— Мамку-то твою как звать?

— Марина.

— А папку?

— Миша.

— Миша? — Женщина глядит с недоверием. — А по отчеству?

— Исаакович.

— Ах, Иса-а-а-а-акович…

— Да. И мама тоже Исааковна!

— Ну да, у вас там небось все Исааковичи.

— И бабушка. Бабушка — Неся Исааковна. Мы ее называем Неля. А вот дедушка — не Исаакович. Дедушка Исаак Львович.

Больница под Воронежем, инфекционная палата, вода, пахнущая одновременно хлоркой и дизентерией. У меня тоже дизентерия. Заразился в пансионатной столовой на папин тридцать шестой день рождения. Мне, стало быть, семь. Через полтора месяца исполнится восемь. Все мое детство летние каникулы означали отдых с родителями и большой компанией их друзей. Пярну, Геленджик, Чебаково озеро под Волгоградом. А на этот раз — никакой компании, отпуск втроем. Мама, папа и я. Предвестье того, что будет потом, на другом конце света, где тоже ни друзей, ни родни, только мы, the three of us, а дальше я вырасту, обзаведусь собственной семьей, и три превратится в два. Отпуск вдвоем, праздники вдвоем, я — далеко. Далеко и сейчас: в палате, куда не пускают, потому что мне уже семь, должен быть самостоятельным, большой уже мальчик. Соседи — мамы с грудничками, это они расспрашивают про отчество. Палата на десять человек, у всех кишечная палочка. Последнее, что помню перед затмением, — папино лицо, когда мы сидели в приемном покое. Он смотрел на меня полными страха глазами, и мне подумалось, что лицо у него зимнее, как бывало в снежном лесу, где мы с ним катались на лыжах, и все дело, видимо, в этом: вокруг лето, жара, а лицо зимнее — пылающее и бледное. Хотя пылал я, а не он. А он то и дело прикладывал руку к моему лбу: температура за сорок. Прости, папочка, что испортил тебе день рождения. С утра открыли банку красной икры, которую специально привезли с собой из Москвы. Праздничный завтрак — это обычный пансионатский завтрак плюс икра. Из столовки в нашу избушку (каждой семье отведен отдельный домик) возвращался на ватных ногах. «С утра уже был ватный», — докладывал папа санитарам скорой помощи. Зимнее лицо, а звуки все приглушенные, в ушах — тоже вата.

Хуже всего пахнет от рукомойника в коридоре. Утомительный запах болезни. Сосущий, как боль в желудке. От рукомойника он распространяется по всему коридору, а оттуда проникает в палату. Так мне кажется, хоть я и понимаю, что дело не в рукомойнике: это просто запах больничной воды. «Ну, чего тут маячишь?» — раздражается медсестра. Для нее пациент — полный ноль. Ноль с кишечной палочкой. Палата — на десять человек, но каждое койко-место здесь занято сразу двоими, дизентерийным грудничком и его родительницей, с любопытством поглядывающей на жиденка в правом углу, перешептывающейся с другими мамашами: «Из Москвы, говорит… евреи… это евреи…»

На третий день последнюю пустующую койку занимает двенадцатилетний парень из соседней деревни. Его подобрали на базаре: потерял сознание. Про него тоже шепчутся. «Тяжелый случай». Я не знаю, насколько тяжелый, но с его появлением мне становится легче, потому что он сразу берет на себя роль старшего друга и сиделки. Развлекает меня несмешными анекдотами и неприличными историями, которые он называет сказками. По ночам, когда я плачу и зову маму, он всегда просыпается, садится на край моей койки. «Ну чего ты ревешь, как маленький? Ты ж не маленький, ты же большой. Вот смотри, какая машинка. Мы на ней к твоей мамке поедем. Поедем? Ну вот. А ты ревешь…» Эта машинка — общего пользования. Мне строго-настрого запрещено трогать больничные игрушки, они — источник заразы. А ему, видимо, можно, для него эти игрушки опасности не представляют. И так ведь уже подхватил все что можно. Тяжелый случай. Смуглая кожа. Нет, не смуглая, просто давно не мылся. В деревне квартир с санузлами нету. Общественная баня, парилка, шайки. Я был в такой, когда гостил на даче у дяди Сени в Малаховке. Нет-нет, в такой, как у них, я точно не был. У них в деревне баня — всем баням баня. Мы туда тоже на этой машинке поедем. Ночью я стараюсь плакать тихо, чтобы его не будить, но он сразу просыпается, встает по первому всхлипу. «Ну чего ты, чего ты…» Когда меня выпишут и я расскажу маме о своем опекуне, она ответит растроганно-сентенциозно: «Знаешь, в глухих деревнях такие люди часто встречаются. Добрые, отзывчивые. Или раньше встречались. Теперь-то их, кажется, вообще на свете все меньше и меньше. Тебе повезло». Мама родом из Владимирской области. Исааковна.

В больнице я провел чуть больше недели. Родители добивались, чтобы меня выписали, но местные врачи были непреклонны. У них тут бушует эпидемия кишечной палочки, они не справляются. Санэпидемстанция требует изолировать всех больных до их полного выздоровления. Могут ли мои родители гарантировать, что я полностью выздоровел? Нет, не могут. Потому что это решать не им, а главврачу. «Вы же сюда отдыхать приехали? Вот и отдыхайте. А ребенок у нас полежит, ничего ему не сделается. Выздоровеет — выпишем». После недели таких переговоров мама решила, что пора принимать экстренные меры: позвонила дедушке. Всемогущий дедушка Исаак Львович приехал из Коврова на двадцать четвертой «Волге» с водителем. Дедушкин водитель Рудольф славится тем, что может доехать от Коврова до Москвы за три часа, а то и меньше. Интересно, сколько времени у него заняло примчаться сюда? Дедушка! Я увидел его через больничное окно. Дедушка! Моих возгласов он слышать не мог. Но я помню, как он повернул голову, увидел меня в окне палаты на первом этаже и, подойдя, уперся лбом в стекло. «Аленька, привет!» Гладко выбритые щеки, высокий лоб с аккуратной разметкой морщин, надо лбом — высокая стрижка, волнистые волосы с проседью зачесаны вверх и назад. Даже мешки под глазами, и те аккуратные. Дедушка всегда подтянут, от него приятно пахнет одеколоном. Он бреется трехножевой электробритвой «Бердск», которую хранит в кожаном футляре. От его электробритвы тоже приятно пахнет, люблю этот запах. К тому моменту, как мы встретились через окно, он уже обо всем договорился. Пришел забрать меня из больницы. Так же просто, как забирал из школы. Санэпидемстанция и главврач Михалсаныч возражать не стали (почему, спустя столько лет, я все еще помню, что воронежского главврача, которого я, кажется, и в глаза-то не видел, звали Михаилом Александровичем?).

Моя бабушка Неся (для своих — Неля) Исааковна — тоже врач. Педиатр, мало сказать — педиатр-реаниматолог. С надбавкой «за вредность». У нее короткая стрижка, волосы с проседью какого-то особого оттенка — серебристый с голубоватым отливом. Полная пожилая женщина, с круглым лицом. Не могу себе представить ее молодой и потому, когда в руки мне попала старая фотография, я не удивился: на ней — незнакомая молодая женщина, не имеющая к бабушке никакого отношения. Та женщина была в белом халате и шапочке, со стетоскопом в ушах. Слушала пациента. Стетоскоп. Он в детстве был, а вот белого халата на бабушке не припомню. В Коврове она заведовала отделением педиатрической реаниматологии. А уже на пенсии, переехав в Москву, устроилась на полставки школьным врачом. Рассказывала про «своих» школьников, и я понимал, что многие из ее рассказов отчасти или полностью выдуманы, и ничуть не возражал против этого, любил подыгрывать. В журнале «Здоровье» — истории про чумазого мальчугана по имени Стобед. Бабушка читает их мне вместо сказок на ночь. Этот Стобед вечно шкодит, бедокурит — и вечно чем-нибудь заражается. Тяжелый случай. Что ни выпуск, новый диагноз, точь-в-точь Доктор Хаус. Коллекция инфекционных заболеваний. Продолжение — в следующем номере. Я и сам коллекционирую: желтуха, ветрянка, свинка, коклюш, дизентерия… Всем этим я болел. Когда-нибудь, бабушка, я тоже стану врачом. И даже отправлюсь в Африку, где моя коллекция пополнится еще малярией и амебиазом. Но вы со Стобедом этого уже не застанете.

«Шереток, шереток, шереток», — шепчет бабушка, заговаривая боль. В руках у нее наперсток. Зашивает, заживает, заживет. До свадьбы — точно. Нивроку, нивроку. Шереток, шереток… Дальше — скороговорка на неведомом мне языке «романы чиб». Заговор на все случаи жизни. Давным-давно, когда бабушка была девочкой и жила в Румынии, она подслушала его у одной цыганки. Там, где современная медицина бессильна, в ход идет «шереток», на него вся надежда. На кухонной стене висит медная чеканка «Жар-птица». Ее подарила семья мальчика, которому бабушка спасла жизнь. Пока в реанимации много дней подряд шла борьба за жизнь ребенка, его отец сидел дома и чеканил. В итоге мальчик выжил, и бабушка получила в подарок «Жар-птицу». Что это была за борьба? Что переживала бабушка во время ночных дежурств? Нашептывала ли «шереток, шереток», сидя у постели больного?

Шереток, шереток… Дверь, обитая пухлым черным дерматином. Навсегда любимый запах подъезда ранней весной — смесь окурочно-пыльной затхлости с оттепельной свежестью. Мы с дедушкой спускаемся по лестнице. Он что-то говорит, прибавляя к каждому третьему слову частицу «-то». «Я-то сейчас-то на службу, а потом, ближе-то к вечеру мы с тобой и с бабушкой-то что-нибудь поделаем». Мне, восьмилетнему, приходит в голову, что, возможно, это избыточное «-то» — остаток его румынской речи. Как и непривычные ударения в некоторых словах. Как, например, в слове «арбуз». Дедушка говорит «а́рбуз» — что-то южное. Больше никаких признаков того, что русский язык он выучил уже во взрослом возрасте, я не заметил. Ни тени акцента, вот что поразительно. Так же и у меня с английским. Но я попал в Америку в одиннадцатилетнем возрасте, а он в СССР — в восемнадцать, когда от акцентов уже, как правило, не избавляются. Он — избавился. «Арбуз» с ударением на первом слоге — вот и все, что осталось от его детства, прошедшего на другом языке. Так же как у меня — слово «garage», которое я долгое время произносил как «гэ́рэдж», ударяя на первом слоге, вместо правильного «гэра́ж». В остальном чужая речь полностью освоена и одомашнена, а родная (для меня — русская, для него — румынская) остается за кадром. Но я еще стараюсь говорить со своими детьми по-русски (и они, как водится, отвечают мне по-английски). Дедушка же не говорил по-румынски никогда — ни с моей мамой, ни даже с бабушкой, хотя последнее было бы естественно, ведь румынский был родным для них обоих. Это был способ выживания, единственно возможный механизм адаптации. И моя мама унаследовала его: через несколько лет после переезда в Америку полностью перешла на английский, даже в общении со мной и с папой. Так ей было нужно. Мне же потребовались годы, чтобы понять и принять этот насильственный переход; но в конце концов я смирился, и вот уже двадцать лет как мы с мамой общаемся исключительно по-английски.

Ближе к вечеру мы что-нибудь поделаем. Будем играть в домино, а после программы «Время» будем смотреть фильм «Я шагаю по Москве». Домино — на кухне, где стоят обеденный стол с белым пластиковым покрытием и три табуретки. Кинопросмотр — в гостиной (она же столовая, она же спальня для гостей, то есть для меня; кроме нас с родителями никаких гостей тут не бывает). Однокомнатная квартира с нишей. В нише — две кровати, там спят дедушка с бабушкой. А в комнате все лакированное, бережное и красивое, нигде ни царапины, ни пылинки, мебель, купленная двадцать лет назад, выглядит как новая. Югославская стенка и диван с трикотажным чехлом чинно красуются друг перед другом. Над диваном — туркменский ковер с ромбовидным узором в черно-красном цветочном обрамлении. Книжные полки заставлены подписными изданиями. Бальзак в двадцати четырех томах, Толстой в двадцати двух, Чехов в двенадцати. Диккенс, кажется, в десяти (дедушка, как и папа, в восторге от «Записок Пиквикского клуба»). Лион Фейхтвангер. Болеслав Прус. Генрик Сенкевич. Сервантес. Сервант с хрусталем. Письменный стол с перьевой ручкой «Союз» (юбилейный подарок от сослуживцев). Часы с кукушкой. Нишу, в которой спят дедушка с бабушкой, от комнаты отделяют тяжелые атласные шторы горчичного цвета. Окна в квартире надо держать закрытыми, особенно по ночам, чтобы не впускать вонючий дым из Капотни.

Это все уже в Москве, в Марьине. А до этого была трехкомнатная квартира в Коврове. Первые воспоминания: ковровская турбаза, сосновый лес, где полным-полно белых и рыжиков. Дедушкины служебные машины, две «Волги», 21‑я и 24‑я, а к ним — личные шоферы, Леша и Рудольф (сам дедушка машину не водит из‑за дальтонизма). Помню Лешу: как он пристегивает меня, сидящего на заднем сиденье, и я жалуюсь на боль в животе: не дизентерия, просто ремень очень давит; мне три годика, до воронежской эпопеи еще далеко. «Ах, живо-о-от, — приговаривает Леша, продолжая пристегивать, — ну раз живот, тогда будем пилюлями пичкать». Дедушка — большой человек. Уже двадцать лет занимает ответственный пост главного инженера на Ковровском экскаваторном заводе. «Ковровец» — его детище. В начале шестидесятых кто-то там наверху, в министерстве, вызвал его на разговор по душам: «Я бы тебя, Исаак, директором завода назначил, но не могу, сам понимаешь. Ты же еврей. Будешь главным инженером, а директором назначим Юрыгина. С ним вообще-то нелегко, но ты справишься». Юрыгин так Юрыгин, дедушка с ним всегда ладил. Он, дедушка Исаак Львович, знает жизнь. Он прошел через сталинские лагеря: перемещенное лицо с западных территорий. Там в Сибири из пятисот человек, которых интернировали в трудармию вместе с ним, выжили двенадцать. Но эту историю я узнаю гораздо позже. Как и дедушкино изречение, которым он напутствовал зятя: «У нас в стране, Миша, все население делится на черных и красных. Черные — это те, кто с черного хода на черной „Волге“. А красные — те, кто с красным носом под красным знаменем». Дедушкины «Волги» — не черные, а серые. Одна — посветлее, другая — потемнее. Вот что запомнилось. Дедушка — человек железной воли и невероятной физической силы, хотя спортом никогда не занимался. Говорят, как-то раз на работе он, рассердившись, ударил рукой по столу, и стол развалился. Из всех упражнений дедушка признает только эспандер и утреннюю гимнастику. С этого начинается каждое утро. Стоя посреди комнаты в семейных трусах, он делает вращательные движения плечами, коленями, тазом. Затем — наклоны, растяжка. И наконец — эспандер. В лагере у него был остеомиелит, перешедший в хроническую стадию, и потом он, один из двенадцати выживших, всю жизнь мучился болями в спине и правой ноге. В детстве я об этом ничего не знал: он не жаловался, не показывал. Не знал я и того, что его удивительная способность моментально засыпать глубоким сном в любом положении, например сидя на стуле или даже стоя, а через три минуты просыпаться как ни в чем не бывало — тоже навык, приобретенный в лагере. Все детство мне говорили, что дедушка во время войны был танкистом. «А до Берлина он дошел?» — спрашивал я. «Дошел, конечно, дошел».

Дедушка любит отдыхать в Кисловодске, они с бабушкой ездят туда чуть ли не каждый год. Любит играть со мной и с бабушкой в домино, кричит «Рыба!», и его лицо расплывается в счастливейшей из улыбок, на щеках — ямочки. Любит меня, причем любовь его выражается, кроме прочего, в обильной кормежке. Бутерброды с икрой, бутерброды с севрюгой. Аленька должен есть все самое вкусное и дорогое. Культ еды. Бабушка готовит битки, мамалыгу; по праздникам — карпа и телячьи мозги в сухарях (румынский деликатес). Торт «Мишка-аристократ» (дедушке этот торт нельзя из‑за диабета; когда у него высокий сахар, его нос краснеет, как у тех, кто под красным знаменем).

Во время войны они оба голодали, да и после войны тоже. Как же еще проявлять им свою любовь? Через закармливание до холодного пота. В этом выросла моя мама: усиленное питание и Кисловодск. Больше никуда не ездили, не ходили. По словам мамы, жизнь ее родителей целиком состояла из работы. Работали без выходных, без отпусков. «В Советском Союзе почти никто так не жил, а они жили. Не потому что нельзя было по-другому, а потому что по-другому они не умели». Дедушка говорил: «Если бы я был помоложе, может, и уехал бы в Америку, попробовал бы там себя». Мама уверена: если бы он в молодом возрасте попал в Штаты, стал бы мультимиллионером.

Однажды я разыграл их, сделав вид, что у меня вдруг ни с того ни с сего отнимаются ноги. Битый час ломал комедию, ходил по стеночке, удивляясь тому, насколько, оказывается, легко их, взрослых, одурачить. Бабушка, выдающийся врач, никак не могла понять, что я притворяюсь. Думала про синдром Гийена — Барре или что-нибудь в этом роде. Дедушка звонил моим родителям, говорил «у нас, кажется, беда, с Аленькой что-то нехорошее происходит». Я даже думал, может, он тоже прикидывается, подыгрывает мне. Чуть не довел до инфаркта. Страшно подумать, чем могла бы кончиться моя проделка, если бы мне вздумалось продлить свой спектакль еще на час-другой.

В тот год, когда я загремел в воронежскую больницу, дедушка вышел на пенсию, и они с бабушкой променяли свою трехкомнатную квартиру в Коврове на однокомнатную в Москве — недалеко от станции метро «Текстильщики». Перебрались поближе к нам. Кроме нас — мамы, папы и меня, — у них никого не было. Ковровская турбаза, две «Волги» и Леша с Рудольфом — все это осталось в прошлой жизни. А новая московская жизнь продлилась всего три года. В восемьдесят девятом году, когда у него заподозрили рак толстой кишки, дедушка решил, что не хочет быть обузой для семьи, и добровольно ушел из жизни. При вскрытии онкологический диагноз, о котором с такой уверенностью говорил его лечащий врач, не подтвердился.

Траектория его жизни — от румынского детства и сталинских лагерей до «Волги» с шофером и самовольного ухода — сюжет, достойный картины Спилберга или сериала HBO. Но есть и мой личный сюжет. Как он приехал сидеть со мной за день до самоубийства. До этого в течение нескольких месяцев в семье говорили, что дедушка неважно себя чувствует. Мы приезжали к ним в Марьино, и он давал папе какие-то ценные указания, показывал, где что лежит. Запомнилась его фраза «хочу, чтоб вы знали, где что, если меня не будет на месте». А в тот предпоследний день я удрал от него — помчался на Сокол меняться марками с одноклассником Пашей Усмановым, хотя дедушка просил меня не ехать. Почему же не ехать? У Паши — марки из капстран, и он готов менять их на негашеный «Монгол шуудан». Такую возможность упускать нельзя. Я скоро! Отсутствовал весь день, вернулся уже под вечер, когда пришли с работы родители и дедушка уехал.

На следующее утро бабушка, как обычно, пошла на работу, а он остался дома. Звонила ему, спрашивала, позавтракал ли. Он ответил: «Не хочется». Когда она вернулась домой, он был уже без сознания. Летальная доза снотворного. В предсмертной записке, которую я никогда не видел, было сказано: «Берегите Аленьку». Так мне передали.

Потом дедушка лежал в больнице, а бабушка жила у нас. Я слышал обрывки взрослых разговоров: «кома», «мозг поражен», «но сегодня уже получше, реагировал на болевые стимулы…». Нет, не получше. Дедушка умер, так и не придя в себя. Не уберегли дедушку.

А бывший одноклассник Паша Усманов живет теперь, как и я, в Нью-Йорке. Время от времени мы созваниваемся.

Один из моих главных страхов — страх рассеяния. Это, можно сказать, национальный страх: еврейский, заложенный в генах. Казалось бы, за почти три тысячи лет со времен Вавилонского плена можно было и привыкнуть. Но диаспора, как пророчествовал Иезекииль, повторяется из поколения в поколение, причем всякий раз в новой форме; это самовоспроизводящаяся система. Вот и моя пожизненная тема — эмигрантский опыт. В детстве очередная волна эмиграции из СССР вынесла меня на западный берег Атлантики, и с тех пор я так часто оглядываюсь на свои «другие берега», что со временем научился заново различать очертания. Вижу тех, кого знал ребенком, знакомые лица на фоне знакомых мест. За ними виднеются другие лица, но те уже расплывчаты, потому что с них начинается история семьи, которой я не знаю. Знаю только, что в предыдущем поколении тоже было бегство — из Румынии. Одни оказались в Советском Союзе, другие — в Израиле, третьи — в Латинской Америке. Четвертые не оказались нигде: погибли в концлагере. Но и те, кто выжил, навсегда разделены государственными границами и древними обидами, превратившимися с годами в аксиому «мы не общаемся». Разбросаны и разобщены настолько, что уже неизвестно, кто кому кем приходится; кто жив, а кто умер. Я привык думать, что кроме мамы с папой у меня нет старших родственников. Во всяком случае, тех, с кем я поддерживал бы связь. Есть только смутные лица без имен, имена без лиц. Может быть, поэтому меня всю жизнь так тянуло обратно в Москву. Там была твердая почва — друзья детства, единственная доступная мне точка отсчета. В первые годы эмиграции больше ничего и не было. Когда же ювенильная пелена одиночества спала, позволяя наконец не только вглядываться в щемящее марево «других берегов», но и смотреть по сторонам, я начал осознавать свою принадлежность к поколению детей эмиграции, и эта принадлежность стала новой почвой под ногами. Уже не эмигранты в прежнем смысле, а люди, выросшие между культурами, владеющие несколькими языками, не боящиеся свободного перемещения по миру, в том числе и возвращения. Те, кому под силу вернуться. Границы открылись, а то и вовсе стерлись с помощью интернета. И, стало быть, в поколении моих детей этой пластичности будет еще больше. Не будет рассеяния, а будет свобода многогранного и многоязыкого мира без границ. Так казалось еще в 2019‑м. Надо ли говорить, что сейчас все выглядит совсем иначе. География вновь состоит из кордонов и железных занавесов (вроде тех размалеванных граффити металлических жалюзи, которыми в Нью-Йорке закрывают на ночь витрины магазинов). Большинство московских друзей внезапно оказались рассеянными по свету. У тех, кто остался, уже формируется новый коллективный опыт, непроницаемый для всех остальных. А те, кто уехал, переживают эмиграцию в прежнем смысле: одиночество, отчуждение, отдаление. И я, прошедший через все это тридцать лет назад, снова теряю близких людей, родню, снова не знаю своей семьи. Как и все сейчас теряют друг друга.

Невозможность коммуникации. Во всех семьях так или только в нашей? Никто ни с кем не общается, так вышло. Спустя какое-то время никто уже не помнит, а то и вовсе не знает, как сложилась судьба дяди или тети, брата или сестры. Где и как они жили, от чего и когда умерли. Не помнят и того, что послужило причиной разрыва. Да и был ли разрыв? Или просто так сложились обстоятельства? «How come grandma and grandpa don’t really have any relatives other than us?»[1] — спрашивает меня старшая дочь. «Родственники есть, — отвечаю я, — просто мы о них ничего не знаем». Мы разбросаны по миру: одни — в Черновцах, другие — в Израиле, третьи — в Аргентине. А мы — в Штатах, далеко от них всех. Как уж тут уследить? Слишком много переезжали, вот в чем дело. Как известно, три переезда — что один пожар. В этом пожаре и сгорели все наши архивы, все фотоальбомы. Иначе говоря, нам отшибло память.

Но и там, где, кажется, ничего не осталось, всегда находится что-то, самая малость, из которой можно попытаться возродить остальное. Хочется отстоять, отвоевать у небытия хотя бы клочок семейной памяти — уже почти несуществующего пространства. Надо поторопиться, времени в обрез, ведь в следующем поколении ничего уже нельзя будет восстановить. Дверь в прошлое закроется раз и навсегда — хотя бы потому, что мои дочери, Соня и Даша, говорят на другом языке. Их родной язык — английский; мой — русский. Родной язык моих дедушки с бабушкой — румынский, а родной язык их родителей — идиш. Это — Вавилонская башня, растянутая во времени.

Конечно, если мне хочется, чтобы история семьи, которую я пытаюсь восстановить, была легко доступна моим детям, мне бы лучше писать все это по-английски. Но я не хочу по-английски, хочу по-русски. Так мне надо. А еще надо вспомнить румынский, который я немножко знал в детстве. Да нет, не вспомнить и даже не выучить заново, а просто выучить.

Румыния — родина, на которой я никогда не был. Вся моя родня по материнской линии — оттуда. В 1941‑м евреи из Бессарабии и Буковины были депортированы в Транснистрию, оккупированную румынской армией. После свержения Антонеску в 1944‑м тем немногим, кто выжил, разрешили вернуться на прежнее место жительства. Но, по сути, возвращаться было некуда: бывшие еврейские местечки сравняли с землей еще в начале войны. Поэтому большинство уцелевших осело в Черновцах. Там жили после войны и тетя Маня, и дядя Гриша, и другие, кого знаю лишь по фотографиям. Мама ездила туда с дедушкой, когда училась в школе. Мне достались отголоски ее подростковых впечатлений: про красивый европейский город, когда-то бывший одним из культурных центров Австро-Венгрии и сохранивший многоязычие. До войны главным языком там был немецкий, после войны — румынский и украинский. Моя родня говорила на идише и по-румынски, или наоборот — по-румынски в первую очередь.

От того румынского, с которым я когда-то ощущал смутное родство, остались одни крохи. Красивое и странное звучание, навсегда связанное с бабушкой, с ее произношением и с тем, как она нашептывала заклинание, подслушанное у цыганки в Бессарабии, — заговор от беды, от дурного глаза, из того же репертуара, что и прикалывание булавки на одежду… «Шереток, шереток, шереток…», а в конце — три раза сплюнуть. Почему эта магическая скороговорка ассоциируется у меня с украинско-еврейским словом «нивроку»? И с тем, как бабушка хрустела костяшками пальцев? С тем, как, восклицая на вдохе «И-и-и!», всплескивала руками, когда я плохо себя вел? С убитым пауком на кухне (папа говорил: «Не надо убивать паука, это плохая примета», а бабушка: «Нет, надо, потому что пауки разносили огонь во время пожара в иерусалимском храме»)? С ее идиосинкразическими требованиями — например, чтобы, надевая на меня зимнюю шапку, родители всегда прижимали мне уши («чтобы Аленька у нас не вырос с оттопыренными ушами»)? Как все эти суеверия и идиосинкразии вяжутся с тем, что бабушка была врачом — и не просто врачом, а, по словам коллег, мастером своего дела, блестящим диагностом? Вяжется, еще как вяжется. Мне как врачу это очень понятно.

И все же он был, тонкий пласт румынского в детстве. Бабушкины поспешные попытки обучить меня — кажется, с моей же подачи. Маму румынскому не учили намеренно: советский ребенок, пойдет в школу… После того, что дед пережил во время войны, меньше всего ему хотелось выпячивать свое иностранное происхождение. В результате моя мама не знает по-румынски ни слова. Когда же появился я, бабушка попыталась воскресить в памяти то, что уже почти ушло. Удержать и передать мне. Помню до сих пор: Михай Эминеску «Лучафэрул».

Да что там Эминеску, я помню даже собственные детские стихи, написанные на корявом румынском. Самому не верится:

Сейчас, когда я, разменяв пятый десяток, начал брать онлайн-уроки румынского, в моей памяти неожиданно всплывают случайные фразы, отрывки из детских стихов и так далее. Моя учительница, тридцатипятилетняя Оана, хохочет. Она — в Бухаресте, я — в Нью-Йорке, вся ситуация кажется ей крайне забавной. И правда, что может быть забавнее, чем великовозрастный студент-американец, неожиданно разражающийся фразой вроде «Vise plăcute, puricii să te sărute». «Сладких снов, пусть блошки тебя поцелуют». Так говорят в Румынии, укладывая детей спать. Так говорила мне бабушка. Случайные обрывки неведомой культуры, домашние, хоть и с другой планеты, как для моей дочери Сони — песни «Крылатые качели» и «Земля в иллюминаторе». Одомашненные части неизвестного.

Когда учишь язык, попутно узнаешь кучу разрозненных фактов. В моей ученической тетради, вперемешку с разбором непривычных грамматических конструкций вроде «Eu ii laude pe copii buni»[4], попадаются беспорядочно-торопливые заметки на тему «традиции и обычаи». В основном все это — ликбез, не более того. Но бывают и неожиданные озарения. То, что в детстве воспринималось как бабушкины странности, вдруг оказывается просто румынским обычаем. Например, всю жизнь хранимая прядь маминых волос, которую бабушка отрезала, когда маме исполнился год. По традиции в первый день рождения ребенка эту прядь кладут на поднос вместе с предметами, символизирующими разные профессии. К какому предмету ребенок потянется, тем и будет заниматься в жизни. Думаю, на подносе, который поставили перед годовалой мамой, должны были лежать медицинский справочник, стетоскоп, отоскоп, неврологический молоточек… Выбор профессии, иначе говоря, уже сделан, маленькой Марине остается только определиться со специализацией. Но мама не стала врачом, хоть и мечтала пойти по бабушкиным стопам. При поступлении в мединститут ее, закончившую школу с золотой медалью, срезали по причине пятой графы.

Вспоминаются отдельные слова, изредка — фразы. Но в целом румынский все-таки воспринимается как нечто совсем новое (а не хорошо забытое старое), и периодические узнавания — не в помощь, скорее наоборот: они сбивают с толку. Как сбивает с толку целый пласт славянской лексики в романском языке. Если бы этого славянского не было, учить румынский мне было бы намного легче. Я говорю по-французски и немножко по-португальски, пять лет учил латынь. Кроме того, за пятнадцать лет работы врачом в Нью-Йорке, где половина пациентов из Латинской Америки, я научился кое-как понимать испанскую речь. Так что вроде бы еще один романский язык освоить должно быть нетрудно. Но когда война и любовь оказываются вовсе не «amor» и не «guerra», а «dragoste» и «război», это усложняет задачу. Как же странно выглядят все эти русские или почти русские слова, написанные латинскими буквами, склоняемые и спрягаемые по-романски! Чашка — ceașcă, шапка — şapcă, работа — slujba; я читаю — citesc, плачу — platesc, шучу — glumesc… Две половинки, романская и славянская, абсолютно узнаваемы, а их сумма — нет. Так компьютерная программа, с помощью которой якобы можно узнать, как выглядел твой прадед или будет выглядеть правнук, складывает знакомые черты в совершенно незнакомое лицо.

Каждый урок начинается с сеанса психотерапии: Оана закуривает и начинает рассказывать о своей несчастной любви. Речь о бойфренде, с которым они не виделись семнадцать лет, а месяц назад случайно встретились, снова сошлись и с тех пор мотают друг другу нервы, ругаются круглосуточно. Стало быть, и «драгость», и «разбой». На заднем плане мне видна комната в бухарестской квартире моей учительницы. Старый телевизор, над ним — иконка. Стенка с секретером, диван-кровать, шифоньер, ковер на полу. Иногда Оана гостит у родителей за городом, и тогда фон меняется: стены в пожелтевших фотографиях и афишах кабаре, буфет с резной витриной, на буфете — макраме, в углу комнаты — настоящая печь. Все старинное или, как теперь говорят, винтажное. Я смотрю на этот задник и пытаюсь разглядеть в нем хотя бы намек на тот довоенный быт, среди которого выросли дедушка с бабушкой. Силюсь вспомнить что-то из их рассказов. Но не вспоминаю, а, наоборот, еще больше забываю. Недаром румынский глагол «a se uita» имеет два значения: смотреть и забывать.

Бабушкина семья — из Бельц. Я долго искал Сидикманов в бессарабских и румынских архивах. Они там есть, но выстроить семейное древо непросто. Кто кем кому приходился? Кусочки пазла никак не складываются в единое целое. В конце концов я нашел частичный ответ, но этот ответ сам по себе был загадкой. Оказалось, у них была двойная фамилия. Сидикманы-Кримнусы. Ни я, ни мама ни о какой второй фамилии никогда не слышали, и эта дополнительная информация ничего толком не проясняла. Некто Крымнус числится в списках Могилевской губернии в конце XVIII века. Некто Давид Сидикман, чей отец был купцом из Могилева, приезжает в Бельцы в середине XIX века и берет в жены Гитлю Штейнгольд. В 1874‑м у них родился сын Шлема. В 1901‑м у Шлемы «Крижнуса-Садыка» (Кримнуса-Сидикмана?) появляется сын Лейб. В 1933‑м Лейб переезжает в Прагу и женится на Марии Пихарт. Те ли это, кого я ищу? Судя по всему, да. И тогда Шлема «Крыжнус» — это Соломон Сидикман? Помню, что бабушкиного отца, умершего от инсульта, когда ей было девять лет, звали Исааком Соломоновичем. Помню, что кто-то из них был библиотекарем, а еще кто-то — членом городской управы. Кто и когда? Так или иначе, рано умершего прадеда звали Исааком, а его жену, мою прабабушку, Соней. Софьей Харитоновной — так помнит моя мама.

Девичья фамилия? Для этого потребовался дополнительный поиск: девичью фамилию моей прабабушки мама не помнила. Но выяснить нетрудно: есть ведь документы, которые бабушка заполняла при въезде в Америку; там все указано. Софья Харитоновна — это Сура Шмуклер. Поиск по бессарабским спискам из нью-йоркского Центра еврейского наследия подсказывает и отчество: Харитоновна — Хаскелевна. Дальше — на удивление просто, семейное древо Шмуклеров выстраивается по тем же бессарабским спискам.

Фотоальбом без лиц. Вот моя прабабушка, Сура-Рухля Шмуклер, 1892 года рождения, а вот ее братья и сестры: Либа-Мырля, Тойба-Ливша, Мойше-Меер, Хаим-Арон, Менахем, Лейзер. Вот их родители, Хаскель Шмуклер и Марьям Колкер, мои прапрадед и прапрабабушка. Поженились в Бельцах в 1887‑м, приданое составило 48 рублей. Марьям — это та, в честь кого назвали мою маму. Бабушкина бабушка. Та, что всегда зажигала свечи на Шаббат и умерла в эвакуации от голода. Значит, ее девичья фамилия была Колкер. Она — дочь Нафталия-Герца Колкера и Либы-Миры Кац, поженившихся в 1863‑м (приданое — те же 48 рублей). Нафталий-Герц — сын Леви Колкера и внук Йосифа Колкера, купца из Мазовецкого воеводства, перебравшегося в Бессарабию в конце XVIII века. Либа-Мира Кац — дочь Менахема Каца. Кажется, этот перечень имен можно длить до бесконечности. Теперь, когда многие архивы оцифрованы, каждый может при желании проследить свою родословную аж на два века назад.

Выстраивание семейного древа превращается в нечто вроде компьютерной игры — так же затягивает и так же лишено смысла. Кому нужны все эти имена, о чем они нам говорят? А главное, что делать с непостижимым и неопровержимым фактом: все эти Либы-Миры и Мойше-Мееры — мои предки? Никаких истин тут не извлечь. Но игра затягивает, и надо продолжать. Отец моего прапрадеда Хаскеля Шмуклера — Аврам Шмуклер (1843–1888). Он умер от астмы в возрасте 45 лет, через год после женитьбы Хаскеля и Марьям. А его отца — моего, стало быть, прапрапрапрадеда — звали Хаим-Арон Шмуклер, он был родом из Могилева. Все имена повторяются через поколение, как и положено у евреев. Либу-Мырлю, сестру прабабушки Сары Хаскелевны, назвали в честь их бабушки, Либы-Миры Кац, а брата Менахема — в честь их прадеда, Менахема Каца; Хаима-Арона — в честь Хаима-Арона.

Что стало с многочисленными братьями и сестрами моей прабабушки? Мама помнит только дядю Менахема. Во время войны его эвакуировали в Грузию вместе с матерью — моей набожной прапрабабушкой Марьям Колкер. Марьям умерла от голода, а ее сын Менахем выжил. После войны он жил в Черновцах. Когда мама была маленькой, он несколько раз приезжал к ним в Ковров. «Я его тогда запомнила, он был очень добрый. Но что с ним стало потом, я не знаю». Зато база данных знает: умер в Черновцах в 1975‑м. Все разгадки и ответы на вопрос «что стало потом» теперь навсегда заключены в тире, соединяющее две даты. На портрете, выгравированном на могильном камне, Менахем немного похож на уже постаревшего, но еще не измученного арестами и ссылками Мандельштама. Там, на надгробье, высечена надпись: «Дорогому, любимому мужу и шурину… В память умершим мать Марьям брат Лейзер…» Что-то странное с падежами. Хотя почему странное? Ведь русский язык для них не был родным. А написать «in der ondenk fun der farshtorbener muter aun bruder» или «în memoria mamei și fratelui decedat»[5] они не решились.

Стало быть, младший брат Лейзер умер раньше Менахема — вероятно, тоже погиб во время войны; может быть, на фронте, а может, в той же эвакуации, что и Марьям. Но что стало с другими? С Либой-Мырлей, с Тойбой-Лившей, с Хаимом-Ароном? Их жизненные линии — все те же тире, прочерки-мосты; но эти мосты перекинуты от дат рождения в никуда.

Когда архивный поиск заходит в тупик, требуется помощь зала. Зал — это доска объявлений на одном из генеалогических сайтов. Не один я пытаюсь восстановить историю рода, есть и другие потомки Шмуклеров из Бессарабии. Я кидаю клич и в течение суток получаю ответ. Пишет женщина с итальянской фамилией, живущая на Аляске. Она прочла мое сообщение и будет рада мне помочь. Она — тоже из Шмуклеров по материнской линии. Прямой связи между ее предками и моими пока не видно, но есть целое общество Шмуклеров. У них наверняка имеется интересующая меня информация. Если я захочу, она на правах члена этого закрытого общества могла бы меня представить… «Конечно, хочу, дорогая Энн. Спасибо!»

Так я попал в закрытую группу, если не сказать тайный орден, под названием «Шмуклеры». Уже потом, будучи допущенным в общий чат, прочел сопроводительную записку, с которой Энн представила меня членам группы: «Dear family, I was contacted by a Schmukler descendant. His name is Alexander. I told him no promises but I can try to introduce him to you, and that you may consider him»[6]. Ответ был не менее загадочным: «What are his Schmukler names?»[7] Энн отрапортовала: было названо всего одно имя — Шмуклер Сура, дочь Хаскеля из Бельц, 1892 года рождения. Дальше — длинная пауза и наконец благосклонный ответ админа: «OK, let’s give it a try. Let him come to us»[8].

Что все это значит? Что за кроличья дыра это общество? Может, я попал в какую-то религиозную секту или новую масонскую ложу? Тайные знаки, жеребьевки, обряды посвящения (главный из которых — тест ДНК на кровь Шмуклеров). Интимный вопрос, который задают полушепотом: ты уже сдал тест? Без этого в общество не войти. Потому что на основе результатов выстраивается вся иерархия: те, в ком шмуклерской крови больше 20 %, считаются знатью. Про таких говорят: он — большой человек, четвертинка. Или даже половинка. На верхней ступени этой лестницы стоит некто по фамилии Бубман. Но Бубман — это так, для отвода глаз. На самом же деле это почти чистокровный Шмуклер. Принц крови. А как же Энн с итальянской фамилией, живущая на Аляске? Она — из рядовых, шмуклерской крови в ней не больше 5 %. «Как знать, может, тебе повезет больше, чем мне… Может, ты и вовсе окажешься четвертинкой! Для меня это была бы большая честь. Когда соберешься сделать тест, дай мне знать. Я подготовлю тебе хорошую рекомендацию для вступления в клуб». Те, кто еще не сдал анализ ДНК, могут получить лишь условное членство. Их называют «именнички»: все, что они могут предъявить, это имена Шмуклеров у них в роду. Я — правнук Суры Хаскелевны Шмуклер, но у меня не сдан тест, и потому я на птичьих правах. Но Энн в меня верит. Не сомневается, что все пройдет удачно.

Однако надеждам моей поручительницы не суждено сбыться. Я не стану сдавать тест на шмуклерство. Вчера я узнал одну важную подробность: все эти Шмуклеры — и четвертинки, и половинки, и сам принц крови — потомки Шмуклеров из Теплика. От Теплика до Бельц — двести пятьдесят километров, и находятся они по разные стороны границы. Их Шмуклеры — из Украины, а мои — из Молдавии. Конечно, такие расстояния покрывали и до изобретения автомобилей. Мой прапрапрапрадед Хаим-Арон Шмуклер был родом из Могилева, а прапрапрапрапрадед Йозеф Колкер — и вовсе из Польши. И все же, все же… Каков бы ни был результат моего «вступительного экзамена», окажись я хоть на сто пятьдесят процентов Шмуклером, эти люди ничего не смогут сообщить мне о судьбе Тойбы-Ливши или Мойше-Меера и уж тем более о судьбе моей прабабушки Сони. Не объяснят мне, почему она приняла решение добровольно уйти из жизни. Ничего не расскажут про ее дни и ночи. Остались только ничего не значащие имена. А ведь когда-то, двести с лишним лет назад, этот Аврам или Хаскель, Кац или Колкер, целовал на ночь свою маленькую дочь и она была для него целым миром — вот чего никогда уже не вернуть, не воскресить, не приблизить.

«Каждый еврей должен знать свою родословную хотя бы до седьмого колена». Эту заповедь я услышал не где-нибудь, а в Средней Азии, неподалеку от тех мест, где в 1941‑м оказались в эвакуации бабушка Неля и прабабушка Соня (Сура). У израильтян и американских евреев принято совершать паломничество в части света, где жили их предки. Как в знаменитом романе Джонатана Сафрана Фоера «Полная иллюминация». На иврите эта практика называется тиюль шорашим — «путешествие по корням». Украина, Румыния, Венгрия, Польша, где нас уничтожили почти всех. Или казахская степь, куда занесло тех, кто выжил. Где твои корни, мотек? Перекати-поле ты или саксаул, пускающий корни в засушливых пустотах забвения?

Странный эффект: не вымысел заменяет факты, а, наоборот, факты — даты, имена — заменяют живую историю, семейное предание, сказку, которой больше нет. Кое-где живые истории еще проступают даже сквозь голую (не)правду архивных документов, свидетельств о рождении и смерти. Как, например, в случае моего прапрапрадеда Аврама Шмуклера, умершего от астмы в возрасте сорока пяти лет — меньше чем через год после того, как отгуляли свадьбу его сына Хаскеля. За эти живые нити хочется держаться, расплетать узелки непонятных связей. Искать проблески чьей-то давно исчезнувшей жизни в грудах мертвых фактов, которые со временем начинают казаться чем-то условным — формальностью, стандартным штампом (вроде того неизменного приданого в «48 рублей»). Каким был дядя Менахем? Добрым, как бабушка Неля? А какой была бабушка Неля? Ее-то помню хорошо, она была уже частью непрерывного меня, ее присутствие длится, пока длится мое «я», она — не «оно», а «ты», потому что я помню наши разговоры, помню ее русскую речь, а сейчас вдобавок еще пытаюсь выучить (вспомнить?) румынский. И даже бабушка Неля кажется тем дальше, чем больше я узнаю о ее жизни; чем больше фактов — дат, имен — встает в хронологический ряд между ней и мной. Помнишь, бабушка, в детстве я мечтал стать историком? Исписывал десятки тетрадей хронологическими таблицами. Бредил историей, часами обсуждал с тобой Гогенцоллернов и Штефана чел Маре. Занял второе место на московской олимпиаде по истории, ты гордилась. Очень поддерживала мое увлечение, говорила, что история — одно из самых благородных занятий. Теперь я понимаю почему: из‑за Юзи.

Юзя — бабушкин старший брат, недосягаемый идеал. Иосиф Исаакович Сидикман-Кримнус. После того как умер отец, Юзя был за старшего. Это он первым поступил в гимназию, где преподавали немецкий, французский, латынь и греческий. Денег на образование у семьи не было, но Юзе, блестяще выдержавшему вступительный экзамен, дали стипендию. Он мечтал стать историком, по окончании гимназии поступил на истфак — и тоже закончил с отличием. Какое-то время работал корреспондентом в городской газете. Потом женился и переехал в Пырлицу — к семье жены. Работал там учителем истории, но продолжал мечтать об академической карьере, готовился к поступлению в аспирантуру. Бабушка шла по его стопам и так же, как он, получила стипендию на обучение в частной гимназии. Училась по его учебникам — и придавала больше значения его помаркам и заметкам на полях, чем самому тексту.

Почему одни попали в эвакуацию, а другие — в концлагеря Транснистрии? Видимо, это был вопрос двух-трех недель. Так мой дедушка ушел добровольцем в Красную армию 6 июля 1941 года, а 21 июля советские войска покинули Бессарабию, и всех, кто на тот момент оставался в еврейских местечках, угнали в нацистские лагеря. Та же история и с бабушкиной семьей. В конце июня их дом разбомбили во время одного из воздушных налетов. Они — бабушка Неля, прабабушка Соня и прапрабабушка Марьям — бежали на юг, в сторону Пырлицы, где жили Юзя с женой Кларой. До Пырлицы они так и не добрались, но вместе с другими беженцами из Бельц нашли убежище в деревне Валя-луй-Влад. Увы, убежище оказалось недолговечным: 7 июля эту деревню подожгли румынские войска. На дороге, ведущей к соседней Думбрэвице, солдаты устроили забаву — отстрел бегущих погорельцев. Было убито около пятидесяти человек. Стреляли, впрочем, не очень метко, так как были пьяны. Будь эти солдаты чуть потрезвей, история моей семьи могла бы сложиться совсем иначе. И опять — вопрос считаных дней: 9 июля румынская армия уже заняла Бельцы. Неля, Соня и Марьям успели в последний момент, буквально попали на последний эвакуационный поезд. Им удалось захватить с собой два чемодана, причем один из них тут же украли на перроне.

Пропажа чемодана — одна из немногочисленных баек, которые у нас в семье принято рассказывать со смехом. Прабабушка Соня, смеясь, рассказывала ее своему брату Менахему, а моя мама — мне. Дело в том, что бабушка Неля доверила чемодан незнакомому человеку с «добрым лицом». Попросила покараулить, а сама побежала купить газету, чтобы узнать последние новости. Вернулась — ни человека, ни чемодана. «Но ведь у него было такое доброе лицо». «В этом она вся, наша Неля, — смеялась прабабушка Соня. — Блестящий врач, голова, все всегда на лету хватала. Но, Господи, какая наивность!» «Это не наивность, а вера в человечество, — тоже шутя, заступался дядя Менахем. — Может, потому и врач блестящий, что такая вера!» Обрывок разговора из детства моей мамы, чудом уцелевшая прямая речь. Вот, что осталось, сохранилось вопреки всему. Отдельные реплики, рассказы, моментально впечатывающиеся в память. Например, о том, как однажды в Коврове дедушка пришел домой из своего сталелитейного цеха и сел за стол в рабочей одежде, да еще с немытыми руками. Прабабушка Соня, увидев это, положила зятю в тарелку половую тряпку. Правила гигиены, мытье рук были для них с бабушкой превыше всего. И урок был усвоен — настолько, что эту историю помню даже я, никогда не видевший ни одного фотоснимка прабабушки. Обрывочные эпизоды и реплики — вот настоящие семейные реликвии. Других у нас нет. Это только в классических семейных сагах вроде «Форсайтов» или «Будденброков» бывает много реликвий, семейных традиций и записей в фамильных книгах; и чем больше реликвий в начале, тем больше скелетов извлекается из шкафа ближе к развязке. В нашей семье все наоборот: нет реликвий, нет и ритуального извлечения скелетов из шкафа, есть только фигура умолчания, прочерк-мост от первой важной даты до последней. И если кто-то сам прыгнул с этого моста, религия фактически запрещает нам говорить об этом, ведь самоубийц не хоронят на еврейском кладбище. О том, как умерла прабабушка Соня, Софья Харитоновна, Сура Хаскелевна Шмуклер, я узнал из случайно оброненной фразы. Мне не положено было этого знать. И я никогда не решился бы спросить об этом у мамы. Говорить можно только о том, о чем можно: война, эвакуация…

Юзя и его жена Клара тоже попали в эвакуацию. Дело случая, вопрос считаных дней или даже часов, минут. Они спаслись, а родители Клары, Гольда и Лузер Клайн-Бейлис, не успели. Не успел и Моше, младший брат Клары. Все они погибли в Приднестровье, по дороге в концлагерь.

В эвакуации Юзя, Клара, бабушка Неля и прабабушка Соня ненадолго снова оказались вместе. Их эвакуировали в Казахстан. Джамбулская область, колхоз «Трудовик». Бесконечная степь, которую я видел по пути из Алматы в Бишкек. Летом она нарядна: вся в белых, желтых, голубых и лиловых цветах. Абсолютная плоскость рельефа. Над ворсистой плоскостью проносятся легкие облака, и все, что было или будет, мигом стирается в этой пустоши, кажется нереальным. Кое-где летняя степь выглядит совсем вылинявшей, переходит из одного оттенка пыльно-бежевого в другой. Пыльно-желтая, пыльно-зеленая, пыльно-бурая… Кто бы мог подумать, что мне доведется побывать в этой глуши? Но меня всегда привлекали поездки на край света, а сейчас я к тому же поставил себе целью побывать всюду, куда разметало мою родню. Тиюль шорашим.

По пути в горы мы заезжаем в кишлак, заприметив табличку «кумыс — саумал». Навстречу нам выезжает парень на лошади. «Кымыз барбы?»[9] — обращается к нему по-кыргызски моя приятельница Айжамал. Тот отвечает по-казахски: «кымыз бар»[10]. Эта юрта — не для туристов, в ней живут. Внутри — советская стенка с секретером, диван, телевизор. На диване спит мальчуган. Хозяин юрты, аксакал с обветренным лицом и большими мозолистыми руками, приглашает нас за стол. Меня усаживают на почетное место, и я сижу там, немой истукан, ничего не понимая в их казахско-кыргызском диалоге. Иногда мне переводят: кобылу доят каждые два часа, саумал получают сразу, а первый кумыс — после суточной закваски. Кумыс наливают половником в пиалы. Он густой, кисло-сладкий. За пологом юрты — бескрайнее пространство. Приглушенные краски, неторопливо чередуясь, сообщают друг другу, что кроме них здесь ничего нет, а значит все спокойно, все далеко. Но, как сказали мне мои попутчики, зимой тут совсем другая картина. Резкий континентальный климат.

Воображение рисует заснеженную степь, три женские фигуры, закутанные в платки, с трудом передвигающие ноги против ветра и снегопада. Смазанный архивный снимок, которого нет. Зима 1941/42-го. Бабушка записывается на медсестринские курсы, и в феврале 1942‑го после трехмесячного инструктажа уходит на фронт старшим лейтенантом медицинской службы. Работает в военно-санитарном поезде. Летом их поезд разбомбили по пути в тыловой эвакогоспиталь. Те, кто выжил, в течение трех месяцев добирались до тыловых позиций, прячась в лесах и питаясь подножным кормом. Спали на голой земле, в противотанковых рвах, накрытых засохшими ветками. Во время дождей ямы наполнялись водой, ее вычерпывали руками. Когда наконец добрались до тыла, выяснилось, что никакого эвакогоспиталя там уже нет.

Тем временем 5 августа 1942 года в казахском селе Шортюбе у Юзи и Клары родилась дочь Виктория. Победа. Дали ли ей и еврейское имя? Читали ли особую молитву «Ми шеберах»? Вряд ли. Бабушкины слова: «Вот Марьям, твоя прапрабабушка, все соблюдала. Свечи на шаббат зажигала, молилась. И что? Умерла от голода в эвакуации». Как выяснилось, не только Марьям. В октябре 1943‑го маленькая Вика умерла от голода в больнице киргизского города Токмак. А в конце 1944‑го родилась вторая дочь, Алла. Но Юзя ее уже не увидел. 19 сентября 1944 года, в бабушкин день рождения, его призвали на фронт — в 6‑ю стрелковую дивизию. А 23 декабря того же года Юзя был убит в Венгрии во время наступательной операции в районе города Эстергома. Бабушкин медсанбат тоже находился в то время в Венгрии — может, даже где-то совсем рядом.

Я нашел фотографию Юзи в архивах Яд ва-Шем. Внешность итальянского киноактера. Он мог бы играть в каком-нибудь из ранних фильмов Антониони. Когда он погиб, ему было тридцать лет. Но на этом снимке он выглядит гораздо старше. Обреченный взгляд человека, знающего, что скоро умрет. Судя по всему, это фото из военкомата, хотя одет он в штатское. Может быть, сразу после призыва. Бабушкин старший брат, которого она так любила; чья гибель кровоточила в ней до последнего дня.

И тут же вспомнилось, как в моем детстве бабушка твердила: «Самая красивая черта, которая может быть у мужчины, это высокий покатый лоб». Я позвонил маме:

— Я тут продолжаю рыться в архивах. Откопал много интересного. Как ты думаешь, у кого был высокий покатый лоб?

— А-а, — сразу догадалась мама, — у Юзи, у кого же еще?

Снова пытаюсь расспросить маму о том, что она помнит и чего не помнит из своего детства, но она запирается:

— Зачем тебе вдруг понадобились все эти подробности?

— Ну, Соня спрашивает, — лукавлю я. — Хочет, чтобы я рассказал ей историю семьи.

— А нечего рассказывать.

— Нет, есть чего, много чего есть, просто я ничего не знаю.

От этой моей реплики маму передергивает. Она не хочет, чтобы было «много чего». Хочет без истории. Никого нет, а пока были, не общались. Все связи оборваны. О чем тут говорить?

Подхожу с другой стороны: я помню Петю, моего троюродного брата, сына Аллы и внука Юзи. Однажды мы ездили к ним в Ленинград. Это воспоминание — из тех, которые мама любит. Об этом можно. Петя на три года старше меня, ему тринадцать, мне десять, мы проводим вечер у него в комнате, пока взрослые общаются на кухне. Петя меня старательно развлекает (почти как тот парень в больнице в Воронеже, только это — Петя, он свой), и я весь вечер катаюсь по полу от смеха. «Висит груша — нельзя скушать. Тетя Груша повесилась». Из окон напротив доносится фальцетный вой Варшавского из группы «Черный кофе». Петя комментирует взрослым голосом: «Чтобы стать популярным певцом, надо петь либо очень красиво, либо очень противно, как этот». Мы открываем окна и поем тоненькими голосами оперное «Маресьев по лесу ползет, орешки-семечки грызет». Стараемся петь как можно громче, чтобы слышал весь двор, и хохочем, когда из соседних окон раздается ругань. Мне очень нравится Петя. Петиного отца зовут Саша Степанов, он ездит на мотоцикле. Алла Степанова, в девичестве Сидикман, — дочь Юзи и Клары. Алла никогда не видела своего отца. А моя мама никогда не видела Клару. Но к Алле отношение теплое, кажется, не только у меня, маме она тоже нравится. И мне приятно, что у мамы неожиданно обнаружились родственники.

Еще помню Додика, про которого говорили, что он «дикий». Он приезжал из Молдавии, останавливался у нас. Чистил на кухне картошку, бросая кожуру в мусорное ведро, которое поставил для удобства на кухонный стол. Додик — сын Гриши, младшего брата дедушки Исаака Львовича. Мама никогда не видела Гришу, но дед с братом всегда перезванивались, переписывались. В семье деда было четверо детей: Маня, Исаак, Гриша и четвертый младший брат, чьего имени мама не помнит, а может и не знала. Тот четвертый погиб в концлагере вместе со своей матерью, моей прабабушкой. Прадед Леви тоже попал в концлагерь и чудом выжил. Заболел тифом, его выбросили с трупами. Румынская женщина шла мимо, увидела, что шевелится. Спасла, спрятала, выходила. Вот, что я знаю с детства. «У них была большая семья, и почти все они попали в концлагерь. Все кроме дедушки, его сестры Мани и брата Гриши». Никаких подробностей мама не знает, и больше спросить мне не у кого. Стало быть, эту историю не восстановить? Как и многие другие истории, отделенные от меня всего одним-двумя поколениями, то есть совсем недавние, близкие, рукой подать… Но уже исчезнувшие навсегда.

О чем невозможно говорить, о том следует молчать. Но вовсе без извлечения скелетов не обойтись, особенно когда мои архивные изыскания наталкивают на неожиданные догадки. Например, теперь я знаю, что жену бабушкиного дяди Менахема Шмуклера звали Хана Моргенштейн и что они поженились в 1939‑м. Уж не из тех ли она Моргенштейнов, наших родственников, живущих в Израиле? Но те — со стороны дедушки. А Менахем — бабушкин дядя. Какая тут связь? И мама, заинтригованная моей находкой, начинает вспоминать: после войны дедушка потратил много сил на то, чтобы выдать замуж свою овдовевшую старшую сестру Маню. Манины муж и сын погибли, она осталась одна. Потом появился Лузик Моргенштейн, он был согласен взять в жены вдову, но требовал большого приданого. Прадед Леви отказался: фашисты отобрали у него все, что он нажил, да и сам он чудом уцелел в Транснистрии. Откуда у него приданое? К тому же теперь ему приходится содержать своего сына Исаака, пока тот учится в институте. Исаак возразил: не надо его содержать, он сам в состоянии прокормить себя и свою жену. Днем — институт, а по ночам он может разгружать вагоны. Ему не привыкать, он прошел через трудармию. Если отец даст приданое Мане, Исаак обещает никогда больше не брать у него денег. Кажется, для отца это не самая плохая сделка. Согласен ли он? И Леви согласился. Маня вышла замуж за Лузика, а мой дедушка отправился разгружать вагоны. Так вот, откуда же он взялся, этот жених, Лузик Моргенштейн? Уж не родственник ли он Ханы, жены бабушкиного дяди Менахема? Не потому ли приезжал Менахем в Ковров? Договариваться с дедом о приданом? Дядя Менахем из маминых детских воспоминаний, человек на фотографии, похожий на Мандельштама, и тот, кто устроил брачную сделку, — одно лицо? Как распутать все узелки, да и зачем? Зачем мне все эти сплетни? Затем, что только они и составляют истинную историю, а у нас их наперечет. Одна сплетня стоит сотни архивных данных. И, распутывая все это, я впервые ощущаю себя частью большого рода. «В темнице мира я не одинок».

Что ж, сплетничать так сплетничать… Жену дяди Гриши звали Лизой, она была сирота. Когда Гриша умер, золовка предложила Лизе держать сбережения покойного у нее: дескать, так будет надежней. Маня жила в городе, а Лиза в деревне. Или наоборот. Так или иначе, семейная легенда гласит, что Лиза препоручила сбережения Мане и больше их никогда не видела. «Оно и неудивительно, — говорила бабушка Неля, — ведь это та же Маня, которая клянчила деньги у своего младшего брата, когда он только-только освободился из лагерей и ради нее разгружал по ночам вагоны. Та же Маня, которая мыла посуду в воскресном платье…» Чему тут можно верить? В сущности, это не так уж важно. Ведь в тех семейных легендах их портреты запечатлены, как в эфиопской иконописи, где праведники изображались анфас, а грешники в профиль, но лицо рисовалось всегда одно и то же.

Я нашел «дикого Додика» и его мать Елизавету Давидовну («сироту Лизу») на еврейском кладбище в молдавском городке Чадыр-Лунга. Додик, Давид Гершович Витис. На фото — человек с пышными усами и стрижкой конца семидесятых (сзади волосы до воротника, спереди — косая челка). Кем может быть человек с такой внешностью? Додик был, как выяснилось, директором мясокомбината. Он был добрый, этот мясник, привозил маме с папой в Москву карбонаты и прочие вкусности… Папин ровесник, 1950 года рождения, он умер в 1996-м. Его мать Лиза, 1926 года рождения, пережила его всего на год. «Наверно, от горя умерла, — предполагает мама, — ведь после смерти дяди Гриши у нее никого кроме Додика не было». Мать и сын похоронены рядом. Лизиного портрета на надгробии нет, ни в профиль, ни анфас.

Чего хотелось бы избежать: беллетризации, перекройки семейной истории и ее участников в угоду художественному замыслу. Соблазн велик, особенно в наше время, когда сочинителю полагается только и думать о том, как бы не залезть на чужую (читай: запрещенную) территорию. Шаг влево, шаг вправо — культурная апроприация. При таком строгом режиме исторический фикшен выглядит беспроигрышным вариантом. Тут хозяин — барин, особенно если речь идет об истории твоей собственной семьи. Апроприируй, сколько хочешь. Мертвые не только не имут сраму, но и обвинительный акт не составят. Их уже несуществующую правду можно запросто подчинить любому вымыслу, превращая черно-белую хронику в красочный фильм-эпопею, где полно спецэффектов, и воскрешенный предок оказывается загримированным Леонардо Ди Каприо. Вот от чего держаться подальше.

Но и о фактической точности говорить не приходится, потому что никаких фактов, свидетельств, очевидцев больше нет — или почти нет. Это вам не фамильная книга Будденброков и не семейный алтарь с бесчисленными фотографиями дорогих покойников, который сооружают в Мексике на День мертвых. Восстанавливать историю нашей семьи — все равно что пытаться с максимальной точностью воспроизвести звучание речи Гомера. Творение из ничего. Но Гугл уверяет меня, что австрийские историки Георг Данек и Штефан Гагель еще несколько десятилетий назад произвели подобную реконструкцию — воскресили «орфоэпию и ритмику древнего текста». Результаты их усилий можно услышать на Ютубе, и я охотно верю странному завыванию, предпочитая игнорировать обязательное предуведомление, что «эта запись не может быть точной реконструкцией того, как „Илиаду“ читали в VIII веке до нашей эры, поскольку изначально поэма передавалась из уст в уста и не записывалась…». Все-таки звучит. Значит, все возможно.

Начать с самого простого: с фамилии. Фамилия маминого отца, дедушки Исаака Львовича, — Витис. Если бы существовала Красная книга еврейских фамилий, ее следовало бы туда занести. Фамилия под угрозой, а то и на грани исчезновения. Где они, Витисы? Их нет. Но, как оказалось, уникальность фамилии упрощает задачу. Если знать, где искать, восстановить семейное древо Витисов куда легче, чем каких-нибудь Шапиро, или Рабиновичей, или даже Шмуклеров. Чем реже фамилия, тем лучше. Есть и точка опоры: по крайней мере, одно историческое изыскание уже провели до меня. И провел его не кто-нибудь, а Василий Гроссман. Витисы — это семья его матери, Малки Зайвелевны, преподавательницы французского, чей предок, Дувид-Мейр Витис, был «предприимчивый, крутого нрава человек, основатель купеческого клана»[11]. Дети Дувида-Мейра — Хана, Элишева, Мирьям и Зайвель. Дочь Зайвеля — Малка. И теперь, проводя дни и ночи в оцифрованных бессарабских архивах, я нахожу там не только Дувида-Меера Витиса, но и других его детей, не упоминающихся у дочери Гроссмана: Меер (умер в четырнадцать лет от туберкулеза), Бейла (умерла в двадцать два года от туберкулеза), Миндля. Судя по всему, это какая-то наша дальняя родня.

Следующим «ключом к разгадке» стала информация из учетно-послужной картотеки архива Минобороны (шкаф № 286, ящик № 32). Там указано дедушкино место рождения: Бессарабия, Тырновский район, село Бри́чева. Мама ни о какой Бричеве никогда не слыхала, знала только, что ее родители — из Румынии. Но у меня есть доступ к архивам нью-йоркского Центра еврейского наследия, а там можно найти материалы о любом местечке, в том числе и о Бричеве. Наложи разрозненные обрывки семейных преданий (там, где нет ничего, что-то все-таки есть!) на сведения из архивных папок, и неожиданно получишь то, что искал. Непрерывную историю. Восстановленное звучание речи Гомера.

Название Бричева происходит от фамилии Бричиван. В начале XIX века помещик Бричиван, бессарабский Шиндлер, выписывал в работники евреев со всего Ясского уезда и таким образом спасал их от насильственного переселения, в ходе которого родителей часто разлучали с детьми. Те еврейские семьи, которые были не в состоянии прокормить себя, сами посылали детей на работу к Бричивану: все знали, что он обходится со своими евреями гуманно. Среди подопечных Бричивана был и мой предок, Цви Мовша Витис, уроженец городка Фалешты, ровесник Пушкина, Бальзака и валахского господаря Барбу Штирбея.

В 1835 году Николай I издал указ, позволявший евреям Бессарабии приобретать земельные участки и заниматься сельским хозяйством. Так появились еврейские земледельческие колонии в Бессарабской губернии. Бричева, основанная в 1836‑м, стала одной из первых. У истоков стояли несколько семей, среди них Витисы — Цви Мовша и его сын Айзик Герш. Жену Айзика Герша звали Диной, тестя — тоже Айзиком («у вас там небось все Исааковичи»). В 1855 году у них родилась дочь Двойра, в 1859‑м она умерла от туберкулеза. Второй ребенок появился лишь одиннадцать лет спустя: сын Яков. Это мой прапрадед. Прапрабабушку звали Идис, ее родителей — Ицхак и Махла Вейцманы. В списках евреев-землевладельцев от 1895 года читаем, что Яков Витис из Бричевы занимался виноделием. «Да-да, — вспоминает мама, — что-то такое было… Папа рассказывал, что у прадеда был виноградник. Но я не знала, что его звали Яковом». Нет ничего более странного, чем сопоставлять семейные предания, покрытые священной пылью полузабвения, с сухим остатком архивов и картотек, сравнивать личное с безличным и находить подтверждение первому во втором. Значит, все это и вправду было, или было хотя бы что-то из того, что едва проступало неясной легендой сквозь напластования семейной и мировой истории. Да, было непредставимо давно, и вот теперь неожиданно приобрело фактуру имен и дат.

У Якова и Идис — пятеро детей, трое из них умерли в раннем возрасте. Остались двое сыновей, Леви и Моше. На рубеже двадцатого столетия история перестает быть голым перечнем имен, семейное древо обрастает пожелтевшей листвой архивных документов, писем, воспоминаний. Тут уже можно кое-что рассмотреть.

Прадед Леви окончил восемь классов лицея. По окончании учебы работал на мельнице (которую позже выкупил) и участвовал в театральной самодеятельности. Это было время расцвета еврейского театра на идише, когда труппа Аврома Гольдфадена играла спектакли в Румынском национальном театре, гастролировала по всей Европе и даже выступала на коронации румынского монарха Кароля I. Энтузиасты еврейского театра из Бричевы тоже не остались в стороне. Они ставили пьесы Гольдфадена и Мойше Гурвица, пока администрация Сорокского уезда не запретила их деятельность, объявив ее проявлением злостного антицаризма. Труппу распустили, реквизит сожгли. Так закончилась театральная карьера юного Леви Витиса. Картинка укрупняется, семейное древо обрастает архивной листвой. Правда, театральная самодеятельность не очень вяжется со сложившимся у мамы образом прадеда Леви, «серьезного человека». Оно и хорошо: образ становится многогранней.

Весной весь городок — три главных улицы и несколько переулков — купается в цвету грушевых и персиковых садов. Там, где Верхняя улица, огибающая Бричеву с западной стороны, спускается к речке Риут, поставили скамейки, и получился небольшой променад. По выходным молодые doamnelor și domnilor[12] в светских костюмах и платьях (никаких ермолок с лапсердаками) прогуливаются рука об руку, глядя на водоем, уносящий белые лепестки в сторону Тырнова. К сожалению, прогулка по набережной довольно быстро заканчивается, так как променад упирается в футбольное поле, а за полем — крохотный кирпичный заводик. Спрос на кирпич здесь невелик: почти все бричевские дома — деревянные мазанки со скатной кровлей, крытой соломой и камышом. Но многие любят украшать фасады кирпичной кладкой, так что заводскую продукцию все-таки покупают. За заводом — мукомольная мельница. На этой мельнице задержим взгляд. Прадед Леви купил ее вскладчину с Зусей Шпильбергом. В свое время Зуся сватался к первой красавице Бричевы, Дине Дорфман. Но ее отбил другой ухажер — не кто иной, как его друг Леви. Дина Дорфман стала Диной Витис. Было много слез и угроз, но до вендетты не дошло, все как-то уладилось, Зуся простил своего напарника. Теперь они, Шпильберги и Витисы, дружат семьями, а Зуся и Леви — деловые партнеры, совладельцы moară de grâu. Большая семья Шпильбергов — Зуся, Шева, Фейге и другие, чьих имен уже не узнать, — расположилась на Верхней улице, в трех соседствующих домах. Через двадцать лет все они погибнут в концлагере, а еще через тридцать — воскреснут в бесконечных списках Яд ва-Шем. Там же окажутся и Витисы — Моше и Роза, Дина и ее маленький сын Айзик Изика, живущие недалеко от железнодорожной станции Гидзита, на одной улице с Цинманами, Тарнаридерами и Купершлаками.

В детстве загробный мир представлялся мне чем-то вроде этого списка на стенах мемориала Яд ва-Шем: страшная бесконечность бесплотных имен, где родные и близкие будут навеки разлучены алфавитным порядком. В этом многомиллионном потоке Шпильбергам и Витисам никогда не оказаться рядом, не найти друг друга. Но на единственной уцелевшей фотографии они все еще вместе — Зуся Шпильберг, его сестра Шева и красавица Дина Витис, урожденная Дорфман, моя прабабушка, чья земная жизнь закончилась, когда ей было сорок три — на два года меньше, чем мне сейчас. На той бесценной фотографии, чудом отыскавшейся в архивах нью-йоркского Музея еврейского наследия, прабабушке Дине около двадцати. Она стоит между Зусей и Шевой, а рядом — другие люди, по-видимому, из их компании: Тоза Цимерман, Муся Бланк, Алтер Шихман, Майке Гликман и Сося Зак. Девушки — в нарядных платьях, кавалеры — в костюмах и галстуках. Подпись с обратной стороны: «Tineretul nostru»[13]. Всем им лет по двадцать, только Зуся старше, ему можно дать все тридцать. У него лицо человека серьезного, эдакого Томаса Будденброка, честного коммерсанта, верящего в свое дело и напрочь лишенного сантиментов. Когда я показал копию фотографии моей маме, она удивилась: «Ты говоришь, этот человек — Зуся Шпильберг? Странно. Он выглядит ровно так, как я представляла себе твоего прадеда Леви». Фотографий прадеда не сохранилось, хотя он единственный из всех выжил в Холокосте и умер в 1957‑м. После войны он остался в Бессарабии, и мама его никогда не видела. Почему его нет на том групповом снимке? Может быть, он и снимал? А может, тот, кто опознавал изображенных на снимке людей (вероятно, много лет спустя, когда никого из них уже не было в живых), допустил ошибку, и человек, похожий на героя книги Томаса Манна, вовсе не Зуся Шпильберг, а мой прадед, Леви Витис. Правда, фамильное сходство не очевидно, но по такому старому снимку трудно что-либо сказать, все может быть. Что же касается Дины, темноволосой девушки в платье с белым отложным воротничком замысловатого кроя, она и правда выделяется своей красотой. И мне хочется верить, что тут фамильное сходство как раз прослеживается: просто поразительно, насколько на нее похожа моя дочь Соня. «Смотри, Сонечка, это твоя прапрабабушка. По-моему, вы с ней похожи». — «Which one, this one? Oh, wow, she is pretty. Looks nothing like me though. Is this really моя прабабушка?»[14] — «Прапрабабушка». — «Oh, wow, she’s old»[15].

Архивные раскопки затягивают, и вот уже эти фотографии начинают сниться мне по ночам, обрамленные интерьером комнаты в квартире какого-то давно безымянного родственника, которого я видел в первый и последний раз почти сорок лет назад.

Как выглядело на самом деле то, что отсюда кажется либо торжественно-напряженной неподвижностью дагерротипов (время, застывшее в неестественных позах), либо комично ускоренным мельтешением черно-белых людей и автомобилей в хроникальных кадрах эпохи немого кино? Как отрегулировать скорость их времени, включить цвет и звук? Как представить себе городок, где было всего три улицы и несколько переулков, но на этих улицах и переулках имелось все: три хедера, девять синагог и две библиотеки, и коммерческий банк, и любительский театр, и типография, и концертный зал, и городская баня, и акционерное общество, и общество взаимопомощи? Как вместить все это в тесное пространство воображения?

Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой Риут. Жители городка, которого давно нет на свете, спешили по своим неотложным делам. Где-то на Верхней, а может, на Нижней улице молодая мать тянула за руку хнычущее дитя, и колеса подводы вязли в грязи, и оборванец в заломленной кепке, сошедший не то с полотен Шагала, не то со страниц Шолом-Алейхема, выкрикивал что-то на причудливой смеси идиша с румынским.

На Средней улице участки были поскромнее, чем на Верхней и Нижней, но зато там было много лавок и мастерских, и среди портняжных, сапожных и шорных, кожевенных и скорняжных, москательных, мыловаренных и стеклодувных, пошивочных и закройных, бондарных, столярных и плотницких дел нет-нет да попадалась лавка, где продавались леденцы и только леденцы — всех цветов и мастей. Может быть, когда дед был тем, кто изображен на военкоматовском фото (где он — это я, только стройнее и мужественней: я-в-идеале), он вспоминал ту лавку с леденцами, и его память проделывала самый длинный путь на свете — от трудармейского лагеря в уральской тайге до Средней улицы в Бричеве.

По средам и воскресеньям там был рынок, куда съезжались крестьяне-неевреи со всех окрестных деревень и после долгого дня отчаянных торгов шли праздновать удачную куплю-продажу в шинках, которыми тоже славилась Средняя улица. Шинок соседствовал с синагогой, а баня — с кладбищем. Зимой дети катались на санках с обледенелой горки в южном конце Нижней улицы, рядом со станцией Гидзита. В дождливое время года в низине скапливалось много воды. Дождевую воду использовали для мытья и стирки, предпочитая ее той, что была в реке. Зимой же, когда вода замерзала, те, кто жил в этой части Бричевы, кололи лед, и, разрезав его на аккуратные кубики, хранили до лета в глубоких ямах, закрытых толстым слоем соломы. Летом лед продавался с лотка на Средней улице. После Первой мировой войны, когда торговля льдом здесь, как и во всем мире, пошла на убыль, благодаря развитию холодильной техники, сточное место осушили, и там, где прежде шла добыча льда, построили новое большое здание. В течение следующего десятилетия оно служило одновременно ратушей и городским театром, а в пристройках располагались хедер и пекарня для мацы.

Большинство бричевских детей получали только начальное образование. Их учили еврейской грамоте — достаточно, чтобы читать сидур. Первого учителя звали Герш. Длинный и тощий как жердь, он был слеп на один глаз, но второй глаз видел все провинности нерадивых учеников, и худая учительская рука никогда не расставалась с розгой. Семья Герша квартировала в крохотной пристройке к дому вдовы Песи Бланк. Там и проходили занятия: летом — на задворках вдовьего дома, а зимой — в самой лачуге учителя, где было не продохнуть от дыма и пота. Вся школьная программа Герша состояла из еврейского алфавита и молитвы «Модэ ани»[16]. Тех, кто изъявлял желание идти дальше, направляли в хедер второго уровня, где им открывался путь к изучению Торы с комментариями великого талмудиста Раши. Эти занятия вел учитель по имени Йосель Шрайбер. Его жена, Соня Шрайбер, была повитухой, принимавшей роды у всей Бричевы, включая Дину Витис. Соня была второй женой Йоселя. Первый брак учителя был расторгнут в согласии с еврейским законом на том основании, что жена не смогла родить ему наследников. Но и второй брак, увы, оказался бездетным. И Йосель, смекнув, что дело, по-видимому, в нем самом, объявил, что потомство Шрайберов — это все бричевские дети. Ведь благодаря Соне они появились на свет, а благодаря ему получили путевку в жизнь. Помимо еврейской грамоты, Йосель обучал их арифметике, напирая на практические применения: как пересчитывать цену в рублях и в леях, как переводить вес из пудов в фунты и лоты. Последнее, объяснял он, особенно важно, потому что русские, в отличие от румын, не в ладах с десятичными дробями.

Занятия в хедере Йоселя проводились на идише и на иврите. Ни румынского, ни русского, хотя, если уж говорить о практических применениях, эти языки были куда нужнее. Русский — для торговли с теми, кто платит в рублях и не знает десятичных дробей. Румынский — для светской молодежи, мечтающей продвинуться в своем образовании дальше, чем хедер Йоселя. Пока Бессарабия была частью Румынии, уроженцы еврейских местечек вроде Бричевы получали румынское гражданство, а вместе с ним — шанс выиграть стипендию на обучение в старорежимной гимназии, где в обязательную программу входили четыре иностранных языка — немецкий, французский, латынь и древнегреческий. Разумеется, стипендию мог выиграть лишь тот, кто блестяще сдавал вступительный экзамен, а для этого требовалось совершенное владение румынским. Нанимали частных репетиторов. Летом студент Бухарестского университета Йосель Ландау, вернувшись домой на каникулы, давал всем желающим уроки limba română. Многим эти занятия были не по нутру. Бричевская сионистская организация ратовала за возрождение иврита, а культурное объединение под началом доктора Цукера — за продвижение идиша. Однако светская молодежь, отвергнувшая ермолки и лапсердаки, предпочитала уроки молодого Йоселя Ландау душному хедеру его тезки и переходила на румынский даже в общении между собой, старательно готовясь к вступительному экзамену в большую жизнь. Позже подвижник Гавриил Фишман организует в Бричеве новый, реформированный хедер, а еще позже Министерство образования Румынии и вовсе запретит обучение на идише, и на месте хедера построят государственную школу.

В начале 1920‑х Зуся Шпильберг сотоварищи организовали просветительную «Культур-лигу», благодаря которой в городке появились и реформированный хедер, и первая библиотека, и идиш-театр, где одно время выступал Леви Витис. Они пошли далеко, дети Бричевы, — то ли благодаря, то ли вопреки учебе у двух Йоселей. Среди них были ортодоксы и атеисты, монархисты и коммунисты, сионисты и те, чья родина — европейская культура. Большинство сгинуло в лагерях Приднестровья, а те, кто выжил, оказались в рассеянии, не помнящем родства. И мой дед Исаак Львович, поступив в Бельцскую гимназию, раз и навсегда перешел с идиша на румынский, как потом перейдет с румынского на русский и как моя мама — с русского на английский.

Все эти переходы безоглядны и бесповоротны, но если кто-то из нас спрашивал у дедушки или у бабушки Нели, тоже закончившей гимназию, какой язык был для них родным, они, не задумываясь, называли румынский. Вероятно, у бабушки, выросшей в Бельцах, дома тоже говорили на идише, хотя, насколько я понимаю, ее семья была — из светского еврейства, вписанного в окружавший их нееврейский мир: старший брат Юзя учился на истфаке и работал корреспондентом в румыноязычной газете, а отец занимал в свое время какой-то государственный пост. Так или иначе, она никогда не вспоминала идиш; мне даже не приходило в голову, что она могла его знать. Если что и признавала, то не язык ашкеназской диаспоры, а Hochdeutsch. Несмотря ни на что, немецкий оставался для нее одним из основных языков европейской культуры и классического образования в румынской гимназии, как и французский, латынь, древнегреческий, но в первую очередь — румынский. Известно, что в старости, когда память сдает позиции, люди, в чьей жизни в относительно раннем возрасте произошло большое перемещение, вдруг переходят на свой первый, давно забытый и вытесненный язык. Бабушка с дедушкой не дожили, не дали себе дожить до этого момента.

Снова вспоминаю бабушкин ответ, когда я спрашивал ее о еврейских традициях у них в доме: «Моя бабушка Марьям, твоя прапрабабушка, все соблюдала. Свечи на шаббат зажигала, молилась. И что? Умерла от голода в эвакуации». Будь я чуть постарше, я мог бы возразить, что и с принадлежностью к румынской культуре, которой она так держалась, не все гладко: не румынские ли фашисты сожгли ее еврейский квартал в Бельцах? Не по их ли милости дедушкина семья погибла в концлагере? И она, вероятно, разъяснила бы мне, подростку, что люди есть люди, сволочей хватает в каждом народе, и это еще не повод разлюбить культуру, в которой выросла. А претензии к Тому, Кому молилась ее бабушка Марьям, — совсем другого порядка. Потерять веру куда проще, чем разлюбить свое детство. И на это уже взрослый я ответил бы: бывает по-всякому. Лет десять назад среди моих пациентов еще встречались последние из выживших в Холокосте. Одни и слышать не хотели об иудаизме, а другие приходили на прием в кипе и цицит[17]. Мне было бы приятно рассказать ей о своих пациентах, сообщая таким образом, что ее внук, как и она, стал врачом. И еще упомянуть, что я тоже учил французский, латынь и немецкий, а сейчас пытаюсь заново освоить румынский, которому она учила меня в детстве. Мне хотелось бы, чтобы она это знала. Но она умерла, когда мне было тринадцать. Через три года после дедушки. И у меня не было возможности рассказать ей все это — даже во сне.

В 1917‑м, когда на фоне боев между румынской армией и большевиками по Бессарабии прокатилась новая волна еврейских погромов, староста Бричевы Лейбеле Тендлер собрал народное ополчение. Непосредственным поводом послужило убийство председателя сельсовета Герша Шихмана. Однажды утром Шихман возвращался из райцентра, где он снял значительную сумму с банковского счета. На подступах к Бричеве его остановили двое солдат. По словам очевидцев, они потребовали денег, и прежде, чем Шихман мог что-либо им ответить, один из солдат выстрелил в него в упор. На следующий день Тендлер ввел военный налог для закупки оружия и боевой подготовки ополченцев. Через три недели в Бричеве было двести пятьдесят винтовок, пятьдесят тысяч патронов и несколько десятков гранат. Одно из зернохранилищ на Верхней улице переделали в арсенал. Вооруженные до зубов дружинники патрулировали все въезды в городок. В подкрепление им выписали отряд наемников из расформированной воинской части в Дондюшанах.

Каждый вечер бричевская «хагана»[18] проводила боевые учения, после чего отправлялась в ночной дозор. Старый путевой обходчик Цалель Моше-Хая-Ривас, которого назначили ответственным за ружейный склад, напутствовал их так: «Херн, мейне киндер, аойб ир зен а банда, ир золь фрегн эрштер „като?“. Аойб зей энтферн „наши“, шисн сихф. Аун аойб зей зогн „ной“, нидерикер дейн ганз аун зогн „бине ать венит“. Дас зенен руменер аун зей велн аунц хелфн»[19]. Бойцы покатывались со смеху. «Послушай, реб-Цалель, если б король Фердинанд знал, что ты такой патриот Румынии, он бы пожаловал тебе золотую медаль!», «Он бы сделал тебя своим адъютантом!».

В первые недели обороны перестрелки завязывались чуть ли не еженощно. Банд было много, и все они были поочередно взяты врасплох. Вскоре слух о «хагане» распространился по всему Сорокскому уезду. Ночные визиты случались уже заметно реже. В итоге Бричева стала чуть ли не единственной из всех земледельческих колоний Бессарабии, которая не пострадала от налетов.

Среди конных дружинников, гарцевавших в 1917‑м по улицам Бричевы и готовых дать отпор погромщикам, был двадцатилетний Моше Витис, брат Леви. Через четверть века и он, и его жена Роза погибнут по дороге в концлагерь, но выживет их дочь Поля, двоюродная сестра дедушки Исаака Львовича. Она уедет в Израиль и там занесет фамилию Витисов в списки Яд ва-Шем. Бывший староста и командующий ополчением Лейбеле Тендлер тоже выживет. В 1940‑м, когда Бессарабия ненадолго станет советской, он отправится в Сибирь как раскулаченный — и, возможно, таким образом избежит смерти в нацистском концлагере. Уже совсем не молодой человек, после войны Тендлер вернется из Сибири в Бессарабию, а оттуда репатриируется в Израиль вместе с Полей и горсткой других чудом выживших односельчан.

Оборона продолжалась до начала 1918-го, когда Сфатул Цэрий[20] проголосовал за присоединение Бессарабии к Румынии. Румынская армия заняла Сорокский уезд, с погромами и мародерством было покончено, но встал вопрос: что делать с боеприпасами? В том, что их конфискуют, не было сомнений. В конце концов решили спрятать их в погребе у винодела Йекля Бланка. Вырыли специальную ружейную «могилу», похоронили в ней весь арсенал, вместо мемориальной плиты поставили две винных бочки. Один из «могильщиков» прочитал кадиш. А через два дня главнокомандующий Лейбеле Тендлер созвал совет, где сообщил следующее: решение с винным погребом никуда не годится; ведь если румынским властям станет известно о подпольном арсенале, они запросто могут учинить расправу почище любого погрома. Пришлось устроить эксгумацию и перезахоронение в более надежном месте: на этот раз боеприпасы выбросили в реку рядом с мельницей прадеда Леви.

На следующий день после того, как арсенал утонул в Риуте, молодой офицер в красном мундире с аксельбантом и кепи со штампованной монограммой короля Фердинанда въехал в Бричеву на белом коне. Его встречали хлебом-солью-приветственными речами, да и он был сама приветливость. Но через три недели его перевели в другой округ, а на его месте появился озлобленный старик. Этот не хотел встречаться ни со старостой Лейбеле Тендлером, ни с кем-либо еще из подвластного ему местечка. Первое время он только посылал гонцов с новыми указами, коим было несть числа. Когда же он явился собственной персоной, на толпу, выбежавшую ему навстречу, тотчас направили штыки.

— В отличие от моего предшественника, — начал новый наместник, — я прекрасно знаю, с кем имею дело. Вы — перебежчики, раньше вы пресмыкались перед русскими, а теперь присягаете Его Величеству королю Фердинанду. Будь моя воля, я бы стер весь ваш клоповник с лица земли. Но, не имея таких полномочий, я должен довольствоваться тем, что приучу вас к дисциплине. Сделать это мне будет нетрудно. Кто здесь главный раввин? Пусть выйдет вперед. Если его нет среди вас, приведите его. Я преподам ему наглядный урок.

Несколько секунд толпа стояла не шелохнувшись. Вдруг из нее выступил путевой обходчик Цалель Моше-Хая-Ривас.

— Я главный раввин Бричевы.

— Ложись на землю, — приказал офицер. И, повернувшись к солдатам, скомандовал: — Высечь его. Двадцать ударов плетью.

Отсвистели двадцать ударов. Толпа продолжала стоять. Довольный преподанным уроком офицер сделал знак солдатам, и те отвели штыки. Когда они ушли, все окружили Цалеля. Его подняли, отнесли к знахарю Аврамеле, но тот только руками развел. Через несколько часов Цалель умер.

В 1920‑м Бричева превратилась в местный вариант американского Эллис-Айленда — стала пунктом приема для беженцев из Советской России. Украинские евреи, гонимые Гражданской войной и ожиданием новых погромов, тысячами пересекали румынскую границу. Их встречал бричевский комитет по натурализации, состоявший из активной молодежи — тех же, кто до этого организовал здесь фонд помощи больным и ссудо-сберегательную ассоциацию. Всех приезжих направляли на регистрацию и медосмотр (за неимением в Бричеве настоящего врача осмотр проводил знахарь Аврамеле, лечивший все хвори одним из двух средств — клизмой или пиявками). Были отпечатаны въездные анкеты на идише. За несколько месяцев население Бричевы выросло больше, чем вдвое (анкеты анкетами, но где размещать всех этих беженцев?). Однако вскоре выяснилось, что некоторые из новоприбывших не собираются задерживаться в Бессарабии. Это были халуцим, державшие путь в Палестину, — Румыния была для них лишь перевалочным пунктом. Глядя на них, засобирались и бричевцы: несколько семей отбыли в Эрец-Исраэль, а соседи Витисов Фрида и Лева Цинманы — и вовсе в Перу. Сохранился групповой снимок с их проводов в саду у Арона Голерганта. Здесь снова можно вставить флешфорвард: в будущем Арон Голергант возьмет псевдоним К. А. Бертини и станет известным израильским поэтом, его сын Шлоймэ (Гари Бертини) — знаменитым дирижером и композитором. А запечатленный рядом с Ароном очкарик Лева Цинман погибнет, как хемингуэевский герой, на Гражданской войне в Испании.

Сохранилось также письмо другого соседа, Моше Аронзона, датированное мартом 1935 года. Письмо от отца к сыну, из Бричевы в Палестину:

При других обстоятельствах такое письмо мог бы написать мой прадед Леви своему сыну Исааку. Дедушка рассказывал, что в начале тридцатых всерьез думал о том, чтобы последовать за халуцим в Землю обетованную. Он даже на какое-то время стал гордонцем[21]. Но в конце концов так и не уехал. Как не уехал и Моше Аронзон. Об этом свидетельствует строка в базе данных Яд ва-Шем: «Моше Аронзон — род. в 1882 в г. Бричева. Убит в Шоа».

Что вспоминал он, Исаак Витис, из своей предыдущей жизни? Ведь должен же был вспоминать, как я всегда вспоминаю мое московское детство… Хотя, глядя на немногочисленные сохранившиеся фотографии дедушки, я никак не могу представить его одним из бричевских детей. Узником ГУЛАГа — да, а мальчиком в Бричеве — нет. Видимо, первое напрочь вытеснило второе. Образ бессарабского местечка и память о дедушке Исааке Львовиче совершенно не вяжутся друг с другом. Читая хронику городка, которого больше нет, я пытаюсь вообразить себе дедушкины воспоминания. Представить гужевую дорогу в рытвинах, змеящуюся среди поля, поросшего ромашками, клевером и резедой. Одноэтажные деревенские дома, крик петухов, кудахтанье кур. Скирды, овины и гумна, груженные сеном подводы. Какой-нибудь деревенский праздник, хоровод мужчин в пиджаках и шляпах, топчущихся в обнимку под клезмерскую музыку. Яблоневые сады, виноградники. Реку в кувшинках, колыхаемые ветром заросли камыша и осоки. Почтальона на велосипеде или сельского лекаря с портфелем, полным диковинных архаизмов диагностики. Чем тогда болели? В основном тем же, чем и сейчас, но — названия, названия! Почесуха, червуха, чахотка, сонячница, весеница, квартана, падучая, ларингея… Кое-какие из тех музейных названий в ходу и по сей день. В основном это редкие заболевания, какая-нибудь порфирия или морфея; от названий веет древней загадкой, чем-то пугающим и завораживающим одновременно.

Дело, разумеется, в языке, в словаре, который как ничто на свете способен перенести человека туда, где его нет, придать обыденности новизну, превратить предметы быта в красочный бутафорский реквизит, а машинальные будничные действия — в церемониал. Затем и учу сейчас их румынский. «Luni dimineața ma trezesc si merg în baie. Deschid robinetul și fac duș. Mă spăl cu săpun pe corp. Mă spăl pe cap cu șampon. Mă șterg cu prosopul. Pun pasta de dinti pe perie și mă spăl pe dinți. Mă pieptăn. Mă văd în oglindă: am părul scurt și negru, ochii verzi, fața rotundă. Iau din dulap aparatul de ras și îmi rad barba…»[22] Кажется, если читать этот учебник дальше, обязательно дойдешь до забытых практик из дедушкиного детства. Лечение парши медным купоросом, штопка чулок с помощью перегоревшей лампочки, семейное прослушивание граммофонных пластинок («His Master’s Voice»[23]). Откроешь чемодан, а там — кальсоны, гамаши, опинчи[24], теплое белье, станок для бритья и лосьон фирмы «Тарр», консервы фирмы «Скандия», походная фляжка с привинченным стаканчиком… Все, что прабабушка Дина упаковала дедушке в дорогу, когда он уходил добровольцем на фронт в июле сорок первого.

Что осталось от этого непредставимого детства? Может быть, то, как воровали яблоки в саду у Ицика Лемеля и как тот переоделся страшилищем, чтобы хорошенько напугать маленьких воришек, но никто и не подумал испугаться. Как Лева Цинман, еще не заболевший Испанией («откуда у хлопца испанская грусть?»), устроил у себя во дворе ослепительное и оглушительное зрелище под названием домашний кинотеатр. Как помощник знахаря Аврамеле по прозвищу Ида-Ица (ходячая эпиграмма Марциала: гробовщик и лекарь в одном лице) будил всех к утренней молитве на Рош ха-Шана. Как на Йом-кипур мать держала над головами детей квохчущую курицу и шептала: «Вот Азазель, Господи, отпусти нам грехи». Как хасиды пускались в пляс на праздник Симхат Тора, как под шум хлопушек и погремушек не отличали Амана от Мордехая на праздник Пурим, как пекли халу к шаббату, как тетя Роза, бабушка Идис и старшая сестра Маня готовили пасхальный пир на весь мир. Как глашатай Шмайя шел по улицам, и все открывали двери, чтобы услышать новости: гастроли театральной труппы из Бухареста, лекция заезжей знаменитости, выборы нового габбая[25] или строительство новой бани, причем глашатай часто путал известия, коверкал незнакомые слова и фамилии, так что сводка новостей невольно превращалась в юмореску: гастроли театра в новой бане, заезжая знаменитость прочтет «лекацию» про габбая. Как прыгали через лужи по дороге в Тырнову, как катались на санках с горки около станции Гиздита. Как, выходя из дому, привязывали к лодыжкам обувь, чтобы не потерять ее в непролазной грязи. Как Авраам Шпильберг, патриарх семейства Шпильбергов, о чьей сердечной недостаточности знала вся Бричева, умирал не реже, чем раз в месяц. Как праздновали помолвку дочери старосты Тендлера с Моней Крамером, и как несколько месяцев спустя гордонец Моня утонул в реке Прут во время ахшары[26].

Мельница Витисов-Шпильбергов возвышалась над излучиной речки Риут в конце Верхней улицы. В длинных лопастях мельницы гнездились голуби, все было покрыто ровным слоем голубиного помета. Любимой детской забавой было взобраться на ротор и обстреливать голубей комьями грязи. Детей у Дины и Леви было трое: Маня, Ицхак и Герш. Последний был еще слишком мал, чтобы участвовать в артобстреле. Это было в конце 1920‑х годов, а в конце 1930‑х, незадолго до недолговечного присоединения Бессарабии к СССР, в семье появился и четвертый ребенок. Моя мама никогда не знала его имени. Мне же, с головой нырнувшему в архивные штудии, удалось выяснить: его звали Айзик Изика. Странно, ведь Айзик и Ицхак — это одно и то же. Неужели моего деда и его младшего брата назвали одним именем? Но, как объяснил раввин, с которым я некоторое время изучал Тору, у восточноевропейских евреев Ицхак и Айзик нередко считались разными именами (вроде Ивана и Яна?), так что ситуация, где одного брата зовут Ицхак, а другого — Айзик, вполне возможна. В этих именах путаешься еще и из‑за еврейской традиции называть детей в честь умерших предков. Сыновей Леви звали Ицхак, Герш и Айзик, а его старшего брата — Моше. Но Моше звали также и прадеда Леви, а деда — Айзик Герш. Не эта ли еврейская путаница повторяющихся имен вдохновила Габриэля Гарсия Маркеса, в чьем знаменитом романе всех мужчин в роду Буэндиа звали Аурелиано или Хосе Аркадио? Но Витисы — не Буэндиа и не Будденброки. Никакого постепенного упадка, угасания и вырождения, никаких Аурелиано с хвостом — об этом позаботилась история ХX века.

В июне 1940‑го в Бессарабию пришла советская власть — электрификация и коллективизация, отмена частной собственности, национализация земли и всех имеющихся на ней предприятий. Лавки Трахтенбройта, Клоцмана и Лернермана объединили в сельпо, а самих лавочников отправили на перевоспитание в Сибирь — вместе с бывшим командиром ополчения Лейбеле Тендлером, со старым упрямцем Аароном Цинманом, отказавшимся ехать с детьми в Перу в 1937‑м, и другими раскулаченными. В освободившемся доме Цинмана устроили культпросвет-школу и место для партсобраний. Из соседней Кайтановки прислали парторга. Еврейскую школу «Тарбут» закрыли. Книги на иврите сожгли до единой, усмотрев в них атрибуты религиозного культа, а все книги на идише забрали в сельскую библиотеку — вместе с книгами на русском и на румынском. Ремесленников объединили в кооперативы; их кустарную продукцию, которая отныне считалась частью народного хозяйства, переправляли через Днестр. Молодых людей, для которых в Бричеве не нашлось работы, отправляли в Донбасс, а оттуда — кого на Урал, кого на Кавказ. Маня Витис, старшая сестра дедушки Исаака, вместе с мужем и дочерью попала в Грозный, а дедушкин младший брат Герш (отныне — Гриша) — в Свердловскую область. Сам же дедушка к тому моменту успел закончить гимназию и учился на первом курсе инженерного института. Из младшего поколения Витисов в Бричеве оставались маленький Айзик Изика и дедушкина двоюродная сестра Поля, единственная дочь дяди Моше и тети Рахили.

Прадед Леви, быстро сориентировавшись в ситуации, подарил свою мельницу советской власти и таким образом спас семью от раскулачивания. Но через полгода Бессарабия снова отошла к Румынии, где правил теперь кондукэтор[27] Йон Антонеску, и щедрый подарок прадеда уже не мог никому помочь. Если за что и винил он, Лев Яковлевич Витис, советскую власть, так это за то, что, отступая из Бессарабии, Красная армия не взяла с собой ни одного бричевского еврея, даже членов коммунистической партии.

Представители новой власти пришли из поселка Баравой — отряд румынских солдат в новых формах и начищенных до блеска сапогах, на которые тут же налипли комья бричевской грязи. Их встречали хлебом-солью — так же как и всех, кто приходил до них. Но эти пришельцы повели себя не так, как их предшественники. Тарелку с угощением выбили из рук старосты Шломо Гольденберга, а самого старосту сшибли с ног и несколько раз пнули сапогом. Затем последовал приказ: всем сидеть по домам, на улицу не высовываться, ждать дальнейших распоряжений.

На следующий день в центре городка поставили пулемет. Было объявлено: все, у кого есть огнестрельное оружие, обязаны незамедлительно его сдать. Неповиновение карается расстрелом. Через несколько дней солдаты прочесали все местечко, но оружия так и не нашли: с тех пор, как арсенал двадцать лет назад утопили в Риуте, другого у бричевцев не было. Удостоверившись, что жители безоружны, представители новой власти убрали пулемет и сами на время исчезли. Зато появилась банда погромщиков — предположительно, из какой-то близлежащей деревни. Теперь, когда у бричевцев больше не было ни боеприпасов, ни отряда обороны, погромщикам не составило труда войти в городок и в течение трех дней крушить все, что попадалось им под руку. На излете третьего дня снова появились солдаты и приказали прекратить погром. Старосту и членов сельсовета, которых погромщики, повязав, держали в подвале одного из домов, теперь отпустили. Очевидно, все это было частью тщательно продуманной, хоть и не до конца понятной операции.

Депортация началась в августе 1941-го. Сперва арестовали коммунистов, а затем и всех остальных; угоняли партиями в 150–200 человек, поочередно опустошая улицы и переулки Бричевы. Директор баравойской гимназии организовал почти официальный сбор взяток для офицеров. Тех, кто раскошеливался, до поры не трогали, но эта отсрочка продлилась всего несколько недель. В последней партии было уже около тысячи человек: по-видимому, поступил приказ очистить местечко к определенному сроку.

Семья Витисов — Моше с женой Розой и восемнадцатилетней дочерью Полей, мои прадед Леви и прабабушка Дина с маленьким сыном Айзиком Изикой, а также семидесятилетние Идис с Яковом — оказалась в первой партии вместе с другими обитателями Верхней улицы. Кто-то из соседней деревни дал им с собой еду, хоть это и не разрешалось. Моше оставил ключи знакомым румынам, чтобы те присматривали за домом в отсутствие хозяев.

Железнодорожные маршруты еще не были налажены, депортируемым сообщили, что им придется долго идти пешком. Несколько молодых людей обратились к начальнику гарнизона с просьбой позволить их престарелым родителям ехать на телеге. Просьба, сопровождавшаяся солидной пачкой денег, была удовлетворена. Стариков усадили на телегу и, довезя до ближайшего перелеска, расстреляли на глазах у детей, причем детям сообщили, что это было сделано исключительно из сострадания к их родителям. Среди тех, к кому проявили такое сострадание, были мои прапрабабушка и прапрадедушка, Идис и Яков.

Отряд погнали через село Рубленица в сторону Вертюжан, и от Вертюжан — к Косоуцам. По пути им то и дело попадались опустевшие еврейские поселения, а рядом — братские могилы, переполненные теми, кто в этих поселениях до недавнего времени жил. На первом же перевале Дина с Розой достали провиант, который дали им в дорогу сердобольные крестьяне из Тырновы, и тайком от конвоя высушили его на солнце. За восемь дней постоя в Рубленице им ни разу не выдали пайка. Ночевали в поле на голой земле. Когда закончились запасы сушеной еды, перешли на подножный корм; собранную в полях кукурузу готовили в консервных банках, валявшихся на дороге, отчего у всего отряда начались кишечные инфекции.

На границе с Украиной подконвойных разделили на две группы: одних отправили в Рыбницу, а других — через Днестр в Бершадь. Витисы и еще шесть семей оказались во второй группе. Им повезло: как выяснилось позже, рыбницкая группа так и не добралась до своего пункта назначения. Что-то случилось в дороге — то ли спор, то ли попытка к бегству. Конвоиры расстреляли весь отряд и бросили в братскую могилу, вырытую в лесу самими заключенными.

Большую часть расстояния от Косоуц до Бершади (около ста километров) они покрыли бегом, и во время этой многодневной перебежки погибла половина отряда, в том числе и сорокатрехлетний Моше. Поранив ногу, он не мог бежать дальше; 20 сентября 1941 года к нему тоже проявили сострадание. Но еще раньше из отряда выбыл его брат Леви. Он заболел тифом, был при смерти, и его бросили в яму с трупами. После того как отряд покинул Косоуцы, несколько женщин из соседней Йоржницы пришли похоронить мертвецов. Одна из них, Иоана, спасла жизнь моему прадеду: заметив, что он шевелится, она вытащила его из ямы и отволокла домой, где, выходив, прятала в течение следующих трех лет. После войны она стала его женой.

В Бершади оставшуюся часть подконвойных распределили по гетто и концлагерям Транснистрии. В одном из них — то ли в Богдановке, то ли в Доманевке — в ноябре 1941‑го погибла Дина вместе с маленьким Айзиком Изикой. Из всей семьи осталась одна Поля. Ее отправили на принудительные работы в Чечельник. Этот лагерь, как и многие лагеря Приднестровья, был устроен по принципу закрытого гетто: узники селились не в бараках, а в нетопленных избах и сараях; паек не получали, но хлеб можно было выменять или купить. Отличия от «классического» концлагеря, на первый взгляд, существенные, но суть та же. Картины, знакомые по документальным фильмам, по книгам Эли Визеля и Алисии Эпплман-Юрман. Вышки, колючая проволока. Дистрофичные руки-прутья, торчащие ребра, умирающий от голода человек, целыми днями глядящий в щель между барачных досок, чьи-то пожитки, стянутые с покойника лохмотья, сморщившиеся лица, ребенок, похожий на пожилого карлика, или впавшая в детство старуха, шамкающая не то молитву, не то считалку. Воспоминания уцелевших о способах выживания в этом лагере-гетто: как под прицелом ружей дети играли в «Море волнуется раз», как у кого-то вспыхнул любовный роман, кто-то был уличен в супружеской измене, как заваривали чай из цветов растущей за оградой акации, как на первых порах пытались даже организовать там хедер. И как умирали один за другим — учителя, ученики, любовники, старики, и как над детьми в Чечельнике проводили медицинские опыты.

Труднее всего даются переходы — от частного к общему и обратно. Когда читаешь чужие воспоминания, трудно приучить себя к мысли, что это — и о нашей семье, о Витисах и Сидикманах. И наоборот, когда с головой уходишь в ворох архивов, складывая бесконечный пазл семейной истории, уже не получается думать о том, что таких историй миллионы. Может, поэтому никто у нас ни о ком ничего не знает: их судьбы затерялись в арифметике больших чисел, оставив по себе полезную науку забвения, унаследованную и моей мамой — ее категоричное «а нечего рассказывать».

Вспоминаю тех пациентов, последних из выживших. Об одной паре я написал когда-то стихи, с которых, в сущности, и началась моя книга «Нью-Йоркский обход»:

Были и другие, не менее яркие. Вот потомственный пекарь, выживший в Освенциме. Он сидит в инвалидном кресле, глядя в пустоту, пока я обсуждаю с его дочерью лечение рака прямой кишки. И когда дочь трясет его («Папуля, папу-у-уля!»), пытаясь выяснить, согласен ли он на такое лечение, он отзывается откуда-то из глубины своего забытья, не открывая глаз: «Нет больше папули, он кончился».

Помню их всех, человек пять или шесть, с концлагерными номерными татуировками. И одного — без татуировки. Без каких бы то ни было шрамов. Человека с тем же историческим опытом, но с другой стороны. Чистокровный немец, во время войны он находился в Германии, а эмигрировал уже после. Бодрый старик по фамилии Штанг, страстный любитель горной природы и лыжного спорта, как Мартин Хайдеггер. Говорит, что во время войны был еще совершенным мальчуганом. Сколько же ему тогда было? Семь лет? Девять? Нет, все-таки чуть постарше. В сорок пятом ему было двадцать лет. Совсем еще ребенок, можно сказать. Да он и не помнит толком ту войну. Зато помнит послевоенное время, вот что было страшно: когда пришли коммунисты, от них надо было бежать как можно скорее, и он убежал, к счастью, через лагеря для перемещенных лиц. О, чего он только не насмотрелся при коммунистах, но теперь он здесь, в свободной стране, и все эти ужасы далеко позади… Говорит складно, не то что те пациенты с еврейскими фамилиями и номерными татуировками. Те — старые и нервные, с неуклюжим английским, на котором они еще безуспешно пытаются острить, называя нацистов «зе гуд уанс», с резиньяциями вроде «нет больше папули, он кончился». Штанг — другое, он живчик. Показывает мне пальцы ног, с которых сошли ногти (побочный эффект химиотерапии), жалуется на боль, но жалуется полушутя, с задорной искоркой в глазах: «Эк меня, а? Теперь небось лыжный сезон пропустить придется». Хочется сказать, что он архетипичен. Впрочем, прямых доказательств у меня нет. Странно, конечно, что немецкий парень, которому в 1945‑м было двадцать, не воевал и «толком не помнит» войну. Странно — это мягко сказано.

Как выглядит человеческий тип палача? Как Штанг? Или как человек, которого я недавно видел в фитнес-центре? Эдакий богатырь с офицерским удостоверением, которое он тут же предъявляет, хотя его никто не просит, с армейской стрижкой бобриком, в серых спортивных трениках, похожих на младенческие ползунки. Вообще во всей его внешности есть что-то детское, отталкивающе детское. Он — солдат, ражий детина в идеальной физической форме, уберменш, и в то же время — ребенок-переросток. Подтягивается на одной руке, повернув голову и глядя на всех нас с хвастливо-восторженным выражением — мол, глядите, как я могу. Дурашливо улыбается, подходя к другим посетителям спортзала, нависая над ними с просьбой-требованием: можно мой сынишка с этим эспандером поработает, вы, кажется, сейчас не очень пользуетесь? Можно эту секцию еще полчасика не закроют, сынишке нужно закончить тренировку? Этот сынишка — лет двенадцати, с модной челкой и с тем же рыбьим взглядом, что и у отца. Есть и дочка, она помладше и еще больше похожа на отца, чем сын. У всех троих какая-то неправильная форма головы, как будто треугольник с основанием внизу, в области шеи, причем не из‑за массивной нижней челюсти, а из‑за увеличенных, как при свинке, околоушных желез. Этот человек отталкивает меня и приковывает к себе внимание. Этот вид переросшего ребенка с татухой на руке, но в ползунках, и эта глуповато-наглая, но отнюдь не агрессивная улыбка… Солдат, для которого убить человека по команде (ни в коем случае не самовольно) было бы естественно, и его лицо в этот момент не выражало бы никакой агрессии, а было бы, возможно, так же туповато-добродушно. А ля гер ком а ля гер. Хотя с какой стати я определил его в палачи? Вряд ли угадал, скорее всего — мимо. Что я понимаю про палачей? Да и надо ли понимать?

В 1944‑м, когда советские войска освободили Бессарабию и Приднестровье, Поля ненадолго вернулась в родной городок, точнее — на оставшееся от него пепелище. Большая часть домов была разрушена, а в тех нескольких, что уцелели, жили теперь молдавские семьи. В 1947‑м тетя Поля уехала в Палестину.

«Да-да-да, — говорит мама, — теперь припоминаю, у твоего дедушки Исаака и правда была двоюродная сестра Поля, и… кажется, да, уехала в Израиль после войны… Господи, как тебе удалось все откопать, невероятно…»

Я хочу сказать ей, что для меня эти раскопки, кроме прочего, еще и способ общения с ней, с мамой. Настоящего общения, которого у нас с ней не было уже много лет — с тех пор, как она перешла на английский. Но я не говорю ей этого, а только продолжаю докладывать о результатах своих изысканий. Недавно мне впервые пришло в голову то, что следовало понять много лет назад: у моей мамы, как и у всех, есть свой «багаж», определяющий как ее отношения с миром вообще, так и наши с ней не всегда простые взаимоотношения. Только сейчас, восстанавливая по крупицам историю семьи, пытаясь дотянуться дальше, чем позволяет моя и ее память, я, наконец, начинаю понимать, откуда что берется.

Эта Бричева существует и по сей день. Господом забытая деревня, где нет ни канализации, ни водопровода, где до сих пор используются старые колодцы, которыми пользовались сто лет назад Витисы и их соседи, где главная достопримечательность — старое еврейское кладбище. Нынешние жители — молдаване и украинцы, всего 305 человек, евреев не осталось (когда там жил дедушка, численность населения оценивалась в две с половиной тысячи, из которых евреи составляли 96 процентов). Но мельница Леви Витиса все еще жива.

Кем они были? О чем говорят имена? О ремеслах: Шмуклер — шляпник, Колкер — тот, кто работает с известью. О праведности: Сидикман — цадик, Кац — нотарикон от «коэн-цедек». А Витисы? Бабушке сказали, что Витисы — тоже коэны («Ты выходишь замуж за коэна!»), но что означает фамилия?

Так бывает: после нескольких месяцев копания в архивах, после всех заходов то с того, то с этого боку, когда кажется, что выжал уже все, что можно и нельзя, наобум заглядываешь в другую базу данных — ту, в которой уж точно не должно быть ничего, связанного с предметом твоего исследования… И вдруг в течение трех минут разгадываешь загадку, над которой бился все это время: историю имени. Зовите меня Шерлок. Хотя, будем честными, в моем сыщицком методе никакой дедукции нет и в помине, а есть только чистое везение. Тем и дорого. Итак, вопрос: почему в списке ашкеназских фамилий «Витис» оказывается одной из самых редких? Ответ до обидного прост: потому что фамилия эта — не ашкеназская, а сефардская! Так вот оно в чем дело. Недаром мою маму, не сменившую девичьей фамилии, в Америке часто заочно принимают за латиноамериканку — присылают ей всякую рекламу на испанском, адресуясь к ней как к «сеньоре Витес».

Значит, сефард. Чем докажешь? Где

Но вернемся к именам. Если у ашкеназов фамилии начинают появляться только в конце восемнадцатого века, то историю сефардских фамилий можно проследить аж до Средневековья. В том числе, как выяснилось, и нашей. И вот я сижу на сайте уже не нью-йоркского, а лондонского еврейского архива, снова пытаясь восстановить историю семьи как звучание гомеровской речи. Первое упоминание фамилии Битес относится к восьмому веку: в одной из переписей, дошедших до нас из эпохи Идрисидов, числится раввин Шемайя Беташ из города Мекнеса. Трудно поверить в существование какой бы то ни было связи между мной и этим именем, вдруг всплывшим из глубины веков. Вспоминается, как в шестом классе мой лучший друг Саня Клемин объявил, что он — грек, потомок древнегреческого философа Клеомиана, одного из соратников Сократа. Детство знает много всего удивительного. Зрелость же только и знает, что сомневаться.

Клеомиан… Рабби Шемайя… Но современный[28]

Итак, я возвращаюсь в Марокко, где тринадцать веков назад жил раввин Беташ, мой возможный предок. Сам же я бывал здесь дважды, оба раза в 2010‑м. Тогда, как и сейчас, я летел не в Марокко, а через Марокко — в другие африканские страны, по медицинским делам. Но задерживался на несколько дней, чтобы посмотреть Касабланку, Фес, Марракеш, Раббат. До Мекнеса, одного из четырех имперских городов, так и не добрался. Может, еще доеду. И увижу: еврейский квартал в старом городе, где двухэтажные дома с эркерами и балконами нависли над столпотворением торговых рядов. С палаточного навеса свисает связка футбольных мячей в сетке. На стене — полуоборванная реклама женского салона красоты. Все пожелтевшее, слегка облупившееся, покрытое патиной. Увижу и голубые стены Шефшауэна, его бесконечно петляющие узкие проулки, лавки с молитвенными ковриками, четками, кувшинами и тажинами. Женщин в длинных цветистых платьях. Бородачей в просторных халатах. Молодежь в гопнических спортивных костюмах. Навьюченных ишаков. Зубчатые стены крепости на холме, вид на реку и сам город, похожий на диковинную резную шкатулку из лавки древностей. Окна с узорчатыми решетками. Все оттенки синего, мокрые и сухие, от бледно-голубого до флуоресцентно-синего, как марокканское небо в безоблачный день. Желтые и красные пасти почтовых ящиков. Подчеркнутость красок. Розовые и синие города. Волшебные фонари. Лампы Алладина. Туфли-скороходы. Фонтан

Во время перелета из Нью-Йорка в Касабланку, выполняемого авиакомпанией Royal Air Maroc, стюард, молодой марокканец, обращается ко мне по-арабски. Я виновато развожу руками, отвечаю: «I am sorry but I don’t speak Arabic»[29]. Но он мне не верит. Фыркает, сердито качает головой и уходит, чтобы через двадцать минут повторить все по новой. Снова заговаривает со мной по-арабски, а я по-английски отвечаю, что ничего не понимаю. «I know I look like I should speak Arabic, but I really don’t, I am being honest»[30]. Снова недоверчивое фырканье, качание головой. После третьей попытки он не выдерживает и, бросив на меня обиженный взгляд, произносит назидательным тоном: «Sir, you don’t have to be ashamed of your heritage»[31]. И тогда я иду на попятную: «You are right, my ancestors are from Morocco»[32].

Эпоха Идрисидов — золотой век марокканского еврейства, время процветания иешивот[33]

В следующий раз мы встречаем Витисов уже в Испании. 1473 год. Авраам Битес живет в Кастельоне-де-ла-Плана, одной из основных еврейских общин в окрестностях Валенсии. До[34]

В 1416 году арагонский престол наследует Альфонсо V по прозвищу Великодушный, сын Фердинанда I и Элеоноры Кастильской. Великодушие нового короля проявляется в том числе и в его отношении к евреям: он «разрешает» им беспрепятственно селиться в отведенном для них квартале между постоялым двором Каррер Майор и домом Томаса Феррера. Таким образом он претворяет в жизнь эдикт, изданный его отцом Фердинандом, об особом квартале, где евреи должны жить отдельно от христиан. Иными словами, создает еврейское гетто. Большая часть домов в гетто не принадлежала евреям, а сдавалась им внаем (тот же эдикт запрещал католическому населению сдавать евреям жилье за пределами означенного квартала). Еврейская община Кастельона-де-ла-Плана, хоть и оценила монаршее великодушие, вовсе не горела желанием переехать в гетто, и процесс переселения занял без малого тридцать пять лет. В 1451 году, когда гетто заселено, а остальная часть города, наконец, полностью очищена от евреев, начинаются жалобы. Прошения и ходатайства на имя алькальда Валенсии идут сплошным потоком. Обитатели гетто жалуются, что им не хватает кошерного мяса. Покупать животных очень дорого, а покупать трефное у католического мясника они не могут. Алькальд издает указ о беспошлинной продаже домашнего скота евреям для кошерного забоя в пределах гетто. Но тут уже недовольство выказывают католики: им претит этот странный ритуал, когда еврейский мясник рассекает яремную вену животного и выпускает всю кровь. Тем более отвратительно, когда это денно и нощно происходит у тебя под боком. Алькальд внимает их аргументу и возвращает пошлину. И снова поступает жалоба от евреев. Им не нравится распространившийся среди кастельонских католиков обычай ежегодно забрасывать еврейские дома камнями во время Страстной недели. Алькальд готов войти в положение и помочь евреям: за определенную плату он может прислать солдат, чтобы те всю неделю охраняли гетто. Правда, гарантировать, что его солдаты, будучи добропорядочными католиками, сами не поддадутся соблазну забросать христоубийц камнями, алькальд, к сожалению, не может.

В этом ворохе жалобных писем и всплывает в первый и последний раз имя Авраама Битеса. В 1473 году Битес подает жалобу на альгвасила, мешающего Битесу и его семье вести законные раскопки в поисках золота в окрестностях Кастелл-де-Монторнес и Беникассима. Алькальд отдает распоряжения: альгвасилу — не препятствовать раскопкам Битеса, а Битесу — не скрывать результаты раскопок от альгвасила.

А 31 марта 1492 года Фердинанд и Изабелла издают Альгамбрский эдикт об изгнании евреев со всех территорий Арагона и Кастилии. Те, кто отказывался покинуть королевство или подозревался в мнимом переходе в христианство, приговаривались к аутодафе. На сей раз выселение не заняло тридцать пять лет. К концу 1492 в Кастельоне-де-ла-Плана не осталось ни одного еврея.

Что стало с бедным золотоискателем Авраамом Битесом? И был ли он моим предком? Никакой информации о дальнейшей судьбе Битеса и его семьи, изгнанной из Валенсии, я, разумеется, не нашел. Да и как найдешь, когда от самого еврейского квартала в Кастельоне-де-ла-Плана не осталось и следа? Те, кто изгонял и жег евреев во времена инквизиции, позаботились и о том, чтобы все свидетельства их жизни в испанских городах на протяжении полутора тысяч лет были стерты с лица земли. Но как они ни старались, крупицы, по которым можно попытаться восстановить звучание гомеровской речи, обнаруживаются даже тут. С большой долей вероятности можно сказать, где шесть веков назад находилось еврейское кладбище (недалеко от пересечения нынешних улиц Терра-дель-Кантерс и Пеньета Роха), где — синагога, где — место для шхиты[35].

Если долго копать, как бесправный Авраам Битес в безустальных поисках золота, можно напасть на след в самых неожиданных местах. И даже если этот след оказывается ложным, иногда он достоин упоминания. Так, уйдя с головой в испанское Средневековье, я решил прочитать «Песнь о моем Сиде». И что же? В самом начале поэмы фигурируют евреи Рахиль и Видас! От такого открытия у меня пошла кругом голова. Но… еще немного раскопок, и все становится на свои места. В комментариях к переводу Юрия Корнеева читаем:

«Увы, дорогой Авраам, мы снова не нашли золотую жилу».

С Альгамбрского эдикта начинается очередной виток нашего рассеяния по самым отдаленным частям света. Одни уехали в Сирию и Египет, другие примкнули к первой экспедиции Христофора Колумба. Считается, что Колумб брал с собой евреев в надежде, что они послужат ему переводчиками с восточных языков. Были ли среди тех «переводчиков» предки Витисов? Генетический тест 23andMe выдал целую толпу якобы дальних родственников в Аргентине, но фамилии другие, и непонятно, какая между нами может быть связь. Впрочем, о том, что у нас есть (или, по крайней мере, должны быть) неведомые родственники в Латинской Америке, я знаю с детства. Но это никак не связано с плаваниями Колумба. Мама рассказывала: в начале 1950‑х прадед Леви и его вторая жена Иоана — та, что выходила его после тифа, — эмигрировали не то в Бразилию, не то в Аргентину. Как удалось им уехать из советской Молдавии? Этого мама не знает. Но из иммиграционных документов в еврейском архиве Буэнос-Айреса я узнал, что некая Оана Витис прибыла из Одессы в Рио-де-Жанейро в 1953‑м, а из Рио-де-Жанейро перебралась в Буэнос-Айрес в 1957‑м. Леви в документах не числится. Поехал ли он с ней? Остался ли в Бессарабии?

На еврейском кладбище в Буэнос-Айресе есть несколько надгробий с нашей фамилией. Но ни Леви, не Льва, ни Лео там нет. Есть Альберто Витис (дата смерти 2002), Бенхамин Витис (1990), Маурисио Витис (1991), Ребекка Витис (1978), Инес Витис (1971)… Мог ли кто-нибудь из них приходиться мне родственником? Вряд ли они были потомками Леви и Иоаны, но что если это родня, уехавшая раньше; те, к кому и ехали Леви с женой? Почему именно Рио-де-Жанейро и именно Буэнос-Айрес? Не просто же ткнули пальцем в карту мира. Нет, не просто.

Из бричевских архивов видно, что к тому моменту, как они совершили это труднопредставимое путешествие, в Латинской Америке было уже много бричевских. Так, например, мы знаем, что семья Цинманов еще в двадцатые годы уехала в Перу, Шломо Гурвиц — в Колумбию, Ашер Волдман — в Рио-де-Жанейро, доктор Йехиель Эйзенштейн — в Сан-Паулу. В Бразилии была большая община. Из этой общины вышли знаменитые писатели Моасир Скляр (чьи родители эмигрировали из Бессарабии в 1919‑м) и Клариси Лиспектор (уроженка Подолья).

Первым из соседей Витисов в Латинскую Америку эмигрировал скрипач Моше Мастер. В начале века, еще до отъезда, он создал в Бричеве музыкальный ансамбль (три скрипки, флейта, две гитары и мандолина — клезмерская музыка для свадеб и похорон). В середине двадцатых он несколько раз приезжал в родное местечко в качестве заморского гостя, импресарио и мецената искусств, привозил театральную труппу из Вильны. Возможно, это было в ту пору, когда Леви еще увлекался театром; возможно, Моше Мастер агитировал его тоже перебраться в Бразилию, и четверть века спустя, пройдя через ужасы Шоа и невероятным образом уцелев, Леви решил — была не была. Бричевы больше нет, нет ни Дины, ни родителей, ни брата Моше, а дети выросли и разъехались кто куда. Если надо начинать с нуля, почему бы и не в Бразилии, которую так красочно расписывал когда-то скрипач Моше Мастер?

В Бразилии их ждала другая планета. Там не было ни войны, ни лишений послевоенного времени. Там были кофейные плантации и бум какао, кукуруза и маниока, фазенды и фавелы, капоэйра и кайпиринья, кандомбле и карнавал, туканы и попугаи, обезьяны и ягуары, тупи и гуарани, джунгли и сертан[36]. После войны туда устремились все — и японцы, и евреи, и беглые нацисты. Какое пристанище нашел там Леви Витис, если, конечно, он вообще туда попал? О жизни евреев в Бразилии можно прочесть у того же Моасира Скляра. Но мне приходит на ум совсем другая книга: замечательный роман немки Дженни Эрпенбек «Пристанище». Вот такой, например, отрывок:

Если знать происхождение фамилии и альтернативные варианты ее написания, можно проследить почти всю траекторию передвижений. После изгнания из Испании Витисы вместе с другими сефардами оказываются на территории Османской империи. В начале

У Бетешей из Алеппо тоже были в роду раввины (а у кого их не было?). Рав Цион Бетеш, 1860 года рождения. От него — раскидистое семейное древо того же ботанического подвида, что и древо Витисов из Бричевы. Своего сына, родившегося в 1884 году, рав назвал Элияху. А сыновей Элияху звали Авраам и Цион. Там, где не хватает точных дат, их подсказывают сами имена. Например, мы не знаем, когда умер рав Цион. Но названный в честь него внук родился в 1905‑м, из чего можно заключить, что наш раввин прожил на этой земле не больше сорока пяти лет: в честь живых родственников евреи детей не называют.

У Циона-младшего сыновей уже четверо: Эзра, Хилел, Селим и… Ицхак! Ицхак Бетеш. Фактически полный тезка и ровесник моего дедушки. Два Исаака Витиса родились и выросли в параллельных мирах. Один — в Румынии, другой — в Сирии. Но вот параллельные прямые пересекаются, как в геометрии Лобачевского, и после стольких веков рассеяния две ветви Витисов-Бетешей, не ведающие о существовании друг друга, оказываются соседями. Сыновья Исаака Бетеша, примерные ровесники моих родителей, живут в штате Нью-Джерси. Меньше чем в двух часах езды от меня. Один из них — врач, а другой — глава инженерной фирмы (не совсем то же самое, что главинженер на Ковровском экскаваторном заводе). Вот их профили на сайте профессиональных знакомств LinkedIn.

Ближневосточный ресторанчик в Нью-Джерси. Киббе, булгур, фалафель. «That’s exactly the way my mother used to make it», — нахваливает еду мой визави, Джоэл Бетеш. Что-то я не уверен, что это то самое, неповторимое, что готовила его мать. На мой, возможно, чересчур разборчивый вкус, кафе как кафе. Тем более что владеют им — я навел справки — не сирийцы даже, а иракцы.

Корректный и сдержанный, он напоминает мне врача, который четверть века назад проводил со мной собеседование для приема в мединститут. И я снова чувствую себя тем дрожащим юнцом под прицелом его бифокальных и бормочу что-то сбивчиво-нелепое, как тогда. Кажется, этот лепет его устраивает, нравится ему больше, чем если бы я говорил гладко и с расстановкой. И он проявляет доброжелательность:

— Sooo, you’re trying to build your family tree… Well, look, I think that’s really great. I am not sure how much I’ll be able to help, it’s a bit of stretch if you ask me. But I am more than happy to share our family’s story[39].

Смотрит так, как некоторые пожилые врачи: просвечивает, видит тебя насквозь, и в то же время как бы не замечает. Но теперь я могу расслабиться и не ежиться под этим взглядом: говорить будет он, а не я.

Отца действительно звали Исааком, а мать — сейчас он меня удивит — мать звали… Ольгой. Откуда русское имя, непонятно. Ее родители, рав Эзра и рабанит Бахия, были сирийскими евреями, иммигрантами из Алеппо. Она родилась уже в Бруклине, там и выросла. В Бенсонхерсте — там в те годы была большая община сирийских евреев. По-арабски она, кстати, говорила свободно, хоть на Ближнем востоке сама никогда не бывала. По окончании школы она устроилась на работу в ателье женской одежды на Пятой авеню. А в 1949‑м вышла замуж за Исаака, который незадолго до этого эмигрировал из Алеппо. После свадьбы они перебрались в Атлантик-сити и открыли прачечную при кошерном отеле. Эта прачечная просуществовала двадцать пять лет и принесла им много денег. Все благодаря Ольге, ведь это она обучила мужа английскому! Кроме того, она всегда принимала активное участие в жизни общины, была одной из основательниц сестринства при сефардской синагоге Шаарей Цион. Они ее всегда вспоминают. Что еще рассказать? Она была прекрасной хозяйкой, его мать. Обожала принимать гостей, готовила — пальчики оближешь… А вот про семью отца, Бетешей из Алеппо, доктор, увы, ничего не знает. «Of course, things were pretty awful for the Jews back in Aleppo. And not just for the Jews, I would imagine…»[40]

Он родился в Америке, и для него вселенная под названием Алеппо еще непредставимей, чем для меня. Лет пятнадцать назад я был в тех краях: тогда это было еще возможно. Не в самом Алеппо, но относительно недалеко. Помню жару, зов муэдзина. Какие-то развалины из черного базальта, не то римские, не то византийские. Амфитеатр, саркофаги, обломки витых колонн. Песчаник и дымчато-зеленые холмы. Помню местных жителей, в меру гостеприимных. Встреть я там сирийского еврея, не отличил бы от обычного сирийца. Разве что по кипе. Знаю, что многие евреи в Дамаске и Алеппо были очень богаты. Видел фотографии еврейского дома в Дамаске: колонны, внутренние дворики с фонтанами, стены, выложенные расписной плиткой. Этот дом имел больше общего с османским дворцом Топкапы, чем с мазанками в румынском местечке Бричева. Но теперь все одно: ни еврейской Бричевы, ни еврейского квартала в Алеппо больше не существует. Вотчина Витисов, как тех, так и других, стерта с лица земли.

В Нью-Йорке я пару раз оказывался в общине сирийских евреев и других мизрахи[41]. Один раз даже попал на службу в сефардскую синагогу, и это было так странно, как если бы передо мной была совершенно незнакомая религия. Другие обряды, другая мелодика песнопений, другой дух, все другое.

Thank you for your time, Doctor Betesh. Больше мы с вами, вероятно, никогда не увидимся. Люди из разных миров, у которых нет ни малейшего повода для сближения. Но ведь так могло произойти и в том случае, если бы наши ветви отделяли друг от друга не шесть веков, а всего два-три поколения. Рассеяние происходит мгновенно, никакой тайны тут нет. И все же, кто бы мог подумать: два мира — два Исаака Витиса…

Говорю маме: а то, может, подадим на паспорт по сефардской линии? Конечно, мы слегка опоздали: Испания эту программу еще в 2019 году свернула. Зато Португалия вроде бы продолжает рассматривать заявления. Вот получу португальское гражданство (зря я, что ли, португальский учил?), куплю нам домик где-нибудь в Алгарве, восстановим там родовое имение Витисов. Сейчас ведь знакомые сплошь и рядом эмигрируют в Португалию… Чем не новый виток? Мама не против. Этого, конечно, никогда не произойдет, но, Господи, какое было бы счастье… «Родовое имение Витисов», и чтобы дедушка с бабушкой были там, я бы никогда их не отпускал, никогда больше не огорчал… Вдруг вспомнил, что было время, когда бабушка мне часто снилась. Может быть, всю эту книгу я затеял для того, чтобы снова приснились дедушка с бабушкой.

«Вот ты бы где предпочла, в Алгарве или на севере страны, ближе к Порту?» Мама смеется, и мы начинаем фантазировать, как будем восстанавливать «родовое имение Витисов». Хотя, разумеется, никакого имения в Испании, а уж тем более в Португалии, ни у Витисов, ни у Битесов, ни у Бетешей никогда не было. Максимум — съемный дом в еврейском квартале Кастельона-де-ла-Плана.

На самом деле не Сибирь, а Приполярный Урал, как выяснилось через несколько лет после того, как я написал эти стихи. Зато про «катал на плечах… во время парада» знаю точно: видел старую фотографию. Маме лет пять, она сидит на плечах у молодого дедушки, а вокруг — большой праздник. Не то Первомай, не то День победы.

Детские воспоминания: на 9 мая в школу приходят ветераны. Дедушка Леши Донича из года в год рассказывает фронтовые истории. Мой дедушка историй не рассказывает. Был танкистом. Вот и все, что сообщают родители мне, ребенку. Правду я узна́ю гораздо позже, когда дедушки уже не будет в живых, а сам я буду молодым американцем. Да и то… Не всю правду, а ее предельно сокращенный вариант, анкетную выжимку.

Когда в Румынии установилась власть кондукэтора Иона Антонеску и Железной гвардии, дедушка записался добровольцем в Красную армию. К тому моменту он уже успел окончить гимназию и отучиться два года в институте. В июле 1941 года его определили в 353‑й отдельный батальон аэродромного обслуживания. Но уже в начале сентября батальон распустили. Тех, чье происхождение вызывало у советской власти подозрение в неблагонадежности — этнических немцев, финнов, румын, венгров, итальянцев и тех, кто, как дедушка, попадал в категорию «перемещенных лиц с западных территорий», — отозвали из действующей армии для мобилизации в рабочие колонны с казарменным проживанием и лагерным распорядком. Иначе говоря, их отправили в лагеря. Кого на лесоповал, кого к мартеновским печам. «Дни и ночи у мартеновских печей не смыкала наша Родина очей». Четыре года лагерей. Вот и все, что тебе надо знать, русско-американский потомок. Если хочешь получить более подробное представление, попробуй сам добраться до тех не столь отдаленных мест — увидеть своими глазами.

Экскурсии по концлагерям всегда казались мне сомнительным жанром. Но тут хотя бы не изъезженный тысячами туристов маршрут («Незабываемые польские каникулы: Гданьск, Варшава, Краков, Освенцим и прочие достопримечательности»), а труднодоступный Приполярный Урал. Сюда уже который год ездят мои старые знакомые Влад, Наташа и Сергей Султанович, профессиональные путешественники-этнографы, изучающие генеалогию пелымских манси. Они и больше никто. Я — с ними.

За пятнадцать часов поезд дальнего следования покрывает расстояние от Екатеринбурга до Североуральска; от Североуральска до Ивделя (последнего крупного населенного пункта на нашем пути) — час на машине; от Ивделя — еще четыре-пять часов езды по лесу.

Наутро, высадившись в Североуральске, мы долго ищем водителя — того, который провез бы нас по тайге на своем «Урале» или гусеничном вездеходе. К полудню, договорившись о транспорте, идем гулять по городу. По существу, это не город, а спальный район любого из больших городов предыдущей эпохи. Тут можно вспомнить многое из советского детства. Спальный район или спальный вагон, несколько десятилетий назад отцепленный от состава.

Через восемь часов, потребовавшихся для починки огромного грузовика «Егерь», экспедиция погрузится в кабину, и водитель Олег, который за немалые деньги согласился доставить нас в пункт назначения, хрипло буркнет: «Поехали!»

Участок пути до Ивделя сравнительно легкий: большей частью асфальтированная дорога, местами — грунт. Дальше начинается бездорожье, тряска по узкоколейкам, переезды «вброд» через речки Питим и Вижай. Бесконечная таежная глушь, изредка перемежающаяся с полузаброшенными селеньями и покосившимися знаками «Режимная территория». Угрюмые темно-серые скалы. На одной из них безымянными зэками вырублены профили Ленина и Сталина. Поселок Ушма, с которого должна начаться экспедиция, уже где-то рядом.

На протяжении всего маршрута от Ивделя до Ушмы с пассажирами «Егеря» происходит примерно то же, что с бельем в барабане стиральной машины. Трудно представить себе, как пробирались через эти чащобы «коренные» жители, колонизаторы двух мастей: угорские кочевники, две тысячи лет назад пришедшие с юга, в ту пору еще не оседлавшие своих боевых лосей, и отряды заключенных, прибывавшие сюда всего несколько десятилетий назад.

Для последних здесь были предусмотрены четыре режима и поселения. Это Ивдельлаг, система из семи лагерей, учрежденная по приказу Сталина в тридцатых годах. Поселок Ушма — первое в Советском Союзе поселение-колония, где заключенные и расконвоированные работали на лесоповале. С конца семидесятых лагерь пустует, и до недавнего времени население Ушмы исчислялось одним жителем — манси Степаном Анямовым. За два года до нашего визита администрация Ивдельского района приняла решение построить на месте бывшего ГУЛАГа поселок для мансийских семей.

Мы шли друг за другом по узкой тропинке, протоптанной между заросшим лугом и неглубоким оврагом, за которым начинался лес. Лозьва — одна из священных рек манси — разделяла поселок на две части. Попасть на другой можно было лишь по подвесному бревенчатому мосту. Половина бревен была выбита, и все сооружение было настолько шатким, что казалось, любой переход через этот рубикон легко может стать последним. Впереди виднелись полуразрушенные постройки, кое-где еще огороженные колючей проволокой.

Как известно, «лесные лагеря» строили сами зэки, живя в балаганах из жердей и лапника, отапливаемых кострами. В одну из таких колоний был отправлен дедушка Исаак Львович — выходец из Румынии, «перемещенное лицо с западных территорий». В 1941 году по распоряжению Главпромстроя НКВД на Северном Урале началось строительство сверхлимитной очереди металлургических и коксохимических заводов. Тогда-то и стали пригонять сюда интернированных немцев, финнов, румын — бесплатную рабочую силу для спецстройки. Мартеновские цеха и прокатные станы возводились в рекордные сроки по отработанному методу: сначала монтировались станки, а уже потом, когда станки давали продукцию, достраивались стены и крыши.

Исправительно-трудовая колония: КПП, бараки, казармы, лагерный ларек. Все постройки в зоне деревянные, кроме БУРа. Внутри БУРа — как после бомбежки: обвалившиеся стены, входы-выходы завалены балками и кирпичами. В общей камере до сих пор стоят нары и оцинкованная параша, но нет пола — просто голая земля, поросшая щетинистыми сорняками, какой-то хищной инопланетной флорой. В карцерах же есть и пол, и бетонные стены, есть маленькие зарешеченные окошки, через которые почти не проникает свет. Особенно впечатлила одна из этих одиночек. Стены в ней сплошь утыканы гвоздями, чтобы узник не мог прислониться, а пол весь в шипах — долго на нем не просидишь. Таким образом, если нары пристегнуть к стене, заключенному остается либо стоять, либо сидеть на корточках.

Местные жители постепенно разбирали бараки по доскам. Лишь несколько «предметов быта» не успели еще найти своих хозяев: среди груды досок и металлолома попадались то непарный сапог, то ржавое ведро.

На полу одного из офицерских домиков валялась книга, вернее, то, что когда-то было книгой, — ворох пожелтевших заляпанных страниц печатного текста. «В прошлый раз мы еще находили детские игрушки, — прокомментировал наш проводник Влад, — но, видимо, местные манси их уже оприходовали… Вообще-то здесь было сразу все: и лагерь особого режима с рабочей зоной, и поселения… Мне один манси рассказывал — он тогда здесь работал на лесобирже, — так вот он говорил, что на вышках в основном женщины стояли. Считалось, что они более бдительные, что ли, ну и пьют меньше… Здесь от самой тюрьмы, как видишь, мало что осталось. А вот в Хорпии — там все в целости и сохранности. В общем, сам все увидишь…»

Странные места: кажется, окружающая действительность теряет здесь свою непрерывность и все идет полосами. По ту сторону леса существует освоенный твоим восприятием мир, жизнь, которая при всем своем разнообразии составляет как бы единое целое. Но вот, миновав Ивдель, ты углубляешься в тайгу — населенные пункты редеют, потом и вовсе кончаются. А через некоторое время выныриваешь с другой стороны и попадаешь в изнаночный мир, видишь то, для чего нет слов в твоем словаре.

Вырубка, окруженная лесными массивами (с высоты спутниковой съемки она, должно быть, выглядит как монашеская тонзура). Внутри круга — еще один, огороженный забором с колючей проволокой. В центре расположено длинное белое здание в два этажа. На законопаченных окнах — решетки из ржавой арматуры. Открываешь тяжелую чугунную дверь, за ней другую, решетчатую, и попадаешь в узкий коридор. По правую руку оббитые жестью двери в общие камеры, по левую — карцеры. На низкой притолоке гвоздем нацарапано приветствие: «Тюрьма не хуй, садись не бойся». В одной из общих камер к нарам прикреплена табличка «Mare Tenebrarum» и пояснительная приписка: «латынь». Белые стены щедро украшены тюремной живописью: огромные цветочные узоры, жутковатые мультяшные персонажи. Эта зона действовала до 1987 года.

Первые эшелоны спецпереселенцев прибыли на строительные площадки Ивдельлага в конце 1941‑го, в разгар самой лютой уральской зимы. Размещать новоприбывших было негде, поэтому многие из них зимовали в железнодорожных вагонах. Без дров, без еды, без медицинской помощи. К весне их перевели в сырые, неотапливаемые бараки. Спали в рабочей одежде, прямо на голых нарах. За неимением питьевой воды пили растаявший снег. Болели холерой, тифом, дизентерией, цингой, пеллагрой. Из пятисот человек в дедушкином рабочем батальоне выжили двенадцать. Но эти цифры были лишь каплей в море ГУЛАГа, где убыль рабочей силы всегда компенсировалась поступлением новых этапов.

Они называли себя «трудармейцами», позаимствовав этот термин из предыдущей эпохи, когда воинские подразделения привлекались к работе в колхозах. Революционные «армии труда», сельскохозяйственный фронт, всеобщая трудовая повинность, введенная в СССР декретом от 1920 года. Все это не имело ни малейшего отношения к лагерям, в которых оказались интернированные в годы Второй мировой войны. Никто не понимал этого лучше, чем сами заключенные. Помимо «представителей титульных наций противника», среди «трудармейцев» были и политзеки, и военнопленные, и просто уголовники. Какая к черту армия? Исправительно-трудовые лагеря. Показательно, что ни в одном официальном документе тех лет фраза «трудовая армия» не встречается. Но узники продолжали пользоваться этим эвфемизмом — может быть, чтобы хоть как-то примирить себя с окружающим ужасом, а может быть, из расчета, что после войны (если кому-нибудь повезет дожить) терминология может сыграть свою роль: все-таки трудармеец — не зек. Так или иначе, «рабочие батальоны трудармии» размещались за колючей проволокой лагеря, охраняемого войсками НКВД. Выход из зоны разрешался только в строю, под командой начальника колонны. Тем, кто отказывался от выхода на работу, грозил расстрел. Впрочем, расстрелять могли и за самое незначительное нарушение. Ежеутренняя мантра: «В пути следования выполнять конвойные распоряжения. За невыполнение применяется оружие без предупреждения». На работу и с работы — под конвоем. Строили домны, мартеновские печи, коксовые батареи.

Как выживал здесь дедушка Исаак Львович? О чем он думал, что вспоминал, лежа в ночи на нарах из ржавых трубок со сварными швами, в бараке на семьдесят человек, где вши, клопы и тараканы заползали во все отверстия, даже в глаза, или стоя на морозе, на лагерном плацу, в задубевшей фуфайке; там, где кисти рук и ступни распухали от холода, от жара печей, от круглосуточной работы, а живот распухал от голода; где каждый подозревал соседа в том, что тот его обворовывает, эксплуатирует, симулирует, стучит куму? Какие выдумывал себе ходы, идиосинкразические мысленные игры, никому не ведомые тайные безумства, психологические уловки, чтобы выжить? Была ли у него с собой запрещенная, хранимая в подошве ботинка фотография матери, моей прабабушки Дины, которой к тому моменту уже не было в живых; и знал ли он, что ее уже нет?

Те, кто возвращался из таких мест, давали расписку о неразглашении условий содержания. Поэтому дед не рассказывал историй. А может, и не только поэтому. По словам моей мамы, за всю жизнь он лишь дважды вскользь обмолвился о том, что видел в лагере. Две зарисовки. Первая: когда истощенный человек падал во время работы, его обливали холодной водой и ставили на ноги. Если удержится на ногах, хорошо: значит он еще годен к выплавке стали. Если не удержится, значит, ему уже ничем не помочь. Лазарета у них в лагере не было. Хоронили без гробов и без одежды (она была нужнее живым), сбрасывали по двести человек в одну яму. Вторая зарисовка: раз в неделю привозили дополнительный хлебный паек. Тележка с кирпичами черствого хлеба, прикрытыми белой простыней. Что там под простыней, хлеб или мертвец? Этих «хлебных» дней дед боялся больше всего — люди бросались друг на друга, готовые задушить соседа за лишнюю пайку.

Вот и все истории. Это вам не ветеранские воспоминания дедушки моего одноклассника Леши Донича, которые лились ежегодным потоком на 9 мая. У моего дедушки вместо историй — фраза, с детства усвоенная и унаследованная мамой: «А нечего рассказывать». Просто нет глаголов, из которых можно было бы сплести повествование. Есть только безличный перечень существительных, каждое из которых — явленная вещь, воплощение ужаса. Учет, завод, подвозка, стройка, батальоны, бригады, смены, списки, бригадир, десятник, конвойные, плац. Земляные работы, бетонирование фундаментов, мартеновский цех, градирня, коксохимзавод, шлакоблоки, трубопровод, стекловата, цемент, песок, щебень, известковое молоко, свалка строймусора, терриконы, коксовые батареи, выложенные изнутри шамотным кирпичом. Утренний гимн из репродуктора, заводской гудок, дневная норма, трудовая книжка, политучеба, сторожевая вышка, барак, столовка, хлеборезка, раздаточное окно. Ихтиоловая мазь, глицерин, квасцы, банный день, вошебойные процедуры. Дистрофия, цинга, пеллагра, сыпной и брюшной тиф, ишиас, туберкулез, дизентерия, гепатит, энцефалит, обморожение, пятнистая лихорадка, гангрена, братская могила, тайга.

Если б были глаголы, можно было бы попытаться представить здесь дедушку — найти место живому движению в этой тесной матрице пугающих существительных. Но все застыло, обледенело. Даже в другие, лучшие дни его образ двоится, потому что дедушка, которого я хорошо помню, несопоставим с тем, чью жизнь я открываю для себя сейчас, узнавая и домысливая все больше ее подробностей. Широта жизненного диапазона, представленная в биографии, не может вместиться в запечатленный памятью образ, потому что в любой точке своего пути человек сводится к этой точке. И мне трудно представить дедушку молодым, бесшабашным, бунтующим, матерящимся, нервничающим перед экзаменом, вожделеющим, танцующим. Со временем память о человеке все больше превращается в стоп-кадр, и все труднее нажать на мысленную кнопку play, чтобы картинка снова ожила, стала видеорядом. Но здесь, в уральской лагерной глуши, все ровно наоборот: все, что я вижу, и все, о чем читаю в скупых свидетельствах, настолько мертво, что поместить в этот кадр живой образ деда означало бы умертвить память о нем, уподобив ее стальной решетке существительных. Уж чего-чего, а этого я точно не хочу. И потому из всех возможных глаголов, которых здесь нет, я выбираю один, самый очевидный: он выжил. Вот и все, что мне нужно знать.

После окончания войны, когда «трудармия» была расформирована, этническим немцам и другим «представителям титульных наций противника» разрешили вернуться в места выселения, где находились их родственники. Все, кто был выселен в годы войны, приговаривались к бессрочной ссылке. За побег с мест обязательного поселения давали двадцать лет строгого режима. Дедушке повезло: бессарабский еврей, он не принадлежал ни к одной из этнических групп, подвергавшихся выселению. Он был одним из двенадцати, выживших в отряде из пятисот. И его отпустили. Разумеется, в трудовой стаж годы работы в «трудармии» не засчитывались. Никаких орденов и медалей. Ему просто разрешили начать с нуля.

Он вернулся в уже советскую Бессарабию, окончил Одесский политехнический институт по специальности инженер-литейщик. «В новый век производственных льгот вышел улицей Кто-то-там-града…» Там же, в послевоенной Бессарабии, приехав на каникулы к брату, встретил бабушку. Она училась в мединституте и одновременно работала медсестрой в ночную смену. Когда они познакомились, у нее уже был ухажер. Но, по словам бабушки (одна из ее любимых историй!), дедушку это ничуть не смутило, и он с порога заявил о своих намерениях самым недвусмысленным образом: «Хочу на тебе жениться». Ухажер, присутствовавший при этом, резонно возмутился. Тогда дедушка впервые посмотрел в сторону своего соперника, и в его глазах блеснул дикий лагерный огонек. Подскочив к парню, он схватил его за грудки и спокойно, с расстановкой произнес: «Если еще раз увижу тебя здесь, задушу». Того как ветром сдуло. «Что же ты в этот момент подумала?» — «Было страшновато. Но потом он все время вел себя как истинный джентльмен». Через три месяца они поженились.

«Кто садовник? Я грибник» — строчка из стихотворения Михаила Айзенберга (отличительное свойство лучших стихов: их всегда бормочешь, вспоминая кстати и некстати). Грибник — это я, и садовник тоже. Но садоводство — увлечение недавнее, с тех пор как началась пандемия. В детстве была съемная дача в Кратове, хозяйка Марья Георгиевна, ее флоксы и огород, в прополке которого принимал участие и я, не по собственной воле, конечно. Помню, как ненавидел все это. Но навык все-таки приобрел, и теперь делаю с радостью то, что некогда вызывало детский протест: окучивание, прополка. Выращиваю огурцы, помидоры, фасоль, кабачки, баклажаны. «Есть горожанин на природе. / Он взял неделю за свой счет. / И пастерначит в огороде, / И умиротворенья ждет» — это уже из Гандлевского.

Дедушка всегда мечтал обзавестись собственной дачей и в конце концов, не то в 1987‑м, не то в 1988‑м, выбил нам участок через министерство. Весенним воскресным утром мы с ним вдвоем отправились осматривать наши новообретенные шесть соток и, увязая в топкой грязи (напоминание о знаменитой бричевской распутице), посадили там куст черной смородины. С этой смородины должен был начаться наш сад, реинкарнация потерянных райских садов дедушкиного румынского детства. Родовое имение Витисов. Но вечером того же дня на семейном совете было решено отказаться от участка. Строить дачу — проект затратный и долгосрочный, а родители уже подумывали об отъезде; к тому же мама с папой на тот момент были «не по садово-огородной части». Уже потом, когда дедушка умер, бабушка говорила, что отказ от дачи стал для него последней каплей. Расставшись с Ковровом, где провел полжизни, он переехал в чужую Москву, обменял свою ковровскую трехкомнатную квартиру на однокомнатную в Марьине, с вонючим дымом Капотни в придачу. Все, чтобы быть поближе к нам. Теперь же мы собрались уезжать в Америку (он, чтобы мы понимали, заявляет сразу: никуда не поедет, наездился уже за свою жизнь), а в довершение ко всему лишили его последней отдушины — возможности вернуться на старости лет в пасторальное детство, возделывать свой сад на пару с внуком. «Но мы не знали, правда, мы не знали» (тоже из Айзенберга).

Что стало с тем одиноким саженцем, принялся ли? Прошло тридцать пять лет, и теперь у меня есть свой загородный дом с участком; прошлой весной я посадил там кусты смородины. Но то ли почва не та, то ли не так ухаживаю за своими посадками… Кусты растут плохо, ягод в этом году было мало, а те, что были, все до единой склевали птицы. Так что садовод из меня тот еще.

Другое дело — собирательство, грибы-ягоды: это любил всегда. Унаследовал от бабушки с дедушкой. Еще одно детское воспоминание: ковровская турбаза, где собирали ведрами белые, подберезовики, грузди. Мне было два года, взрослые говорили, что я собирал лучше всех, так как был с грибами практически одного роста. Самым заядлым грибником в семье был дядя Витя Тумаркин, компьютерный технолог и текстолог в одном лице, исследователь творчества Давида Самойлова, «дезиковед», как он сам себя называл. Про Самойлова не скажу, а вот стихи Льва Лосева — «…Туда, где дождь, надсадный и наждачный, / В ту даль, где до скончания веков / Запачканный, продрогший поезд дачный / Куда-то тащит сонных грибников» — это о нас. Ранние вставания, выезд ни свет ни заря, чуть ли не в полпятого утра, чтобы оказаться в лесу раньше всех. Опоздаешь, пиши пропало — все до тебя обобрали, энтузиастов много.

В Америке такой проблемы нет. В нашем пролеске за домом собираю только я, crazy Russian, уже известный на работе и в округе этой своей причудой. «Уж не галлюциногены ли он ищет?» И я сразу, с наскоку предупреждаю возможные вопросы: нет, вы не думайте, я ценю грибы исключительно за их кулинарные качества, а не как способ расширения сознания, я вообще не по этому делу, просто я из России, там собирание грибов — это нормально, как здесь — рыбалка (которую я тоже люблю, но не очень умею), это national sport, есть куда более заядлые, чем я… Выслушав эту тираду, мой визави утверждается во мнении, что я безумец и наверняка вот сейчас «на грибах», полный неадекват. Он вежливо и опасливо соглашается, как соглашаются с бредом ненормального, и отпускает меня подобру-поздорову — беспрепятственно собирать грибы. Есть нечто терапевтически-медитативное в том, чтобы вечером на кухне часами стягивать кожицу с маслят, гриб за грибом. Вот, что примиряет с действительностью. Перед тобой два тазика, в одном — уже очищенные, в другом еще нет; между ними — газета, на которую стряхиваются очистки. Все остальное временно отходит на задний план. И тут же, как во всем, что связано со сменой сезонов, обязательное напоминание о скоротечности: выходишь в лес, где вчера грибов было видимо-невидимо, а сегодня — раз, и нет ничего. Ни лисичек, ни опят, ни млечников, ни белых, ни гигантских дождевиков. Разве что последние ведьмины круги рядовок (по-английски их почему-то называют knights), скоро их тоже не будет. Вот и еще один год прошел.

Помню свой первый самостоятельный поход за грибами: тот же хвойный лес ковровской турбазы, дождливое августовское утро. Бурча под нос странный неологизм «грибзюзькампания», я кладу в лукошко чернушки, свинушки, сыроежки, несколько подберезовиков. Дедушка зашел немного вперед и ждет меня, не поспевающего за ним. Стоит на опушке, сам, как грибная ножка под шляпкой зонта. Смотрит, как я бегу к нему, отклячив попу. Потом — дверь с глухой дерматиновой обивкой, нам открывает бабушка, я протягиваю ей лукошко. «Видишь, какой у нас добытчик!» Другие воспоминания — более смутные, так что уже непонятно, действительно ли они мои или восприняты из родительских рассказов, унаследованы от мамы. Мама в Коврове родилась и выросла. И теперь ее обрывочные воспоминания — мои. Немногочисленные кадры, такие же случайные и яркие, как мои собственные ранние воспоминания; уже неотличимые от них. Как росла в доме по адресу Союзная ул., 9. Как возвращалась вечером из секции по настольному теннису; как в соседнем скверике забулдыги привычно соображали на троих и громко при этом матерились, но, завидев маму, разом умолкали: помнили, что при детях выражаться нельзя. Как на выпускной вечер надела цилиндр, найденный в кладовке актового зала (видимо, часть реквизита для кружка театральной самодеятельности). Есть даже фотография в этом цилиндре. Есть или была? Потерялась при одном из переездов или до сих пор пылится в архивных залежах родительского подвала? У нас в семье никогда не пересматривали фотографии, не составляли фотоальбомов. По крайней мере, с момента переезда в Америку. Все снимки, особенно те, что из прежней жизни, складывались в огромный пакет и отправлялись в пожизненное чуланное заточение. Но прежде, чем его раз и навсегда убрали с глаз долой, тот снимок — шестнадцатилетняя мама в цилиндре — успел запечатлеться в моем мозгу, и, поскольку больше я его никогда не видел, со временем он приобрел отчетливость безвозвратности, наравне с другими кадрами из детства, как если бы моя память удочерила мамино воспоминание и полюбила его, как одно из своих.

До Союзной, 9, была коммуналка, соседей звали Люся и Ваня Тороповы. За всю бабушкину жизнь Тороповы были чуть ли не единственными, с кем она была на «ты». Со всеми остальными, кроме прямых родственников, — только на «вы». А Люся и Ваня — фактически члены семьи. И отношения с ними — семейные, непростые — на всю жизнь. Ближе Люси у бабушки подруги никогда не было. Ваня, столяр-краснодеревщик, в молодости был запойным пьяницей, что накладывало определенный отпечаток на уклад их совместной жизни. Каждую ночь Ваня приходил пьяный и начинал крушить мебель. Бабушка с Люсей кое-как утихомиривали его, насилу укладывали спать. Дедушку старались при этом не будить — дедушке было рано вставать. Но еще раньше дедушки просыпался сам Ваня, и трясущимися руками начинал чинить все, что поломал накануне. «Пока не починит, на работу не уйдет. А опаздывать-то тоже нельзя. Но справлялся, краснодеревщик все-таки». Поначалу бабушка с дедушкой приходили в ужас, но со временем привыкли, научились считаться с Ваниным недугом. По словам бабушки, Тороповы были самыми щедрыми и порядочными людьми из всех, кого она знала. А мебель — ну что мебель? Сам сломал, сам и починил. Тем более что руки у него были золотые, даже когда тряслись. Потом появились дети — сначала у Витисов, затем у Тороповых. Ваня взял себя в трясущиеся золотые руки и бросил пить. Купил мотоцикл: чем водку глушить, лучше с ветерком по городу гонять. Катал, разумеется, и мою маму, о чем она всю жизнь вспоминала с гордостью. Полдетства прошло в седле тороповского мотоцикла. У кого велосипед «Школьник», у кого — «Орленок», «Кама», «Салют». А мамино любимое транспортное средство — мотоцикл «Иж». Не всякий у них во дворе мог таким похвастаться. Память о счастье, высвечиваемая той бедой, что случилась позже: Ваня попал в аварию, ему отрезало ноги, и он, конечно же, снова запил. Но это было потом — после коммуналки и, кажется, уже после выпускного вечера с цилиндром. Витисы жили к тому моменту в отдельной трехкомнатной квартире, и Тороповы — тоже в отдельной. Дети выросли, взрослые постарели, даже Ванины запои — уже без буйства, без крушения мебели. Тихое пьянство пожилого инвалида.

Помню Люсю Торопову в старости, когда она приезжала к бабушке с дедушкой в Москву. Ее деревенский выговор и то, как она рассказывала, что «дед» купил «Москвич» с ручным управлением («Теперь, значить, снова гонять будет»). То, как бабушка называла Люсю на «ты», и от их нежной фамильярности, столь непохожей на бабушкину обычную манеру общения, у меня стоял комок в горле, как при чтении «Пеппи Длинный чулок» — той главы, где к сироте Пеппи вдруг приезжает любящий папа Эфраим. Все свое детство я знал, что у бабушки с дедушкой нет друзей, нет никого кроме меня и моих родителей; что им трудно сходиться с людьми, особенно бабушке; что она всегда со всеми на «вы». Я рос, окруженный их заботой и их одиночеством. И вдруг все преобразилось, так радостно и странно: к бабушке приехала любимая, любящая подружка. То, что более непохожих друг на друга людей не придумать, как бы выявляло и подчеркивало сущность их отношений: эта дружба — не на основе общих интересов, она сродни дружбе фронтовой. Кажется, только на такую дружбу бабушка и была способна. И было бы естественным, если бы у нее, прошедшей всю войну, действительно остались какие-нибудь фронтовые подруги — из медсанбата. Но таких у нее, насколько мне известно, не было. Была только Люся.

Витисы попали в Ковров по распределению после института. Первое время жили в бараке. Дед привез с собой из Молдавии единственную пару парусиновых брюк. Бабушка покрасила их в синий цвет, чтобы больше походили на зимние. В первую зиму, когда дед мерз в своих парусиновых брюках, пришло письмо от сестры Мани, выданной замуж ценой разгрузки вагонов и размолвки между дедом и прадедом. Маня писала: они с Лузиком очень бедствуют, просит брата прислать им в Черновцы немного денег. Дедушка послал какую-то сумму — сколько смог. Сумма показалась Мане издевательски ничтожной. «Как собаке кость кинули», — написала она брату в следующем письме. Больше они не общались. Еще один разрыв, один из многих.

Шестьдесят лет спустя, путь от тех всепогодных штанов до «Волги» с личным шофером умещается в прочерк, и этот прочерк есть наше семейное достояние, лишенная подробностей память о дедушке, точь-в-точь голливудская история о воплощении «американской мечты». Он был творцом своего счастья, человеком исключительной силы, всецело преданным семье, — вот и все, что следует знать. С точки зрения Голливуда избыток реальных подробностей только вредит истории: идеальный протагонист рискует превратиться в гражданина Кейна. Но я не готов заполнять лакуны слащавым вымыслом. Не хочу Кейна, но не хочу и открывающей глаза Зулейхи. Я хочу узнать больше, чтобы коллекция мысленных фотографий, где в мои детские воспоминания проникает сиротливый снимок шестнадцатилетней мамы в цилиндре, пополнилась и другими стоп-кадрами, и в их быстром чередовании проступила живая история — лица, речь. Как в гандельсмановском «Воскрешении матери», одном из безусловных шедевров русской поэзии.

Воскрешение начинается с черно-белой хроники и деревянной речи советского Информбюро. Со статьи в ковровской газете «Знамя труда». Сама эта газета, существующая по сей день, выглядит не просто анахронизмом, а каким-то живым ископаемым, трилобитом или мамонтом, потрясающе сохранившимся во льду. Впрочем, главный тренд нынешнего времени, кажется, в том и заключается, чтобы вытягивать на свет божий всех этих ископаемых, превращая действительность в «Парк юрского периода». Но ковровское «Знамя труда» сохранилось и помимо всяких трендов, как всегда сохраняются приметы давно ушедшей эпохи в таких местах (как известно, для консервирования времени лучше всего подходят две климатические зоны — глубинка и эмиграция).

Статья, датированная апрелем 2021 года и посвященная юбилею Ковровского экскаваторного завода, называлась «Именинник»:

«Не в каждом городе есть именинники, о которых вспоминают с любовью, гордостью и… со слезами на глазах. Наш — именно такой. Он прожил 80 достойных трудовых лет, но помнить о нем будем всегда. Кто же он, наш сегодняшний герой?.. Первый советский экскаватор торжественно вышел из ворот ковровского завода 21 апреля 1931 года. Эта дата и является днем рождения Ковровского экскаваторостроения…»

В середине статьи, где повествование «о доблестях, о подвигах, о славе» КЭЗ добралось до начала шестидесятых, говорилось следующее: «В начале 60‑х годов по всей стране — сверхмерная экономия металла, что отразилось и на КЭЗе: завод перестал выполнять план. Благодаря умелому руководству директора Николая Юрыгина, главного конструктора Николая Гаврилова и главного инженера Исаака Витиса, начались изменения: увеличилась производительность труда, снизилась себестоимость, расширилась территория завода, улучшились условия работы. И предприятие выбралось из экономического провала».

Это упоминание деда, его еврейское имя, столь выделяющееся среди прочих (американцы сказали бы «как большой палец с нарывом»), воспринималось как нечто фантастическое. Подтверждение его жизни задолго до меня и помимо моего знания о ней. Даже то, что его имя упоминалось здесь в родительном падеже и без отчества (у нас в семье его всегда называли «дедушка Исаак Львович», а папиного отца — «дедушка Исаак Маркович»), было так непривычно, как если бы оно приводилось в иностранной транскрипции.

Статья была подписана именем Лидии Талышкиной. Я написал в редакцию:

Через несколько дней пришел ответ:

По запросу «Евгений Михайлович Аксенов, Ковров» Гугл выдал другую статью. В ней рассказывалось об оздоровительном лагере отдыха «Березка», расположенном на территории бывшей турбазы для работников КЭЗ. Уж не там ли я собирал грибы в раннем детстве?

— Евгений Михайлович?

— Я слушаю, — голос человека в возрасте, но не старца. По-видимому, председатель совета ветеранов сам не ветеран. Иначе ему сейчас было бы за девяносто, а это явно не так. Может быть, лет семьдесят. Человек поколения моих родителей. Сын ветерана. Хотя кто его знает. Голос не дряхлый, но манера говорить напоминает дедушку одноклассника Леши Донича — того, что всегда приходил к нам в класс на 9‑е мая и рассказывал о подвигах красноармейцев. Я бы не удивился, если б, взяв трубку, он сказал не «я слушаю», а «у аппарата».

— Евгений Михайлович, меня зовут Александр. Мне ваш телефон дала Лидия Талышкина. Я — внук Исаака Витиса, он был главным инженером на КЭЗ… Лидия сказала, что…

— Обождите, чей внук?

— Витиса, Исаака Львовича, он был…

— Витис! Знаю, конечно. Он был уважаемым человеком.

— Спасибо, очень приятно такое слышать. Понимаете, я собираю информацию о его жизни и работе. Лидия Пантелеевна сказала, что…

— Я вам помогу. Это очень хорошо, что вы храните память о дедушке. Он у вас был большой человек. Они с Юрыгиным много сделали. В нашем музее про него точно есть. Так я с Валерием Александровичем переговорю и с Арефьевым, Юрием Петровичем, тоже. А вы мне через две недели позвоните. Вы сами-то ковровчанин?

— Да нет, я из Москвы…

— А, ну ладно. Это хорошо, что вы помните дедушку. Это важно. Ну, добро.

Знал бы он, что имеет дело не с москвичом даже, а с нью-йоркцем… Собственно, «вычислить» меня ничего не стоило: ведь я звонил с американского номера. Или все-таки не догадался? Воображение рисует эдакого советского пенсионера в потертом пиджаке и рубашке в клетку, с грехом пополам освоившего телефон-раскладушку. «У аппарата». Если и вправду так, то мог и не раскусить. Но что-то подсказывает мне, что этот председатель совета ветеранов не так прост. Впрочем, какая разница? Главное, что он согласился разузнать про дедушку. Даже про какой-то музей упомянул. Как бы мне хотелось побывать в этом музее и среди черно-белых фотографий за стеклом («А это 1965‑й, важная веха, год запуска легендарного экскаватора С-602б») увидеть молодого дедушку в каске, принимающего работу. Вот она, новая модель, над которой так долго трудились. Дедушка задирает голову, и взгляд его устремляется туда, куда тычет указательным пальцем директор завода Юрыгин. Оба смотрят вверх, на занесенный над ними ковш… Экскурсовод (Валерий Александрович? Юрий Петрович?) сопровождает показ фотографий многословным и малопонятным рассказом, где слова «привод», «шасси» и «поворотная платформа» перемежаются с лексиконом советских газет («стахановская норма», «здоровый дух социалистического соревнования», «рекордный объем продукции»). Я пропускаю все это мимо ушей. Вглядываюсь в лицо дедушки — человека, прошедшего через сталинский лагерь и собиравшего со мной грибы на турбазе; родного человека, умершего почти тридцать пять лет назад.

— Алло, Евгений Михайлович?

— Да-да?

— Это Александр вас беспокоит, внук Исаака Витиса.

— Слушаю вас.

— Помните, в прошлый раз вы просили перезвонить вам через две недели…

— Да, я собрал для вас информацию. Готовы записывать?

— Готов, — подтверждаю я, хотя не совсем понимаю, что именно мне предстоит записывать.

— Я переговорил с Арефьевым, Юрием Петровичем. Он принял у вашего дедушки эстафету, сменил его на посту главного инженера. Он сказал, что ваш дедушка был очень хороший руководитель. Записываете, да? Да, хороший руководитель, в министерстве его все знали. Они с Юрыгиным хорошо работали вместе. Теперь вот что: до 1965‑го Витис работал в чугунолитейном цеху, а с 1965‑го по 1980‑й главным инженером. Записали? В 1965 году экскаватор С-602б получил знак качества. В 1966‑м завод был награжден Орденом Ленина. Теперь про Витиса: его разработка — гидравлический экскаватор ЭО-4121. Проект был сдан в 1970 году, а в 1974 году экскаватор уже был запущен. Ваш дедушка за него Государственную премию получил! Они с главконструктором запатентовали больше дюжины изобретений. Диктую: «гидропривод одноковшового экскаватора». Это его изобретение было, вашего дедушки. Я еще у Валерия Александровича спросил. Он его сам не знал, но был наслышан. Блестящий организатор, сильный руководитель. Записали? Госпремию-то просто так не давали. В конце семидесятых ему даже предлагали стать директором донецкого завода. Но он отказался. Сказал: «Я уж тут доработаю». Во-от. А потом он на пенсию вышел и ушел в министерство машиностроения. Вот такая история. «Многоуважаемый человек», это слова Юрия Петровича Арефьева.

— Евгений Михайлович, а вот вы в прошлый раз упоминали музей…

— Не-е-ет, этого у нас нет. Хотели организовать, обещали нам средства́ на музей выделить. Но так и не выделили, понимаете. Нет никакого музея. Фотографии были, но где они теперь, эти экспонаты? Может, где и валяются, точно не знаю. Ничего больше вам не могу сказать. Очень хороший руководитель был ваш дедушка, это и Арефьев подтвердил, Юрий Петрович. Вы им должны гордиться.

Снова вспомнился мешок фотографий, собирающий пыль где-то в родительском подвале, пролежавший там так долго, что никто уже не знает, лежит ли он там до сих пор. Выходит, точно такой же мешок фотографий есть и в Коврове — есть или был?

Никого, ничего. Но осталась улица, на которой выросла мама и где я бывал в далеком детстве. Раньше она называлась Союзная, позже была переименована в проспект Ленина. И, сравнивая послевоенные фотографии Союзной улицы с ее нынешним видом, понимаешь, что она не слишком изменилась. Те же ряды четырехэтажных домов, включая дом № 9, где выросла мама. Дома выкрашены в розовый и желтый цвета, а вдоль них тянется опрятная высадка лип с выбеленными известью стволами. Те же троллейбусные провода. Через дорогу — какой-то парк и памятник героям войны. В парке — несколько скамеек, стол для игры в карты-шахматы-домино. Игроки — в основном старики, но среди них есть и один молодой: лысый, в заломленной кепке, с оттопыренными ушами, похож на человека, у которого за плечами — не одна ходка. Старики кипятятся, матерятся. Их мир — отталкивающе-пугающий и непостижимый. Впрочем, у всякого мира своя логика и своя структура. Если бы я здесь вырос, все сейчас наверняка показалось бы мне осевшим, съежившимся или, наоборот, преобразившимся до неузнаваемости. Но я бывал здесь только в раннем детстве, от которого не осталось никаких достоверных воспоминаний, и потому я могу легко вообразить, что все здесь «застыло во времени», что здесь на меня веет чем-то из прежней эпохи, хотя, с точки зрения любого ковровчанина, это наверняка не так. О какой памяти, витающей здесь бесплотным духом, может идти речь, если и в Москве-то не осталось следов?

В 2011 году, прилетев в Москву на презентацию своего сборника «Часы приема», я попытался отыскать дедушкину могилу на Востряковском кладбище. Там же похоронен и второй мой дед, Исаак Маркович (Менделевич) Стесин. Услышав фамилию, кладбищенский сторож неожиданно оживился: «Стесин? Это математик, что ли? Исаак Менделеевич, да? Так я ж его знал! Он мне математику преподавал, когда я в МИИТе учился! У него пиджак всегда мелом был перепачкан. Как же, помню его, конечно, и могила где, знаю. Пойдем, покажу». Таким образом могила дедушки Исаака Марковича отыскалась сразу. А могилу дедушки Исаака Львовича найти так и не удалось. Сторож — выпускник МИИТа старался на совесть, ходил со мной в течение почти трех часов. Несколько раз прочесали все кладбище — безрезультатно. Когда мама спросила по телефону, побывал ли я на дедушкиной могиле, у меня не хватило духу сказать ей правду. Соврал, что побывал. В тот вечер, после посещения Востряковского, я выступал в клубе «ОГИ». Читал стихотворение, написанное годом раньше:

Страшный 2022 год, когда я начал писать эту книгу, был юбилейным: сто лет со дня рождения дедушки Исаака Львовича и тридцать лет со дня смерти бабушки Нели. Стихи, написанные за двенадцать лет до моих попыток восстановить подробности их жизни, кажутся теперь постскриптумом к этому запоздалому опыту жизнеописания. Но есть и другой постскриптум, P. P. S. Осенью 2023-го, накануне еще одной страшной войны, неожиданно возобновилась переписка с моим дядей, Виктором Тумаркиным, папиным двоюродным братом, тем самым, с которым я в детстве ходил по грибы в подмосковный лес. До этого мы переписывались с ним семнадцать лет назад, и та переписка оборвалась на полуслове, наследница предшествовавших ей размолвок и разрывов — между дядей Витей и моими родителями; между родителями и всей московской родней. Но вот, спустя семнадцать лет, он написал, я ответил, и мы снова на связи. Среди всех разорванных связей, эта — единственная восстановленная, и я держусь за нее, соломинку и путеводную нить. Все эти годы дядя Витя оставался в Москве, а с начала прошлого года живет в Израиле. И теперь, в ходе нашей переписки, я получил своего рода ответ на давний вопрос о могиле на Востряковском.

Дядя Витя: «Посылаю тебе видео могилы твоего дедушки Исаака Менделевича. Мила нашла ее (я как-то пытался найти и не смог, хотя примерно знал расположение). Я договорился об ее уборке, и человек, ее расчистивший, прислал это видео…»

Я: «Огромное спасибо за письмо, за видео и за то, что договорились об уходе за могилой дедушки. По возможности я бы тоже хотел поучаствовать — в смысле оплаты, хотя не очень представляю, как сейчас переводить этому человеку деньги из Америки. Может, я мог бы переслать вам, а вы — ему через тетю Милу? Я в какой-то момент, много лет назад, тоже нашел его могилу на Востряковском, а вот могилу второго дедушки, Исаака Львовича, который похоронен там же, так и не смог найти. Если бы ее удалось отыскать и тоже договориться об уходе, было бы очень здорово».

Дядя Витя: «Денег никаких не надо! Во-первых, суммы очень маленькие и убирается сразу несколько могил (наши разбросаны по трем кладбищам — Донскому, Перловскому и Востряковскому). А во-вторых, я получил от твоей бабушки Неси Исааковны перед ее отъездом 50 долларов (она хотела спрятать их в обуви не то под пяткой, не то под стелькой, и я с большим трудом уговорил ее не делать этого, объяснив, что тогда она может уехать совсем в другую сторону). Представляешь, сколько процентов наросло на эту сумму за 30 лет! Так что эту тему закрываем.

Теперь о могиле твоего второго дедушки. Неся Исааковна, уезжая, оставила мне документы на захоронение, фотографию памятника и 20 тыс. рублей на уход.

Надо сказать, что, даже зная, где находится могила, я каждый раз находил ее с трудом. Денег при начинающейся гиперинфляции все же хватило на покраску ограды. Несколько раз я там убрался. Но когда приехал в очередной раз, почувствовал, что что-то не то. Приглядевшись, понял, чего не хватает: отсутствовала мраморная плита, рядом с памятником была голая земля. Я бросился в контору (документов у меня с собой не было), но меня просто отфутболили. Приехав домой, я взял документы и прочитал: памятник из трех частей. Сам памятник с постаментом при желании можно было бы назвать состоящим из трех частей. Про плиту конкретно — ни слова. Плюс к этому документы у меня есть, а доверенности нет. Я понял, что пытаться что-то доказать бесполезно. А когда приехал в следующий раз, могилы не нашел. При этом ничего, указывающего на то, что на ее месте новое захоронение, я не обнаружил. Просто не нашел. Вроде бы искал там же, где всегда. Но раньше удавалось найти, а на этот раз нет. Вот такая история. Документы на могилу и фотография остались у Милы. А у меня дома — несколько памятных медалей ковровского завода».

Всем известно, что генетические тесты вроде 23andMe выявляют самые неожиданные вещи: у каждого еврея наскребется 0,1 % юкагирской крови, а у каждого юкагира или полинезийца — 0,05 % еврейской. В какой-то момент все со всеми перемешались. Я тоже плюнул в пробирку 23andMe, решив, что пора бы уже доподлинно выяснить, откуда у меня африканская кучерявость и тяга к Африке. Кто я там на 0,3 %, йоруба или игбо? Всю жизнь меня принимали за египтянина, турка, грузина, итальянца, грека… Но мой результат оказался куда более необычным, чем я мог предположить: на 100 % еврей.

Удивительное дело, если вдуматься: тысячи лет рассеяния — и никаких примесей, ни десятой доли процента. География, язык, культурная самоидентификация могут быть какими угодно, но — кровь, кровь… Значит ли она хоть что-нибудь? Что-то да значит. Результаты анализов 23andMe лишний раз напоминают о том, что все предначертано в генах — от диабета до потливости, от дальтонизма до черт характера. Непредопределенного остается совсем мало: возможность совершить неожиданный поступок, выйти из зоны комфорта и что-то понять. Кого-то полюбить. Вот и все по части индивидуальности и свободной воли существ, созданных по образу и подобию.

Даже привычное ощущение, что ты застрял где-то между языками, культурами, между «здесь» и «там», прошлым и настоящим, — тоже, вероятно, наследственное, как дальтонизм или гипертония. То же самое было и у дедушки, и у тех, кто был до него. Ты — часть рода. Но, будучи занят собой и своими обстоятельствами, ты почти не думаешь об этом. Пока однажды, сидя на службе в Йом-кипур, не вздрогнешь от внезапной мысли, что ты — потомок всех своих предков, деда, прадеда, Шемайи Беташа, Иакова, Исаака, Авраама; что было время, когда их сознание было первично, а твое будущее существование было лишь смутным помыслом о гипотетическом потомке, лишь отдаленной возможностью, слабым отголоском их первичности. Это успокаивает и примиряет c окружающей тебя энтропией; в сущности, это — самая радостная мысль за долгое время. Радостно осознавать, что молитвы, которые ты сейчас произносишь, а точнее поешь, пели твои предки триста и тысячу триста лет назад, и в этой непрерывности — твоя непостижимая точка опоры. «Проходит сеятель по ровным бороздам. Отец его и дед по тем же шли путям». Вот почему ортодоксальная служба всегда нравилась мне больше реформистской. В других отношениях я не консерватор, а тут — да. Я очень мало что соблюдаю, в синагоге бываю не чаще чем раз в году. Но уж если соблюдать, хочется, чтобы все было по правилам, поменьше отсебятины и «авторской кухни». Когда я пою «Авину малкейну»[42], мне хочется думать, что я делаю это так же, как мой прадед и прапрапрадед; что эти слова и этот мотив связывают меня с родней, жившей на другом конце света много веков назад. Это важно: повторять слова молитвы на иврите, которого я не знаю; чувствовать нашу связь.

Разумеется, если все это мне действительно важно, было бы логично попытаться овладеть ивритом. Большинство американских евреев учат его в воскресной школе. Я же за свои сорок пять лет, кроме русского или английского, учил или по крайней мере пытался учить десять языков: румынский, французский, немецкий, латынь, португальский, испанский, ашанти-чви, малагаси, суахили и фарси. А за иврит так до сих пор и не взялся. Удариться в изучение какого-нибудь экзотического африканского языка, которого никто из твоего окружения не знает, куда проще, чем подступиться к ивриту, который все, кроме тебя, учили еще в детстве. Быть первопроходцем легче, чем плестись в хвосте. Иначе говоря, я должен преодолеть тот же психологический барьер, который преодолевает человек, в зрелом возрасте начинающий учиться плавать или кататься на велосипеде. Жаль, что не удосужился заняться этим раньше. Так вышло. В двенадцать лет перво-наперво требовалось выучить английский, привыкнуть к американской школе и вписаться в среду сверстников. А когда изначальный период адаптации прошел, на первый план вышло стремление удержать другую часть своего «я» — ту, которая связана не с родословной, а с памятью о московском детстве. Сохранить русский язык.

Когда люди узнают, что меня увезли в Америку в одиннадцатилетнем возрасте, предполагают, что мои родители приложили колоссальные усилия к тому, чтобы я не забыл русский. Но как раз к этому родители усилий никогда не прикладывали. Из всех насущных вопросов, которые поставила перед ними эмиграция, вопросы, выучу ли я иврит и сохраню ли русский, волновали их меньше всего. С мамой, как я уже упоминал, мы с середины девяностых общаемся в основном по-английски. Так что дело не в этом. Просто русский — это мой ворованный воздух детства, вывезенный из страны в обход таможни. И сейчас, заново уча румынский, я пытаюсь украсть еще, дотянуться дальше, чем способна иноязычная память потомка; вернуться туда, куда давно уже нельзя. Может, когда-нибудь, превозмогая страх и инерцию человека средних лет, так и не научившегося в детстве плавать, я засяду и за иврит.

В разные моменты жизни изучение иностранных языков было юношеской жаждой путешествий, возможностью проникнуть в другие миры, увлекательной головоломкой, эскапизмом, защитной реакцией на происходящее вокруг. Сейчас это — попытка мысленной встречи с родными, которых уже нет в живых. Будучи человеком логоцентричным, я всю жизнь верил, что язык определяет идентичность, преемственность, сознание и бытие. Теперь же я поражаюсь многоязычию нашего рассеяния. Авраам Битес и его семья, вероятно, говорили на еврейско-кастильском диалекте, от которого произошел впоследствии язык ладино. Оказавшись в Османской империи, заговорили по-турецки, а в Алеппо — по-арабски. Для дедушки с бабушкой родным был румынский. Для меня — русский. А для моих детей, приходится признать, русский — уже чужой, как бы я этому ни сопротивлялся; родной — английский. Я писал, что это Вавилонская башня, растянутая во времени. Но сейчас, прослеживая свою родословную, прихожу к мысли, что язык определяет бытие и сознание только на уровне отдельного звена; если же посмотреть на всю цепь, язык оказывается акциденцией, а не субстанцией. Субстанция от языка не зависит. И потому, говорю я себе, не так уж важно, что я не знаю иврита или что мои дети плохо говорят по-русски. Не в этом дело. В последней пьесе замечательного русско-израильско-шведского драматурга Керен (Ксюши) Климовски есть такой эпизод: две бабушки главной героини спорят друг с другом на разных языках, одна — на идише, а другая — на украинском. Вот и мои многоязычные предки, встретившись в конце дней, когда вся диаспора соберется и праведники воскреснут в олам аба[43], затараторят разом на всех своих языках — и все друг друга поймут.

Да что там олам аба: даже в нынешнем Израиле, как утверждают некоторые мои знакомые, незнание языка — не помеха. Говори как тебе удобней. Хочешь — по-английски, хочешь — по-русски. «Ну, то есть, если ты собираешься тут работать, выучить иврит, конечно, придется, без ульпана никак. Но если ты просто так, погостить, на пару недель или даже на пару месяцев, тогда — вообще не проблема». Нынешний Израиль — это Нью-Москва. Или Нью-Петербург. В Тель-Авиве мы сойдемся снова… Половина моих московских знакомых живет теперь там, а те, кто не там, регулярно наезжают, потому что у всех в Израиле куча друзей и родных. У меня — тоже родные, но я видел их всего один раз, десять лет тому назад. По следам той поездки и той встречи я написал стихи под названием «География»:

Изначальным поводом для поездки был вовсе не поиск родственников, а свадьба дорогих друзей, Ксюши Климовской и Илюши Файнгерша, в самом центре Иерусалима. Мы прилетели большой компанией: Игорь Шорман, Миша и Вика Погуляевские, Дима Кац и мы с Алкой. «Высадка нью-йоркского десанта». Помню посиделки в яффском кафе, шашлыки и израильские салаты, море… Новая, ни на что не похожая часть света. Новая, впрочем, только для меня. Остальные здесь бывали и раньше. Я же, исколесивший Сибирь и Африку, на исторической родине впервые. И все мне в диковинку — эти улицы, дома, трамвай. После бессонной ночи в самолете у меня трещит башка, но сна ни в одном глазу. В арабском районе, куда мы забрели по ошибке, какие-то подростки кричат нам: «Загрита! Загрита!» Что это значит? Значит «закрыто», это они пытаются по-русски сказать, что нам туда нельзя. Тем временем Ксюша сообщает, что сейчас подойдет один ее друг, он знает лучшие арабские фалафельные. «Он вообще все время тусит с арабами, совершенно безбашенный чувак, но очень прикольный». Потом мы попадаем на русско-израильскую молодежную вечеринку, напоминающую эмигрантские дискотеки в Чикаго времен моего детства. Такой же веселый загул, но эти ребята постарше, чем мы были в Чикаго. Они уже успели отслужить в израильской армии и взахлеб травят байки про армейскую службу. Им нравится рассказывать впечатлительным американцам, которые ничего не знают и всему верят. А нам нравится слушать — не потому, что все их истории одинаково интересны, и не потому, что мы безоговорочно верим всему, что нам говорят. А просто потому, что мы здесь, и кругом все — израильтяне, смуглолицые красавцы и красавицы в идеальной физической форме, и странно, что они говорят по-русски. Как странно и то, что вокруг — на улице, в магазине, везде — одни евреи, свои. Хотя что общего у нас с евреями из Марокко или Йемена? Для них мы — с другой планеты, как и они для нас.

Мы идем в йеменский ресторан, там нам подают что-то вполне африканское, как я люблю, что-то вроде фуфу. В автобусе рядом со мной сидит эфиопский парень в кипе и армейской униформе. Тоже еврей, наш. О проблеме расизма в израильском обществе я уже в курсе, но в данный момент предпочитаю не думать об этом. Я полупьян и полон наивно-восторженных мыслей. Ночью мы гуляем по Старому городу. При тускло-театральной подсветке ощутимей вся древность этих стен, их тысячелетняя история, от которой голова идет кругом.

В какой-то момент нас отлавливают хасиды из Меа-Шеарим. Они требуют от нас подаяние («Цедака, цедака!»), объясняют, что это для нашей же пользы, они делают нам одолжение, потому что, дав им милостыню, мы совершаем мицву. Потом нам встречаются другие охотники за цедакой — на сей раз не хасиды, а просто какие-то оборванцы. Один из них обнимает меня и начинает маниакально трубить мне в ухо: «Give, give, give, give more now, give more, my friend here is a tsadik, he is a great rabbeinu, he will bless you, but you have to hurry, you have to hurry, and givegivegivegivemoregivemore…»[44] В это время его напарник, большой рабейну и цадик, бормочет какую-то абракадабру, не то браху, не то еще что. Потом и вовсе переходит на улюлюканье… «Неужели все ортодоксы такие буйные?» — спрашиваю я у Ксюши. «Кто тебе сказал, что они — ортодоксы? — отвечает она. — Просто жулики. Ортодокс — это мой брат Овадья. Он вообще литвак»[45].

Ортодоксальный брат Ксюши — не буйный, это уж точно. На свадьбе он чинно сидит в углу, окруженный своими многочисленными детьми. А вокруг — снова веселая неразбериха. Гениальный музыкант Илюша Файнгерш отложил тромбон и ругается с обслуживающим персоналом. При этом обнаруживается, что на иврите он шпарит, как настоящий израильтянин, хотя первую половину жизни провел в Москве, а вторую — в Швеции. Вика Островская и Витя Сибирцев рассказывают нам про параглайдинг. Это их страсть. Говорят, что технике полета учатся у птиц.

После свадьбы мы всей компанией едем на Мертвое море. Здесь это излюбленный вид отдыха. Трехдневное лежание на сверхплотной воде, оздоровительные массажи, целебные ванны. Плюс — усиленная кормежка и увеселительные мероприятия, ежевечерние дискотеки, экскурсия на Масаду. Затем — обратно в Иерусалим, где на один вечер приходятся три разных приглашения в гости. Но у меня — поручение от мамы: «В Израиле живет твой дядя Миша Моргенштейн. Вряд ли ты его там сумеешь разыскать, но вдруг…»

Разыскать Мишу Моргенштейна по справочной оказывается куда проще, чем можно было предположить. Он живет в русском Ришон-ле-Ционе («Рашен-ле-цион»). Звоню по найденному в справочной телефону, представляюсь. Отвечают с осторожностью давних эмигрантов: «Внук Исаака? Брата Мани? Как, вы сказали, вас звать?.. Я ему передам, он, если захочет, перезвонит». Перезванивает почти сразу, радостный. Они приедут к нам в гостиницу — он с женой и Дина, его старшая сестра. Двоюродные брат и сестра моей мамы. Дина — дочь дедушкиной сестры Мани, ее назвали в честь моей прабабушки, погибшей в Шоа. Но это понятно только теперь, после всех моих изысканий. Мама, как ни странно, никогда не знала имени своей бабушки.

У Миши уютный молдавский выговор, уже помноженный на местный, израильский. То и дело вставляет слово «беседер»[46]. «Ну, беседер». Я смотрю на него, пытаясь разглядеть сходство с дедом, и мне кажется, что вижу. Родственники! Мои родственники! Они сидят у нас в номере, и мы общаемся. В основном выясняем, кто кому кем приходится. Распутываем эти узлы, не узлы даже, а колтуны родственных связей. Стандартные вопросы: чем занимаются родители? Где живут? Со своей стороны Миша сообщает, что все они уже давно стопроцентные израильтяне, а их дети, Аня и Даня (мои троюродные брат и сестра!), уже и по-русски почти не говорят. Говорят на иврите и по-английски. Если когда-нибудь познакомимся, будем говорить по-английски, беседер? Как нам Израиль, что уже видели? На Мертвом море? Не может быть, ведь и они только что оттуда, ездили на выходные отдохнуть. Но вообще мы многого еще не видели: Цфат, Хайфа, Эйлат, Красное море… Столько всего… Великая страна. Когда же умер мой дедушка, в каком это было году? Они с Маней не очень общались в последние годы… Что-то они там повздорили с Леви, Дина припоминает. А Исаак ведь женился на своей кузине, разве нет? Я говорю: «Нет, насколько мне известно, между бабушкой и дедушкой не было никаких родственных связей». Это какая-то альтернативная версия семейной истории, от Мани, видимо… Уже потом моя мама вспомнит происхождение странной байки про женитьбу на кузине. Дело в том, что после войны Маня зачем-то пыталась сватать младшего брата Исаака к их двоюродной сестре Поле, дочери Моше. Та самая Поля, которая прошла через концлагерь Чечельник. Впоследствии она тоже эмигрировала в Израиль, но что стало с ней потом, неизвестно. Маня с ней не общалась, а Миша с Диной никогда и в глаза не видели. Теперь же Дина рассказывает, как еще до отъезда из Молдавии она пыталась найти невесту для двоюродного брата Додика («дикий Додик», пожизненный холостяк). С большим трудом нашла кандидатку, но Додик и его мать, «сирота Лиза», наотрез отказались. Сказали: «некрасивая». А кого они ожидали, Брижит Бардо? Так и остался наш Додик холостяком. Ну ничего, живет себе, кажется, припеваючи. Настолько, насколько в Молдавии это вообще возможно. Мясокомбинатом заведует… Пройдет еще десять лет, и я узнаю: на тот момент, когда Дина рассказывала мне все это, Додика уже шестнадцать лет как не было в живых… «Ну теперь, когда мы нашлись, уж точно не потеряемся». Фото на память. Я с Мишей. С Диной. Они встают, «беседер», им пора. На связи.

Потом они приезжали к моим родителям (один раз), родители съездили к ним в Израиль (один раз)… и все. Кажется, несколько раз поздравляли друг друга с днем рождения. Миша точно звонил поздравить маму, это я помню. Кто из них порвал и без того уж слишком тонкую нить, положил конец ненадолго возобновившимся родственным отношениям? Кто-то на что-то обиделся, не так сказал или повел себя, мало ли. Или просто все вернулось на круги своя. Общение нарушало естественный порядок вещей, установленный еще в предыдущем поколении, а может, и того раньше. Естественный порядок — это не общаться, не знать. Никто ничего ни о ком. Рассеяние. Как они там в Израиле? Далеки, еще дальше, чем до знакомства, потому что по второму разу уже не позвонить, не отыскаться. И все же через много лет в разговорах с израильскими экспатами в Америке я буду по-прежнему сообщать с важным видом, что у меня «родня в Ришон-ле-Ционе».

Было ли все это наяву, уже не имеет значения: даже если было, вспоминается, как во сне. Иудейская пустыня и мертвое море, где мы бредем поздно вечером по соляному мысу. На экране мобильника высвечивается надпись «Welcome to Jordan». «А из нашего окна Иордания видна», — шутит Ксюшина мама. И вот ты уже в другом, смежном мире. В Иорданском Хашимитском Королевстве.

— Tell me the story of Jordan, — просит турист, знающий об Иордании только то, что там находится Петра.

И гид в куфии отвечает вопросом на вопрос:

— Tell you? Do you know what a tell is?

Телль — гора или холм, образовавшийся из напластований древних руин. Одно государство гибнет, на смену ему приходит другое и строит на обломках; но и эти строения будут разрушены в свой черед. Так слой за слоем возникает телль, курган ушедших эпох, погребальный холм исчезнувших цивилизаций.

— Наша страна — молодая. Население — десять миллионов, из них три миллиона — беженцы. Почти девяносто процентов территории занимает пустыня. Нефти у нас нет, с водоснабжением всегда проблемы. Но наша история — это телль. Три с половиной тысячи лет назад тут жили те, о ком вы читали в Библии. Аммонитяне, моавитяне, эдомитяне. Потом пришли набатеи и основали здесь свое царство. Потом набатеев завоевали греки, а греков — римляне…

Ландшафт иорданской рифтовой долины, тектоническая впадина, образовавшаяся при расколе западной Гондваны на Африку и Аравию. И сейчас, через миллионы лет после тектонического разлома, каменная пустыня выглядит как обмелевшее дно океана. Сочетание черного гранита, белого песчаника и красноватых лучей закатного солнца дают удивительный свет. И горчичного цвета пятиэтажки в Аммане и других иорданских городах повторяют инопланетный ландшафт каменистых гор, то ли случайно, то ли нарочно. Издали кажется, будто каждый дом — это отдельный телль, курган исчезнувших цивилизаций. Были здесь и эдомитяне, и набатеи, оставившие по себе чудо света под названием Петра; были евреи, римляне, византийцы, крестоносцы, воины Арабского халифата и Османской империи. А сейчас — никого, только горы, телли, свидетельство и свидетели всех прошлых войн.

И меня там тоже нет, я — в другой части света, одиннадцать лет спустя, вызваниваю Ксюшу Климовскую. Одиннадцать лет назад мы праздновали ее свадьбу в Иерусалиме и брели ночной пустыней по направлению к Иордании. А сейчас ее эвакуируют из Израиля обратно в Швецию (в Израиль Ксюша прилетела повидать родителей — за два дня до начала войны). Я же звоню ей из Кыргызстана, где мы сидим с израильтянами Галей и Игорем, которые никак не могут вернуться домой. Никогда еще я не чувствовал так остро солидарность с Израилем. Никогда не понимал так отчетливо, как сейчас, что эта страна, где я провел всего несколько дней одиннадцать лет назад, — моя. Пару дней назад в комменте к посту друга о пакетном мышлении, обязывающем тех, кто «за все хорошее», подписывать нынче письма против «израильской военщины», я написал: «Если раньше это пакетное мышление раздражало, то теперь просто бесит». А сегодня, следя за новостями, я вдруг понял, насколько жалко это мое «бешенство». Что-то вроде того, как немецких евреев в начале Третьего рейха возмущали антисемитские высказывания партийных бонз. Нет, не «просто бесит» и не «возмущает», а вызывает леденящий страх: начало нового Шоа и, возможно, Третьей мировой. Как же хочется ошибиться, проснуться, вернуться в мир без войны. Та война, что началась в феврале 2022-го, выбила почву из-под ног, вывела на первый план тему рассеяния, заставив всех разбросанных по свету в полной мере почувствовать свою непришвартованность, бездомность. А та, что началась в октябре 2023-го, наоборот, заставила меня нащупать почву: ощутить как нельзя отчетливей, что я — еврей.

Все пытаются дозвониться, на линии — Ашдод, Хайфа, Тель-Авив. Я вспоминаю давнюю поездку, Мертвое море, иорданского гида с его вводным вопросом «do you know what a tell is?». И впервые задумываюсь над смыслом названия «Тель-Авив». Тель — курган, память о разрушении; авив — весна, возрождение, обновление. Название-обещание, вечное «шана аба-а»; гора возрождения, символ надежды в страшное время войны.

Двадцать лет назад у меня была приятельница по имени Сяо Цзян. Она была родом из Циндао; в Штаты попала уже во взрослом возрасте, поступив на юрфак Колумбийского университета. Мы познакомились весной 2002‑го в нью-йоркском кафе, где я готовился к медицинскому лицензионному экзамену, а она — к экзамену на допуск в коллегию юристов. Разговорились в перерыве от зубрежки и проболтали до самого вечера. Помню, что в какой-то момент мы вышли на тему Russian culture и Сяо сообщила, что ее любимый русский писатель — Андрей Платонов. Причем «Чевенгур» ей нравится даже больше, чем «Котлован».

— Ты славистка?

— Нет, просто люблю читать.

В тот год мы с Сяо много гуляли по Нью-Йорку, ходили на пекинскую оперу в Линкольн-центре и на ретроспективу Тарковского в Anthology Film Archives (оказалось, любимый фильм Сяо — «Андрей Рублев»). Обсуждали классическую китайскую поэзию, которую она всю знала наизусть. Когда они с ее старшим братом учились в Пекинском педагогическом университете, у них была такая игра: по дороге на утренние пары, трясясь в автобусе, читать друг другу по памяти стихи классиков от Тао Юаньмина до Бей Дао. Теперь и я читал их всех в переводах Эйдлина и Гитовича. Под впечатлением от прочитанного даже пытался писать стилизации под китайскую лирику. Но мои стихотворные потуги не шли ни в какое сравнение с повседневной речью Сяо, которая могла, описывая что-то, выразиться так: «Ну, это, знаешь, как снег, падающий на колокол. Сколько бы он ни падал, звона не слышно». За ней хотелось все время записывать. Иногда я так и делал. Например, когда мы смотрели китайскую коллекцию в Метрополитен-музее и она учила меня определять, не глядя на табличку, к какому периоду принадлежит та или иная работа. Сколько раз потом я щеголял перед кем-нибудь из некитайских друзей своими весьма поверхностными познаниями, небрежно бросая «ну, эта лошадка — точно из династии Хань» или «сунская тушь, сразу видно».

Еще мы обсуждали философию, и я пересказывал ей то, что вычитал у Кассирера: европейская мысль, начиная с Аристотеля и несмотря на поправку Юма, строится на идее причинно-следственных связей, а китайская мысль — на ассоциативных связях и каталогизации, то есть на пространственном упорядочивании вселенной (отсюда — пятичленная структура у-син). Для простоты я запомнил это различие как «европейское время versus китайское пространство». А поскольку Кассирер прочно ассоциировался у меня со знаменитыми Дебатами в Давосе, где он выступал против автора «Бытия и времени», то и почерпнутая у Кассирера мысль о главном различии между Европой и Китаем в конце концов отложилась у меня в памяти как «Кассирер versus Хайдеггер». Хотя Хайдеггер тут совершенно ни при чем. Вот, значит, как возникают причудливые ассоциативные связи вроде тех, из которых состоит у-син[47]? Сяо не читала ни Кассирера, ни Хайдеггера, но мои выкладки слушала с интересом (или делала вид).

В декабре того года она поехала на месяц домой. «Приезжай к нам в Циндао. Папа давно хочет с тобой познакомиться. Он ведь тоже врач». Знаменитый врач-кардиолог, подвергшийся, как и все его коллеги, перевоспитанию в эпоху Культурной революции. «Папа у нас кладезь, про традиционную китайскую медицину тебе расскажет. А ты ему — про Кассирера и… как того второго звали?»

По счастливому стечению обстоятельств моего папу в то же самое время пригласили сделать математические доклады в Пекине и Гуанчжоу. Я взял месяц академического отпуска, и мы с родителями отправились в путешествие по Поднебесной. Гонконг, Коулун, Шэньчжэнь, Гуанчжоу, Пекин… До Циндао я так и не доехал, но успел повидаться с Сяо в Гонконге, где она проходила собеседование на работу в адвокатской фирме, и в Пекине, где она навещала свою альма-матер.

Помню канатную дорогу и гигантскую бронзовую статую Будды на острове Лантау, бухту Виктория и вид на гонконгскую биржу с набережной Чимсачей, ночной неон коулунских улиц, запах прогорклого кунжутного масла от круглосуточных забегаловок, злачные клубы и караоке-бары, от которых веяло каким-то особым одиночеством, как в фильме Вонга Карвая «Падшие ангелы». Скоростной поезд с неизменной рекламой кулинарного изобилия на плазменных панелях («Вы уже поели?»). Потом был Пекин — внезапно лютая зима после субтропиков Гуандуна. Родители в один голос говорили, что Пекин напоминает им Москву семидесятых. Плохо это или хорошо, я так и не понял.

Но главное, что помню, — это прогулки с мамой. В Гуанчжоу, пока папа читал лекции и общался с коллегами, мы с мамой бродили по городу, катались на катере по Жемчужной реке, даже играли в парке в бадминтон под улюлюканье местных бомжей, никогда прежде не видавших, чтобы белые люди занимались их национальным видом спорта. Кажется, за всю свою взрослую жизнь я никогда не общался с мамой так много и непринужденно, как во время той поездки по Китаю. Странное дело: нам потребовалось оказаться в чужой вселенной, чтобы говорить друг с другом беспрепятственно, не обращая внимания на язык (я и правда не помню, на каком языке мы тогда говорили — по-английски, как всегда, или по-русски, как в моем детстве); чтобы с легкостью преодолеть, пусть временно, все внутренние барьеры, которые мы выстроили за годы эмиграции. Помню, что рассказывал ей про «Пограничный городок» Шэня Цунвэня, «Осажденную крепость» Цяня Чжуншу, рассказы Лу Синя и фильм «Весна в городке». С мамой мы всегда говорим о книгах и фильмах. Так нам комфортней. Об истории семьи говорим редко и скупо. На такие разговоры маму вывести нелегко, но тогда она сама подняла эту тему: «Кстати, твой дедушка рассказывал, что кто-то из Витисов еще до войны уехал в Китай. Кажется, они попали в шанхайское гетто». Дальше мама ничего не знала, и мы вернулись к обсуждению моих впечатлений от чтения китайской прозы.

В 2010‑м нас с папой одновременно позвали на конференции в Шанхае: его — на математическую, а меня — на медицинскую. «Продолжим наши прогулки по Поднебесной, — сказал я маме. — Глядишь, авось и разыщем кого-нибудь из тех Витисов, что осели в Шанхае». Увы, эта поездка выдалась куда менее удачной, чем предыдущая. Не потому, что в этот раз было меньше красочных впечатлений. Нет, все было еще ослепительней и грандиозней, чем в 2002‑м. Уже не пекинская «Москва семидесятых», а мегаполис XXII века, от Нанкинской улицы до набережной Вайтань и телебашни «Восточная жемчужина». Но — растущее недоверие со стороны местных, ощущение, что за тобой все время следят, — вот общее впечатление от той поездки. В 2018‑м, когда меня снова пригласят в Китай, на сей раз — преподавать лучевую терапию в онкологическом центре в Иньчуане, это будет еще заметней. Захватив несколько моментальных снимков Китая, отстоящих друг от друга в пространстве и времени (2002, 2005, 2010, 2018), я стал свидетелем того, как убывает свобода и сгущается смог. Удушливый смог, из‑за которого в 2019‑м во время очередной поездки в Пекин и Нанкин мои родители уже практически не могли выйти из гостиницы, а по возвращении в Америку несколько месяцев мучились непроходящим бронхитом. В 2010‑м смога еще не было, но удушье уже ощущалось.

В предпоследний вечер мы отправились в Шанхайский музей еврейских беженцев. Он располагался в районе Хункоу, в здании, которое в разные периоды времени служило то синагогой, то убежищем для евреев, спасавшихся от Холокоста, то психиатрической больницей (начиная с 1949 года), а в 2007‑м было, наконец, отреставрировано и включено в список сокровищ архитектурного наследия Шанхая. В этом музее среди множества архивных фотографий я надеялся отыскать (каким образом?) наших родственников, Витисов из Шанхайского гетто. Но никаких архивных фотографий я так и не увидел, потому что на подходе к музею мама оступилась и неудачно упала. Когда попробовала встать, выяснилось, что она не может наступать на правую ногу. Какой-то сердобольный прохожий тормознул нам такси, и мы помчались в городскую больницу, где ей сделали рентген. Дежурный ординатор, взглянув на снимок, с зевком сообщил: «Перелома нет». «А я чувствую, что есть», — возразила мама, но спорить с врачом было бесполезно. По возвращении в Америку ей сделали повторный снимок, подтвердивший ее правоту: перелом со смещением. Но еще до того злосчастного похода в еврейский музей в продолжение всей поездки в Шанхай и Сучжоу ее что-то мучило, и она беспрестанно ссорилась то со мной, то с папой. Насколько радостным было наше китайское путешествие в 2002‑м, настолько тяжелым оказался Шанхай в 2010‑м.

Несколько лет спустя я нашел Витисов в «Списке русских беженцев в Китае 1926–1946». Витис, Ита Лейбовна. Витис, Ионна Максовна. Витис, Макс Хунович. Кем были эти люди? Приходились ли нам родственниками? О них ли говорил тогда маме дедушка Исаак Львович? Для меня эти имена непроницаемы, как лица солдат терракотовой армии Цинь Шихуанди. Где-то в районе Хункоу, на пятачке возле синагоги Огель Моше, в гетто, очерченном улицами Чжоушань, Хуашань, Хаймень и Чанъян, в герметично закрытом мире, заключенном, как в Бричеве, в тесное пространство четырех улиц, они жили вместе с тысячами других беженцев из Восточной Европы, называя этот город идишской фразой «шанд хай» («позорная жизнь»). И все же до поры до времени это был открытый город — во всяком случае, по сравнению с другими городами Китая и Японии. После опиумных войн в середине XIX века США и Великобритания основали Шанхайское международное поселение на западном берегу Хуанпу, а чуть дальше от набережной реки Сучжоу расположилась Французская концессия. Тогда же прибыли и первые еврейские поселенцы — сефарды из Багдада, числившиеся подданными Британской империи. В начале ХX века к ним присоединились русские евреи, бежавшие от погромов и революции через Харбин. Третья же волна хлынула сюда, начиная с 1937-го: немецкие, австрийские, венгерские, румынские, польские и литовские евреи, спасавшиеся от нацистов. После того как все остальные страны, участвовавшие в Эвианской конференции 1938 года, отказались предоставить убежище евреям из Германии, Австрии и Чехии, Шанхай предстал чуть ли не единственным возможным вариантом. Здесь не просто принимали, а еще и без визы. Точнее сказать, виза требовалась для того, чтобы купить билет на пароход, но у тех, кто был в состоянии оплатить билет класса люкс, паспортов не спрашивали. Путешествие занимало четыре недели — с остановкой в Египте, где некоторые из пассажиров решили попытать удачу и, сбежав с корабля, искали способы попасть в Эрец-Исраэль.

По прибытии в Шанхай визовый вопрос не поднимался из‑за дипломатических трений между Японией и Великобританией. В отличие от Франции, Япония не основала здесь отдельной концессии, а просто присвоила часть англо-американского поселения под названием Хункоу — один из беднейших районов города. При этом Англия отказывалась признать, что Хункоу перешел к японцам, и, соответственно, не позволяла Японии контролировать выдачу виз приезжим; японцы, в свою очередь, не позволяли делать это англичанам. Таким образом, для еврейских беженцев здесь некоторое время существовал безвизовый режим. Когда же эта вольница закончилась, тысячи евреев получили визы стараниями китайского дипломата Хо Фень-Шана, японского дипломата Тиунэ Сугихары, голландского предпринимателя Яна Цвартендийка и польского посла в Токио Тадеуша Ромера. Четыре праведника мира, чьи деяния увековечены в мемориале Яд ва-Шем.

Разумеется, Шанхай, который я увидел в 2010‑м, не имел никакого отношения к Шанхаю первой половины ХX века. Можно попытаться составить представление о дореволюционном Китае по пекинскому хутуну или по старым районам Сучжоу и Цзясина, но и это, по всей видимости, довольно далеко от того, что было. Воспоминания еврейских обитателей Хункоу не радужны: узкие проулки, лачуги, грязь, нищета, толпы попрошаек, вечный запах помоев, отсутствие канализации. Словом, полная антисанитария, перенаселение и, как следствие, бесчисленные болезни. Очевидно, муниципальные власти были совершенно не готовы к такому наплыву беженцев, не знали, что с ними делать. Первая помощь пришла от состоятельных багдадских евреев: семьи Кадури и Сассун финансировали суповые кухни, ночлежки; в здании одной из школ устроили полевую больницу (точь-в-точь как во время ковида). Помогали и американские благотворительные организации. В шаббат румынские и польские евреи, столовавшиеся на суповых кухнях, приходили на ужин в парадных сюртуках и платьях. Эта нарядная одежда была чуть ли не единственным, что им удалось вывезти из Европы. Все их сбережения были конфискованы, а ситуация с вакансиями в Шанхае и до наплыва беженцев была аховой. Но кое-как перемогались — женщины вязали на продажу, мужчины искали работу на фабриках, нанимались за мизерную плату. Квартировали по десять человек в одной каморке под лестницей или на мансарде. Эти фанзы с двускатными крышами не только сохранились, но и заселены и по сей день; теперь вместо Иты Лейбовны Витис там живет бедная китайская семья. Тот же кан для обогрева и приготовления пищи, а рядом теперь стоит на почетном месте старый цветной телевизор, что-то вроде «Юности» из моего детства (кто бы знал, что в XXI веке такими еще пользуются). По первому, второму и третьему каналам — съезд партии, по четвертому — «Пионовая беседка». Времени не существует. Возможно, та же семья жила здесь и тогда, бок о бок с Витисами. Китайским обитателям Хункоу часто приходилось еще хуже, чем еврейским беженцам. Кули и рикши, чей быт в гоминьдановском Китае мастерски описан в моем любимом романе Лао Шэ («Рикша», 1937). Они жили без отопления, зимой замерзали до смерти прямо на работе; по утрам мусоровоз подбирал с улиц закоченелые трупы. При этом они, голодные и бесправные, на удивление строго соблюдали правила добрососедства. Пришельцев из другой части света принимали, конечно, не с распростертыми объятиями, но и без какой-либо видимой враждебности. Может, восприняли их как товарищей по несчастью, притесняемых, как и они сами, японскими властями. А может, просто не увидели в них угрозы — спасибо и на том. Местные лавочники без вопросов отпускали евреям товар в кредит, некоторые даже подкармливали непроданными остатками рыбы. Те, в свою очередь, одаривали соседей вязаными фуфайками. Еврейские врачи пользовали китайских детей, с которыми играли их собственные дети. Иначе говоря, в плане мирного сосуществования все было не так уж плохо. Да и вообще жизнь в Хункоу, при всех ее лишениях, представлялась терпимой, особенно по сравнению с жизнью тех, кто остался в Европе. К началу 1940 года здесь основали еврейскую футбольную лигу и боксерский клуб; действовал самодеятельный театр, выходили несколько еврейских газет и даже поэтический альманах на идише (сохранился ли? вот что хотелось бы почитать!). Неизменные меценаты Сассуны («Ротшильды Востока») построили Шанхайскую еврейскую гимназию, где ученикам предлагали кошерные завтраки и англоязычное образование по кембриджской программе. Даже японцы поначалу относились к шанхайским евреям довольно лояльно — куда лучше, чем к китайцам. Возможно, японское правительство осторожничало, стараясь не наступать на мозоли мифического «мирового еврейства», могущество которого явно переоценивало.

В 1941‑м ситуация резко изменилась: Япония вступила в войну на стороне Германии. Шанхайский порт прекратил прием беженцев из Европы. Багдадских евреев-миллионеров, Сассунов и Кадури, интернировали как британских подданных. Район Хункоу превратился в гетто, куда загоняли всех евреев, проживавших в Шанхае и окрестностях. Впрочем, в отличие от еврейских гетто в европейских городах, шанхайское обходилось без забора и колючей проволоки: узникам с их ашкеназской внешностью все равно не затеряться в толпе. Надзирателем в Хункоу назначили чиновника по имени Кано Гоя, любившего раздавать леденцы еврейским детям и подвергать публичной порке их родителей. В начале 1942‑го наступил голод. По утрам мимо гетто везли провиант для японских солдат. Проворные подростки гнались за повозками, на лету протыкали шилом мешки с лапшой и рисом. Другие, на подхвате, сгребали просыпавшееся на землю богатство, чтобы потом кропотливо отделять рисовые зерна или полоски лапши от битого стекла, гвоздей и грязи. По вечерам (с шести вечера — комендантский час) жители гетто ловили «Голос Америки», единственный канал связи с внешним миром. Большинство из них до конца войны не знали об участи тех, кто остался в Европе.

Начиная с 1944‑го военно-воздушные силы США производили стратегические бомбардировки оккупированного Шанхая. В Хункоу, где уровень грунтовых вод поднимался почти до самой поверхности Земли, бомбоубежищ не было. Зато здесь находилась японская радиостанция — именно ее пытались разбомбить во время воздушного налета 17 июля 1945-го, в результате которого погибли тридцать восемь евреев и сотни китайских обитателей Хункоу. Японские спасатели соорудили полевой госпиталь прямо посреди шанхайского гетто. А 2 сентября Япония подписала акт о капитуляции. На следующий день, выйдя на улицы, обитатели гетто обнаружили, что в городе не осталось ни одного японского солдата. По реке Хуанпу плыли катера с американскими и израильскими флагами. В течение следующих нескольких месяцев практически все беженцы отбыли из Шанхая. Одни эмигрировали в США, другие — в Израиль. Что стало с теми шанхайскими Витисами? Их след, по-видимому, потерян навсегда.

И все же постскриптум есть. В больнице, где я работаю последние десять лет, один из моих коллег — хирург-онколог по фамилии Сассун. Как-то раз он обмолвился, что его предки принадлежали к известному роду багдадских евреев — тому же, кстати сказать, из которого вышел выдающийся английский поэт Зигфрид Сассун. Стало быть, это его родственники помогали когда-то Витисам и тысячам других беженцев, бедствовавших в шанхайском гетто. Могли ли они мечтать, что семьдесят с лишним лет спустя потомок Сассунов будет лечить пациентов вместе с потомком Витисов в госпитале на Лонг-Айленде? Казалось бы, более счастливого эпилога и не придумать. Но сейчас ни о каком хеппи-энде говорить не приходится. Ужасы семидесятипятилетней давности повторяются, а пространство схлопывается.

Но чем меньше остается пространства, тем отчетливей воспоминания; невозможность передвижения заостряет память, в том числе историческую. Как писал когда-то Алексей Цветков, «обрыдла география, в историю пора». Кассирер versus Хайдеггер. А мой друг и многолетний собеседник Ксюша Климовская в своей новой пьесе пишет так: «Пространство — иллюзия. Можно уходить только вглубь, в память. Это то, что случилось с моим народом. Нас отовсюду выгоняли, мы теряли одну страну за другой, мы больше двух тысяч лет в изгнании, и географически нам ничего не принадлежало. У нас оставалась только память, только она — поэтому мы так цеплялись за нее…» И дальше — про генетическую память беженцев: «Не зря каждый год мы читаем в Песах про исход из Египта, чтобы еще и еще повторять этот урок — в любой момент ты должен быть готов бросить все и валить. Налегке — с мацой, с одним чемоданом, без зимней обуви и без сожалений». Рассеяние — оно в крови.

Из Шанхая обратно в Нью-Йорк я летел в сочельник. Запомнилась долгая дорога в аэропорт и музыкальная радиопрограмма, которую слушал таксист: англоязычная передача с душераздирающим названием «For Those Who Are Spending a Lonely Christmas»[48]. Снега не было, но был густой туман, похожий на какой-то искусственный снегопад. Этот туман, предвестник будущего смога, почему-то запомнился особенно. Вспоминаю его и теперь. В последние годы меня не покидает ощущение, что мы движемся в таком вот тумане. Включаешь дальний свет, но все без толку, видимость крайне ограничена — как впереди, так и сзади. Один катаклизм сменяется другим, и совершенно невозможно представить, какой будет жизнь через год-два, да и будет ли человечество вообще существовать через пять, десять или пятнадцать лет. И та же стремительность новостного цикла, мешающая заглядывать вперед, стирает все, что позади. Наша память — новостная лента, где ничего не сохраняется. То, что было три года назад, кажется глубокой древностью; человеческие жизни и смерти забываются мгновенно, информационный шквал старит не только живых, но и умерших, отдаляет их недавние смерти, заглушает боль отсутствия; важные события мелькают, чтобы исчезнуть навсегда. Какой-нибудь буддийский философ мог бы узреть в этом мельтешении великую истину: дескать, в наше время как нельзя наглядней проявляется бессубстанциальность бытийного потока. Есть лишь бесконечное чередование неустойчивых состояний, больше ничего. Но мое непрерывное «я» — не безличностная сила дао и не буддийская шуньята, а африканская птица с вывернутой шеей, пытающаяся дотянуться клювом до собственного хвоста. Птицу зовут Санкофа, что в переводе с языка чви означает «вернись и возьми». «Чтобы шагнуть в будущее, нужно сперва узнать свое прошлое», — гласит народная мудрость, служащая интерпретацией символа Санкофа. В наше время — особенно. Потому-то все и копают свои родословные, проводя дни и ночи на сайтах Ancestry и GeneTree. В наше беспамятное, страшное время — это самая очевидная точка опоры. Вот и я туда же. Но прошлое остается непроницаемым — безликие, ничего не значащие имена из списков шанхайского мемориала. Сочельный туман. Снег, падающий на колокол.

— А меня зовут в Филадельфию выступать. Помнишь, пап, как мы туда в девяносто седьмом ездили? Мы еще тогда в грузинском кафе с Михалевичем сидели, помнишь? И когда нам счет принесли, Михалевич сказал «будем расплачиваться», а ты в ответ на это стал зачем-то рубашку расстегивать! Человек рассеянный с улицы Бассейной…

— Да уж, — улыбается папа, — в то время слово «рассеянный» еще не было диагнозом.

— А ты знаешь, где находится настоящая Филадельфия? — говорю я, стараясь поскорее свернуть с темы диагноза. — В Иордании! Так назывался Амман при римлянах. Один из десяти городов Декаполиса. Про ту Филадельфию еще Плиний писал.

— Ну, мне в моем нынешнем состоянии, боюсь, ни до той Филадельфии не добраться, ни до этой.

Три года назад папа заболел странной аутоиммунной болезнью, которую долгое время никто не мог толком диагностировать. Лишь несколько месяцев назад все сошлись на том, что это редкая разновидность рассеянного склероза. Когда я начинал писать книгу, я не подозревал, что ее название приобретет этот дополнительный смысл. Рассеяние как болезнь. Но я не хочу писать о болезни. Хочу — о выздоровлении. Верю в него, не могу не верить. И потому — проговариваю боль. Сейчас папу лечит моя коллега, замечательный врач из Румынии, странным образом напоминающая мне мою бабушку — не внешностью и не манерой речи (хотя в румынском акценте мне всегда чудится что-то смутно родное), а подходом, своей фанатичной преданностью врачебному делу. Но главную роль в лечении папы играет моя мама. Человек без медицинского образования, в детстве мечтавший стать врачом, но не имевший возможности им стать по причине пятой графы, она проявляет чудеса клинической интуиции. Со временем у нас образовался своеобразный консилиум: румынская коллега, мама и я.

— Прорвемся, пап, авось еще попутешествуем!

— Ладно, ты мне лучше скажи, ты когда в последний раз в Филадельфии-то был?

— Да вот, кажется, тогда и был, в конце девяностых. Двадцать пять лет назад.

— Выходит, иорданская Филадельфия — ближе, чем эта. Ну, в добрый час.

Название города всегда казалось мне чарующе-таинственным и слегка пугающим — скорее всего, из‑за жутковатых ассоциаций: «филадельфийский эксперимент» с исчезающим эсминцем «Элдридж»; «филадельфийская хромосома», вызывающая хронический миелоидный лейкоз; фильм «Филадельфия», где герой Тома Хэнкса умирает от СПИДа под вынимающую душу песню Брюса Спрингстина… Впрочем, есть и другие, куда более духоподъемные ассоциации: Бенджамин Франклин, Декларация независимости, «Город братской любви».

C Филадельфии все начиналось. С альманаха «Встречи», где в 1996 году Валентина Синкевич напечатала мою первую подборку стихов. С издательства «Побережье», где в 1998‑м вышел мой первый сборник с подчеркнуто поэтичным названием «Мягкий дым тополей», а в 1999‑м — совместный с Гришей Стариковским и Игорем Михалевичем-Капланом сборник «Приближение». С осенних приездов к Михалевичу-Каплану, с его львовского выговора и домашнего салона, где, по его уверению, собирался «весь бомонд»; с юношеской любви к художнице Алисе Флом. И протянувшиеся через четверть века дружбы с Гришей Стариковским, Ирой Машинской, Андреем Грицманом и другими поэтами — все началось там и тогда. Не забыть и про классический китч русских ресторанов старого образца: с аляповатыми банкетными залами, длинными столами, бесконечными сменами блюд; с полуживой музыкой из видавшего виды синтезатора «Касио», с репертуаром в диапазоне от Шуфутинского до Софии Ротару, с толстозадыми тетками в блестящих платьях на танцплощадке. И холестериновое изобилие магазинов, и бандитский шик русских ночных клубов, в одном из которых я боролся за внимание художницы Алисы со златозубым ухажером по имени Рафа, оказавшимся куда милее, чем я ожидал (когда стало ясно, что Алиса отдает предпочтение моей кандидатуре, он подошел ко мне с традиционным «слышь, братан», но вместо того, чтобы уложить одной левой, по-рыцарски угостил пивом «black and tan»).

Все это было и прошло — много лет назад. Нет больше ни «Встреч», ни «Побережья», как нет и тех гротескных ресторанов, клубов, литературных студий при местном Центре еврейской общины. И только колоритный эмигрантский суржик еще звучит напоминанием о тех временах. Тоже, в общем, уходящая натура: те, кто попал в Америку в раннем возрасте, так уже не говорят — просто переходят на английский, с редкими и необязательными вкраплениями русских слов; а те, кто приезжает сейчас, пятая волна, будут говорить по-русски чисто и через пять, и через десять лет. Так мне кажется. Может, забывая русские слова, будут вставлять вместо них английские, но той гремучей смеси — английских глаголов, по-русски спрягаемых, английских существительных и прилагательных, украшенных русскими уменьшительными суффиксами и проч., — больше не будет. Ведь любой язык — отражение времени и, как время, неповторим. А любой язык гетто вдобавок и обречен на вымирание, потому что не может иметь никакого развития. Он умрет, как только опустеет гетто; в рассеянии ему не выжить. Идиш, полуискусственным образом сохранившийся в Боро-парке и других ортодоксальных районах Нью-Йорка, — исключение, подтверждающее правило. Тем более что там никакого рассеяния и не было, гетто никуда не делось — просто переехало на новое место, через океан. А литературные салоны Филадельфии, как и вся литературная жизнь русской эмиграции, в последние десять-пятнадцать лет заметно обветшали. Всюду один и тот же лейтмотив: прежние подвижники состарились, а нового притока нет. Однако в 2022‑м на отсутствие нового притока жаловаться уже не приходится: значительная, если не сказать основная часть современной русской литературы (да и вообще культуры) вынужденным образом оказалась вне России. И, несмотря на общую подавленность и неопределенность, процесс, кажется, снова пошел: выступления, издания, фестивали. Активизировалась и аудитория.

И вот я снова в Филадельфии, почти двадцать пять лет спустя. Снова выступаю здесь, в знакомом русском районе, до сих пор известном как «Нардыст» (Northeast). Представляю новую книжку. В зале, несмотря на то что мое выступление совпало с концертом Никитиных и Юлия Кима, оттянувшим большинство слушателей, собралось человек сорок. Знакомых — почти никого. Но после чтения ко мне подходит человек, похожий на моего папу — в несколько раздавшемся варианте. «Давайте знакомиться. Меня тоже зовут Александр, фамилия — Вайсбурд. Я ваш дядя. Вы меня, наверно, не помните, а я вас помню совсем маленьким. Вашу маму я последний раз видел в начале девяностого года. Мы тогда случайно встретились в московском метро. Я так понимаю, это было незадолго до вашего отъезда». Что еще за дядя? Никогда о нем не слышал. Ни дать ни взять начало сказки про Алладина. Но папа подтвердил: «Вайсбурд? Сашка Вайсбурд! Пловец! Это мой троюродный брат. Сын тети Миры, маминой двоюродной сестры. Он в юности очень серьезно плаванием занимался, чуть ли не мастером спорта был или кандидатом в мастера. Его жену, кажется, Раей звали. Я и не знал, что они в Америке. Когда же они приехали? В девяносто седьмом?» Бывший мастер спорта дядя Саша Вайсбурд тоже многого не знает. Спрашивает: «А как тетя Стелла? Жива?» Я отвечаю: не знаю. Он делает круглые глаза. Как так? Не общаетесь? И тут же резиньяция: ну, бывает. Бывает по-всякому. Позже выяснится, что он и сам ни с кем из родни не общается. Это у нас общее, семейное.

Тетя Стелла — это моя бабушка, папина мать. Мы не общаемся уже тридцать с лишним лет — с того момента, как умерла моя вторая бабушка. Что произошло тогда, что побудило моих родителей раз и навсегда разорвать отношения с бабушкой Стеллой и папиной младшей сестрой, тетей Инной? Я знал только «детскую» версию событий, потерявшую связность по мере того, как детское сознание сменилось взрослым. «Взрослого» объяснения мне никто не давал, и я не вправе его требовать. Эта травма — не моя, а родительская. В первую очередь, папина. Меньше всего мне хотелось бы бередить ее расспросами. Того, что я знаю, достаточно.

Осенью 2006 года я получил неожиданное письмо из Москвы — от другого дяди. Любимый с детства дядя Витя Тумаркин. С ним, как и с остальными родственниками, много лет не было связи. Но вот он наткнулся на подборку моих стихов в журнале «Звезда», разыскал меня и написал письмо с призывом попытаться восстановить отношения с бабушкой, пусть даже в обход моих родителей. Я ответил пространным и сбивчивым письмом, полным патетических фраз вроде «такого не прощают». Потом было еще несколько писем, после которых переписка с дядей Витей заглохла. Разбитую чашку не склеить, разорванных семейных отношений не восстановить, особенно если они были разорваны в предыдущем поколении. Смерть бабушки Нели, родительский разрыв с бабушкой Стеллой, а заодно и с остальной родней — все это произошло в 1992‑м. Стало быть, 2022 год стал юбилейным: тридцатилетие нашей семейной боли, о которой нельзя говорить. Как прервать молчание, с чего начать? Только очень большое потрясение может вывести из столь длительной немоты. Оно произошло, даже не одно, а два потрясения, две страшных войны, на фоне которых барьеры прошлых обид и разрывов уже не кажутся столь непреодолимыми. С недавних пор мы снова переписываемся с дядей Витей, живущим теперь в Израиле. И я дорожу этой перепиской куда больше, чем семнадцать лет назад. Его семья тоже разбросана по свету: сын Пашка, мой троюродный брат, живет в Англии, а Пашкина младшая сестра Лиза — в Швейцарии. Впрочем, обо всем этом я знал и до возобновления переписки. Все следят за судьбами друг друга, не сокращая дистанции, установившейся тридцать лет назад.

Бабушку Стеллу я потерял из виду накануне пандемии. На тот момент ей было 95 лет, и она по-прежнему жила в Нью-Джерси. После этого я еще несколько раз пытался навести справки — безуспешно. И вот недавно от того же дяди Вити узнал, что она до сих пор жива, в здравом уме и твердой памяти. Этой осенью ей исполнится 100 лет. «Полагаю, — пишет дядя Витя, — что любое волнение ей противопоказано, так что сейчас уже ничего не поправишь. Но надеюсь, что когда-нибудь ты мне все же объяснишь свое видение того, что произошло…»

В 2006 году, отвечая на его письмо, я писал: «Первые годы эмиграции были для родителей (да и для меня) крайне тяжелыми. Владимир Максимов в свое время писал, что человек по-настоящему проявляет себя в двух ситуациях — на войне и в эмиграции. Мой отец оказался героем. То, что он сделал для нас с мамой, стоило ему невероятных усилий, и решение прервать отношения отнюдь не было прихотью, проявлением склочного характера или нечестивостью с его стороны. Мог ли он поступить иначе? Не знаю, во всяком случае, не нам с Вами его судить. Скажу, пожалуй, и еще кое-что. Я прекрасно знаю, что между ними произошло. Знаю также, что в результате произошедшего мой отец потерял почти всех (кроме двоих людей), кто ему был дорог в этой жизни. Причем не по собственной воле. Такого никому не пожелаешь…»

Теперь, семнадцать лет спустя, я уже не помню подробностей того конфликта, колких фраз, бездумных поступков, мелочей, из которых в итоге и складывается большая семейная трагедия (оказывается, «из какого сора» — вовсе не про стихи). И я не взялся бы утверждать, как тогда, будто я «прекрасно знаю, что между ними произошло». От раны, не заживавшей столько лет, остался рубец, один из многих рубцов в истории нашей семьи. Примирение оказалось невозможным, а любая попытка контакта с бабушкой в обход родителей была бы с моей стороны равноценна предательству. Ничего и правда уже не поправишь. Есть только то, что есть: папина внезапная болезнь и внезапное известие о том, что бабушка Стелла до сих пор жива, но с ней не увидеться, не поговорить.

Еду вечерним поездом из Филадельфии, вороша переписку, сохранившуюся в имейле с 2006 года. И в ушах снова звучит грустнейшая песня Спрингстина:

Открываю ноутбук, захожу в папку «Рассеяние», где в одном из файлов записаны имена моих предков по линии бабушки Стеллы: ее родители — Ефим Израилевич Тумаркин и Миня Гершоновна Бакшт; родители прабабушки Мини — Гершон Бакшт и Рахиль Лея Аронзон; родители Гершона — Янкель Берков Бакшт и Бадана; отец Рахили — Иосиф Аронзон… Кто ввел эти имена в базу данных на сайте JewishGen? Кто-то из наших. Из тех, с кем у меня нет связи.

От дяди Вити я узнал, что прапрадед Гершон Янкелевич Бакшт (на архивном фото — строгий человек с окладистой бородой, в лапсердаке и колпаке) был купцом и что у него было пять дочерей: Циля, Гинда, Сара, Анна и прабабушка Миня-Бася; что Анну увезли в Америку в двенадцатилетнем возрасте, но в 1936‑м она каким-то образом приезжала в Москву и встречалась с сестрами; что Циля была замужем за Львом Клячко, приятелем Маршака и создателем детского издательства «Радуга»; что в 1920‑м Лев Клячко был арестован, но Циле «удалось добраться до Горького, и тот добился, чтобы Клячко вычеркнули из расстрельного списка и даже отпустили домой». У дяди Вити сохранилась фотография 1936 года: Анна приехала в Москву, и на этом снимке все сестры Бакшт снова вместе — видимо, в последний раз.

В дневниках Марка Шагала упоминаются Тумаркины, жившие в соседнем доме. Те ли это, кого я ищу? Во всяком случае, наши Тумаркины — из Витебска, там родились моя бабушка Стелла и ее брат Ося, отец дяди Вити. Можно выдумать легенду: как прадед Ефим Израилевич, ровесник Шагала, играл в детстве с будущим художником. Не исключено, что так и было. Но о прадеде я знаю лишь то, что в старости его разбил паралич. Любое упоминание о нем из уст папы и дяди Вити всегда сопровождалось придаточным предложением «когда он уже лежал парализованный». Что было до? Что осталось? Две-три фотографии, с трудом отыскавшиеся в архивах тети Милы, младшей сестры дяди Вити. На одной — прадед в молодости, эдакий денди в котелке и элегантном пальто, с усиками и тростью. Даты нет, но предположительно — двадцатые годы. А вот уже 1960 год: Ефим Израилевич сидит на лавочке с внуками — Мишей, Инной, Витей и Милой — во дворе своего дома в Лосинке. На прадеде кепка, клетчатая косоворотка, полосатые парусиновые брюки; в руках — палка. Он смеется. Удивительно: между этим Ефимом Израилевичем и тем молодым денди — ни малейшего сходства; как, впрочем, нет никакого сходства между моим папой, Михаилом Исааковичем Стесиным, и мальчиком Мишей, любимым внуком Ефима Израилевича. Или все-таки есть? Миша сидит справа от деда, Витя — слева, внучки Мила и Инна — с краю. На этом снимке папе десять лет, ровно столько же, сколько сейчас нашей Соне. Его курчавые волосы расчесаны на идеальный пробор. Заячья улыбка. Одной рукой папа держит прадеда за локоть, а другой обнимает его и заодно строит рожки дяде Вите. Дядя Витя, остриженный почти под ноль, с оттопыренными ушами, одновременно улыбается и хмурится, отмахиваясь от папиных рожек. Пятилетняя тетя Мила с белым бантом, трогательно серьезная, смотрит куда-то вбок. Трехлетняя тетя Инна, наоборот, смотрит в небо и сосет палец. Все маленькие и вместе, рядом с дедом; нет ни болезней, ни разрывов, ни рассеяния-отчуждения взрослой жизни. «Мы будущего вновь не знаем…» Время, застывшее, как стрела Зенона, в вечной точке детского счастья.

Когда-то давным-давно папины ранние воспоминания были упакованы, точно в несгораемый ящик, в несколько неизменных фраз. И теперь эти фразы, произносимые на автомате, заменяют живую память, которая всегда оказывается намного короче жизни; если бы их не было, не было бы ничего. Неужели и Сонина память о дедушке с бабушкой истончится однажды до нескольких фраз? В детстве, когда у человека еще нет прошлого, настоящее огромно, и этой огромности невдомек, насколько она недолговечна. Не имея прошлого, она не трудится запоминать, не видит в этом смысла. Герметичные фразы появятся позже, когда от огромности уже не останется и следа; они — ее неутешительная замена.

На вопросы о своем деде папа отвечает всегда одинаково: был снабженцем, славился своей предприимчивостью (до войны привез из Германии целый вагон масла). Когда папа был совсем маленьким, Ефим Израилевич много занимался его развитием, таскал по театрам и музеям. Потом неожиданно ушел в религию, стал ходить в синагогу и пытался нести туда из дома все деньги. А потом случился инсульт, приковавший его к постели. Папе на тот момент было шесть или семь. Дядя Витя же помнит только то, что было после инсульта: «все собирались в большой комнате, и он там же лежал парализованный».

Так продолжительная болезнь постепенно приучает и больного, и его близких к предстоящему уходу, запечатлевает его в их памяти уже больным и немощным, понемногу стирая его, здорового. В этом и жестокость болезни, и ее милосердие. Но я не хочу этой милости, пишу против нее. Пишу затем, чтобы запомнилась не только болезнь. И двигаюсь все дальше в прошлое — в Витебск, где на первом плане глядят друг на друга человек и корова, а между ними бредут вереницей по косогору фигурки-типажи, обитатели штетла: косарь, скрипач, купец-молочник. Они идут дорогами рассеяния от родных палестин, от иорданской Филадельфии до шагаловского Витебска и от советской Москвы до вечерней Филадельфии, которая здесь и сейчас. Они еще здесь.

Молочника зовут Израиль Тумаркин. Его детей — Ефим, Борис, Исаак, Симон, Хася, Тамара, Аня и Эля. Ефим, он же Хаим-Шмуль, — старший. Это мой прадед. Купеческое дело Израиля Тумаркина должно было перейти к нему, но случилась революция. В 1923‑м Израиль умер, и вся семья уехала из Витебска. В конце концов все, кроме Симона, оказались в Москве. Младшие сестры прадеда Хася, Тамара, Аня и Эля — это те самые «тетушки», чьей душной заботой был окружен в детстве мой папа. Дядя Витя пишет:

Удивительно, сколько всего осталось там, где не осталось ничего. Сколько всего пропустил. И теперь мое занятие — перечитывать письма, поднимать архивы, ездить туда, где никого уже нет, и учить языки, на которых говорили те, кого уже нет. Как будто все это способно воскресить, примирить.

Хочу расспросить обо всем папу, но боюсь его расспрашивать. А еще больше хочу сказать ему, как я его люблю. Выдающийся математик, знаток классической музыки, первоклассный горнолыжник и бадминтонист. Любимый, лучший на свете папа, мой друг, собеседник и образец для подражания. Хочу, чтобы ты был здесь всегда, всегда.

Вечерний поезд мчится из Филадельфии через Нью-Джерси, где живут или, по крайней мере, жили когда-то мои родственники, с которыми мы не общаемся последние тридцать лет. Старые раны? Смертельные обиды? Но дело не только в них. Даже там, где обошлось без размолвок, в силу вступил всеобщий «эффект рассеяния»: все оказались в изоляции, каждый в своей ячейке, и, казалось бы, при таком раскладе все должны тянуться друг к другу издалека… но в том-то и дело, каждый так устает от каждодневного пребывания в своей отдельной ячейке, от бытовых тягот своей одинокой жизни, что ни у кого не остается сил поддерживать связь. Все устали, вот и все. Все далеко…

А тем временем в моем прошлом по адресу «улица Демьяна Бедного, д. 19, к. 2, кв. 119» все еще плещет тюль, проветренный ослепительной синевой весеннего утра. На лестничной клетке пахнет свежей — салатовой с пупырышками — покраской; в прихожей — сиренью и ваксой. Входная дверь обита дерматином. На крючке висит папин плащ, рядом — мамино демисезонное пальто, моя куртка и мешок со сменкой. Все дома. Двухкомнатная квартира плотно населена электроприборами и другими предметами, чьи названия воспринимаются ребенком как имена, а марки — как фамилии. Фотоаппарат Зенит. Телевизор Рекорд (до него была Юность, а после него — Рубин). Пылесос Урал. Финский холодильник Розенлев (до него был Север). Стиральная машина Эврика. Радиоприемник Маяк (по утрам папа дергает за проводки, чтобы он заработал и я мог послушать «Радионяню»). Магнитофон Весна. Проигрыватель Эстония. Калькулятор Электроника. Швейная машинка Чайка. Ве́лики — от мала до вели́ка: Дружок, Школьник, Орленок, Кама, Салют… Инвентарь той поры, когда все названия уникальны и каждый предмет существует в единственном экземпляре.

На трюмо валяются шпильки с бабушкиными волосами, брелоки с олимпийским мишкой, переливные календарики, перфокарты с маминой работы, тюбик из-под мази Вишневского, которой обрабатывали нарыв у меня под коленом (до свадьбы зажило, но отметина осталась). На стене над диваном-кроватью в родительской комнате висит красно-черный ковер, а противоположная стена заставлена полками с подписными изданиями. Жюль Верн в двенадцати томах, Бальзак — в двадцати четырех. Я читаю что попало, особенно когда болею; чтение становится одной из «процедур». Как полоскать горло, дышать над содой и парить ноги. Все это я люблю. Мне ставят горчичники, банки, заставляют сидеть с разинутым ртом перед кварцевой лампой. Кварц источает особый запах, но сейчас его заглушают другие запахи, проникающие с улицы: пряный аромат весны вперемешку с кислой вонью собачьего кала, размазанного по тротуару. Через распахнутое окно доносится знакомое: «Чи-пол-ли-но, Бу-ра-ти-но, Па-па Кар-ло и Маль-ви-на». Это Даша Антонова, Юля Савицкая и Аня Чернова прыгают через резиночку. Еще слышно, как слепой дядя Коля играет на мандолине. Как бы стряхивает музыку со струны. Двор оглашается песней. «Ну вот, — комментирует один из поддатых мужиков, которые вечно стучат костяшками домино в беседке, — опять заиграл на своей мандавошке». Вечером папа показывает мне диафильмы про Пана Кляксу.

Мы живем в третьем подъезде, на шестом этаже. На седьмом — Леша Бабицкий, на пятом — Денис Тычин, на первом — Дворкины. На восьмом живет Макс Фетисов; его отец Жора — спекулянт, а про самого Макса взрослые говорят, что он совсем дикий, но мы любим вместе гулять, одно время даже представляемся лучшими друзьями. Правда, игры у Макса своеобразные: мы деремся под сенью большой березы, служащей нам космическим кораблем, и мой дружок все норовит запихнуть мне в рот комья земли с травой. В это время дядю Жору под белы руки выводят из подъезда и толкают в милицейский УАЗик. Макс тушуется, торопливо объясняет: «Это к папе друзья приехали».

Потом Жору посадили, его семья выехала из квартиры на восьмом этаже, и место дикого Макса занял хлюпик Дрюня. У Дрюни приятная мама и отец-дантист. Нет, не стоматолог, стоматологи работают в районной поликлинике, а он — в каком-то кооперативном предприятии. Слово «кооператор» вызывает определенные ассоциации: вафельные трубочки со сливочной начинкой и бесконечные пересуды в телепрограмме «Взгляд». Но Дрюнин отец несравненно выше всего этого, он получает три, а то и четыре тыщи рублей в месяц. Дрюнина одежда пропитана каким-то импортным дезодорантом или одеколоном, я обожаю этот запах (много позже я опознаю его в парфюмах Hugo Boss). Головокружительный запах роскоши, джинсы-варенки, а в довершение ко всему — видеомагнитофон фирмы Akai, в просторечии — видак. Мы с Дрюней ждем не дождемся, когда его родители уйдут из дома и мы сможем всласть насмотреться американских мультиков.

До этого я вкушал запретный плод VHS только однажды — в Геленджике, в подпольном видеосалоне, где показывали «Звездные войны» с гнусавой озвучкой Володарского. Но мультики интересней. «Ты скоро уйдешь, пап?» — канючит нетерпеливый Дрюня. «А? Ты че меня из дому гонишь, хорек?» — гремит дантист-нестоматолог. Однако стоит Дрюне с матерью уехать на дачу, как глава семьи в свою очередь предается любимому запретному занятию. Бывало, вызовешь лифт, и ждешь дольше обычного, слышишь какую-то отдаленную возню — что они там, мебель перевозят, что ли? Наконец, лифт приходит, открываются двери, и оттуда вываливается Дрюнин отец. Лицо пунцовое, глаза стеклянные — ему хорошо. Я, как и все дети, боюсь пьяных. «А чего их бояться? — удивляется дядя Саша Левин. — Они же глупые и бегать не умеют!»

Дядя Саша живет во втором подъезде, работает слесарем. Папа говорит, что у Левина светлая голова и золотые руки. Я тоже люблю дядю Сашу. Из родительских разговоров, предназначенных не для детских ушей, я знаю, что он учился в Физтехе, но был исключен за антисоветчину. «За что, за что?» — переспрашиваю я из соседней комнаты. «У него был нервный срыв», — быстро отвечает папа. Дядя Саша приходит к нам в гости чуть ли не каждый день. Приносит рябиновое вино собственного изготовления. Потчует меня небылицами, говорит, что при желании в домашних условиях можно соорудить все что угодно, даже лазер. Лазер? Ну да, почему бы и нет. Только для этого нужна рубиновая трубка. Я быстро решаю, что рубиновую трубку мне заменит стержень от красной ручки, и на следующий день сообщаю во дворе, что уже почти собрал у себя дома ручной лазер. Леша Бабицкий и Вадик Дворкин, не знающие, что это такое, верят мне на слово, но старшие ребята не дают спуску, говорят: покажь. Вот будет готово, тогда и покажу.

В собственное вранье поверить несложно. Я чувствую себя королем двора. И тут из окна на шестом этаже раздается папин голос: «Алик! Домой!» Родители зовут меня Аликом. Мне это имя не нравится, нравится «Саша». Но старший мальчик по имени Самир, сынок арабского дипломата, уже бубнит свою дразнилку: «Алик-лик, алкоголик-лик». Так у меня появляется обидная кличка «Алкалик». «Зачем над маленьким издеваетесь?» — урезонивает Самира и его дружков проходящий мимо дядя Саша Левин. Они уважают дядю Сашу: в прошлом году они всем двором под его руководством собирали мопед. Но усовестить их не под силу даже ему. «Да это же Алкалик, — с паскудной улыбочкой поясняет Самир, — он только что бутылку водки выдул!» Я заливаюсь краской, бормочу, что это неправда, не пил я никакую водку. Мне стыдно перед дядей Сашей. Не хочу, чтобы он видел, что я не могу за себя постоять.

Потом мы с ребятами играем в ножички, и супостат Самир, неумолимо кромсающий мою территорию, то и дело отпускает шутки про израильскую военщину. Мои уши горят от гнева, я обзываю его чуркой. Вонючий чурка, араб несчастный. «Ну и ну, — качает головой Самир, — вроде из интеллигентной семьи, а так ругаешься». Он вдвое больше меня, но бить не станет, это не в его стиле. Сын дипломата. «Алик! Немедленно домой!» За обедом у меня болит голова, любимые котлеты кажутся несъедобными. Дядя Саша просит маму вскипятить чайник. Обдает кипятком скрученное в жгут полотенце и обвязывает им мою голову. Горячо, дядя Саша, больно! «Больно, но терпимо, — возражает он безапелляционным тоном эскулапа. — Сейчас тебя вырвет и сразу полегчает». Его пророчество сбывается в ту же минуту. «Так-то оно лучше. Но вообще тебе нужно последить за режимом. У тебя же все биоритмы сбиты». Биоритмы — слово модное и загадочное. Биоритмы, энергии, экстрасенсы.

Летом на даче мама просыпается ни свет ни заря, ставит перед телевизором банки с водой, выкладывает тюбики с кремом и зубной пастой, и ровно в 7:45 все это хозяйство заряжает Алан Чумак. От Чумака исходит хорошая энергия, а от Кашпировского — плохая. Так считает моя мама. Кашпировского у нас дома не смотрят. В мае восемьдесят шестого мама поехала в командировку в Киев. По возвращении у нее началась аутоиммунная болезнь, и она провела в постели почти полтора года. Каждое утро — температура за тридцать девять. Ее клали на обследование, пичкали преднизолоном. Папа варил мне на завтрак рисовую кашу; я хотел, чтобы мама поела с нами, но к маме было нельзя. Она завтракала у себя. Однажды я все-таки зашел к ней и увидел, что на столике у ее постели стоит пустая миска, из которой мама — ложка за ложкой — ест воображаемую кашу. Это была какая-то особая диета-медитация. Я расплакался. Вернувшись в свою комнату, вспомнил, как папин друг Марик, мнивший себя знатоком йогачары, фэншуй, каббалы и много чего еще, говорил о магической силе числа 18.

Я подумал, что если смогу просидеть неподвижно в течение восемнадцати минут, мама обязательно выздоровеет. И мы стали сидеть на па́ру, каждый в своей комнате. Мама — перед пустой миской, а я — перед будильником. К следующей весне болезнь отпустила, мама начала вставать с постели. Но пиетет к магическим средствам укоренился, и с тех пор мы пьем воду, заряженную Чумаком. Всяко лучше, чем уринотерапия, в которую верят наши соседи. «Слышь, это ты, что ли, ссаки пьешь?» — потешаются старшие ребята над бедолагой Димкой из четвертого подъезда, и я присоединяюсь к их хохоту, радуясь, что все забыли про «Алкалика». Когда нам с Димкой было по пять лет, он открыл мне глаза на тот прискорбный факт, что никакого Деда Мороза нет, а есть только дядька из фирмы «Заря»; мне было досадно это слышать, и я, уже искушенный в методах Макса Фетисова, забил Димке рот травой. После этого в наших отношениях появилась натянутость.

Меня раздражает его вечно севший, как при простуде, голос, раздражают капельки слюны, возникающие в уголках его рта, когда он смеется. Но наши родители дружат, и мне приходится мириться с его недостатками. Для самировских прихвостней — рыжего Виталика, Костяна и Паши-крысенка — Димка служит боксерской грушей. Но скоро и его оставят в покое: вступив в пору полового созревания, Самир и компания разом потеряют всякий интерес к травле малявок. Все, как один, наденут телаги, отрастят хаера, обзаведутся магнитофонами (у мажоров — двухкассетник-селедка «Шарп», у остальных — «Весна») и засядут, как только стемнеет, на детской площадке — слушать Цоя и угощать девок вином. Электрический заряд нового времени, совпавшего с их внезапной метаморфозой, передастся и мне. В моих глазах они уже не изверги, а образцы для подражания: я тоже хочу щеголять в телаге.

Выходить во двор с кассетником на плече. Зимний воздух колюч, как елка. Ранние сумерки, тусклый блеск обледенелых сугробов. Дядя Саша забирает дочку с продленки, везет ее на санках домой. Леша с Вадиком играют в царя горы. «Тащи гиену-гигиену!» — визжит Вадик, выволакивая за ноги из снежной крепости какого-то малыша. После долгих уговоров рыжий Виталик переписывает мне «Группу крови», а заодно предлагает за три рубля коллекцию календариков с голыми бабами. Я покупаю, прячу эти календарики в марочный альбом (между выменянной у другого юного филателиста серией «Монгол шуудан» и драгоценными, хоть и гашеными, марками из таинственной капстраны Österreich). Спрятав, продолжаю переживать, что порнуху найдут родители, и в конце концов решаю перепродать товар Самиру — разумеется, не за три рубля, а за пять. «Вот те на, — смеется Самир, — моя эротика ко мне же и возвращается!» Теперь у нас с ним приличные отношения, я даже пару раз был у него в гостях.

В школе я копирую его развинченную походку и уверенный тон, надеясь таким образом произвести впечатление на Юлю Жарковскую. Изо всех сил сыплю хохмами на уроках, состязаясь в остроумии с красавцем Сашей Тосиком. Мои шутки Юле нравятся больше, она одаривает меня благосклонным взглядом. Но она влюблена в Костю Хмелинина, старосту класса. Шлет ему записки: «КЯТЛ». Это что значит? «Костя-я-тебя-люблю», — равнодушно расшифровывает Хмелинин и делает из записки самолетик. «Ребята, кто из вас хотел бы принять участие в субботнике?» — закидывает удочку биологичка Алла Васильевна. «Дураков нет», — вякаю я с задней парты, все еще стараясь понравиться Юле. «Кто это сказал? Стесин? А ну-ка поди сюда. Выйди, выйди, покажи нам свое истинное обличье. Скажите, ребята, он всегда у вас на таком моральном счету?» Одноклассники возмущенно качают головами, Юля пишет записку Косте. «Галина Федоровна говорила, что ты прям звезда на нашем небосклоне, — не унимается биологичка, — но я что-то не вижу, чтобы звезда светила». «Может, лампочка перегорела?» — подпускает мне шпильку Тосик.

После биологии идет математика. Это еще хуже. Грузно-грозная Елизавета Николавна. «Здрассте, садитесь. В тетрадях: число, классная работа. Иди, Степкина, к доске». Стало быть, я следующий. Мямли, мямли, Степкина, растягивай пытку. До перемены — пять минут, но Елизавета Николавна любит задерживать. Нам задерживаться нельзя, у нас впереди урок труда. Там — многопьющий Лев Ароныч с нечеткой дикцией и багровой лысиной. Редкие грядки его волос спиралевидно обрамляют неожиданный вихор на макушке. Тема урока: электрические цепи. Эту цепь нужно собрать так, чтобы при подключении к сети загорелась лампочка. Но мы с напарником Тошей Виговским не врубаемся (это тебе не лазер мастерить из пишущей ручки).

Собираем как попало и со словами «пошли взрываться!» несем продукцию в ОТК. Лев Ароныч подключает наш «электроприбор» к сети, его бьет током, грядки волос встают дыбом, глаза учителя сходятся на переносице, и он удивленно произносит: «Ну, я даю…» После уроков мы с Тошей играем в чижа и в пробки у него во дворе, взрываем баллончики на пустыре за стройкой, разводим костер, чтобы испечь картошку, а вечером заваливаемся в гости к Сане Клемину. Он живет на улице Народного Ополчения. На захламленной кухне у Клемина в трехлитровой банке растет чайный гриб, на подоконнике — обкорнанное алоэ. И пока мы там сидим, Тоша сортирует свою коллекцию вкладышей («базуки» в одну кучку, «дональд-даки» в другую), а Санин папа, Валерий Александрович, зачитывает что-то из Чапека и называет меня «сэр». Почему «сэр»? Я что, похож на иностранца? «Все мы иностранцы, — отвечает он строго, — вот, например, мы, Клемины, — чистокровные греки. Ведем свою родословную от спартанского царя Клеомена». Трудно понять, шутит он или нет, но Саня воспринимает его слова всерьез. Они — Клеомены, я — сэр. «СЭР» — один из фильмов, о которых все говорят. «СЭР», «Взломщик», «Асса», «Игла», «Авария — дочь мента», «Маленькая Вера», «Интердевочка». Это то, что смотрят. А слушают «Модерн токинг», «Ласковый май», ламбаду. «КИСС-Круиз-металл-СССР». Ты кто, спрашивают, металлист или брейкер? Надо выбирать, или-или, третьего не дано. Но я уже знаю, кто я такой: я — сэр.

Через шестнадцать лет я снова (впервые после нашего отъезда в Америку) окажусь в районе Хорошево-Мневники и наберу Санин номер, который до сих пор помню наизусть (так же как телефоны Костика, Тоши, Юли). Услышу мужской голос. «Саня, ты?» — «Нет, это Сашин папа». — «Валерий Александрович? Это я, „сэр“!» — «Давайте начнем сначала, — предложит он после паузы, — я, на самом деле, Саше не папа, а тесть. Валерий Александрович умер в прошлом году». И в этот момент за моим окном пролетит целлофановый пакет, подхваченный ветром, точно упавшее облако, и я вспомню, что впереди летние каникулы. В предыдущие годы мы с родителями летом обязательно куда-нибудь ездили: в Эстонию, на Северный Кавказ, в дом отдыха под Воронежем, в трехнедельный поход с палатками где-то под Волгоградом. Но это лето — последнее, предотъездное. Наша квартира уже продана. Родители заняты отправкой багажа и подобными хлопотами. Я живу у бабушки в Марьино. Каждый день мы с Юлей Жарковской, которая тоже почему-то на лето осталась в Москве, встречаемся в метро и едем в центр, шатаемся по улице Горького, где недавно открылось кафе «Пингвин» (семнадцать сортов швейцарского мороженого). Юля начала пользоваться косметикой. Неумело, по-детски. Ей совсем не идет. Но от одной идеи, что она теперь красится, у меня внутри поднимается жаркая пубертатная волна и появляются спазмы в горле (через двадцать шесть лет мы встретимся с ней в Нью-Йорке и просидим в ист-виллиджском кафе до закрытия, болтая так, будто вчера только расстались). До конца этой первой жизни осталось всего ничего, но мне еще кажется, что все впереди, и папа, почти такой же заядлый грибник, как дядя Витя, обещает еще разок свозить меня в лес — наберем напоследок маслят, подберезовиков, мама пожарит. Помнишь, как мы с тобой грибы собирали? Или как катались на лыжах в Серебряном бору? А как в Пярну купались и пели пиратские песни, помнишь?

Человек грубеет, как кожа, и в один прекрасный день, с ужасом обнаружив произошедшую перемену, начинает тешить себя надеждой, что это не навсегда, надо просто заняться собой, привести себя в порядок, вернуться к прежнему «я». Когда же он свыкнется с мыслью, что вернуться нельзя, память его как бы перерождается, начинает работать по-новому, высвечивая прошлое «я» гораздо отчетливее, чем раньше. Вспоминается какой-нибудь ни к чему не относящийся эпизод, и сознание целиком умещается в этом воспоминании, отбрасывающем свет достоверности на все былое.

«Пап, что тебе подарить на день рождения?» — это из разговора десятилетней давности. Его обычное «ничего не нужно» меня не устроило, и я стал допытываться: «А все-таки чего бы тебе хотелось?» «Только одного, — сказал он. — Чтобы мне сейчас было тридцать и ты, двухлетний, спал у меня на пузе». Я тебя люблю, папа. В те минуты, когда я себе нравлюсь, я верю, что во многом на тебя похож. Иногда я пытаюсь представить себе, каким ты был до того, как я появился на свет. Безотчетно повторяю какой-нибудь из твоих жестов, примеряю его, как теплую куртку с твоего плеча, воображая, будто я — это молодой ты. Помню вас молодыми, тебя и маму; возможно, это — самое важное из моих воспоминаний.

Странное ощущение. Осеннее солнце, листопад, каналы и улицы Амстердама, размеренная жизнь с ее выставками и барами, с пивом и кофе, с голландской, немецкой, английской и французской речью, с затаскиванием мебели на пятый этаж через окно с помощью канатов и шкива. И все это — по периметру пепелища, сразу за радиусом взрыва, в ненадежном тылу большой войны. Ремарковщина, одним словом. Посиделки с русскоговорящими друзьями — с Максимом Осиповым и Андреем Цыгановым, племянником Алексея Цветкова. Андрей рассказывает, как они с женой оказались в Киеве во время первой волны бомбежек и как бежали потом через Молдавию. Про блокпосты, бюрократическую неразбериху. Невероятные истории в жанре, непредсказуемо меняющемся от комедии до саспенса и хоррора. «В общем, чудом вырвались».

Теперь таких историй будет появляться все больше и больше. А вот чего, по-видимому, больше не будет, так это единства культурных ссылок, по которым люди нашего происхождения и поколения привыкли опознавать своих. Нового запаса цитат вроде тех, которыми мы с Андреем сейчас по привычке перебрасываемся. Бродский, Довлатов, Веничка Ерофеев, Ильф и Петров вперемешку с крылатыми фразами из фильмов Гайдая, из мультфильмов про Винни-Пуха (Леонов) и Карлсона (Раневская — Фрекен-бок), из пионерлагерного фольклора, из советской эстрады… Этот «критический сентиментализм» (точное название из программного эссе Сергея Гандлевского) закончился раз и навсегда. «…Но знала чертова дыра / Родство сиротства — мы отсюда. / Так по родимому пятну / детей искали в старину». Моя родословная — диаспора со времен Вавилонского плена, от Марокко до Испании и Румынии, Вавилонская башня, растянутая во времени. А мое родимое пятно — это Москва, перестроечное детство, в котором «прекрасные московские евреи о Мандельштаме говорят» (из прекрасных стихов Дмитрия Веденяпина). Только сейчас понимаешь, насколько он был герметичен, тот язык с его многочисленными шибболетами, тот мир, то культурное пространство (затертая снобская шуточка: «не мир тесен, а слой узок»), и насколько сильным центром притяжения была та Москва, в чьей орбите вращались даже билингвы-междумирки вроде меня — люди, увезенные в раннем возрасте, выросшие среди других языков и культур, но сохранившие свое «родимое пятно», всю жизнь возвращавшиеся. Но вот случился взрыв, и центра больше нет. Среду, из которой я вышел, разметало взрывной волной. Взрыв этот, впрочем, оказался почти незаметен снаружи. Разве что метеоритам вроде Владимира Сорокина или Марии Степановой сообщилась новая энергия движения, что позволило им долететь до дальних миров.

Впрочем, «метеориты» долетали и раньше. Одним из них был мой дядя Виталик. Виталий Львович Стесин, папин брат. Семь лет назад я писал о нем в повести «Птицы жизни»:

«История моего несостоявшегося знакомства с дядей Виталиком не только печальная, но и странная. Время от времени мной овладевает желание изложить ее в художественной форме. Так, чтобы получился полноценный рассказ, с сюжетом и так далее. Потом занятость и лень берут свое, и я откладываю затею, пообещав себе, что когда-нибудь непременно напишу. Когда-нибудь съезжу, когда-нибудь напишу. Но минувшим летом я узнал, что первое из этих „когда-нибудь“ уже четыре года как превратилось в „никогда“. И с тех пор мысли о перекройке этой истории в прозу сильно повыветрились.

Он был художником-абстракционистом из круга, близкого к лианозовцам, дружил с Веничкой Ерофеевым. В 1973 году благодаря ему поэма „Москва — Петушки“ впервые попала на Запад. Моему отцу он приходился двоюродным братом, но между ними была разница в десять лет. К тому моменту, как папа достиг сознательного возраста, дядя Виталик уже успел со всеми расплеваться и старательно избегал семейных сборищ. Так что папа его практически не помнит. В нашей семье, где до революции все мужчины были раввинами, а в советское время — математиками или физиками, богемный художник Виталий был персона нон грата. Если надо было что-то сказать, старшие говорили, что Лёвин сын Талик — мишигене[49] и бездельник. В основном же предпочитали вообще не упоминать его имени. Зато в хронике московского андеграунда конца 60‑х — начала 70‑х Виталий Стесин фигурирует как один из ключевых персонажей. Его образ запечатлен в дневниках Гробмана, в мемуарах Лимонова, Алейникова и Сапгира, в интервью Венедикта Ерофеева. И когда я впервые попал в парижский „Симпозион“ Алексея Хвостенко, меня встретили вопросом о родственных связях с художником Стесиным. Я подтвердил родство, и Хвост заботливо налил мне бормотухи.

В начале 2004 года моя приятельница Марина Гарбер, которая незадолго до того переехала из Колорадо в Люксембург, поведала мне о странной встрече с человеком, представившимся моим дядей. У Марины был поэтический вечер где-то в Германии. Во время выступления ее спросили о молодых русскоязычных авторах из Америки, и она в числе прочих назвала меня. После чтения к ней подошел незнакомый пожилой человек: „Скажите, у вашего Стесина отец — математик?“ Марина ответила, что, кажется, так и есть. „В таком случае я его дядя“, — сообщил незнакомец и удалился прежде, чем Марина могла узнать его имя. Насколько мне известно, во всей Западной Европе у меня только один дядя. Стало быть, если человек, огорошивший мою приятельницу, действительно мой дядя, значит, это — дядя Виталик. Тот самый, за которого юный Эдичка Лимонов поднимал тост в стихах из книги „Русское“ („…За Стесина-пройдоху! А тоже наш он — наш!“). Дядя Виталик, пропащая душа и легенда московского авангарда, знает о моем существовании и, по-видимому, жаждет со мной познакомиться. Конечно, меня слегка смущало, что он не оставил Марине свои координаты, но я объяснил себе, что это — его художничья причуда. Ведь если бы он не искал знакомства с племянником, зачем бы ему было подходить после чтения и расспрашивать про отца-математика? Словом, я решил во что бы то ни стало его разыскать. Мне уже не вспомнить всех хитроумных комбинаций и окольных маршрутов, которые я испробовал в тот день, пробираясь к цели по электронному лабиринту; всех паролей, которые вводил, и данных, которые скачивал с сомнительных сайтов. Это был второй случай в моей жизни, когда мальчишеская прихоть пробудила во мне неожиданные сыщицкие способности (о первом случае — как-нибудь потом). Короче говоря, к вечеру передо мной лежала бумажка с дядиным телефоном в Кельне, а на следующее утро я выдохнул, как перед первой рюмкой, и снял трубку.

— Алло? — Хриплый голос старого курильщика. Таким я его себе и представлял.

— Здравствуйте. Это Виталий?

— Да. А кто это?

— Меня зовут Саша Стесин. Я — ваш племянник. Насколько я понимаю, вы обо мне уже знаете…

— Знаю? Откуда? — такой реакции я никак не ожидал.

— Разве это не вы были на поэтическом вечере Марины Гарбер? — спросил я жидким, противно дрожащим голоском. Если я ошибся (похоже на то) и это какой-то другой Виталий Стесин (невероятно, но факт), то мой звонок и разговоры про поэтический вечер, должно быть, кажутся ему верхом идиотизма.

— На поэтическом вечере? Я не был ни на каком поэтическом вечере.

— Значит, я ошибся номером. Извините, пожалуйста.

— Я вообще никуда не хожу, — продолжал он, не слушая моих извинений, — особенно на поэтические вечера. В гробу я их видал. Вот если бы приехал Сева Некрасов, тогда — да, я бы сходил. Потому что Сева — гений. А так зачем мне это нужно?

— Наверное, низачем, — пролепетал я, окончательно запутавшись. Очевидно, мой собеседник все-таки был тем, кого я искал, но в таком случае… что же получается? Вообще ничего не понятно.

— Так ты, говоришь, мой племянник?

— Кажется, да… Моего отца зовут Михаил… Он — математик…

— Миша? Гм. Миша, Миша. Что-то не помню такого.

— …А деда звали Исаак. Он тоже был матема…

— О! Дядя Исаак! Дядю Исаака я помню. Когда семейка меня записала в парии, он один почему-то не прекратил со мной общаться. Мы с ним в шахматы играли. Помню дядю Исаака! А тебя как звать?

— Сашей.

— И ты — поэт, да?

— Я…

— …Поэт! Вот это да. Еще один выродок в семье Стесиных. Почему ж ты до сих пор не заявился ко мне в гости? Давай приезжай. Буду рад.

Потом я звонил ему еще несколько раз, и он все в той же развязной манере рассказывал о гениальном Севе Некрасове, о болезни Евгения Хорвата[50], еще о чем-то. Заканчивал каждый разговор приглашением в гости и, не дожидаясь ответа, вешал трубку. Мне хотелось съездить к нему и в то же время было неловко, боязно, как-то не по себе. В конце концов я решил больше не звонить.

Узнав о его смерти, я снова стал рыскать по интернету; на сей раз я искал свидетельства современников (каким он был, мой дядя, к которому я так и не приехал?). Оказалось, свидетельств — пруд пруди. За несколько часов мне удалось собрать целую „лениниану“. Один рассказ был красочнее другого. Вот, например, что пишет о нем в своем эссе „Московская богема“ Эдуард Лимонов:

А вот что вспоминает в книге „Без двойников“ Владимир Алейников:

В том же духе и у Венедикта Ерофеева:

В дневниках Михаила Гробмана („Иерусалим“) Виталий Стесин упоминается через слово, и, если читать эти дневники с прицелом на „линию Стесина“, там вырисовывается целая эпопея в двух частях. В первой части Гробман ждет прибытия Стесина в Израиль, а Стесин все не приезжает. Фраза „ждал Стесина“ встречается чуть ли не на каждой странице. Записи, например, такие: „Яблонская сообщила, что Стесин не собирается в Израиль, а хочет остаться в Европе! — так он ей говорил сам (?!). В Европе он, конечно, не останется, но его задержка в Вене и болтовня меня удручают“.

Во второй же части эпопеи Стесин приезжает, и настает пора разочарований:

Дальше о судьбе дяди я справлялся в немецкой „Википедии“. Там, в частности, говорится о том, что под конец жизни вечный холостяк Виталий Стесин женился на австрийской еврейке по имени Ирис и с головой ушел в изучение иудейской философии. Если вспомнить, что его предки были раввинами, можно сказать, что на старости лет мой дядя как бы вернулся в семью. Скончался он в возрасте семидесяти двух лет. Причина смерти не указана. И всё. Вроде бы законченная картина. Но мне по-прежнему ничего не ясно. Был ли он серьезным художником или просто прожигателем жизни? Переживал ли за других людей? Был ли эгоистом, бездельником и „мишигене“? Одиноким, несчастным человеком? Стяжателем? Аморальным типом? Безумцем? Читая эти фрагментарные и не слишком лестные воспоминания, я думал о странной, непредставимой жизни дяди Виталика. О том, что я узнал о его смерти спустя почти четыре года, и я уверен, что никто из нашей разобщенной семьи и, вероятно, никто или почти никто из знаменитых друзей его юности до сих пор не знает, что он умер. Думал о человеке, которого никогда не видел, о художнике (хорошем? плохом?). О его приглашении, которым я так и не воспользовался, и, возможно, правильно сделал. Обо всем этом, малопонятном и невосполнимом».

«Птицы жизни» вышли весной 2020 года, в разгар коронавирусной пандемии. Никаких презентаций, разумеется, не было, и я был уверен, что эту книгу никто не прочтет. Но через год я получил неожиданный отклик — сообщение от незнакомого человека через мессенджер.

«Александр, добрый вечер, вам действительно интересно, каким человеком был Ваш дядя Виталий?»

Имя отправителя — Александр Жарков — мне ни о чем не говорило, а в самом сообщении слышалась какая-то чуть ли не зловещая загадочность. Что может последовать за таким вопросом? Разглашение какой-нибудь страшной тайны? Посмертный донос? Или, наоборот, панегирик? Какое отношение этот Жарков имеет (имел) к моему дяде? Друг? Враг?

«Конечно, интересно».

«Тогда давайте попробуем. Только я должен вас предупредить, что я человек не творческий. Вы мне должны будете помочь. С чего начать?»

Кажется, все-таки не донос и не разоблачение. Можно выдыхать.

«Начните с чего угодно. С первого, что придет вам в голову».

«Нет, я так не могу».

«Ну, хорошо, тогда с самого очевидного: расскажите для начала, откуда вы знаете моего дядю».

«Я познакомился с ним в начале моей эмиграции в 1991‑м. В довольно сложное для меня время. Так что мы были очень долго и близко знакомы. Хотя „знакомство“ не совсем подходящее слово. Скажем так, он был моим наставником по жизни. Или даже больше. Я рано потерял отца. Так вот, Виталик долгие годы был мне вместо отца. Кстати, чтобы связаться с вами, мне пришлось перевести часть вашей книги на немецкий».

«А почему пришлось переводить? В смысле, для чего?»

«Сначала нужно было получить разрешение жены Виталика, а она не очень бегло читает по-русски, хотя говорит на 8 языках».

После этого он предложил созвониться, пообщаться голосом, «как в старые добрые времена, как Вы общались с Вашим дядей Виталиком».

К счастью, общение с Жарковым получилось куда более продолжительным и подробным, чем когда-то с Виталиком. Созваниваясь от случая к случаю, мы довольно скоро перешли на непринужденный стиль, когда уже не нужно спрашивать, с чего начать, или тщетно пытаться рассказать по порядку. Иногда я задавал ему вопросы; иногда мы и вовсе говорили на отвлеченные темы.

Из этих разговоров вырисовывался совершенно другой образ Виталия Стесина, чем из дневников Гробмана и воспоминаний Алейникова с Ерофеевым. Там он представал эдаким героем плутовского романа. А теперь я слушал опровержения: «Но ведь надо понимать, что за всем этим стоит. Сказать? Хорошо, скажу. Гробман пишет, что ждал приезда Виталика в Израиль, а потом сразу в нем разочаровался. Так вот, из того, что я знаю, Гробман ждал не Виталика, а коллекцию картин Ворошилова и других, которую Виталик собирал и должен был вывезти для Гробмана. Но на границе Виталика тормознули, провезти ничего не дали. Он приехал налегке, и у Гробмана наступило резкое разочарование. Или вот Ерофеев жалуется, что Виталик его подпоил и заставил переписать на него все будущие гонорары. Но ведь это, э-э-э, художественный вымысел. Ты знаешь, что это Виталик вывез „Москву — Петушки“ на Запад, да?[51] Что они с Ерофеевым в молодости дружили? Так вот, история, которую рассказывает Ерофеев, произошла не с ним, а с самим Виталиком. Когда Виталик был в Израиле, галерейщики Кенда и Яков Бар-Гера заключили с ним контракт, где оговаривалось, что все его картины будут продаваться только через них. То есть он им передал эксклюзивные права на неограниченный срок. За это они вывезли Виталика в Германию, где ему предоставили бесплатное ателье от города Кельна. У него были выставки по всей Европе. Но ты понимаешь, как он попал? Эксклюзивные права на все его будущие картины! Когда он понял, с кем связался, то просто перестал продаваться. Выставлялся, но продавать не продавал. А Ерофеев, когда ему рассказали эту историю, почему-то выдал ее за свою. Не знаю, может, по пьяни, а может, она ему смешной показалась. Кстати, в рейтинге самых дорогих русских художников Виталик в какой-то момент занимал третье место. Потому что его картин не купить нигде. Теперь они все у Ириски. Но про Ириску я ничего говорить не могу. Не велела. Я из нее и так чудом выбил разрешение с тобой связаться. Она негативно относится к родне Виталика. Считает, что они все его предали, не пожелали с ним знаться. А он всю жизнь очень переживал из‑за того, что у него не было никакого контакта с семьей. Для него семья — это было святое. Мы с ним на этой почве и разругались. Я разводился со своей женой, а он хотел, чтобы мы оставались вместе. Потому что семья — святое. Он всю жизнь собирал вокруг себя семью. Очень ревностно к этому относился. И я и моя бывшая жена были частью его кельнской семьи. Поэтому не хотел, чтобы мы разводились. А отношений со своей настоящей семьей, со Стесиными, у него не было, и он из‑за этого страдал. Ириска это помнит. Но когда я перевел ей фрагмент из твоей книги, она сказала: хорошо, можешь с ним связаться, только меня не впутывай. Ну, это австрийские евреи, они такие. Она же из старой венской семьи. До войны у них было огромное состояние. Ее родители прошли через концлагерь, мать в Треблинке была, отец в Освенциме. И оба выжили, понимаешь? Ее отец был адвокатом, после войны он занимался возвращением венским евреям их имущества и денег, которые у них отняли нацисты. И, между прочим, немало на этом заработал. Большим человеком он был, отец Ириски. А мать держала в Вене пансион „Беттина“. Может, ты слышал про такой? Там в свое время квартировали многие беженцы из Советского Союза. Так что это очень известная семья. Невероятно богатая. Они Виталика терпеть не могли. Но у Виталика с Ириской всю жизнь была большая любовь. Такая, что только в книгах бывает. Кстати, то, что он женился на Ириске на старости лет, — чушь полная. Кому это пришло в голову написать такое в Википедии? Виталик с Ириской поженились, когда ему было тридцать семь, а ей девятнадцать. И потом всю жизнь были вместе — тридцать пять лет! При этом она так и жила в своей Вене, никуда не хотела из нее уезжать. А он жил между двумя городами. В Кельне у него было ателье. Мы там все собирались. И когда он был тут, а она в Вене, они каждый день подолгу разговаривали по телефону. И все должны были заткнуться: Виталик с Ириской разговаривает. Она ради него и русский выучила. И художницей тоже стала, они много вместе работали. Боготворила Виталика. До сих пор боготворит. А детей у них не было. Ну, это такое поколение было. Им казалось, что детей заводить нельзя, потому что мир катится в пропасть. А потом уже, видимо, поздно было. Они пытались, но у них ничего не получилось…»

Уже не «полу-милорд, полу-купец», двоящийся персонаж какого-то плутовского романа, а живой портрет, узнаваемый и вызывающий сочувствие; не «богемный художник-абстракционист из компании Гробмана», а просто дядя Талик, папин брат, который всю жизнь мотался из Кельна в Вену. Который признавал только один тип пищи: жареную картошку с жареными сосисками и чай, ими угощал всех и всегда, и от всех болезней лечился чаем и только чаем (похожим образом и его дядя, мой дед Исаак Менделевич, врачевал стенокардию («сердечную ангину») полосканием горла). Который был известным матерщинником и однажды, выступая в роли тамады у кого-то на свадьбе, с большим трудом держал речь без привычных связок. Который был обидчив, требовал, чтобы с ним «дружили всерьез», любил поучать, выступать в роли патриарха. Который, как и я, как и все мы, переживал из‑за утраченных семейных уз, из‑за рассеяния и невозможности контакта.

Чем дальше, тем больше мне нравилось общаться с Жарковым — его грубоватая и одновременно уютная фамильярность, хриплое воркование, доверительная интонация. Иногда мне казалось даже, что он чуть-чуть подражает манере речи дяди Виталика, которую я все еще помнил из наших немногочисленных разговоров десятилетней давности. При этом сама природа его отношений с Виталиком до сих пор оставалась для меня загадкой: как получилось, что они сошлись так коротко, познакомившись в гостях у некой Симоны, всеобщей музы и подруги, Ольги Судейкиной русского Кельна? Что было общего у богемного художника Стесина с Жарковым, далеким от творчества человеком со сложной, запутанной судьбой (ленинградец, впоследствии рижанин, инженер по образованию, который работал в Кельне то грузчиком, то курьером, а в последние годы — владелец компании, занимающейся логистикой в разных регионах России)? Впрочем, возможно, именно этим он и привлек моего дядю: своей непохожестью на тех, с кем Виталик общался в юности.

А может быть, в начальную пору знакомства у них обнаружились неожиданные точки пересечения. Так же как обнаружились они и у нас с Жарковым: выяснилось, что он в последнее время, как и я, усиленно занимается «семейными раскопками», ищет родственников по всему миру. Правда, в отличие от меня, он «копает» в первую очередь не архивы, а платформы вроде 23andMe, Ancestry.com и MyHeritage.com, позволяющие выстроить генеалогическое древо через ДНК. Переписывается с евреями из ЮАР и Австралии, с которыми, согласно этим базам данных, его связывает генетическое родство. Пытается найти общих с ними предков, восстановить историю семьи, разбросанной по разным континентам.

«По-моему, сейчас все этим занимаются, время такое». Похоже на то. Оцифровка архивов, геномное секвенирование и новые средства телекоммуникации создают идеальные условия для «копания». Странно вспоминать: еще лет десять назад главным способом трансатлантической коммуникации был имейл. И мы с московскими друзьями писали друг другу электронные письма, а не записки в мессенджере. Как же все изменилось за последние несколько лет! Настолько, что кажется, будто так было всегда. Надо ли говорить, что еще несколько лет назад мои нынешние изыскания в таком объеме были бы невозможны. А теперь можно запросто, не выходя из комнаты, шерстить архивы румынского еврейства или общаться с председателем ковровского совета ветеранов. Через анализ ДНК выйти на американца по имени Джоэл Тумаркин, правнука той самой Анны, что уехала в Америку, но в 1936‑м каким-то чудом вернулась в Москву повидаться с сестрами. Все доступно. Выходит, не только пространство съежилось, но и время. Ничего не стоит перекинуть мостик не только через Атлантику, но и через века.

Когда я размышлял обо всем этом до начала нынешних войн, мне казалось, что пошел обратный процесс — обратный рассеянию. Ведь если диаспора — это рассеяние каббалистического света в историческом времени, то воскрешение памяти, как личной, так и исторической, восстановление истории семьи должно быть сродни собиранию этого света обратно в пучок. Но что-то уж больно легок этот обратный процесс, подозрительно малозатратен. Можно собирать, не вставая со стула. И вот уже воскрешение становится компьютерной игрой, еще одним онлайновым способом времяпрепровождения.

Как превратить затягивающую компьютерную игру под названием «выстраивание генеалогического древа» в нечто большее? У меня ответ всегда один: учить новые языки. Эта область человеческой деятельности, кажется, еще не окончательно отвоевана компьютерными играми, силами упрощения и ширпотреба, хотя гугл-переводчик подступает все ближе. Всем известно, что новый язык обогащает человека новыми смыслами; но так ли это в данной ситуации? Можно ли проникнуть чуть глубже и понять чуть больше через изучение (воскрешение) языка, на котором говорили когда-то в моей семье, если тех, кто на нем говорил, давно нет в живых? Пойму ли я что-то, если вспомню утерянный в детстве румынский, выучу идиш и иврит? Не уверен. Но процесс затягивает.

Хотелось бы еще что-то понять про природу времени. Про расстояние и то, что достраивается умом, воображением… В детстве у тебя был недосягаемый огромный мир, и это захватывало. Сейчас — досягаемый, но захватывает не так. Может, сказывается возраст. А может, это принцип Гейзенберга: система меняется от самого присутствия наблюдателя. Весь мир становится узнаваемым и понятным (неудивительным) именно оттого, что он досягаем. Все меняется, стирается грань между реальным и виртуальным. Отношения с теми, кто находится по другую сторону Атлантики, временами оказываются ближе, чем с теми, кто физически рядом. Можно возразить: разница все-таки есть, она никуда не делась, ведь стоит отключить интернет, и все станет на свои места, останется только физическая реальность. Но это неубедительный аргумент. Да, можно отключить интернет. Но ведь можно и ослепнуть, и оглохнуть — что останется тогда? Какая физическая реальность? Скорее, этот мысленный эксперимент — не о грани между виртуальным и реальным, а о хрупкости всего вообще. Интернет стал еще одним органом чувств. И угроза его отключения (один из тех многочисленных навязчивых страхов, которые с нами с начала войны) — напоминание о том, насколько вообще зыбка наша связь с окружающим миром. Отключат интернет или, не приведи Господь, инсульт вырубит кому-то зрительный центр или область Вернике[52], и вся его реальность пойдет прахом. Физическая ли, виртуальная ли — не важно. Если реальность едина, то с появлением интернета она, эта единая реальность, стала богаче, но еще более хрупкой.

Что же касается природы исторического времени, она парадоксальна (Томас Манн не ошибся). Чем больше ты узнаешь о прошлом, чем больше подробностей вмещает прошедшее время, тем больше оно растягивается; то, что было, становится не ближе, а дальше. И стало быть, близость, о которой я пишу выше («мостик через века»), — всего лишь обман зрения, подобно тому, как вершина соседней горы (вот она, рукой подать!) по мере приближения становится все дальше. Об этой оптической иллюзии — мои давние стихи, посвященные памяти бабушки Нели.

Итак, будущее и прошлое — в тумане, а настоящее — рассеяние. И в то же время — собирание в пучок. Кажется, эти два процесса, хоть они и разнонаправлены, не противоречат друг другу. Как не противоречат друг другу физическая и виртуальная реальность. Но разница есть. В течение пандемии мы с родителями виделись всего несколько раз, хотя живут они в пяти часах езды от меня — не ближний свет, конечно, но и не другой континент. При этом мы видим друг друга каждый вечер в экране айфона, иногда созваниваемся по несколько раз в день. Может быть, всем нам, Стесиным, Витисам, проще на расстоянии? Что поможет преодолеть барьер? Разве что болезнь. С тех пор, как папина «болезнь рассеяния» отняла у него мобильность, мы видимся куда чаще: оказалось, при необходимости в их дальние дали можно съездить и на день. Выехать рано утром, а вернуться поздно вечером. Все возможно, если очень захотеть. Так, помнится, в детстве дедушкин водитель Рудольф ставил рекорды по части быстрой езды между Ковровом и Москвой.

После 24 февраля общение с Жарковым прервалось, как прервалось естественным образом многое из довоенной жизни. Если история последних лет чему-то и учит, так это тому, с какой легкостью вчерашнее «главное» может стать неактуальным, ненужным, бессмысленным, а второстепенное — наоборот, выйти на первый план, давно исчезнувшее — неожиданно вернуться. Восемь лет назад я практически перестал писать стихи, решив, что привычная поэтическая форма в конец износилась, родная силлабо-тоника — атавизм, а верлибр — дело хорошее, но проза — просторней и многообразней. А в последние месяцы я, к собственному удивлению, снова начал баловаться виршами. Когда мир находится на грани исчезновения, мысли о том, что какая-то там форма себя изжила, кажутся нелепыми. Да и вообще любое искусство, а уж тем более рассуждение об искусстве, вдруг оказывается нелепым. «И все их разные искусства при нем не значат ничего». Все нелепо — кроме нелепых стихотворных строчек, которые сами собой лезут в голову.

Но жизнь, пока она есть, норовит при любых обстоятельствах вернуться в свое обычное русло. Пыль оседает, изначальный шок проходит, и все, чему в последние месяцы не было места, понемногу возвращается — до следующего катаклизма. И я, наконец, решаю прервать молчание:

Сейчас я наконец еду в Кельн — с опозданием в десять лет. Это, по существу, моя первая поездка в Германию, если не считать одного дождливого дня, проведенного во Франкфурте несколько лет назад по пути из Нью-Йорка в Найроби. Сейчас тоже идет дождь. И за окном мелькают красоты Северного Рейна-Вестфалии. Давным-давно, еще во времена моего московского детства, кто-то из родственников объяснял мне, что фамилия Стесин — топонимическая, от немецкой деревни Штессен (Stessen), расположенной где-то между Кельном и Дюссельдорфом. Дескать, евреи жили в тех краях чуть ли не с Античности (табличка, которую показывают посетителям Юденгассе, подтверждает: еврейская община Кельна ведет свою историю со II века нашей эры, когда сюда пришли римляне). Слышал я и другую версию происхождения фамилии: от имени Стеся, производного от Эсфири. Когда я был школьником, «немецкая» версия казалась мне куда более интересной, а стало быть, и более убедительной. Теперь «Стеся» выглядит более вероятной. Но если «немецкая» версия все же верна, тогда что получается? В эту самую минуту, пока я отчаянно «топчу клаву» ноутбука в вагоне второго класса, наш поезд, должно быть, проезжает мимо стесинской вотчины. Вон она там вдалеке, деревня Штессен, серые крыши между зелеными холмами. И дядя Виталик Стесин (для немцев — Штесин), свободный художник, изгой, блудный сын из семьи раввинов, в конце концов вернулся в родные пенаты; исколесив полсвета, обрел пристанище и ателье именно там, где наши предки жили испокон веков. Красиво, даже если и неправда.

Жарков встречает меня на вокзале. Ровно такой же, как и на видео. Он напоминает мне моего старого друга Гарика, который живет в Чикаго. Тот же типаж. Протягивает зонтик:

— Я так и знал, что ты без зонтика приедешь. Мы ведь на «ты», да? — Мы бежим на стоянку, прыгаем в машину. — Ну и погодка, тропический ливень прям. Ну, ничего, авось к середине дня распогодится. Тогда и погуляем. А сейчас поедем к профессору скрипичной академии. Он тоже один из ближайших друзей Виталика. Он все лучше меня расскажет.

Набирает номер, включает громкую связь.

— Алло, профессоре! Ну, мы уже в пути. Напомни, где там у тебя парковаться.

Из динамика раздается голос профессора:

— Сашуля, ну что ты, блядь, как будто в первый раз? Уже забыл, что ли? Во дворе парковка, с правой стороны. Ни хуя не помнишь, да?

— Это Игорь Эпштейн, наш профессор, легендарная личность, к нему просто так не попасть, — объясняет мне Жарков, снова напоминая чикагского друга.

Так почти тридцать лет назад в Чикаго мы с Гариком ехали на рандеву с Андреем Вознесенским. Я робел, глупо улыбался и чувствовал себя не в своей тарелке. Мне было шестнадцать лет. И сейчас по общему ощущению — тоже шестнадцать.

Еврейская музыкальная академия находится в подвале многоэтажного здания. Парадная дверь забрызгана краской, точно холст Джексона Поллока.

— Это нам хулиганы забрызгали две недели назад. Еще и «Juden» намалевали. Ну, надпись-то я отмыл. Антисемитские выходки, дело обычное. А ты как думал? Причем я уверен, что это не немцы, а арабы какие-нибудь. Почему? Потому что я их знаю, не первый год замужем. Я вообще-то против арабов ничего не имею. Против иранцев — тем более. У меня зять — иранец. Он мне говорит: наша религия — это вообще не ислам, а это… как же она называется, скажи мне быстро, ну… Заратустра… Зороастрийцы, вот. Он мне говорит: если хочешь, я могу вообще гиюр пройти. Гиюр, слышишь? А я говорю: ну, это уж вы с моей дочерью сами решайте, мне главное, чтобы ты к ней относился хорошо. Хороший парень. Не то что эти ебанаты. А сейчас еще украинские беженцы к нам хлынули потоком, это вообще пиздец. Слышишь, Сашуля, я тебе говорил, что я половину своей академии под ульпан пустил? Ну, в смысле бесплатные уроки немецкого. Для украинских беженцев. По пятьдесят человек в классе у меня, просто пиздец. Вот такая благотворительность на старости лет, блядь. Мы с женой еще их у себя дома селим на свою голову. Так у нас одна девка поселилась, ну, из Николаева беженка, вроде, нормальная. А потом выясняется, что она уже в Швеции наследить успела. Ее бойфренда там на границе с двадцатью кило кокаина взяли! Двадцать кило! Ты представляешь, да? Вот так вот мы здесь живем, Александр. Такая у нас ситуация. Сашуля не даст соврать. У нас раньше, знаете, как шутили? Говорили, что русскому эмигранту в Германии всем хорошо, но бывает с утра проснешься, первая мысль: немцы в городе! А теперь «немцы» — это мы. Но мне-то, старому еврею, на хуй это все не сдалось. Мне бы на скрипочке пиликать, и ладно. А тут, блядь, пятьдесят человек в классе! Скажи мне быстро, Сашуля, у тебя моя книжка уже есть? Сейчас подарю. И вам, Александр, тоже. Не судите строго. Я же музыкант, а не писатель. Я одному другу-писателю сколько лет долдонил: напиши про меня книжку. Почему? Потому что таких историй больше ни у кого нет. А он все раскачивался, с мыслями собирался. Ну, я плюнул и сам написал. Называется «Чистое вранье, или Истории из жизни Ипы». Ипа — это я, меня так друзья называют. Ну, вы поймете, когда прочтете.

Внешность профессора не менее колоритна, чем его речь. Упитанный человек в облегающих кожаных штанах; седые длинные волосы, собранные в хвост; усы закручены концами вверх, как у Сальвадора Дали или Эркюля Пуаро. Когда-то, на первых порах эмиграции, он сменил дюжину самых невероятных работ — например, был массажистом и вышибалой в борделе («вышибалой не стремно, нет, я ж всю жизнь дзюдоистом был, это меня только сейчас, на старости лет, так разнесло»). Играл клезмерскую музыку во всех кабаках и джаз-клубах Вестфалии, организовывал фестивали еврейской культуры, выступал перед многотысячной толпой на площади перед Кельнским собором, который он называет «Домский собор» (от немецкого Kölner Dom). Теперь он — профессор музыки, еврейский активист и благодетель украинских беженцев в одном лице. Его академия занимает половину подвала большого блочного здания. Тут есть и своя студия звукозаписи, и небольшой концертный зал, временами служащий также и выставочным залом. Когда-то он устраивал здесь выставки Виталика и Ирис, а сейчас — выставку еврейских художников, прошедших через нацистские концлагеря.

— А вот картин Виталика у меня тут нет, к сожалению. Вообще он их друзьям не любил дарить. Почему? Потому что у него на этот счет своя примета была. Ему казалось, что если он кому-то из друзей картину подарит, они потом обязательно поругаются. Поэтому не дарил. Ну, только если по особому поводу. Вот я в больнице лежал, он мне прямо в палате что-то раз, и набросал, чтобы развеселить. Спонтанно, ты понимаешь? А когда у моей жены Наташки была депрессуха… Ну, она человек такой… переживательный, хоть и закрытый. И когда ей было совсем худо, Виталик подарил свою картину, над которой он двенадцать лет работал. Там смешанная техника — карандаш, фломастер, гуашь, акварель, я знаю, до хуя всего понамешано. И он ей ее подарил и говорит: эта картина называется «Наташкины тараканы», чтобы все тараканы из головы в эту картину перешли, понимаешь? Ну, это особый случай. А так-то картины все в Вене у Ириски. С Ириской они за всю жизнь, кажется, ни разу не поругались. А у меня картин нет. Но зато есть много фотографий. Показать?

На самой ранней фотографии молодой Виталик запечатлен с Лимоновым. Жгучий брюнет с модной прической семидесятых (напомаженная челка, бакенбарды), одетый во все кожаное. Лицо молодого Аля Пачино. Дерзкий взгляд исподлобья. Взгляд и облик крутого мужчины. «Он в молодости был писаным красавцем, Виталик». Таким его запомнил мой папа.

На следующей фотографии улыбающийся Виталик, уже сильно старше и солидней, с курчавыми длинными волосами, стоит рядом с одним из своих холстов. Фотография для каталога.

И наконец, целая серия фотографий уже пожилого Виталика в кругу друзей — в гостях у Эпштейна, на домашнем концерте, у кого-то на даче. Редкие седые волосы до плеч, кустистые брови, большой еврейский нос, поднятые на лоб очки. Тут он уже явно «из наших», похож и на моего дедушку Исаака Менделевича, и, судя по фотографиям из семейного архива, на дядю Леву, и даже отдаленно на моего папу. Во всяком случае, в то, что они братья, поверить нетрудно.

Последние фотографии — за две недели до смерти. Виталик — с палочкой, отечный и заросший седой щетиной, в глазах — влажный блеск, который бывает у хронически больных людей. «В последние годы у него сильно давление скакало. Не мог переносить длинные поездки там, перелеты. Сердечная недостаточность». На последнем снимке Виталик сидит на диване с Ирис, смотрит на нее влюбленным стариковским взглядом, она на него — нежно и весело, слегка кокетливо. За несколько дней до смерти.

Жарков этого последнего периода не застал: они поссорились несколькими годами раньше, когда он разводился. Виталик был категорически против этого развода, кричал на Жаркова. Так и не помирились. Но на похоронах немецкий журналист по фамилии Хорст, один из лучших друзей Виталика, сказал, что в последние месяцы Виталик часто вспоминал Жаркова и говорил, что он, Виталик, был сильно неправ. Надо сказать, этот разрыв — вполне в духе наших семейных историй, особенно если учесть, что Виталик, по-видимому, считал Жаркова своим приемным сыном. И, однажды поссорившись, так до конца жизни и не смог переступить через свою старую боль. Знакомый сюжет.

К середине дня погода налаживается, мы идем гулять по городу, и тут выясняется, что Эпштейн, кроме всего прочего, еще и выдающийся экскурсовод. У него свой выверенный маршрут, охватывающий как основные достопримечательности (осмотр Кельнского собора — с подробными описаниями всех архитектурных деталей и реликвий, причем тут уже никакого мата), так и историю кельнского еврейства, начиная с еврейских курий при императоре Константине и квартала Ратхаус в Средние века. Отдельная часть программы — экскурсия по «джазовым» местам, в каждом из которых в тот или иной момент выступал наш экскурсовод («А вот тут мы через две недели будем играть с Аркашей Шилкопером»). Но Жарков уже торопит: время пообедать. «Мне кажется, наш гость сильно проголодался». Мы идем в турецкий ресторан, чей владелец — старый приятель Эпштейна. Помимо турецкой кухни, там подают и традиционные немецкие блюда — вурст, сауэрбратен, а главное — неограниченное количество пива «кёльш» в узких цилиндрических стаканах объемом 0,2 литра. Хозяин заведения тоже подсаживается к нам выпить, и они начинают тараторить по-немецки. Я несколько раз в жизни пытался выучить немецкий язык, и все безуспешно. Впрочем, процентов пятьдесят из того, что они говорят, я все-таки понимаю: человеку, почти не владеющему языком, людей с акцентом понимать проще. Эпштейн говорит очень бегло, совершенно не заморачиваясь насчет произношения. Кажется, его немецкая речь не так уж сильно отличается от русской: те же риторические приемы. «Ich glaube nicht, dass du bei ihnen kaufen kannst. Wieso denn? Weil es scheiße ist»[53]. Хозяин говорит с не менее сильным турецким акцентом: «Ja, mein Lieber, du hast recht»[54].

После обеда Эпштейн откланивается, а Жарков везет меня посмотреть на дом, где жил Виталик. Его первое кельнское ателье располагалось в самом центре города, рядом с собором. Потом его оттуда выселили, и он обосновался в турецком районе, где по сей день живут и работают многие кельнские художники. Старая кирпичная пятиэтажка, рядом с бывшей шоколадной фабрикой и первой в мире фабрикой по производству одеколонов (одеколон — «кельнская вода»).

Из подъезда тянет чем-то очень знакомым: сладковатый, затхло-уютный запах, смесь краски и плесени. Кажется, так пахло у дедушки с бабушкой в Измайлове, на Сиреневом бульваре. «Чувствуешь? — спрашивает Жарков. — Обожаю этот запах!» Я тоже обожаю.

— Вот здесь мы у него всегда собирались. Очень разношерстная компания была. Русские, немцы, турки. Один из его лучших друзей был вором в законе. Другой близкий друг — Хорст, журналист, бывший пресс-секретарь канцлера Германии. Или вот, помню, приехал какой-то юродивый фотограф из Парижа, а Виталик говорит: это мой друг, охуительный фотограф. И заставил меня купить у него несколько фотографий. Это очень давно было. А недавно разбирал вещи, нашел эти фотографии, посмотрел: у этого фотографа работы и в Русском музее висят, и в Третьяковке… Вообще, знаешь, из всех воспоминаний, которые ты приводишь у себя в книге, самые правдивые — лимоновские. И про «всегда можно было прийти в гости с компанией», и про то, как он матом ругался, и про то, что он всех соединял. Я бы сказал, не просто соединял, а именно опекал. По-своему, конечно, по-виталиковски. У него была масса правил, ритуалов всяких. Одежду и мебель он покупал исключительно на барахолках. И каждое воскресенье мы всей компанией ходили на барахолки, где Виталик всем покупал подарки. Такой был обычай. А встретить у него можно было самых разных и никак не совместимых между собой людей. От проституток, которые с ним борщом и винегретом за советы расплачивались, до сына директора кладбища Сент-Женевьев-де-Буа, который пришел к нему с женой посоветоваться по вопросам бизнеса в России. Причем многие из его советов оказывались на удивление правильными. Вот ты писал, что у вас в семье было семь поколений раввинов. Виталик тоже об этом говорил. Он сам, по-моему, не особо иудаизмом интересовался. Говорил, что у него своя религия. Но по складу он, конечно, был таким раввином… Десять лет прошло, как он умер. А мы все продолжаем собираться, вспоминать. Вот смотри, что тут недавно написал один из друзей: «Ровно десять лет назад от нас ушел преданный друг, гениальный художник, добрейшей души человек, учитель, знаток, страстно любящий свое дело, жизнь и людей, его окружавших… Человек с большой буквы — Виталий Стесин. Вечная ему память…» Это ведь не просто так. Между прочим, моя дочь благодаря ему тоже художником стала… Вон там его ателье было, на третьем этаже. Видишь, вот кнопка домофона, теперь там какой-то Слама снимает… А раньше было написано Stesin…

— Слама? Это же фамилия героя романа «Марш Радецкого»! Одна из моих любимых книг.

— Да? Я не читал. Я в последнее время вообще мало читаю. Вот только твою книгу прочел, мне понравилось. А ты сколько еще здесь пробудешь?

— Всего ничего. Завтра в Гейдельберг собираюсь. А потом — обратно в Нью-Йорк.

— Ясно. В Гейдельберге красиво. Я там всего один раз был. Кстати, это тоже история про Виталика. Какой-то богач захотел купить у него картину. Но Виталик, как я тебе уже говорил, свои картины продавать отказывался. Тогда тот предложил обмен: Виталик ему — картину, а он Виталику — белый мерседес, почти новый. Виталик сам машину не водил, но на обмен согласился — с тем, чтобы мерседес подарить мне. Вот я тогда в Гейдельберг и ездил — мерседес забирать. Он потом мне еще много лет служил, пятьсот тыщ километров на нем накатал… А Гейдельберг мне понравился, красивый городишко. Ну, ты давай приезжай еще к нам, будем рады. Может, и Ириску уговорим, в конце концов, принять тебя в Вене.

Действие романа Йозефа Рота «Марш Радецкого», одной из моих любимых книг, разворачивается на окраине умирающей Австро-Венгерской империи, среди славянской речи и торговцев-евреев, чьи рыжие бороды указывали на «таинственный закон неведомого происхождения от легендарных хазаров»; там, где «жили вдали от мира, между востоком и западом, зажатые между днем и ночью, сами уподобившиеся неким живым призракам, которые ночь рождает и пускает бродить днем» и где «каждый чужой был обречен на постепенную гибель». Кажется, откуда-то из тех краев вышла и моя семья по отцовской линии. Кем же из героев Рота был мой предок? Полковым врачом Демантом или дедом Деманта, шинкарем из Галиции, или ростовщиком Каптураком, в чьи лапы попадает безвольный протагонист, лейтенант Карл Йозеф фон Тротта? Этот ростовщик оказывается столь же безжалостен, сколь и бесправен: одно распоряжение сверху, и его ссылают к черту на кулички. Как бесправен в конечном счете и могущественный Вальтер Ратенау, выведенный в образе еврейского промышленника Арнгейма в другом великом романе той же эпохи. Что Арнгейм, что Каптурак, что фейхтвангеровские Опперманы, разницы нет; всех их проще простого убрать с доски. Но история, настойчиво передаваемая из поколения в поколение, есть история выживания.

«А про Шмуля, з-л[55], знаем вот что: умер в 104 года оттого, что упал с лошади». Семейное предание. Слащавая выдумка, которой приправляли историю одной еврейской семьи, байка, не менее традиционная, чем пожелание «до 120!». Возможно, в этом очевидном вранье есть какая-то талмудическая мудрость. А может, и нет. Некого спросить. Несмотря на то что (или именно потому что) в роду по отцовской линии — семь поколений раввинов. Что про них известно? Только то, что прадеда, последнего из них, звали Мендлом, а прапрадеда — Ури. Папа не знал своего деда. Осталась фотография — древняя, дагерротип. Кто на ней? Мендл? Ури? Или даже отец Ури? В детстве я любил разглядывать эту фотографию и запомнил на всю жизнь, хотя во взрослом возрасте ее уже не видел. На ней — хасид с длинной марксовской бородой и пейсами, в кипе, лицо строгое, непроницаемое, не имеющее ни малейшего сходства ни с моим, ни с папиным, ни с дедушкиным, как ни вглядывайся. Странно, что и он был Стесин. Что он — мой предок. Знал ли он что-то обо мне, потомке, чего не знаю я сам? Где раздобыть это знание? Через Ancestry.com? Через изучение языка, на котором говорил Ури? Не идиш, так хоть немецкий. Если версия происхождения нашей фамилии от немецкого местечка Штессен все-таки верна, значит английская транскрипция, Stessin, — шаг в правильном направлении. Одно время, в первые годы жизни в Америке, нам периодически звонили незнакомые люди, нашедшие нашу фамилию через «Белые страницы». Не родственники ли мы Ларри Стессину или Сьюзен Стессин? Родители отвергали любые предположения, шарахались от этих Ларри и Сьюзен, пытающихся открыть неведомые родственные узы, шарахались от самой идеи родства. Что их так пугало? Ведь вся наша семья — обрубленные связи, разорванные нити.

Если по порядку, надо бы начать с дяди Левы, старшего брата моего деда. Стесин, Лев Маркович, 1908 года рождения, — отец художника Виталия Стесина. По образованию — журналист. В 1930‑м был призван в армию, в 1941‑м ушел на фронт в звании старшего лейтенанта, а закончил войну капитаном интендантской службы. Был ранен, получил несколько орденов и медалей. Был убежденным коммунистом. Любопытно, что по версии, выдуманной Виталиком, его отец был репрессирован, работал редактором газеты в какой-то глухомани за 101‑м километром; там якобы и прошло детство будущего художника… Так он рассказывал Жаркову и другим кельнским друзьям. И, если бы не мой папа, я бы тоже охотно поверил в эту историю, стал бы искать Льва Стесина в списках «Мемориала». В конце концов, выдуманная Виталиком история — ничем не хуже байки про сточетырехлетнего всадника Шмуля. «Что есть истина?» — вопрошал Пилат. Может, и семи поколений раввинов тоже не было?

Если верить семейному преданию, мы — коэны, еврейское духовенство, потомки Аарона. Генетический анализ 23andMe вроде бы подтверждает эту легенду или, во всяком случае, не опровергает ее. Да, действительно, мой генетический профиль содержит наиболее распространенный среди коэнов гаплотип. Стало быть, духовенство. Недаром родословная по отцовской линии насчитывает семь поколений раввинов; последним из них был мой прадед, Мендель Уриевич. Дедушка, папин отец, тоже мечтал стать раввином, но он жил при советской власти и вместо раввина стал математиком, положив начало новой династии. Папа, дядя Витя, троюродный брат Пашка и старший сын Пашки, мой племянник, — все математики. Я же, в отличие от них, никогда не блистал математическими способностями. Да и к коэнам причислить себя уже нельзя: ведь коэну запрещается иметь дело со смертью; он не должен бывать на кладбище и уж тем более не может быть врачом. А я — врач, и если выбирать «касту», я хотел бы принадлежать к касте врачей. Но врачей, насколько мне известно, в папиной семье не было. Впрочем, чем больше я узнаю о своей семье, тем больше сюрпризов. И деление на «не было — было» все проблематичней.

Что точно было: пятеро детей. Лева был старшим. Следующей по старшинству была Соня, затем — Женя, а самые младшие — близнецы Исаак и Ревекка. Они родились в местечке Бобровый Кут Бериславского района Херсонской области. В начале ХX века жизнь там, по-видимому, мало отличалась от жизни в румынской Бричеве. Во всяком случае, немногочисленные сохранившиеся воспоминания выходцев из этих мест подозрительно похожи. Бобровый Кут — одна из самых старых земледельческих колоний на юге Украины, село в четыре улицы на восточном берегу реки Ингулец. Кроме евреев, здесь жили немцы-колонисты, о чем свидетельствуют довоенные названия соседних хуторов: Калининдорф, Штерндорф. Евреи и немцы, говорившие на взаимно понятных языках, жили, судя по воспоминаниям, душа в душу, даже организовали совместными усилиями колхоз «Ройтер Октобер». В период между Первой и Второй мировой здесь, как и в Бричеве, было все: хедер при синагоге, две семилетних школы с образованием на идише и украинском, сельпо и почта, радиоузел и движок с динамо-машиной («плюс электрификация всей страны»), винодельня, маслозавод, трикотажная фабрика, еврейский самодеятельный театр, колхозный клуб с киноустановкой, пионерский клуб с кружками и мероприятиями для детей, фруктовые сады и виноградники. В июне 1941‑го война была еще далеко, а слухи о зверствах нацистов по отношению к евреям казались жителям немецко-еврейского села сильно преувеличенными (как ни крути, немцы — народ цивилизованный).

Но уже к середине августа ситуация изменилась: саперная бригада наспех рыла противотанковые рвы между восточным берегом Ингульца и садами Бобрового Кута; беспаспортным жителям местечка выдавали справки в сельсовете и отправляли в эвакуацию на подводах. В начале сентября Калининдорф и Бобровый Кут были оккупированы немецкой армией. Утром 16 сентября 1941 года начальник гестапо Снигиревского района отдал приказ собрать всех евреев для отправки в Германию. Но логистика Холокоста здесь еще не была налажена, Бобровый Кут находился далеко от железной дороги, и ни о каких «еврейских поездах» речи быть не могло. «Окончательное решение» пришлось организовывать прямо на месте. Их собрали во дворе маслозавода и погнали в Евгеньевскую степь, к двадцатиметровому заброшенному колодцу, выбранному в качестве места захоронения. Начальник дал отмашку, и начался отстрел. Трупы сбрасывали в колодец; некоторых бросали туда живыми.

…Я пишу урывками, то и дело отвлекаясь на новости из телеграм-каналов. Та же география — и та же история, снова и снова. Николаев, Херсон, Ингулец, Бобровый Кут… После того как территорию Николаевской области освободили в марте 1944-го, комиссия по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков установила, что в бойне у Евгеньевского колодца погибло около девятисот человек: все еврейское население Бобрового Кута и соседних местечек плюс двести беженцев из Бессарабии. Вот, стало быть, где могли впервые встретиться две линии моей семьи, Стесины и Витисы. Были ли и они среди заживо погребенных? Что касается династии раввинов Стесиных из Бобрового Кута, память о них сгинула в том колодце. В период оккупации были уничтожены все документы, и о предках Мендла Урьевича уже ничего не узнать. Впрочем, ни его самого, ни его пятерых детей трагедия Бобрового Кута не коснулась: они к тому времени были уже в Москве.

Патриарх Мендл Урьевич был раввином и домашним деспотом. Еврейская мудрость, столь точно сформулированная в стихах Гандельсмана, гласит: «любовь и тирания родных — это одно и то же». Прадед тиранил любимых детей, а с нелюбимыми вовсе не желал знаться. Младший сын Исаак был, судя по всему, любимым. Все остальные взяли русифицированное отчество «Маркович/Марковна», и лишь мой дед остался Менделевичем — из почтения к своему отцу. Предполагалось, что именно Исаак Менделевич продолжит династию раввинов Стесиных. По окончании бобровокутского хедера он поступил в одесскую иешиву, основанную в 1906 году раввином из Черновцов. Это было в конце двадцатых годов, когда преследование студентов-сионистов в СССР уже шло полным ходом, но в Одессе еще были открыты еврейские школы, работали еврейские библиотеки и педагогический техникум, а в университете существовал факультет идиш. Там же процветала и организация Гехалуц, занимавшаяся репатриацией еврейской молодежи в Эрец-Исраэль. Пик ее деятельности приходится на 1918–1919 годы, но и в конце 1920‑х будущие репатрианты еще проходили сельскохозяйственную подготовку к жизни в кибуце. В их числе был и мой дед. Тем временем прадед Мендл Урьевич принял приглашение хасидского раввина Нехемьи Гинзбурга перебраться в Москву для преподавания Торы в подпольном хедере при синагоге Зарядья. Постепенно он перевез туда всю семью. Вспоминается одна из любимых сентенций моего папы: «Статистика показывает, что все, кто хотел получить московскую прописку, ее в конце концов получили. Но статистика никого не прописывает».

В начале 1930‑х хасиды с юга России и Украины, гонимые и преследуемые повсюду, стекались в Москву, чтобы там затеряться. На первых порах ютились в подвале Хоральной синагоги. Искали работу в артелях, где требовались надомники (единственное требование: разрешение не работать по субботам). Снимали вскладчину подмосковные дачи; там, как правило, организовывались подпольные хедеры и иешивы. Сохранились даже имена тех, с кем собирался в миньян Мендл Урьевич: Шнеер Пинский, Берл и Нехемья Гинзбург, Исраэль Шнееров… Через кого-то из них прадед узнал, что предстоящая репатриация Исаака из Одессы в Эрец-Исраэль — это на самом деле спецоперация ОГПУ. Вместо Палестины будущему раввину Исааку светили колымские лагеря. Но предприимчивый Мендл в последний момент сумел предупредить сына и организовать ему побег в Москву. «Буквально с поезда снял». Через некоторое время дед поступил в Московский пединститут, где проявил незаурядные способности к математике и по окончании попал в аспирантуру Стекловки — аж к самому академику Петру Сергеевичу Новикову. Под руководством Новикова работал над диссертацией в области математической логики, но так и не защитился, потому что началась война, и дед, которому на тот момент было 27 лет, ушел добровольцем на фронт.

В отличие от деда Исаака Львовича, прошедшего через лагеря, дед Исаак Менделевич, чудом лагерей избежавший, не скупился на рассказы о войне. Он был командиром батареи артиллерийской разведки. Его фронтовые истории я помню с детства. Например, о том, как им предстояло пройти через минное поле. Первый солдат подорвался, второй — тоже. Следующим должен был идти командир. В то утро дед долго молился о здоровье своего отца Мендла, от которого давно не получал вестей. Закончив молитву, вышел из палатки и пошел по полю, и прошел его, не подорвавшись; а когда дошел до конца, с ним случился первый приступ стенокардии — предвестник нескольких инфарктов, последний из которых убьет его в 1986‑м. Это минное поле стало вторым чудом в жизни Исаака (первое — побег из ловушки ОГПУ). Было и третье чудо, тоже связанное с моим прадедом Мендлом. Уходя на фронт, Исаак Менделевич пообещал отцу, что до самого конца войны не притронется к спиртному. По правде сказать, выпивка никогда не была его слабостью, так что просьба отца показалась ему странной. Но тот настаивал, и Исаак дал зарок. А уже в Германии в 1945‑м, когда его батарея шла по пятам отступавшей немецкой армии, вспомнил о своем обещании: в одной из деревень немцы оставили по себе целую цистерну спирта. Русские солдаты пили за близкую победу, звали его: «Вань, давай с нами, давай по одной!» Ваня, Иван — это он, Стесин, И. М. Светловолосый и голубоглазый, он не обладал ярко выраженной еврейской внешностью, и однополчанам не пришло в голову, что за инициалом «И» может скрываться имя библейского праотца. С самого начала войны все звали его Иваном. И, когда один из военнопленных безошибочно распознал в нем «юден», солдаты чуть не забили фрица до полусмерти сапогами за то, что «нашего Ивана жидом обозвал». «Давай с нами, Вань, давай за победу!» Дед рассказывал, что в этот момент ему нестерпимо захотелось выпить. Но в последний момент, вспомнив данное отцу обещание, отказался. Это и было третьим чудом, которое сотворил рав Мендл для своего сына: трофейный спирт оказался метиловым.

В устной семейной хронике, передаваемой из поколения в поколение и с каждым поколением теряющей все больше драгоценных подробностей, личность Мендла Урьевича упакована в шаблонную фразу: «он был тяжелым человеком». Все передается по наследству, от предрасположенности к полноте до тяжелого характера. Кому же досталась вся тяжесть Мендла? Может, старшему сыну Леве, убежденному коммунисту, на долгие годы разорвавшему отношения с сыном Виталиком? Во всяком случае, дедушка Исаак Менделевич (в официальных документах — Менделеевич), судя по воспоминаниям, был человеком легким. Фронтовые товарищи, в течение многих лет периодически возникавшие на пороге («А Иван дома?»), в один голос говорили, что он и в полку был всеобщим любимцем. Певец и плясун, душа компании. Голубоглазый весельчак с вечной «беломориной» в зубах. Я его таким уже не застал, но помню еврейские праздники в Измайлове. Обязательная часть программы: дедушка поет еврейские песни. У него абсолютный слух. Помню и запись середины шестидесятых, которую слушал в детстве на бобинном магнитофоне «Весна»: те же песни зычно распевает еще молодой дедушка. В конце пленки жалуется, что у него сегодня «совсем нет голоса». А подростковый голос моего папы отзывается: «Да отлично ты спел, пап!» У моего папы тоже легкий характер. Про себя не знаю, от кого и что унаследовал. Вижу себя то в одном Исааке, то в другом. Раздробленная семейная история, галерея разбитых зеркал. В каждом осколке отражается частица тебя самого. Но если попытаться склеить эти осколки воедино, может получиться разве что слепое матовое стекло, в котором не отражается уже ничего. «Не сложить, отражение дробится, / И уже ничего не добиться…» — спонтанное начало стихотворения, которое вряд ли когда-нибудь допишу. Одно, впрочем, знаю точно: если что и передалось по наследству, это — любовь сына к отцу. Как Исаак, молившийся в армейской палатке о здоровье Мендла, мечтал пойти по отцовским стопам и стать раввином, так и мой папа унаследовал профессию Исаака, с которым у него всегда были близкие отношения. Я же не стал ни математиком, ни раввином, но папа — мой любимый друг и role model всю жизнь. Теперь мы оба преподаем в университетах системы SUNY[56], он — в Олбани, я — в Стони-Бруке. По утрам созваниваемся перед лекциями, которые я читаю студентам-медикам и ординаторам, а он — студентам и аспирантам математического факультета. Жалуемся друг другу на бюрократическую бессмыслицу, которой славится наш родной SUNY. Стало быть, все-таки яблоко от яблони…

После войны дед вернулся в Стекловку, чтобы продолжить работу над диссертацией. Но, увы, пока он воевал, задачи, которые дал ему Новиков, уже решили другие. Тогда он сменил тему и научного руководителя — перешел к Лазарю Ароновичу Люстернику, еще одному члену «Лузитании»[57], и через несколько лет защитился в области функционального анализа. После защиты устроился в МИИТ, откуда в 1940‑м выпустилась его сестра-близнец Ревекка (факультет «Вагонное хозяйство»), и проработал там до пенсии. Когда его попрекали отсутствием амбиций (дескать, мог бы взять выше, попытаться взойти на мехматовский Олимп), он отвечал всегда одной и той же пословицей: «Лучше быть головой у кошки, чем хвостом у льва». Вот семейные реликвии, доставшиеся мне по наследству от дедушек — не талит и тфилин, а любимые изречения, афоризмы житейской мудрости. От одного деда — про черных и красных, а от другого — про львиную голову и кошкин хвост.

Вот уже почти сорок пять лет, как жизнь сводит меня с бывшими студентами деда. Среди них — и кинокритик Боря Локшин, и тот кладбищенский сторож с Востряковского… Там же училась и папина младшая сестра, тетя Инна, в одном потоке с будущими олигархами Блаватником и Вексельбергом (впоследствии Блаватник станет сандаком[58] моему двоюродному брату Симе). И то сказать, если бы не МИИТ, я бы, вероятно, не появился на свет. Дело в том, что одной из дедушкиных студенток была моя мама. Однажды она забыла в аудитории учебник, и профессор математики отправил к ней с передачей своего сына Мишу, аспиранта мехмата. Так встретились мои родители.

Через год мамина судьба едва не сделает крутой поворот: в подмосковной электричке она познакомится с Андреем Тарковским и тот пригласит ее на главную женскую роль в новом фильме по мотивам книги Станислава Лемма. Но в конце концов она откажется от этого предложения и потом всю жизнь будет вспоминать о нем, гадая, что, если бы… Еще через год они с папой поженятся. А через два года друзья и коллеги закатят большой банкет в честь дедушкиного шестидесятилетия. Ночью после банкета с дедушкой случится инфаркт, от которого он уже никогда полностью не оправится, хотя проживет еще одиннадцать лет. Он выйдет на пенсию в надежде дописать, наконец, учебник математики, над которым он работал, кажется, полжизни. Но этот проект так и останется незаконченным. С годами он все меньше будет выходить из своей комнаты, где его основными занятиями станут ловля вражеских радиоволн и чтение (перечитывание) книги Жозефа Анри Рони — старшего «Пещерный лев». В комнате будет вечно пахнуть арахисом и валокордином. На тумбочке у изголовья кровати будет стоять банка с засахаренными монпансье для любимого внука. Время от времени сюда будут заглядывать последние из дедушкиных друзей: ортодокс Юра Фискин, ухо-горло-нос-гомеопат Аркадий Маркович Кокотов, муж покойной тети Иры (когда она умерла, Кокотов поставил ей огромный памятник с фигурой в полный рост на Востряковском), и дядя Хаим, рассказавший мне, пятилетнему, что мы — евреи. Будут еврейские праздники, особенно Песах, когда все они будут петь «Ха-тикву»[59] и «Ломир але инеймен»[60]. Будет маца, салат из яиц, фаршированная рыба, цимес, кнейдлах, тейглах, леках, кугл[61]. Будут бордовые капли египетских казней[62], будут желтые и зеленые монпансье. Будет «Пещерный лев», вечное пристанище Уна и Зура в квартире на первом этаже кирпичной пятиэтажки в Измайлове, на углу Сиреневого бульвара и 15‑й Парковой. Эту трехкомнатную квартиру выменяли на дедушкину комнату в коммуналке на Остоженке и двухкомнатную на Нижегородской улице — ту, что бабушка Стелла в конце концов выбила через Моспроект, где она проработала большую часть жизни. До квартиры на Нижегородской у них была часть ведомственного дома без удобств в Лосиноостровском. Там, в Лосинке, с ними жил прадед Ефим Израилевич после того, как его разбил паралич. Там прошло папино детство. Вот что знаю: Лосинка — это там, где мой папа когда-то был маленьким и страдал запором и дедушка сказал ему: «Если покакаешь, я тебе дам шоколадного зайца». От такого предложения не отказываются. Папа постарался, за что ему вручили шоколадного зайца, и он тотчас откусил зайцу голову. От кого я слышал эту историю, от дедушки или от папы? А о том, как папа коллекционировал пистолеты? Неужели это — дедушкины рассказы, обрывки его речи, сохранившиеся в моей памяти с раннего детства (его не стало, когда мне было семь)? Если так, они сродни чудом уцелевшим словам из языка этрусков, пиктов или гуанчей. Меня всегда поражала эта работа: разве можно по отдельным словам пытаться воссоздать целый язык, навсегда исчезнувший вместе с его носителями и, судя по всему, не родственный ни одному из известных языков мира, канувший язык-изолят? Оказывается, можно.

Кого не помню на пасхальных застольях в Измайлове, так это дедушкиной родни. Ни брата Левы, ни сестры Сони. Сестра Рива, дедушкин близнец, умерла от рака толстой кишки задолго до моего рождения. Помню ее дочь, тетю Зину Шиманович. Одно лето мы жили у них на даче. Зинин сын, мой троюродный брат Рома, гонял на велосипеде «Орленок», орошал мочой кукурузные всходы на соседнем участке, обзывал меня «тупым Аликом» и грозился «маленько поколотить» («маленько» — его любимое слово). Он был на три года меня старше. После обеда нас загоняли на мансарду, где каждый должен был в течение часа читать про себя Жюля Верна. Рома читал «Детей капитана Гранта», а мне достался «Таинственный остров». Вечером брат рассказывал взрослым, с каким удовольствием он читает (запоем, взахлеб!), а я отмалчивался, тихо ненавидя весь этот летний ад — и Жюля Верна, и обоссанную кукурузу, и садистски замученных жуков-пожарников, и кучерявого Рому с его обидными обзывалками и подколами. Недавно я узнал, что он тоже живет в Америке — закончил Принстон и аспирантуру Массачусетского технологического института, основал собственную фармацевтическую компанию. Я узнал это от родителей: оказывается, они все эти годы пристально следили за судьбами родственников, с которыми не общались со времени отъезда. В очередной раз убеждаюсь: никто ни с кем не общается, но все следят друг за другом издалека. Не исключено, что и Шимановичи в курсе дальнейшей судьбы тупого Алика. Здравствуй, Рома. Спешу сообщить, что «Таинственный остров» так до сих пор и не дочитан.

Другая дедушкина сестра, тетя Соня, Софья Марковна Стесина, в молодости была секретарем редакции «Молодая гвардия» и личным секретарем Николая Островского, одним из постоянных адресатов его писем. Говорят, она всю жизнь пыталась написать мемуары о нем, да так и не дописала. Складывается впечатление, что недописанные «главные книги» (дедушкин учебник по математике, мемуары тети Сони) — эдакий лейтмотив у Стесиных. Как у фейхтвангеровских Опперманов, чья главная реликвия — портрет патриарха в гостиной — ассоциировался у меня с памятным с детства дагерротипом прадеда-раввина. «Нам положено трудиться, но не дано завершать труды наши», — говорил Густав Опперман, цитируя Талмуд. То же самое мог бы сказать один из моих предков. И теперь, собирая по крупицам историю семьи, я испытываю странное чувство, как будто я таким образом дописываю за них.

Дети тети Сони — Женя и Фаина Левитины. Кажется, я никогда их в глаза не видел, но все детство слышал о них; слышал, как папа чуть ли не каждый вечер говорит с ними по телефону. Предмет разговора всегда был один и тот же: тетя Женя, единственная из дедушкиных сестер, которую я видел и помню. В семье, где все остальные зарабатывали интеллектуальным трудом, она была белой вороной: всю жизнь проработала кассиршей в продовольственном магазине. Ее муж, дядя Ната, занимал какую-то невысокую должность в Министерстве связи. Их единственный сын Марк был болен шизофренией, с подросткового возраста находился в психиатрической лечебнице и покончил с собой в возрасте двадцати лет. Когда они состарились, бремя заботы о них взяли на себя племянники — Женя, Фаина и мой папа. По очереди привозили продукты, водили по врачам, а под конец, когда у дяди Наты отчетливо проявилась деменция, дежурили почти безвылазно. Помню, как папа кричал в телефонную трубку: «Дядя Ната, все, что от вас требуется, это зайти завтра утром в ЖЭК. Разве это так сложно?» И визгливый протест впавшего в детство старика — на другом конце провода: «Дядя Ната не может, дядя Ната не может!» Потом разговор с Женей Левитиным. Тот, видимо, спрашивал: «Ну как там?» И папа отвечал усталым голосом: «Как-как, сам знаешь как: дядя Ната не может». Помню их, дядю Нату и тетю Женю, щуплых и низкорослых, покрытых старческими пигментными пятнами, беспомощных и сумасбродных, нищих, но всегда одаривавших меня несуразно дорогими подарками. Помню их стариковскую квартиру на Соколе (забавное совпадение: фамилия дяди Наты — Соколик). После того как дядя Ната умер, а мы уехали, бедную тетю Женю отправили в дом престарелых. Женя Левитин тоже эмигрировал, но не в Америку, а в Германию. Излишне говорить, что с моим папой они не общались с начала девяностых, хотя вроде бы никакой ссоры между ними не было. «С Женькой-то? Нет, не ссорились». Просто — жизнь, рассеяние. «Если я не ошибаюсь, Женька сейчас работает в институте Макса Планка. Он всегда был сильным математиком, хоть и ушел из чистой науки в прикладную». Но папа ошибался: как я недавно узнал от дяди Вити Тумаркина, в Германии математик Женя Левитин жил на пособие, принципиально не учил немецкий язык и писал многотомную книгу о преподавании математики. «Нам положено трудиться, но не дано завершать труды наши». Впрочем, Левитину как раз удалось завершить свой труд и даже издать его в Москве — аж в шести томах. Увы, широкого резонанса эта книга не получила. Известно, что автор собирался раздарить часть тиража друзьям и знакомым. Но не успел: умер в ковид. Возможно, в каком-нибудь языке есть специальное слово для смутной скорби, которую испытываешь, узнав о смерти далекого-близкого родственника — одного из тех, кого ни разу не видел, но о чьей жизни знал с детства; чье присутствие в ареале нашего рассеяния всегда подразумевалось. Вот что осталось — эта смутная скорбь и постскриптум в виде разгадки: возможно, тем загадочным незнакомцем, что присутствовал на поэтическом вечере Марины Гарбер в Люксембурге и представился моим дядей, но ушел, не оставив координат, был не Виталик Стесин, как я раньше думал, а Женя Левитин. Стало быть, оба папиных брата жили в Германии. И обоих уже нет в живых.

Еще я помню день, когда папа забрал меня из школы и в ответ на обычное нытье, чтобы мне дали еще пятнадцать минут погулять с друзьями, неожиданно сильно рванул меня за руку: «Да иди же ты, кому говорят! Не понимаешь, что ли? Дедушка умер». Я не знал, как положено реагировать и что чувствовать; чуть ли не в восторг пришел оттого, что мне, семилетнему, доверили такую взрослую новость. Придя домой, бросился читать «Малыша и Карлсона», читал с каким-то странным азартом. Потом разревелся.

Десять лет назад, когда я работал в Африке, коллега и приятель того времени поведал мне душераздирающую и притом невероятно запутанную историю семейного конфликта, в результате которого погиб его брат. История эта, со всеми ее обстоятельствами и подробными отступлениями, открывающими доступ (или создающими иллюзию доступа) в совершенно незнакомый мир, произвела на меня тогда неизгладимое впечатление. Но через некоторое время я наткнулся на ту же самую историю в книге одного нигерийского писателя; там она приводилась в качестве городской легенды, байки, которую в этой части света знает чуть ли не каждый подросток. Стало быть, приятель попросту водил меня за нос, выдавая расхожую байку за историю своей семьи. Казалось бы, беда невелика, ведь это всего-навсего розыгрыш. Да и понять его можно: как огромен соблазн подшутить над простофилей-чужестранцем, охочим до экзотического фольклора, что твой Шурик из «Операции „Ы“»! Но я обиделся всерьез и, не сдержавшись, высказал все своему приятелю. Его реакция стала для меня еще большим сюрпризом, чем все предшествующее. Не конфузливый смех или небрежная отмашка (да ну, пустяки какие!), а неподдельная ярость: какое право я имею его так оскорблять? Прежде чем называть человека лжецом, хорошо бы сначала попробовать разобраться в некоторых культурных нюансах. Я ведь, поди, считаю себя большим знатоком их культуры, не так ли? Мог бы и догадаться, что у них это стандартная форма подачи любой истории. Пересказывая что-нибудь из народного творчества, ты называешь персонажей «мой брат», «моя сестра», «мой отец». «Однажды мой дедушка, отец моего отца, сказал моей бабушке: поскреби, жена, по коробу, помети по сусекам, не наскребешь ли теста на колобок…» Такое «присвоение» общеизвестного сюжета не делает тебя лжецом, а подтверждает твою принадлежность к роду, племени, нации, породившей этот сюжет.

Борис Херсонский в одном эссе пишет: «Семья отца проживала в Одессе, семья матери до войны — на территории тогдашней Румынии, в Бессарабии. Мои родители никогда бы не встретились, если бы война не занесла моего дедушку со стороны отца в Черновцы, куда вслед за ним на короткое время перебралась и бабушка Раиса (Рахиль)…» Удивительно: как будто читаешь историю собственной семьи — те же места, даты, обстоятельства. Неповторимая история оказывается типовой; это история про всех нас, одна на всех, и уже думаешь, а много ли в ней индивидуальных черт? И еще думаешь: все-таки есть стая, коей ты — часть. Хотя как можно говорить о какой-то там стае, когда тот же Херсонский — в Италии, а ты — в Мелвилле на Лонг-Айленде? Общая у нас только история, но она и вправду общая. Как писал когда-то в юношеских стихах поэт Филипп Николаев (цитирую по памяти), «Листья вместе летят, не потому что — вместе, а потому что ветер их вместе гонит».

Тиюль шорашим, «путешествие по корням», следует по стандартным маршрутам. И я, хоть и сам по себе, а не с группой, посещаю все те же места, что и тысячи моих израильских сверстников. Ищу, как и все, своих. Пробегаю глазами списки фамилий на мемориальных досках. Нахожу фамилию Тамар среди участников восстания в Варшавском гетто, а еще раньше — в перечне еврейского населения городка Казимеж-Дольны. Дядя Витя говорил, что Тумаркин и Тамаркин — одна и та же фамилия. Стало быть, следующий пункт назначения — Польша. Тумаркины, Тамаркины, Тамары… Мало ли их было здесь, на обломках Речи Посполитой? Любая связь недоказуема. Но именно поэтому, и еще потому, что весь их мир давно исчез без следа, можно поверить и почувствовать родство с любым из этих призраков. Все они — «мой брат» и «моя сестра».

История польского еврейства насчитывает больше десяти веков. В период между основанием Польского королевства в 1025 году и основанием Речи Посполитой в 1569‑м этот край называли «paradisus iudaeorum» («рай для евреев»). Калишский статут, подписанный князем Болеславом Благочестивым в середине XIII века, предоставлял евреям право селиться на польских землях, гарантируя свободу вероисповедания, перемещения и торговли. В XVI веке шляхта подтвердила основные положения Калишского статута в Речи Посполитой. Был создан Сейм четырех земель, орган еврейского самоуправления. В Кракове и Люблине возникли центры еврейского книгопечатания. Евреи управляли вотчинами шляхетских магнатов, получали от них пропинацию и арендовали корчмы. Соседи-католики в основном проявляли веротерпимость, хоть время от времени и устраивали погромы, обвиняя евреев то в осквернении облатки, то в поджоге, то в навлечении стихийных бедствий.

К середине XVII века мои соплеменники составляли около десяти процентов населения Речи Посполитой, а в городе Казимеж-Дольны, куда меня завел мой «тиюль шорашим», — чуть ли не половину населения. История этого живописного городка по-своему примечательна. По легенде, в середине XIV века король Казимир Великий взял в жены еврейскую красавицу по имени Эстер (точь-в-точь как ахеменидский царь Артаксеркс, один из героев Книги Эсфири и праздника Пурим). И так полюбил Казимир свою Эсфирь, что приказал построить в городе синагогу, а евреев считать полноправными гражданами. С тех пор Казимеж-Дольны стал одним из главных еврейских поселений в Польше. Если смотреть с Горы трех крестов, бывший еврейский квартал легко отличить от католического по цвету черепицы: в католической части городка двускатные черепичные крыши — красные, как по всей Европе, а в еврейском квартале — черные, как хасидская широкополая шляпа. Впрочем, никаких евреев здесь давно уже нет.

Заброшенный квартал: мощеные узкие улочки, скученные дома из серого камня. Мезуза на двери, субботние свечи в буфете. Цэна у-Рэна, «Библия для женщин», открытая на странице, где говорится о деторождении: «Если женщина хочет рожать так же легко, как наседка несет яйца, ей следует откусить от этрога[63] по окончании праздника Суккот…» Уцелела и синагога с расписным сводом. Бима с пюпитром для чтения Торы и синагогальный ковчег «Арон аКодеш». Даже указка «яд» с фигурой руки на конце. В главном зале синагоги — выставка архивных фотографий «Еврейская жизнь Казимежа-Дольнего». Лица на черно-белых снимках довоенного времени напоминают те портреты из семейного архива, что присылал мне дядя Витя. Каждый из этих людей мог бы быть моим родственником — Тумаркиным, Тамаркиным, Тамаром. Из колонок проигрывателя (кажется, почти такого же старого, как музейные подсвечники, кружка для омовения и шофар[64]) доносятся сестры Бэрри[65]. Фотографии перемежаются с картинами Шмуэля Водницкого, современника Шагала, уехавшего в Эрец-Исраэль в 1934‑м и всю жизнь писавшего свой город детства, Казимеж-Дольны, в тех же щемящих тонах, что Шагал — свой (наш) Витебск. От этих картин, фотографий и песен дрожит сердце, ком подкатывает к горлу. Кажется, будто эта печальная, чарующая и тревожная музыка взывает голосами умерших, обрывками их речи, отголосками жизни. «Молчаливые голоса», как в великом мексиканском романе «Педро Парамо». И не хочется уходить из этого зала, хочется побыть с ними еще час-другой, не отпускать их призрачное присутствие, остаться.

На окраине Казимежа-Дольнего — осиновый лес, в лесу — еврейское кладбище, разгромленное нацистами в 1942‑м. Потомки, возвращающиеся сюда на Йом ха-Шоа, построили своеобразную «Стену плача» из обломков надгробий. Под стеной — мемориальная плита с выгравированной надписью (точь-в-точь, как в Бобровом Куте): «We are four generations of sons and daughters, grandsons and granddaughters of our families that were all murdered here by the Nazis in 1942»[66].

Перед этой стеной, пожалуй, и закончу свой польский «тиюль шорашим». Можно следовать маршруту и дальше: Люблин (c заездом в Майданек), Краков (c заездом в Освенцим), Белосток… Продолжать и там свой поиск забытых предков. Да что толку? Ведь даже бурые кирпичи Варшавского гетто, торчащие, как из-под пятницы суббота, из-под красивой облицовки новых многоэтажных зданий, давно уже не помнят себя. Не помнят, какими они были, когда были частью фасадов на «ди идише гас»[67], многострадальной плотью жилых домов. Так отдельные клетки продолжают хранить память в форме генетического кода после того, как тело умрет, но это уже память без самосознания. А без самосознания не может быть и воскрешения. В чем разница между иерусалимской Стеной плача и оплаканной чахлыми незабудками стеной Варшавского гетто? В том, что последняя — музейный экспонат. Это еврейская история, рассказанная неевреями, точно история каких-нибудь этрусков. Последние из выживших в Холокосте польских евреев были выдавлены из страны стараниями первого секретаря ЦК Владислава Гомулки в конце пятидесятых — начале шестидесятых.

«Все эти тургруппы, которые приезжают к нам из Израиля, они очень несправедливы к нам, — жалуется мой гид Юрек. — Они втемяшили себе, что Польша — антисемитская страна, и их не переубедить. Я говорю: какие же мы антисемиты? Вы только посмотрите, сколько мы всего сохранили. И стену гетто, и другие памятники. Дом Ицхака Лейбуша Переца, например. Стоит себе как ни в чем не бывало, власти запрещают его сносить. Вот и фабрику Норблина, где евреям разрешалось работать, отреставрировали недавно. А Иерусалимская улица? А Полин, музей тысячелетней истории польских евреев? Между прочим, в Будапеште ничего такого нет, никаких памятников. Там только синагога уцелела, больше ничего. А мы восстанавливаем, изучаем. И после этого нас еще антисемитами называют!» Юрек действительно много знает по части еврейской истории. В последнее время он даже начал учить иврит — язык этрусков.

Центр Варшавы — странная архитектурная смесь советских панельных домов, американских небоскребов, сталинского ампира (Дворец науки и культуры), отреставрированной довоенной Европы (Старый город) и — вкраплениями — буро-кирпичных напоминаний о Варшавском гетто. Вот станция Умшлагплац, от которой каждый день ровно в 16:00 отходил поезд с евреями. В 19:39 состав прибывал в Треблинку, а в 20:00 отправлялся — уже пустой — в обратный путь, чтобы в 22:56 снова оказаться на Умшлагплац. Тем временем работники Треблинки за три-четыре часа успевали «обработать» около тысячи «единиц», то есть уничтожить около тысячи евреев. В отличие от Освенцима и Майданека, Треблинка не встречала узников обещанием «Arbeit macht frei», не сулила работы на износ и голодной жизни в тифозных бараках; это был лагерь смерти. Вот знаменитый адрес «Мила, 18», где находился бункер («схрон») Мордехая Анелевича, бесстрашного предводителя восстания в Варшавском гетто. Когда после месяца боевых действий немецкие войска наконец окружили бункер, двадцатичетырехлетний Анелевич, его подруга Мира Фухрер и группа бойцов-единомышленников покончили с собой — в точности, как сикарии, воины Масады, описанные в «Иудейской войне» Иосифа Флавия.

Было время, когда евреи составляли десять процентов населения Польши, а сейчас их здесь практически не осталось. Как нет их ни в Бричеве, ни в Бобровом Куте. Ни в Румынии, ни на территории бывшей Османской империи, ни в арабских странах. В конце концов, история рассеяния — это еще и история исчезновения, уничтожения. От Хамана до ХАМАСа; от Мордехая, брата Эсфири, до Мордехая Анелевича; от Эсфири, жены персидского царя Артаксеркса, до Эстерки, жены польского короля Казимира. Каббалисты учат, что повторение имен неслучайно — в них повторяется сама история. Что-то вроде ницшеанского вечного возвращения. И там, где нас уже нет, мы все еще есть.

Итак, история сточетырехлетнего всадника Шмуля, как и история погребения заживо в колодце Бобрового Кута, как и история родных Херсонского из Черновиц или евреев из Казимежа-Дольны, — про всех нас. Это, конечно же, и есть литература. Но, помимо литературы, есть еще мое личное желание восстановить конкретную историю семьи, отыскать частное в общем, ухватиться за те драгоценные обрывки, в которых «мой брат» — действительно мой брат, даже если его биография не слишком примечательна или духоподъемна. Вернуться в те места. Конкретная история имеет конкретные координаты на карте: Украина, Херсонская область, Бериславский район, хутор Бобровый Кут. Там она берет начало. Если же говорить о литературе, то можно, как Джон Дос Пассос или Альфред Дёблин, то и дело перебивать историю газетными вырезками, сводками новостей: сегодня, например, сообщают, что «вооруженные силы Украины заняли город Снигиревка в Николаевской области, вошли в Станислав, Евгеновку и Бобровый Кут».

И — контрапунктом — старые стихи про мальчика Мотла, написанные как дань эмигрантскому детству и памяти Шоа.

Иногда кажется, будто книга пишет себя сама. Невероятные совпадения. На ловца и зверь бежит. Что если и вправду существует некий мистический ченнелинг, ответ Вселенной на индивидуальный запрос? Не успел я запланировать весеннюю поездку в Европу, как получил сообщение от Жаркова:

«Ну, я договорился. Ирис, вдова твоего дяди Виталика, готова с тобой встретиться».

«Вот это да! Спасибо, Саша! Как же тебе удалось?»

«Я умею, когда надо, быть убедительным. Теперь твой ход. Помнишь советский анекдот про сходство между евреем и наркоманом?»

«Помню: и тот и другой стремится попасть в вену. Надеюсь не промахнуться. Через три недели у детей — весенние каникулы. Собираемся в Будапешт, а оттуда — в Вену».

«Ну, отлично. Тогда и у нас планы серьезные. Вы будете подбираться с востока, а мы — с запада».

«Ты тоже собираешься в Вену?»

«А как же? Я же должен модерировать вашу встречу с Ирис. Отпишу тебе подробности ближе к делу».

Почти одновременно с сообщением от Жаркова пришло и другое — из Израиля, от Вари Бабицкой: «Сижу у Гробманов. Рассказывала им про тебя, а они вспоминали твоего дядю. Вот погляди, что отыскалось в Мишиных тетрадках с автографами». В прикрепленном файле — фотография тетрадного листа со стихами. Каллиграфический почерк с летящими черточками над строчными «т», дужками над «д» и вопросительными загогулинками над «й»:

Ювенилия, старательно списанная с декадентской поэзии, обязательные красивости, переходящие в ляпы, и вовсе невразумительная концовка про какую-то там «чашу круговращений». Юношеский максимализм ни о чем. Но — подпись, подпись, тем же каллиграфическим почерком с завитками и безупречным наклоном: «В. Стесин, 6 января 67 г., Москва, Текстильщики». Дорогого стоит.

«Привет! Ну вот, планы выкристаллизовались. Мы вчетвером (я, мой сын, Игорь и его жена) планируем быть в Вене с 13.04 по 16.04. Едем из Дортмунда на машине — как в детстве. Я нашел, не побоюсь этого слова, виллу недалеко от Ирис в 19‑м районе, чтобы была на всякий случай возможность встретиться на нейтральной территории. А что у вас?»

«Мы летим в Будапешт, оттуда — в Вену. Прибудем в Вену примерно тогда же, когда и вы. Что привезти из Нью-Йорка?»

«Нам — жвачку. А вот Ирис что-то интересное было бы очень кстати. У Виталика так было принято — везде с подарочком».

«А что она любит?»

«Это загадка. Думаю, что-то, связанное с искусством и не новое».

«Подлинник Рембрандта?»

«Например».

«А ведь я был в Амстердаме недавно, мог бы из музея прихватить под шумок».

«Не думаем наперед, вот в чем проблема. В общем, слушай, план такой. Идем на кладбище, потом в ресторанчик около кладбища. Дальше посмотрим, как будет складываться. Кладбище открыто до 18:00. Мы постараемся приехать как можно раньше. Когда будем ехать, я тебе отпишу. Как?»

«Отлично!»

«Тогда привет Будапешту!»

Для кого-то — Фрейд и Чиксентмихайи[68], а для меня Вена — это дядя Виталик, Будапешт — тетя Алена. Елена Борисовна Тумаркина, двоюродная сестра бабушки Стеллы. Вся родня называла ее просто Еленой, так ей больше нравилось. Ее я помню хорошо. Любимая тетя. Переводчица с венгерского. Помню веселые застолья, которые она устраивала у себя по случаю именин. Ее бесконечные истории, смех до упаду. Ее венгерские блюда — керезет, паприкаш, пудинги. Уроки венгерского: «кесенем», «сивушен», «сервус», «ходь вадь?»[69]. И листок бумаги с надписью «Склеротик, что забыл?», приклеенный к внутренней стороне входной двери. Когда она умерла, дядя Витя написал обстоятельный некролог. Из него я узнал, что мать Елены была актрисой, дружила и работала с Татьяной Пельтцер, а отец «происходил из семьи витебских молочников, успешно занимался коммерцией. После упразднения НЭПа несколько раз арестовывался, был сослан в Казахстан. Жена последовала за ним, а дочка осталась на попечении тетушек — сестер отца».

Закончив филфак МГУ, Елена работала спортивным корреспондентом в «Комсомольской правде». Потом, вняв совету отца «выучить какой-нибудь редкий и сложный язык, чтобы иметь доходную специальность», занялась венгерским и довольно быстро овладела им в достаточной степени, чтобы начать переводить.

В конце пятидесятых — начале шестидесятых годов ее имя мелькало среди переводчиков юмористических рассказов, часто звучало в радиопередаче «С добрым утром», сборники юмористических рассказов в переводах Елены Тумаркиной выходили в «Библиотеке „Крокодила“» и «Библиотеке „Огонька“». Параллельно она занялась и переводами классической венгерской литературы, переводила романы и рассказы Кальмана Миксата, Мора Йокаи, рассказы Лайоша Толнаи. Вот далеко не полный список еще не упоминавшихся авторов рассказов и повестей, которых она переводила: Иштван Тёмёркень, Енё Йожи Тершански, Дьюла Фекете, Ласло Балла, Андор Эндре Геллери, Фридеш Каринти, Эндре Веси, Йожеф Черна (фантастика), Андраш Тотис и Иштван Немере (детективы)… В 1976 году Елену приняли в Союз писателей СССР.

Жила она вдвоем со старой матерью (отец умер в 1955‑м). Свою семью так и не создала. Сама она говорила, что у нее было три мужа, имея в виду серьезные романы… Племянников было пять. Когда они подросли (одна из ее летучих фраз — «я не люблю мелких детей»), она любила приглашать их к себе и устраивать для них пир. У нее имелось несколько коронных блюд, которые умела готовить только она. За ингредиентами она отправлялась в магазин при венгерском посольстве…

В 1983 году мать умерла, и Елена осталась одна. У племянников появились дети. Когда они переставали быть для нее «мелкими детьми», Елена начинала общаться и с ними. Попробовала учить венгерскому дочку племянницы. Другая внучатая племянница, которую родители прислали к ней на время ремонта, сбежала через три дня. При всем хорошем к ней отношении. Пригласив племянника, съездившего в США, и посетившего общих родственников, поделиться впечатлениями о поездке, Елена весь вечер рассказывала, кто и что говорил ей об Америке, а прощаясь, укоризненно сказала: «Ты так мне ничего и не рассказал».

Племянник, съездивший в США, это, надо полагать, сам дядя Витя, а родственники, с которыми он там встречался, — мои бабушка Стелла и тетя Инна. Кажется, именно после той поездки он написал мне письмо (так заполняются лакуны, складываются фрагменты пазла). Отчасти понятно и то, почему Елена все не давала ему подробно рассказать о поездке. Насколько я помню, с бабушкой Стеллой они поссорились еще в юности; вероятно, Елене не очень хотелось слушать отчет об американской жизни сестры, с которой она десятилетиями не общалась. И Елена пустила в ход свое удивительное умение бесконечно травить байки. Эти ее истории со вкладышами (композиционный принцип «1001 ночи») я тоже помню с детства: слушать можно было часами, и ни разу не становилось скучно.

Я перечитываю этот некролог, а следом — частичный список книг, переведенных Еленой, на сайте «Лаборатория фантастики». Вспоминаю прилепленную к двери записку «Склеротик, что забыл?». Бедная Елена… Я опять все пропустил. Ничего не знал.

География семейных архивов, попытка узнать и понять, возвращение туда, где никогда не был и где никого больше нет. Но воображение настаивает на своем: что-то еще осталось, должно было остаться. Неожиданная деталь, нитка, за которую можно было бы потянуть, и… И вот я брожу по Будапешту в поисках какой-нибудь мелочи, воскрешающей детскую память о Елене, переводчице с венгерского, великом кулинаре и светской львице семейных сборищ. Бубню строчку из стихотворения Владимира Гандельсмана: «Где ее (после ща) обитает здесь дух?» Где оно, мое печенье мадлен? Керезет? Венгерская закуска, творог с чесноком, паприкой, тмином и другими пряностями. Им всегда угощала Елена, и я люблю его с детства. Но керезет ожидаем, я о нем никогда и не забывал, сам всю жизнь готовлю. То же и с Шандором Петефи, чей бюст стоял у Елены на полке. Да-да, Шандор Петёфи, Ференц Лист — все тут. Все ожидаемо, заранее известно. Из нового: на одной из картин в Национальном музее искусств Лист, изображенный в момент творческого озарения, похож на покойного Алексея Хвостенко. Но это — отсылка к совсем другой части моей жизни: Париж, 2000 год, хвостенковский «Симпозион». Кстати, ведь Хвост тоже знал моего дядю Виталика, хоть и не очень близко.

В Будапеште никакого внезапного узнавания нет и быть не может. Просто город, в котором я никогда раньше не бывал, но который кажется знакомым, как почти все восточноевропейские города, столицы бывших соцстран. Здесь, как и в Вене, полным-полно экспатов, но здешняя экспатская тусовка — другая, чем в Вене: более молодежная, студенческая, хипстерская. Эти веселые компании, курящие у входа в кафе, напоминают мне мою юность. Будь я на двадцать лет моложе, я хотел бы пожить в Будапеште так же, как жил когда-то в Париже, завсегдатай монпарнасских кофеен и кабаков с вечным блокнотом для поэтической нетленки. Вена — другое, город-музей, в котором хотелось бы пожить сейчас, в мои сорок пять, если бы только была такая возможность. Провести несколько месяцев, изучая эту архитектуру, историю, самый поверхностный слой — его было бы мне достаточно. Несколько месяцев — неосуществимая мечта. А две недели, как выяснилось, осуществимая. И теперь Вена навсегда дорога мне тем, что почти треть книги была написана здесь — в кафе через дорогу от Штефансдома.

Разумеется, есть и другая Вена, та, которую мог бы показать мне дядя Виталик. Есть Будапешт, который могла бы показать Елена. Этих городов я уже никогда не узнаю. И сейчас, гуляя по этим улицам, думаю о том, что и Елена, и Виталик когда-то бродили по ним так же, как я, тоже видели их впервые. Но что они при этом чувствовали, мне неведомо; у меня нет никакого доступа к ним-здешним. И потому мысленная связь между Виталиком и Веной, между Еленой и Будапештом, существовавшая в моем сознании до того, как я сам побывал в этих городах, рвется в первые же несколько часов моего пребывания в них. Отныне Вена — больше не Виталик, Будапешт — не Елена. Эти два европейских города обрели наконец плоть и кровь, а призраки прошлого стали еще бесплотней.

Узнавание, о котором я мечтал, происходит не у меня, а у моей жены Аллы: она жила в Вене тридцать пять лет назад, когда ей было девять, то есть столько же, сколько сейчас нашей старшей дочери Соне. В 1989‑м семья Аллы уезжала из СССР еще по старой схеме — через Италию и Австрию; мы же, уехавшие в июне 1990, стали одними из первых, кто эмигрировал не через Европу, а уже напрямую. Поэтому у Аллы в детстве была Вена, а у меня — нет. «So, Mom, for you it’s a homecoming of sorts?»[70] — спрашивает Соня. Возвращение, в некотором роде. Такое, каким оно бывает в рассказах: она была здесь девятилетней девочкой, а сейчас возвращается — впервые! — со своей девятилетней дочерью. Круг замкнулся. Возвращение начинается с запаха в супермаркете «Билла» — вот она, прустовская нить! Причуды детской памяти: Алка не помнит города, но неожиданно узнает отдельные перекрестки, торцы домов. То же самое было и у меня, когда впервые после отъезда вернулся в Москву. Если вспомнить что-то одно, вспомнится и остальное. Запах супермаркета — эмигрантское безденежье, недоступная продуктовая роскошь, ребенок, клянчащий йогурт или шоколадного зайца. Как, опять-таки, в стихах Гандельсмана (лучший певец детской памяти!): «Должен снег лететь / и кондитерская на углу гореть, / мать ребенка должна тянуть / за руку, должен ветер дуть…» Помнишь? Помню. «И ребенок, влюбленный в мать, / должен гибнуть в слезах». Прошло полжизни, а ничего не изменилось, несмотря на то что изменилось все.

Даже русская речь на улицах как тогда слышалась, так и сейчас. Тогда — советско-еврейские эмигранты, сейчас — украинские беженцы, российские «релоканты». Рассеяние, повторяющееся из поколения в поколение. «Но сейчас русской речи куда больше, чем было тогда, да и публика куда разношерстней». Уже непонятно, кто откуда и зачем. Русские? Украинцы? Евреи? «Вы из Украины или вы здесь давно?» — спрашивали у моего друга Максима Осипова деликатные немцы. «Вы армянин или грузин или… другое?» — спрашивал у меня таксист в Ереване.

Кого я ожидал встретить? Из обрывочных рассказов Жаркова с Эпштейном я составил мысленный образ эдакой генеральши, колючей, надменной, такой, при которой требуется ходить на цыпочках и вести скованные беседы. Шаг влево, шаг вправо — скандал, вон из этого дома. Образ скорее восковой фигуры из музея мадам Тюссо, чем живого человека. Надо сказать, ни Жарков, ни Эпштейн не рассказывали ничего такого, из чего могла бы сложиться эта картинка. Скорее она была следствием моей всегдашней склонности ожидать худшего. Мои неврозы, помноженные на бесконечные разговоры о том, как Ирис не хочет встречаться, никого к себе не подпускает. Словом, я настраивался на знакомство с фифой и цацей. Оказалось, ничего подобного. Веселая, обаятельная, сразу располагающая к себе какой-то детской искренностью реакций. Разговорчивая и внимательная к собеседнику. И в то же время — закрытая, по-видимому, ранимая, несколько не от мира сего. До сих пор любящая, обожающая, боготворящая Виталика — после 35 лет совместной жизни и 11 лет со дня его смерти.

Мы встретились, как и договаривались, на Дёблингском кладбище, в 19‑м районе. Знакомый, возивший нас по Вене накануне рандеву с Ирис, объяснил, что в 19‑м живут богачи, old money. Что же касается кладбища, оно знаменитое. Кто только здесь не похоронен, от сдавшегося нацистам президента Австрии Вильгельма Микласа до основоположника сионизма Теодора Герцля. Могила Виталика выглядит презентабельней многих. На черной мраморной плите — его автограф, фрагмент одной из его картин и фотография 1975 года, где он — вылитый молодой Аль Пачино. Под плитой — роскошный цветник: ирисы, тюльпаны, гиацинты и проч. Кажется, никогда еще я не видел такой ухоженной, лелеемой могилы. Ирис живет рядом с кладбищем и бывает здесь почти каждый день.

Мы читаем кадиш, ставим свечки и кладем камушки. «Можно сфотографировать?» «Конечно, можно». Фотосессия у надгробия: Ирис, я и молодой Виталик на фотографии 1975 года, еще до знакомства с Ирис. Вот и встретились. «Хотите посмотреть на могилу Теодора Герцля? Она тут совсем рядом. Правда, самого Герцля там нет, его прах был перевезен в Иерусалим в сорок девятом».

После посещения могилы Герцля мы идем есть суп с яичной лапшой в кафе через дорогу от кладбища. В этом кафе устраивали поминки после похорон Виталика, и с тех пор Ирис бывает там регулярно, всегда заказывает один и тот же суп. Жарков заказывает пиво, мы с Эпштейном — белое вино. Ирис пьет лимонад, спиртного она не употребляет. «Ты же видишь, какая она у нас хрупкая. Если выпьет полбокала вина, ей станет плохо». Действительно хрупкая, субтильная. Похожа на бывшую балерину. У нее светлые волосы, собранные в хвост, бледная кожа и большие глаза, жирно обведенные карандашом, отчего они кажутся впалыми. Одно из тех лиц, которые в старости выглядят — нет, не молодыми, а именно юными, даже подростковыми. Как будто смотришь на старшеклассницу, а она вдруг оказывается пожилой женщиной.

Жарков с Эпштейном приехали из Дортмунда на машине. Почти четырнадцать часов езды. Стартовали в час ночи. «Мы, как бедуины, любим путешествовать ночью. По звездам ориентируемся». Невозможно поверить: все ради того, чтобы познакомить меня с Ирис. Но теперь им нужно отдохнуть, Жарков должен хотя бы пару часов поспать, Эпштейн мечтает принять душ. «Встретимся уже вечером». На вечер я заказал столик в ресторане, который горячо рекомендует нам TripAdvisor. Лучшие кнедли и тафельшпиц[71] в городе. Ирис согласна, но при одном условии: место выбираю я, а платит она. Если нет, она не пойдет. «Просто у них с Виталиком так было заведено, — поясняет Жарков, — для них это был пунктик». Кажется, у них в семье вообще было много «пунктиков» и правил. Например, запрещалось произносить имя друга юности Гробмана (об этом меня предупредили заранее). Правила, которыми они постепенно отгораживались от мира, всегда способного обидеть.

Они познакомились в 1977‑м в пансионе для советских беженцев, который держала ее мать. Виталик приехал из Германии встречать своего двоюродного брата (брата? какого? фамилия мне ни о чем не говорит — стало быть, по материнской линии). Она увидела его, спускавшегося с лестницы, и поняла, что это — ее судьба. Он же, увидев ее, пригладил волосы. Несколько месяцев он водил ее по выставкам. Потом сделал предложение. Ее родители были против. Мать сказала: вернетесь в Кельн, все встанет на свои места. Мы не запрещаем вам общаться с нашей дочерью, но со свадьбой не торопитесь. Подождем годик-другой, а там посмотрим. Как выяснилось позже, у нее имелся уже на примете для дочери перспективный жених-адвокат. Виталик этого не знал, но и вернуться в Кельн без невесты не согласился. В тот вечер справляли день рождения какого-то друга семьи Ирис. Мать подняла тост за именинника. Когда все выпили, встал Виталик со словами: «А за нас с Ирис выпить никто не хочет?» Неловкая тишина. «Хорошо, — сказал он, — тогда мы уходим. Пойдем, Ирис». И увез ее в Кельн. В ответ мать Ирис наняла троих бандитов, чтобы те вернули ей дочь. (Бандитов? — «Да-да, — настаивает Ирис, — это были самые настоящие бандиты, как в фильмах!») Они приехали с вестью, что отец Ирис тяжело болен, и ей необходимо срочно вернуться. «В таком случае я тоже поеду», — вмешался Виталик. По пути из Кельна в Вену он пообщался с молодчиками и обо всем с ними договорился. Заодно выяснил, что болезнь отца Ирис — ложь. И вот они приезжают в Вену. Мать Ирис расплачивается с теми, кого наняла. А где же больной отец? Вот он, здоровехонек. «Ну и прекрасно, — говорит Виталик, — у вас все здоровы, значит нам пора». Они с Ирис снова встают и уходят, и те же самые бандиты увозят их обратно в Кельн.

С тех пор с родителями Ирис он ни разу не общался. Или они не общались с дочерью и ее проходимцем-мужем. Но наследства не лишили. Old money, на которые Виталик с Ирис просуществовали всю жизнь. Жили скромно, без излишеств. Кажется, за все тридцать пять лет ни разу не съездили в отпуск. Просто не мыслили в таких категориях. Но — вместе писали картины, жили душа в душу, хоть и на два города. Пока Виталик спит, Ирис подходит к холсту, что-то набрасывает. Потом он встанет среди ночи, что-то исправит или добавит. Иногда по ночам ей до сих пор кажется, что он — в соседней комнате, «правит каракули» на холсте. Еще он был ответственным за хозяйство. Те восемь месяцев в году, что он проводил с ней в Вене. Стирка, готовка, мытье посуды — все на Виталике. Так ему хотелось. Одно из домашних правил.

Все это она рассказывает за ужином. С интересом смотрит фотографии Сониных рисунков («у нее прекрасное чувство цвета»), расспрашивает. Я, в свою очередь, рассказываю ей про Стесиных: раввин Мендл Урьевич и его дети. Лева, Соня, Рива, Исаак и Женя. Она знала только родителей Виталика, Льва Марковича и Злату Борисовну. Была знакома с ними по телефону. «У Льва Марковича был гербарий, но не из листьев, а из корней. Он собирал корни растений и засушивал для коллекции. Они выглядели, как такие червячки. Виталик всегда говорил, что от папиных червячков и пошла вся его живопись».

По-русски она говорит блестяще. При этом за всю жизнь ни разу не побывала в России. «Я никогда не брала уроков, это просто Виталик меня научил». Сам Виталик с момента отъезда был в России всего один раз — в начале 2000‑х. Родителей давно уже не было в живых, Лев Маркович умер в 1988‑м, мать еще раньше. Он их так и не увидел. Но увиделся со старшей сестрой Ириной (она была старше его на десять лет). Увиделся и рассорился — раз и навсегда. Это тоже, кажется, лейтмотив. Ссорился со всеми: с отцом, с Ириной, с Гробманом, с Жарковым… со всеми, кроме Ирис. И матери, Златы Борисовны.

Что ж, может, в этом тоже есть что-то фамильное. Ведь у истории разрыва между Виталиком и его сестрой Ириной имеется зеркальная копия. Как Виталик, приехав к ней в Россию после долгой разлуки, поссорился с сестрой и больше уже никогда не общался, так и мой папа после двенадцатилетней разлуки приехал в Америку к своей сестре Инне — и поссорился с ней, кажется, навсегда. Если знать подробности, наверняка окажется, что между этими двумя разрывами, по сути, мало общего (ибо каждая несчастливая семья… и т. д.). Но от зеркального сходства сюжетов в самых общих чертах мне становится не по себе. Прадед Мендель до конца жизни не общался со старшим сыном Левой после того, как тот женился на Злате; Лева же перестал общаться с сыном Виталиком после того, как тот решил уехать. Виталик навсегда поссорился с сестрой Ириной, а мой папа — с матерью и сестрой Инной. Вот, стало быть, еще одна семейная традиция, источник моих страхов. Не хочу ни с кем ссориться, хочу, чтобы все были живы и рядом. Чтобы эта традиция осталась в прошлом. Пусть в этом смысле у нас будет реформизм.

Как получилось, что под конец жизни Виталик остался практически один, никому не известен? Как у Гандлевского: «Был шалопай, а стал бирюк». Был неуживчив, обидчив. Кроме того, он был диссидентом, что неизбежным образом привело к эмиграции. Папа рассказывал, что в семье, где Виталик всю жизнь считался черной овцой, вдруг заговорили о нем с уважением, только когда выяснилось, что он — первый из всех — уезжает в Израиль. Произошло, так бывает, эпизодическое и непроизвольное совпадение его личной «темы» с семейной: у него — диссидентство, желание уехать, а у них — еврейство, желание уехать именно в Израиль. В Израиль он и уехал, поскольку больше никуда было нельзя. А через пару лет перебрался в Европу.

Но хорошо ему, по-видимому, было именно в Москве, где он был неугодным и всегда — на волоске от посадки по статье за тунеядство. Среди художников-нонконформистов, в той легендарной тусовке шестидесятых, где он участвовал в домашних выставках и всех знал, дружил с Гробманом, Ворошиловым, Кабаковым, Булатовым, Холиным, Сапгиром, Кропивницким, Некрасовым, Рабиным; где он слыл душой компании. Там, где, бросив химфак, он ушел на вольные хлеба — работал в геологических экспедициях, руководил художественной самодеятельностью в дмитровском райклубе, был плакатчиком, реставратором икон в Загорске, писал стихи и пьесы, подвизался в Москонцерте статистом, дублером и помощником кукловода Софьи Мей. Где его путеводными звездами были Кандинский и Филонов, а главным врагом — левиафан советской власти. Там он был на своем месте, в центре всего. И не мог не уехать.

Каким он был в юности, до Ирис и Жаркова, до эмиграции? Надо бы расспросить Гробманов, ближайших его друзей, с которыми по прибытии в Израиль он вусмерть рассорился. Хочется расспросить, но боязно: что, если у них в доме имя Стесина запрещено произносить так же, как в доме Виталика запрещалось говорить о Гробмане? Судя по сообщению Вари, ничего подобного. Но я все равно робею. И снова книга пишет себя сама: в один прекрасный день мне приходит сообщение от жены Гробмана, главного редактора журнала «Зеркало» Ирины Врубель-Голубкиной. «Хотелось бы поговорить», — пишет Ирина. Мы начинаем общаться. Все-таки чудо трансатлантической видеосвязи сильней центробежной силы рассеяния. И вскоре я уже подумываю о том, чтобы навестить их в Израиле — не затем, чтобы больше узнать о Виталике, а просто так. Варя, обещавшая, что мы друг другу понравимся, была права. «Вот закончится война, приедешь к нам в Тель-Авив…» Закончится ли? Вспоминаю давнишнее приглашение Виталика навестить его в Кельне… Пусть на сей раз все сложится иначе, и я приеду, обязательно приеду…

Воспоминание Ирины о Виталике — еще один кусок пазла. Впрочем, нет, уже не просто пазл, а какой-то «Расёмон», детектив Акутагавы, где все рассказы участников противоречат друг другу. Теперь выясняется, что история об изъятии картин на таможне, по-видимому, была враньем. Эту историю я слышал и от Жаркова, и от Ирис: Гробман оставил Виталику свою коллекцию картин, и тот должен был привезти ее к ним в Израиль. Но на таможне все картины конфисковали, а самого Виталика арестовали и чуть было не посадили. В Израиле Виталик рассказывал о своих злоключениях urbi et orbi. Но мало-помалу картины из коллекции стали обнаруживаться вовсе не у таможенников, а у общих знакомых. Как выяснилось, Виталик их попросту распродал. «Вот когда мы с Мишей поняли, что в Израиль приехал не тот человек, которого мы знали и любили в Москве». Этакий гешефтмахер, делец от искусства. Некоторое время он жил у них в Тель-Авиве, ходил на выставки, давал интервью журналистам о жизни московского андеграунда. В каждом интервью обязательно расписывал свой «случай на таможне». Ирине, уже знавшей правду, всякий раз приходилось переводить эти враки на английский: Виталик, не знавший языков, использовал ее в качестве переводчика. Потом он уехал в Европу, и с тех пор они никогда больше не общались.

«Ты мне напомнил, и я стала переписку ворошить. У Миши же остались письма, которые Виталик ему из Москвы писал. Штук тридцать, наверно. Стала их читать и не могу остановиться. Там столько всего! Вот я попрошу Илью, это человек, который приходит нам помогать, попрошу его отсканировать и тебе пришлю. Это очень интересно…»

Письма длинные, бисерным почерком. С умеренным количеством ошибок («Вообщем», «как-будто» и т. д.), жаргона и мата. Я начинаю с конца: предотъездные письма — о походах в ОВИР и каких-то сделках, об отсутствии денег, о том, как знакомые отказываются помогать и «обсирают». Где-то в середине Виталик впроброс сообщает о том, что «кстати, недавно трахнул» какую-то общую приятельницу. В конце письма — заверения в любви и преданности семейству Гробманов, обещания скоро приехать и приписка «А до отъезда я со своими талантами еще многое успею». В другом месте: «О настроениях. Если будут деньги, настроения будут прекрасные». Другое, видимо, более раннее письмо — про московскую богему. Про Алейникова, который «допился до такой морды, что ничего ему не оставалось кроме как отпустить бороду и поселить у себя Аню Лимонову». Про Лимонова и его «очень интересный роман», который тот везде читает, беря по рублю со слушателей, «но воздуха ему все меньше». Про другого приятеля: «Его новая жена бросает ему в голову горячие утюги, совершенно охуевшая, истеричная советская личность, страдающая тяжелой ненавистью ко всему человечеству». Заносчиво-пренебрежительные суждения обо всем. «Познакомился с таким-то. Вроде не говно». Меня раздражает этот стиль, хоть я и понимаю, что это всего лишь механизм самозащиты, проявление плохо скрываемой неуверенности в себе. В конце письма — обращение к адресату: «Напиши мне, Мишенька… С одной стороны, это хорошо, что ты мне не пишешь, это значит, что ты основательно забрался в свою новую оболочку, но с другой стороны мог бы оторвать свою узкую жопу от важных проблем и написать мне о том, о сем, просто так, а не через таинственные каналы».

В этих письмах упоминаются и лианозовцы, и Булатов, и Кабаков, и Рабин, и Неизвестный. Пьянки, любовные романы, прочие сплетни. Собственно об искусстве — ни слова. Но — завороженность средой, живой интерес к ее участникам, желание стать ее частью (ведь он — извне) и точное схватывание ее напряжения и энергии, не через осмысление искусства и разговоров о нем, а через бытовуху, которую он на тот момент только и видел. Может, это — признак времени, мне человеку из другой эпохи, уже не очень понятный: оболочка становится содержанием, сам образ жизни андеграунда, противопоставляемый удушью советского быта, превращается в высказывание, в акцию протеста, и потому ставится во главу угла. Конечно, это не письма Цветаевой к Пастернаку. Скорее — Керуак или Генри Миллер. Эпатирующее бытописание как художественный прием. Ирина говорит: «Он был живой, способный мальчик, впитывал все, как губка…» Какой же все-таки длинный, непредсказуемый путь — не от шалопая и тусовщика до дельца-прохиндея (тут как раз все вполне предсказуемо), а от гешефтмахера из израильских воспоминаний Ирины до эксцентричного бессребренника, каким он предстает в рассказах Жаркова и Ирис. Или это не эволюция, а разные стороны одной и той же личности, непостижимым образом сосуществующие? Воистину «Расёмон».

В эмиграции он, как и многие, оказался не у дел, никому не нужен и неизвестен. На обочине. И с достоинством принял это. Окружил себя «своими», которых тщательно отбирал по не всегда очевидному принципу. Законсервировался, стал «писать в стол», что очень видно, в конце концов, по конечному результату, корпусу его работ, которые он писал по десять, двадцать, тридцать лет, уже только для себя, ни для кого больше. Они герметичны, недосягаемы. Понимаю, что там целый мир, но в него нет доступа. Это «осенний крик ястреба», и в нем нет никакой романтики. Впрочем, все могло бы быть гораздо хуже. В конце концов, он прожил «на всем готовом», комфортно, в прекрасном городе, имея возможность заниматься только творчеством, имея почитателей в лице Ирис. В этом его главная удача: он нашел Ирис. И теперь она продолжает его одиночество.

Он был старше ее на восемнадцать лет, и она, начиная со своих девятнадцати, боготворила его, растворялась в нем — это видно даже сейчас. Теперь она собирает по всему миру его картины для своей частной коллекции, которую никому не показывает, нигде не выставляет. Его искусство принадлежит ей, и только ей. Она посмертно оберегает его от недоброжелателей. А Эпштейн с Жарковым, кажется, оберегают ее (последняя воля Виталика). И она за всех всегда платит. Old money. Как она жила последние одиннадцать лет? Занималась собиранием его работ, ухаживала за могилой. Ее кромешное одиночество ощутимо в первые же минуты общения. Она живет одна в своем роскошном фамильном особняке в 19‑м районе и оберегает Виталика посмертно, не подпуская никого к себе и к нему, к его искусству. Детей у них никогда не было. Я хочу пригласить ее к нам в Нью-Йорк, но это нереально: она никогда не выезжает из Вены.

Разумеется, жизнеописание Виталика, как и другие жизнеописания в этой книге, не претендует на полную достоверность. Это — моя интерпретация, основанная на противоречивых свидетельствах очевидцев; возможно, она далека от реальности. Возможно, она — вообще мимо. Как и вопрос, которым задается биограф, незаметно начинающий идентифицировать себя с тем, чьи жизненные итоги он подбивает. Вопрос, от которого не отмахнуться: что, если все было заблуждением, ошибкой? Для Виталика — искусство, а для Ирис — любовь к Виталику? Пугающая мысль. Но теперь, когда жизнь человека прошла, эта мысль лишена веса. Нет никакого объективного критерия, который перевешивал бы прожитую жизнь «на чаше точных весов». Жизнь прошла и тем самым доказала свою правоту, возвела себя в разряд единственной возможной истины. Другой быть не может.

Напоследок Ирис подарила мне альбом репродукций Виталика — каталог его последней выставки «Vermessen von Raum und Zeit». Эта итоговая выставка-ретроспектива проходила в кельнском Museum Ludwig в 2010‑м, за два года до его смерти. В альбоме я увидел один из его ранних рисунков под названием «Родословная». Над плотным рядом шагаловских деревенских домиков возвышается огромное дерево. Крона дерева обозначена желтой дымкой. В этой дымке прорисовано двенадцать ветвей: отсылка к двенадцати коленам Израилевым. Каждая из ветвей заканчивается облачком-рожицей. Рожицы — карикатурно-кривые, набросанные с нарочитой небрежностью, и при этом невероятно выразительные — потешные, страдальческие; одна из них напоминает мунковский «Крик», другая — потекший циферблат Дали. Я подумал, что, если из моей книги когда-нибудь выйдет толк, мне бы хотелось, чтобы на обложке был именно этот замечательный рисунок Виталия Стесина. Лучшей обложки мне не найти.

После встречи в Вене мы с Ирис несколько раз созванивались. Она интересовалась Сониными успехами в живописи. Казалось, она рада общению. Но стоило мне однажды завести осторожный разговор о возможном использовании рисунка Виталика для книги, как Ирис моментально замкнулась. Ушла от ответа, забормотала, что ей сейчас не очень удобно говорить, лучше когда-нибудь потом, в другой раз. Перезвонила через неделю: если я готов сейчас говорить, то и она готова. Я сказал, что готов.

— Понимаете, Саша, у Виталика при жизни было много предложений, и он всегда отказывался. Так что я тоже должна отказываться. Если бы я согласилась, это было бы против его воли.

— Понимаю. То есть понимаю вашу позицию, но не совсем понимаю Виталика. Саша Жарков говорил, что он стал от всего отказываться после истории с галеристами Бар-Гера? Неужели эта история настолько его травмировала на всю жизнь?

— Нет-нет, Саша Жарков неправильно понимает. Бар-Гера тут ни при чем.

— А что тогда? Простите, что допытываюсь… Просто… ведь его картин нигде нет…

— Как нет? Они все у меня.

— Да, но… Не знаю, как лучше сказать… Просто мне очень хотелось бы, чтобы его искусство осталось. Чтобы оно не пропало бесследно.

— В том-то и дело, Саша. Ему самому этого не хотелось. Поверьте, я знаю, о чем говорю.

— Не хотелось? Но почему?

— Мне сложно объяснить. Он не видел в этом необходимости.

— То есть у него был японский подход к искусству?

— Что такое японский подход?

— Ну, европейцам свойственно думать, что лучшие произведения искусства бессмертны. А японцы, кажется, так не думают. Три «главных искусства Японии» — это икебана, чайная церемония и искусство составления благовоний. То есть то, что по определению недолговечно. Человек может посвятить всю жизнь тому, чтобы составить идеальную цветочную композицию. А когда он ее, наконец, составит, то полюбуется и выбросит в мусорное ведро. Такое искусство не только не тяготится своей мимолетностью, а, наоборот, дорожит ей. Насколько я понимаю, это тесно связано с буддийской философией. Нет ничего постоянного, сущностного.

— Да, я поняла. Интересно. Японский подход. Ну, что-то в этом роде. Будем считать, что Виталик был немножко японцем.

День долог, как для ребенка; гора спокойна, как бесконечное прошлое. Монастырский быт кажется неправдоподобной идиллией. Комнаты, выстланные татами; раздвижные сёдзи и перегородки, обклеенные рисовой бумагой, расписанные традиционными цветами и птицами; ужин, на который хочется смотреть, а не есть, потому что сервировка сама по себе — произведение искусства. Футон, дзабутон, юката. Почти как в рёкане[72]. Только вместо купания в горячих источниках и массажа здесь предлагают молитву и медитацию. А так — сплошной санаторий. Не совсем то, чего я ожидал. Одна приятельница, японская художница, живущая в Нью-Йорке, со смехом рассказывала, что западные хипстеры ездят в Японию специально для того, чтобы их побили палками в буддийском монастыре. Говорят, в нью-йоркских салонах БДСМ клиентура состоит преимущественно из уолл-стритовских трейдеров. Я не трейдер и не горю желанием быть битым, но в остальном вполне соответствую стереотипу «дзэн-туриста». Нормальный обыватель, чей поиск не выходит за пределы дозволенного и предусмотренного в часы досуга. Еврейский мальчик, ненадолго увлекшийся буддизмом. Много нас таких уходило в лес.

В шесть утра звонит колокол. Сначала несколько ленивых ударов, потом все чаще и настойчивей, как гонг в Пекинской опере, имитирующий учащение пульса во время батальных сцен. Но эта побудка не нужна: все давно проснулись. Монахи — по привычке (утренняя медитация начинается в три часа ночи), а я — из‑за непроходящего джетлага. Когда полтора часа назад я раздвинул сёдзи[73] и, стараясь никого не будить, вышел в коридор, в монастырской канцелярии уже горел свет. Двое послушников разбирали какие-то бумажки; третий, сидя в позе лотоса перед ноутбуком, впечатывал цифры в таблицу Microsoft Excel. Я вышел в сад, уселся на камень. Медитировать я не умею, зато в отключку ухожу на раз, могу часами пребывать в полной прострации. Может, это тоже такая медитация? «Нет, — смеется Нобу, — это антимедитация». Нобу — мой ровесник. Он принял постриг пятнадцать лет назад. Что я делал пятнадцать лет назад? То же, что и сейчас. Занимался антимедитацией.

— Как получилось, что ты стал монахом, Нобу?

— А благодаря иностранцам. Таким, как ты. Мне в школе всегда легко давался английский. Я даже думал, это станет моей профессией. Но в университет сразу поступать не хотелось. Искал какую-нибудь непыльную работу. В конце концов устроился в этот монастырь переводчиком. К нам сюда то и дело наезжают иностранцы, а английского никто не знает. Ну вот, я начал переводить речи настоятеля. Пока переводил, много всего выучил. И решил остаться. А настоятель, он отец моего школьного приятеля. Он меня с детства знал и поэтому согласился взять в ученики. Чтобы стать монахом, нужны связи.

— А если связей нет?

— Ну, не знаю. Можно попробовать устроиться в монастырь уборщиком. Полотером там, судомойкой. Начать с этого. Но вообще трудно. Мне даже кажется, что иностранца охотнее возьмут, чем японца. Хотя к иностранцу никто всерьез не относится. Его по-настоящему обучать не нужно, он здесь не за этим.

В ресторанчиках, где предлагают суши и сашими, принято выкладывать на прилавке пластмассовые муляжи всех позиций в меню. Игрушечные суши, маленькие памятники еде. Интересно, кто изготавливает эти муляжи? Они явно не конвейерного производства, а сделаны специально по заказу, возможно, даже вручную. Кто этим занимается? Какой-нибудь неудавшийся художник? Возможно, когда он был маленьким, стены его комнаты в родительской квартире украшали эстампы Моне или Модильяни. Он мечтал посвятить себя искусству и, разумеется, не помышлял о том, что его искусством будет лепка игрушечных суши для ресторанных витрин. Или все не так, как я думаю? Почему «неудавшийся художник»? Вероятно, мой дядя Виталик воспринял бы это иначе. Нет ничего трагического в анонимности, в бесследности. Трагедия — в другом. В закоснелости. Где-то я читал, что у японских писателей старой закваски было правило: каждые семь лет надо попытаться начать с нуля. Писать в совершенно непривычной для себя манере и печататься под новым, никому не известным псевдонимом. Когда я рассказал об этом Ксюше Климовской, она в ответ прислала отрывок из книги Андре Асимана. Асиман пишет об одном из своих родственников, что тот «никогда не удивлялся, узнав о возможном изгнании, так как изначально был уверен, что каждому еврею как минимум два раза в жизни суждено все потерять и начать с нуля». Японский подход. Он же — еврейский.

После ужина Нобу водил нас по огромному кладбищу, примыкающему к мавзолею храма Окуно-ин, где покоится в вечном самадхи Великий учитель. По этим святым местам, говорил Нобу, лучше всего бродить ночью. Тусклые фонари высвечивают древность, как бы выхватывают ее и только ее из сумрака, поглотившего все вокруг. Так, в детстве, пытаясь представить себе, как выглядел мир в старину, я щурил глаза, чтобы все цвета потускнели. Если погасишь свет, ближнее станет дальним. Но если свет зажечь, дальнее ближним не станет. Откуда это? Из танка Сайгё? Из хайку Басё? В общем, издалека. «Почудится вдруг: / То не туча вдали, а дым / От костра погребального… / И таким неожиданно близким / Ночное покажется небо…»[74]

Над головой — пирамидальные кроны криптомерий, жутковатый писк невидимых белок-летяг. Бесчисленные надгробия, каменные светильники, склепы в форме пагоды, увенчанные пятью камнями (пять элементов: земля, вода, огонь, ветер, пустота). В буддизме тело усопшего принято кремировать. После кремации подъязычную кость, которая символизирует мудру медитации, отделяют от других костей и хоронят на одном из буддийских кладбищ (остальные кости кладут в семейную могилу). Сыновний долг — позаботиться о подъязычной кости родителя.

«Учитель, а что говорит дзэн насчет самоубийства?» Есть такая байка, будто у эскимосов имеется больше тридцати слов для понятия «снег». Кажется, в японском языке существует столько же слов для различных видов ритуального самоубийства. Самоубийство вассала после смерти сюзерена в феодальной Японии называлось «дзюнси» («самоубийство верных»). Не путать с «синдзю» («самоубийство влюбленных»), о котором писал Шекспир кукольного театра Тикамацу Мондзаэмон. Самоубийство родителей с детьми — это «ояко-синдзю». Есть самоубийство по сговору («дзёси»), самоубийство по убеждению («канси»), самоубийство из‑за вины («инсэки-дзисацу»). Помнится, профессор Белкис, который вел у нас в университете обязательный курс под названием «Цивилизации мира», любил повторять общеизвестную сентенцию: «Европейская культура строится на чувстве вины, а азиатская — на чувстве стыда». Звучит убедительно, но, если вдуматься, ничего не понятно. Разве может быть чувство вины без стыда и наоборот? И можно ли говорить, что одна культура строится на чувстве вины, а другая — на стремлении смыть позор? Нет, не позор, а именно чувство вины. Оно не знает культурных границ — вспомнить хотя бы «Сердце» Нацумэ Сосэки, одно из лучших произведений японской литературы. Там как раз об этом.

Вина — это то, что передается от умершего живому, передается по наследству. Она всплывает в самые неожиданные моменты. Пару дней назад в Киото мы сидели в кафе, и я смотрел на пожилую пару за соседним столиком. Они сосредоточенно жевали темпуру с лапшой; время от времени женщина молча подкладывала мужу лакомый кусочек из своей тарелки. Я вспомнил, что моя бабушка Неля делала то же самое. Как они с дедушкой Исааком Львовичем молча ужинали вместе, и она глядела на него с какой-то трагической преданностью, и этот ее взгляд приводил меня в ярость…

Весной восемьдесят девятого года у дедушки заподозрили рак кишечника, что, как я уже говорил, подтолкнуло его к самоубийству; однако при вскрытии никакой опухоли не нашли. После его смерти бабушку преследовала мысль о том, что она, будучи врачом, не смогла уберечь дедушку. Она была педиатром, откуда же ей было знать о раке кишечника? Да и вряд ли он делился с ней своими опасениями. Но чувство вины неумолимей любого наставника с палкой; оно — в крови. Тридцать лет спустя бабушка все еще навещает меня во сне. Раньше эти сны всегда разворачивались одинаково. Я просил ее не уходить, плакал, что больше не буду. Но в последнее время все изменилось: в «бабушкиных снах» я внезапно перестал быть ребенком. Теперь я вижу себя в них тем, кто я есть сейчас. Сорокапятилетним. Бабушка тоже видит меня таким, и наши разговоры как-то разнообразней. Иногда бывает даже смешно. «Знаешь, — делюсь я последними впечатлениями, — ведь это только у евреев самоубийство — грех, а у японцев оно в порядке вещей». «Ну что ж, — говорит она, — значит, мы с твоим дедушкой — японцы».

Все, что я вижу, — коан, растиражированный теми, кто был здесь до меня. И где косолапый черт Касиваги[75], чтобы вложить новый смысл в затертую головоломку про котенка, зарезанного монахом, или про природу Будды у собаки?[76] Я уже читал комментарии и аннотации, стало быть, ни на какое сатори надеяться не приходится. Единственное озарение — это собственно огонь. Его разжигают прямо в храме, вернее в пристройке к храму, под аккомпанемент барабанов и колокольчиков. Вчера вечером каждому из новоприбывших выдали по фломастеру и дощечке, на которой надо было записать свои сокровенные желания. Затем дощечки требовалось сдать в канцелярию. Дежурный монах достает их из холщового мешка, и они идут на растопку. Утренний ритуал сожжения. Теперь мое дело — наблюдать, как огонь пожирает все, что я там понаписал. От того, что мои желания горят вместе со всеми остальными, как-то легче. Хотя просовывать записку в расщелину между камнями Стены плача все же было приятнее. Но тут другое. Горение слов. В этом есть что-то важное: урок бумагомарателю. Ведь булгаковская максима ложна не потому, что «горят, еще как горят!», а потому, что сама рукопись — это огонь. Записывая в столбик или в строчку, ты не фиксируешь впечатление, а, наоборот, испепеляешь его. То же и с воспоминаниями. Образы прошлого — это спички. Ты носишь с собой коробок, стараясь как можно бережнее расходовать запас. Каждый прожитый момент вспоминается (воспламеняется) только один раз. Весь фокус в том, чтобы разжечь костер с одной спички. Если получится, дальше надо будет только подбрасывать в него слова, пока не потухнет — от недостатка или от избытка слов. Чем дольше горение, тем полнее очищение. Наконец монах наступает на дотлевающие угольки, раздается последний удар барабана. Всё.

Дедушки Исаака Львовича не стало 25 апреля 1989 года. Весь май бабушка Неля прожила у нас. А в конце июня родители отправили нас с бабушкой на месяц в подмосковный пансионат «Березка». Мне было велено не огорчать бабушку и по возможности присматривать за ней; ей — за мной. Мама верно рассчитала, что такой двойной инструктаж пойдет на пользу нам обоим. Я помнил мамины слова «ты же понимаешь, как ей сейчас нелегко», а бабушка — дедушкино последнее наставление «берегите Аленьку»; и мы оба старались как могли. В «Березке» познакомились с грозной и грузной женщиной по имени Сура Яковлевна — она тоже отдыхала с внуком, моим ровесником. Бабушкино внимание привлекла странная привычка этой Суры разгуливать по всему пансионату в домашних тапочках. И бабушка, которая всю жизнь тяжело сходилась с людьми, с неожиданной непринужденностью пошла на контакт. «Как же это вы так прямо в тапочках гуляете? — засмеялась она. — Я и не знала, что так можно!» «Конечно, можно, — подтвердила Сура. — Мы всегда так ходим. Если так удобнее, значит можно». Бабушке этот ответ, очевидно, понравился. Весь остаток месяца мы гуляли вместе. Я же ничего не понял в этом «мы всегда так ходим». Кто такие «мы»? И что за странное имя «Сура»? У моего друга Сани Клемина дома был русский перевод Корана — дореволюционное издание, одна из бесчисленных диковинок в букинистической коллекции его отца. Я запомнил, что главы там называются «сурами» и что Аллах говорит о себе «мы». Санин отец, по-видимому, не подозревавший, что «мы» указывает на посредничество ангелов, объяснил нам, что это просто такое свойство арабского языка, вместо «я» говорят «мы». Восток — дело тонкое. И теперь меня озарила догадка: что, если эта Сура — арабка, мусульманка? Я спросил у бабушки, и она снова засмеялась — так же как в первый день знакомства с Сурой, когда увидела ее в тапочках.

— Какая же она арабка? Обычная еврейка, как мы с тобой.

— А почему у нее такое странное имя «Сура»?

— Ну, есть такое имя, — только и ответила бабушка. Почему-то она умолчала, что ее мать, мою прабабушку, тоже звали Сурой.

Еще помню в этом санатории некоего Леню, употреблявшего подчинительный союз «то, что» вместо «что» и вычурно-безграмотное «нежели, чем». Кроме этих речевых особенностей, запомнилась странная и отвратительная привычка: Леня лизал поочередно обе ладони, а потом потирал руки. Вот, что само собой отпечатывается в памяти: всякая ерунда.

Потом было лето девяностого года — последнее, предотъездное. Я жил у бабушки в Марьине. Каждое утро мы созванивались с моей детской любовью Юлькой и договаривались о встрече в центре. Я ехал от «Текстильщиков», она — со стороны «Октябрьского поля», мы встречались на «Кузнецком мосту» или на «Площади Ногина». Шли бродить по улице Горького, топтались в бесконечной очереди в кафе-мороженое «Пингвин». На каждом углу продавались сфотокопированные самоучители ушу, пиратские кассеты, кроссовки, значки с изображением Цоя. Мы балдели от этих толкучек. Покупали «Группу крови» и «Звезду по имени солнце». Мечтали попасть на концерт группы «Кино» в Лужниках 23 июня 1990 года. Но 22 июня мы уехали в Америку. Бабушка осталась в Марьине, ей не дали разрешения на выезд. Теперь во всей Москве, да что там, во всем СССР у нее не было никого. Мы говорили с ней по телефону раз в месяц — ужасная связь по пять долларов за минуту. В этих трансатлантических разговорах она казалась (видимо, изо всех сил старалась казаться) вовлеченной в кипящую московскую жизнь. Не на отшибе, в своей однокомнатной квартире в Марьине, а, наоборот, — в гуще событий, в курсе всех новостей. Заезжал Витя Тумаркин. Говорила с Сашей Белоголовским. Побывала на выставке Рериха. «Дайте трубку Алику на секунду! Алло, Аленька? Ты слышал новость? Погиб Виктор Цой. Авария. Отдыхал в Юрмале, ехал на рыбалку, врезался в автобус. Говорят, перед смертью он записывал новую пластинку».

Она приехала к нам в мае девяносто второго. За те два года, что мы не виделись, она практически не изменилась. Только прическа была теперь не такой пышной, как я ее помнил, а какой-то приплюснутой. Оглядела наш общежитский быт: «Ну что ж, будем обживаться. Когда мы с Исааком жили в коммуналке с Люсей и Ваней Тороповыми, там были еще более спартанские условия».

В начале сентября мы с родителями уехали на несколько дней в Монреаль — первый американский отпуск. Бабушка, у которой еще не было грин-карты, позволявшей ей выезжать за границу, осталась дома. Когда мы вернулись, разразился скандал — уже не помню из‑за чего. Вероятно, как все семейные ссоры, он начался с какой-нибудь мелочи и непостижимым для самих участников образом перерос в бурю. Все ругались со всеми. Помню бабушкино «ничего, скоро от меня избавитесь» и мое «если тебе так не нравится с нами тут жить, зачем было приезжать?». Помню, никогда не забуду. Моя грубость была последним, что она услышала в этой жизни. Тринадцатилетний сопляк, я ни о чем не подозревал. Это уже потом мы узнали, что за пару недель до приезда в Америку бабушка перестала принимать антидепрессанты. Решила, что они ей больше не понадобятся.

Я не извинился. Вместо извинения, заглянув к ней в комнату перед сном, буркнул примирительное «Спокойной ночи». Она ответила: «Спасибо».

Воскресным утром за окном голосит неотложка, и через пять минут отряд санитаров в синих джемперах, с носилками наперевес, штурмует квартиру, возвещая о своем прибытии воинственным «CLEAR!»[77]. WHAT IS HER NAME? WHAT IS THE PATIENT’S NAME?[78] «Хёр нэйм?» — переспрашивает мама. HER NAME, HER NAME! DOES ANYONE HERE SPEAK ENGLISH?[79] Они хотят знать, как ее зовут. Хёр нэйм из Неся…

Несья, Несья! Мускулистый парень с ирландским трилистником на запястье выволакивает пациентку на середину комнаты, разрезает ночнушку, наклеивает присоски для ЭКГ. Его напарница поднимает с пола пустой пузырек из-под снотворного. DID SHE TAKE THIS? NESYA! WHY DID YOU TAKE IT, NESYA?[80] Отзываясь на имя, искаженное иностранным произношением и обезличенное смертью, бабушка Неля коротко всхлипывает, но возвращается в сон, как будто решив, что обращались не к ней.

Странно. На английском медицинском жаргоне смерть констатируется фразой «patient expired». Я, как и все врачи, регулярно пользуюсь этим стандартным оборотом, но до сих пор не задумывался над его значением. Глагол «to expire» означает «истечь». Стало быть, дословный перевод: «Пациент истек». Как истекает срок годности. Но есть и второе значение: «to expire» — «выдыхать». Последний выдох вслед за коротким всхлипом. Вот что помню, как если бы это было вчера. «It seems your grandmother has expired. I am truly sorry for your loss…»[81]

В одном из писем дяди Вити Тумаркина от 2006 года есть важный отрывок про бабушку Нелю. С тех пор я неоднократно его перечитывал:

Ночной убер из Нью-Йорка обратно на Лонг-Айленд. Пятничный вечер, почти час ночи. Угасающее веселье вокруг баров в Театральном квартале и Адской кухне[82]. В те далекие времена, когда я гулял здесь каждые выходные, в час ночи все только начиналось и кипело до четырех часов утра. Теперь — не то. Кажется, город, так тяжело переболевший ковидом в 2020‑м, резко состарился, стал быстрее уставать, превратился в домоседа. Или это мое собственное старение так влияет на восприятие окружающей действительности? Когда я впервые попал в Нью-Йорк и стал обитателем Верхнего Ист-Сайда, мне было двадцать. Как писал Гандлевский, «четверть века, четверть века зряшным подвигам моим!». Несколько месяцев назад ушла Марина Трошина, прекрасная хозяйка любимого «Дяди Вани», и до меня вдруг дошло, что огромная часть моих лучших нью-йоркских воспоминаний связана с людьми и местами, которых больше нет. С Мариной и ее «Дядей», с Ромой Капланом и его «Самоваром». И с Цветковым, который был завсегдатаем обоих заведений. Теперь на месте «Дяди Вани», под тем же красным навесом, открылся татуировочный салон. И Цветков никогда больше не скажет: «Ну что, Михалыч, к Роме пойдем или к Дяде?» Вот и все.

Уход Цветкова, учителя и друга, одного из самых важных людей в моей жизни, — рана, которая вот уже почти два года не заживает и вряд ли заживет. Недавно мне приснилось, что я попал в какой-то немецкий город, спустился в метро, а там одна из станций названа в его честь. Правда, имя — в какой-то странной транскрипции, Alechei Zvetkopf, что ли. Но сомнений быть не может — да, в честь него. Спрашиваю у местных, давно ли станция носит это название. Они удивляются: сами впервые видят, должно быть, только что переименовали. Тут я, не просыпаясь, начинаю подозревать, что мне это снится. И немедленно сообщаю какому-то попутчику: конечно, было бы куда лучше, если б переименовали при его жизни и наяву, но даже посмертно и во сне — все-таки лучше, чем ничего.

«А у меня вчера день рождения был», — начинает разговор водитель убера. В приложении высветилось имя: Джоэл. Плотный пожилой мужчина. Редкие седые волосы. С заднего сидения мне видны часть профиля и макушка. На лысой макушке — большая блестящая шишка, как у Карла Ивановича Шустерлинга (памятная картинка из любимого в детстве сборника стихов и прозы Хармса). Не могу оторвать взгляд от этой шишки. Липома, что ли? «Пятьдесят семь лет мне исполнилось». «Поздравляю. Отличный возраст». Он, поддерживая бессодержательный разговор, отвечает банальностью на банальность: «Моложе не становимся». Я соглашаюсь. По правилам смолл-тока за этим вводным обменом репликами должен последовать вопрос к пассажиру, что-нибудь вроде «А вы как? Хорошо провели вечер?». Либо, если длить этот смолл-ток никому не охота, после моего вздоха «что правда, то правда» в ответ на его наблюдение о неизменном направлении вектора времени мы имеем полное право погрузиться в обоюдно комфортное молчание. Но Джоэл молчать не готов. Вместо традиционного вопроса о том, как я провел вечер, он сообщает неожиданное: в прошлом месяце штат Нью-Йорк оштрафовал его за то, что он слишком часто пользовался электронной системой оплаты дорожного сбора на платной трассе. Я ничего не понимаю. За что штраф? Ведь эта система вроде бы для того и существует, чтобы ей пользовались, и чем чаще, тем лучше. Штат Нью-Йорк должен только радоваться, что Джоэл так много ездит по этой платной дороге, пополняя таким образом государственную казну. Разве не так? Джоэл качает шишкастой головой: нет, не так. Ведь дорожный сбор оплачивает не водитель убера, а пассажир. Эта пошлина автоматически добавляется к стоимости проезда. «Ну и что? — недоумеваю я. — Пассажир-то знает, на что подписывается. И какая штату разница, из чьего кармана идет оплата? Результат один и тот же: машины ездят по дороге, денежки капают, значит система работает». «Нет-нет, — уверяет Джоэл, — там все как-то хитрее». Он и сам толком не понимает, в чем его прегрешение. Знает только, что влепили штраф, двести десять долларов. Он даже письмо написал в министерство дорожного хозяйства и транспорта. Объяснил, что он — водитель убера; что его жена уже восемь лет болеет и не может работать. Ноль внимания. Плати, и все тут. Чтобы покрыть этот расход, ему пришлось работать в воскресенье. Все прошлые выходные катался, заработал триста баксов. Это немало вообще-то. И штраф покрыл, и еще девяносто долларов сверху осталось. Иногда бывает со смены вообще пустой возвращаешься. Триста баксов — это совсем не мало. Он, между прочим, и сам живет на Лонг-Айленде. В Линбруке. Мы будем проезжать совсем рядом с его домом. Он жене позвонит, можно? Скажет, что мы рядом проезжаем. Она обрадуется, наверно. Я напоминаю, что сейчас — почти час ночи. Может быть, его жена уже спит? «Нет-нет, — уверяет Джоэл, — она не спит». Она у него болеет. Сильный диабет. Четыре раза в день инсулин колет. Вот сейчас мы будем проезжать совсем недалеко от их дома. Он звонит жене по громкой связи. Интересно, как она выглядит? Голос — скрипучий, усталый, но действительно не сонный. Джоэл говорит: «Я сейчас на Лонг-Айленде. Проезжаю недалеко от нашего дома. Потом расскажу. Не могу сейчас говорить, везу клиента». На этом разговор с женой заканчивается, а со мной — продолжается. «Прошу прощения, просто хотел проверить, что у нее все в порядке. Она не очень хорошо себя чувствует. Болеет. Мы совсем недалеко от моего дома сейчас проезжали. Я раньше после смены домой по уберовскому навигатору ездил. Но потом убер запретил нам так делать». Я снова не понимаю. Неужели убер не разрешает своим водителям пользоваться навигатором компании, когда они возвращаются домой после смены? Что им, жалко, что ли? «Нет-нет, — говорит Джоэл, — это запрещено». Раньше разрешали, а теперь нет. Он и сам толком не знает почему. Ну, просто строгие они очень. Но сегодня он всем доволен, ни на что не жалуется. Вчера был день рождения, пятьдесят семь стукнуло, а сейчас вот он меня подхватил — длинная поездка, удачная смена.

— Да, — спохватывается, — а вы-то как, хорошо провели вечер? На концерте были?

— Нет, в ресторане. По случаю дня рождения, кстати.

— В ресторане? В каком?

— В грузинском. Там очень вкусные пироги с сыром.

Грузинский ресторан называется «Чизбоут» («кораблик из сыра» — так американцы называют аджарули). Теперь, когда нет больше ни Ромы, ни «Дяди», все ходят туда. Сегодня мы справляли там юбилей Марины Темкиной. Я сидел рядом с Виталием Комаром и весь вечер расспрашивал его про другого Виталия — моего дядю. Комар помнит Виталия Стесина по Москве конца шестидесятых — начала семидесятых. Знал его тогда, но не очень близко.

С Темкиной я познакомился почти тридцать лет назад. Бродский, с которым я эпизодически общался незадолго до его смерти, поручил ей взять надо мною шефство. Молодым нужна среда, окружение. Если уж я зачем-то сочиняю стихи по-русски, надо знакомиться с людьми, чтобы это куда-то пошло. В Нью-Йорке у И. А. есть давняя приятельница, поэт из Питера. Я приехал на дачу, которую они с мужем, скульптором Мишелем Жераром, снимали, кажется, где-то в Массачусетсе. Провел там несколько дней. Показывал ей свои юношеские опусы, переводил стихи из ее книги «Каланча» на английский. А в девяносто восьмом, приехав на лето в Нью-Йорк, первым делом отправился к ним с Мишелем на Тридцать четвертую улицу. «У вас там не опасно одному идти от метро?» «Не волнуйтесь, Алик, у нас все живут дружно, и никто никого не убивает». В то время она называла меня Аликом — так же как в детстве называли родители и их друзья. Уже потом перешла на «ты» и на «Сашу». Когда мы познакомились, мне было шестнадцать, а Марине — примерно столько же, сколько мне сейчас. И вот мы отмечаем ее день рождения в «Сырном кораблике», и я, как четверть века назад, сижу за столом «со взрослыми»: Бахыт, Комар, Марина… И как могло случиться, что мне — сорок пять, Марине — семьдесят пять, а Комару — почти восемьдесят?[83]

— В грузинском? — удивленно переспрашивает Джоэл. — Это почти как украинский, да? У меня бабушка из Украины. Она в Америку во время войны бежала. Через Голландию. На лайнере SS Amsterdam. Вот ведь как история повторяется… А я почему-то думал, что вы были на концерте. На Билли Джоэле, может быть… Вы знаете, он в Мэдисон-сквер-гардене каждый месяц выступает. Давно мечтаю сходить. Мне это, конечно, не по карману. Но, может, надо было на день рождения себе подарить билет. Жалко, вовремя не сообразил. Теперь уже только через год…

Почему, когда он произносит эти слова, странный пожилой человек с больной женой, детскими суждениями и безрадостной жизнью, у меня сжимается горло? Если бы это происходило двадцать пять лет назад, я бы, наверное, подумал о том, насколько этот разговор в такси отражает дух города Нью-Йорка. Вроде тех красочных диалогов в фильме Джармуша «Ночь на Земле». Но увлечение творчеством Джармуша — тоже из какой-то прошлой жизни, сейчас я ни о чем таком не думаю. Просто жалко, всех жалко.

На концертах Билли Джоэла я никогда не бывал и вряд ли когда-нибудь буду. Зато не так давно побывал на концерте Гребенщикова[84]: одно из сильнейших впечатлений последнего времени. Подумать только, в последний раз я был на его концерте в 1998‑м — ровно четверть века назад! В юности у меня, как и у всех (или почти у всех), был период увлечения «Аквариумом». В далекую доинтернетную эпоху я собирал альбомы, студийные и концертные, коллекционировал раритетные записи, обменивался аудиокассетами с ребятами из Йеля, у которых был целый клуб «аквариумофилов». Но со временем мое увлечение, как положено, сошло на нет. С начала 2000‑х я и вовсе перестал следить за творчеством БГ. И если бы еще два или три года назад кто-то сказал мне, что я снова пойду на его концерт (да что там пойду, буду ждать этого концерта как большого праздника), я бы ни за что не поверил. Но вот мир изменился до неузнаваемости, и странным образом семидесятилетний Гребенщиков снова в поле внимания, актуален и интересен, собирает полные залы по всем городам мира, куда разметало нынешних эмигрантов-релокантов. Кто-то из друзей слушал его в Гааге, кто-то — в Париже, кто-то — в Тбилиси. Странно, что он — снова некая точка отсчета и нить, связывающая людей, рассеянных по всему свету. Как странно и то, что и сам он теперь — эмигрант, не рассчитывающий когда-либо вернуться. По обычной логике вещей, сравнивая два концерта с разрывом в двадцать пять лет, надо было бы посетовать на неизбежность старения: мол, мэтр, дай ему долгих лет, конечно, уже совсем не тот, что был когда-то… Но обычная логика уже давно ни к чему неприменима. И впечатление мое ровно противоположно тому, что ожидалось: недавний концерт понравился мне в разы больше того, что я видел в 1998‑м. Тогда, а не сейчас, было ощущение увядания. А сейчас — неожиданный творческий взлет на старости лет, почти по-бунински. Старые песни в новых мощных аранжировках, и те, что написаны совсем недавно, попадающие в нерв: «Колдуй, баба, колдуй, дед. / В чистом небе грязный след. / Как-то завелась эта гниль и мразь — / Никакого завтра больше нет… / Но пока дышу, я все-таки прошу, / чтобы к нам вернулся ясный свет». Невероятный ирландский флейтист Брайан Финнеган, виртуозный клавишник Константин Туманов, неизменный Титов и сам БГ, пузатый и седобородый, в темных очках, широкополой хасидской шляпе, лапсердаке и разноцветных колготках… И на этом концерте — вся наша нью-йоркская тусовка, люди, не видевшие друг друга годами, какое-то удивительное воссоединение, все обнимаются, бросаются друг другу на шею… Воссоединение, катарсис.

После определенного возраста человек все меньше запоминает и все больше вспоминает. Кажется, естественная перемена в соотношении между запоминанием и воспоминанием и есть то, что определяет переход из молодости в средний возраст. Я заметил это уже довольно давно и, сопротивляясь, изо всех сил стараюсь запоминать. Учу румынский, даже пытаюсь читать на нем книги: Норман Маня, Михаил Себастьян. То, о чем они пишут, имеет прямое отношение к детству и юности моих дедушки с бабушкой. У Себастьяна описывается начало фашизма в Румынии, эпоха, предшествовавшая приходу Антонеску. У Нормана Маня — ужасы концлагерного детства, те же лагеря Транснистрии, в которые попала моя родня. «Страх и голод, унижение, слепая, звериная торопливость, беспощадное одиночество — все осталось. Таким осталось детство… Если я впоследствии что и утратил, так это именно жестокость безразличия. Только много позже, с трудом, много, много позже я стал тем, что называется существо чувствующее». Я пытаюсь читать это по-румынски, как можно реже сверяясь с переводом. Восхищаюсь, думаю, что это великая литература. Впрочем, когда читаешь книгу на иностранном языке, который ты активно изучаешь, бывает трудно определить, чьим успехам ты радуешься, авторским или своим собственным; чем восхищаешься, качеством письма или своей способностью понимать, что написано. Так или иначе, эти книги производят на меня огромное впечатление.

И все же мне, сорокапятилетнему, больше по душе работа воспоминания, чем запоминания. Чтобы история семьи ожила, нужно как следует напрячь память. Причем не только личную память, но и память генетическую, историческую, пренатальную… И все это, как ни странно, — формы воспоминаний. Память плюс. Путешествие имени: Штессен — Стесин — Stessin; Бетеш — Битес — Витис (а теперь в Америке англоязычная мама представляется как «Вайтис», соблюдая правило открытого слога). История рода, от Авраама (Битеса) до Исаака (Витиса). Или наоборот, от Исаака к Аврааму: ведь память всегда движется в обратном направлении. Семейная сага, начинающаяся с конца, с последнего из Витисов (хотя, если быть точным, «последний из Витисов» — не я, а моя мама). Странно осознавать, что отдаленные имена, забытые век или пять веков назад, а сейчас невероятным образом воскрешенные, все эти Цви Мовши и Айзики Гирши, — мои предки. Кем они были и как в их неведомых судьбах и характерах отражаюсь я? «Кажется, в этом я в деда», думаю я в минуты самолюбования, приписывая себе качества, которых у меня нет. Но от деда остался целый портрет, в который можно всматриваться, как в зеркало. А от тех, кто был раньше, остались только осколки, и, как ни складывай пазл, в зеркало этих осколков не склеить. Но они были и вдохнули в тебя твою будущую жизнь — через века. Недаром у некоторых народов считается, что верховное божество — это коллективный дух предков. Из своего непредставимого далека они наделяли тебя своими качествами, а теперь ты, воскрешая, наделяешь их своими. Поэтому твое нынешнее «воспоминание» сродни тому, как, согласно иудаизму, любой еврей не учит, а именно вспоминает Тору, которую знал наизусть, пока был в утробе, а при рождении забыл. Так и у Платона душа время от времени вспоминает то, что знала, пока пребывала в царстве идей.

Увы, все, что ты в силах восстановить, — это мысленные фотоснимки давно ушедших родных. Очищенные от всего неприглядного и неопрятного они застыли на этих фото — неподвижные образы. Вспоминается реплика одного из персонажей спектакля Дмитрия Крымова «Все тут» (воспроизвожу по памяти): «…их всех давно уже нет, и некому сказать оттуда „вот какими мы были“». Но если воображению удается хотя бы отдаленно представить жизнь в румынском местечке Бричева («наш городок»), значит все не зря. И я учу румынский, чтобы услышать их разговоры; чтобы дедушка с бабушкой снова пришли ко мне во сне. В конце моего сна бабушка скажет дедушке: «Hai să mergem, e timpul pentru noi»[85], надеясь, как в детстве, что я не пойму. И я открою рот, чтобы сказать: «Nu pleca, mai sta puțin»[86]. Но не смогу выдавить из себя ни звука, как это часто бывает во сне — силишься что-то сказать, крикнуть вдогонку, но голосовые связки отказывают, и ты только беззвучно разеваешь рот. Этот «рыбий сон» снится мне довольно часто.

Как получилось, что никто ни с кем не общается? Обиды? С годами они копятся, как шлаки в организме. Или, может быть, дело не в обидах, а в расстояниях. Просто все физически слишком далеки друг от друга. В одной из предыдущих глав я размышлял о том, как меняется ощущение времени и пространства в эпоху интернетной вседоступности. Но наше рассеяние произошло задолго до интернета, и никакой волоконно-оптический кабель не заменит однажды порвавшуюся нить человеческих отношений.

Как бы ни менялась структура нашего мира, какие-то базовые вещи остаются неизменными — с детства. В том числе, кажется, и восприятие расстояний. Мое детство было раздробленным, русско-американским. Раздробленной оказалась и система мер: думать про человеческий рост мне по-прежнему проще в метрах и сантиметрах; температура по Цельсию до сих пор понятней, чем по Фаренгейту; время суток все еще укладывается в непривычный для американцев 24-часовой формат. А вот скорость, которую набирает машина, или расстояние от города А до города Б мой мозг исчисляет уже исключительно в милях. Малые размеры — из детства, это — первый крупный план. А большие расстояния — уже из взрослой жизни. Возможно, все дело — в этом разрыве, в трудности перехода от малого к большому, от ближнего к дальнему, из одной системы измерения в другую.

Дело, безусловно, в расстояниях, в радиусе ареала рассеяния, в невозможности возвращения. В страхе одиночества и других страхах, к которым привыкаешь с детства. Все это сформировало меня, начиная с одиннадцатилетнего возраста. А для моих родителей, сформировавшихся там, где у них был огромный круг друзей и родных, и уехавших от всего этого не в одиннадцать, а в сорок лет, переход в другую систему мер стал несрастающимся переломом.

Эти стихи — из «Сборника пьес для жизни соло», Цветков написал их в середине семидесятых, в первые годы эмиграции. Как и другие хрестоматийные стихи, которые любит цитировать Бахыт:

В 2022‑м все повторяется. Я встречаю в Нью-Йорке московских друзей, ставших частью пятой волны. Вспоминаю наш приезд — тридцать с лишним лет назад. Замечаю, как и тогда, что в застольных разговорах сама собой наметилась табуированная тема: прежняя московская жизнь. Никому не хочется вспоминать, слишком больно. Лучше, как моя мама, перейти на английский, попытаться начать с нуля. Не то чтобы ей это удалось. А кому удалось? Невозможно начать с нуля. Как и вернуться в прежнюю жизнь невозможно — ни тем, кто уехал, ни тем, кто остался. И те и другие — часть нового рассеяния. И даже те, чье рассеяние началось тридцать или сорок лет назад, заново переживают этот опыт атомизации. У зрения отторгнуты права. Остаются воспоминания, крупный план детства.

Когда я был маленьким, мы с родителями играли в зверей. В этой игре игрушечные животные — обезьянка, волчонок, тигренок, коала и другие — оживали, чтобы стать нашими воображаемыми питомцами. Кажется, все началось с моей плюшевой обезьяны Чичи. В пять лет я с важным видом сообщал родительским друзьям: «Хотя Чича у меня игрушечная, я ее так хорошо воспитал, что она почти настоящая». Единственному ребенку положено обзаводиться воображаемыми друзьями, а родителям — относиться со снисхождением к его фантазиям. Но мои родители не просто проявили снисхождение, они поддержали игру. Постепенно наш мысленный зоопарк обрастал все новыми персонажами, причем наличие плюшевых прототипов со временем стало необязательным. Мы говорили их голосами, разыгрывали сценки. Это стало нашей семейной причудой, нашей игрой, которую никому кроме нас не понять. Мы играли в нее и в Америке, когда я был уже подростком. Там, где у нас не было никого, звери были залогом нашей близости и нашим средством от одиночества. Они были с нами, пока я не поступил в университет и не уехал из дома. За минувшие тридцать лет я напрочь забыл об этой игре; помнил только о своем смешном заявлении из детства — о том, как игрушечная обезьяна благодаря хорошему воспитанию стала почти настоящей. И вот совсем недавно во время нашего ежевечернего телефонного разговора я сказал «одну минуту», отлучился на кухню снять что-то с плиты, а когда вернулся в комнату, услышал из трубки давно забытые голоса воображаемых зверей. «Что же мы скажем родителям?» — спрашивал волчонок у обезьянки, и та отвечала ему своим тоненьким голоском. В нашей игре звери были моими братьями и сестрами, а мама с папой — их родителями. Неужели они продолжали играть в «зоопарк» все эти годы? Или игра возродилась недавно, когда в ней снова появилась потребность? Так же как в детстве мне, единственному ребенку, нужны были воображаемые siblings, маме с папой сейчас нужны воображаемые дети — те, что все еще маленькие и рядом. Я закашлялся, громко зашуршал какими-то вещами, давая понять, что вернулся в комнату и все слышу. Зоопарк моментально исчез, родители заговорили своими обычными голосами, и мы торопливо пожелали друг другу спокойной ночи.

Снова вспоминаю, как в 1986 году болела мама и как я по восемнадцать минут неподвижно сидел перед будильником, чтобы она выздоровела. Точных рифм в жизни, кажется, не бывает, но бывает, что и неточные раскрывают неожиданный смысл, меняющий все твое восприятие происходящего. Теперь заболел папа, и где тот волшебный будильник из детства? Я снова готов сидеть неподвижно — и восемнадцать минут, и восемнадцать часов, только бы ему стало лучше.

Реальность последних двух лет — это война, в которую до сих пор невозможно поверить. Время тотального разрушения и рассеяния. И на этом фоне — наша частная война, борьба «консилиума» с редкой разновидностью рассеянного склероза. И все это время я пишу книгу о своей семье. Но только сейчас понял, что мое письмо — ритуал вроде неподвижного сидения перед будильником в детстве (если сдюжу, все будет хорошо) или вроде той медной чеканки «Жар-птица», которая до сих пор висит в гостиной у моих родителей как бесценная семейная реликвия. Много лет назад моя бабушка лечила тяжело больного мальчика, и пока он лежал у нее в палате интенсивной терапии, его отец денно и нощно работал над этой чеканкой — подарком врачу. Она была залогом выздоровления сына. Пусть же то, что я пишу, станет такой чеканкой. Чтобы выздоровел папа, чтобы закончилась война. Чтобы рассеянный свет собрался в прицельный луч, выхватывающий из темноты забвения самое тяжелое и самое дорогое.