленно клубясь и зависая, готовый истаять совсем.

— Сволочи они, Бабушка! — сказал я. — Сволочи!

Потом мы заговорили все враз: Бабушка, я и Ринго, все враз заговорили.

— Сволочи! — кричали мы. — Сволочи! Сволочи!

1

Соком лаконоса Бабушка написала записку.

— Отнесите ее сейчас миссис Компсон и сразу же возвращайтесь домой, — сказала она. — Нигде не останавливайтесь, вы оба.

— Вы хотите сказать, пешком, что ли? — сказал Ринго. — Хотите, чтоб нам пешком тащиться все четыре мили в Джефферсон и обратно, когда тут две лошади зазря стоят?

— Этих лошадей мне одолжили, — сказала Бабушка. — И я намерена беречь их, пока не смогу вернуть.

— По моему умению, пойди туда, не знаю куда, вот чего, а вы и знать не знаете, сколько будете их беречь… — начал Ринго.

— Хочешь, чтоб я тебя выпорола? — сказала Лувиния.

— Не, — ответил Ринго.

Пошли в Джефферсон пешком и отдали записку миссис Компсон, взяли шляпу, зонтик и ручное зеркальце и пошли домой. Во второй половине дня смазали повозку, и вечером, после ужина Бабушка опять достала сок лаконоса и на клочке бумаги написала: «Полковник Натаниэл Г. Дик, ***кав. полк, Огайо», сложила клочок и приколола изнутри к своему платью.

— Теперь не забуду, — сказала она.

— Да и позабудете, так, по моему умению, эти огольцы напомнят, — сказала Лувиния. — Мне сдается, они его не позабыли. В самый раз вошел, а то б те повытаскивали их у вас из-под юбки да прибили на двери сарая ровно две опоссумовые шкуры.

— Да, — сказала Бабушка. — А теперь пошли спать.

Мы жили тогда в хижине Джоби; прибили к балке доходившее до полу красное стеганое одеяло — получилось две комнаты. Когда показалась Бабушка в шляпе миссис Компсон, Джоби уже дожидался у повозки; она поднялась в фургон, велела Ринго раскрыть зонтик и взяла вожжи. Потом все мы глядели, как Джоби что-то сует в повозку под одеяло; это был ствол и железные части мушкета, которые мы с Ринго отыскали на пепелище сгоревшего дома.

— Это что? — спросила Бабушка. Джоби не смотрел на нее.

— Мож быть, если они углядят кончик, мож быть, подумают, что он цельный, — сказал он.

— И что тогда? — спросила Бабушка. Теперь Джоби ни на кого не смотрел.

— Я только чтоб помочь получить обратно серебро и мулов, — сказал он.

Лувиния ничего не сказала. Они с Бабушкой просто смотрели на Джоби. Немного погодя он вынул из повозки ствол мушкета. Бабушка взяла вожжи.

— Взяли б его с собой, — сказала Лувиния. — По крайности, мож быть, за лошадьми присмотрит.

— Нет, — сказала Бабушка. — Не видишь, я взяла с собой почти все, о чем теперь могу заботиться?

— Тогда вы оставайтесь, а я поеду, — сказала Лувиния. — Я их возверну.

— Нет, — сказала Бабушка. — Сама справлюсь. Буду спрашивать, пока не разыщу полковника Дика, а тогда погрузим сундук в фургон, Луш поведет мулов, и вернемся домой.

Тогда Лувиния сделала точь-в-точь, что Дядя Бак Маккаслин делал в то утро, когда мы отправились в Мемфис. Она встала, уцепившись за колесо повозки, посмотрела на Бабушку из-под старой Отцовой шляпы и принялась вопить.

— Нечего тратить время на полковников, да и на всякое там такое! — вопила она. — Велите ниггерам, чтоб прислали к вам Луша, а Лушу велите, чтоб достал тот вот сундук да тех вот мулов, а потом выпорите его!

Теперь фургон уже катился; она отпустила колесо и шагала рядом, продолжая кричать Бабушке:

— Взяли б этот вот зонтик да измочалили об него!

— Ладно, — сказала Бабушка.

Повозка катилась дальше; мы проехали груду пепла и торчащие из него трубы; еще мы с Ринго нашли внутренности больших часов. Солнце как раз вставало, оно подсветило трубы; меж них мне все еще было видно стоявшую перед хижиной, заслоняя рукой глаза, чтобы видеть нас, Лувинию. Позади нее по-прежнему стоял Джоби со стволом мушкета. Ворота они тогда разнесли начисто. Потом мы выехали на дорогу.

— Хочешь, я буду править? — сказал я.

— Я буду править, — сказала Бабушка. — Этих лошадей одолжили мне.

— Потому как даже янки могут поглядеть на них и сказать, что таким не угнаться даже за пешей армией, — сказал Ринго. — И хотел бы я знать, чем можно навредить этой парочке? Разве что ты такой уж силач, что не дашь им залечь на дороге, чтоб собственная повозка их переехала.

Ехали дотемна, а там сделали привал. К восходу опять выехали на дорогу.

— Дай лучше я буду править, немножко, — сказал я.

— Я сама, — ответила Бабушка. — Я их на свою ответственность взяла.

— Если тебе невтерпеж чего-то поделать, можешь немножко подержать этот зонтик, — сказал Ринго. — Моей руке роздых будет.

Я взял зонтик, а Ринго растянулся в фургоне и прикрыл глаза шляпой.

— Позовешь, как будем подъезжать к Хокхерсту, — сказал он. — Чтоб не пропустить железную дорогу, про какую ты мне говорил.

Так он и ехал следующие шесть дней — растянувшись в фургоне, спиной на его дне, и прикрыв шляпой глаза; спал или, когда наступала его очередь, держал над Бабушкой зонтик, не давая спать мне разговорами о железной дороге, которой он не видел, а я видел, когда на рождество меня возили в Хокхерст. Так уж повелось у нас с Ринго. Были мы почти одного возраста, и Отец всегда говорил, что Ринго чуть посмышленей меня, но между нами это было не в счет, не больше, чем разница в цвете кожи. В счет было то, что увидел или сделал один из нас, чего не довелось другому, и с того рождества я шел впереди Ринго, потому что видел железную дорогу, локомотив. Только сейчас я понимаю, что для Ринго это было нечто гораздо большее, хотя ни одному из нас долгое время не представлялось подтверждения нынешнему моему убеждению, и, даже когда таковое представилось, мы об этом не догадались. Ринго вроде тоже это чувствовал, и железная дорога, мчащийся локомотив, который он надеялся увидеть, словно бы служили олицетворением этого: движения, жажды движения, которая уже ударила в голову его соплеменникам, еще более темная, чем они сами, безотчетно влекомые миражем, мечтой, ярким призраком, к которому устремились и которого не могли знать, потому что ничего такого в их наследии не было, ничего даже в памяти стариков, которые могли бы сказать другим: «Вот оно — то, что мы обретем»; ни он, ни они не могли знать, что это такое, хотя оно уже существовало — один из тех необъяснимых, но непобедимых импульсов, которые время от времени возникают среди народов, заставляя людей подняться с места, и, отвергнув безопасность и изведанность своей земли и своего дома, пуститься в путь, неведомо куда, с пустыми руками, почти вслепую, не видя ничего, кроме надежды и рока.

А мы все ехали, небыстро. Или, может, казалось, что медленно, оттого, что мы заехали в край, где будто совсем никто не живет; за весь тот день мы даже не видели ни одного дома. Я не спрашивал — Бабушка не говорила, просто сидела под зонтиком в шляпе миссис Компсон, лошади шли шагом, и нас даже обгоняла нами же поднятая пыль; через некоторое время Ринго и тот привстал и огляделся.

— Не туда заехали, — объявил он. — Тут и не живет никто, а не ездят и подавно.

Но через некоторое время холмы кончились, дорога пошла прямая и ровная; вдруг Ринго как завопит:

— Берегись! Обратно эти идут — этих забирать!

Тут мы тоже увидели: в стороне, к западу от нас, медленно двигалось — слишком медленно для верховых — облако пыли, и потом дорога, по которой мы ехали, под прямым углом уперлась в большую широкую дорогу, которая вела прямо на восток, как железная дорога в Хокхерсте, когда мы с Бабушкой ездили туда до войны; совершенно неожиданно я ее вспомнил.

— Это дорога в Хокхерст, — сказал я.

Но Ринго не слушал: он смотрел на ту пыль; теперь повозка остановилась, лошади понурили головы, нас опять нагнала наша пыль, а с запада к нам медленно приближалось большое облако пыли.

— Не видите, что ли, — эти идут? — завопил Ринго. — Правьте отсюдова!

— Это не янки, — сказала Бабушка. — Янки уж побывали здесь.

Тогда мы тоже его увидели — сожженный дом, как наш, три трубы над холмиком пепла, потом мы увидели белую женщину и ребенка, которые смотрели на нас из стоявшей позади хижины. Бабушка посмотрела на большое облако пыли, потом — на пустую широкую дорогу, которая вела на восток.

— Вот куда, — сказала она.

Поехали дальше. Казалось, мы двигались теперь еще медленнее, чем прежде; позади нас — то облако пыли, по обеим сторонам — сожженные дома и хлопкоочистительные машины, поваленные заборы и белые женщины и дети — мы так ни разу и не увидели ни одного ниггера, — которые смотрели на нас из хижин ниггеров, где они теперь жили, как мы у себя; мы не останавливались.

— Несчастные, — сказала Бабушка. — Как жаль, что нам нечем поделиться с ними.

На закате мы свернули с дороги и устроили привал; Ринго все оглядывался.

— Что там оно такое ни было, мы его обогнали и от него ушли, — сказал Ринго. — Никакой пыли не видать.

На этот раз мы спали в фургоне, все трое. Не знаю, сколько тогда было времени, только я внезапно проснулся. Бабушка уже сидела в повозке. Мне была видна ее голова на фоне веток и звезд. И вот все мы трое сидим в фургоне — прислушиваемся. По дороге приближались они. На слух похоже — человек пятьдесят. До нас доносились звуки их торопливых ног и словно задыхающийся шепот. Это не было пение в полном смысле слова, для этого ему недоставало громкости. Просто какой-то звук, дыхание, что-то вроде приглушенного шелестящего песнопения, и ноги, быстро шуршащие в глубокой пыли. Я и женщин слышал тоже; а потом вдруг я почувствовал запах.

— Ниггеры, — прошептал я. — Ш-ш-ш-ш, — прошептал я.

Нам их не было видно, и они нас не видели, может, они даже и не смотрели, просто шагали во тьме с торопливым задыхающимся гулом, шли себе дальше. А потом встало солнце, и мы тоже поехали дальше по той большой, широкой, пустой дороге, мимо сожженных домов, хлопкоочистительных машин и заборов. Раньше мы словно ехали по земле, где никто никогда не жил, теперь — словно по земле, где все умерли в один и тот же миг. В ту ночь мы трижды просыпались, сидя в повозке во тьме, слушали, как по дороге шли ниггеры. В последний раз это случилось под утро, мы уже покормили лошадей. На этот раз двигалась огромная толпа, и по звуку было похоже, что они бегут, словно им приходилось бежать, чтоб успеть до света. Потом они удалились. Мы с Ринго снова взялись за упряжь, когда Бабушка сказала:

— Погодите. Тихо.

Она была совсем одна, и мы слышали ее тяжелое дыхание и плач, а потом мы услышали другой звук. Бабушка стала спускаться с повозки.

— Упала, — сказала она. — Вы оба запрягайте лошадь и выезжайте.

Когда мы повернули на дорогу, женщина, похоже, сидела на корточках у обочины, прижав что-то к груди, оказалось — младенца, нескольких месяцев от роду, и держала она его так, будто думала, что стоявшая рядом Бабушка хочет его отобрать.

— Хвораю я, вот и отстала, — сказала она. — Все ушли и бросили меня.

— Муж твой с ними? — спросила Бабушка.

— Да, мэм, — сказала женщина. — Все там.

— Ты чья? — спросила Бабушка. На это женщина не ответила. Сидела на корточках в пыли, скрючившись над младенцем, и все. — Если я дам тебе поесть, ты повернешь назад и пойдешь домой? — сказала Бабушка. Та по-прежнему не отвечала. — Ты же видишь, что не можешь поспеть за ними, а они не собираются тебя ждать, — сказала Бабушка. — Хочешь помереть здесь на дороге, чтоб тебя сарычи склевали?

Но та даже не посмотрела на Бабушку; просто сидела на корточках, и все.

— На Иордан мы идем, — сказала она. — Иисус доведет меня дотуда.

— Полезай в фургон, — сказала Бабушка. Та влезла; села на корточки, точь-в-точь как на дороге, держа младенца и ни на что не глядя — просто скрючилась, подобрав под себя ноги, и в лад с подпрыгивавшей и раскачивавшейся из стороны в сторону повозкой перекатывалась с одной ягодицы на другую. Взошло солнце; спустившись по пологому склону холма, мы поехали через иссохшую пойму.

— Здесь я сойду, — сказала она.

Бабушка остановила повозку, и та сошла. Тут не было ничего, кроме густых зарослей кипариса и камедного дерева с густой порослью кустарника, все еще хранившей тень.

— Ступай домой, девочка, — сказала Бабушка. Та стояла, и все. — Дай сюда корзинку.

Я подал корзинку, она открыла ее и протянула женщине кусок хлеба с мясом. Мы поехали дальше; начался подъем. Когда я оглянулся, она все стояла на том месте, сжимая ребенка и хлеб с мясом, который ей дала Бабушка. На нас она не смотрела.

— Что, другие тоже в пойме? — спросила Бабушка Ринго.

— Да, мэм, — сказал Ринго. — Нагнала-таки их. Только, по моему умению, ночью, должно, обратно потеряет.

Мы поехали дальше; поднялись на холм, перевалили через гребень. Когда я на этот раз оглянулся, дорога была пуста. Стояло утро шестого дня.

2

Под вечер того же дня мы опять поехали под гору; в окруженье длинных вечерних теней и нами же поднятой пыли повернули — и на бугре я увидел кладбище и мраморную колонну на могиле дяди Деннисона; в кедраче ворковал голубь. Ринго снова спал в повозке, натянув на лицо шляпу, но, стоило мне заговорить, тут же проснулся, хотя говорил я негромко и не с ним.

— Вот и Хокхерст, — сказал я.

— Хокхерст? — переспросил он и сел. — А где та твоя железная дорога? — Это уже на коленях и взглядом выискивая что-то, что ему нужно найти, чтобы сравняться со мной, а что это такое — нужно догадаться, когда он это увидит, по одним лишь рассказам. — Где она? Где?

— Тебе придется обождать, — сказал я.

— Да я вроде как всю жизнь ее дожидался, — сказал он. — По моему умению, дальше ты скажешь, что янки и ее куда-то угнали.

Солнце садилось. Потому что вдруг я увидел, как оно ударило прямо в глаза в том месте, где должен был стоять дом, только никакого дома там не было. И я не удивился; это я помню; мне только стало жаль Ринго, потому что (тогда мне только что стукнуло четырнадцать), раз уж дом исчез, значит, и железную дорогу они должны были забрать, ведь всякий скорее на железную дорогу позарится, чем на дом. Мы не остановились; просто посмотрели мирно на тот же холмик пепла, на те же четыре почерневших и голых трубы, торчавших на солнце, как у нас. Когда мы подъехали к воротам, по дорожке навстречу бежал кузен Денни. Ему было десять; он подбежал к повозке с совершенно круглыми глазами и уже открытым, готовым завопить ртом.

— Денни, — сказала Бабушка, — ты знаешь, кто мы?

— Да, мэм, — сказал кузен Денни. И, глядя на меня, завопил: — Пойдем поглядим!

— Где твоя мать? — спросила Бабушка.

— В хижине Джингуса, — ответил кузен Денни, даже не взглянув на Бабушку. — Они сожгли дом! — вопил он. — Пойдем, поглядишь, что они сделали с железной дорогой.

Мы пустились бегом, все трое. Бабушка что-то крикнула, я обернулся, положил в фургон зонтик и крикнул ей в ответ: «Да, мэм!» — и побежал дальше, нагнал на дороге кузена Денни и Ринго, и мы взбежали на холм, и тогда открылась она. Когда мы с Бабушкой были здесь прежде, кузен Денни показывал мне железную дорогу, только он был еще такой маленький, что Джингусу пришлось его нести. Это была самая прямая штука, какую мне только доводилось видеть, бежавшая прямо и спокойно по длинному, пустынному коридору, прорубленному средь деревьев, полная солнца, как вода в реке, только прямее любой реки, шпалы подогнаны ровно, гладенько и аккуратно, и свет, словно на двух паутинках, играет на рельсах, убегающих прямо вдаль, так далеко, что даже и не видно. И с этими двумя ее ниточками, — которые, кажется, не выдержали бы, если бы по ним хоть что-то проехало, бежавшими прямо, и быстро, и легко, словно набирая скорость, чтобы совсем оторваться от земли, — вид у нее был чистый и аккуратный, как во дворе за хижиной Лувинии, когда она подметет там утром в субботу.

Джингус знал, когда приходит поезд: он держал меня за руку, на другой его руке сидел кузен Денни, мы стояли между рельсами, и он показывал нам, откуда придет поезд, а потом показал в одном месте колышек, что он вбил в землю, — когда на него ляжет тень от засохшей сосны, будет слышно свисток. И мы вернулись на то место, и стали наблюдать за тенью, и потом услышали его; он засвистел, свист стал быстро становиться все громче и громче, и Джингус пошел к полотну, снял шляпу и держал в вытянутой руке, повернувшись к нам лицом, и его рот кричал: «Теперь глядите! Глядите!» — даже когда из-за поезда мы не могли расслышать его. С грохотом налетел он и — мимо; прорубленная средь деревьев река заполнилась дымом, шумом, искрами, ходуном ходящей медью, а потом опять опустела, и по пустынному полотну, подпрыгивая, точно живая, скакала вслед за ним только старая шляпа Джингуса.

То, что я увидел на этот раз, походило на груды черной соломы, сваленной через каждые несколько ярдов, мы вбежали в прорубленный коридор и увидели, где они повыворотили шпалы, собрали в кучи и подожгли. Но кузен Денни все кричал и кричал:

— Пойдем поглядим, что они с рельсами сделали!

Те валялись там, среди деревьев, будто взяли каждую рельсу четверо-пятеро мужчин и накрутили на дерево, словно зеленый стебель кукурузы на дышло, и теперь Ринго тоже вопил.

— А это чего? — кричал он. — Это чего?

— То, на чем он ездит! — кричал кузен Денни.

— Ты хочешь сказать, ему, что ли, нужно взойти сюда и вертеться по деревьям, как белка? — закричал Ринго. Потом мы все трое сразу услышали лошадь, мы едва успели оглянуться, как на дорогу из-за деревьев выскочил Боболинк, перемахнул через полотно и вновь птицей скрылся среди деревьев, на нем верхом в мужской посадке кузина Друсилла, сидевшая легко и прямо, как ивовый прутик на ветру. Говорили, что она лучшая наездница во всей округе.

— Это Дру! — завопил кузен Денни. — Пошли! Она ездила на реку поглядеть на ниггеров! Пошли!

Они с Ринго опять пустились бегом, и, когда я проходил мимо труб, как раз вбежали в конюшню. Когда вошел я, кузина Друсилла уже расседлала Боболинка и растирала его мешковиной. Кузен Денни все вопил:

— Что ты видела? Что они делают?

— Дома об этом расскажу, — сказала кузина Друсилла. Тут она увидела меня. Она была невысока; все дело в том, как она стояла и ходила. Лучшая наездница во всей округе. В брюках, как мужчина. Когда мы с Бабушкой были здесь в то рождество перед самой войной, Гэвин Брекбридж только что подарил ей Боболинка; с Гэвином она смотрелась прекрасно, так что и без всякого Джингуса можно было сказать, что это самая красивая пара на всю Алабаму, и на Миссисипи в придачу. Но Гэвин погиб под Шайло, и они не поженились. Она подошла и положила мне на плечо руку.

— Привет, — сказала она. — Привет, Джон Сарторис. — Она посмотрела на Ринго. — А это Ринго?

— Говорят, что так, — сказал Ринго. — А чего там с железной дорогой-то?

— Ну, как вы? — спросила Друсилла.

— Я? Да ничего, помаленьку, — сказал Ринго. — А чего там с железной дорогой-то?

— И об этом я вечером расскажу вам, — сказала Друсилла.

— Давай я закончу, что надо, с Боболинком, — предложил я.

— Ты? — Она пошла к голове Боболинка. — Постоишь спокойно у кузена Байярда, дружище? Тогда увидимся дома, — сказала она нам и вышла.

— Когда приходили янки, небось пришлось здорово упрятать такого вот коня, — сказал Ринго.

— Коня? — переспросил кузен Денни. — Теперь уж ни одному из этих окаянных янки больше не взбредет в голову связываться с конем Дру. — Сейчас он не вопил, но довольно скоро завопил опять. — Как приехали они, чтоб сжечь дом, Дру схватила револьвер и прибежала сюда — в воскресном платье была, — а они прямо за ней. Вбегает и прыгает прямо Боболинку на спину, не седлавши, даже не дожидаясь, пока уздечку наденут, а один стал прямо в дверях и кричит: «Стой!», а Дру ему: «Прочь с дороги, не то растопчу!», а он все кричит: «Стой! Стой!», и пистолет тоже вытащил, — теперь кузен Денни вопил вовсю, — а Дру наклонилась и говорит Боболинку на ухо: «Убей его, Боб», — янки только-только успел отскочить. В усадьбе их тоже полно было, Дру остановила Боболинка, спрыгнула на землю в своем воскресном платье, приставила револьвер Боболинку к уху и говорит: «Я не могу вас всех перестрелять — пуль не хватит, да и все равно не будет никакого толку, но на лошадь мне понадобится не больше одного выстрела — так, значит, что из двух?» Тогда они сожгли дом и уехали. — Теперь он вопил вовсю, а Ринго уставился на него так, что глаза с лица Ринго можно было бы стащить, подцепив палкой. — Ну же! — кричал кузен Денни. — Давайте пойдем послушаем про этих ниггеров, которые на реке!

— Я и так всю жизнь слушал про ниггеров, — сказал Ринго. — Мне б про железную дорогу послушать.

Когда мы пришли домой, кузина Друсилла уже рассказывала, главным образом Бабушке, хотя и не про железную дорогу. Волосы у нее были острижены коротко, похоже на Отцовы, который рассказывал Бабушке, как он и его люди подстригали друг друга штыком. Она была загорелая, и руки у нее были твердые и поцарапанные, как у работящего мужчины. Говорила она главным образом Бабушке.

— Они начали проходить вон по той дороге — дом еще горел. Мы не могли их сосчитать: мужчины и женщины, которые несли детей, не умевших ходить, и старики и старухи, которым бы сидеть дома и дожидаться смерти. Они пели, шли по дороге и пели, даже не глядя по сторонам! Два дня пыль не могла сесть, потому что всю ту ночь они шли и шли; мы сидели и слушали их, а на следующее утро по всей дороге каждые несколько ярдов попадались старики, которые больше не могли поспевать за всеми, они сидели, или лежали, или даже ползли, призывая тех на помощь; но те — молодые, сильные — не останавливались, даже не глядели на них. Наверно, просто даже не слышали, не видели их. «Идем на Иордан, — говорили они мне. — Перейдем Иордан».

— Вот и Луш то же сказал, — сказала Бабушка. — Что генерал Шерман отведет их всех на Иордан.

— Да, — рассказывала дальше кузина Друсилла. — Река. Там они остановились; сами словно тоже река, которую перегородили плотиной. Янки целый кавалерийский отряд бросили на то, чтоб удерживать их, пока строится мост для переправы пехоты и артиллерии; с ними все ничего, пока не доберутся туда и не увидят или не почуют воду. Тогда они совсем сходят с ума. Не дерутся, а вроде бы даже и не видят ни теснящих их лошадей, ни ножен, осыпающих их ударами; вроде ничего не видят, кроме воды и того берега. Не разъяряются, не дерутся; просто поют, мужчины, женщины, дети, выводят песнопения и пытаются пробраться к недостроенному мосту или даже просто к воде, а кавалерия бьет их ножнами сабель, отгоняя назад. Не знаю, сколько они уже не ели; кто знает хотя бы, сколько прошли некоторые из них. Они просто идут мимо, без еды, без всего, в том виде, в каком снялись с места, бросив все, чем там ни занимались, когда этот дух, или голос, или что там еще, велел им идти. На день остановятся и отдыхают в лесу; потом, ночью, снова пускаются в путь. Один там офицер, майор, удосужился наконец разглядеть, что я не из его отряда, так он говорит: «Не могли бы вы с ними что-нибудь поделать? Обещайте им что угодно, лишь бы вернулись по домам». Но они как бы и не видели меня и не слышали, что говорю; существует только вода и только берег на той стороне. Да вы сами завтра увидите, когда туда поедем.

— Друсилла, — сказала тетя Луиза, — ты не поедешь туда ни завтра, ни в какой другой день.

— Мост собираются заминировать и взорвать, когда пройдет армия, — сказала кузина Друсилла. — Никто не знает, что они тогда станут делать.

— Но мы не можем отвечать за это, — сказала тетя Луиза. — Янки сами тут виноваты — пусть сами и расплачиваются.

— Эти негры — не янки, мама, — сказала кузина Друсилла. — По крайней мере там будет еще один человек, который тоже не янки. — Она взглянула на Бабушку. — Четверо, считая Байярда и Ринго.

Тетя Луиза посмотрела на Бабушку.

— Роза, ты не поедешь. Я запрещаю. Джон поблагодарит меня за это.

— По моему разумению, я поеду, — сказала Бабушка. — Во всяком случае, мне нужно отыскать серебро.

— И мулов, — добавил Ринго, — об них не забывайте. Да вы об Баушке не беспокойтесь. Коли решит, чего ей там надо, так постоит секунд десять на коленках и расскажет господу, чего наметила, а потом встанет и сделает. А те, каким это не нравится, прочь с дороги — не то задавит. Но вот железная дорога-то…

— А теперь, по моему разумению, пошли-ка все мы лучше спать, — сказала Бабушка.

Но сразу мы не легли. Мне тоже нужно было послушать про железную дорогу; наверно, больше от необходимости держаться наравне с Ринго (или даже впереди него, так как я видел железную дорогу, когда она была железной дорогой, а он нет), чем от мальчишеского пристрастия к дыму, ярости, скорости, грому. Мы сидели там, в этой хижине рабов, разделенной, как и хижина Лувинии у нас дома, на две половины подвешенным к потолку стеганым одеялом, за которым уже улеглись тетя Луиза и Бабушка и должен бы лежать также, если б не получил на сегодня освобождения, и кузен Денни, который тоже слушал, хотя ему не было никакой необходимости слушать все это снова, раз он там был и видел, как оно случилось; …мы, мы с Ринго сидели там и слушали кузину Друсиллу, уставясь друг на друга с одним и тем же поражавшим и недоуменным вопросом: где мы находились в тот миг? Чем могли заниматься, даже за сотню миль отсюда, чтобы не почувствовать, не ощутить, не замереть и в ужасе и трепете не переглянуться, когда совершалось такое? Потому что в этом для нас и была суть. Мы с Ринго видели янки; в одного сами стреляли; затаясь, точно две крысы, мы слышали, как Бабушка, безоружная и даже не подымаясь с кресла, выпроводила из Библиотеки и обратила в бегство целый их полк. И мы слышали о сражениях и о том, как воюют, и видели тех, кто там участвовал, не только Отца, когда он, не предупредив, один-два раза в год появлялся на своем сильном исхудалом коне из-за гряды облаков, которая, как был уверен Ринго, и есть Теннесси, но также и других людей видели, которые вправду возвращались домой без руки или ноги. Но в том-то и суть: люди теряли руки и ноги на лесопилках; молодым и мальчишкам старики рассказывали о войнах задолго до того, как те научатся записывать их рассказы, и откуда взяться такому настырному, чтоб въедливо уяснял все где и когда в пространстве и во времени, кому интересоваться или настаивать: «Послушай, дед, скажи по правде: ты сам видел это? Ты впрямь там был?» Потому что войны — это войны: тот же самый взрывчатый порох, когда есть порох, те же самые удары железом, когда пороха нет, — одна сказка, один сказ, такой же, как в будущем, такой же, как о прошлом. Да, мы знали, идет война; нам пришлось в это поверить, точно так же, как в то, что та жизнь, которую мы вели последние три года, зовется страданием и лишениями. Однако у нас не было никаких подтверждений. По-настоящему говоря, даже хуже, чем никаких подтверждений: в лицо нам, видевшим, как возвращался домой Отец и другие тоже, пешком, словно бродяги, или же на лошадях, пригодных лишь на корм воронью, сами в выцветших и залатанных (а то и явно краденых) одеяниях, и перед нами — ни флагов, ни барабанов, а позади — не наберется и двух способных шагать в ногу, возвращались в мундирах, не осиянных блеском золотых позументов, и с ножнами, в которых никакой клинок не обрел покоя, по-настоящему чуть ли не украдкой пробирались домой, чтобы провести там два, три, а то и семь дней, занимаясь делами, которые не только не овеяны славой (пахали землю, чинили заборы, били скот для коптильни) и в которых они и навыка не имели, но самая необходимость которых была плодом занятий на стороне, от которых — по возвращении — не сохранялось никаких подтверждений, — занимаясь делами, в самом неуклюжем исполнении которых все существо Отца, казалось (нам, нам с Ринго казалось), излучало какое-то извиняющееся смирение, будто он говорил: «Верьте мне, мальчики; поверьте моему слову: не важно, как это выглядит, но есть за этим другое. Подтвердить мне нечем — придется вам просто поверить»; так нам в лицо был брошен сам жалкий и неотвратимый лик подтверждения. И надо же, потом все это произошло там, где мы бы могли быть и видеть, но не были: и была то не какая-нибудь атака-контратака провонявшей потом кавалерии, таких полно во всех военных рассказах, не громыхание пушек, которые, галопом подкатившись и развернувшись, садят и садят по созданному ими самими из земли и пламени зловещему, где прислугой демоны, аду, который распознают даже дети, и не расстроенные ряды изможденной, надсадно орущей пехоты под изодранным флагом — непременная часть игры в солдатики. А вот что: провал во времени, промежуток, когда под истаивающей яростью дыма и под жалкие выкрики замерли, расположившись амфитеатром вокруг поля битвы, раскорячившиеся по-лягушечьи пушки, и тяжело дышащие люди, и дрожащие кони, позволив тянувшейся к этому времени уже три года печальной истории отлиться в одно неотвратимое мгновение, завершиться неотвратимым гамбитом не посредством двух полков, или двух батарей, или даже двух генералов, а двух локомотивов.

Кузина Друсилла рассказывала, а мы сидели в хижине, пахнувшей свежей побелкой и даже (все еще капельку) неграми. Наверное, она назвала нам причину (сама она, несомненно, знала), какой стратегической цели, какой отчаянной ставке, не спасения ради — на него не осталось надежды, — ради хотя бы отсрочки, это должно было послужить. Но для нас причина значения не имела. Про нее мы не слышали, просто не слушали, мы сидели в хижине и ждали, и видели железную дорогу, которой больше не существовало, которая теперь — лишь груды обугленных шпал, меж которых уже пробивалась зеленая травка, да стальные ленты, перекрученные и намотанные вокруг стволов и уже враставшие в живую кору, сливаясь воедино с чащобой, которая теперь приняла их и средь которой они уже становились неразличимы, но для нас железная дорога, цела и невредима, по-прежнему бежала прямая и узкая, словно сама дорога славы, как она и бежала для всех, кто там был и видел, а мы с Ринго — нет. Об этом рассказывала Друсилла; поминались Атланта и Чаттануга — два названия, начало и конец, только для нас они значили не больше, чем для других зрителей: белых и черных, стариков, детей, женщин, которым на протяжении долгих месяцев не суждено будет узнать, что они овдовели или потеряли своих детей, для тех, что, извещенные по подземному телеграфу, собрались, чтоб увидеть вспыхнувшее на миг сияние неукротимого духа, который трехлетним голоданием освободился от бремени плоти. Депо, рассказывала она (и теперь мы с Ринго тоже увидели его, словно мы тоже были там), в Атланте, там ждал паровоз; мы там были, мы были среди тех, что прокрались (иначе и нельзя) в депо в темноте, чтобы погладить колеса, поршни, железные бока, чтобы прошептать во тьме, как шепчет любовник возлюбленной, всадник — коню, безжалостно добиваясь от нее — или от него — лестью одного высшего усилия, в награду за которое ее — или его — ждет уничтожение (и разве постоишь за такой ценой), улещивая, нашептывая и осыпая ее — или его — ласками, подводя к этому единому мгновению; мы были среди них — стариков, детей, женщин, что собрались, извещенные и стянутые поземным телеграфом угнетенных, которые теперь лишились всего, кроме воли и умения обманывать, обращая к жившим обок синим врагам своим непроницаемые и бесстрастные таинственные лики. Они ведь знали, что тут случится; Друсилла и про это тоже сказала: видно, каким-то образом им стало известно еще в тот самый миг, когда паровоз вышел из Атланты; словно сами серые генералы послали им весточку: «Вы страдали три года: теперь мы дадим вам и детям вашим увидеть на миг то, ради чего вы страдали и в чем вам было отказано». Потому что в этом миге все и заключалось. Сейчас я это знаю. Даже благополучный пробег и сотни паровозов с полными составами — не изменило бы это ни положения вещей, ни исхода, не то что два одиноких паровоза, что с пронзительным свистом пронеслись, разделенные сотней ярдов, сквозь дремотную пустынность железнодорожного полотна, которое больше года не видело дыма и не слышало звонка. Не думаю, чтоб оно вышло нарочно. Это напоминало поединок двух старинных рыцарей в латах, не ради материальной выгоды, но ради принципа: честь — против чести, отвага — против отваги, подвиг, совершаемый не ради итога, а ради самого деяния, — принципа, который подвергнут последнему испытанию, не подтверждающему ничего, кроме бесповоротности смерти и тщеты всех усилий. Мы видели это — мы были там; словно голос Друсиллы перенес нас в блуждающий по просторам луч света, луч, в котором все еще хранился тот яростный призрак: короткий отрезок полотна, которое охватывает одна пара глаз и которое нигде больше не существует, нет начала и нет — потому что не нужно — станции назначения, и паровоз не появляется в поле зрения, а застыл перед глазами в своей громовой, но призрачной ярости, одинокий, отринутый и неприкасаемый, в надрывном свисте исторгающий драгоценный пар, что в движении означал бы секунды, а с концом пути — мили (и даже будь цена десятикратна, все равно дешево), — из трубы валит дым и сыплются искры, раскачивается из стороны в сторону колокол, на крыше будки машиниста прибит звездный Андреевский крест, на блестящих поршнях колес, словно золотые шпоры, сверкают медные болты и гайки; а потом паровоз исчез, пропал. Только все же не исчез и не пропал, покуда живы те, кто потерпел поражение, и потомки тех, кто потерпел поражение, живы способные рассказать об этом или послушать.

— Тот, второй, паровоз янки, шел прямо за ним, — говорила Друсилла. — Но так и не догнал. Тогда они пришли на следующий день и разворотили полотно. Так разворотили, чтоб мы не смогли его сделать снова; они могли разворотить полотно, но не могли отнять у нас того, что мы сделали. Этого им у нас не отнять.

Мы, мы с Ринго, поняли, что она хочет сказать, потом мы стояли во дворе, у самой двери, Ринго нужно было идти в хижину мисс Лины там спать.

— Я знаю, чего ты думаешь, — сказал Ринго. Он был, Отец прав, сообразительней меня. — Но я не хуже твоего слышал. Я слышал каждое слово, какое слышал ты.

— Только я видел дорогу, пока ее не разворотили. Я видел, где это должно случиться.

— Но, когда ты видел дорогу, ты не знал об том, что это случится. Так что не в счет. Я слышал. И, по моему умению, этого от меня тоже не отнять.

Он пошел туда, а я вернулся в дом и прошел за одеяло, где на тюфяке спал Денни. Друсиллы там не было, только у меня не было времени подумать, где она, потому что я как раз размышлял, что, может, пускай теперь и поздно, совсем не смогу заснуть. А потом, еще позднее меня тряс Денни, и, помню, я тогда подумал, что ему тоже, видно, не нужен сон, что, на три-четыре секунды соприкоснувшись с войной, он в свои какие-то десять лет просто обрел то свойство, с которым возвращался оттуда Отец и другие мужчины — способность обходиться и без сна и без пищи, нуждаясь лишь в способности выстоять.

— Дру говорит, если хочешь их послушать, как они идут, вставай, — прошептал он.

Она стояла у хижины, она даже не раздевалась. Я разглядел ее при свете звезд — короткие, обкромсанные волосы, мужская рубаха и брюки.

— Слышишь их? — сказала она.

И мы услышали опять, как тогда из фургона, торопливые шаги и тот звук, словно пение задыхающимся шепотом, которые торопливо проплывали мимо ворот и замирали вдали.

— Третьи за эту ночь, — сказала Друсилла. — Уже два раза проходили, пока я стою у ворот. Ты устал, поэтому я тебя не будила тогда.

— Я думал, уже опоздал, — сказал я. — Ты даже не ложилась? Да?

— Да, — подтвердила она. — Я бросила спать.

— Бросила спать? Почему?

Она посмотрела на меня. Мы с ней были одного роста; лица не разглядеть, только ее голову с короткими, обкромсанными волосами, словно она сама их подстригла, не подумав даже заглянуть в зеркало, и шею, которая с тех пор, как мы приезжали сюда с Бабушкой, стала тонкой и твердой, как и руки.

— Утихомириваю собаку, — сказала она.

— Собаку? — спросил я. — Я не видел никакой собаки.

— Да, сейчас она спокойная. Сейчас она никого не беспокоит. Время от времени мне нужно показать ей палку. — Она смотрела на меня. — А для чего сейчас ложиться спать? Кому захочется сейчас спать, когда столько всего происходит, столько нужно увидеть? Знаешь, раньше жизнь была скучная, глупая. Ты жила в том же доме, в каком родился твой отец, и сыновьям и дочерям твоего отца приходилось нянчить и опекать сыновей и дочерей тех же негров-рабов, а потом ты вырастала и влюблялась в подходящего молодого человека и со временем выходила за него замуж, скорее всего в подвенечном платье своей матери, получив в приданое то же самое серебро, какое получила она; а потом ты еще больше остепенялась и обзаводилась детьми, которых надо кормить, купать и одевать до тех пор, пока не вырастут; а потом ты вместе со своим мужем умирала и вас, может, хоронили вместе, в летний день, как раз под ужин. Глупо, видишь. Но теперь ты сам можешь увидеть все как есть: теперь прекрасно; теперь тебе не надо беспокоиться ни о доме, ни о серебре, потому что все сожгли и растащили; и не надо беспокоиться о неграх, потому что они всю ночь шатаются по дорогам, дожидаясь случая утопиться в самодельном Иордане; и не надо беспокоиться о том, чтоб заводить детей, которых надо купать, кормить и одевать, потому что молодой человек может уехать и погибнуть в прекрасных сражениях; и одной тебе даже не нужно спать; тебе даже совсем не нужно спать; значит, все, что тебе осталось, — это время от времени показывать собаке палку и говорить: «Благодарю тебя, господи, за ничто». Понятно? Так-то. Теперь вот они прошли. И ложись-ка ты лучше спать, чтобы нам завтра пораньше выехать. Чтобы пробиться через них, потребуется немало времени.

— А ты сейчас не ляжешь? — сказал я.

— Еще нет, — сказала она. Но мы не двинулись с места. И тогда она положила руку мне на плечо. — Послушай, — сказала она, — когда вернешься домой и увидишь дядю Джона, попроси, чтобы он разрешил мне приехать и вступить в его отряд. Скажи ему, что я умею ездить верхом и, может, сумею научиться стрелять. Ладно?

— Да, — ответил я, — и я скажу ему, что ты смелая.

— Правда? Я об этом не задумывалась. Во всяком случае, это неважно. Просто скажи ему, что я умею ездить верхом и что не знаю усталости. — У меня на плече лежала ее рука и ощущалась тонкой и твердой. — Сделаешь это для меня? Попроси, Байярд, чтоб он разрешил мне приехать.

— Хорошо, — ответил я. А потом добавил: — Надеюсь, он тебе разрешит.

— Я тоже надеюсь, — сказала она. — А теперь назад, в постель. Спокойной ночи.

Я вернулся на свой тюфяк, а потом — в свой сон; и опять меня тряс и будил Денни; к восходу мы вновь были на дороге; рядом с повозкой ехала на Боболинке Друсилла. Но недолго.

Мы почти сразу увидели пыль, мне даже показалось, что я уже чувствую их запах, хотя расстояние заметно не сократилось, потому что они двигались почти с той же скоростью, что и мы. Мы их и после не догнали, как невозможно догнать прилив. Ты просто все идешь и идешь и потом вдруг видишь: вокруг тебя нечто, оно уже под тобой и поглощает тебя, словно какая-то неторопливая и безжалостная сила, осознавшая наконец твое присутствие, выпустила свои усики, свои щупальца, чтоб схватить и беспощадно потащить тебя за собой. Поодиночке, парами, группами, семьями начали появляться они из леса, впереди, поодаль и сзади нас; они заняли и скрыли из виду всю дорогу, точь-в-точь словно прорвавшиеся полые воды, скрыв от глаз сначала колею, а потом и колеса повозки, в которой ехали мы; и обе наши лошади, так же как и Боболинк, медленно прокладывали дорогу вперед, среди массы голов и плеч — мужчин и женщин, с младенцами на руках, и тащивших за руку детей постарше, и стариков и старух на самодельных костылях и с палочкой, и совсем дряхлых, которые сидели у обочины и даже взывали к нам, когда мы проезжали; одна старуха даже плелась рядом с фургоном, держась за его бок, и умоляла Бабушку дать ей хоть перед смертью взглянуть на реку.

Но по большей части они на нас не смотрели. Нас все равно что и не было. Мы даже и не просили их нас пропустить, потому что глянем на их лица и уже ясно, что нас и не слышат. Пока еще они не пели, просто торопились, и лошади медленно проталкивались между ними, среди незрячих, ничего не видевших глаз на лицах, покрытых запекшейся пылью и по́том, медленно и пугающе пробивались среди них, будто двигались вверх по течению по самой середине реки, забитой сплавным лесом, и повсюду пыль и этот их запах, и под зонтиком, который держит Ринго, сидит, вытянувшись в струнку, Бабушка в шляпе миссис Компсон, и вид такой, словно ей все больше и больше становится тошно, и уже полдень, хотя мы и имели об этом понятия не больше, чем о том, сколько проделали миль. Потом мы вдруг очутились у реки, где их отгоняла от моста кавалерия. Сначала был просто звук, словно от ветра, раньше хоронившийся, что ли, в самой пыли. Мы даже и не догадались, что это, пока не увидели: Друсилла удерживает, осаживает Боболинка, ее лицо, серое и маленькое, обращено к нам над облаком пыли, рот открыт и тоненько кричит:

— Берегитесь, тетя Роза! Ой, берегитесь!

Все мы словно бы одновременно услышали его — мы, кто в фургоне и верхом, и те, что вокруг, покрытые запекшейся пылью и потом. Они испустили какой-то протяжный, воющий звук, и я почувствовал, как повозка вся целиком оторвалась от земли и стремительно понеслась вперед. Увидел, как в какой-то миг наши лошади, старые и до того заморенные, что у них ребра можно пересчитать, встали на задние ноги, а в следующий — в постромках повернули вбок, и как Друсилла, чуть-чуть наклонясь, напряженная, словно взведенный курок пистолета, сдерживает Боболинка, увидел под конями мужчин, женщин и детей, и мы почувствовали, как повозка проезжает по ним, и слышали их крики. И не могли остановиться, будто земля поднялась под нами и все мы сползаем вниз по склону к реке.

Все понеслось стремглав, вдруг, как случалось всякий раз, когда от кого-нибудь по фамилии Сарторис или Миллард на таком расстоянии, с которого видишь, слышишь или обоняешь, оказывался янки, будто янки — не люди, не убеждения и не манеры даже, а какая-то глубокая лощина, пропасть, в которую, стоило Бабушке, Ринго или мне оказаться поблизости, нас всякий раз затягивало со всеми потрохами. За деревьями, высоко в небе стояло спокойное, ярко-розовое зарево, освещавшее реку, и теперь мы смогли отчетливо разглядеть и поток ниггеров, путь которому на мост преграждал кавалерийский отряд, и реку, похожую на розовое стекло, под изящной аркой моста, по которому как раз проходил хвост колонны янки. Силуэты их крошечных фигурок, бежавших поверху над безмятежной водой; помню между штыков вперемежку головы лошадей и мулов и задранные кверху дула пушек, медленно проносившиеся по воздуху, спокойному и розовому, словно передергиваемые вдоль бельевой веревки прищепки из тростника, и повсюду: на берегу, и вверх, и вниз по реке — пение, над которым высоко и тонко взмывали женские голоса: «Слава! Слава! Аллилуйя!»

Теперь уже началась свалка; лошади вставали на дыбы, напирали на них; солдаты били их ножнами, не подпуская к мосту, где начали переправляться последние отряды пехоты; внезапно рядом с повозкой очутился офицер, державший за рукоятку свою саблю в ножнах, словно палку, он уцепился за повозку и что-то нам кричал. Не знаю, откуда он взялся, как он вообще пробрался к нам, но оно было рядом, его белое, маленькое, с непокрытой головой и открытым ртом, небритое личико, по которому стекала струйка крови.

— Назад! — истошно орал он. — Назад! Мы сейчас взорвем мост! — орал он прямо Бабушке в лицо, в то время как она, в сбившейся набок шляпе миссис Компсон, не более чем в ярде от личика янки, в ответ кричала:

— Мне нужно мое серебро! Я теща Джона Сарториса! Пошлите ко мне полковника Дика!

Потом, в самый разгар всех этих воплей и сыпавшихся на головы ниггеров ударов сабельных ножен, офицер-янки со своим маленьким, окровавленным, пронзительным личиком исчез. Не знаю, куда он делся, равно как не знаю, откуда он взялся: просто пропал, по-прежнему продолжая держаться за повозку и молотить вокруг саблей, а потом там уже очутилась Друсилла на Боболинке; она держала за недоуздок нашу левую лошадь, стараясь повернуть повозку боком. Я попытался спрыгнуть, чтобы помочь ей.

— Оставайся в фургоне, — сказала она. Не крикнула, просто сказала: — Возьми вожжи и разверни лошадей.

Развернув повозку боком, мы остановились. Потом мне на миг почудилось, что мы едем задом, пока не увидел я, что это ниггеры движутся. Потом я увидел, что кавалерийский заслон прорван; увидел, как вся толпа целиком — и лошади, и солдаты, и сабли, и ниггеры — хлынула к мосту, будто прорвало плотину, и катилась чистых десять секунд после прохода последних пехотинцев. А потом мост исчез. Я смотрел прямо на него и видел свободное пространство между пехотой и волной ниггеров и кавалеристов, которые соединяла в воздухе над водой тонкая, пустая нить моста; потом — яркая вспышка, и я почувствовал, как у меня засосало внутри и порыв ветра ударил в затылок. Я совсем ничего не слышал. Просто сидел в повозке с чудным звоном в ушах и чудным вкусом во рту, наблюдая, как плывут в воздухе, над водой игрушечные человечки, лошадки и обломки досок. Только я совсем ничего не слышал, даже не слышал кузину Друсиллу. Теперь она прямо у самой повозки находилась, наклонилась к нам с резко и широко раскрытым ртом, а из него — абсолютно никакого звука.

— Что? — говорю я.

— Оставайтесь в фургоне.

— Мне тебя не слышно! — говорю я. Так я сказал, так я подумал; даже и тогда до меня еще не дошло, что повозка опять двинулась. Но потом дошло; казалось, будто от нас и до самой реки перевернулась и вздыбилась земля, стремительно помчавшая нас вниз, к воде; мы сидим в повозке и стремительно мчим туда, к воде, влекомые другой рекой — рекой лиц, не способных ни видеть, ни внимать. Кузина Друсилла опять держала под уздцы нашу левую лошадь, я тянул вожжи, а Бабушка, стоя в повозке, лупила по лицам зонтиком миссис Компсон, и тут эта дохлая уздечка лопнула и осталась в руке кузины Друсиллы.

— С дороги! — вскричал я. — Повозка выплывет.

— Да, — сказала она, — выплывет. Только сидите там, и все. Смотри за тетей Розой и за Ринго.

— Ладно, — сказал я.

Потом она исчезла. Нас пронесло мимо нее; она сидела, наклонясь к голове Боболинка, беседуя с ним и трепля его по щеке, крепко натянув поводья, и исчезла. Может, потом берег и в самом деле обвалился. Не знаю. Я не понял даже, что мы уже очутились в реке. Просто словно из-под повозки и из-под всех тех лиц ушла земля, и все медленно устремились вниз, лица с незрячими глазами и открытыми ртами обращены вверх, руки воздеты к небесам. Высоко в воздухе за рекой я заметил утес с огромным костром, быстро уходивший вбок; потом повозку развернуло, и потом из-под орущих лиц всплыла, блестя, мертвая лошадь и снова медленно погрузилась в воду точь-в-точь как нырнувшая за кормом рыба, поперек ее крупа, лишь на одном стремени висел человек в черном мундире, и тут я сообразил, что мундир синий, только мокрый. В это время они уже кричали, и я чувствовал, как дно повозки кренится и скользит, когда они хватаются за нее. Бабушка теперь стояла на коленях рядом со мной и била по орущим лицам зонтиком миссис Компсон. А сзади нас они все спускались и спускались по откосу в реку — и пели.

3

Патруль янки помог нам с Ринго обрезать упряжь, чтоб освободиться от утонувших лошадей и вытащить повозку на берег. Мы до тех пор брызгали водой Бабушке в лицо, пока она не пришла в себя; янки скрепили веревками упряжь и впрягли двух своих лошадей. Дорога поверху тянулась над самым обрывом, и виднелись костры вдоль всего берега. За рекой все еще пели, но теперь стало спокойнее. На этой стороне, вдоль крутого обрыва по-прежнему, однако, разъезжали конные патрули, а внизу, у воды, где горели костры, размещались подразделения пехоты. Потом мы поехали среди тянувшихся рядами палаток; Бабушка лежала насупротив, и тут я увидел ее лицо: белое и неподвижное, с закрытыми глазами. Она выглядела старой и усталой; до этого я и не представлял, до чего она старая и маленькая. Потом мы поехали мимо огромных костров, вокруг сидели на корточках ниггеры, между ними ходили солдаты и раздавали еду; потом мы выехали на широкий плац и остановились перед палаткой, у входа стоял часовой, внутри горел свет. Солдаты глядели на Бабушку.

— Ее надо бы в госпиталь, — сказал один из них. Бабушка открыла глаза; она попыталась привстать.

— Нет, — сказала она. — Проводите меня прямо к полковнику Дику. Тогда со мной все будет в порядке.

Они отнесли ее в палатку и усадили в кресло. Она не шевельнулась; вошел полковник Дик; она сидела, закрыв глаза, прядка мокрых волос прилипла к лицу. Я никогда не видел его прежде — только голос слышал, когда мы с Ринго сидели у Бабушки под юбкой, скорчившись и затаив дыхание, но сразу узнал его, с веселой бородкой и жесткими, веселыми его глазами, когда он наклонился над Бабушкой, приговаривая:

— Будь проклята эта война! Будь она проклята! Проклята!

— У нас забрали серебро, и черномазых, и мулов, — сказала Бабушка. — Я приехала за ними.

— И вы их получите, — сказал он, — если они хоть где-нибудь в нашем корпусе. Я сам пойду к генералу. — Теперь он смотрел на нас с Ринго. — Ха! — сказал он. — Полагаю, мы тоже прежде встречались.

Тут он снова удалился. В палатке, где вокруг фонаря кружили три мотылька и шум лагеря казался шумом далекого ветра, было тихо и жарко. Ринго уже спал, сидя на земле и положив голову на колени, я был немногим лучше, потому что вдруг полковник Дик вновь очутился здесь. У стола сидел ординарец и писал, а Бабушка опять сидела с закрытыми глазами на белом лице.

— Может, ты бы мог их описать, — сказал мне полковник Дик.

— Я сама вам их опишу, — проговорила Бабушка. Глаз она не открыла. — Сундук с серебром перевязан конопляной веревкой. Веревка новая. Двое черномазых: Луш, Филадельфия. Мулы — Тинни, Старая Сотня.

Полковник Дик обернулся и наблюдал за пишущим ординарцем.

— Готово? — спросил он.

Ординарец посмотрел на то, что написал.

— Генерал, думаю, с радостью отвалит им вдвое серебра и мулов за то, что они заберут столько ниггеров, — сказал он.

— Сейчас я схожу к генералу, — сказал полковник Дик.

Не знаю, сколько еще прошло времени, потому что нас с Ринго пришлось будить; мы снова сидели в фургоне и две армейские лошади тянули его по длинной широкой улице, и с нами был уже другой офицер, а полковника Дика не было. Мы подъехали к груде сундуков и ларей, которая казалась выше горы. За ней — отгороженный веревкой загон, забитый мулами, а там, подальше, теснясь, стояло и ждало, похоже, с тысячу ниггеров, мужчин, женщин и детей, в уже высохшей прямо на них одежде. И теперь все снова помчалось стремглав; в повозке сидит Бабушка с широко раскрытыми теперь глазами, лейтенант читает бумагу, а солдаты выхватывают из кучи коробы и сундуки.

— Десять сундуков, перевязанных конопляной веревкой, — читал лейтенант. — Достали?.. Сто десять мулов. Тут сказано: из Филадельфии, из той, что в Миссисипи. Давай сюда миссисипских мулов. Нужно, чтоб с веревками и с поводьями.

— Да у нас не наберется сто десять миссисипских мулов, — сказал сержант.

— Давай какие есть. Быстрей. — Он повернулся к Бабушке. — А это ваши ниггеры, мадам.

Бабушка смотрела на него, и глаза у нее были огромные, как у Ринго. Она чуть отпрянула назад, положив руку на грудь.

— Но это не… они не… — сказала Бабушка.

— Не все они ваши? — сказал лейтенант. — Знаю. Генерал велел выдать вам еще одну сотню с поклоном от него.

— Но это не… Мы не… — сказала Бабушка.

— Она еще дом назад требует, — сказал сержант. — Домов у нас, бабуля, нет. Придется обойтиться одними сундуками, мулами и ниггерами. Да все равно дом к вам в фургон не влезет.

Мы сидели в фургоне, пока они грузили в него десять сундуков. Те только-только и уместились. Притащили еще одно дышло с упряжью и запрягли четырех мулов.

— Эй, черномазые, кто-нибудь один, кто умеет управляться с двумя упряжками, подойди сюда, — сказал лейтенант.

Один из ниггеров вышел и сел рядом с Бабушкой на козлах; никто из нас знать его не знал. Позади, из загона, выводили мулов.

— Хотите, может, некоторые женщины верхом поедут? — сказал лейтенант.

— Да, — прошептала Бабушка.

— А ну, — сказал лейтенант, — по одной на мула. — Потом он протянул мне бумагу. — На, держи. В двадцати милях вверх по реке есть брод; там сможете переправиться. И уезжайте-ка отсюда, пока прочие ниггеры не надумали отправиться с вами.

Мы ехали, пока не стало светать, с десятью сундуками в повозке, а за нами — мулы и полчище ниггеров. Сидя в шляпе миссис Компсон и зонтиком в руке, рядом с незнакомым негром, Бабушка не шелохнулась. Но она и не спала, потому что, лишь завиднело, она сказала:

— Останови повозку.

Повозка стала. Бабушка обернулась и посмотрела на меня.

— Дай мне взглянуть на эту бумагу, — сказала она.

Мы развернули бумагу и посмотрели на нее, на аккуратный почерк.

Полевой штаб

Корпус — *** армии,

Военный округ Теннесси,

14 августа 1863 г.

ВСЕМ КОМАНДИРАМ БРИГАД, ПОЛКОВ И ДРУГИХ СОЕДИНЕНИЙ:

Вменяется вам в обязанность проследить, чтобы подателю сего было полностью возвращено следующее имущество, а именно: десять (10) сундуков с серебром, перевязанных конопляной веревкой. Сто десять (110) мулов, отбившихся, но пойманных под Филадельфией, штат Миссисипи. Сто десять (110) негров обоего пола, проживавших в той же местности, откуда они и удалились.

Вы обязаны к тому же проследить, чтобы податель сего был обеспечен необходимым продовольствием и фуражом, дабы облегчить его продвижение к месту назначения.

По приказу Командующего, генерала…

Моих сестер и меня мать учила всему сразу, и тому, что баранина готовится с чесноком, настоящая леди никогда не скребет в затылке и не сплевывает, и тому, что жена обязана заботиться, дабы муж любил свою работу. «Сначала убедись, что ему нравится его дело и оно как раз по нем, а потом заставь себя радоваться всему, что с этим связано. Выйдя за доктора, не скули, если он работает больше, чем продавец, обувного отдела, а выйдя за продавца, не жалуйся, раз его заработок меньше докторского. Будь довольна, что его рабочий день короче» — так учила мать.

По ее словам, уж если муж бросает банковское дело и начинает шлифовать агаты, пусть его. Помогай ему! Научись распознавать и обожать камни (и тем будь сыта). А на его совести пусть будет то, что остаток жизни он проживет без ощущения ненависти к своей профессии. Слишком многие задушили в себе гениальные задатки из-за скучной работы, и все в угоду эгоистичным женам. Тут же мать приводила примеры. Здесь упоминался и посыльный скобяного магазина Фуллера, бывавший у нас раз в месяц и рассказавший матери, как он был упоительно счастлив, когда охотился на полярных волков или играл на скрипке в оркестре, пока не свалял, дурака и не женился на Мёртль. Упоминался и человек из овощного отдела магазина «А и П», бывший хирург-ветеринар, легко шагавший по жизни, пока не женился на женщине, ненавидевшей животных, но обожавшей овощи. И ряд горных инженеров, знакомых отца и матери, вынужденных прозябать на скучной работе, и все из-за того, что их бескрылые жены не давали им рискнуть начать собственное дело.

«Ну, — говорили мы, — когда мы выйдем замуж, наши мужья будут делать то, что им захочется». Так оно и случилось.

Эта философия «куда ты, туда и я, где ты, там и я, что ты, то и я, и лучшего мне не надо» превосходно подошла для матери, следовавшей за отцом, горным инженером, по всем Соединенным Штатам и проведшей увлекательную жизнь; но не для меня, хотя я делала все, как она меня учила, и позволила Бобу выбрать дело по душе и по сердцу и занялась этим делом с ним вместе, а в результате очутилась на побережье Тихого океана, в одном из диких уголков Соединенных Штатов, с бочонком спиртного, очень грязными индейцами и сотнями и сотнями совсем не увлекательных цыплят.

Что-то тут вышло не так. Или мать нечто упустила, или чего-то недостало во мне, но так или иначе Боб был счастлив, а я нет. Я не могла научиться любить и понимать ни цыплят, ни индейцев, и вместо того, чтобы наслаждаться жизнью в этой безбрежной глуши, я постоянно думала о своем ничтожестве в сравнении с двумя с половиной миллионами акров гор и лесов. Может быть, маме с ее инстинктом первопроходца понравилось бы здесь. Может быть.

Откуда у матери этот пионерский дух и как она его приобрела, не знаю, ибо тщательное исследование фамильных летописей не обнаружило ни Дэниеля Бууна, ни фургонов, влекущих на Запад храбрых женщин, сражающихся с индейцами своими чепчиками. По правде говоря, наше семейное древо казалось уж очень вялым, чему, безусловно, способствовала довольно долгая жизнь его членов — лет до 87, а то и до 93.

Предки со стороны матери были голландцы по фамилии Тен Эйк, они поселились в Нью-Йорке в 1613 году. Отец был из рода Кэмпбеллов, прибывших в Виргинию из Шотландии. Кэмпбеллы все были славными, хорошо воспитанными людьми, отнюдь не храбрецами, и, уж конечно, никто из них не искал приключений, никто, кроме «Бамы», матери моего отца, носившей корсет кувырком и туфли не на ту ногу и вышедшей замуж за желтоглазого игрока. Этот игрок, Джеймс Бард из Бардстоуна, штат Кентукки, забрал жену на Запад, спустил в игре свои деньги, деньги жены и даже частично деньги фирмы, после чего тактично исчез и с тех пор почитался всеми за умершего.

Мы никогда не видели этого дедушку, однако он, догадываясь о том или нет, повлиял на наши жизни, потому что Бама твердо верила в наследственность, особенно в плохую, и пока мы были детьми, следила за нами, как ястреб, чтобы узнать, не проглянет ли в ком-то из нас «фамильный порок».

Она так преуспела, напоминая об этом отцу, что он не разрешал нам, детям, хотя бы самые невинные карточные игры, и, хотя мать в конце концов заставила его научиться играть в кабалу, он умер, ни разу не сев за бридж; этому подвигу я немало завидую.

Монотонность в семье матери ничем не была оживлена до тех пор, пока она сама не вышла замуж за Дарзи Барда, репетитора ее брата и человека с Запада, хотя и учившегося в Гарварде. Это был настоящий шок, ибо в семье моей матери считалось, что цивилизация кончается пределами штата Нью-Йорк и что люди с Запада в массе своей вульгарны, громко произносят звук «р», а считают себя не хуже других. Мать моей матери, которую нас позже выучили называть «Бабусенька», падала в обморок, устраивала сцены, разражалась слезами, но все безуспешно. Мать, уповая на бога и не оглядываясь, устремилась к новой жизни в Бьютт, штат Монтана.

Бьютт начала девятисотых годов. Время медных королей, когда все, кому не лень, гребли миллионы, когда тридцать пять тысяч шахтеров работали под землей, а каждая вторая дверь в городе вела в салун. Поденщицы-ирландки становились женами миллионеров и выписывали из Франции декораторов для отделки интерьера собственных особняков.

Трава импортировалась по былинке, и о ней заботились, словно об орхидеях, заставляя ее расти в насыщенном серой воздухе. Восточные вазы, служившие признаком благоденствия и величия, расставляли на полу или складывали грудой на чердаке. Южные палаццо, французские шато, валлийские каменные и английские деревянные дома, швейцарские шале и американские бунгало строились, чтобы дать приют богатому ирландцу.

Все были добры, грубовато-простодушны, веселы, щедро и неустанно развлекались. В честь приезда матери в Бьютт был дан бал в клубе «Серебряная радуга», и мать поразилась, увидев городских дам в парижских платьях, но с подмалеванными на манер проституток лицами. Мать воспитывалась в убеждении, что коль уж тебе не повезло и ты уродилась с зеленоватым цветом лица, то, будучи леди, ни секунду не подумаешь о румянах, а спокойно примешь все как должное и будешь делать добро бедным. Мать так воспитали, но сама она не одобряла эту чепуху. К счастью, она обладала естественным румянцем, поэтому ей самой не надо было подвергаться искушению, но она была безусловно довольна, увидев взбунтовавшихся леди из Бьютта, а там оказалось много леди в самом строгом смысле этого слова, леди с Востока — от Бостона до Атланты, исправлявших природу всеми доступными средствами. Мать полюбила Запад и людей Запада.

Моя сестра Мэри родилась в Бьютте, у нее были рыжие волосы, и, чтоб ублажить семью матери, ей дали второе имя Тен Эйк.

Когда Мэри не исполнилось и года, моего отца послали в Неваду обследовать золотые россыпи. Мать радостно последовала за ним, и жила в хижине, и ездила на лошади, посадив ребенка впереди себя. Оба, и мать и отец, были счастливы.

Я родилась в Боулдере, штат Колорадо. Бама жила тогда с нами; и той самой ночью, когда начались схватки, мать позвала Баму (отец был в отъезде по делам) и попросила вызвать доктора и акушерку. Но Бама, движимая тем же внутренним азартом, что заставлял ее носить корсет кувырком, кинулась на улицу и заколотила в дверь к ветеринару, а лишь он появился на пороге, притащила его, разгневанного, в одном нижнем белье, к постели матери. Мать очень спокойно отослала беднягу домой, но благодаря этому затянувшемуся недоразумению я родилась раньше, чем сумел прийти доктор, и Баме пришлось собственноручно перерезать и перевязывать пуповину. Идея сама по себе отчаянная — Бама, типичная южанка, была «тонкого воспитания», и ее знание основ анатомии прошло бы в игольное ушко. Она считала, что пуповину следует завязать узлом, и поэтому принялась пропускать меня через петлю пуповины, пытаясь сделать узел. Увидев это, мать приподнялась, сама перерезала и перевязала пуповину, а меня нарекли в честь Бамы, пополнив длинный семейный ряд Энн Элизабет Кэмпбелл. Я родилась с белыми волосами, тоже впоследствии порыжевшими.

Когда мне было несколько месяцев, мать получила от отца телеграмму: «Уезжаю в четверг в Мехико на два года — будь готова, если хочешь следовать за мной». Случилось это в понедельник. Мать телеграфировала: «Буду готова». И утром в четверг мы все, включая Баму, отправились в Мексику.

В то время последний срок президентом Мексики был Диас, и Мехико оказался изумительным городом, наполненным цветами, мексиканцами и прекрасными лошадьми. Жители громко восхищались моей сестрой Мэри, и все из-за ее ярко-рыжих волос, и Мэри быстро научилась болтать по-испански, и я, выдающаяся тупица, до трех лет даже вовсе не начала говорить. Во время нашей жизни в Мексике было несколько довольно сильных землетрясений, но мать никогда не впадала в панику. Она разузнала все о них, и как только лампы начинали описывать в воздухе круги, зеркала — плавать, а стены выгибаться, то заталкивала Мэри, Баму и меня в дверной проем, который, по слухам, есть самое безопасное место в здании, и хотя дом сотрясался от пола до потолка, мы оставались невредимы. А однажды в соседнем доме страшно разволновавшаяся женщина выскочила на улицу прямо в ночной сорочке, а там, к нашему удовольствию, водопроводная труба лопнула как раз под ней.

Из Мексики мы переехали в Пласервилль, штат Айдахо, в горнорудный поселок недалеко от Бойзе, где зимой снегу выпадало до шестнадцати футов и где мать покупала запас продуктов сразу на год. Наша ближайшая соседка была когда-то довольно известной проституткой на Аляске, она носила цепь из огромных золотых самородков, доходившую до колен. Как рассказывала мать, она очень любила меня и говорила всем, к вящему неудовольствию Бамы, что я точная копия ее в трехлетнем возрасте. В Пласервилле миссис Вустер (помню, так ее звали), стала уважаемой замужней дамой, но, вероятно, это ей не льстило, и она, судя по рассказам нашей матери, постоянно вспоминала «добрые старые времена». Я вполне ей сочувствую, и хотя я никогда не была проституткой и никогда не танцевала в украшенном блестками платье в барах Аляски, я ужасно устаю, потому как ежедневно мою посуду, глажу, убираю и готовлю. Конечно, к тому же миссис Вустер было непривычно иметь рядом с собой постоянно одного и того же, каждую ночь укладывающегося рядом с нею в постель.

В Пласервилле отец впервые управлял большим прииском, и, поскольку его работа была и опасной и трудной, мать сама перестроила наш легкий домик, сама сделала камин и сама родила моего брата Сиднея Кливленда. Кливленд был рыжий. Эти рыжие волосы вызвали немало разговоров в Пласервилле, и все потому, что мать была блондинкой с карими глазами, а у отца были черные волосы и серые глаза. Но никто не догадывался, что, начни отец отпускать бороду, она выросла бы ярко-рыжей. Когда Клив родился, мамин отец телеграфировал ей: «Хочу надеяться, что ты не испытываешь призвания рожать по ребенку в каждом штате нашей страны».

Наша следующая «увеселительная» поездка была на Восток к маминой матери, или, как мы ее называли, к Бабусеньке. Как только мы приехали, нас запихнули в детскую вместе с аденоидной няней по имени Филлис, и на мой день рождения, когда мне исполнилось пять лет, Бабусенька просила друзей не приносить подарки. Как мы скучали по нашей дорогой Баме, по ее туфлям не на ту ногу, по ее простому дружескому тону. Бабусенька отличалась прекрасной фигурой и гордой осанкой, но ставила носки врозь, у нее что-то было не в порядке с подъемом. Она обучила Мэри и меня выворачивать носки наружу и в ответ на вопрос, как мы себя чувствуем, говорить «Очень хорошо, благодарю вас» вместо «нормально», делать реверанс, когда здороваешься. Она старалась изо всех сил вытравить из маленьких дикарок дух Запада, но, как только мы вернулись домой, отец заставил нас снова ходить на манер индейцев — ступая с носка. Здесь бы мне хотелось заметить, что и тогда и теперь эта походка индейцев — единственное, что мне хотелось у них перенять.

После возвращения из Оберна мы переехали в Бьютт и жили там следующие четыре года.

Среди воспоминаний о жизни в Бьютте — длинные панталоны, которые по какой-то странной причине Бама называла «кололоны». Мы тщательно их подворачивали, чтобы они не скрывали белых чулок. Я помню новые салазки и спуск вниз на четырнадцать кварталов по улице Монтаны и обратный подъем на прицепе. Я помню длинные, как наши ноги, сосульки, висящие за окном, и катание по вечерам с отцом, нарочно переворачивавшим санки и тащившим нас, орущих, домой. Треску под соусом и отварной картофель на завтрак, а к ленчу — горячий суп с жирными блестками, которые у Бамы назывались «глазками». Прогулки с отцом до почты по воскресным вечерам, с пакетами воздушной кукурузы в неуклюжих варежках и горячий маслянистый запах из пакета.

Помню рождество, мы больны скарлатиной, температура у нас подскочила до предела, а на улице до предела упала; мы получаем прекрасные подарки, которые приходится сжечь. Я помню, как мы спешили по сухому снегу в танцкласс с черными туфельками в мешочках, а впереди клубилось белое дыхание. Помню отмороженную щеку, которую мать растирала снегом. Удивительную ночную санную дорогу в горы, когда колокольчики звенели, как стеклянные, полозья негромко повизгивали, а мы выглядывали из груды шуб.

Когда Клив и я сражались за самое большое яблоко или самые крупные леденцы или за еще что из совершенно бесполезных вещей, из-за которых обычно ссорятся дети, Бама говорила: «Возьми молоток, Клив, и убей ее. Ты все равно когда-нибудь это сделаешь, так почему бы не сейчас?» Это приводило нас в такое бешенство, что мы тотчас же переставали колотить друг друга и, чтобы досадить Баме, становились лучшими друзьями. Возможно, тайно она именно этого и добивалась, но тогда мне казалось, что она мечтает избавиться от своей маленькой тезки.

Моя сестра Дарзи родилась, когда я была во втором классе. Она была крошечной, с темными волосами. Во втором классе маленький мальчик Уолдо намочил штанишки, пока мы стояли и читали вслух в классе, и я так покраснела, что учительница, жуткое создание, говорившее «бэлый» вместо «белый» и «нытка» вместо «нитка», подумала на меня и пощупала перед всем классом мои штанишки.

Мэри и я каждый день ходили в школу в белых чулках и в белых туфлях на кожаной подошве. Мэри выворачивала чулки наизнанку и носила их по два дня, и все бы ладно, если бы она не рассказывала об этом всем и каждому, и мне становилось стыдно. Бама заставляла нас носить поверх платьев передники, пока мы играли после школы, и упорно называла их «наперниками». Она поджидала нас с «наперниками» в дверях и, если мы ухитрялись прошмыгнуть мимо нее, кричала с порога тонким пронзительным голосом: «Де-е-е-е-е-вочки, идите наденьте наперники!» (Последнее на высоких нотах.)

Когда мы употребляли плохие слова, а это мы делали тут же, как узнавали их, и мама и Бама слышали это, нам давали «успокоительное». Это была темная, отвратительного вкуса жидкость, которая щипала язык, но способна была, по замыслу мамы, очистить наши души.

Позже я узнала, что это была каскара, видимо, преследовавшая двойную цель. Мы не могли понять, почему нашим работницам, постоянно поминавшим всуе господа, никогда не давали успокоительного, а нам, невинным маленьким детям, обычно вводили по пузырьку в неделю.

Наши работницы были темпераментные ирландки, ненавидящие детей, особенно рыжих, они шлепали нас и грозились прибить, если мы заглядывали на кухню.

В Бьютте не было ни раскидистых деревьев, ни ярких цветов, ни зеленой травы, но мы узнавали о приходе весны по бурным потокам в сточных канавах. В одной из них я нашла пятидолларовую бумажку. Я подумала было, что это обувная этикетка — я в то время собирала их, — и аккуратно подцепила ее носком галоши и принесла домой. Бама, высушив бумажку утюгом, сказала, что это пять долларов. То оказались первые бумажные деньги, увиденные мною, потому что в Бьютте в обращении были исключительно золотые и серебряные монеты, и я не ощущала ценности своей находки до тех пор, пока отец не обменял ее на золотую монету, положенную мной в копилку с картинкой. Позже Клив и я вскрыли копилку и потратили эти деньги на леденцы.

Весной Бама брала нас на прогулку в горы, и мы старались не падать в пустые выработки, внезапно открывавшиеся у наших ног, черные, жуткие и бездонные. Бама рассказывала истории о невнимательных детях, удиравших в горы поиграть, но не возвращавшихся домой, чьи маленькие белые скелеты спустя многие годы находили в таких пустых ямах.

Мы собирали колокольчики, маргаритки и дикий чеснок. Колокольчики были глубокого чистого синего цвета, как небо на фоне обнаженных черных скал.

Маргаритки, цветок штата Монтана, почти не имели ни листвы, ни стеблей и лежали плоские, розовые, такие изысканные на коричневой твердой земле. Мы, старательно оберегая корни, выкапывали их, приносили домой и высаживали, а они немедленно погибали, поскольку вся земля в Бьютте была давно перемыта в поисках золота и наш двор был тоже из разрушенного гранита. Перед домом был газончик величиной с носовой платок. Я играла там с куклами, но старалась не сесть на траву и ничем не повредить ее.

Что мог бы подумать постоянный житель Бьютта, увидев местность, окружающую теперь мою ферму, где даже забор дает побеги, виноградные лозы свешиваются прямо в дом и все вокруг такое зеленое-зеленое, что порой испытываешь раздражение.

Однажды зимой в Бьютте нас взяли в Бродвей-театр на пьесу под названием «Райская птица». Мы, крича, прижимались к Баме, когда красавица героиня бросалась в кипящий кратер вулкана. Следующей весной мы забрались на Большой Бьютт, голую, черную вершину, высотой в тысячу футов, возвышавшуюся над нашим задним двором, и пришли в ужас, увидев на ней большую воронку кратера и услышав от Бамы объяснение, что гора, на которой мы лежали, тяжело дыша, и была вулканом. Обратно к дому мы бежали, оглядываясь назад, ожидая увидеть горячую лаву, спускавшуюся по склонам старого Большого Бьютта. Мы больше ни разу не поднимались туда, но, когда серый туман нависал над городом, скрывая верхушку горы, мы были убеждены, что это извержение.

Дым от серы был ужасен, но Бама заставляла нас глубоко дышать и заглатывать его. Она говорила, что он дезинфицирует нам внутренности. Она также заставляла нас выпивать галлоны отвратительной воды из местных минеральных источников. В промежутках между успокоительным, серной водой и дымом нам бы следовало быть чистыми и невинными, как ангелы, но, к сожалению, этого не получалось, ибо мы упорно искали ответа на вопрос, откуда берутся дети. В один роковой день моя сестра Мэри, собрав вокруг себя соседских ребятишек, заявила с невысоких подмостков, сооруженных нами на заднем дворе: «Леди и джентльмены, дети родятся из дырок в человечьих животах». Как тут можно забыть вкус успокоительного!

Бама обычно водила нас гулять в город, но заставляла закрывать глаза, когда мы проходили мимо салуна, и поэтому эти прогулки скорее были полезны для нас свежим воздухом, чем зрительными впечатлениями. Однажды она приказала открыть глаза перед витриной большого магазина «Хеннесси», где была выставлена шляпка, стоившая 105 долларов. Мы не могли понять такого: целая сотня и еще пять долларов за шляпку. Мы разглядывали ее во время трех прогулок, но я абсолютно не помню, как она выглядела, вероятно, потому, что глаза мои были устремлены только на ярлык с ценой. Мы слышали от мамы, что магазин «Хеннесси» продавал парижские платья, но в витринах их не выставляли, и мы ни одного не видели.

Нередко на главной улице можно было увидеть ковбоев в кожаных штанах и в необъятных шляпах, верхом на индейских лошадках, а иногда и индейских воинов, тоже верхом, в сопровождении пеших скво с младенцами за спиной. Они медленно шествовали мимо витрины со стопятидолларовой шляпкой. Это были индейцы из племени «черноногих», ходившие в красных, расшитых бисером одеждах, кожаных штанах и сногсшибательных головных уборах из перьев. У них были длинные носы и холодные глаза. А поскольку Бама читала нам о Гайавате и Покахонте и рассказывала множество страшных историй о кровавых расправах, скальпировании и подобных подвигах, нам эти индейцы казались такими сильными и храбрыми, что мы готовы были пробежать несколько кварталов, чтоб посмотреть на них. Я сохраняла романтическое отношение к индейцам вплоть до самого переезда на ферму. Каково же было мое разочарование, когда я увидела, что сегодняшний краснокожий младший брат, или, по крайней мере, увиденная мною его тихоокеанская разновидность, отнюдь не рослый воин в бусах и перьях, который носится по непроходимым лесам с луком и стрелами. Нашего индейца, приземистого и грязного, можно было скорее увидеть в старом автомобиле, с зубочисткой, зажатой в желтых зубах, и пьяной ухмылкой на плоской физиономии. В резервации он вел себя примерно и, нам говорили, занимался такими опасными промыслами, как китобойный, или охотой на котиков, но, внешне по крайней мере, он напоминал индейца из племени «черноногих» времен моего детства не больше, чем песчаная акула напоминает радужную форель.

Летние каникулы обычно проходили в горах. Мы жили в палатках и сопровождали отца в его инспекционных поездках по рудникам, но иногда мы обитали в домике над озером и оставались там с Бамой на время отсутствия родителей. Мою до сих пор существующую неприязнь и недоверие к диким животным можно объяснить этими путешествиями. Однажды мы чуть не свалились на огромного медведя, мирно поедающего чернику по другую сторону упавшего дерева. В другой раз отец указал нам на пуму, лежащую на солнцепеке на краю обрыва над нашими головами. Медведи вечно ломали наши палатки и поедали наши запасы, а по ночам в отдалении выли койоты и волки.

Мать с отцом непрестанно ловили рыбу, и к столу три раза в день была радужная форель, столь не любимая нами.

Бама соглашалась жить только в домиках, и чтоб мы не проводили дни, таскаясь по горам. Она оставалась с нами, пока мать и отец ходили в походы и ловили рыбу, и хотя они каждый раз спрашивали, хотим ли мы поехать с ними, мы отказывались, зная, что оба они любят опасные переходы по бревну через глубокие ущелья, любят углубиться в черный страшный туннель шахты, пересекать вброд быстрые бурные потоки и совершать прочие рискованные поступки.

Бама же, наоборот, тщательно избегала опасности и постоянно была начеку.

Летние дни с Бамой проходили в домике при плотно закрытых окнах (из-за опасностей горного воздуха). Все мы толпились вокруг кресла-качалки, пока она читала вслух из «Пути паломника» и угощала нас лакричными лепешками, извлекаемыми из черной сумочки. Эта рутина иногда прерывалась грозой, при первых же ударах грома мы, закрываясь подушками и молясь, забивались под кровать; или короткими прогулками, во время которых Бама через каждые несколько шагов подзывала нас послушать шипение змей. Она довела нас до такого состояния, что мы бледнели и дрожали при шорохе листьев и торопились скрыться от опасности в домик. Бама внушила нам страх перед всем, что лежит вне дома. Она предостерегала от орлов, ястребов, пчел, мух, кусачих оводов, москитов и комаров, способных напасть с воздуха; пауков, змей, ящериц, способных подкрасться с земли; и мы поверили, что деревья на краю обрыва, где стоял наш домик, похожи на прутья клеток зоопарка, за которыми прячутся сотни волков, гризли и пум, дерущихся за право съесть нас.

После летних каникул, проведенных с отцом и матерью в туристской палатке, мы возвращались в город загоревшими и здоровыми, а после лета, проведенного с Бамой, — нервными, как блохи, бледными и тощими от долгих часов, проведенных в молитвах под кроватью во время гроз, или у порога — вне досягаемости ядовитых змей. Мы, разумеется, никогда не рассказывали храбрым и бесстрашным родителям о Баме и об опасностях, подстерегавших нас за порогом дома, а они наверняка недоумевали, каким образом оба, сами такие сильные и отважные, произвели на свет кучку робких кроликов.

Когда мать и отец уезжали надолго из дому, а это случалось довольно часто, мы оставались с Бамой. Она укладывала нас в своей комнате на походных кроватях и раскладушках, поставленных ею так небрежно и наскоро, что они всегда падали, прищемляли нам носы и оставляли синяки.

У Бамы рядом с кроватью стояла пара отцовских ботинок, и она, заслышав какой-нибудь шум в доме, била туфлями об пол, чтобы грабитель или убийца, забредший в дом, подумал, что в доме есть мужчина, а не только одинокая беспомощная женщина да малые дети, сгрудившиеся наверху в ожидании смерти.

Наши работницы часто возвращались домой поздно, и я до сих пор подозреваю, не думали ли они, заслышав в ночной тишине мужские шаги, что Бама ведет тайную любовную жизнь. Обычному девичьему уму эта мысль показалась бы возможной, ведь Бама была красивая женщина с большими голубыми глазами, тонкими чертами лица и вьющимися волосами.

Но мы, хорошо ее знавшие, сознавали веские причины, отчего этого не было и быть не могло. Во-первых, Бама ненавидела мужчин — всех, за исключением отца. «Какой отвратительный мужлан», — фыркала она, упиваясь газетным отчетом об изнасиловании или убийстве. Или: «Мир совратили мужчины, не забывайте об этом», — поучала она нас, проверяя, не открыты ли наши глаза перед салуном «Серебряный доллар». Или, когда у нас в гостях к обеду были сослуживцы отца, а это случалось шесть раз в неделю, Бама предупреждала запыхавшуюся девушку: «Ты слишком не старайся. Мужчины съедят все. Свиньи!»

Во-вторых, любовнику Бамы пришлось бы вооружиться упорным желанием и охотничьим ножом, ибо Бама была надежно сокрыта. Она считала наготу грехом и предупреждала нас: «Не попадайтесь мне в голом виде», — а что до нее самой, то попросту добавляла или уменьшала число слоев одежды, смотря по погоде. На ней всегда был чистый, в оборочках, белый наперник, закрытый днем большим клетчатым наперником. Под передниками — черное шелковое платье, черная шерстяная юбка, белая батистовая блузка с высоким воротником, несчетное количество фланелевых нижних юбок, корсет, перевернутый так, что бюстгальтер нависал над задом, и, наконец, кололоны.

В-третьих, у любовника Бамы было бы неудобное ложе, забитое ночными сорочками, спальными кофтами, дополнительным комплектом кололон, сложенных под подушкой, библией справа под простыней, книгой, которую она в тот момент читала, — слева, маленькими коробочками со сластями, двумя-тремя яблоками, свежими журналами, бесчисленными саше и бутылочкой с камфарой, засунутой в простыни или запрятанной в подушки, чтобы все было под рукой. Нам, детям, такой порядок казался идеальным, потому что, когда нам было тоскливо или мы были чем-то напуганы, кровать Бамы, подобно полной товаров деревенской лавке, успокаивала нас.

Бама обожала читать вслух, и, прежде чем мы покинули Бьютт, провела нас через библию, «Путь паломника», Диккенса, Теккерея, Льюиса Кэррола, Киплинга, «Маленького полковника», «Мудреца из страны Оз», «Пять маленьких перчинок» и через всего обожаемого нами Зэна Грея.

Она изменяла длинные слова так, чтобы мы могли без напряжения понимать их, но спустя часок-другой чтения «Маленького полковника» или «Пяти маленьких перчинок» она начинала дремать, а мы бежали на кухню просить у Мэри, кухарки, черного кофе. Обычно он полностью восстанавливал Баме силы, и она продолжала чтение до ленча или ужина, или сна, но иногда, особенно во время мерзких проделок маленького полковника или неугомонных криков перчинок, плачущих, когда они счастливы, выпивала чашку за чашкой черного кофе, снова крепко засыпала, а проснувшись, снова и снова перечитывала один и тот же абзац. Мы предпринимали несколько отчаянных попыток разбудить ее и, осознав их безнадежность, отправлялись восвояси.

Бама была терпеливая и нетерпимая, добрая и вредная, остроумная и унылая, мудрая и глупая, суеверная и религиозная, пристрастная и милая. Короче говоря, была бабушкой, то есть женщиной, душевные противоречия которой обострялись с возрастом. У меня недостает терпения выслушивать жалобы женщин, вынужденных жить вместе с собственной матерью или со свекровью. На мой предубежденный взгляд, жизнь детей без постоянно находящейся с ними бабушки бедна и скучна.

Когда мне было девять лет, мы переехали в Сиэтл, штат Вашингтон, где кончилась кочевая жизнь и началась подготовка к будущему. По крайней мере, я совершенно убеждена, что мать и отец имели в виду именно это, когда заставляли Мэри и меня брать уроки пения, музыки, танцев, балета, французского языка и сценического искусства. Если бы они только знали, какое будущее ожидает нас (меня, во всяком случае), то сэкономили массу денег и усилий, ибо для меня, проводящей по нескольку часов в день в леднике птицефермы, созерцание лотка с яйцами было бы куда полезнее, чем, скажем, французский или балет. Что до французского, то он, конечно, кстати при чтении английских писателей и писательниц, изъясняющихся сразу на двух языках, но для разговорной практики ни к чему — ведь большей частью я разговаривала сама с собой, а по-французски сами с собой говорят одни французы.

Не довольствуясь только художественным воспитанием, нас, детей, вовлекли в обширную оздоровительную программу. Мы не ели соли, не пили воду во время еды, сто крат пережевывали пищу, принимали холодный душ, делали гимнастику и играли в теннис. К тому же — видимо, чтобы и мозг оставался здоровым, — нам не разрешалось ходить в кино и читать юмористические журналы. В нижнем этаже одного из домов, который мы занимали какое-то время и который прежде принадлежал датскому консулу, был большой бальный зал, немедленно превращенный отцом в гимнастический, с поперечными стойками, баскетбольными щитами и матами. Каждый вечер отец сгонял нас, как на работу, в эту камеру пыток. Мы прыгали через стойки без помощи рук, висели вниз головой, играли в баскетбол, делали кульбит и ненавидели отца. Мы не хотели быть здоровыми. Хотели ходить в кино, читать юмористические журналы и бить баклуши, подобно всем знакомым нездоровым детям. К счастью, отец довольно часто уезжал из дома по своим горнорудным делам, и в тот момент, когда парадная дверь закрывалась за его твидовым пальто, мы доставали многомесячный запас юмористических журналов и начинали жизнь с теплыми ваннами и блаженной ленью, вплоть до его возвращения. Он проводил в отлучках примерно шесть месяцев в году, и просто чудо, что наши мышцы выдерживали непрестанные колебания, то становясь твердыми, как камни, то превращаясь снова в желе.

В отсутствие отца продолжались только уроки, поскольку мама и Бама не больше нашего хотели вставать в пять утра, принимать холодный душ и делать гимнастику.

Мне говорили, что именно я — непосредственная виновница жуткого комплекса здоровья у отца, поскольку росла я худым, золотушным ребенком, легко подхватывавшим любую болезнь. Вплоть до того времени именно из-за меня все в доме переболели корью, свинкой, ветрянкой, конъюнктивитом, скарлатиной, коклюшем, вшивостью и чесоткой.

Каждое утро перед школой мать и бабушка при сильном свете осматривали меня, пытаясь увидеть, что у меня выступило за ночь, ибо я выглядела все время такой нездоровой, что они не могли определить болезнь до появления сыпи.

Мы всегда жили в больших домах из-за склонности отца постоянно приглашать людей в гости. Он мог небрежно телеграфировать матери с Аляски: «Встречай пароход „Аламеда“ в четверг. Билл Свифт с семьей приезжают в Сиэтл на несколько месяцев. Пригласил их пожить у тебя». Мать меняла белье в комнатах для гостей, подавляла вздох и отправлялась встречать пароход. Иногда Билл Свифт и его семья оказывались очаровательными, и мы горевали, расставаясь с ними, но в другой раз Билл Свифт был самым скучным человеком на земле, его жена все время ныла, а мы смертно воевали с их детьми.

Уже в самый первый день мы узнавали от Бамы, что за люди наши гости: если они были интересны и очаровательны, Бама платила тем же и сама становилась предельно душевной и остроумной, но, если они были скучны и раздражительны, Бама подавала нам сигнал, коверкая их имена. Свифта, бывало, Бама называла Смитом, Шарпом или Вулфом. Если девочку звали Гледис, бабушка называла ее Гертрудой или Глессой, а мальчика по имени Том — Тоум. У Бамы был свой собственный коварный способ дать им понять, кто они такие на самом деле. Из окна своей спальни на втором этаже она кричала нам, играющим в подвале: «Дети, пожалуйста, поднимитесь и посмотрите, в ванной ли еще эти зануды. Я жду около часа, чтобы попасть туда». Эти слова Бамы казались нам очень остроумными; зная, что в доме несколько ванных и что гостям это известно, мы понимающе поглядывали друг на друга, хихикали и не отвечали, пока она не покличет нас пять раз подряд.

Маме, должно быть, приходилось в подобных ситуациях пускать в ход все свое обаяние, потому что, несмотря на фокусы Бамы, все гостили полный срок и при отъезде выглядели огорченными.

Когда мне исполнилось одиннадцать и я уже почти встала в балете на пуанты, мы купили дом в Лаурелхерсте над рекой. Это была прекрасная просторная усадьба с садом, огородом, теннисным кортом и большой лужайкой для крокета. Мы тут же купили корову (которая услужливо обзавелась теленком), двух верховых лошадей, двух собак, трех кошек, двенадцать кур, белых мышей, двух уток, несколько золотых рыбок и канарейку. Наши животные были не столь полезны, как чересчур дружелюбны, и днем и ночью вертелись возле заднего крыльца. У нас работал подросток, доивший корову, кормивший теленка, чистивший лошадей и выводивший их на пастбище, но то ли мальчик был слаб, то ли животные, были сильные, но стоило ему уйти в школу, как животные прибегали галопом домой к заднему крыльцу, где Бама подкармливала их остатками пирогов, гренков и какао. Мы любили животных, и, вероятно, наши гости тоже, или же если они недолюбливали, то не возражали против них, так как наш дом постоянно был полон гостей и животных. Гости отца, гости матери, гости Бамы, наши друзья и — животные. Всего нас в семье было семеро, считая и отца, редко оказывавшегося дома, но стол всегда накрывался на двенадцать, а порой и на сорок персон.

Обед был волнующим событием, перед которым мы отмывали коленки, переодевались, и усердно причесывались. Мама сидела на одном краю стола, отец — когда был дома — на другом, Бама — справа от отца, а детей рассаживали так, чтобы не возникало ссор.

Отец поставил за правило, и оно строго соблюдалось вне зависимости, дома он или нет, что за столом можно вести разговор только на общие темы. Это исключало все наши реплики, такие, как «А в моем классе есть мальчик, который ест мух», или: «Мирна Хуплвейт показала мне язык, а я сказала: „бэ-э-э“, и она ударила меня, а я пожаловалась ее маме…»

В действительности это прекрасное правило предотвращало, кроме редких случаев, наше вмешательство в разговор. Обедая в чьем-то доме, я терпеть не могу, когда все мои коронные рассказы перебиваются: «Не набивай рот, Губерт», или: «Мама, разве ты не сказала, что пасхальный зайчик спустился через камин?»

Как только мы обосновались в Лаурелхерсте, отец решил, что вдобавок к нашим (Мэри, Дарзи и я) урокам пения, фортепьяно, танцев, балета, французского языка, сценического искусства, да уроков игры на кларнете (Клив), нам всем полезно потренироваться в практических делах для приобретения уверенности в своих силах. Для начала Мэри, Клив и я получили задание выкрасить крышу нашего трехэтажного дома. Крыша должна была быть красной, и нам выдали по ведру краски и по широкой кисти, лестницы и весьма смутные инструкции по самой покраске. Лестниц, видимо, на каждого не хватало, потому Клив и я стояли на одной, — он на ступеньку или две выше, — закусив губу, окуная кисти и изо всех сил размазывая красную краску. Мы старались отнюдь не потому, что нам нравилась работа, просто мы думали, что это одна из пустых папиных затей, и хотели поскорее с ней покончить.

Когда мы закончили небольшой навес над задним крыльцом и начали перебираться выше, что-то случилось, и Клив уронил ведро с краской мне на голову. Бама, ворча, оттерла меня скипидаром: «Уму непостижимо, как вы еще живы, несмотря на дурацкие фантазии некоторых мужчин». Тем не менее мы покончили с крышей, хотя отцу пришлось держать меня за пятки вниз головой, чтобы я смогла красить слуховые окна мансарды. Это рискованное занятие отнюдь не способствовало приобретению уверенности в наших силах.

Следующий шаг отец сделал, купив малокалиберное ружье и огромную мишень. С Бамой была истерика. «Ружья! — выходила из себя она. — Ружья нужны варварам и язычникам. Дети перебьют друг друга, пожалуйста, не давай им ружье». Итак, мы учились стрелять. Мэри и я, обе довольно близорукие, стреляли плохо, но Клив оказался способным учеником и постоянно тренировался. Он стал таким метким стрелком, что уже в десять лет ходил на охоту, и отец радовался своей идее до тех пор, пока Клив однажды, прицелившись, не выстрелил в перепела, усевшегося на подоконнике большого окна в эркере соседского дома. Соседи остались живы, но окно оказалось дорогим, поэтому временно ружье было убрано, а отец купил нам огромный лук, стрелы и большую плетеную мишень. Пока они с Кливом практиковались в стрельбе из лука, мы с Мэри овладевали кулинарией. Мама сама надзирала за этим, поскольку она была прекрасной хозяйкой, а Бама — худшей, какую можно представить. Мама учила нас класть в кастрюлю с тушеным мясом щепотку гвоздики и много лука, делать французскую заправку на оливковом масле и натирать соусник чесноком, готовить майонез и соус «Тысяча островов», тушить фасоль с колечками лука, никогда не мять картошку задолго до подачи на стол; отмеривать компоненты для варки кофе и всегда ошпаривать чайник перед заваркой.

Бама же учила: когда печешь пирог, то клади все, что под рукой, — луковичку, полбанки позапрошлогоднего варенья, остатки пресного теста, сиропа, пару грейпфрутов, горсть вишен или изюма, слив или фиников и используй жир, оставшийся после жаренья мяса, вместо масла или топленого сала. Ее пироги были просто кошмарны — тяжелые и подгорелые, переполненные семечками и фруктовыми косточками. Она всегда театрально обижалась, если мы их не ели, но я думаю, что в действительности она предлагала их нам для испытания наших характеров, и если мы твердо отказывались, она без сожаления все выбрасывала собакам и цыплятам.

Бама заявляла, что-де не верит в порчу, и доводила нашу прислугу до белого каления, заполняя ледник мисочками с одной горошиной, тремя стручками фасоли, четвертью чайной ложки варенья или с выжатым ломтиком лимона. Если мама в конце концов, добиваясь порядка, принималась извлекать миски из холодильника и выбрасывать их содержимое, Бама уходила из дома, покупала двадцатипятифунтовый мешок муки и протягивала его маме: «Продолжай, выбрось и это тоже. Похоже, транжирство становится правилом».

Бама пекла особое печенье. В него она закладывала те же ингредиенты, что и в пироги, но добавляла больше муки. Печенье было крупное и круглое, толщиной почти в полдюйма. Оно прилипало к нёбу и совсем не имело вкуса.

Что с ним делать — эта проблема казалась неразрешимой с тех пор, как у нас прекратились частые переезды. Печенье складывалось штабелями на кухне, лежало нетронутым на заднем крыльце до тех пор, пока в дом напротив не въехали Уоррены. У них был великолепный дом в колониальном стиле и две машины, но их дети — два мальчика и две девочки — ели печенье, предназначенное для собак, не знаю почему, но ели. Миссис Уоррен хранила печенье в стофунтовом мешке на заднем крыльце, и маленькие Уоррены набивали после школы карманы и грызли собачье печенье день напролет. Мы тоже однажды попробовали, и после изделий Бамы оно не показалось столь ужасным; нам было наплевать на довольно горький привкус — это, конечно, была сухая кровь с костяной мукой. Однажды дети Уорренов зашли к нам перед тем, как идти к себе за собачьим печеньем, а Бама в это время как раз испекла свое печенье (а пекла она шесть дней в неделю, приговаривая, что это дешево, питательно и сокращает расходы на бакалейщика) и заставила нас взять его.

Уорренам печенье понравилось. Мы удивились и немножко откусили сами, чтобы проверить, не отличается ли именно это от всегдашнего. Ничуть не бывало. Оно было таким же жестким и безвкусным, как и всегда, но, пожалуй, по сравнению с собачьими бисквитами казалось восхитительным, потому что Уоррены ничтоже сумняшеся попросили еще, и им дали. Все, что могли съесть они, и все, чего не могли мы. Начиная с того дня они съедали всю продукцию Бамы, а нам уже не надо было вздрагивать при виде бабушки, выливающей остатки салатной заправки и кувшин прокисших слив в тесто для печенья.

Когда мне было двенадцать, в Бьютте от крупозного воспаления легких умер отец. Моя сестра Алисон, у которой тоже были рыжие волосы, родилась через пять месяцев после его смерти. Год был очень печальным, но казался не столь трагическим, сколь сумбурным из-за Бабусеньки, прибывшей, чтобы утешить маму и превратить нашу жизнь в прямой ад. Она одевала Мэри и меня в канифас и соломенные шляпки; выясняла, кто такие наши друзья и чем занимаются их отцы; не разрешала Баме работать в огороде, считая это неподходящей для леди работой, и Баме приходилось ускользать и мотыжить картошку и тыкву в одиннадцать вечера; она не позволяла нашей старой няне-шотландке есть за одним столом с нами и оскорбляла ее, называя прислугой; и была, видите ли, изумлена при виде выставленного в наших магазинах, потому что тут ведь не Нью-Йорк.

Единственным нашим прибежищем оставалась прачечная — большая комната, пристроенная к заднему фасаду дома и соединенная с кухней сетью коридоров и крытых галерей, где мы могли на сушилке пить чай вместе с няней и Бамой и обсуждать Бабусеньку.

Когда она в конце концов уехала в Нью-Йорк, мы снова взяли жизнь в свои руки, и все продолжалось во многом так же, как и при отце, разве только мы стали беднее и все меньше появлялось маминых, папиных и Баминых гостей, а все больше и больше друзей Мэри. В целях экономии мы бросили все занятия, кроме фортепьяно и балета, и осенью вынуждены были пойти в бесплатную государственную школу.

В средней школе и в колледже моя сестра Мэри пользовалась большим успехом у мальчиков, а у меня были шины на зубах и отличные отметки. Пока Мэри сбивала каблуки на вечеринках, я оставалась дома с Бамой и зубрила древнюю историю или играла с Кливом в карамболь или в маджан. Мэри приводила в дом толпы и юношей и девушек, поэтому я постоянно пекла вафли и мыла посуду в большом напернике, повязанном поверх значка «За отличие» и обливающегося кровью сердца. Бама любила говорить, что я принадлежу к типу девушек, нравящихся «взрослым мужчинам», но, поскольку мое представление о «взрослых мужчинах» ассоциировалось с братьями Смит на коробке с пилюлями от кашля, это меня мало утешало. Как будто для того, чтобы еще сильнее все испортить, я вдруг перестала быть зеленой и тощей и стала розовой и толстой. У меня появилась большая твердая грудь и большой твердый живот, что в то время было не в моде. Модной была моя лучшая подруга вышиной в пять футов десять дюймов и весом в девяносто два фунта. У нее была маленькая головка и узкие плечи, и скорее всего она походила на термометр, но я считала ее сверхизысканной. Я покупала себе настолько тесные платья, что приходилось влезать в них, как рак-отшельник в раковину, и я начала курить и пить черный кофе, но ничего не исчезало, ни большой бюст сразу под подбородком, ни большой твердый живот немного пониже. Уверена, и у Мэри был бюст и был живот, но они, казалось, не стесняли ее в той мере, как меня. Может быть, потому, что у нее была «жизнь». Ее называли «огоньком», и в ежегоднике колледжа под ее портретом было написано: «Огонек-девушка, всегда добавляющая остроты в перечницу». Под моим портретом, очевидно в полном отчаянии, напечатали: «Отличная студентка — настоящий друг».

Я была ловка в домашней работе, и мама учила меня закладывать простыни колпачком на углах и делать постель гладкой, как стекло. Бама стелила постель поверх остывших бутылок с водой, книг, игрушек, ночной пижамы и всего прочего, сваленного туда в утренней спешке. Мама настаивала, чтобы все чем приходится заниматься, делалось хорошо, но Бама говорила: «Не будь так мелочна. Все равно завтра снова надо будет делать то же самое».

Мама каждый вечер, ждали мы гостей или нет, накрывала стол со свечками и серебром, с хрусталем и цветами, Бама предпочитала есть прямо на кухне, большой кухонной вилкой и кухонным ножом.

Мама учила сначала мыть стекло, потом серебро, потом фарфор и в конце горшки и сковородки. Бама же мыла сначала стекло, потом жирную сковородку, а затем две-три серебряные вещицы.

Мама подавала еду с петрушкой и красным перцем, красиво сочетая овощи по цвету. Бама швыряла съестное на стол в той же посуде, в которой оно готовилось, и оно подавалось испуганно сбившейся кучкой, а половина тарелки оставалась пустой. «В конце концов, все это только для тела», — приговаривала она, шлепая поверх отбивной ложку картофельного пюре и посыпая все горошком. Это была постоянная школа противоречий, в результате чего я сегодня, еле-еле прибрав в доме, назавтра готова вылизать все балки и вычистить иголкой ржавчину из-под гвоздей.

Когда мне было семнадцать и я училась на втором курсе колледжа, мой брат Клив привез домой на денек очень высокого, очень красивого «взрослого мужчину». Его загорелая кожа, темные волосы, синие глаза, белые зубы, хрипловатый голос и добрые, мягкие манеры были хороши сами по себе и вызвали спазмы восхищения у Мэри и ее подруг, но самым удивительным в нем, самым выдающимся было то, что ему понравилась я. До сих пор не понимаю почему. Он приглашал меня обедать, водил на танцы и в кино, и, к его очевидному удовольствию, я по уши в него влюбилась, и когда мне исполнилось восемнадцать, мы поженились. Боб был старше меня на тринадцать лет, но очень далек от братьев Смит с этикетки.

Почему более или менее интеллигентные люди уезжают в свадебное путешествие? Я хотела бы найти пару, наслаждавшуюся медовым месяцем, а если вам надо обязательно уехать, то почему выбирать странные, старомодные города, вроде Виктории в Британской Колумбии, которую следовало бы посетить только с близким по духу супругом, по крайней мере, через год после свадьбы или с родственниками, гоняющимися за стариной. Мы провели в Виктории неделю медового месяца, и, хотя я прежде была там много раз, мне показалось несколько странным, как я до тех пор не замечала, насколько это скучное место. Сплошное безделье. В Виктории пределом бесшабашного веселья были тихие вечеринки с чаем и танцами, где канадки в туфлях из белых ремешков, в костюмах горчичного цвета и беретах приседали и кружились с консервативно одетыми канадцами. Мы провели в «Дансане» один вечер, но за нашим столом явно не хватало веселья. Боб, во время жениховства милый, веселый, все понимающий спутник, теперь сидел, опустив подбородок на грудь, задумчиво глядя на танцоров, пока я ела. Я была излишне толста и отчаянно хотела не есть и стать тонкой и романтичной, но другого занятия не могла найти. Боб почти ничего не ел и поглядывал по сторонам украдкой, как пойманный зверек. Я догадываюсь, что холостяку больно отказаться от свободы, а особенно если при каждом взгляде на жену думаешь о будущем, наполненном внушительными счетами от мясника и бакалейщика.

На пароходе, идущем в Викторию, Боб казался хорошо осведомленным в страховом деле, подробно рассказывал о полисах, премиях и пролонгациях, и я решила спросить мать, сколько мне надлежит знать о страховании, чтобы неназойливо помогать ему.

На обратном пути из Виктории Боб вспоминал о своем детстве на зерновой ферме в Монтане, об учебе в сельскохозяйственном колледже и первой работе — контролером на большой птицеферме. Он говорил о зерновой ферме столь же воодушевленно, как обычно вспоминают о первых пятнадцати годах у потогонного конвейера, и я подумала, что он считает земледелие трудной, неблагодарной работой. Но затем он перешел к работе на куриной ферме, перебирая мелкие детали с огромной любовью, обычно ассоциирующейся с первыми детскими башмачками. Когда он дошел до цифр — стоимость кур, цена дюжины яиц, сравнительные преимущества открытых загонов, площадь, требуемая на одну курицу, — то говорил с такой тоской, что слушать его равнодушно было не легче, чем пытаться плыть по краю водоворота. Наконец он сказал, что нашел на побережье, где часто бывал по делам, небольшую усадьбу, идеально подходящую для птичьей фермы и почти ничего не стоящую. «Что ты думаешь об этом?» Что я думаю об этом? Мать учила меня, что муж должен быть счастлив в работе, и если Бобу хотелось быть счастливым на птицеферме, я не возражала. Я умела готовить майонез, заправлять простыни, зажигать свечи к обеду, и смогу, будь то цыплята или страховое дело, сводить концы с концами. Так я думала. Так думают многие женщины, когда глаза их мужей увлажняются при виде яиц к завтраку и они начинают строить планы, как бы пустить все сбережения на разведение цыплят.

Господи, почему каждый хочет заняться выведением цыплят? Почему это стало чашей Грааля для обыкновенного мужчины? Не потому ли, что жизнь большинства из них заражена страхом перед увольнением — не будет денег на пищу и кров для любимых, — а цыплята кажутся окруженными ореолом постоянства? Или потому, что мысль о человеке, разводящем цыплят, который сам себе хозяин, способна освободить от проблемы «начальник — подчиненный», отравляющей жизнь многих людей? Одно ясно в разведении цыплят: если курица ленива или непослушна, вы можете свернуть ей шею и раз и навсегда избавиться от этой проблемы. «Если ты так, то и получай», — говорите вы, отрубая ей голову точным ударом. Каким-то образом, я думаю, этот фактор может изобъяснить тоску большинства мужчин по цыплятам, но, повторяю, почему по цыплятам? Почему не по луковицам нарциссов, семенам капусты, оранжереям, кроликам, поросятам, козам? Все может быть выращено на земле человеком с вполовину меньшим риском, нежели при разведении цыплят.

На следующее утро после нашего возвращения в Сиэтл, будильник прозвенел в шесть тридцать, в шесть тридцать одну Боб, в рубашке из шерстяного пледа, топтался на кухне нашей крошечной квартирки, готовя кофе, и требовал, чтобы я поторапливалась. В восемь сорок пять мы проехали двенадцать миль и оказались на пароме, первом этапе на пути к нашей цели.

Стоял один из лучших мартовских дней, легко вводящих в заблуждение, когда думаешь: «С такой весной лето будет обязательно долгое и жаркое», — и запасаешься купальными костюмами, шортами и солнечными очками. А лето оказывается тусклым и неустойчивым, подобно февралю. Тот мартовский день так или иначе был ясным и теплым, и Боб и я провели время, гуляя по палубе и восхищаясь глубокой синей водой, лазурным небом, темно-зелеными островами, густо заросшими лесом и безмятежно проплывающими то тут, то там, и большой цепью Олимпийских гор, услужливо раскинувшихся во всем своем снежном великолепии. Эти горы не имели мягких очертаний и девичьих округлостей восточных гор. Они были подобны богиням, полногрудым, широкобедрым и казались удовлетворенными сознанием, что выглядят так, как и подобает горам.

На огромном нагруженном пароме мы были единственными пассажирами, дышавшими свежим воздухом или хотя бы поглядывавшими на захватывающее зрелище. Остальные — бизнесмены, торговцы, жены фермеров, фабричные рабочие и индейцы — либо оставались внизу, в своих машинах, заполнявших паром, или в автобусе, либо теснились в душных салонах и при тусклом свете читали газеты. Толпа выглядела неприветливо, и нам пришлось пройти сквозь строй недружелюбных взглядов, когда мы полчаса спустя зашли внутрь, топая замерзшими ногами, хлопая дверями, в надежде получить кофе. И мы его получили, оно было темно-зеленым и тепловатым, и выпили его в галерее под угрюмый аккомпанемент двух фермерских жен, обсуждавших «дренажную трубку, вставленную Алисе».

Когда мы вошли, Боб курил, и скорее всего никто этого не заметил, но, когда, наполовину выпив кофе, я зажгла сигарету, одна из фермерш сняла шляпу цвета навоза и, слегка покашливая, принялась свирепо разгонять воздух. Я продолжала курить, тогда другая женщина подняла газету и так яростно замахала ею, что я испугалась, как бы она не опрокинула кофе нам на колени. Боб зашипел: «Лучше брось сигарету», а я зашипела в ответ: «Жаль, у меня нет большой дешевой сигары», и он посмотрел на меня с упреком, вывел на воздух и протянул книжечку, принятую мной сначала за религиозный трактат, но оказавшуюся маленьким путеводителем, описывающим местность, в глубине которой пряталась наша будущая ферма. Брошюра была составлена из превосходных степеней: «Олимпийские горы — самые мощные горы Северо-Американского континента… Самые большие массивы пихты в мире… три миллиона акров, два с половиной из которых — нетронутые… Мыс Флаттери — самая западная точка Соединенных Штатов… самые крупные рыболовные флотилии у мыса Флаттери». Маленькая книжка заявляла, что здешняя природа — самая величественная, что возможности стучатся в дверь, природные ресурсы умоляют об использовании, а живописные дороги жаждут путников. Я подумала, что все слегка напоминает истерику, но тогда я еще не видела местности. Теперь я знаю, что этот край можно описать только в превосходной степени. Самый массивный, самый западный, самый великий, самый глубокий, самый обширный, самый дикий, самый богатый дичью, самый плодородный, самый изобильный, самый одинокий, самый заброшенный — все такие эпитеты в полной мере относятся к этому побережью.

Паром пристал, мы съехали на берег и сделали круг по двум улицам, образующим Доктаун. Там оказался лесопильный завод, очаровательный старый викторианский отель с прекрасно сохраненными лужайками и кустарником, заводская лавка, кольцо безобразных заводских зданий и длинный пирс, где беспокойный нерешительный кран загружал бревнами грузовые суда. Он останавливался то здесь, то там, а в конце концов чуть не опрокинул гигантский груз досок почти прямо на голову портовым грузчикам.

Проклятия, как искры, посыпались от бросившихся в укрытие, но через минуту воздух очистился, и они снова взялись за работу. Краны и пилы могут часами держать меня в состоянии нервного напряжения, и когда я все-таки ухожу, то всегда с убеждением, что без меня тут с работой не справятся. Я была бы рада прислониться к нагретым солнцем перилам на паромной пристани, вдыхая восхитительный запах — смесь креозота, кедра, морских водорослей, столь характерный для лесопромышленных городов побережья, и весь остаток дня наблюдать за кранами, но Боб предупредил, что впереди еще долгий путь и, если мы намерены вернуться к ночи, нужно двигаться дальше.

Дорога из Доктауна отличалась опасными поворотами, была узка и забита легковыми машинами, грузовиками, лесовозами, полными до отказа и с ужасным прицепом, болтающимся позади. Каждый ехал по неположенной стороне дороги и так, будто спешил на пожар, и надрывные звуки шин и тормозов предупреждали нас о приближающихся поворотах. Боб — прекрасный водитель, но и ему было трудно сдержаться, когда грузовик с прицепом, везущий три самых больших ствола из самого большого в мире массива дугласской пихты, приблизился, описывая поворот, и мы должны были пересечь кювет и податься к лесу, чтобы не быть раздавленными шаловливым прицепом. Водитель высунулся, усмехнулся и помахал нам, а затем зигзагами поехал по дороге. Мы осторожно выбрались снова на дорогу и успокоенно покатили дальше, нервно приближаясь к кювету при встрече с каждым новым лесовозом. Вскоре леса остались позади, и мы поехали по большой долине, где изумрудная озимая пшеница, бархатная чернота вспаханных полей и нежная зелень молодых лугов разнообразили землю. Это был молочный край, и самые маленькие фермы занимали до трехсот пятидесяти акров. Дома, в большинстве своем некрасивые, похожие на коробочки, не украшенные ни цветами, ни кустарником, лепились на противоположной от выгонов стороне дороги, их задние крыльца прижимались к сине-черным холмам, покрытым деревьями. Сараи, силосные башни, скотные дворы и другие величественные сооружения стояли со стороны долины. Я подумала было, что такой порядок объясняется желанием содержать скот подальше от дома, но Боб объяснил, что дорогу проложили уже после постройки ферм.

Пейзаж определяли черно-белые голштинские коровы и заброшенные фермы, и, по словам Боба, одно зависело от другого. Когда-то эта долина славилась лучшими в стране стадами и фермеры щедро вкладывали средства в разведение скота, но, когда несколько лет назад закупочная компания в Голштинии потерпела крах, многие хозяйства обанкротились. Фермеров, не сломленных этим крахом, добили эпидемии среди животных и жуткие налоги на мелиорацию, введенные правительством. Добавьте к этому вечную проблему сбыта, зависевшего либо от местных маслобоен и сыроваренных заводов, либо от случайных фирм, ни одна из которых, по словам фермеров, не предлагала честной сделки. Боб тем не менее не слишком этим фермерам симпатизировал и утверждал, что они беспомощны, непрогрессивны, пользуются библейскими методами производства и жалуются потому, что не могут соревноваться с современным рынком.

Я заметила струйки дыма, поднимавшиеся с дальних полей. «Торф горит», — объяснил Боб. Одна из величайших трагедий этой земли. Много лет назад некоторые фермеры, пытаясь очистить практически неочистимые торфяники, подожгли огромные штабеля бревен, пней и целых деревьев, извлеченных из земли плугом. Когда же стволы и пни были сожжены, удивленные фермеры обнаружили, что горит сама земля, и ни корчевание, ни распахивание, ни вода не смогли положить этому конец. После всяческих экспериментов они поняли, что, только обнося один за другим небольшие участки водосборными канавами в четыре фута глубиной, можно остановить огонь, но это требовало таких затрат труда, что в конце концов землю просто оставили гореть.

— А разве земля будет пригодна к пашне после того, как кончатся пожары? — поинтересовалась я.

— Увы, нет, и надолго, ведь торф догорает до легчайшего пепла, который не выдержит веса лошади, или трактора. Да и при ручной обработке тут сможет родиться картофель размером с арбуз и такой же водянистый, — печально заключил Боб.

— Посмотри на те поля, — указала я на вспаханную землю, черную, как лакрица. — Почва должна быть страшно плодородной.

— Да, — сказал Боб, — но это тоже торфяники, а их очистка и осушение дорого стоят… Ты расчистишь и засадишь поле, а на следующий год, плуг через каждые три шага будет натыкаться на очередной пень, и снова придется все раскорчевывать. А ведь каждый акр должен быть еще и осушен.

После этого некоторое время мы ехали молча, пока вокруг нас в долине лежал черный и насмешливый непобедимый торфяник, а столь же непобедимые леса хмуро смотрели на нас с гор. «Эта земля не признает цивилизации, и это не пустое поддразнивание, а могучее сокрушительное отрицание, поддержанное всеми силами природы» — так думала я, кутаясь в пальто и надеясь, что скоро мы доберемся до какого-нибудь городка.

Мы добрались, и он оказался сумасшедшей смесью четырех предприятий — гостиницы, парикмахерской, заправочной станции да магазина с почтой. Вдобавок там было уютное небольшое кладбище и импозантная кирпичная школа. Пять дорог вели из этого городка, но Боб без колебаний выбрал юго-западную, ведущую к Олимпийским горам. Следующие несколько часов нам не попадались города, а только придорожные магазины, богатые долины, пересеченные холмами, густо усаженные лесом, стада коров, широко раскинувшиеся фермы… Мы чутьем уловили путь к подножию Олимпийских гор, пока еще были в фермерской стране, и, только выглянув из окна машины и увидев намного ниже дороги горный поток, бьющийся об огромные каменные стены каньона, я поняла, что мы в настоящих горах. Стали появляться желтые дорожные знаки с надписями «Извилистый путь». Боб из-за бесконечных поворотов все снижал и снижал скорость. Мы забирались вверх, но казалось, что ехали в никуда, поскольку со всех сторон были окружены зелеными склонами, и только, высунув голову из машины и взглянув вверх, можно было увидеть небо. Две или три сотни миллионов погонных футов пихты. Позже мы свернули с основной трассы на грязную мощенку и тряслись и буксовали весь последний участок пути.

Вот и место, куда мы стремились.

На первый взгляд оно выглядело очень одиноким, заброшенным в лоно великих Олимпийских тор, с посеревшими от времени зданиями, с затесненным пихтами садом, со сломанными заборами, с пустыми окнами. Это была старая, заброшенная ферма, на какие обычно указывают из окна автомобиля проезжие со словами: «Посмотрите на эту живописную старину», а затем устремляются вперед к чему-нибудь менее живописному, но более близкому цивилизации.

Боб остановил машину у ворот, чтобы открыть их, а я угрюмо озирала горы (так низко нависшие, что у меня возникло ощущение, будто кто-то стоит у меня за плечом) и устрашающее могущество лесов и думала: «Господи, эти горы могут смахнуть нас как муху с подола юбки, перетасовать слегка деревья, и никто даже не узнает». Мысль не утешала, а проезд, казавшийся туннелем под слипшимися ветвями двух рядов гигантских деревьев, не рассеял ее. Тяжелые зеленые ветки хлестали по крыше машины, а ветки поменьше стучали в окна, а колеса машины жаловались на гладкие сухие иголки. Мы проехали что-то около четверти мили, а затем внезапно деревья расступились, и мы оказались на дворе фермы, где, охраняя беспорядочные строения, стояло в цвету большое старое вишневое дерево.

Не знаю — из-за этой вишни или из-за алого ковра сладких фиалок, стелющихся под смешным серебристым дровяным сараем, или из-за того, что само место было очень чистым, кругом ни мусоринки, ни железки, но оно внезапно потеряло заброшенный вид и предстало пусть одиноким, но готовым подружиться. Отзывчивая маленькая ферма, которая при помощи добрых дел: окон или краски, или расчистки — вскоре могла бы стать совсем ручной.

Пока я стояла на дворе, «обживаясь», Боб бегал вокруг с молотком, постукивая по стенам, и восклицал счастливый: «Посмотри, Бетти, кедровые бревна, тесаны топором, а звук-то!» Кедровые доски, покрывавшие стены и крышу, кое-где отошли, и Боб отодрал их, чтобы показать мне кедровые бревна и отметины топора. Дом, очевидно, начатый как бревенчатая хижина футов двадцать на двадцать, к одному концу которого потом добавилась пристройка, был прекрасно расположен на небольшом возвышении, с которого виден старый сад, выглядывавший из-за пихты и плавно спускавшийся к маленькому озеру или большому пруду. Первоначальный сруб с окнами на север и юг и с небольшим шатким крыльцом спереди служил гостиной. С крыльца открывался сад, пруд и, конечно, горы. Горы были всюду — я поворачивалась, натыкалась на что-то огромное и солидное, и, конечно, это оказывалась гора, холодно игнорировавшая меня.

Справа от гостиной мы обнаружили спальню с окнами на север, запад и юг, снаружи увитую розами, жимолостью, которые были и на полу, словно вскарабкались, чтобы заглянуть внутрь и свалились через подоконник. Слева от гостиной находились огромная квадратная кухня с окнами на восток и север, и кладовая размером с нашу городскую квартиру, о трех окнах, выходивших на восток. К кухне примыкала еще одна спальня, окнами на восток и юг. А наверху, когда поднимешься из гостиной по скрипучим ступенькам, найдешь две крошечные спальни со скошенным потолком. Под парадным крыльцом мы обнаружили освоенную летучими мышами кладовку, а сбоку от кухни, рядом с гостиной — проход во флигель.

Очень большая, очень угрюмая и немного ржавая кухонная плита вызывающе стояла у северной стены кухни — остальная часть дома была абсолютно пуста. Полы покороблены и расщеплены, стены тщательно оклеены газетами, датированными 1885 годом.

С первого взгляда строения казались хрупкими и бесполезными, но при близком осмотре обнаруживались крепкие балки и срубы, и мы могли включить в актив большой амбар, два небольших курятника, вместительный сарай и флигель. В актив мы также включили десять акров земли, по всем признакам однажды расчищенной, и тридцать акров девственного строевого леса, кедра и пихты — некоторые из деревьев семи футов в диаметре и больше. На десяти расчищенных акрах, как фигуры на шахматной доске, были разбросаны невиданно красивые и раскидистые, в совершенстве очерченные рождественские елки. Каждая из них была округла, пышна книзу и изысканно отделана коричневыми шишками. Я восторгалась и умилялась ими, когда Боб сказал, что подобные чудесные деревца сотнями тысяч срубаются поставщиками новогодних елок, платящими фермерам по два цента за штуку. Невероятно, как можно говорить о любви к земле и одновременно разрешать подобный вандализм, да еще за такую ничтожную плату.

На краю леса, в тени одной из больших темных пихт мы нашли старый колодец. Он был наполовину заполнен водой, но она едва прибывала, вместо того чтобы струиться веселым потоком, как полагается в это время года, поэтому Боб решил поискать воду в другом месте. В дальнем конце сада мы обнаружили более богатый водой источник, питающий озеро, но так как он не был обнесен и, похоже, не использовался, то либо был недавнего происхождения, либо пересыхал в летние месяцы — время должно было то сказать.

И оно сказало, и вода превратилась в одну из моих главных навязчивых идей.

Мы шли по саду и открывали храбро цветущие тоненькие фруктовые деревья, отталкивающиеся хрупкими ветками от темно-зеленой волосатой груди захватчиков-пихт. Пихты были всюду, огромные и могучие, своими крепкими корнями высасывавшие всю жизнь из земли и оставляющие бедным фруктовым деревьям лишь столько соков и света, чтобы сохранить в живых случайную ветвь. Они не имели ничего общего с аккуратными рождественскими деревьями. Эти были свирепыми оккупантами. Мародерами и насильниками.

Чем больше мы ходили вокруг, тем сильнее становилось во мне чувство, что нам следовало поторопиться с переездом, чтобы суметь помочь этой небольшой ферме в ее сражении с дикой природой. Боб страшно обрадовался, услышав об этом моем ощущении, и мы решили купить ферму немедленно.

За 40 акров земли, шестикомнатный бревенчатый дом, амбар, два небольших птичника, сарай, флигель и угрюмую плиту кредитное общество запрашивало четыреста пятьдесят долларов. У нас на двоих, если сложить все наши сбережения, свадебные подарки, подарки ко дням рождения и позаимствовать из небольшого наследства, которое я должна была получить в 21 год, у нас получалось 1500 долларов. Мы сели на освещенный солнцем порог под вишней, взяли голубой плотницкий карандаш и кусочек дранки и подсчитали, что мы, заплатив за ферму, положим 700 долларов в банк — на покупку, корм и разведение трехсот пятидесяти кур, а остальные употребим на то, чтобы привести в порядок строения.

Топливо и вода были бесплатные, и мы могли бы иметь большой огород, свинью, чтобы поедала отбросы, несколько несушек для своих нужд, а Боб временами работал бы на какой-нибудь лесопилке, чтобы мы могли сводить концы с концами, пока все куры не начнут нестись полным ходом. Написанное голубым карандашом на лежалой щепке, все выглядело самым простым, самым восхитительным образцом жизненного уклада двух людей.

Мы уехали, торопясь домой, чтобы начать действовать. На следующее утро. Боб заплатил. 450 долларов и привез домой документы. А на следующей неделе мы одолжили грузовик, погрузили на него все свои пожитки и устремились в горы, чтобы нырнуть с головой в разведение цыплят.

«Из чего следует, — скажу я, — что готовить девушку к браку, прежде чем она выйдет замуж, все равно что толочь воду в ступе!» Или как добавит Боб: «Готовить девушку к браку после того, как она вышла замуж, все равно что ломиться в открытую дверь».

«ТЫ ЭТО МНЕ?», ИЛИ «ПОСТАРАЙСЯ, ПОЖАЛУЙСТА, СТАТЬ КРЕСТЬЯНКОЙ»

— Ты это мне? — переспросила я при вселении, когда Боб, небрежно показав на большой комод, сказал: «Втащи его в спальню».

— А кому же еще? — огрызнулся он, и я чуть не заплакала, осознавая, что я не более чем жена.

— Ты мне? — все еще не веря, переспросила я, когда он протянул поводья от огромной лошади, взятой у соседей, чтобы я отвезла тяжелый воз к дровяному сараю, пока он готовил следующую груду.

— Тебе, — прорычал он, — и давай побыстрей.

— Нет, — запротестовала я, когда Боб приказал мне во время расчистки сада закрепить конец веревки на пихте и кричать, куда ему тянуть упряжку.

— Я знаю, что ты этого не умеешь. Но у меня сейчас нет другого помощника, — бессердечно смеялся Боб.

«Дай мне молоток. Сбегай принеси гвозди. Помоги отодрать балку. Давай скорее планки. Поработай ломом. Закрась ту половину, пока я настелю эту. Тупица, рамы так не замеряют. Помоги выгрузить корм для цыплят. Сбегай принеси пару ведер воды. Если я могу управляться с плугом, то ты, безусловно, справишься с лошадью. Сходи за семенами. Наполни поилки. Принеси мне несколько коротких гвоздей. Нарежь еще двадцать пять планок. Ты не ребенок, сама тащи их наверх. Я не собираюсь спускаться с крыши за каждым гвоздем».

Так прошла первая весна и первое лето. Я то упивалась восхитительным счастьем, то впадала в черное отчаяние. Конечно, я была переполнена благими намерениями, но оказалась жутко неприспособленной. Ах, если бы я изучала вместо балета плотничье или кожевенное ремесло, думалось мне в то время, когда я, с трудом удерживаясь на стропилах курятника, попадала по уже и так побитым пальцам и ожидала, что с минуту на минуту проглочу пяток гвоздей, царапавших десны и вонзавшихся в щеки.

— Ты неплохо справляешься, — добродушно признал Боб. Он, конечно, мог позволить себе добродушие, ведь его собственная работа выглядела идеально. Он был точен, аккуратен, быстр и тщателен. Все мои старания оказывались никчемны. Боб забивал гвозди немногими безошибочными ударами. Мои же гвозди всегда гнулись, лучшие достижения выглядели смешно. Боб пилил споро, легко и скоро. Вжик, вжик, треск — доска перепилена, а опилки лежат ровными кучками по обе стороны. Моя пила визжала и жаловалась, заедала, а Боб удивлялся: «Господи, как это у тебя получаются такие зазубрины?» У Боба были опыт и целеустремленность, а у меня только неиссякаемая энергия.

В первый день мы внесли в дом мебель, и я считала, что на следующее утро начнем вставлять стекла, настилать новые полы, обшивать и красить стены. Так я считала. Но на следующий день мы начали строить брудер, потому что очень важно вовремя начать разведение цыплят.

Боб обстрогал лесины длиной в двадцать пять футов, остальной материал притащил с лесопилки, и я, энергично чертыхаясь и хмурясь, колола дранки. Мы построили брудер в самом красивом месте сада, лицом к пруду и к горам, и его новизна так бросалась в глаза по сравнению с другими серыми зданиями, что я предложила Бобу посадить несколько быстрорастущих лоз и один-два куста, чтобы ее приглушить. Он был так напуган, будто я предложила поставить горшок с цветами в операционную: «Брудер строится на рельсах, чтобы его легко можно было передвигать с места на место, ведь цыплята должны иметь нетронутую почву», — сказал он. Это заявление до сих пор кажется мне ненужной предосторожностью, потому что земля в тех местах была вся настолько нетронутой и девственной, что я ждала от нее испуганного крика, когда мы поддевали ее лопатой, и любой микроб, выживший в этих суровых условиях, оказался бы столь большим и сильным, что мы смогли бы увидеть его за версту. Так или иначе, брудер был построен на роликах и казался белой вороной, за исключением его быстро выгоревшей дощатой крыши.

Когда брудер был закончен и семьсот пятьдесят пищащих цыплят были туда водворены, я полагала, что теперь-то мы возьмемся за свой дом. Ночи стояли очень холодные, дождь шел, по крайней мере, трижды за неделю, и мне представлялось, мы могли бы побаловать себя несколькими окнами и дверьми. Так мне представлялось. Но оказалось более важным построить два сарайчика для несушек, выбелить стены и настелить новый пол еще в одном цыплячьем сарайчике, где петушки могли жиреть в комфорте. Мы еще соорудили для них хороший дворик, а затем переоборудовали другой сарайчик под хлев для поросенка, так как ему тоже нужен уют и защита от холодного ночного и сырого дневного воздуха.

К тому времени как мы завершили эти постройки, наступил май, холодный сырой май с таким количеством осадков, что на одежде в шкафу выступала плесень, а постельное белье становилось влажным и похожим на ощупь на морские водоросли.

«Ну теперь, — думала я, — когда всей живности тепло и уютно, наконец-то можно устраивать наш дом». Так я думала. Но настала пора копать землю и возделывать сад. Я читала когда-то о том, что суровое сочетание жизни на ферме и жизни в горах должно закалить человека. Но и по прошествии первых двух месяцев у меня все тело ныло, как больной зуб, а единственное, что закалилось, — сердце Боба.

Как-то майским утром, сразу после завтрака, он въехал во двор верхом на лошади, такой огромной, будто у нее в роду случился слон. Небрежно бросив повод на столб калитки, он потребовал, чтобы я вела это чудовище, а он пойдет сзади, за плугом. Все шло ничего до тех пор, пока Берди, эта лошадка, не наступила мне на ногу. «Она стоит на моей ноге», — смиренно пожаловалась я Бобу, недовольному задержкой. «Сгони ее, и пойдем дальше!», — закричал человек, торжественно обещавший лелеять меня. Тем временем нога оказалась вдавленной, как кол, в мягкую землю, а Верди уныло осматривала ландшафт. Я ударила ее сзади по коленке, я закричала на нее, на Боба, и наконец Верди рассеянно шагнула и высвободила мою ногу. Я заковыляла в дом, осмотрела свою ступню, наложила на нее компресс, с грустью размышляя о мужчинах и животных.

Тем же вечером Боб и я сидели друг против друга, в течение двух часов сортируя и надрезая картофель для посадки.

Ласковое воркование недавно женатых, любящих птичек состояло из следующего: «Это глазок. Глазок — это росток. Росток дает растение. Каждый кусочек должен иметь три глазка». — «Это глазок?» — «Нет!» — «Почему нет?» — «О боже!»

Ночью я думала, прислушиваясь к храпу Боба и завыванию койотов: «Судьба Элизабет Броунинг и Бесс в „Маленьких женщинах“ не так уж плоха». Я сомневалась, смогла бы Элизабет остаться нежной и ласковой, если б в ответ на одну из ее причуд лошадь Боба наступила бы ей копытом на ножку.

Когда огород размером пятьдесят на триста пятьдесят футов был вспахан, обработан, проборонован, очищен и бурая глина стала на фут в глубину мягкой, как бархат, мы посеяли горох, свеклу, фасоль, кукурузу, салат, капусту, лук, репу, сельдерей, огурцы, помидоры и кабачки.

Те же действия повторились на другой делянке, площадью в акр или около этого, где мы посадили картошку, капусту, кормовую свеклу и брюкву.

Затем я оказалась втянутой в работу по корчеванию пней. Ареной был фруктовый сад, и в мои обязанности входило пытаться удержать цепь, пока лошадь делала круг, закрепить цепь за ствол, прежде чем лошадь переменит свое место, крикнуть Бобу: «Вперед», и не забыть убежать от тяжелых веток и от влажной глины.

Расчистка земли — очень приятная работа из-за наглядности любого твоего усилия, даже если все кончается огромной дырой. Было интересно наблюдать за сутолокой маленьких фруктовых деревьев, в то время как мы старались вытянуть огромную задиристую елку, и когда затем протестующее дерево последним усилием было оттащено в сторону и земля с готовностью расстилалась под корнями фруктовых деревьев — наблюдать, как маленькое деревце застенчиво выпрямляло плечи и устремлялось к солнцу и небу.

Когда последняя елка была свалена в кучу по другую сторону забора (чтобы сжечь зимой), Боб и я подрезали сухие ветки фруктовых деревьев, пытаясь угадать, каких плодов от них ждать. Мы знали по цветкам ранние и поздние сорта яблок, вишен, груш, слив, но мы совсем не знали, какие деревья будут плодоносить и что именно они принесут.

К сожалению, самые сильные деревья оказались самыми бедными, и многие из них не принесли ничего, кроме двух-трех незрелых шариков. Когда мы еще только расчищали сад, Боб увидел в журнале для фермеров объявление о руководстве по подрезке, которое, как ему показалось, необходимо иметь, и он выписал его. Оно пришло быстро, а вместе с ним огромная цветная реклама садовых инструментов и принадлежностей. Боб заказал и их. Круговые пилы, короткие и длинные ножницы, ножи и мачете. Все для разрушения. В тот первый год Боб практиковался на лозах и кустарниках, коротко обрезая их несколькими точными движениями. Следующей весной он приводил в порядок сад.

— Это нужно удалить, — говорил он, заглядывая сначала в руководство, а потом на единственную на дереве живую ветвь. Все удалялось, а дерево гибло.

— Паразиты, — презрительно цедил он, ухватив сохранившиеся пять живых побегов на дрожащей сливе и срезая их своими губительными ножницами. Дерево погибло. Боб был задет. «Они говорят, что именно так надо делать», — и протягивал инструкцию. «Но, может быть, она относится к молодым деревцам, — предполагала я. — Нашим деревьям, возможно, сорок или пятьдесят лет, и они слабы и истощены». — «И лучше пусть умрут», — заключал Боб, но ему явно стало легче, когда я показала вьющуюся розу на кухонном окне, оставшуюся в живых после экспериментов. Когда сад был вычищен и вспахан, мы приступили к большому курятнику. До этого времени мы покупали весь строительный материал на лесопилке в Доктауне или в местных лавочках, но на этот раз нам понадобились такие редкие вещи, как особое стекло и проволочная сетка, поэтому мы отправились в город.

Мне понравился длинный, изрезанный холм над городом; фиолетово-зеленые топи, которые лежали у подножия холма; белые барашки прибоя и обрызганные им улицы; здания, расселившиеся вдоль берега по главной магистрали, — их лица грязны, но серьезны, а их спины в синяках от ледяных волн, и мне понравился неторопливый ритм города, его ровное спокойствие, его смирение перед прозябанием.

Мы проехали вдоль тихих улиц, красивых холмов, полюбовались удивительными видами, затем зашли в магазины, где покупателями были фермеры и индейцы. В бакалейной лавке пахло потом, сыром, домашним печеньем и навозом. В аптеке пахло лакрицей, дезинфицирующими средствами, потом и навозом. В скобяной лавке — суперфосфатом и навозом. Единственным, кто держал голову выше интересов покупателей, был маленький кондитерский магазинчик, обслуживающий в основном городских жителей. Большими глотками я пила его богатые запахи, когда покупала кулек ванильной карамели (хозяйка называла ее «кармелью»), которая скорее всего никогда не затвердевала, потому что так крепко слипалась, что надо было либо вывернуть кулек наизнанку и вылизать коричневую липкую массу, либо с трудом отдирать кусочки конфет вместе с прилипшей рыжей бумагой и так отправлять в рот.

В конце концов я выбросила весь кулек и принялась смотреть, как чайки с криком устремились за ним, и была разочарована, что они не поднялись в воздух, приклеившись друг к другу клювами.

В ту нашу поездку в город нам трижды повезло. Во-первых, при проверке остатка на нашем банковском счете сумма оказалась на удивление высокой. Во-вторых, мы узнали, где можно достать за десять долларов дюжину несушек. И наконец, в-третьих, мы получили подарок на новоселье — галлон самогона от самых лучших местных самогонщиков, которых здесь водилось без конца. Жидкость в бутыли была темно-янтарного цвета и обладала горячим взрывчатым запахом. Мы попробовали ее в тот же вечер перед обедом, и огни заметались перед глазами.

На следующее туманное утро мы позавтракали до восхода солнца и занялись строительством большого курятника. Работа была трудная, и ее было много: Бобу и мне, точнее — Бобу, которому я мешала, предстояло очистить всю внутренность большого сарая, затем внести гнезда, столы, насесты, вставить рамы в три с половиной стены (оставшаяся половинка была дверью), а в рамы вставить стекла фирмы «Хелсо». Стекло «Хелсо», если верить рекламе, обладало способностью пропускать полезные для здоровья ультрафиолетовые лучи. В первый же день, когда мы их вставили, я ожидала увидеть помещение для цыплят, пронизанное мягким лавандовым светом, и кур, сгрудившихся вокруг лилового пятна. Но в действительности «Хелсо» пропускало то же и такое же количество света, как и матовые стекла уборной.

Посередине старого сарая стояли подпорки из бревен. Мы, конечно, не выдернули их, хотя я полагала, что надо это сделать, пока Боб не объяснил сухо, что они-то и держат крышу. Мы вставили фрамуги, побелили стены, даже между балками, очистили и выскребли грязный земляной пол, и сарай превратился в полезный, хотя и необычный, курятник, в котором содержалось около ста пятидесяти кур.

В первый же день, когда курятник был готов, Боб съездил в город и привез двенадцать исландских рыжих несушек (за десять долларов), и мы сразу же пустили их в большой новый дом, где они трещали, как бусины в пустом ящике стола, и вместо того, чтобы класть яйца в удобных новых гнездах, откладывали яйца на столах, у входа в крысиные норы или во дворе.

Был уже конец лета, когда мы начали заниматься своим домом. Мы побелили стены, настелили новые полы, вставили окна, починили сломанные подоконники и перекосившиеся двери; вделали раковину (без водопровода, но со стоком) и сделали еще кое-какой ремонт, и хотя все выглядело неблестяще, у нас появилось ощущение дома.

В кухне было два стула и качалка, большой квадратный стол, лоскутные коврики и печка. Тут находился центр нашей жизни. Тут мы хранили журнал носки яиц, писали счета, заказы, читали почту, ели, мыли, мылись, развлекались, обсуждали будущее, вспоминали прошлое. Мы начинали день в четыре утра и кончали его около половины девятого, закрывая заслонку в печке, перед тем как задуть лампу. Остальная часть дома была чистой, удобной и неинтересной.

Мы обменяли нашу машину на пикап, тостер и вафельницу (свадебные подарки) — на пилу, люстру (свадебный подарок) — на керосиновые лампы и чугунные утюги. Приобрели жестяные корыта для стирки и герметические кастрюли.

Позади фермы, в девственном лесу, мы прорубили дорогу и доставили по ней топоры, молотки, клинья, нефть, мазут и керосин; потом мы напилили дранки из упавших кедров, четырех футов в диаметре; наготовили теса.

Мы распилили на дрова упавшие елки толщиной в шесть или семь футов, прогнившие в середине. Пила кашляла и опасно дымила, но ее твердая маленькая рукоятка быстро и искусно тянула лезвие туда и обратно, а Боб разрубал большие деревянные кругляши кувалдой и клином, а я относила их в пикап и подбирала кору.

Лес был густой, холодный и ароматный, усеянный грибами и корнями. Нагруженная кипой толстенной коры и охапкой дров, я направлялась к пикапу, наступала на то, что выглядело бугорком, оказывалась по колено в воде и, оцарапавшись о дикий виноград и колючий кустарник, содрав кожу с локтей, падала вместе с дровами.

Следующие два или три шага были сравнительно удачными, а затем, когда я добиралась до пикапа, перегруженная и самонадеянная, то спотыкалась носком туфли о корень и падала плашмя. Я поняла, что восклицания типа «о боже!» и «господи!» крайне недостаточны, и получала полное удовлетворение от «черт подери!» и «дьявол!». В ту первую весну и лето я выучила также значение многих простых фраз, таких, как «Раз, два, взяли», означавших, что я фактически должна подпереть плечом колесо пикапа, пока Боб заводит мотор и пытается вытащить машину из ямы. «Две пары честных рук» — мои и Боба, разрыхлявшие землю, половшие, рубившие, заботившиеся, чистившие. «Бригадная работа» — это Боб, Берди и я, корчующие пни. «Женскую работу не переделаешь» — это о посуде, которую я мыла и вытирала, пока Боб курил трубку и отдыхал после обеда.

Думаю, многострадальный Боб исчерпывающе осмыслил присказку, определившую жену как препятствие на пути к большим делам.

Я так уставала, что часто по ночам не могла спать и беспокойно металась в постели. У меня все болело, и я думала: «И это называется жизнь?» На следующее утро я поднималась, сердитая, неотдохнувшая, и вдруг окна в кухне начинали понемногу светиться, и я понимала — восходит солнце. Я выбегала на улицу как раз в тот момент, когда первые слабые бледно-розовые ручейки застенчиво появлялись над горами. Они становились смелее и ярче, пока не заливали горы и не вливались в пруд в конце сада. Они бежали все быстрее и быстрее, потом взрывался ослепительный свет — солнце, улыбаясь, вставало над вершиной. Горы, сначала обиженные, что их застали врасплох, розовыми со сна, в ночных одеяниях, постепенно успокаивались и приобретали обычный вид, холодный и белый на фоне голубого горизонта. А потом с кухни доносился запах кофе, этот удивительный, согревающий душу запах, и я думала: «Жизнь прекрасна», а Боб, насвистывая, приходил к завтраку.

К осени вся картошка была вырыта, куры исправно неслись, разжиревшие петушки проданы, и мы на самом деле стали птицеводами, ведущими строгий учет кладки яиц, получающими от трехсот пятидесяти кур чистый недельный доход в 25 долларов.

Несколько тысяч новообретенных мышечных волокон перестали болеть, волдыри на руках зажили, и однажды ночью, лежа в постели рядом с Бобом, я наблюдала за появлением из-за черных гор полной луны, — а это значит, под утро будет заморозок, — и, прислушиваясь к дыханию мужа, такому глубокому и мирному, к потрескиванию печки и к тихо скребущемуся мышонку, думала: «В конце концов, это и есть жизнь».

А потом наступила зима, и я поняла, что поражение, так же как и одоление, складывается из множества мелочей.

Широкая полоса отрытой супеси стронулась с края, и грунт съехал на дно воронки. Тук-тук Уолден до того рассердился на этот обвал, что, стоя с киркой в руках, по колено в рыжей земле, принялся поминать всех святых. А обоим парням и так уже хотелось кончать работу. Было за полдень, а они спустились сюда и рылись в этой большой яме с самого раннего утра.

— Какого черта в стуле надо было этой грязище обрушиться, как раз когда мы столько прорыли? — говорил Тук-тук, уставясь на Шо и Бака. — Тут что-то не так!

Ни тот, ни другой не успели ответить отцу, а Тук-тук уже впился обеими ладонями в рукоять кирки, замахнулся что есть силы и всадил острие в стенку воронки. И там оставил кирку. А ведь порой он входил в такой раж, что любой палкой был готов ковырять землю до полного изнеможения.

Бак, упираясь руками в колени, вытащил ноги из осыпи и присел вытряхнуть песок и камешки из своих ботинок. При этом мысли его занимала та масса грунта, которую придется взрыть и выволочь из ямы, прежде чем копать глубже.

— Хоть бы уж начинать новую яму, — Шо сказал отцу. — В этой мы роемся целых два месяца, а ничего не сыскали, кроме уймы трудов. Надоела мне эта яма. Ничего отсюда не добудешь, сколько ни зарывайся.

Тук-тук присел, обвевая шляпой свое разгоряченное лицо. Свежий воздух не попадал на дно воронки, и в яме было жарче, чем на сковородке.

— В чем беда, ребята, нет в вас того терпения, как у меня, — сказал он, обвевая и вытирая лицо. — Я эту землю рою без малого пятнадцать лет и способен рыть еще столько же, коли приспичит. Но такое у меня чувство, что не приспичит. Я так понимаю, мы добьемся своего не сегодня-завтра. В эти горячие денечки я чую это всеми косточками. Нельзя ж стопориться и браться заново всякий раз, едва сорвется пустяшная кучка грязи и долу съедет. Что за толк зачинать новую яму, едва случится такое. А ну-ка попробуем себе углубляться как ни в чем не бывало. И не иначе! Не теряй, ребята, терпения по пустякам.

— Терпения, еще чего! — сплюнув на красноватую глину, сказал Бак. — Терпения нам не надо, а надо кудесника. С ним, глядишь, дело веселей пойдет.

— Опять ты, сынок, болтаешь по-черномазовски, — недовольно заметил Тук-тук. — Да не слушай ты эту черномазовскую болтовню. Одно суеверие. То ли дело я. У меня по-научному. А черномазых наслушаешься, еще привидится, будто у них ума больше моего. У них-то и другого разговору нету, как про кудесников да колдунов.

Шо, прихватив лопату, стал выбираться на поверхность.

— Ладно. Все одно, на сегодня я шабашу, — сказал он. — Мне охота в город вечером податься.

— Вечно ты кидаешь работу середь дня, когда в город соберешься, — произнес Тук-тук. — Эдак не разбогатеешь. И всех делов у тебя в городе — потолкаться в игорной да за какой-нибудь бабой увязаться. Останься ты дома, так мы б чего-то и добились бы.

Чтоб не соскользнуть обратно, вторую половину пути на поверхность Шо проделал на четвереньках. Со дна было видно, как он добрался до края воронки и ступил на твердую землю.

— К кому это он так часто ходит в город? — спросил Тук-тук другого своего сына. — Ведь вляпается, коли не побережется. Шо к женщинам-то непривычный. Они его наградят чем, а он и не сообразит, пока время не упустит.

Бак сидел в яме напротив отца и мял пальцами комок сухой глины.

— Не знаю к кому, — ответил он. — Ни к кому в особенности. Всякий раз он про новую девицу рассказывает. Ему лишь бы юбка…

— Какого черта в стуле ему возиться с бабами? Это ж только дурак станет год напролет всякий день дрочиться. Эдак бабы его в лохмотья истреплют. Я в молодые годы никогда на них так не бросался. И что это на него нашло? Сидел бы себе спокойно дома да на девушек наших поглядывал.

— Я откуда знаю. Не мое это дело, чем он в городе занимается.

Пропав из виду несколько минут назад, Шо вдруг снова появился наверху и позвал Тук-тука, который, как и Бак, с удивлением глянул на Шо.

— Что такое, сынок?

— Кто-то сюда, пап, через поле шагает. От дому сюда идет.

Тук-тук встал и огляделся вокруг, словно мог что-либо увидеть через край ямы, бывший двадцатью футами выше.

— Кто такой? Чего ему, сынок, надо?

— Никак не разберу, кто это. Похоже, городской. Весь разодет.

Бак с отцом собрали кирки и лопаты, полезли из воронки.

А выбравшись на поверхность, увидели здоровенного толстяка, натужно шагавшего к ним по колдобинам. Он с трудом двигался в эту жару, светло-голубая рубашка пропотела и липла к груди и к животу. Он беспомощно спотыкался на неровностях почвы, не в состоянии увидеть, посмотревши вниз, свои ноги.

Тук-тук поднял руку и помахал.

— Эй, так это ж Плюто Свинт, — сказал он. — И чего ему тут?

— Я и не узнал Плюто в этаком параде, — сказал Шо. — Прямо не он.

— Чего б за так перехватить приперся, — высказался Бак. — У него другого занятия и нет, так сказывают.

Плюто приблизился, все пошли и уселись в тени дуба.

— Жарища, Тук-тук, — сказал Плюто, спотыкаясь напоследок. — Привет, ребята. Как, народ, идет работа, а, Тук-тук? Вам бы дорогу проделать к своим ямам, чтоб я мог на машине подъезжать. На сегодня вы закончили, верно?

— Сидел бы ты в городе, Плюто, пока жара к вечеру не спадет, тогда б и трогался, — произнес Тук-тук.

— Хотелось проехаться да вас, народ, навестить.

— А жара-то?

— Коль другие выносят, так и я могу. Как, народ, работа идет?

— Не жалуемся, — ответил Тук-тук.

Плюто сел, привалившись спиной к дубу, запыхавшийся, словно пес, в разгар лета гонявшийся за кроликами. Пот скатывался по его полному лицу и толстой шее, впитывался в светло-голубую рубашку, и она от этого стала заметно темнее. Так и сидел он какое-то время, слишком уставший, чтобы шевельнуться или заговорить.

Бак и Шо закурили по самокрутке.

— Значит, не жалуетесь, — сказал Плюто. — Считайте, вам везет. Я подмечаю, в нынешние времена есть на что жаловаться. Хлопок растить никакой выгоды, а любой арбуз черномазые поедают, не успеет он на плети созреть. Мало смысла жить от поля нынче, как ни старайся. Из меня-то, правда, вообще фермер не ахти.

Плюто потянулся и подложил руки под голову. В тени ему полегчало.

— Напали на что этими днями? — спросил он.

— Ничего особенного, — ответил Тук-тук. — Ребята мне проходу не дают — новую яму начинать, но я пока не решил. В этой вот мы прошли двадцать футов, и бока того гляди рухнут. Так что оно неплохо взять да порыть чуток в другом месте. Разве ж новая яма будет хуже прежней?

— Чего вам, народ, в помощь надо, так это альбиноса, — сказал Плюто. — Слыхал я, все одно что против ветра плевать, ежели альбинос тебе не пособляет.

Тут-тук встрепенулся и уставился на Плюто.

— Кто, кто?

— Альбинос.

— Какого черта в стуле нужен альбинос, а, Плюто? Не слыхивал про таких. Тебе-то откуда известно?

— Да знаете вы, про что речь. Не иначе, слыхали про таких.

— Значит, совсем из головы вон, коли и слыхал.

— Альбинос — из породы сплошь белых людей, они будто из мела сделаны или из чего другого белого-белого. Вот он каков, альбинос. Все у него, Тук-тук, белое, волосы, и глаза, и прочее, вроде бы так.

— Ах эти, — усаживаясь поудобней, промолвил Тук-тук. — Не сразу допер я, о чем ты. Знаю таковских. Точно, черномазые про них балакали, но на их-то треп я ноль внимания. А я б применил бы такого к делу, кабы знал, где его добыть. Я отродясь эдаких в глаза не видал.

— А вам, народ, такой бы пригодился…

— Я только и твержу, что с суевериями и колдовством мне не по пути, Плюто, но всегда на ум мне приходило, что вот альбиноса нам не хватает. Притом, пойми, у меня все по-научному. Колдовства я близко не подпущу, последнее это дело, и не поддамся я на эдакую дурость. По мне, лучше пустить к себе в постель гремучую змею, чем с колдунами водиться.

— Приятель мне сказал, что видел на днях альбиноса, — сообщил Плюто. — Ну как пить дать.

— Где? — вскочив, задал вопрос Тук-тук. — Где видел? В наших краях, а, Плюто?

— Приблизительно в южном конце округа. Не так чтоб далеко. Добраться туда, взять его и с ним вернуться — отнимет часов десять, от силы двенадцать. Скорей всего взять его труда не составит, но невредно его связать маленько, прежде чем сюда поворачивать. Живет-то он на болоте, а ну как твердая земля ему по вкусу не придется.

Шо и Бак подошли поближе к дереву, под которым сидел Плюто.

— Побожись, что то альбинос, — сказал Шо.

— Настоящий, как божий день.

— Живой и ходячий?

— Приятель так мне говорил, — отвечал Плюто. — Ну как пить дать.

— Где этот теперь? — спросил Бак. — Мы его, по-твоему, спроста добудем?

— Не скажу, просто ль вам, народ, будет добыть его, ведь может статься, в уговоры придется вам пуститься, чтоб пошел он на здешнюю твердую землю. Ну да вы, народ, небось сообразите, как его сюда затащить.

— Мы его веревками свяжем, — сказал Бак.

— Я вслух таких советов не давал, но, гляжу, сами вы, народ, угадали, про что я думал. Как правило, я не даю советов нарушать закон, а если на то намекаю, так надеюсь, вы, народ, меня к делу не примажете.

— Какого он роста? — спросил Шо.

— Приятель не говорил.

— Хватит росту, чтоб был прок, так я полагаю, — сказал Тук-тук.

— Ну ясно. Тут же ведь не рост решает, а то, Тук-тук, что он сплошь белый.

— Как его звать?

— Приятель не говорил, — ответил Плюто. — Ну как пить дать.

Тук-тук отломил двойную порцию жевательного табаку и вздернул подтяжки. Стал вышагивать туда-сюда в тени, не замечая ничего, кроме земли у себя под ногами. Он так разволновался, что не в состоянии был усидеть на месте.

— Ребята, — сказал он, вышагивая туда-сюда перед ними, — у меня снова жар от золотой лихорадки. Идите к дому, отладьте автомобиль перед дорогой. Чтоб шины были накачаны туго-натуго и чтоб воды в радиаторе полно было. Мы немедля в дорогу трогаемся.

— За альбиносом, пап? — спросил Бак.

— Дурацкий, сынок, вопрос, — прибавив шагу, сказал он. — Лопни мои кишки, мы до него доберемся и этого сплошь белого сюда доставим. Но никаких колдовских штучек и близко не позволим. У нас все пойдет по-научному.

Бак сразу зашагал к дому, а Шо задержался.

— Как быть, пап, с кормежкой для черномазых? — спросил он. — Черный Сэм говорил в обед, у них в доме ни мяса, ни крупы не осталось, а Дядя Феликс говорил, у него в доме ничего сегодня и на завтрак не было. Уж так они просили тебе передать — как бы им что на ужин получить. Вид-то у них совсем голодный.

— Слушай, сынок, объяснять тебе не надо, что мне недосуг заниматься черномазой едой, — отвечал Тук-тук. — Какого черта в стуле приставать ко мне, когда я поверх головы занят и собрался за альбиносом? Уж пока он с болота не смылся, мы его обязаны взять. А Черному Сэму и Дяде Феликсу скажи: я их чем-нибудь съестным снабжу, как только мы альбиноса разыщем и сюда притянем.

Шо все равно не двинулся с места, выжидательно поглядывая на отца.

— Черный Сэм говорит, он забьет мула, на котором пашет, и его съест, если сразу кормежки не получит. Утром пузо мне свое показал, пустое, совсем под ребра втянуло.

— Скажи-ка Черному Сэму, что, если мула убьет и съест, ему от меня достанется по первое число, пока жопу его не располосую, не отпущу. Очень мне надо ломать голову над жратвой для черномазых в эдакое-то время. Пусть Черный Сэм заткнется, старика мула не трогает, а пашет себе под хлопок.

— Я передам, — сказал Шо, — но все равно он твердо настроен мула съесть. Говорит, такой голодный — сам не знает, что еще в голову взбредет.

— Ты ему мои слова передай, а я с ним займусь, когда мы альбиноса повяжем.

Шо, пожав плечами, последовал за Баком к дому.

В другом конце поля два негра пахали целину. Возделываемой земли осталось на ферме совсем уже мало. Акров пятнадцать-двадцать было усеяно ямами глубиной от десяти до тридцати футов и двойной против того ширины. Целину расчистили этой весной, чтоб посеять хлопок, набралось ее двадцать пять акров. А то бы в этом году не хватило пригодной земли, чтоб дать работу двоим издольщикам. От года к году, с прибавлением ям, посевной клин уменьшался. Возможно, ближайшей осенью придется начать рытье целины или же копать вплотную к дому.

Плюто отделил новую порцию жевательного табаку от длинного желтого брикета, который держал в кармане брюк.

— Отчего, Тук-тук, вы, народ, решили, что в этой земле золото есть? — спросил он при этом. — Роетесь вдоль и поперек лет пятнадцать подряд, а ведь, народ, на жилу так и не напали?

— Теперь недолго ждать, Плюто. С этим сплошь белым кудесником жила наверняка откроется.

— Но отчего вы решили, что на этой вашей ферме золото есть… Все окрест перерыли, а на жилу так и не напали. От наших мест и до Саванны только и разговоров, что про находки золота, но его самого я ни разу не видал.

— Тебя, Плюто, попробуй убеди…

— Не видал, — произнес Плюто. — Ну как пить дать.

— Правда, я не совсем еще нашел жилу, — продолжал Тук-тук, — но мы впритык к ней подобрались. Я всеми косточками чую, мы на подходе. Папаша мне мой говорил, что в этой земле золото есть, и чуть не вся Джорджия про то же мне говорила, и на прошлое рождество откопали ж ребята самородок не меньше яичка. Вот мне и подтверждение, что золото тут под землей есть, и, пока жив, я его найду. И не собираюсь поиски бросать. А найдем альбиноса и повяжем, так наверняка на жилу нападем. Черномазые без конца копают, золото рыщут по всему краю, даже, я слыхал, под Огастой, а уж это верный знак, что золото где-то есть.

Плюто напряг рот и выстрелил золотисто-желтой табачной жижей в ящерицу, сидевшую в десяти футах от него под корягой. Плевок был точен. Пунцовая ящерица куда-то юркнула; глаза ей язвила табачная жижа.

— Не знаю, не знаю, — проговорил Плюто, через мыски своих ботинок приглядываясь, куда бы направить следующий плевок табачной жижи. — Порой мне кажется, пустая трата времени — рыть такие ямищи да искать там золото. Может, это я по лени, впрочем. Будь у меня, народ, золотая лихорадка, как у вас, я б не хуже прочих свой клочок перерыл. Да вот, народ, не пристает ко мне золотая эта лихорадка, как к вам. Присядешь да поразмыслишь, вот и одолел ее.

— Раз подцепишь настоящую добротную золотую лихорадку, так не избавишься, всю душу проймет. Допустим, тебе и повезло, что не подцепил такую лихорадку. Я вот ни капли не жалею, раз она мне в кровь вошла, но я-то ж не ты. Чтоб сразу и лень и лихорадка, так не получится. Коли подцепил, так рыть тебе и рыть.

— Некогда мне в земле рыться, — возражал Плюто. — Время мне дорого.

— Будь у тебя лихорадка, ни на что другое времени не останется, — объяснял Тук-тук. — Она тебя захватит, как питье или как бабы. Войдешь во вкус, так покою не будет. Она неотвязная, все время отымет.

— Понять-то я кое-что понял, — сказал Плюто, — но меня она не берет.

— И, поручусь, не возьмет, пока не сбросишь ты вес, а покамест не по тебе эта работенка.

— Мне моя фигура не мешает. Иногда бывают затруднения, но я их одолеваю.

Плюто рассеянно сплюнул влево. Ящерица не возвращалась, и прицелиться было не во что.

— Одно меня печалит: не все дети мои тут, чтоб помочь мне, — процедил Тук-тук. — Бак и Шо покамест здесь и помогают, и Бакова жена, и Манюня Джил, но другая-то дочка подалась к Огасту, и на фабрику текстильную устроилась в Хорс Крик Вэли, и замуж вышла; а каков Джим Лесли — это тебе и без меня известно. Большой человек стал в городе, не хуже прочих каких богачей.

— Да, да.

— На Джима Лесли что-то смолоду нашло. С нами знаться не хотел и до сих пор не желает. Ведет себя так, прямо будто со мной вовсе и незнаком. Мать его умирать собралась, я как-то повез ее в город свидеться с ним. Ей, видишь, хотелось глянуть на него еще разок перед смертью. Значит, довез я ее туда, к его белому большому дому на горке, а он заметил, кто у дверей, так заперся и нас не впустил. Оттого, считаю, он материну смерть ускорил эдаким своим поведением, она ведь сразу плоха стала совсем, недели не прошло — померла. Ему, понимай, с нами и встречаться стыдно. До сих пор так себя ведет. Дочка моя старшая совсем другая. Она — как все мы. Всегда нам рада, случись заглянуть в Хорс Крик Вэли, приглашает к себе. Я не устану повторять: Розамунда — загляденье. Ну а про Джима Лесли — про него такого не скажешь. Он скорей глаза прячет, коли встретишь его в городе где-нибудь на улице. Ведет себя, будто меня стыдится. Разве это порядок, я все-таки ему отец.

— Да, да.

— Не пойму, с чего мой старший сын таким оказался. Я всегда был человек верующий, всю жизнь делал все, что мог, как бы меня ни лихорадило, и старался, чтоб и мальчишки, и девчонки мои в меня пошли. Ты, Плюто, видишь ту вот делянку? Ну, так она богова. Я выделил акр на бога двадцать семь лет назад, как только эту ферму купил, и каждый год отдаю в церковь все, что эта делянка даст. Если хлопок посажу, отдаю в церковь деньги, сколько этому хлопку цена бывает. Так же и с салом было, когда свиней держал, и с зерном, когда пшеницу сеял. Уж это, Плюто, богова делянка. Я рад поделиться с богом тем, пускай немногим, что имею.

— А что там в этом году растет?

— Растет? Ничего. Разве что лопухи да репейник. В этом году не было времени посеять там хлопок. Я с ребятами и с черномазыми так был занят другими делами — пришлось богову делянку до времени не трогать.

Плюто приподнялся, оглядел поле и сосны за ним. Груды выкопанной супеси поднимались столь высоко, что уже в сотне ярдов трудно было увидеть что-либо, если только не влезть на дерево.

— Где, вы говорите, этот самый акр?

— Поближе к лесу. Отсюда толком не разглядеть.

— Но зачем же так далеко? Получается совсем на отшибе, а, Тук-тук?

— Ладно, Плюто, я тебе объясню. Делянка раньше была не там, где теперь она. За последние двадцать семь лет я был вынужден не единожды менять ей место. Стоит ребятам затеять разговор, где новую яму начинать, непременно все указывают на богову делянку. С чего бы это? Я твердо решил на Его земле не рыть, вот и приходится ее из конца в конец фермы переносить, лишь бы ям на ней не делать.

— Страшно рыть на ней да вдруг на жилу напасть, верно, Тук-тук?

— Страшно не страшно, а противно будет спервоначалу застать жилу на боговой делянке, придется ж ее всю в церковь выложить. А проповедник наш и без того все, что пожелает, имеет. То-то противно будет взять да отдать ему золото. Это, Плюто, не по мне.

Тук-тук вскинул голову и оглядел поле, усеянное ямами. В одном месте было видно на полмили вдаль промеж земляных отвалов. В той стороне Черный Сэм и Дядя Феликс пахали целину под хлопок. Тук-тук всегда приглядывал за ними, понимая, что если они не станут выращивать хлопок и хлеб, не будет ни денег, ни в достатке еды на осень и зиму. За неграми нужен глаз да глаз, иначе при первой возможности бросят работу и примутся рыть ямы подле своих хибар.

— Я кое о чем, Тук-тук, хотел бы спросить вас.

— Оттого и явился сюда по самой жаре?

— Точно. Спросить хотелось.

— Что же у тебя, Плюто, на уме? Давай спрашивай.

— Девчушка ваша, — выдавил из себя Плюто, глотнув невзначай табачной жижи.

— Манюня Джил?

— Во-во, потому и пришел.

— А она при чем?

Плюто вынул разжеванный табак изо рта и отбросил в сторону. Прокашлялся, пытаясь изгнать из горла табачный привкус.

— Я б на ней женился.

— Ты, Плюто? И это твердо?

— Могу, Тук-тук, побожиться. Хоть руку отдам на отсечение, чтоб на ней жениться.

— Приглянулась она тебе?

— Могу побожиться, — ответил Плюто. — Ну как пить дать.

Тук-тук стал думать, было приятно думать, что в такие юные годы его младшая дочь обратила на себя внимание мужчины с серьезными намерениями.

— Руку отсекать, Плюто, оно ни к чему. А давай-ка женись на ней, раз она по тебе. Только, слушай, позволь ей пожить маленько тут после свадьбы и помочь нам с рытьем, а ты б наведывался и тоже помогал бы. Чем больше народу нам пособлять будет, тем скорее, Плюто, мы к жиле подберемся. Ясно ж, ты не прочь будешь покопать, раз тоже становишься членом семьи.

— Я копать не мастер, — сказал Плюто. — Ну как пить дать.

— Ладно, оставим пока этот разговор. Успеем все обсудить, когда поженитесь.

Плюто, почувствовав, как кровь прилила к щекам, вытащил носовой платок и долго отирал лицо.

— Одна есть загвоздка…

— Это какая?

— Манюня Джил сказала, что я ей не подхожу с таким толстым животом. А я с ним ничего поделать не могу.

— Какого черта в стуле совать в дело твой живот? — заметил Тук-тук. — На Манюню Джил дурь нашла, Плюто. Ты ее не слушай. Давай-ка женись на ней и не беспокойся. Она придет в порядок, если ты ее куда прокатишь. А дурь на Манюню Джил находит ни с того ни с сего.

— И еще одно…

— Это что же?

— Про это я б и не хотел поминать.

— А ну-ка выкладывай, Плюто, как скажешь, так и сделаем, чтоб раз навсегда тебе успокоиться.

— Поговаривают, иной раз она невесть что вытворяет.

— К примеру?

— Ну, поговаривают, она мужикам проходу не дает, со всяким заигрывает.

— Значит, Плюто, идут разговоры о моей дочери?

— Да, о Манюне Джил.

— Что же это за разговоры?

— Ничего особенного, вот только что мужикам проходу не дает, со всяким заигрывает.

— Ублажил ты меня такими вестями. Манюня Джил для семьи-то всей нашей — малышка, а вот и гулять взялась. Как тут не порадоваться.

— Пусть-ка бросает это, раз я собрался на ней жениться.

— Пустяки, Плюто, — сказал Тук-тук. — Нечего пугаться. И нечего внимание обращать. Она, само собой, беззаботная, но зла на уме — ни-ни. Просто ну так устроена. Ей с того беды нету, да и тебе ж без ущербу. По-моему, бабы сплошь такие, а кто больше, кто меньше — уж это по наклонности. Даже если Манюня Джил пристает к мужикам, так не от дурных мыслей. Как и положено миленькой девочке, Манюня Джил всем по сердцу и сама это чувствует. Если ты ее, Плюто, удовлетворишь да ублажишь, она всех прочих отставит. А ведет она себя так, потому что взялась гулять и не нашлось парня, чтоб ее приструнить. Вот ты мужик подходящий, чтоб ее удовлетворить. По глазам, Плюто, вижу. Так что успокойся.

— Жаль, не может бог, когда создает женщину вроде Манюни Джил, вовремя остановиться и далеко не заходить. Ведь с ней-то что получилось: не понял Он, когда она у него отлично уж вышла. Все старался да старался — а теперь гляньте на нее! Вешается направо и налево, и все такое прочее, едва ли мне когда удастся спокойно уснуть после свадьбы.

— Что ж, может, богова тут вина, Плюто, что вовремя не остановился, но опять же с не с одной Манюней Джил эдак у него вышло. Я на своем веку подобных видал кучу. И далеко ходить не надо, чтоб примеры сыскать. Да возьми ты Бакову жену. Поверь, Плюто, я понять не могу, для чего такие красотки, как Гризельда.

— Вы так считаете, а мне вот, Тук-тук, это не с руки. Видывал я баб чем-то вроде нее, но чтоб с такой дурью, так нет. Когда я стану шерифом, не соглашусь, чтоб она разгуливала, как по-нынешнему. Это ж моему политическому положению повредит. Нельзя ж о нем забывать.

— Тебя, Плюто, покамест не избрали.

— Еще нет, но все складывается в мою пользу. У меня полно друзей по всему округу, и все они для меня день и ночь стараются. Коли никто не всунется и подтасовки снова не устроит, я спроста пройду на должность.

— Ты им только скажи, чтоб сюда не заявлялись. Я тебе свой голос вручаю и все тутошние голоса, так и знай, а твои друзья пускай сюда на ферму и не показываются со всеми руку пожимать. Пойми, кабы один кандидат, а то ж их сотня объявилась в это лето. Я ни единому руки не подал и ребятам, и Манюне Джил, и Гризельде запретил. Чай, догадываешься, Плюто, отчего мне тут этих кандидатов не надо. Кое-кто из них вовсю почесон разносит, а он как привяжется, так лет на десять. Я не говорю, будто у тебя почесон, но чуть не у всякого кандидата он есть. Так что в эту осень и зиму многие в округе заболеют, даже опасно станет в городе появляться.

— Если бы не трудные времена, не развелось бы столько кандидатов на так мало мест. А в трудные времена кандидатов наружу вылазит, словно с собаки блох от щелока.

Тем временем Бак и Шо, выкатив машину из гаража во двор, в двух шагах от дома принялись накачивать шины. Гризельда, жена Бака, поддерживала беседу, стоя в тени крыльца. Манюни Джил не было видно.

— Мне надо трогаться, — сказал Плюто. — Делов сегодня! Я ж должен навестить всех избирателей отсюда и до шоссе, и все это до вечера. Мне пора.

Плюто сидел, откинувшись к стволу дуба и поджидая, когда хватит духу подняться. В тени было так приятно, в поле же, где тени не было, солнце пекло по-прежнему. Даже сорная трава слегка стала поникать от нещадной жары.

— А где нам, Плюто, искать того альбиноса, про которого ты тут поминал?

— Значит, вы, народ, доезжаете до Кларковой мельницы и берете вправо, по проселку вдоль сухого ручья. В миле от заворота приятель и видел его — у опушки, на краю болота, сухостой валил, так приятель говорит. Тормозите и приглядывайтесь. Где-то он там, потому за это время деться ему было некуда. Кабы не дела, я б, народ, с вами поехал да хоть сколько подсобил бы. Однако ж за шерифское место гонка ярится день ото дня, только поспевай голоса добывать. А вдруг не выберут, так и не знаю, как быть-то тогда…

— Авось мы его в два счета сыщем, — сказал Тук-тук. — Я ребят пошлю, пускай порыщут, а я буду от них знака поджидать. В самый раз будет прихватить гужей и повязать его, как только попадется. Чего доброго, закобенится, когда станешь его с собой звать. Но уж мы его добудем, коли он в наших краях. Это ж с каких пор нам его не хватает! Черномазые-то говорят: если человек сплошь белый, так он жилу укажет, а они-то знают, что говорят, — копают ведь больше нашего, а мы с ребятами тоже роем от зари до зари, большей частью. Не взбреди тут Шо пошабашить и в город податься, мы б продолжали себе рыть эту самую яму.

Плюто набрался было решимости подняться, но опыт не удался. Пришлось снова сесть и, тяжело дыша, отдохнуть еще немножко.

— Вы уж, Тук-тук, помягче с альбиносом, — стал советовать Плюто. — Не знаю, как вы его заполучить хотите, и не знаю потому, что присоветовать, но только не вздумайте из ружья в него стрельнуть. Пораните его — закон нарушите, и я б, народ, на вашем месте поостерегся и не подранивал его больше, чем я смогу прикрыть. Уж до того он вам тут потребен — последнее дело под суд угодить, когда вот-вот своего добьетесь. Уж вы с ним полегонечку, чтоб ни ран, ни рубцов не осталось, а то еще заявит…

— Целехонек будет, — пообещал Тук-тук. — Я нежный буду с ним, как с новорожденным малышкой. Слишком мне альбинос требуется, чтоб стал я с ним грубить.

— Мне надо трогаться, — сказал Плюто, по-прежнему недвижим.

— А не жарко? — кивнул Тук-тук на иссушенную зноем землю.

При этом напоминании Плюто кинуло в жар. Он зажмурился, но прохладней оттого не стало.

— Слишком жарко, чтоб сегодня по избирателям ходить, — сказал он. — Ну как пить дать.

Посидели еще, наблюдая за Баком и Шо, возившимися с тяжелым автомобилем во дворе около дома, и Гризельдой, сидевшей на ступеньках крыльца. Манюни Джил все еще не было видно.

— Нам помощников только подавай, как альбиноса повяжем и сюда доставим, — сказал Тук-тук. — Думаю Манюню Джил и Гризельду тоже к рытью приставить. Была б тут Розамунда, вот бы кто помог. А ты как, не вырвешься ли к нам на денек-другой тоже покопать, а, Плюто? Слов нет, как буду тебе благодарен, сколько ты там ни нароешь.

— Мне, Тук-тук, с выборами вертеться надо, — покачал головой Плюто. — Другие-то кандидаты на шерифа, те день и ночь из кожи вон лезут. С избирателей глаз спускать нельзя ни на миг, публика-то ненадежная. Наобещает тебе свой голос, а не успеешь отвернуться — уже и другому обещает, только тот заявится. Эти выборы мне никак нельзя прохлопать. Обскачут меня, так жить не на что будет. Разве ж можно такую работу упустить, когда жить вовсе не на что.

— А сколько их, Плюто, с тобой тягается?

— На шерифа?

— Вот именно.

— На сегодняшнее утро набралось их одиннадцать, а к вечеру пара-тройка, глядишь, добавится. Настоящих-то кандидатов немного, потому как все мастера собирать голоса на них работают, надеются в помощники шерифа попасть. Похоже, к кому ни приди голос его просить, так избиратель тот скорей всего сам на какое-никакое место метит. Ежели к осени эти трудные времена не отпустят, кандидатов на должности в округе столько станет, что обыкновенных избирателей и не сыщешь.

Плюто отчасти усомнился, стоило ли ему покидать тенистые городские улицы, чтоб мотаться по фермам и жариться на солнце. Хотелось бы свидеться с Манюней Джил, но раз застать ее не удается, то не вернуться ли в город, а к избирателям по пути и не заглядывать.

— Урвать бы тебе, Плюто, часок, приехать через денек-другой да с нами вместе лопатой помахать. Вот бы и помощь. А копаючи, ты не забывай — у нас тут голоса три или даже четыре. Голоса ж тебе нынче позарез.

— Постараюсь выбраться к вам днями, тогда постараюсь и порыть маленько, ежели яма не очень глубокая будет. Не хочется лезть туда, откуда мне потом не выбраться. Альбиноса добудете, уж вам и не придется так надрываться. Притащите его, Тук-тук, и все заботы долой, останется прямо к жиле прорыться.

— Вот бы здорово, — сказал Тук-тук. — Пятнадцать лет рою, пора бы и порадоваться хоть малость.

— Альбинос жилу укажет, — сказал Плюто. — Ну как пить дать.

— Ребята в дорогу готовы, — подымаясь, проговорил Тук-тук. — Уж вечером мы непременно там будем. Я этого сплошь белого еще до зорьки повяжу.

Тук-тук зашагал по тропинке к дому, где уже поджидали сыновья. Он не оглядывался, чтоб проверить, поднялся ли на ноги Плюто, потому что сам очень торопился. А Плюто поднялся медленно и пошел тою же тропинкой, что и Тук-тук, промеж глубоких ям и высоких куч земли, к дороге, к своей машине, которую оставил там, напротив здешнего дома, двумя часами ранее. Он еще надеялся до своего отъезда повстречать Манюню Джил, но ее не было видно.

Когда Тук-тук с Плюто подходили к дому, ребята уже отдыхали. Шины были надуты на славу, и радиатор залит по самую пробку. Вроде бы все готово для поездки. Дожидаясь, пока отец соберется тронуться в путь, Шо, свертывая самокрутку, присел на подножку автомобиля, а Бак на крыльцо подле жены. Он обнял ее, а Гризельда стала ерошить ему шевелюру.

— Идет-таки, — сказала Гризельда, — но чтоб готов был в дорогу, непохоже.

— Ребята, — произнес Тук-тук, усаживаясь на колоду передохнуть, — пора подыматься — и за дело. Надо этого сплошь белого еще до завтрашней зорьки повязать. Ежели только он в наших краях, то как раз поспеем, а может, и того раньше захватим.

— А потом, пап, как доставите его, так стеречь придется? — спросила Гризельда. — Не ровен час черномазые захотят его умыкнуть, коль прослышат, что у нас колдун завелся.

— Придержи язык, Гризельда, — сердито ответил Тук-тук. — Тебе ли не знать, что я против суеверий, колдовства и всего такого прочего. Мы к делу подходим по-научному, колдовства я близко не подпущу. Чтоб на жилу напасть, научный нужен человек. Сколько черномазые ни треплются про колдунов, а сами не слыхать чтоб самородков нарыли. И не нароют. А у меня с самого начала дело поставлено по-научному. И придержи язык, Гризельда.

— А откуда-то черномазые берут самородки, — сказал Бак. — Я не раз видал; из здешней ведь земли выкапывают. Они б, узнавши, что альбинос в округе объявился где поблизости, его бы заполучили, отловили б, да страх их разбирает за ним гоняться.

Тук-тук отвернулся, уставши спорить. Все уже решив наперед, он, переутомившись за целый день работы в глубокой яме, не имел сил внушать свою точку зрения. Потому и глядел в сторону.

День шел к концу, но солнце будто и не покидало зенит, жара по-прежнему пронизывала все окрест.

— Не взыщите, народ, что я этак с места в карьер срываюсь, — сказал Плюто, посиживая в тени на крыльце. — Целая ж урна голосов отсюда и до шоссе, и мне их до вечера все перебрать надо. Что проку откладывать? Оттого и ношусь по самой жаре.

Шо и Бак посмотрели на Плюто, переглянулись с Гризельдой и расхохотались. Плюто и внимания не обратил бы, если б они не смеялись так долго.

— С чего это вы смеетесь, Бак? — спросил он, оглядывая двор и напоследок свой расплывшийся живот.

Гризельду снова разобрал смех при виде того, как он уставился на самого себя.

Бак подтолкнул ее локтем, чтоб ответила Плюто.

— Мистер Свинт, — сказала она, — похоже, придется вам погодить до завтра перебирать голоса. Манюня Джил с час как укатила и до сих пор не возвращается. Она вашей машиной поехала.

Плюто встряхнулся, как пес с дождя. Он чуть было не встал, но подняться со ступенек ему не удалось. Он посмотрел туда, где в начале дня ставил свою машину, и не обнаружил ее там. Ее вообще не было видно.

Тук-тук стал прислушиваться, о чем идет разговор.

Плюто дали предостаточно времени высказаться, но он не издал ни единого членораздельного звука. Он просто не знал, что в таких случаях говорить и делать. Поэтому не шевельнулся и промолчал.

— Мистер Свинт, — повторила Гризельда, — Манюня Джил уехала на вашем автомобиле.

— Все прахом, — едва выговорил он. — Ну как пить дать.

— Нечего обращать внимание на Манюню Джил, — утешал его Тук-тук. — На Манюню Джил несусветная порой дурь находит, причем ни с того ни с сего.

Плюто поник на ступеньки, расплывшись телом по доскам. Отправил в рот еще ломоть от желтого брикета, поскольку ничего другого ему не оставалось.

— Нам бы, пап, выезжать, — сказал Шо. — День-то проходит.

— Ты ж часа два назад работу бросил, чтоб в город трогаться. Собирался удачи в игорной попытать, а?

— Ни в какую игорную я не собираюсь. Сегодня я больше хочу на болото.

— Ну если не в игорную за удачей, так небось за девкой увязаться?

Шо молча удалился. Когда Тук-тук его вышучивал, оставалось только удалиться. Не умея объяснить отцу некоторые вещи, он давно избрал этот ход — не мешать, пусть высказывается.

— Пора ехать, — сказал Бак.

— В самый раз, — сказал Тук-тук и пошел в сарай.

Вскорости он вернулся с перекинутыми через руку гужами, швырнул их на заднее сиденье машины и снова сел на колоду.

— Ребята, — сказал он, — мне вот что в голову пришло. Надо послать за Розамундой и Уиллом, чтоб сюда ехали. Нам в рытье помощь нужна, раз будет у нас альбинос и где жила укажет, а им там делать нечего. Фабрика в Скотсвилле снова закрылась, так что Уилл сидит без дела. Пущай приезжает и нам поможет. Розамунда и Гризельда помощницы что надо, да и Манюня Джил, пожалуй, тоже. Учтите, я притом не заставлю девочек работать наравне с нами. Они только в помощь. Пусть еду нам готовят и воду носят, и так далее. Гризельда, да и Розамунда не откажутся пособить, но вот за Манюню Джил не поручусь. Попробую ее уговорить, чтоб занялась чем в ямах, при нас. Не по мне ставить женский пол на мужскую работу, но уж я и так и сяк к ней подойду, лишь бы захотела на помощь нам прийти.

— Еще поглядим, как ты Уилла Томсона заставишь копать, — вскинув голову, сказал отцу Шо. — До самой Атланты нету белого ленивей Уилла Томсона. Ни разу не видел его за работой, здесь по крайней мере. Не знаю, чем он там на хлопковой фабрике занимается, когда она не стоит, но, видать, ерундой какой-нибудь. Уилл Томсон много не нароет, даже если в яму полезет и лопату возьмет.

— Гляжу я, ребята, не так вам Уилл по душе, как мне. Он трудяга ничуть не хуже других. А рыть на нас ямы не желает по той причине, что тут не чувствует себя дома. Уилл фабричный, на ферме возиться не приучен. Но в нынешнем разе, пожалуй, покопает. Не хуже других, коли захочет. А схватит он нынче золотую лихорадку, так без оглядки рыть примется. Наперед никогда не скажешь, что эта лихорадка с человеком сделает; скажем, проснешься ты утречком, во двор выйдешь, глядь — а он копает как оглашенный. Не встречал я, чтоб мужик или баба да в землю не врылись, коли напала золотая лихорадка. Засядет в голове, что еще раз махнешь киркой и вывернешь жменю желтеньких самородочков, так — будь здоров! — роешь, роешь, роешь. Потому и хочу я, не откладывая, послать за Розамундой и Уиллом. Нам любая помощь кстати. Ну как жила тянется на глубине футов в тридцать, да в таком месте, к которому мы и не приступались.

— А ну как она окажется на боговой делянке, — сказал Бак. — Что тогда поделаешь? Станем разве самородки отрывать, коль все они уплывут к проповеднику и к церкви? Я-то не стану. Сколько золота ни найду, все себе в карман, мою долю по крайней мере. Не дам ее в церковь проповеднику.

— Надо б эту делянку отменить, пока не пророем и в точности не узнаем, — предложил Шо. — На кой она богу, тем более что мы собрались на ней жилу открывать. Я не сбесился, чтоб самородки добывать и проповеднику преподносить. Перелопатим-ка пока эту землю да узнаем, что в ней есть.

— Ладно, ребята, — согласился Тук-тук, — я ее опять на другое место переведу, но не собираюсь насовсем отменять богову делянку. Раз она Его, так не отберешь ведь через двадцать семь лет. Несправедливо получится. Но ничего дурного — передвинуть ее чуток, коль нужда случится. То будет безбожный позор — наткнуться тут на жилу, хуже некуда, вот я делянку и передвину, чтоб нам спокойно было.

— Отчего бы не сюда, пап, где дом и сарай? — предложила Гризельда. — Под домом ничего нет, да и рыть под ним не станете.

— Как-то, Гризельда, мне это в голову не приходило, — ответил Тук-тук, — но целиком согласен. Ага, передвину сюда. Ох и хорошо-то из головы это выкинуть.

Плюто повернул голову, посмотрел на Тук-тука и спросил:

— Так ведь вы еще не перенесли ее?

— Еще не перенес? Почему же, сидим мы теперь именно на боговой делянке. Я оттудова ее перенес прямо сюда.

— Я таких скорых на дело людей не встречал, — покачав головой, сказал Плюто. — Ну как пить дать.

Бак и Гризельда ушли за угол дома. Шо собрался было последовать за ними, но передумал и взялся сворачивать самокрутку. Он был готов в дорогу и не желал откладывать отъезд. Но знал при этом, что Тук-тук не стронется с места, пока торчать на месте ему не надоест.

Плюто сидел на ступеньках, думая о Манюне Джил и гадая, где же она есть. Все связанное с нею было столь же неопределенно, как и его шансы пройти в шерифы этой осенью. Мысль о приближающихся выборах расшевелила Плюто. Он подумал было встать, но так и остался на ступеньках, не в силах тащиться пешком по этой жаре и уговаривать избирателей.

Бак и Гризельда вернулись с двумя большими арбузами, солонкой и большим ножом. Завидя арбузы, Плюто забыл свои треволнения и сел прямо. Тук-тук тоже распрямился, а когда Бак с Гризельдой положили арбузы на крыльцо, подошел и разрезал каждый на четыре части..

Гризельда отнесла Плюто его порцию, он уж и не знал, как благодарить ее за предупредительность. Ведь ему не пришлось подыматься за своим ломтем арбуза, раз что Гризельда на ногах. А не поднеси она, то еще неизвестно, сумел бы он встать. Гризельда, присев на корточки, стала глядеть, как он погрузил лицо в прохладную мякоть. Арбузы два дня студились на дне колодца и были просто ледяные.

— Мистер Свинт, — сказала ему Гризельда, — у вас глазки как арбузные семечки.

Все засмеялись. Плюто было нечего возразить.

— Ох, Гризельда, — выговорил он, — опять вы надо мной насмехаетесь.

— А как тут смолчать, мистер Свинт? Глазки у вас такие маленькие, а лицо такое красное, точь-в-точь будто кусок арбуза, а из него семечки выглядывают.

Тук-тук рассмеялся пуще прежнего.

— Делу время, потехе час, — сказал он, сплевывая семечки, — а сейчас время делу. Встаем, ребята, и за труды. На сегодня насиделись в тенечке, пора в дорогу. Этого самого альбиноса я еще до зорьки завтрашней повяжу.

Шо в это время заметил, как кто-то вышел из-за сарая и приближается к ним, и тут же узнал Черного Сэма. Когда этот цветной издольщик стал входить во двор, Шо двинулся навстречу.

— Мистер Шо, — сняв шляпу, сказал Черный Сэм, — уж так уж я хочу на одно словечко вашего папу, уж очень нужно.

— Зачем он тебе нужен? Я ведь передал, что он про кормежку говорит.

— Слыхать-то я слыхал, мистер Шо, но кушать все одно хочется. Мне бы папу вашего нужно, сэр, ну пожалуйста, босс.

Выглянув за угол дома, Шо позвал Тук-тука.

— Мистер Тук-тук, ни крошки у меня не осталось, цельный день нынче нечего в рот положить. Женка извелась моя, уж до того ей кушать охота.

— Какого черта в стуле заявился ты, Черный Сэм, и покою мне не даешь? — вскричал Тук-тук. — Будто тебе не передали — получишь что, когда у меня руки до этого дойдут. И нечего в дом сюда являться и беспокоить меня. Иди-ка к себе и тут не надоедай. Мне этим вечером одного сплошь белого вязать, про то вся моя забота. Этот сплошь белый станет помогать мне на жилу выйти.

— Ужли вы за колдуна, мистер Тук-тук? — испуганно проговорил Черный Сэм. — Мистер Тук-тук, сэр, белый вы человек, уж не привозите колдуна. Мистер, сэр, босс, умоляю, — коли колдуна увижу, из меня ж дух вон.

— Живо заткнись, — отвечал Тук-тук. — Не мешайся. Шагай-ка домой и брось тут околачиваться, когда я занят.

Цветной попятился. Забыл на время, что голоден. Не мог продохнуть при мысли, что встретится с альбиносом.

— Да постой-ка, — добавил Тук-тук, — ежели ты забьешь мула и съешь его, пока я буду в отъезде, то, как ворочусь, заставлю тебя расплатиться, причем не деньгами, все одно у тебя ни гроша.

— Нет, нет, сэр, я ничего такого, мистер Тук-тук, не сделаю. Не съем я вашего мула, босс. И в мыслях не было. Но прошу, сэр, белый командир, уж не привозите вы сюда колдуна.

Черный Сэм еще попятился от Тук-тука, до невероятия выпучив глаза, побелевшие до крайности.

Когда Тук-тук отвернулся и ушел к крыльцу, Шо заговорил с цветным.

— Как уедем, — сказал он, — подойдешь к черному ходу, мисс Гризельда вынесет тебе чего из кухни. Дяде Феликсу скажи, пускай тоже приходит, и ему перепадет.

Черный Сэм принялся благодарить, но из того, что сказал Шо, ни слова не усвоил, а повернулся и побежал в сторону сарая, тихо стеная.

Бак в нетерпении вышагивал взад-вперед меж крыльцом и машиной.

— Давай, па, поедем, — сказал он наконец. — Всю ж ночь прошастаем по болоту, коли с выездом задержимся. А как стемнеет, на болотах несладко.

— Вы, кажется, хотели послать за Розамундой и Уиллом, — обращаясь к свекру, вмешалась в разговор Гризельда. — Лучше б написали им письмо и в городе бросили, как проезжать будете.

— Стану я с почтой связываться, — возразил Тук-тук. — Эдак письмо невесть сколько проходит. Слово мое твердо, пошлю за ними. Чай, Манюня Джил сумеет добраться в Скотсвилл и сюда их доставить. Пускай-ка сядет в автобус, который до Огасты, к вечеру и будет на месте. А завтра поутру все трое опять же могут сесть в автобус и поспеют сюда в самый раз, чтоб приняться за рытье с часов двух, прямо после обеда.

— Но Манюни-то Джил нету, — заметил Бак. — И откуда знать, когда она воротится. Ее дожидаться, так на болото не попадем.

— Она воротится с минуты на минуту, — убежденно произнес Тук-тук. — Дождемся ее и подвезем до Мариона. А приедем туда, ее на автобусной станции высадим, да и двинем на болото за альбиносом. Так и поступим. Манюня Джил сей момент дома будет. Кой смысл уезжать, коли она на подходе.

Бак недовольно пожал плечами и стал вышагивать по-прежнему. Ведь уже два часа кошке под хвост, и от задержки проку никакого.

— Я бы… — заговорил Плюто и смешался.

— Что ты бы? — спросил Тук-тук.

— Ну, я хотел сказать…

— Что сказать? Не тяни, Плюто, выкладывай. Тут все свои.

— Если она согласится, я тогда…

— Какого черта в стуле ты, Плюто, тянешь? — рассердился Тук-тук. — Собрался что-то сказать, а сам только краснеешь да краснеешь, можно подумать — сказать боишься и не сказать боишься. Не тяни, говори мне, что задумал.

— Я хотел сказать, что с удовольствием отвезу вечерком Манюню Джил в Хорс Крик Вэли, коль прежде она пригонит назад мою машину. То есть я с удовольствием, ежели только она согласится.

— Во, это по-добрососедски, Плюто, — восторженно отозвался Тук-тук. — Теперь-то можешь спокойно на наши голоса рассчитывать. Кроме всего прочего, и деньги сберегутся, если ты свозишь ее. Я распоряжусь, чтоб ехала с тобой. Что значит — ежели она согласится? Я ей, Плюто, прикажу, и все. Большое спасибо, что предложил.

— По-вашему, она согласится ехать со мной, ну, позволит мне везти ее своей машиной, коли прежде она ее назад пригонит?

— Само собой, раз я распоряжусь; да она обрадуется, что ты взялся ее прокатить, — убежденно произнес Тук-тук и сплюнул себе под ноги. — И не смей подумать, Плюто, будто у меня над собственными детьми власти нету. Раз прикажу, она как миленькая поедет, ни полслова поперек не скажет.

— Раз Плюто повезет ее, давай, пап, отправимся на болото, — сказал Бак. — Время-то уходит. Надо б к полуночи обернуться, так я скажу.

— Ребята, — произнес Тук-тук, — меня гордость разбирает, когда слышу от вас, как вы рветесь приняться за дело. Едем немедленно. А ты, Плюто, значит, везешь Манюню Джил в Скотсвилл и оставляешь ее у Розамунды и Уилла. Вот уж молодец. Нет слов, как я тебе обязан.

Тук-тук взбежал на крыльцо и, не сбавляя скорости, вернулся во двор. Он чуть не забыл, как только что волновался, предвкушая поимку альбиноса.

— Как явится Манюня Джил, ты, Гризельда, накажи ей ехать в Хорс Крик Вэли и завтра с утра везти сюда Розамунду с Уиллом. Пускай растолкует, зачем они нам, ты ей подскажи, как им все изложить. Мол, нужны подсоблять с рытьем. Манюне Джил скажешь, что мы с ребятами подались на болото за сплошь белым человеком и не сегодня-завтра жилу отыщем. Точно за день не поручусь, но вот-вот. Я тебе и ей самые роскошные платья куплю, какие только у мануфактурщиков в городе найдутся. И Розамунде куплю, как до жилы дойдем. Пусть знают Розамунда и Уилл, что их помощь нужна нам позарез, и чтоб завтра здесь были. Мы завтра сразу после обеда начинаем — рыть, рыть и рыть.

Тут-тук, пошарив в кармане, медленно вытащил двадцатипятицентовик и протянул Гризельде.

— Бери и купи себе какую-никакую безделку, когда в город попадешь, — стал он совать ей монету. — Такая ты у нас раскрасавица — заслужила деньгу побольше этой, но на жилу-то мы еще не напали.

— Пап, поехали, — сказал Шо.

Бак забрался в большой семиместный легковой автомобиль и завел мотор, в то время как Тук-тук давал Гризельде последние наставления для Манюни Джил. Стоило Баку решить, что вот сейчас отец поместит себя в автомобиль, как тот обошел машину и устремился в сарай. Вскорости, правда, прибежал назад, принес еще гужей и добавил их к уже лежавшим на заднем сиденье.

Минут пять Тук-тук глядел на сидевшего на ступеньках Плюто, моргал, словно пытался вспомнить нечто, о чем хотел сказать тому перед своим отъездом. Не в силах припомнить, пошел к машине и уселся вместе с Баком и Шо. Бак дал газ, облако черного дыма рванулось из выхлопной трубы. Тут-тук обернулся и помахал на прощанье Гризельде и Плюто.

— Чтоб не забыла втолковать Манюне Джил, что я велел, — прокричал он. — И чтоб завтра утром без всяких была она непременно тут.

Шо перегнулся над отцом, чтоб захлопнуть дверцу, которую Тук-тук от волнения и не подумал закрыть. С воем и вонью машина рванулась со двора и устремилась к шоссе. Вмиг ее не стало видно.

— Эх, нашли бы они альбиноса. А не найдут, Тук-тук начнет ругаться, что я наврал. Богом клянусь, приятель говорил — видел он там альбиноса. Я не вру. Приятель говорил, что видел того у опушки на краю болота — сухостой валил, а сам как есть настоящий. А вот коль Тук-тук не разыщет его и сюда не доставит, так свой голос у меня отберет. А уж это будет хуже некуда, — сказал Плюто. — Ну как пить дать.

Не так давно в послеполуденный час по красноватой грунтовой дороге, пересекающей долину Иден, в разбитой старой машине катили два человека на такой скорости, что каждому встречному было понятно — едут они по делу. Определить марку машины не представлялось возможным — ни фирменного знака, ни какой бы то ни было иной приметы, выдававшей ее происхождение, не наблюдалось, зато было много таких, благодаря которым она запечатлевалась в памяти: облезлая табличка с номером, прошлогодним и уже на пять месяцев просроченным, болталась сзади прикрученная обрывком проволоки; такой же проволокой (и не какой-нибудь старой алюминиевой, а блестящей медной проволокой) была ловко примотана крышка багажника и намертво заделаны обе дверцы. При помощи замызганной бечевки и бельевой веревки скреплялись вместе и некоторые другие насущно важные части автомобиля — например, капот и левое переднее крыло — единственное сохранившееся. Хотя отдельные части там и сям поскрипывали и одинокое крыло отчаянно дребезжало, все они в дружном взаимодействии двигались вперед, включая пассажиров, утвердительно кивавших несущемуся навстречу кустарнику. Кивки их были серьезны, сдержанны — одновременно простодушны и себе на уме. Что-то было в этих людях общее, словно первоначально их лица были совершенно одинаковы и лишь позднее мазок кистью тут, удар деревянным молотком там превратили их в Иеронима и Тягучку.

Иерониму, который сидел за рулем, было года тридцать четыре. Это был высокий, широкогрудый человек с неровно подстриженной темной бородой и сытыми губами, плотно сжатыми, словно он обладал секретом, которым не поделится ни с кем, даже с Тягучкой. Лоб его был не тронут ни морщинами, ни мыслью. Свалявшиеся волосы придавали ему сходство с каким-то крупным млекопитающим — большинству людей приходил на ум буйвол, даже тем, кто в жизни буйвола не встречал, только видел на картинке. Но взгляд у него был ясный, цепкий и в достаточной мере осмысленный, особенно когда кто-нибудь разговаривал с ним. В прошлом Иероним переходил из класса в класс, не закончив лишь седьмого, последнего, просто поглядывая учителю в глаза таким вот взглядом и впопад покачивая головой, вроде как сейчас. Впереди показался старый деревянный мост, и Иероним кивнул, будто так и знал, что сейчас они этот мост увидят.

У Тягучки при виде моста дернулся кадык; Тягучке было всего двадцать, и он никогда еще не бывал так далеко от дома, если не считать дорогу в армию и обратно (по его словам, он решил, что армия не для него, хоть по приезде его и накормили ужином, — очень уж там много околачивается черномазых). У него было миловидное, пухлое личико херувима, изгнанного из родной стихии и потому сбитого с толку и затаившего на всю жизнь обиду. Выгоревшие на солнце волосы свисали на шею длинными жиденькими прядями, и лишь вихры на макушке, отросшие дюйма на два с тех пор, как мать последний раз остригла его под горшок, топорщились в разные стороны, придавая ему взъерошенный и довольно-таки карикатурный вид. У него были светлые — вернее всего, голубоватые — глаза и шелковистые брови, собственно, единая бровь, плавно тянущаяся через переносицу. Щеки кругленькие, усеянные веснушками, губы влажные и всегда приоткрытые (во сне он вечно пускал слюни на подушку). Несмотря на сорокаградусную жару, он, как и его двоюродный брат Иероним, был одет в костюм и пеструю рубашку с открытым воротом. Костюм Тягучке был велик — чей-то обносок, который он дотрепывал, не успев дорасти до него. Иеронимов костюм, гладко-черный, лоснился и попахивал затхлостью. С самой той минуты, как Иероним появился в этом костюме, Тягучка поглядывал на него искоса, будто не был уверен, точно ли это его брат Иероним или, может, Иероним, да не тот.

Они с грохотом въехали на мост. «Гы!» — хохотнул Иероним без большого, впрочем, подъема, после того, как доски прогромыхали, прыгая у них за спиной, и старые, проржавевшие перила подскочили вверх, будто в удивлении. Под мостом не было ничего — лишь пересохшая, растрескавшаяся земля да чахлая трава, — и оба посмотрели вниз с искаженными страхом лицами. Потом Иероним сказал: «Пронесло! Пронесло», — и они снова оказались в безопасности.

«Господь уберег», — заметил Тягучка, до того напуганный мостом, что забыл, как издевается обычно Иероним над замечаниями подобного рода. Но Иероним будто и не заметил. «Господь нас ради нашего обета бережет», — пробормотал Тягучка с таким расчетом, чтобы Иероним мог расслышать, а мог бы и нет — это уж как ему заблагорассудится. В голове у него непрестанно стучала фраза, норовя навернуться на язык, стоит только раскрыть рот: «Сперва выполнить обет. Сперва обет!» И если бы явился сам дьявол и повел Тягучку в пустыню, или на гору, или на пирамиду, или куда там еще, и стал бы соблазнять его нарушить обет, данный дяде Саймону, Тянучка крикнул бы ему: «Нет!» «Нет!» — крикнул бы он самому дьяволу.

Словно в насмешку над Тягучкиными мыслями, Иероним наморщил нос и потер его рукой. «Господи Исусе, — сказал он, — нос что-то чешется у меня, парень, к выпивке, что ли?»

Тягучка покраснел. «Помолчал бы про свои выпивки», — огрызнулся он, будто вовсе и не боялся Иеронима. Неужели решение выполнить во что бы то ни стало обет начало на нем сказываться? Он с гордостью отметил удивление Иеронима. «Я лично ни с кем выпивать не собираюсь», — прибавил Тягучка назидательно.

Впервые он почувствовал, что с ним что-то не так, когда его, старого Ривира, вдруг заволокло чем-то вроде плотного белого облака, словно бы оно было продолжением сна и не давало проснуться. И снова в эту ночь ему снилось его прошлое, и сон был разорванным, путаным, будто в мозгу разбросали кусочки головоломки.

Сначала ему приснилась та зима, когда умерла жена, — не сама по себе смерть жены, а просто как все было в доме, когда она умирала, сестры ее у изголовья, их чужое непрекращающееся перешептывание за едой, и еще ему снилось давным-давно прошедшее детство и учитель в старой школе у дороги. Эти воспоминания приходили плоскими, как фотографии, которые он рассматривал как бы издалека, в то время как вблизи перед собой он видел свою землю, и дорогу, и огромные, как джунгли, сельские просторы. То был не дневной, а какой-то иной мир, и сначала ему подумалось, что такой, может, была эта земля до вступления на нее человека. Он не раз задумывался над этим — дед его был одним из первых здешних поселенцев, — и Ривир, хотя и плохо помнил старика, испытывал к нему чувство какого-то особого родства. А потом в своем сне он увидел, что кругом оказывается полно людей; мужчины, работающие в поле, дети, плетущиеся в школу, и со всех сторон на них беспощадно напирали лес и сорная трава, полчища бурьяна давили на них. Он вспомнил, как ясно всплыла мысль: шестьдесят восемь лет боролся я с этой травой. Затем эта неприятная картина сменилась нежной белой дымкой, и ему почудилось, что он выходит из нее, как из воды: выходит, выгребает к воздуху, к жизни, еще раз перехитрив смерть хоть на один день. Перед самым пробуждением он почувствовал: что-то произошло, толи в доме, то ли за дверью. И потом, на ощупь пробираясь в темноте — до рассвета еще было полчаса, — он услышал, как скулит собака, и его пальцы обожгло холодом от пуговиц рубашки. Это была Нелл, он слышал, как она скулит под навесом и скребется за сетчатой дверью. Когда он открыл дверь, собака, дрожа, переползла навстречу ему через порог. «Что это с собакой? Ты что, замерзла?» — засмеялся он, но тут же умолк. Он наклонился и понял, почему она скулит: уши собаки были изрезаны с педантичной жестокостью, и на них коростой запеклась кровь. Ривир, сам дрожа, прижал к себе дрожащую собаку, заглянул за сетчатую дверь и посмотрел дальше, туда, где вставала трава, затуманенная росой, где смутными очертаниями построек в наступающем рассвете начинала вырисовываться его земля.

Все это было вчера. А сейчас Ривир стоял возле дома под навесом и в растерянности глядел на свой сарай. Почему-то вид медленно вздымавшегося из-за сарая белого дыма и воспоминание об изуродованных ушах собаки переплелись у него в мозгу: он видел и то и другое вместе, одновременно и осознав что-то, и вместе с тем не доверяя себе.

Сначала ему казалось, что горит сарай, но, добежав до колонки, он увидел, что дымится лишь трава за сараем. Издалека с холодных гор пришедший северо-западный ветер легонько раздувал язычки пламени. Узкие змейки огня порой замирали, и вместо них взвивался белый дым; но через мгновение коварные язычки поднимались снова на гребне трав, распластанных ветром. Ривир подхватил деревянные ведра и накачал в них воды; потом, поставив их, он побежал к навесу, бормоча что-то себе под нос, и схватил стоявшую там в углу и порядком занесенную паутиной метлу. Он бежал обратно и говорил себе: давно бы самому спалить это поле, но нельзя же при таком-то ветре.

За сараем огонь медленно отступал. Казалось, поле растворяется в белом дыму; и только огоньки, похожие на клычки, то исчезали, то яркой вспышкой вонзались в глаза. А справа вдалеке накренился амбар, как будто отпрянул в страхе. Продвигаясь по полю, Ривир глядел на него, бормоча: «Не дойдет он до тебя!» Он начал яростно сокрушать пламя своей метлой, то и дело оглядываясь на амбар. Тот пока был вне опасности. Он все махал и махал метлой. «Теперь уж хоть расчищу это поле», — подумал он, но долго тешить себя этой мыслью ему не пришлось; остановившись, втаптывая в землю огонь, задыхаясь, он понял, что себя ему не обмануть. Никакими мыслями, никакими словами нельзя было выразить то, что он переживал в этот момент. Воздух был наполнен дрожащим зноем, метла потихоньку тлела, и на штанах его чернело прожженное пятно, может, оно и расширялось — не беда. Он был цел и невредим, и огонь почти заглох — остался лишь малый островок, язычки лизали сухие стебли у самой земли. Он плеснул воды. Взметнулись молочно-белые клубы. Он уже поворачивался к дому с ведром в руке, как вдруг что-то произошло: жаркая волна с силой накатила на него, слившись с ощущением усталости; что-то ударило в спину, и он потерял сознание.

Очнулся он около полудня, лежа на спине там, где упал. Он с трудом поднялся на ноги, моргая от растерянности и стыда, и когда оглянулся на поле, то был удивлен тем, как ничтожен был огонь: и близко не подступил ни к сараю, ни даже к изгороди с противоположной стороны. Старик стоял и смотрел на следы огня словно бы с разочарованием. И в это мгновение мир вокруг замерцал, подмигивая с мягкой издевкой жаркими, тусклыми бликами. Он не помнил, как упал; не мог понять, как это произошло. Но, ощутив знакомое чувство усталости в спине и в ногах, понял: он понял, почему упал на этом месте, почему упал и в тот раз — на дороге, возвращаясь из магазина, когда какие-то дети бежали за ним и, бросая комьями высохшей грязи, кричали: «Старый Ривир! Старикашка Ривир!»

Он оглядел свою землю. Летнее небо словно зачерствело от жары, и под ним спокойно раскинулось поле, только изредка возбуждаемое ветром, — трепет листьев и неповторимая игра тени и света. Когда он повернулся к дому, его собака Нелл поднялась и подбежала к нему. «Все в порядке», — сказал он, поглаживая ее по голове. Он оглянулся, словно ощущая на себе чей-то взгляд. «Ну, не бойся, не бойся. Мне уже лучше». И он поплелся к дому.

Он присел на скамью у двери, чтобы отдохнуть на солнышке перед сараем, и мысли о дыме и об израненных ушах собаки не выходили у него из головы. За углом дома на вишне орудовали черные дрозды, но у него не было сил подняться и шугануть их. Да в этом и не было нужды — вишни он не собирал уже давно, к тому же они были мелкие и почти все червивые. Мысль о вишнях должна была напомнить ему о еде, и он непроизвольно ощутил смутную потребность пойти в дом перекусить, однако не двинулся с места. Высоко над ним солнце уже перевалило за крышу, и тень, в которой он сидел, протянулась до самых ног. Собака лежала рядом, подрагивая во сне лапами, будто отгоняя от себя что-то.

Ривир смотрел на собаку и раздумывал над тем, что же произошло. Он понимал: что-то произошло. А значит, должна быть причина, и вот причину-то ему и надо отыскать. Он всегда верил в разум и знания, которые дают людям книги, но, честно говоря, на счет чтения он был не мастак. До тридцати лет Ривир не прочел ни строчки, да и начал-то читать только после того, как учитель столько извел на него времени, неизменно сохраняя серьезность, ни разу не сорвавшись, не обронив насмешки в адрес взрослого мужчины, корпящего над детскими упражнениями. Внезапно теплое чувство к этому человеку охватило Ривира: с ним были связаны приятные воспоминания. И все же, потратив столько времени, положив столько труда, он все позабыл; однажды, попытавшись читать, он обнаружил, что все ушло. Теперь, тридцать восемь лет спустя, он ощущал такой же приступ стыда, как и в тот черный день. Столько времени ушло зря. Он обычно приходил в школу каждый день после занятий, когда там не было детей, и учитель — молодой человек, побаивавшийся рослых мальчишек, — разговаривал с ним, показывал книги, те, которые советовал Ривиру со временем прочесть, книги в ярких переплетах с золочеными буквами, стоявшие в классе в застекленном шкафу на самом видном месте. Было тихо, и пахло мелом. Здесь Ривир говорил неторопливо, вежливо, совсем не так, как с домашними, на которых он больше покрикивал. И никак он не мог взять в толк, почему молодой человек не смеется над ним. Он хотел овладеть грамотой; он не мог не видеть необъяснимого желания молодого учителя научить его грамоте; однако стоило ему начать отвечать или читать — тут глаза Ривира застывали на тексте и на своих больших пальцах, припечатавшись с двух сторон страницы, а в голове у него все путалось. Сгорая со стыда, Ривир не смел глаз поднять на учителя.

Как-то зимой случилось несчастье: кто-то из ребят ударил учителя, тот упал. Ривир так никогда и не узнал, насколько серьезен был удар и что сталось с учителем потом. Некоторое время школа стояла заколоченной, затем через несколько лет ее открыли на зиму. Но теперь она снова закрыта вот уже почти три года. Если детей хотели учить, им приходилось ездить за много миль отсюда. Во время своих прогулок Ривир часто ходил к школе, там садился на ступеньки крыльца, лениво расставив перед собой неуклюжие ноги, и думал. Старое здание было в запустении, доски на окнах прибиты вкривь и вкось, и при взгляде на все это у Ривира щемило сердце. Он сидел и вспоминал, как все было тогда, школу в те сумрачные зимние дни и голос молодого учителя, внимательный, дружелюбный… Здание школы было ключом к одной из его тайн. Именно там постигла Ривира самая горькая его неудача; но как раз об этой-то неудаче и не хотелось ему забывать. Как будто ощущая необходимость помнить о ней, он возвращался вновь и вновь к развалившейся школе, сидел там на ступеньках, и его сонный взгляд застывал на зарослях бурьяна, на пыльном проселке и на поле, простиравшемся за ним. Порой на поле прикатывал какой-то фермер. Завидев Ривира, подходил к изгороди, облокачивался на нее и заводил с ним разговор. Всякий раз Ривиру казалось, что он знает этого фермера, но на таком расстоянии было не разобрать — глаза уже были не те, — и тогда он улыбался и кивал, будто все понимает.

— Эй, Ривир, — говорил фермер; у него было широкое, загорелое лицо, и пучки светлых волос выбивались из-под соломенной шляпы. — Тебе что, дома делать нечего? Чего ты здесь потерял?

Ривир, считая, что с ним шутят, отвечал со старческим смешком:

— Все идет путем!

— Ну да? — говорил человек, сплевывая в канаву. — Ты точно знаешь?

— Да как всегда, — отвечал Ривир. Он одновременно ощущал и бодрость, и неловкость, но все равно посмеивался, как будто слова этого человека веселили его.

— Ой, смотри, дождешься, что вся жизнь утечет мимо, — говорил фермер.

— Да уж шестьдесят-то восемь лет мы с ней выстояли, — отвечал Ривир.

Потом взгляд мужчины соскользал с Ривира, будто старика и не было вовсе.

Теперь его руки яростно, как заведенные, дергали стебли травы, росшей у столбов изгороди, вырывая с корнем, сминая сильными пальцами и бросая на ветер, чтобы он унес траву прочь.

Каждый раз, возвращаясь домой, Ривир с болью оглядывал свою ферму; ему просто не верилось, что она могла впасть в такое запустение. Сараи казались перекошенными — да так оно и было на самом деле, — а двор зарос сорной травой, и по нему на свободе расхаживали независимые куры, и повсюду валялись куски проволоки, камни, старые колеса; сетка от курятника, доски, листы асбеста и совершенно безымянный хлам — все это валялось тут молчаливым доказательством разладившейся жизни, и все это надо было обходить на пути к дому. Сам дом выглядел поприличней, хотя ясно, что ему уже никогда не быть таким, как тогда, когда жена была жива и в доме были дети — двое мальчиков и дочь, Нэнси. Все изменилось, как по мановению волшебной палочки, — и сарай, и дом, да и вся земля, лишь только он остался совсем один.

Он шевельнулся на скамейке. Собака тотчас проснулась. Одно ухо у нее завернулось назад, обнажив розовую, израненную кожу. Глядя на собаку, Ривир начал постепенно, почти как откровение, осознавать, что он очень устал, смертельно устал. Всего лишь несколько лет тому назад он с сыновьями жег траву на полях — на том, что позади сарая, да еще на том большом у ручья; тогда он мог проработать весь день и не ощутить ничего, кроме голода; может, правда, еще и небольшую усталость, но в основном голод. А как вкалывали ребята рядом с ним, вопя и носясь с метлами! Обнаженные до пояса. Все-таки это было, пожалуй, не несколько лет назад, а больше, думал он. Его сыновья, Фрэнк и Уилл, с почерневшими метлами через плечо, высокие, сильные парни, уже успевшие перерасти его, с чумазыми лицами, вспоротыми оскалом улыбок, норовящие врезать друг другу, пока он не видит, оба в азарте спора, даже когда, умытые, они садились ужинать, а их башмачищи то и дело громыхали под столом. Неужели он был им отцом, неужели он дал им жизнь, породил их неуемную силу, их дикую, грубоватую любовь к себе? А потом Фрэнк влип в историю с тем самым ножом, покупкой которого так гордился. Парень, с которым он подрался, умер; рассказывали, что лежал на земле, и из раны все текла и текла кровь, как будто ей не было конца, и Фрэнк удрал, просто удрал, и Ривир никогда больше о нем не слышал. Временами жена забывалась и говорила так, будто Фрэнк жил дома, и когда она уже была при смерти, то часто заговаривала о нем, хныча, что вот, он не пришел поцеловать ее перед сном, а она отправляется в такой дальний путь (хотя никогда он не целовал ее, когда был дома; не было у них так заведено). Ривир подождал еще несколько лет и только после этого стал думать о Фрэнке как об умершем.

Когда из дома ушел Уилл, то писал домой письма, написал их пять или шесть; у Ривира они до сих пор хранились. В последнем письме сын сообщал, что путешествует где-то на Западе, что ищет работу и что таких, как он, там пруд пруди; с тех пор от него ничего не было. Ривир припоминал, что Уилл был худощавым, темноволосым парнем, которого он сначала никак не мог понять, а потом было уже поздно. Даже когда тот жил дома, о нем никто ничего не знал, будто под одной крышей жил кто-то чужой, а Ривиру не хватило ума его поближе узнать. Когда сбежал Фрэнк, именно Уилл сказал ему об этом. Они стояли во дворе, как раз здесь, у навеса, и лицо у Уилла было влажное, а темные волосы были смешно взъерошены. «Фрэнк велел передать тебе, что он тут в историю влип, — сказал Уилл. — Он — ну, в общем, он влип…» Глаза мальчика расширились и наполнились слезами, и Ривир удивился и уже хотел было сказать ему, что мальчики не плачут — и тут услышал, в чем дело. За спиной Уилла большой сиреневый куст трепетал на ветру, цветки в гроздьях побурели и пожухли, и под кустом копошились куры, чуткие и проворные, время от времени вскидывая головки, будто на чей-то зов.

Потом в дневном забытьи Ривира время сменилось на более позднее: стояла зима, и они были дома. Ривир силился припомнить, когда это было, почему его дочь Нэнси стоит у тяжелой двери в спальню и почему так на него смотрит. А потом вспомнил, что жена больна и в комнате — ее сестры, и, должно быть, они что-то сказали Нэнси: она выскочила оттуда с лицом, перекошенным от злости. «Да не обращай ты на них внимания, — сказал он ей, — старые они». Нэнси (из этого эпизода) только что прошлым летом вышла замуж и жила вместе с мужем и его родней; и вдруг Нэнси показалась ему чужой, и она смотрела на него так, как будто он был ей чужим. «И ты туда же! Надоели вы мне до смерти!» — выкрикнула она. Но тут же смолкла, и злобная гримаса исчезла с лица, она подбежала к нему и схватила за руки: «Папа!» — сказала она. У Ривира начало ломить лицо, будто оно силилось улыбнуться, но когда он открыл рот, чтобы заговорить, оказалось, что сказать нечего. Он вспомнил, как подбрасывал Нэнси высоко вверх, когда она была малышкой, и кружил ее, а мальчишки визжали и топали ногами от возбуждения, а жена умоляла его перестать; но об этом помнил он один, не Нэнси, это не было их общим воспоминанием: ей до этого не было дела. Когда она смотрела на него, сжимая его руки в своих, он совсем было улыбнулся, но улыбки все же так и не получилось…

И вот опять сменилось время на более позднее — и опять новое воспоминание. На этот раз Нэнси разговаривала с ним, как старшая с младшим. Нэнси хотела, чтобы он переехал жить к ним в Пулз Брук — так, кажется, — но он никак не мог сосредоточиться, чтобы обдумать ее предложение, до него оно просто не доходило. «Не хочу я, чтобы меня постепенно пожирали вещи», — сказал он им. Муж Нэнси был одновременно и озадачен и раздражен; должно быть, ему было противно разговаривать с таким стариком, спорить с ним по пустякам. «Я не сумею начать все заново на новом месте», — говорил Ривир. Ему это казалось вполне очевидным, но Нэнси бубнила что-то свое, будто и не слышала его слов. Потом она, разгневанная, ушла вместе с мужем: Ривир вспоминал, как глядел им вслед, стоя у окна, провожая их обоих глазами. У молодого человека были светлые волосы и маленькие бегающие глазки; он тоже был чужим, и оба они, он и Нэнси, быстрым шагом удаляющиеся, идущие рядом, но не соприкасаясь, тоже казались чужими друг другу, Ривир вдруг ощутил внезапный укол совести, словно бы он предал Нэнси так же, как предавал своих сыновей, отпуская их в мир чужих. Тут было над чем подумать, но ему так тяжело было думать об этом, так муторно становилось от этих дум, что вот уже другие мысли отвлекли его. С жужжанием, как голодные мухи, мысли вились в мозгу. Вдруг вспомнился старый неоконченный разговор с учителем; а потом — жена; вот встала в памяти ножовка, как-то раз кому-то одолженная, да так и не вернувшаяся назад; а дальше — сестры жены, ревниво стерегущие ее смерть; и запах нафталина, и колышущиеся занавески в позднем, тусклом свете тех ранних весенних сумерек…

Внезапно он очнулся. Сердце отчаянно билось. Увидя, что неуклюже обмяк на скамейке, он выпрямился и обвел взглядом захламленный двор, как будто был готов вскочить и отвадить всякого, кто попался бы под руку. Двор был пуст. За сараем смутным пятном темнело поле. Он протер глаза, но лучше видеть не стал; зеленая трава сливалась с выжженной. Тогда он стал смотреть на то, что поближе, что можно было разглядеть не напрягаясь. Нэлл исчезла, но трава в том месте, где она лежала, еще была примята. «Так, — сказал он, позевывая, — ну вот, значит, я старею, раз после пустякового пожара меня сморил сон… Такой пустяковый пожар — и вот…» — машинально бормотал он про себя. Он хотел подняться, напряг ноги, но почему-то все-таки не встал. Так и остался сидеть на скамье, опустив голову, уставившись на пыль под ногами. Надо было что-то обдумать, что-то понять; но он никак не мог определить что. Наконец он поднялся и вошел в дом. Там он прислушался, ища присутствия собаки, в ожидании стука ее когтей по грубому настилу. Немного погодя, занявшись поисками еды, устало передвигаясь с места на место и громко бормоча, он уже успел забыть, к чему прислушивался.

Человек, не имеющий фермы, рискует впасть в двоякое заблуждение: во-первых, вообразить, что завтрак поступает из лавки, и во-вторых, что тепло поступает по трубам центрального отопления.

Во избежание первого следует посадить огород, предпочтительно там, где по соседству нет лавок, чтобы не сбивали вас с толку.

Во избежание второго следует положить хорошее дубовое полено в камин — предпочтительно в доме, где нет центрального отопления, и пусть-ка оно погреет вам ноги, когда за окном бушует февральская метель. Если человек срубил, наколол, перетаскал и уложил в поленницу свой собственный добрый дуб и при этом мысль его не дремала, уж он-то запомнит, откуда поступает тепло, притом в подробностях, недоступных людям, которые проводят выходные дни в городе, верхом на радиаторе.

Дуб, который пылает сейчас в моем камине, рос на обочине старой переселенческой дороги, там, где она взбегает на песчаный холм. Пень, который я обмерил после того, как мы повалили дерево, имеет тридцать дюймов в диаметре и насчитывает восемьдесят годичных колец. Следовательно, сеянец, от которого он взял начало, отложил свое первое кольцо в 1865 году, в конце гражданской войны. Однако я знаю на примере нынешних сеянцев, что нет такого дуба, которому удалось бы вырасти и стать недосягаемым для зайцев без того, чтобы в течение десятилетия, а то и больше, зайцы не объедали бы его каждую зиму только затем, чтобы он пускал новые ростки на следующее лето. Собственно говоря, не подлежит сомнению, что каждый уцелевший дуб — это результат или заячьей халатности, или же заячьей малочисленности. Когда-нибудь какой-нибудь кропотливый ботаник вычертит кривую плотности нарождения дубов по годам, и мы тогда увидим, что кривая подскакивает вверх каждые десять лет, причем каждый подскок совпадает с самыми низкими цифрами рождаемости в десятигодичном заячьем цикле. (Именно в этом процессе непрестанной борьбы между видами и внутри них фауна и флора достигают коллективного бессмертия.)

Таким образом, весьма вероятно, что недород зайцев пришелся на середину шестидесятых годов, когда мой дуб начал откладывать кольца, но что желудь, из которого он произрос, упал на землю в предшествующее десятилетие, когда крытые фургоны еще двигались по моей дороге на великолепный Северо-Запад. Вполне возможно, что как раз в результате нескончаемого потока переселенцев и обнажилась земля на обочине дороги, что, в свою очередь, и дало возможность нашему желудю открыть солнцу свои первые листочки. Только одному проросшему желудю из тысячи удается вырасти настолько, чтобы выстоять против зайцев. Остальные же при рождении тонут в океане прерий.

На душе становится теплее при мысли, что вот этот не потонул и, таким образом, скопил про запас тепло июньского солнца за восемьдесят лет. И вот теперь, вторгаясь в него пилой и топором, я высвобождаю эти солнечные лучи, чтобы обогреть свою хибару и свою душу сквозь восемьдесят порывов метели. И с каждым порывом струйка дыма, поднимающаяся из моей трубы, будет рассказывать каждому, кого это интересует, что солнце светило не зря.

Моего пса не интересует, откуда поступает тепло, но ему хочется, чтобы оно поступало, и поскорее. Собственно говоря, он рассматривает мою способность вызвать его, как некое чародейство, потому что, когда я встаю в холодной предрассветной темени и, дрожа от холода, опускаюсь на колени перед очагом, чтобы развести огонь, он протискивается искательно и становится между мной и лучиной, которая положена поверх золы, и, чтобы поджечь ее, мне приходится просовывать руку со спичкой между его лапами. Вот такая вера, наверное, двигает горами.

Это удар молнии положил конец работе данного дуба по древоделанью. Однажды ночью в июле всех нас разбудил оглушительный раскат грома; мы сообразили, что, должно быть, молния ударила во что-то поблизости. Но, поскольку она попала не в нас, мы снова уснули. Человек склонен судить о событиях по тому, как они отражаются непосредственно на нем, и это особенно справедливо в отношении попадания молнии.

На следующее утро, когда мы поднимались на песчаный холм, радуясь за рудбекии и клевера прерий, что им опять перепало дождя, нам попался огромный лоскут коры, по-видимому совсем недавно содранный со ствола придорожного дуба. На стволе зияла длинная винтовая, не меньше фута шириной, рана, открывшая еще не успевшую пожелтеть на солнце заболонь. К следующему дню листья на дереве пожухли, и стало ясно, что молния отказала нам три корда прекрасных дров.

Мы погрустили над старым дубом, однако нас утешала мысль, что с десяток его потомков, крепко и прочно стоящих в песчаной почве, уже взяли на себя его обязанности по древоделанью.

Мы оставили погибшего ветерана на год сохнуть на солнышке, которое больше уже не было нужно ему, а потом хрустким зимним днем приложили только что наточенную пилу к его могучему комлю. Ароматные мелкие осколки истории брызнули из раны и легли кучкой на снегу перед каждым коленопреклоненным пильщиком. Мы сознавали, что эти две кучки опилок не просто древесина, что в них полностью представлен поперечный разрез века; что наша пила, рывок за рывком, десятилетие за десятилетием, вгрызается в хронологию целой жизни, написанную концентрическими годичными кольцами доброго дуба.

Достаточно было раз десять провести пилой, чтобы пропилить те несколько лет, что ферма находилась в нашем владении, в течение которых мы научились любить ее и лелеять. И вот уже мы добрались до годов владычества нашего предшественника — самогонщика, одного из тех, кого породил сухой закон, — который эту ферму ненавидел, вконец истощил ее землю, спалил старый дом, толкнул ее в объятья девственной природы (дав в приданое неоплаченные налоги), а затем канул куда-то вместе с другими безземельными, безликими жертвами Великой депрессии. А все-таки дуб постарался и для него: опилки, пришедшиеся на его долю, были так же ароматны, так же свежи, как наши. Нелицеприятен дуб.

Царствование самогонщика окончилось где-то в период засух и пыльных бурь 1936, 1934, 1933 и 1930 годов. Дым от дубовых дров из его перегонного куба и гарь от тлеющих торфяников, вероятно, застилали в те годы солнце, а в стране уже делались первые робкие шаги по охране природы, но в опилках не наблюдалось изменений.

«Вольно!» — кричит старший пильщик, и мы останавливаемся, чтобы перевести дух.

Теперь наша пила врезается в двадцатые годы, десятилетие, когда страна, беспечная и самодовольная, купалась в мещанском благополучии — вплоть до биржевого краха 1929 года. Если дуб и слышал отдаленный гул, то на его древесине это не отразилось. Не обратил он внимания и на неоднократные торжественные заявления законодательной власти по поводу любви к деревьям, на национальный закон о лесах и лесопользовании от 1927 года, на создание огромного заповедника в верховьях Миссисипи в 1924 году и на провозглашение новой лесной политики в 1921 году. Не заметил он ни кончины последней в штате куницы в 1925 году, ни появления в нем первого скворца в 1923-м.

В марте 1922 года «Великая обморозь» в щепки изломала стоящие по соседству вязы, но на нашем дереве не видно никаких признаков повреждения. Тонной льда больше, тонной меньше — какая доброму дубу разница!

«Вольно!» — кричит старший пильщик, и мы останавливаемся, чтобы перевести дух.

Теперь пила врезается в годы 1910–1920 — десятилетие повального увлечения дренажем, когда паровые экскаваторы досуха выскребали болота Центрального Висконсина, чтобы приготовить место под фермы, а вместо этого получили лишь груды золы. Наше болото избежало подобной участи не в силу какой-либо прозорливости инженеров или их осмотрительности, а потому, что каждый апрель его заливает река, и уж в 1913–1916 годах она постаралась на славу, возможно из чувства самосохранения. А дуб все откладывал кольца, даже в 1915 году, когда Верховный суд упразднил государственные леса, а губернатор штата Филипп объявил с амвона, что «государственный лес — начинание не ценное и не деловое» (губернатору, очевидно, не пришло в голову, что у слова «ценность» может быть не одно определение и, между прочим, у слова «деловое» тоже. Ему не пришло в голову, что в то время, как правоведы в книгах по правовым вопросам давали одно определение слову «ценность», пожары на лице земли давали определение совсем иное. Возможно, чтобы быть губернатором, надо оставаться в таких вопросах свободным от сомнений.)

В то время как лесоводство за это десятилетие неуклонно шло на убыль, дело с охраной дичи продвигалось вперед. В 1916 году в округе Уокеша прочно обосновались фазаны; в 1915 году федеральным законом была запрещена весенняя охота; в 1913 году была основана первая государственная звероферма; в 1912 году «стельный» закон оградил самок оленя; в 1911 году штат охватила эпидемия создания заповедников. Слово «заповедник» стало священным девизом, а дубу хоть бы что!

«Вольно!» — кричит старший пильщик, и мы останавливаемся, чтобы перевести дух.

Теперь мы пилим 1910-й — год, когда ректор одного большого университета опубликовал книгу по охране природы, когда в результате массовой вспышки пилильщика погибли миллионы лиственниц, от большой засухи выгорели сосновые леса, и большой землечерпалкой осушили болото Хорикон.

Мы пилим 1909 год, когда впервые в Великие озера была пущена корюшка и когда дождливое лето навело законодательную власть на мысль, что следует урезать ассигнования на борьбу с лесными пожарами.

Мы пилим 1908-й, засушливый год, когда леса горели безбожно и Висконсин расстался со своим последним кугуаром.

Мы пилим 1907 год, когда блуждающая рысь в поисках земли обетованной свернула не в ту сторону и кончила свой жизненный путь среди ферм округа Дэйн.

Мы пилим 1906 год, когда вступил в должность первый государственный лесничий, и от пожаров выгорело семнадцать тысяч акров леса, покрывавшего эти песчаные земли. Мы пилим 1905 год, когда с севера налетела огромная стая ястребов-тетеревятников и пожрала местных тетеревов (наверняка моими они закусывали, сидя на этом дереве). Мы пилим 1902–1903 годы, на которые пришлась зима жестоких холодов; 1901 год, принесший самую страшную, поныне зарегистрированную засуху (всего семнадцать дюймов осадков); 1900 год, открывающий новое столетие, — год надежд, молитв и очередного годичного кольца на нашем дубе.

«Вольно!» — кричит старший пильщик, и мы останавливаемся, чтобы перевести дух.

Теперь наша пила врезается в девяностые годы прошлого столетия, которые те, чьи взоры обращены к городу, а не к деревне, именуют беззаботными.

Мы пилим 1899 год, когда последний странствующий голубь напоролся на заряд дроби неподалеку от Бэбкока, за два округа к северу; мы пилим 1898 год, когда бесснежная зима, наступившая вслед за сухой осенью, проморозила землю на семь футов и погубила все яблони; 1897-й — опять год засухи, когда на свет опять появилась новая комиссия по охране леса; 1896 год, когда двадцать пять тысяч луговых тетеревов было отправлено на рынок только из одной деревни Спуннер; 1895-й — опять год пожаров; 1894-й — опять засуха, и 1893-й — год «Голубой пурги», когда мартовская вьюга свела почти до нуля поголовье славок, перелетных певчих пичужек с голубой окраской. (Первые их вестницы всегда опускались на этот дуб, но в середине девяностых годов ему, вероятно, пришлось обойтись без них.) Мы пилим 1892-й — опять год пожаров; 1891-й — год самых низких показателей в куропаточьем цикле и 1890-й — год изобретения Бэбкоком лактометра, давшего возможность губернатору Хэйлу похвастаться полвека спустя, что Висконсин — это край молочных рек. В то время еще никто, даже сам профессор Бэбкок, не предвидел автомашин с номерными знаками, на которых красуется эта хвастливая фраза.

В том же 1890 году на глазах у моего дуба по реке Висконсин проплыли вниз самые большие в истории сосновые плоты на постройку великого множества красных сараев, в которых должны были разместиться коровы штатов района прерий. Таким образом, добрая сосна стоит теперь между коровой и вьюгой так же, как добрый дуб стоит между вьюгой и мной.

«Вольно!» — кричит старший пильщик, и мы останавливаемся, чтобы перевести дух.

Теперь наша пила врезается в восьмидесятые годы: в 1889-й, засушливый год, когда впервые был отпразднован День древонасаждения; 1887-й — когда в сельскохозяйственном колледже впервые открылся ускоренный курс для фермеров; 1885-й — которому предшествовала зима «небывалой длины и лютости»; 1883-й — когда У. X. Генри сообщил, что весенние цветы в штате Мэриленд зацвели на тринадцать дней позднее, чем обычно; 1882-й — когда озеро Мендота вскрылось с опозданием на месяц в результате «большого снега» и небывалых холодов зимы 1881/82 года.

В том же 1881 году Висконсинское сельскохозяйственное общество обсуждало вопрос: «Как вы объясняете подрост черного дуба, наблюдающийся за последние тридцать лет?» Мой дуб был как раз из тех. Один из участников дебатов отстаивал идею самосева, другой высказал предположение, что летящие на юг голуби отрыгивают желуди.

«Вольно!» — кричит старший пильщик, и мы останавливаемся, чтобы перевести дух.

Теперь наша пила дошла до семидесятых годов, когда Висконсин, закусив удила, пустил всю землю под пшеницу. И вот в 1879 году как-то утром в понедельник у висконсинских фермеров окончательно открылись глаза: клоп-черепашка, гусеницы, ржавчина и истощение почвы наконец-то убедили их, что в состязании по обескровливанию земли пшеницей им не угнаться за девственными прериями, лежащими дальше на запад. Подозреваю, что и моя ферма не оставалась в стороне, пока шел этот турнир, и что песчаный нанос чуть к северу от моего дуба — результат чрезмерного увлечения выращиванием пшеницы.

Тот же самый 1879 год увидел первый спуск карпа в реку Висконсин, а также первое появление пырея ползучего, зайцем пробравшегося из Европы. 27 октября 1879 года шесть прилетевших издалека луговых тетеревов уселись на конек крыши немецкой методистской церкви в Мэдисоне и подивились на растущий город. 8 ноября, по газетным сообщениям, рынки Мэдисона были завалены дикими утками по десять центов штука.

В 1878 году в Саут Рэпидс какой-то охотник на красную дичь заметил пророчески: «Кажется, у нас скоро охотников будет больше, чем оленей».

10 октября 1877 года два брата, охотившиеся на озере Мускего, взяли за один день двести десять синекрылых чирков.

1876 год побил все рекорды в отношении влажности — уровень осадков достиг пятидесяти дюймов. Луговых тетеревов значительно поубавилось, возможно, благодаря сильным дождям.

В 1875 году четыре охотника убили сто пятьдесят три луговых тетерева в прериях округа Йорк, неподалеку от нас. В том же году Национальный совет по рыбоводству постановил спустить атлантическую форель в Чертово озеро, находящееся в десяти милях от моего дуба.

В 1874 году впервые колючая проволока, изготовленная фабричным способом, впилась в кору дубовых деревьев для определения их прочности. Очень надеюсь, что внутри дуба, который мы сейчас пилим, нет подобных реликтов.

В 1873 году одна чикагская фирма получила и сбыла двадцать пять тысяч луговых тетеревов. Всего же на чикагском рынке их было продано шестьсот тысяч, по три доллара двадцать пять центов за дюжину.

В 1872 году была убита последняя в Висконсине дикая индейка, за два округа к юго-западу от нас.

Только естественно, что десятилетие, положившее конец безудержному пшеничному разгулу, положило, в свою очередь, конец и безудержному потоку голубиной крови. Согласно подсчетам, в 1871 году в пятидесятимильном треугольнике, расположенном на северо-запад от моего дуба, вили себе гнезда сто тридцать шесть миллионов голубей. На самом дубе, наверное, тоже были гнезда, потому что в то время он был уже пышным трехсаженным деревцем. Полчища охотников на голубей орудовали усердно — сетью и ружьем, дубинкой и лизунцом, и целые составы будущих пирогов с голубятиной катились на юг и на восток, к большим городам. Это было последнее крупное гнездовье в Висконсине, почти последнее в каком бы то ни было штате вообще.

Тот же 1871 год принес и другие свидетельства победного марша цивилизации. Это Пештичский пожар, очистивший пару округов от деревьев и верхнего слоя почвы, и чикагский пожар, который, как говорят, начался от того, что чья-то корова, заартачившись, брыкнула неудачно ногой.

В 1870 году полевые мыши тоже попробовали было пройтись победным маршем: они пожрали все молодые фруктовые сады этого молодого штата, а затем подохли. Мой дуб они не сожрали — его кора к тому времени уже стала достаточно толстой и крепкой и оказалась не по мышиным зубам.

Опять же в 1870 году какой-то промысловый охотник хвастался в журнале «Американский спортсмен», будто он убил под Чикаго за один сезон шесть тысяч уток.

«Вольно!» — кричит старший пильщик, и мы останавливаемся, чтобы перевести дух.

Теперь наша пила пилит шестидесятые годы, когда тысячи людей погибли, выясняя вопрос, можно ли бездумно разрывать узы, связывающие человека с человеком. Это-то они выяснили, но так и не поняли — да и мы до сих пор не понимаем, — что тот же вопрос встает в отношении уз, связывающих человека с природой. Нельзя сказать, что в том десятилетии не нащупывались пути к разрешению и этого вопроса. В 1867 году Инкриз А. Лэпем уговорил Общество садоводов штата учредить премии за лучшие лесонасаждения. В 1866 году был убит последний из водившихся в Висконсине лосей. Пила теперь врезается в 1865 год — год нулевого годичного кольца нашего дуба. В том году Джон Мьюр хотел откупить у своего брата родовую ферму, доставшуюся тому в наследство, которая находилась в тридцати милях от моего дуба, с тем чтобы превратить ее в заповедник для диких цветов, радовавших его взор в дни юности. Брат не пожелал расстаться с землей, однако идея на этом не заглохла: в истории Висконсина 1865-й до сих пор считается годом рождения нового — милосердного — отношения ко всему первобытному, дикому и свободному.

Мы перепилили сердцевину. Теперь наша пила меняет свою ориентацию в истории; мы идем вспять, перепиливая годы от центра к наружному краю. Наконец по громадному стволу пробегает дрожь; прорезь резко расширяется; пилу быстро выдергивают, и сами пильщики, соблюдая осторожность, отскакивают назад. Вся команда орет: «Пошло!» Мой дуб накреняется, охает и грохается оземь, чтобы лечь, распростершись поперек переселенческой дороги, давшей когда-то ему жизнь.

Теперь предстоит работа по заготовке дров. Стальной клин звенит под ударами кувалды, по мере того как чурки ставятся поочередно на попа только для того, чтобы распасться на душистые поленья, которые мы сложим в поленницу у дороги.

Есть для историков аллегория в различных назначениях пилы, клина и топора.

Пила идет сквозь годы и должна рассматривать их последовательно, один за другим. Из каждого года острые зубья выгрызают осколочки фактов, которые затем скопляются — у лесорубов в кучки, именуемые опилками, а у историков в стопки, именуемые архивами; и лесорубы и историки судят о том, что сокрыто внутри, по этим добытым образцам. Дерево падает только после того, как завершен поперечный разрез, и пень тогда открывает взору общую картину века. Упав, дерево представляет доказательство тесного переплетения всякой всячины, называемой историей.

Клин, со своей стороны, производит лишь лучевые расщепы — такое сечение может дать общую картину всех годов сразу, а может и вообще не дать никакой картины, все зависит от искусства, с каким выбрано место, чтобы вогнать клин. Если не уверен, оставь бревно на год посохнуть, чтобы образовалась щель. Немало вбитых наспех клиньев ржавеет по лесам, засев в нерасщепляемую свиль.

Топор рассекает дерево по диагонали к годам, причем он способен действовать лишь в отношении внешних колец недавнего прошлого. Основное его назначение — это обрубать ветки, для чего не пригодны ни пила, ни клин. Без этих трех орудий не будет у вас ни хороших дров, ни достоверной истории.

Обо всем этом я думаю, пока поет свою песню чайник над огнем, а добрый дуб, сгорая, превращается в красные угли на белой золе. Эту золу я верну по весне фруктовому саду, что у подножия песчаного холма. И он опять придет ко мне — может, в виде красных яблок, а может, в виде неутомимой энергии, взыгравшей в какой-нибудь сытой осенней белке, которая — по причинам ей самой неведомым — имеет склонность сажать желуди.

Луи Бромфилд (1896–1956), сын фермера из Огайо, начал писать в середине 20-х годов. Выпустил несколько романов, один из которых был удостоен Пулитцеровской премии, и сборников рассказов. Роман «Ферма» навеян автобиографическими воспоминаниями писателя о тех людях, что окружали его, — живые или в памяти других, и о родном крае, где прошло его детство и где он долго жил впоследствии. Принимал участие в первой мировой войне (в составе французской армии), сражался на стороне республики во время гражданской войны в Испании.

Уильям Фолкнер (1897–1962) — великий писатель Америки XX века. Его творческое наследие включает около двух десятков романов и несколько сборников рассказов. Многие из его произведений хорошо известны в русских переводах. Хронологически роман «Непобежденные» стоит первым в ряду произведений (хотя был написан и опубликован позднее), рассказывающих о судьбе таких родов, как Сарторисы, Компсоны и другие, историю которых писатель прослеживает на протяжении нескольких поколений.

Бетти Макдоналд обратилась к литературе сравнительно поздно, проведя значительную часть своей жизни, после замужества в 1927 году, на уединенной ферме вблизи тихоокеанского побережья. Об этом она и поведала в своей первой книге «Мы с яйцом», которая вышла в 1945 году и сразу же стала бестселлером, выдержав несколько десятков изданий. Тепло были встречены и ее следующие книги, в том числе для детей, ряд которых был переведен во многих странах Европы и Америки. Выступала Макдоналд и как публицист, примкнув в 60-е годы к женскому общественному движению.

Эрскин Колдуэл (р. 1903) — хорошо известный советскому читателю по многочисленным переводам, крупный американский писатель. Переменив в юности множество профессий — сборщика хлопка, официанта, репортера, шофера, рабочего сцены, — которые позволили ему глубоко проникнуть в жизнь трудового народа Америки, выступил с первыми произведениями в 30-е годы, завоевал сразу же огромную популярность и продолжает писать и по сей день. Особую привлекательность придает творчеству Колдуэла сочный юмор, которым окрашены лучшие произведения писателя.

Джойс Кэрол Оутс (р. 1938) обратила на себя внимание читателей и критики уже первыми своими произведениями, которые появились в начале 60-х годов. Ныне принадлежит к числу наиболее видных современных писателей. Выступает главным образом в жанре романа и новеллы, но в свет выходили также ее стихотворения, пьеса и литературоведческие работы.

Олдо Лиополд (1887–1948) начал свою деятельность в качестве помощника главного лесничего штата Висконсин, в университете которого вел в дальнейшем научную работу по проблемам охраны природы. Ему предстояло занять пост советника в комиссии ООН по охране природы, когда он погиб, принимая участие в тушении пожара на ферме своего соседа. Художественные произведения Лиополда были опубликованы посмертно в двух сборниках, объединенных впоследствии в расширенном издании.

Вот! (франц.).

— Счастливого пути! Пишите мне иногда.

— Желаю удачи! (франц.).

Пастухи (испан.).

Уютное (нем.).

Твердая земля (латин.).

Струдель с яблоками (идиш).

Тайное ирландское общество, боровшееся против английского владычества.

Призвание (франц.).

Невмешательство (франц.).

Округление талии (франц.).

Политические деятели XIX столетия.

Река — Миссисипи.

Имеются в виду Камберлендское ущелье, перевал в Камберлендских горах на границе Виргинии, Кентукки и Теннесси, через которое в начале войны прошли войска северян, на 200 миль вклинившись на территорию Конфедерации, и Булл-Ран, небольшая речка в Виргинии, где во время Гражданской войны состоялось два сражения, в которых войска Конфедерации одержали победу над федеральными войсками.

Эдвард Кок (1552–1634) — английский юрист, автор сочинений по юриспруденции.

Томас Литтлтон (ок. 1407–1481) — английский юрист и писатель.

Джеремия Тэйлор (1613–1667) — английский теолог.

Член Королевского Научного Общества.

Манассас — город в Виргинии, вблизи которого в 1861 и 1862 годах произошли битвы при Булл-Ране.

Riposte in tertio (итал.) — тройной ответный удар.

«Саквояжниками» называли в Южных штатах политических деятелей-северян, прибывавших сюда в период Реконструкции и использовавших политическую деятельность в сугубо корыстных целях.