Адмиралу Алексееву не спалось – да разве сон может быть, если несколько часов тому назад половина русских броненосцев могла отправиться на дно? Да, контр-адмирал Матусевич допустил ошибку, поддался соблазну легкой победы над китайской рухлядью, над которой девять лет тому назад были подняты флаги Страны восходящего солнца.

– Не стоили они того, никак не стоили! Неприемлем риск в такой ситуации, когда три… уже четыре броненосца на ремонте!

Евгений Иванович еще раз перечитал тонкие полоски телеграммы, наклеенные на картонку, – депеша была отправлена из Дальнего через четверть часа после того, как избитый флагманский броненосец бросил якорь в порту. Итоги «победного» боя удручали: «Севастополю» потребуется не меньше месяца ремонта, а что самое плохое, потеряно одно 305-мм орудие в кормовой башне. Повреждение такое же, как в носовой башне, что произошло еще при Макарове.

Таким образом, половина артиллерии главного калибра «Севастополя» выбыла до конца войны. Также потеряна одна башня среднего калибра, выгорела дотла – броненосец спасло только то, что снарядный погреб успели затопить. И надо еще радоваться, что Матусевич поставил самый тихоходный корабль концевым и тот принял на себя большую долю снарядов, выпущенных японскими броненосцами адмирала Того.

Это решение фактически спасло другие корабли отряда от тяжелых повреждений. На «Полтаве» японским снарядом разнесен небронированный каземат 152-мм пушки, пробита труба, разрушено крыло мостика… Повезло – можно и так оценить повреждения, но две недели на исправление повреждений потребуется. Меньше всех досталось только что вышедшему из ремонта «Пересвету», корабль получил только несколько попаданий средним калибром, которые не нанесли серьезного ущерба. Так, дня на три работ, не больше, как обещал назначенный месяц назад командиром броненосца капитан 1-го ранга Бойсман.

С души будто камень свалился – потерять надолго «Пересвет», самый быстроходный броненосец эскадры, было бы большим несчастьем, а так можно сказать одно: повезло!

Канонерские лодки «Гремящий» и «Отважный» первыми прошли через минные заграждения, так что эти маленькие корабли избежали попаданий, хотя в бою с японскими крейсерами в них попало несколько 120-мм снарядов. Перевооружили их вовремя – именно шестидюймовые пушки канонерок выбили в бою маленький японский крейсер, торпедированный в самом конце схватки русскими миноносцами, когда броненосцы уже легли на обратный курс. Еще один японский корабль, тоже бывший китайский, был избит броненосцами в хлам и горящим выбросился на берег маленького островка – теперь его искореженный остов либо разобьет штормами, либо он так и останется там зримым памятником победы.

– Может, сменить Матусевича на Ухтомского? – негромко произнес Витгефт, начальник морского штаба наместника. – Он точно не попадется в ловушку – князь очень осторожен…

– Не стоит, – отрезал Алексеев, и следующие его слова прозвучали с нескрываемой издевкой: – Разумная осторожность никогда не приведет к победе, даже такой маленькой, как эта.

– Но все же…

– Не стоит, Вильгельм Карлович, стеснять инициативу младших флагманов, – перебил начальника штаба Алексеев.

Несмотря на глубокую ночь, Витгефт работал с ним вместе в кабинете – нужно было принимать ответные действия ввиду вновь сложившихся обстоятельств. Да и оставлять Вильгельма Карловича в Порт-Артуре не имело смысла, зная, что тот командовать не станет и постарается переложить всю ответственность на совет из флагманов и командиров кораблей. Так что пусть пока там Лощинский всем заправляет – кроме канонерок и миноносцев у него ничего под рукой нет, а отряд крейсеров Рейценштейна наместник подчинил непосредственно себе. И правильно сделал – теперь они находились у берегов Кореи и смогли предупредить о выходе большого транспортного флота под прикрытием шести броненосных крейсеров. А это говорило о том, что в Желтое море прибыла 2-я эскадра Камимуры.

– Нам надо думать о предпринимаемых мерах, чтобы отразить очередной десант неприятельский на ляодунский берег. Вот только где высадка состоится? Вот в чем вопрос.

Теперь, после того как генерал Фок рассказал ему о ходе злосчастной для России войны с Японией, он на многие вещи стал смотреть совершенно иначе. Поначалу он с трудом поверил рассказу генерала, но то, что Александр Викторович чрезвычайно верно и точно предвосхитил могущие быть события, потрясло наместника до глубины души.

Трудно поверить, но перед ним был совсем иной человек, пусть и в теле старика Фока, прибывший своим разумом и душою из будущих времен, от него самого настолько дальних, что дух захватывало. Жаль, конечно, что ему не рассказали о том, какие настали времена, но, с другой стороны, это и хорошо. Судя по немногим обмолвкам и фразам, Россия испытала целый ряд потрясений и подошла к жестокой конфронтации с объединившимися против нее европейскими странами. И война там вроде грянула, жестокая и страшная, причем врагам удалось устроить смуту на южных землях, где в старину всегда хватало гетманов, что преданно служили польским королям или, как Мазепа, шведскому Карлу, которого разбили под Полтавой. Иуды ведь всегда найдутся, тянущиеся к звону пресловутых тридцати серебряных монет – такова плата за предательство!

Война с объединившимися европейскими странами была для России знакомым делом – можно вспомнить славный 1812 год, когда Наполеон пошел на Москву с армией «двунадесяти языков». Поход сей закончился для Бонапарта полной катастрофой и изгнанием на остров Святой Елены, где корсиканец, возмечтавший стать императором, и помер. Или та же Крымская война, свидетелем которой он был сам, еще юнец, заплакавший, когда узнал, что русские войска оставили руины Севастополя.

Ведь тогда в Крыму бились против французских, английских, турецких и пьемонтских войск. А еще грозили вторжением австрийцы с венграми и пруссаки, в силах тяжких вставшие на западных рубежах, могущие тем вызвать восстание ненавидящих Россию поляков.

Но даже того, что Фок рассказал о грядущих событиях, что произойдут в течение пятнадцати лет, хватило с лихвою. Евгений Иванович сильно испугался за судьбу страны: две войны, одна другой страшнее, и три революции, что стали закономерным итогом и привели империю к позорным поражениям. И, как следствие, к бесславному финалу – гибели самодержавия. Расстрел царя Николая Александровича и его семьи, убийство великого князя Михаила Александровича, пока еще цесаревича, – все это последняя точка. Та самая, нанесенная кровавыми чернилами, закончившая повествование трехсотлетнего царствования дома Романовых, начавшегося со Смуты и завершившегося ВЕЛИКОЙ СМУТОЙ!

Смерти Евгений Иванович не боялся – кто пережил немало штормов на море, относится к ней как к обыденному явлению. К тому же он уже дважды побывал в бою, видел смерть в глаза. Причем в недавней схватке едва остался жив, когда от сотрясения, вызванного попавшим в рубку снарядом, его швырнуло на броневой пол. И еще опалило огнем лицо, хорошо, что успел зажмурить глаза и прикрыть лицо.

Но вот позор был куда страшнее, особенно тот, что выпал на его голову в той истории, которая уже может и не состоятся. Иначе пошел ход событий – победный бой Фока у Бицзыво оказался тем самым камушком, который, начав движение с верхушки горы, вызывает необратимую лавину. Именно в ту ночь он вывел крейсера в море и добился пусть маленького, но осязаемого успеха. А затем последовало победное сражение у Дальнего, которое в газетах, причем и в европейских, сравнили с легендарным Синопом. Правда, только он знал, что те два японских броненосца должны были погибнуть на минах, но чуть раньше.

Так что история начала изменяться, и, как яростно надеялся Алексеев, в лучшую для России сторону. Победа в войне была настоятельно нужна, а потому он был готов не только на смерть, но даже на возможное унижение ради пользы дела. С утра предстояла еще одна беседа с командующим Маньчжурской армии, и вчерашний бой, данный контр-адмиралом Матусевичем, тут оказался совсем кстати.

– С утра я расскажу Алексею Николаевичу о победном сражении, – негромко произнес Алексеев и, поймав удивленный взгляд Витгефта, решительно закончил, надавив: – Именно так, и вы должны это хорошо понимать, Вильгельм Карлович, как начальник штаба. Ведь Пятый отряд японского флота вице-адмирала Катаоко полностью выбит. Сами посудите, броненосец «Чин-Йен» и флагманский крейсер «Ицукусима» тяжко повреждены, им теперь требуется долгий ремонт с постановкой в док. Причем еще нужно довести эти корабли до японских берегов, а ведь на море бывают шторма. Еще две «симы» повреждены – все же они вели бой с «Полтавой» и «Севастополем», а потом с нашими бронированными канонерками. И вы сами должны понимать, что мы стреляли отнюдь не в морские волны!

– Так оно и есть, ваше высокопревосходительство!

– И не забывайте: мы потопили «Хэйен» и «Сайен». Боевая их ценность сомнительна, мы с вами это хорошо понимаем как моряки, но броненосец береговой обороны и бронепалубный крейсер, и неважно, какого они водоизмещения, – самый наглядный результат нашей победы. И это притом, что мы таких потерь не имеем, а о повреждениях речь не идет!

Алексеев чуть поднял голос, чтобы начальник штаба проникся. Это ему удалось – Витгефт был скептиком по своей натуре, и редко когда удавалось сломить его упрямство, как сейчас.

– Целый отряд японского флота выведен из войны на несколько месяцев. Это однозначный успех, о котором мы должны немедленно телеграфировать государю императору Николаю Александровичу! Эта наша очередная победа нужна стране! Пожалуй, больше, чем нам самим!

– Нужно сейчас бить, пока их тут не собралась рать несметная, тогда тяжко нам придется. Этим японцам только палец дай – всю руку нам по локоть отгрызут без всякого наркоза!

Фок испытывал чувство настоящей эйфории – удар трех русских дивизий оказался для противника внезапным. Видимо, здесь был провал знаменитой японской разведки, а может, ее агентам просто не повезло.

На пути им попалось несколько изуродованных трупов. Или тут китайцы, что в немалом числе сейчас перешли на службу в русскую армию, свою лепту внесли в зачистке вражеской агентуры. Чем-то не понравились их соотечественники, которых они заподозрили в шпионаже на пользу японцам – расправы не просто жестокие, а лютые. Память у китайцев хорошая, все прекрасно помнили, как в здешних краях девять лет тому назад зверствовал японский экспедиционный корпус. Так что переодетые японцы вряд ли смогли бы прижиться среди местного населения – выловили бы быстро, на раз-два. А вот коллаборационисты у всех народов мира имелись в достатке – всегда найдутся или продажные шкуры, или предатели, причем первое не отменяет второе, тут своего рода полный симбиоз наблюдается.

– Так что смело продвигайтесь вперед, Роман Исидорович, обхватывайте их, постоянно поджимайте с фланга, броском, прорывом идти надо на Дагушань – противника перед вами практически нет! Нужно продвигаться вперед как можно быстрее, а мы их дивизию здесь растреплем, без вашей помощи обойдемся! Ваша цель – Дагушань!

– Я все прекрасно понимаю, Александр Викторович. Можете не беспокоится, мы выйдем к побережью как можно быстрее!

Глаза генерал-майора Кондратенко блестели, он просто рвался в прорыв, такого генерала не подталкивать, а сдерживать нужно. Вот только сейчас необходимо первое, а не второе – стремление проявлять инициативу и решительность у большинства царских генералов практически вышибли за годы правления царя-Миротворца, Александра Александровича, третьего императора, что правил под этим именем.

Да и нынешний правитель Российской империи десять лет вел себя практически мирно. Лишь малой части русских солдат, и то в основном уроженцам Сибири, довелось повоевать, причем относительно – слишком несерьезным противником оказались китайцы во время подавления европейцами «боксерского» восстания. Как ни крути, то не война была, а избиение неумелого противника, пусть и многочисленного.

Эти, с позволения сказать, «победы» при ничтожных потерях вскружили головы русским генералам, и они совершенно необоснованно стали считать, что запросто побьют японских «макак» так же крепко, как и китайцев. А это очень плохой симптом: армия, не знающая, как воевать, но зато преисполненная самомнением, оплачивает свой первый боевой опыт большой кровью, что и показал бой под Тюренченом.

Японцы оказались опасным противником: армию обучали германские инструкторы, а кайзеровское воинство было самым обученным и страшным противником для любой страны мира, включая и Россию. Да и вооружены прекрасно – винтовки Арисака ничем не хуже русских трехлинеек, а пулеметы Гочкиса под японский патрон хоть и поплоше «максимов», но их у противника, как он точно знал, более двух сотен, в то время как в русской армии только начали формировать пулеметные команды. И если бы не флот, вовремя принявший «максимы» на вооружение, сейчас положение было бы аховое.

Та же ситуация и в артиллерии: скорострельная трехдюймовая пушка по всем показателям превосходит японскую полевую 75-мм пушку. Вот только орудий Путиловского завода хорошо если две-три батареи на дивизию, а это 16 или 24 пушки, остальные – старые 87-мм орудия, которых не меньше половины в составе артиллерийских бригад.

А вот японцы подготовились к войне намного лучше, у них в каждой дивизии полк из двух дивизионов, в каждом – по три 6-орудийных батареи. В первом – 75-мм полевые пушки, а во втором – горные 75-мм пушки. Последних в русской армии практически нет. Несколько батарей капризных изделий от путиловцев, да совершенно бесполезные пушки Барановского с их ничтожной дальностью стрельбы в две версты.

А тут вся местность в горных кряжах и сопках, хороших дорог практически нет, а то, что ими здесь называется, больше похоже на тропы, которые при первом ливне станут совершенно непроходимыми для повозок и орудийных запряжек. А полевую пушку, в отличие от горного орудия, которое можно разобрать на части, на спины лошадей не навьючишь, вручную тащить нужно, за колеса, ибо кони в грязи увязнут.

Про тяжелую полевую артиллерию и говорить не приходится – пушки, гаубицы и мортиры устаревших систем, принятых на вооружение в годы Русско-турецкой войны или чуть позже ее. Дальность стрельбы из них уступает японским пушкам, а это крайне скверно: в полевом бою японцы накроют огневые позиции с дистанции, на которой их не достанешь. Как ни крути, но без контрбатарейной борьбы не обойтись, а для русских трехдюймовок, что могут достать неприятеля, есть только шрапнель.

Однако присные от артиллерии генералы приняли французскую доктрину «единства пушки и снаряда», вместо того чтобы поразмышлять на досуге между посещениями в Париже всевозможных борделей и казино. А солдатам за их пустоголовость придется собственной кровью расплачиваться. Осколочно-фугасных снарядов, которые гранатами именуют, на вооружении нет от слова совсем, не предусмотрены они расписанием.

– Вы только в бои не ввязывайтесь, Роман Исидорович, и в лоб не атакуйте, солдат берегите. Обходите их, по сопкам в обход егерей посылайте или полковых охотников, а если местность удобная, то драгун с казаками. И с пулеметами на тачанках обязательно, да с орудиями. Не жалейте снарядов, у вас японцы арсеналом послужат!

Фок знал, что говорил: главной ударной силой «южного отряда» под командованием Кондратенко послужила сводная ВС стрелковая дивизия генерал-майора Горбатовского. Она была составлена из 1-й бригады 4-й дивизии, обстрелянных в бою под Бицзыво 13-го и 14-го стрелковых полков, и 25-го полка из 7-й дивизии, шефом которого был уже Роман Исидорович. Две дюжины новеньких трехдюймовок и 12 пулеметов Максима, а также шметилловские «органы», были уже вполне освоены расчетами, и оставалось надеяться, что будут с толком применены.

Еще были два отряда егерей – свой и переданный из 7-й дивизии, около трех тысяч отборных и сметливых солдат, имевших исключительно японское вооружение: винтовки Арисаки, почти два десятка пулеметов и полный дивизион горной артиллерии, взятый трофеями на одном из транспортов. С ними шли и несколько сотен китайцев, взятых в поход носильщиками – многие хотели повоевать с японцами, пошли в поход без принуждения. Наоборот, со злыми улыбками на лицах зашагали, сгибаясь под мешками, что тащили на спинах.

В авангарде должна была пойти кавалерия, которую только удалось собрать. Фок отдал все, что у него имелось под рукою: Приморский драгунский полк, две конные сотни пограничников и три сотни сибирских казаков. К ним прибавили дивизион конных егерей в виде ездящей пехоты – кавалеристами они не могли быть в принципе.

За неимением кавалерийского генерала во главу пришлось поставить командира приморских драгун полковника Воронова, заставив запомнить импровизированную инструкцию как «Отче наш». В штабе наместника хватало моряков и представителей инфантерии и артиллерии, имелись интенданты и железнодорожники, но единственная парочка кавалеристов пребывала в невысоких чинах ротмистра.

Импровизированную бригаду усилили 3-й Забайкальской казачьей батареей, а также придали две конно-пулеметные команды – восемь «максимов» установили на рессорные повозки, которые Фок стал именовать тачанками. К его несказанному удивлению, название прижилось, войдя в обиход на четырнадцать лет раньше действительного создателя, небезызвестного в истории батьки Махно…

– Постарайтесь выйти к Дагушаню главными силами за четыре дня. Понимаю, сто двадцать верст – большое расстояние, однако поторопитесь, ради бога. Коннице хватит двух суток, егерям – трех, у них повозки и носильщики. Следуйте в авангарде, так будет легче и быстрее принимать нужные решения. И всячески торопите Горбатовского – без пехоты вы не сможете удержать японцев, если они начнут отступать от Далинского перевала. Но думаю, этого не произойдет!

– Почему, Александр Викторович? Если твой фланг обхватили, вышли в тылы, то необходимо отступить, чтобы не попасть в окружение…

– Это японцы, Роман Исидорович, не европейцы, на это я и сделал расчет. Для командующего Второй армией генерал-лейтенанта Ясукато Оку, как и для его генералов, важно не потерять лицо. Они рвутся через Далинский перевал, стремясь выйти к железной дороге, а потому обхват левого фланга воспримут как временную неудачу и вначале не придадут этому значения, примут за конный рейд при небольшой пехотной поддержке. Этим вы выиграете пару дней, за которые должны пройти как можно дальше на северо-восток – стоит перевалить за сопки, и будет намного легче.

– Я постараюсь. – Кондратенко вставил сапог в стремя и уселся в седле.

Фок не стал садиться на свою лошадь, взял коня генерала под уздцы и негромко сказал:

– Не вздумайте лезть в драку и показывать излишнюю храбрость – генералу она не к лицу! Ваша задача – выполнить приказ от и до, с разумной инициативой, конечно, тут я только приветствую любое начинание. В Ташичао прибыли эшелоны Девятого Тобольского пехотного полка, все его четыре батальона отправятся за вами следом. Больше ничем не могу подкрепить – резервов нет, будет через два дня только ваша бывшая Седьмая дивизия, и то только в том случае, если Квантуну ничего не будет угрожать. Не нравится мне, что адмирал Того пока не выказывает намерений, но мало ли что будет, пока стоит «туман войны»…

Фок задумался на минуту, продолжая держать коня железной хваткой. Затем чуть громче сказал:

– Ладно, всего не предусмотришь. Держите связь посыльными – моим китайцам-проводникам всецело доверяйте, это люди проверенные и мне служат честно. Упор делайте на внезапность, артиллерийский и пулеметный огонь, офицеров выбивать в первую очередь – у вас великолепные охотники! И делайте выводы, что хорошо, что плохо. Все, езжайте!

Фок отпустил поводья и хлопнул коня ладонью по крупу – генерал Кондратенко поскакал вслед уходящей на восток колонне, за которой вилась пыль. За ним устремились офицеры и два десятка конвойных казаков.

– Надеюсь, у него все получится, иначе мой замысел коню под хвост пойдет. А сейчас нужно ехать к Надеину и Гернгроссу, пальба у них нешуточная началась! Должны сбить японцев с сопок, первая удача всегда войска окрыляет…

– Флот делает все, что в силах, побеждая врага на море. – Алексеев обвел взглядом собравшихся за столом генералов – шел военный совет, и на нем присутствовали все генералы, как из его штаба, как наместника, так и штаба Маньчжурской армии.

– Вчера отряд наших кораблей под командованием контр-адмирала Матусевича пресек обстрел Дальнего японской эскадрой, выйдя в море и дав бой. Совершенно разрушен и полностью сгорел, выбросившись на скалы, броненосец береговой обороны «Хэйэн», разбит артиллерийским огнем и потоплен самодвижущимся минами бронепалубный крейсер «Сайэн». Тяжко поврежден броненосец «Чин-йен» и флагманский крейсер вице-адмирала Катаоко «Ицукусима», еще два вражеских крейсера избиты настолько, что можно сказать одно: победа одержана замечательная. Весь Пятый броненосный отряд японского флота выбит в полном составе!

Заявление наместника произвело впечатление не только на штабных, серьезно задумался и генерал Куропаткин, на лице которого наместник уловил мимолетно промелькнувшую гримасу неудовольствия. Бывший военный министр, несмотря на многие полезные черты и ум, имел недостаток, который перечеркивал все. Алексей Николаевич был нетерпим к чужой славе, старался всячески принизить деятельность подчиненных, списывая на них свои просчеты и неудачи, и беззастенчиво возвеличивал достижения – как собственно свои, так и чужие, если была возможность их присвоить. Но такова природа власти, и большинство боевых генералов и адмиралов, пройдя огонь и воду, не выдерживали пения медных труб. Да еще льстецы многое напевали в уши – возле каждого сановника империи крутились рядом прихлебатели с эполетами и погонами на плечах.

– Потом был бой с броненосцами самого Того, их против наших кораблей сражалось всего три. А это означает, что «Сикисима» тяжко поврежден в бою с эскадрой под моим командованием седьмого мая и находится на ремонте. – Момент оказался удачный, и Алексеев не постеснялся еще раз надавить на свои заслуги. – В том самом, где мы утопили два броненосца и несколько крейсеров противника.

Наместник замолчал, достал белоснежный платок и вытер испарину – день наступил жаркий, и в штабном вагоне было душно, несмотря на раскрытые окна. «Сухопутные» переглядывались: уничтожение вражеского броненосца произвело на них впечатление, а вот на тип – береговой обороны, – как он и рассчитывал, они не обратили внимания. Да и ни к чему это, и так ясно, что флот сражается и одерживает победы, несмотря на превосходство врага в силах, а армия все еще «сосредотачивается».

План будущей войны с Японией разрабатывал в прошлом году именно штаб наместника. В нем предполагались следующие мероприятия: в течение трех месяцев с момента объявления войны все девять Восточно-Сибирских стрелковых бригад развернуть в дивизии, добавив в каждый полк по полнокровному батальону, взятому из армейских корпусов. Переброска этого пополнения по железной дороге отнимала, при неблагоприятном обороте, не больше двух месяцев. А два батальона, что имелись в полках, укомплектовались до штатов запасными, которых призывали со всех населенных губерний и областей Сибири.

Кроме того, все три Сибирские запасные пехотные бригады развертывались в течение двух месяцев в полнокровные 16-батальонные дивизии, а потом еще четыре недели должно было уйти на переброску до Ляояна по железной дороге полков и артиллерийской бригады со всеми положенными по штатам обозами.

Эти двенадцать дивизий и были тем местным сибирским ресурсом, на который следовало рассчитывать, начиная войну со Страной восходящего солнца, которая имела больший потенциал. Всего японцы могли выставить двенадцать полевых дивизий, набираемых по территориальным округам. Каждая из них включала в себя две бригады пехоты двухполкового состава, всего 12 батальонов. А также полк артиллерии из шести батарей (36 орудий), кавалерийский полк в три эскадрона, саперный и обозный батальоны – до 14 тысяч солдат и офицеров. Сверх штата шли носильщики, китайцы и корейцы, которых обычно было несколько тысяч человек – японские пехотинцы на марше шли налегке.

Но это было еще не все, при каждой полевой дивизии формировалась резервная бригада усиленного состава в восемь батальонов инфантерии, дивизиона артиллерии и кавалерийского эскадрона. Резервисты вооружались устаревшей винтовкой системы Мурата и только полевой артиллерией. Но большинство солдат имели опыт войны с китайцами и по боевому духу мало чем уступали кадровым частям.

Плюс дивизия японской гвардии, укомплектованная самым отборным человеческим материалом и со своей резервной бригадой. Еще две отдельных бригады кавалерии двухполкового состава – усиленного: не три, а четыре эскадрона каждый полк. Имелось семь отдельных полков полевой артиллерии, несколько дивизионов тяжелых и осадных орудий – армия вполне европейского типа общей численностью четыреста тысяч по завершении мобилизации, с обученным резервом семьсот тысяч человек.

По своим людским возможностям Сибирь как минимум втрое уступала, хоть всех мужиков поголовно в Маньчжурию отправь. Наместнику пришлось принимать подготовительные меры заблаговременно. В прошлом году с целью проверки пропускной способности Транссиба в Забайкалье отправили вторые бригады из 31-й и 35-й пехотных дивизий, по восемь батальонов каждая, вместе с приданными артиллерийскими дивизионами, но совершенно без обозов. Бригады проделали путь в шесть тысяч верст, добравшись точно в срок до Читы. Здесь их и оставили на зимних квартирах, наскоро сформировав обозы и нестроевые команды – и правильно сделали. Ведь в конце января нового, 1904 года началась война, а тут полнокровная по своей численности сводная пехотная дивизия оказалась под рукою, и переброска войск в Ляоян не заняла много времени.

Сколачиваемую с февраля Маньчжурскую армию возглавил генерал-лейтенант Линевич, которого солдаты за почтенный возраст 66 лет и непоказную о них заботу именовали папашей. Именно на его кандидатуру сделал ставку Алексеев, хорошо знакомый с ним со времен подавления «боксерского» восстания – именно старик стал фактическим главнокомандующим союзными силами, и ему принадлежала честь взятия Пекина. И хотя Линевич был первым в списке на должность командующего армией, но в столице шли свои интриги – там, чтобы избавиться от строптивого военного министра, решили в корне переиграть ситуацию.

К общему удивлению, командующим Маньчжурской армией назначили генерала от инфантерии Куропаткина, еще относительно не старого, всего 56 лет от роду, героя Туркестанских походов, начальника штаба легендарного «белого генерала» Скобелева. С именем его связывали будущую победу над Японией, в которой сейчас были уверены все присутствующие за столом, кроме одного адмирала.

Евгений Иванович благодаря обстоятельному рассказу Фока теперь знал, каким жутким поражением для России обернется эта война. Причем с главнокомандующего будет как с гуся вода – в неудачах обвинит всех, кого только сможет, ведь именно они своим дурным исполнением погубили его гениальные победные планы. И даже напишет целых четыре тома, восхваляя там себя и очерняя невежд, которые не дали раскрыться во всей красе его полководческому дарованию.

Прибыв в армию 15 марта, Куропаткин первым делом отправил Линевича во Владивосток, командовать войсками Приамурского края. Убрать возможного претендента как можно дальше есть главное правило в любой интриге. Затем Алексей Николаевич стал тасовать людей наместника, как карты в колоде, постаравшись изменить козырную масть. И постоянно писал в Петербург, требуя полной автономности в командовании, хотя любой военный прекрасно понимает, что в единоначалии есть сила. Хорошо, что в Петербурге пока не поддались шантажу – Алексеев остался главнокомандующим, но его права в отношении армии были урезаны. Он мог отдавать генералу Куропаткину лишь общие указания и не вмешиваться в управление корпусами и дивизиями.

Теперь требовалось добиться изменения плана ведения войны, но, судя по насупленному виду Алексея Николаевича, сделать это будет невероятно трудно, скорее невозможно. Но пока была жива надежда на взаимодействие и взаимопонимание, требовалось идти до конца.

– Флот российский победит неприятеля на море, хватит у нас собственных сил – в конце июня в строй войдут вероломно подорванные неприятелем броненосцы «Цесаревич» и «Ретвизан», а также «Победа». А еще государь император повелел подготовить к отплытию в здешние воды Вторую Тихоокеанскую эскадру под командованием вице-адмирала Рожественского. С ее приходом наше могущество утвердится в Желтом море окончательно, и мы можем начать тесную блокаду берегов самой Японии, а также начать подготовку к демонстрации десанта.

Алексеев старался говорить уверенно и спокойно – нужно было внушить сухопутным коллегам уверенность. Евгений Иванович теперь считал каждый час, и на то была причина, которую он тут же озвучил:

– Господа, накануне большой флот транспортов под неприятельскими флагами вышел в море от берегов Кореи. Намечается высадка десанта…

– Простите, господа, но о флотских делах касательно высадки вражеского десанта нам с Алексеем Николаевичем следует переговорить тет-а-тет, ибо того требует ситуация. – Алексеев пресек возможные разговоры и внимательно посмотрел на Куропаткина.

Тот чуть кивнул в ответ наместнику и негромко произнес:

– Следует перенести военный совет на час позже, если нет возражений или иных вопросов.

Понятное дело, что генералы все поняли правильно, хоть на их лицах читалась целая гамма разнообразных вопросов, а в глазах плескалась масса возражений, вот только немых – надо быть полным безумцем, чтобы в такой ситуации раскрывать рот. Все вышли, последним покинул салон контр-адмирал Витгефт, бросив взгляд на наместника.

Дверь закрылась, и два высокопревосходительства остались наедине.

– Смотрите, что происходит, Алексей Николаевич, – осторожно произнес адмирал, понимая, что теперь разговор следует вести осторожно и вначале прощупать настроение Куропаткина. – Судя по тоннажу собранных судов, а их вдвое меньше тех, что высадили десант у Дагушаня, японцы собираются перевезти две дивизии с усилением – я имею в виду артиллерию и некоторое количество резервных батальонов, но последних вряд ли больше бригады. Места для десантирования нам известны, нужно только определить, где точно будут высажены вражеские войска, и нанести им потери…

– И позвольте узнать, Евгений Иванович, как же вам стали известны эти самые доступные для высадки места?

Голос Куропаткина прозвучал с неприкрытой язвительностью, адмирал все же сдержался, чтобы не вспылить в ответ. Отношения с командующим Маньчжурской армии откровенно не сложились с первого дня, ведь каждый из них тянул пресловутое одеяло руководства на себя, считая именно свои планы наиболее действенными и полезными для ведения войны.

– Их осталось всего три по самому большому счету. Побережье всего Ляодунского полуострова в целом и самой Квантунской оконечности в частности мелководно. Кроме Порт-Артура и Дальнего есть только один порт, но проход к нему идет вдоль северного побережья Квантуна, а там глубины совсем неподходящие для морских транспортов. Высадка каких-либо больших соединений типа дивизии практически невозможна, побережье прикрыто нашими постами, в случае необходимости подтянем полевую артиллерию, причем быстро – вдоль всего полуострова идет железная дорога. И сколько бы их ни высадилось, всех сбросим обратно в море. Кроме того, в первую же ночь задействуем миноносцы и минные катера – повторится ситуация, под Бицзыво. Японцы только понесут большие потери без видимого результата. Так оно и будет!

Алексеев закончил несколько жестко, так как увидел, что генерал попытался что-то сказать. Отдавать инициативу было нельзя, и адмирал продолжил говорить дальше:

– Про побережье от Порт-Артура до Дальнего и говорить не приходится – любую высадку отобьем, и с суши, и с моря. А с конца июня и о первенстве на море можно подумать – у нас будет шесть броненосцев и два броненосных крейсера против четырех броненосцев и пяти-шести броненосных крейсеров. Практически равные силы, так что можно перехватывать инициативу в боевых действия и отсечь высадившиеся японские войска от поставок военного снаряжения и боеприпасов, или, по крайней мере, серьезно затруднить сии перевозки. И главное, больше не давать возможности перевозить большие подкрепления, когда транспорты идут десятками. Так, как произошло под Бицзыво, но не случилось в Дагушане.

– В Дагушане высадка состоялась только потому, что вверенная вам эскадра не предприняла никаких действий…

– В отличие от Бицзыво, высадка японцев состоялась именно потому, что армия решила спокойно наблюдать две недели за тем, как противник спокойно высаживается на не приспособленное для этого побережье. Две недели генерал Штакельберг спокойно смотрел на это, не предпринимая никаких действий, чтобы нанести противнику хоть какие-то потери и если не сорвать, то затруднить высадку на берег.

– Мы должны всячески избегать решительных боев с японцами, которые могут привести к значительным потерям, – как заученную мантру быстро произнес в ответ Куропаткин.

– Странно, в первые часы и даже дни противник наиболее слабый, не успевает окопаться, поставить собственную артиллерию, именно в этот момент нужно наносить решительные удары. Ибо, как ни велики будут собственные потери, у врага они будут намного больше. Под Бицзыво потери шли один к восьми, к тому же захватили тысячи винтовок, огромное количество патронов и снарядов, десятки орудий и пулеметов. И вражеские корабли не помогли, так как наша артиллерия была вне зоны поражения их орудий – японским канонеркам и малым крейсерам не хватало дальности.

– Нужно беречь наши войска от напрасных потерь, к тому же вся вина за беспрепятственную высадку японцев всецело лежит на генерале Штакельберге, что не предпринял соответствующих мер и во всем положился на отряд генерал-майора Зыкова…

Алексеев прикрыл веками глаза, не желая, чтобы Куропаткин увидел в них вспыхнувшую ярость. Но требовалось как-то договариваться, а потому усилием воли он притушил гнев. Да, теперь он понимал правоту Фока – самое страшное, это когда военный, облаченный большими полномочиями и властью, всегда уверен в собственной правоте и категорически не желает признавать допущенных им самим ошибок.

– Мы сейчас можем как победить в этой войне, так и потерпеть позорное поражение, – тихо произнес Алексеев и посмотрел на Куропаткина, лицо которого приняло скептическое выражение.

– Проиграть? Что за негативное настроение у вашего высокопревосходительства? Да мы на пороге победы: заработала переправа через Байкал, и к июлю нам прибудут резервом сразу три армейских корпуса, с помощью которых мы сбросим любой японский десант в море…

– Вы слишком оптимистично настроены, Алексей Николаевич, – усмехнулся Алексеев. – Ситуация совсем иная, чем вам представляется. Японцы ведь могут выставить до двадцати пяти дивизий, если развернут резервные бригады, как и мы. И вам это хорошо известно. Пока силы неприятеля составляют чуть больше четверти – три дивизии в Первой армии Куроки на реке Ялу и четыре дивизии во Второй армии Оку у Дагушаня, что сейчас штурмуют, пока безуспешно, Далинский перевал. Против нас всего семь дивизий, а мы против них можем выставить одиннадцать, причем не оголяя Владивосток. Этих сил вполне достаточно, чтобы сбросить японцев в море одной частью, а второй выдавить обратно в Корею. И тем достичь победы…

– Какой победы? Они залижут раны и двинут еще восемнадцать дивизий, а мы уже понесем невосполнимые потери.

– Мы их будем бить по частям, а не позволять им бить нас по частям, если станем «накапливать» силы.

Ехидство прорвалось, Алексеев не успел его сдержать, а Куропаткин побагровел. Теперь терять было нечего, и Евгений Иванович решил выговориться.

– Все необходимое японцы получат морем: патроны, снаряды, пулеметы, винтовки, пушки, боевые корабли. За их спиной Англия и Америка, которые вложили в их страну огромные деньги и поставили многое на их победу в этой войне. А три прибывающих корпуса при таком раскладе ничего не значат – будет восемнадцать наших дивизий против двадцати пяти японских. И это при нехватке патронов и снарядов – расход боеприпасов чудовищный, это бой под Бицзыво показал. Не солдатскую кровь лить понапрасну, а избивать врага ружейным, пулеметным и орудийным огнем!

У Алексеева перехватило горло, но он справился со спазмом и стал чуть ли не умоляющим тоном говорить:

– Сейчас Первый и Третий Сибирские корпуса начали наступление на Дагушань. Мы должны сбросить японцев в море. Если этого сейчас не сделать, то японцы перебросят подкрепления и дойдут до железной дороги. Им кровь из носа нужно немедленно брать Инкоу. Это единственный, а потому важный порт, который позволит им выиграть войну с нами. Тогда они смогут беспрепятственно доставлять судами грузы, а не таскать их на спинах носильщиков через всю Корею по тропам.

– А флот будет на это спокойно смотреть?

Куропаткин посмотрел с таким ехидством в глазах, что Алексеева пробрало, и он вскипел:

– Флот воюет и будет воевать, но он погибнет в условиях полной блокады. Пока вы соберетесь с силами, японцы возьмут Порт-Артур – мы только начали завозить снаряды и продовольствие, запасов на четыре месяца. Никак нельзя дать японцам возможность укрепиться на Ляодуне, это будет гибелью для флота: железная дорога как питательная пуповина, по ней идет уголь из Янтайских копей, а без него корабли просто не смогут выйти в море и сорвать вражеские переброски! А я останусь в Порт-Артуре, потому что именно со мной связывают надежды на победу в морских сражениях. И я это уже доказал, причем не раз!

Алексеев «чисто случайно» тронул большой белый крест Георгия II класса, и, видимо, этот жест в сочетании с пламенным спичем произвел на Куропаткина впечатление. А может, и завуалированная угроза – император Николай Александрович был вторым самодержцем после Петра Великого, что искренне если не любил, то относился с благоволением к русскому флоту, строительство которого шло с размахом.

– Продвижение на Дагушань – задумка генерала Фока…

– Наступление разработал мой полевой штаб – генералы Жилинский и Флуг, а Фок выполняет мой приказ как главнокомандующего, ведь Третий корпус, что обороняет Квантун, в моем распоряжении, как и дивизия во Владивостоке. Вся ответственность на мне – и я отвечу, если наступление провалится. Но мне нужно три дивизии, не меньше, ибо японцы готовятся начать десант. Как только определится его место, я брошу в бой этот резерв. Я ведь моряк. Какой прок держать броненосец в порту как резерв, если он нужен в бою, который ведет эскадра!

Укол достиг цели – генерал опять побагровел. Но задумался, и Алексеев хорошо понимал его мысли. Ситуация беспроигрышная, если пошлет дивизии. Выиграет Фок сражение, и Куропаткин объявит, что без его помощи не было бы победы. Проиграет – вся вина падет на наместника, который будет признан дилетантом в сухопутной войне, а командующий Маньчжурской армии станет полностью автономным в своих решениях.

А вот если помощь не будет оказана и японцы перережут железную дорогу в случае удачной высадки нового десанта, то крайним сделают именно Куропаткина, так как Алексеев с его морскими победами сейчас в фаворе.

Алексей Николаевич быстро просчитал возможные расклады и произнес:

– Хорошо, Евгений Иванович, я отправлю вам Четвертый Сибирский корпус генерала Зарубаева, эшелоны с войсками прибыли полностью. А еще выделю Первую Сибирскую пехотную дивизию…

– Вот и хорошо, что вы можете меня видеть, Митрофан Александрович. – Фок крепко пожал руку лежащего генерала Надеина – старика крепко контузило разорвавшимся снарядом. Но дело свое его дивизия выполнила – бригада японской инфантерии, к тому же изрядно поредевшая после неудачной высадки у Бицзыво, была полностью смята стремительной атакой пехоты.

Наступление русских предварял мощный удар артиллерии по двум деревенькам и небольшой китайской крепости, где попытался укрепиться японский пехотный полк. «Бог войны» показал себя в полной красе – противник был вначале ошарашен мощью огня, содрогнулся и позже даже впал в панику. Еще бы – наверное, впервые в этой войне русскими сюда было стянуто более сотни пушек калибра 76 мм и крупнее, вплоть до шестидюймовых полевых мортир. От попадания чугунных бомб весом в полтора пуда каждая, снаряженных даже не пироксилином, а черным порохом, глинобитные домики разносило в куски, только пыль в разные стороны шла…

– Жаль старика, но война есть война, а у японцев тоже имеются пушки. Вернее, здесь имелись, но полностью нами выбиты, как видно. Крепко им тут досталось. – Фок прищурил глаза, как сытый кот, обозревая картину побоища. Война ведь не только кровавый ужас – гибель врага порой вызывает такой прилив адреналина и всплеск позитивных эмоций, что даже самые страшные картины кажутся великолепными. Совсем как любил приговаривать один французский король по поводу казненных, тушки которых раскачивались на виселицах долгими месяцами на страх противникам: «Ничто не пахнет так приятно, как труп врага либо изменника».

На захваченных русскими японских позициях сейчас копошились солдаты и китайцы – такое важное дело, как сбор трофеев, всегда нужно выполнять централизованно, под строгим контролем. Так оно и понятно, ведь если не уследить, то все «арисаки» будут растащены, а если винтовки оставят, то кинжальные штыки к ним «приватизируют» самым беззастенчивым образом, слишком уж ценны ножи.

С этим явлением Фок начал бороться еще при Бицзыво, причем очень простыми и эффективными мерами – угрозой разжалования унтеров и фельдфебелей, если в роте будет найден хоть один японский штык. А также весьма суровым наказанием для офицеров – отказом в представлении к чинам и орденам. И этого оказалось вполне достаточно, штыков сдавали даже больше, чем винтовок, так как у японцев ими были вооружены все нижние чины. Про боеприпасы и орудия говорить не приходится – все подсчитывалось тщательно, неисправное отделялось, полки за сданные трофеи получали некоторую толику денежного вознаграждения от казны. Да и награды соответствующие: чем больше сдадут, тем лучше.

Видны были снующие по позициям фотографы – снимки будут изданы всеми ведущими газетами, и репортеры старались выбрать самые выигрышные ракурсы, благо трупы японских солдат лежали вповалку. Но встречались и группы сибирских стрелков, что стояли рядом с погибшими товарищами – тела лежали вразброску, со скатками шинелей, с ранцами на спинах и котелками. Прежде здоровые молодые мужики сейчас были убиты, и горестно взвоют их родные и близкие, получив извещения.

Потери неизбежны, и будут они большими или не очень, зависело в определенной мере и от него самого. Японцы ведь пока сражаются до конца, боевой дух высок, и ожесточение таково, что сибирские стрелки пленных не брали, потому что те не сдавались. А потому просто перекололи всех сопротивлявшихся штыками.

– Николай Александрович, принимайте дивизию. – Фок повернулся к командиру 5-го ВС стрелкового полка полковнику Третьякову. – «Варяга» мне нужно, будем считать генерала Надеина временно выбывшим из строя. А вы теперь при нем начальником Первой бригады, благо должность вакантна. Дело вы знаете прекрасно, так что моя дивизия в надежных руках. Следующий чин получите быстро – нужно только подождать возвращения наместника из Ляояна. Да и генерал Куропаткин не станет возражать против вашего производства в генерал-майоры. Это вам будет наградой за победу при Бычих… Название-то какое, созвучное с Бицзыво.

Фок усмехнулся, посмотрев на побагровевшего Третьякова – какой же полковник не мечтает стать генералом, он и сам таким был. Если нет здорового честолюбия, то в армии делать нечего, такие офицеры быстро превращаются либо в законченных циников, либо в беспринципных карьеристов. Последние особенно опасны, ибо страшнее любого врага.

– Дивизию берегите – в ней мои солдаты, они для меня как родные дети и внуки. Больших потерь не допускайте, нельзя проливать лишнюю кровь. Запомните это, когда генералом станете! Как говаривал великий Суворов, воюют не числом, а умением! И пушками с пулеметами, ибо скоро именно они станут диктовать ход полевых сражений!

– Я это уже понял, ваше превосходительство. Не думал, что в бою пулеметы окажутся настолько полезными…

– Это их еще мало, а вот когда в каждом батальоне будет по десять стволов, а потом и полсотни, вот тогда войска в землю закапываться начнут. И совсем иная война пойдет, не так, как в восемьсот двенадцатом году: поля сражений опустеют, ибо все прятаться начнут. А кавалерийские атаки практически исчезнут как таковые – с сабельками на пулеметы в атаку не пойдешь. Но не конница, на марше драгуны и конные егеря намного любую пехоту опередят, а в бою уже будут спешиваться, чтобы коней не потерять.

– Страшные вещи вы говорите, ваше превосходительство!

– А вы сами над этим подумайте, Николай Александрович, какие баталии нас всех впереди ожидают. Просто поразмышляйте, и к этой новой войне уже сейчас нужно офицеров и солдат готовить, заранее. Не стесняйтесь свои мысли на бумагу вносить, а то в академиях всегда к прошлой войне готовят, не думают над тем, какая она в будущем будет. Вы ведь когда учились, то больше над опытом Крымской войны размышляли, как инженер, и над осадой Плевны, где наши генералы массу ошибок допустили. Которые вроде как и рассматривать нельзя, ибо участники тех событий живы, а напоминать им о том и оттаптывать мозоли чревато последствиями. Ведь так? И давайте обойдемся без чинов, разговор у нас приватный.

– Вы правы, Александр Викторович, многие вопросы лучше не затрагивать, особенно Плевну. Вроде четверть века прошло, но слишком свежи впечатления от той многомесячной осады!

– Потому нам и надо вести подготовку к будущей войне, причем уже не против японцев, а их учителей. А навыки нарабатывать именно здесь, среди маньчжурских сопок. И опыт наш смело распространять, ибо он кровью уже оплачен. И учтите, пока идет война, к нам поневоле столичные генералы прислушиваться будут, но как она закончится, то все наши предложения станут гласом вопиющего в пустыне!

– Вы совершенно правы, Александр Викторович. – Третьяков нахмурился. Видимо, он припомнил подобные случаи.

Фок снова окинул взглядом поле недавнего боя и заговорил, может быть, чуть резче, чем следовало.

– Не пытайтесь штурмовать те позиции, где японцы укрепились и окопались. Блокируйте резервным полком и саперами, подтягивайте тяжелую артиллерию и долбите из всех стволов гранатами и бомбами. Шрапнель бесполезна против укрывшейся в траншеях пехоты, а любая атака на неподавленную оборону, особенно на пулеметы, чревата только потерями, а не победой.

Фок тяжело вздохнул, но дальше заговорил не столь напористо:

– Так что обстрел ведите до конца, и пусть Ирман записывает, сколько и каких снарядов вы истратили за определенное время и против каких позиций. Важно знать расход боеприпасов, снарядов и патронов, чтобы хорошо подготовиться к новой войне. И ведите подсчет потерь, как неприятельских, так и своих собственных. Нужно знать точно, какое оружие эффективнее всего поражает, куда приходятся ранения, чтобы предпринять соответствующие меры. Посмотрите на солдат, что стоят рядом с нами. Какие выводы можно сразу сделать? Учтите, на войне мелочей не бывает!

– Солдаты как солдаты, потрепаны немного, ну так в атаку ходили, да еще марш до нее был трудный.

– Обмундирование на коленях и локтях кое-где уже порвано. Распорядитесь, чтобы на первом же привале сверху заплатки наложили, либо из плотной ткани, либо из кожи. И сапоги пусть унтера осмотрят, особенно подошвы, они имеют свойство отваливаться. А марш вас поджидает долгий – завтра Гернгроссу помочь надобно, а то он против японских батальонов ничего сделать не может. Вы их левый фланг обхватите одним полком, а двумя обойдите. Если не захотят отступать, тем лучше – подтягивайте тяжелую артиллерию. А начнут отход, преследуйте энергично, старайтесь обойти и перехватить пути отступления. У вас для этого егеря есть, и даже конные с пулеметами. И все тщательно записывайте – устав нужно перерабатывать. А для этого полученный опыт требуется осмыслить и на его основе предложить лучшее решение. Иначе и быть не может!

– Я понимаю, Александр Викторович, все необходимые записи будем делать немедленно, для этого штабные и существуют!

– Только дуракам не доверяйте записи вести, их даже молиться заставлять не нужно. А на войне любой дурак многократно опасней врага, ибо он наш, доморощенный, плоть от плоти, и чаще умных в генералы выходит, ибо рыбак рыбака…

Фок осекся, понимая, что определенные границы переходить все же не стоит, намека достаточно. А то донесут на него с Третьяковым – такие особи в офицерской среде встречались, хоть наушников всячески вытравливали из любого полка.

Осознав российские реалии, Фок выругался от души, и неожиданно в его глазах заплясали веселые огоньки.

– В свою очередь, как только у вас будут следующие победы, а они обязательно будут, то буду ходатайствовать о белом крестике, ведь золотое оружие у вас есть, а Георгия вы вполне заслужите! Надеюсь, вы теперь не обижаетесь на «старого Фоку», что всячески измывался над всеми вами? Но то к пользе было, а результаты сейчас прямо перед глазами!

– Как кость нам бросил – подавитесь!

Наместник пылал яростью, и Фок его хорошо понимал – Куропаткин по отношению к главнокомандующему повел себя фактически хамовато, в полном соответствии со старинным правилом, когда один начальник, а другой дурак, потому что явился к тебе просителем.

И что самое обидное, так это то, что резервы имелись, и достаточно серьезные – после передачи войск генерала Зарубаева у командующего Маньчжурской армией оставался под рукой 2-й Сибирский армейский корпус, а к нему еще 8-я ВС стрелковая дивизия и 2-я бригада 31-й пехотной дивизии. Уже сейчас стало проявляться то, что позже станет визитной карточкой полководческих «дарований» Алексея Николаевича – стремление зарезервировать как можно больше частей в тылу и на вспомогательных направлениях, стремясь надежнее закрепить за собой территорию, вместо того чтобы сконцентрировать силы против неприятеля. Но бывший военный министр руководствовался нехитрой заповедью российского чиновничества: «Как бы чего не случилось плохого».

– С паршивой собаки хоть шерсти клок, а так все же три полнокровные дивизии, пусть сырые и еще не обстрелянные. Хоть из запасных набраны, но людской контингент превосходный – сибиряки!

Фока приход серьезного подкрепления обрадовал – сила для будущего сражения фактически удваивалась, если подсчитывать только войска 1-го и 3-го Сибирских корпусов, причем в последнем не учитывать 7-ю дивизию, что сейчас находилась в Квантуне.

– Дивизии будут переданы в трехдневный срок, причем Вторая была в эшелонах, которые прибыли на станцию от Мукдена. Должна выйти сегодня вечером из Ляояна. Тут пути несколько часов, – зачем-то уточнил наместник. – Куропаткин тебя утвердил моим помощником, если можно так сказать. Учти, под твоим командованием сейчас три генерал-лейтенанта, что по старшинству производства в чин стоят выше тебя. Им станет обидно, хотя по возрасту Зарубаев нам с тобою ровесник, а Штакельберг со Стесселем моложе будут. Ты с последним уже говорил?

– Да, после полудня – Анатолий Михайлович уже в войска отправился. Ваше назначение он одобрил – для него нож острый, чтобы два других комкора над ним власть получили!

Фок усмехнулся, припоминая подробности недавней встречи. Стессель рванул из Порт-Артура призовым рысаком, перекинув всю ответственность на коменданта крепости Смирнова. Тем более из его штабного поезда в любой момент можно было связаться по телеграфу с любым полком, так что отъезд большими неприятностями не грозил.

– Но серьезно я с ним чуть позже поговорю и найду что ему предложить. Он ведь мог в Порт-Артуре оставаться, все же начальник Квантунской области, но решил командование над Третьим корпусом из своих рук не выпускать, поискать лавров на поле сражения. Мешать он мне не будет, наоборот, сам заинтересован в прорыве генерала Кондратенко к Дагушаню. Только ему резервы нужны, мало ли где японцы высаживаться на берег станут. Мы же не знаем, что они удумали!

– Транспорты на траверзе Квантуна, причем с юга. Думаю, пунктом высадки является Инкоу. Ночью они станут проходить вдоль северного побережья Квантуна, вот тут-то мы на них и нападем!

Наместник потер руки, было видно, что Евгений Иванович возбужден до чрезвычайности. У Фока отлегло от сердца: хорошо, что теперь стало понятно, где японцы собрались высаживать десант. Инкоу – единственный порт на северном побережье Печилийского залива, другого просто нет. И бухт нет на всем северном побережье, куда бы инфантерию смогли высадить. Вернее, пара транспортов может высадить на катерах, баркасах и прочих плавсредствах первую волну десанта, но на этом все прекратится – без артиллерии, достаточного боезапаса японцы будут просто сброшены обратно в море. Наличие прибрежной железной дороги нивелировало до определенной степени временное владение вражеским флотом Желтого моря.

Переброска стрелковых полков могла быть осуществлена в течение нескольких часов от получения известия о появлении вражеского десанта; бронепоезда и железнодорожные батареи подошли бы гораздо быстрее, взяв на платформы пограничников. Да и наращивание сил русские могли осуществить в течение суток, опередив противника, и при этом имели бы подавляющее превосходство в артиллерии. Ведь именно мелководье мешало подходить к берегу броненосцам и броненосным крейсерам, а действия канонерских лодок были существенно ограничены выставленными минными заграждениями. Да и попадание в небронированные корабли шестидюймовых снарядов могли иметь для них весьма печальные последствия, вплоть до самых фатальных.

К тому же следовало учитывать не только частые в здешних водах штормы, что прервут любую высадку, но даже изрядное волнение, которое серьезно затрудняет проведение десантной операции и сводит к минимуму артиллерийскую поддержку с кораблей.

– Инкоу для японцев важнее Дагушаня – там железная дорога. К тому же могут взять наши войска в клещи, если удастся высадить на берег две-три дивизии. И время у них есть – Куропаткин согласился передать дивизии, но вот трехдневный срок меня изрядно смущает. А если говорить честно, то откровенно пугает, ведь соврать – недорого взять!

Возникла неловкая пауза. Алексеев побагровел лицом, сцепил пальцы рук. Возникшее подозрение в неискренности командующего Маньчжурской армии следовало немедленно подкрепить, чтобы не было голословного обвинения в адрес генерала Куропаткина.

– Я думаю, Алексей Николаевич вводит нас в заблуждение. – Фок решил выложить свои сомнения, причем откровенно. – Корпус Зарубаева растянут эшелонами по железной дороге: Вторая дивизия на перегоне Ляоян – Мукден, а Третья еще чуть ли не у Харбина. Если отправить их напрямую, то в течение одного-двух дней прибудет Вторая со штабом, а трех-пяти дней – Третья дивизия. Причем их нужно поторопить, и железнодорожники должны докладывать о проходящих эшелонах каждые три часа.

– Немедленно свяжись с начальником железнодорожного отдела генералом Нидермиллером, он передаст приказы и будет контролировать переброску войск. Учти, в твоем распоряжении весь мой полевой штаб, и в мое отсутствие отданные тобой приказы являются для всех генералов и офицеров моими собственными – все нужные распоряжения я сделал еще вчера. Если кто проявит нераспорядительность или строптивость, во что я не верю, отрешай от должности незамедлительно. По всем вопросам у тебя теперь есть дежурный генерал фон Клодт. Начальник штаба генерал-лейтенант Жилинский о тебе отзывается исключительно положительно, а он у меня строптив, и его мнению стоит доверять.

– Я не раз говорил с Яковом Григорьевичем. Думаю, мы сработаемся, – отозвался Фок, прекрасно понимая всю изнанку тех событий, которые не зря именуются закулисными.

Жилинский находился сейчас в крайне непонятном положении. Он являлся начальником полевого штаба главнокомандующего, но его фактически отодвинул от дел сам Куропаткин, у которого был свой штаб во главе с генералом Сахаровым. А это не могло не взбесить деятельного честолюбца. Так что предоставленный судьбой шанс возглавить штаб реальной армейской группировки, активно действующей против неприятеля на Дагушаньском направлении, Жилинский решил использовать по полной программе, ухватившись за него, как говорится, руками и ногами, вцепившись зубами. «Социалистическое соревнование», если применить термин еще не наступившей эпохи, пошло яростное, и если удастся разбить армию Оку, то позиции Куропаткина значительно ослабнут – это все прекрасно понимали, так что штаб заработал как хорошо отлаженный механизм, давно скучавший по настоящей работе.

– Евгений Иванович, для организации нормальной работы мне нужны несколько офицеров, что прекрасно проявили себя в ином времени. Вы понимаете, что я хотел сказать, – осторожно произнес Фок, кивнув на дверь салона – все же не лишняя предосторожность от подслушивающих и вынюхивающих особей, которых всегда хватало.

– Кто из них?

– Профессор академии Генерального штаба генерал-майор Алексеев, твой однофамилец.

– Знаю такого, Михаил Васильевич сейчас в Ляояне, можно выцарапать, пока без назначения. На какую должность ты хочешь его назначить?

– Начальником штаба к Стесселю, он вполне справится и заменит его, если что произойдет. А еще мне нужен Гурко, его в должности начальника штаба Первого Сибирского корпуса сменил Иванов, и полковник сейчас только его помощник. А дело для него имеется, живое и важное.

– Отправь распоряжение Штакельбергу через Жилинского, через несколько часов этот бурский авантюрист будет у тебя. Но для чего он нужен? Ведь шпионажем только и занимался.

– Нам он необходим. Это самая подходящая кандидатура для отдела военной разведки и контрразведки. она у нас сейчас на пещерном уровне, а генерал-квартирмейстер не та кандидатура. Привлекать жандармов не всегда целесообразно, у них свое управление. Еще нужно ставить войсковую разведку, привлечь китайцев к этому делу…

– Мне уже докладывали, что в твоем окружении видели китайских подданных, причем весьма подозрительных.

– Многие дела можно совершать руками туземцев, на это не обратят особого внимания. Я подобрал необходимые кадры, некоторые уже сотрудничают с нашими офицерами Генерального штаба, причем в ином времени тоже содействовали.

– Хм, а ты обстоятельно подходишь к делу, мне это нравится. И насчет жандармов ты прав – нам нужна своя тайная служба, действующая на совсем иных основаниях. Так что давай список, я посмотрю.

Фок протянул Алексееву листок бумаги, на котором были расписаны два десятка строчек – по две на кандидатуру. Наместник принялся читать, поднял на него удивленные глаза.

– Имена есть незнакомые. А где у нас капитан Самойло? И кто это такой? Хм, подполковник Лавр Корнилов, столоначальник в Главном штабе, недавно вернулся из Индии.

– Разведкой занимаются, как и твои кадры, Евгений Иванович, а подполковник заострен именно на Восток, – усмехнулся Фок, уже зная, какой на самом деле имеется штат у наместника. Вот только не упорядочен еще и не столь эффективен, каким мог бы быть. Хотя те же дипломаты вполне ему лояльны и деятельны, а это немаловажно.

Но ведь время есть, и изменить можно многое…

– Минные катера с «Всадником» и «Гайдамаком» уже направлены по бухтам, миноносцы Второго отряда их прикрывают. «Джигит» и «Разбойник» – на внешнем рейде брандвахтой. «Забияка» и «Гиляк» пойдут под моим флагом в бухту Луизы, прикроют наши миноносцы в случае повреждений.

Контр-адмирал Лощинский сейчас едва сдерживал волнение, докладывая Алексееву, прибывшему под вечер в Порт-Артур. Все же успел добраться из Ляояна, сделав короткую остановку на станции Ташичао, встретившись там с Фоком. Утром Евгений Иванович собирался выходить в море, благо «Баян» с «Палладой» отогнали японские дозорные крейсера, что при виде русских кораблей немедленно бросились в паническое бегство. Еще бы им не испугаться, когда и с севера показались дымы – то подходила «Диана», вышедшая из Дальнего. На этой «богине», не принимавшей активного участия в недавнем сражении, закончили экстренные ремонтные работы, и крейсер вышел в море. Его сопровождали пять миноносцев 1-го отряда – больше половины из числа способных выйти в море.

Конечно, в другое время адмирал не стал бы так рисковать, но сейчас у него не осталось выбора – стало ясно, что японцы собрались проводить десантную операцию и захватить Инкоу, падение которого грозило немалыми неприятностями. Такого варианта развития событий нельзя было допустить ни в коем случае, и Алексеев осознанно пошел на риск, прекрасно понимая, что произойди что-нибудь похожее на случай с «Петропавловском», проблем не оберешься, и ситуацию будет не исправить.

Он собрался бросить на кон войны единственный козырь, применения которого адмирал Того сейчас вряд ли ожидал. Кураж от победы над японским отрядом 7 мая оказался настолько велик, что ремонтные работы на торпедированных в первую ночь войны броненосцах были немного ускорены. Два дня тому назад с «Цесаревича» и «Ретвизана» сняли кессоны, хотя в иной реальности это произошло 23–24-го числа, как он узнал от Фока. К тому же еще 15 мая на последнем корабле установили 12-дюймовые пушки главного калибра. Через два дня провели пробные стрельбы, результат которых оказался вполне удовлетворительным.

Так что завтра с утра он выведет два броненосца в море, и если 1-й отряд Того прикрывает конвой, то есть неплохие шансы добраться до Дальнего, где их на подходе встретит «Пересвет» под флагом Матусевича, с тремя большими миноносцами в сопровождении.

О бое с японской эскадрой не могло быть и речи – команды должны чуть ли не заново привыкать к морю, налаживать взаимодействие. Ведь экипажи три с половиной месяца стояли в ремонте, какие тут походы. А вот Того от такой демонстрации явно станет не по себе – три русских новых броненосца, скорость которых не уступает японским визави, поневоле заставят неприятеля прикрывать транспорты главными силами, тут одними броненосными крейсерами в охранении не обойдешься.

Зато через десять дней, максимум две недели, можно и рискнуть сразиться с врагом. К этому времени войдет в строй «Победа», кессон с нее уберут на днях, и «Полтава», немного пострадавшая в недавнем бою, причем по вине контр-адмирала Матусевича – тому надо было просто направить на север и юг по миноносцу, и в таком случае подход японской эскадры не оказался бы для русских моряков неприятной неожиданностью. Наивный просчет, за который он устроил жестокую, но справедливую выволочку, которую Николай Александрович надолго запомнит…

– Николай Оттович, – Алексеев посмотрел на сидящего справа от Лощинского Эссена, – я вызвал вас в Порт-Артур чтобы сообщить: немедленно лишаю вас должности командира броненосца. Снимаю не только потому, что «Севастополю» месяц стоять в ремонте, а лишь руководствуясь тем, что вы настоятельно нужны на крейсерах. Рейценштейн уже вышел в море – под брейд-вымпелом «Баян» и обе наши «богини». Задача его отряд – связать боем, по возможности, вражеские крейсера и обеспечить атаку наших минных катеров от бухт Луизы и Десяти кораблей.

Алексеев сделал паузу, любуясь вначале побледневшим, а теперь побагровевшим лицом Эссена. И,как ни в чем не бывало тем же голосом продолжил говорить дальше:

– Я решил назначить вас командиром Второго крейсерского отряда. А потому спрашиваю: вы готовы выйти в море немедленно? Под вашим командованием будут «Аскольд» и «Новик». И сопровождать в атаку вы станете пять больших миноносцев Елисеева, что пришли из Дальнего и сейчас загружаются углем. Задача также состоит в прикрытии этой ночью отряда капитана второго ранга Бубнова – у него семь боеготовых «соколов». Прошу вас дать мне свой ответ.

– Я готов, ваше высокопревосходительство, в сию же секунду выйти в море. – Эссен поднялся со стула, но, повинуясь жесту Алексеева, уселся обратно. За эту минуту наместник увидел, насколько эмоциональным может быть Эссен – целая гамма чувств появилась на лице храброго остзейского немца. Тот и не думал их скрывать. Вначале недоумение, немой крик души: «За что меня так наказывают?!» Потом невероятная, почти смертельная обида, когда Николай Оттович услышал, что «Севастополю» месяц стоять в ремонте. И резонно посчитал, что наместник решил, что вина за повреждения в бою лежит именно на нем. Затем неприкрытая радость, что его возвращают обратно на крейсера, причем командиром отряда, а ведь это повышение в должности, и значительное. Эссен принял самый тихоходный броненосец эскадры по приказу Макарова и получил чин капитана 1-го ранга, ибо «Новик» относился к кораблям 2-го ранга. И теперь он возвращается обратно на крейсера и может поднять на одном из них брейд-вымпел, согласно статье «Морского устава». А тут уже полагался салют из 9 или 11 выстрелов. И до погон контр-адмирала с должности командира крейсерского отряда, то есть с упраздненного чина капитан-командора, добраться многократно легче, чем будучи командиром одного из устаревших броненосцев.

– Над каким из крейсеров вы поднимете свой брейд-вымпел?

– «Новик»!

Без секундного промедления Эссен дал ответ на вопрос адмирала. Кто бы сомневался – Николай Оттович прекрасно знает команду и возможности своего крейсера, с которым сроднился за службу. Да и возможности «Аскольда» ему хорошо известны – много раз эти два быстроходных крейсера, построенныена германских верфях, вместе выходили в море, гоняя японские миноносцы и вступая в схватки с вражескими кораблями.

– Но ваш крейсер существенно уступает «Аскольду» по водоизмещению и многократно – по артиллерийской мощи, все же шесть стодвадцатимиллиметровых пушек или дюжина стопятидесятидвухмиллиметровых – есть разница? И в скорости «Новик» превосходит незначительно, а в бронировании сильно уступает. Поднимайте брейд-вымпел на «Аскольде», – мягко посоветовал Алексеев, прекрасно понимая, какой будет ему дан ответ.

– Только «Новик», ваше высокопревосходительство. Это мой старый корабль, к которому я привязан сердечно. – Эссен даже мотнул головой от негодования, что может поступить иначе. – «Аскольд» – прекрасный крейсер, но в ночную атаку идти лучше на «Новике», он намного маневренней и может близко подойти к берегу – осадка меньше. А потому лучше атаковать транспорты со стороны берега, «Аскольд» же отвлечет на себя внимание вражеских крейсеров.

– Хорошо, я рад, что наши мысли сошлись, – мягко произнес Евгений Иванович, протянув Эссену запечатанный пакет. – Тут вся диспозиция, Николай Оттович, ее требуется исполнить. Но она не ущемляет вашей инициативы в бою. Смело принимайте иные решения, если увидите, что результат будет достижимым и принесет гораздо больше пользы. Необходимо повредить как можно больше транспортов и полностью сорвать высадку вражеского десанта. Однако не беспокойтесь, если часть вражеских судов дойдет до Инкоу. Там наша армия готова их встретить, в порту есть береговые железнодорожные батареи с нашими моряками и минные катера.

Алексеев остановился, посмотрел на Лощинского и Эссена – на лице первого он не увидел страха, а в храбрости второго можно было не сомневаться, наоборот, нужно постоянно сдерживать его порывы.

– Все командиры миноносцев предупреждены: если будут замечены вражеские броненосные крейсера, то следует атаковать их при любой возможности, пуская торпеды не по одной, а залпом из двух сдвоенных аппаратов. Нужно потопить хотя бы один из них и уравновесить силы. И еще одно: при серьезных повреждениях отходить в залив Цзиньчжоу, под прикрытие наших береговых батарей. А теперь, господа, я должен сказать вам следующее…

– Рад тебя видеть, Николай Платонович, наконец добрался до наших палестин. И, как моряк, попал с корабля, то есть из вагона, прямо на бал – с полудня японцы начнут высаживать в Инкоу десант. Не думаю, что наш флот их остановит, хотя определенные потери им все же нанесет. Так что, Николя, ты вовремя прибыл, тебя очень не хватало!

– А ты все в заботах и хлопотах, Александр Викторович. И тебе не хворать до конца кампании! А там как Бог даст нам обоим, Фокушка. Смотрю, ты догнал в чинах меня, да еще Георгия на шею заслужил!

Последняя фраза прозвучала в устах с неприкрытой завистью, генерал-лейтенант Зарубаев даже вздохнул, но объятия его были крепкие. Генералов в Российской империи не так и много, пути их постоянно пересекались, и все друг друга хорошо знали, причем лично, а не заочно, некоторые еще с кадетских или юнкерских времен. Тут как раз имел место быть второй случай – вместе учились во 2-м Константиновском артиллерийском училище, причем Фок – «птенцом», а Зарубаев уже портупей-юнкером, но оба были погодками, что немаловажно и всегда учитывалось.

Дальше жизненные пути разошлись: Николай Платонович закончил академию Генерального штаба и стал служить в окружных управлениях, уже в 1875 году вышел в полковники, с турками не воевал, спустя 15 лет стал генерал-майором и начальником штаба армейского корпуса. В 1899 году Зарубаев уже генерал-лейтенант, позже стал помощником командующего Сибирского военного округа и с началом войны принял под командование формируемый из резервистов 4-й Сибирский армейский корпус.

Фока ожидал более тернистый путь: пять лет службы в жандармах, так что к Русско-турецкой войне едва выслужил капитанский чин. За храбрость получил золотое оружие и Георгия 4-й степени, в том же 1890 году получил чин полковника и 3-й Закаспийский стрелковый батальон под командование – какая уж тут бригада, «академикам» путь к вершинам чист, а тут все собственным горбом вываживать, с одного полка на другой переходить, медленно поднимаясь по карьерным ступенькам. Так что первый генеральский чин получил только в 1900 го ду, ну и бригаду под командование.

И пора бы уходить на пенсию, но тут подвернулся случай, который всегда позволял старым служакам подняться в чина, доставало бы храбрости, толковости и здравого смысла, – и имя ему война. Так что теперь Фок скакнул выше, пока старый приятель корпус формировал. Но теперь положение еще больше изменилось: первая победа над японцами одержана, чин и Георгий 3-й степени получены. Должность помощника наместника ЕИВ и главнокомандующего сухопутными и морскими силами на Дальнем Востоке намного значимей, чем та, на которой находился Зарубаев, и старшинство в чине тут никак не поможет.

Но общались они всегда по-дружески, несмотря на разницу положения, – традиции училища к этому напрямую обязывали, и нарушать их было категорически нельзя вплоть до самой смерти. А к ситуации оба отнеслись философски: сегодня ты выше по должности, завтра – я, ничего страшного, наоборот, помогать своим завсегда нужно.

– Завтра нам тут весело будет: на транспортах идет либо Четвертая армия Нодзу, либо Третья армия Ноги, сам понимаешь, точно знать мы не можем. Но, судя по числу коптящих небо лоханей, там две дивизии, максимум еще одна бригада, не больше тридцати батальонов. У меня в Инкоу Вторая бригада Тридцать пятой дивизии, на станции Вафангоу – Двадцать шестой сибирский стрелковый полк. Одиннадцать батальонов, и это все. Когда будет точно понятно, где японцы ухватятся за берег, смогу перебросить с Квантуна еще один полк Седьмой дивизии, большего у меня нет в резерве. Так что твое появление здесь позволяет надеяться на лучший расклад сил.

– Со мною два батальона Пятого Иркутского пехотного полка, к утру подвезут еще два. К вечеру прибудет Енисейский полк, будет вся Первая бригада Второй пехотной дивизии с приданной артиллерией.

– Хм, я думал, что будет хуже. С утра введем бой двенадцать батальонов, потом я добавлю своих шесть, а ты – четыре, и к вечеру у нас уже двадцать два батальона, это намного лучше. Продержимся эти несколько часов, ничего сложного, а вот через сутки будем им объяснять, чем редька от хрена отличается и с чем эти овощи поедать рекомендуется!

– Ты, как всегда, все ехидствуешь и язвишь, Александр Викторович, – усмехнулся Зарубаев. Его длинные усы в память покойного деда ныне здравствующего императора дрогнули. Но командующий 4-м корпусом был серьезен и внимательно посмотрел на стол, где была расстелена карта с нанесенной на нее разноцветными карандашами обстановкой.

– Николай Платонович, смотри, какая кутерьма у нас здесь началась. – Фок правильно понял взгляд генерала и взял карандаш. – Японская Вторая армия чуть ли не месяц назад высадилась у Дагушаня, а так как генерал Штакельберг выполнял приказ командующего Маньчжурской армии избегать решительных действий против неприятеля, чтобы не понести потерь, то они заняли обширный плацдарм.

– Однако…

Сказанное Зарубаевым слово было настолько знакомо, что Фок непроизвольно фыркнул. Но продолжил говорить:

– Две с лишним недели накапливали войска, потом двинулись в наступление: две дивизии – на Далинский перевал, одна – к верховьям Бычихе, еще дивизия между ними держит фронт. Растянулись на сотню верст – пространства, как видишь, огромные. В Азии совсем иные размеры, просторно тут, сколько войск ни собери, все равно не хватит.

– Это я на службе в Омске понял, когда округ размером от Уральских гор и до Байкала. Если бы не железная дорога, то любые операции при таком пространстве и задумывать трудновато.

– Оно так и есть. – Фок снова фыркнул, но заговорил дальше уже серьезно. – Вот мы и решили четыре дня тому назад нанести по ним сильный контрудар. Наступление идет двое суток, и пока мы добились следующих результатов. Вот посмотри…

Карандаш заскользил по карте, утыкаясь острием то в одну точку, то в другую, то очерчивая линии в воздухе, не касаясь бумаги. А Фок одновременно пояснял склонившемуся над столом генералу:

– У Штакельберга восемнадцать батальонов, он держит оборону на пятидесятиверстном фронте. Пока держится, но начинает тут, тут и там пятиться. Оно и понятно – против него три японские дивизии, пехоты только по баталь онам вдвое больше, да еще конницы девять эскадронов.

Оку рвется через Далинский перевал главными силами, имея за спиной резервы, идущие от Дагушаня, – примерно шесть-восемь баталь онов инфантерии. Это центр японцев; справа у них, и слева у нас фланги практически пустынны, одни лишь конные разъезды. У противника там отдельная кавалерийская бригада – два полка, – восемь эскадронов кавалерии, которые подкрепляют пара батальонов пехоты и дивизион горной артиллерии, у нас бригада сибирских казаков, уже порядком растасканная, в ней осталось девять сотен. К ней несколько пеших и конных охотничьих команд, пара сотен пограничников и забайкальская казачья батарея под общим командованием генерал-лейтенанта Симонова, начальника Сибирской казачьей дивизии.

Последние слова Фок произнес с нескрываемой ехидной интонацией – термин «начальник» уместен в бюрократии, но никак не в армии и тем более не на флоте. «Начальник бригады броненосцев» звучит весьма неуместно, это не англичане, у них везде командующие, где только можно. А в русской армии совсем иначе – дивизией управлял генерал-лейтенант, и в этом случае он начальствовал. А если на нее ставили генерал-майора, то он считался временным командующим, пока не получал следующий чин и не становился полновластным начальником. Вот такие шли бюрократические игры с названиями!

– На нашем правом фланге до сегодняшнего вечера была одна дивизия японцев – по бригаде тут и там. Посередке вытянулись кишкой разъезды кавалерийского полка – три эскадрона. Против левой бригады противника три полка Первой стрелковой дивизии Гернгросса – японцы там упираются пока, но начнут обход, куда им сейчас деваться, ибо мы разнесли их крайнюю бригаду в ошметки, на нее наступает весь Третий корпус.

По фронту девять батальонов Надеина – жаль его, ранен – откинули один полк японцев, а вот другому катастрофически не повезло – попал под удар нашей обходящей колонны генерал-майора Кондратенко. Там я собрал полтора десятка батальонов и дюжину эскадронов и сотен при солидной артиллерийской поддержке и три десятка пулеметов, не считая картечниц Шметилло – завтра тебе покажу это немудреное изобретение.

– Так, понятно. – Зарубаев быстро читал карту и вывод сделал абсолютно правильный. – Ты опрокинул их левый фланг, и твоя обходящая колонна идет на Дагушань. У тебя в ней мало сил – пятнадцать батальонов ни о чем, японцам достаточно снять две бригады пехоты с центра, и твой прорыв будет остановлен. Придвинут резерв и откинут Кондратенко – конницы у тебя совсем нет, приморские драгуны и сибирские казаки ни о чем, их мало до прискорбия. Нужно было ждать сосредоточения моего корпуса…

– Так твои дивизии Куропаткин только сейчас передал, все сосредотачивает войска, а японцы уже к железной дороге подходят, отрезать Порт-Артур могут. Десант надо бить сразу, не мешкать – паровоз давят, пока он еще чайником пар пускает, потом ногу отшибешь!

Зарубаев засмеялся немудреной шутке, здесь пока еще не известной, но тут же сделался серьезным.

– Инкоу удержит моя Вторая дивизия, но есть и Третья. Подкреплять ею будешь обходную колонну Кондратенко?

– Зачем? Там японцы резерв перебросят, и станут наши три десятка батальонов перед преградой, для их силенок не пробивной. Мы другой фланг обхватим, смотри. Твой корпус стягиваем сюда, Первой дивизией заменяем Вторую (она просто опоздает на несколько дней и пойдет маршем сразу за головной дивизией). С другой стороны ты к морю выйдешь, и сибирских казаков тебе в помощь. Ибо если не сделать сей маневр, то японцы по побережью к реке Ялу могут в порядке отойти, и там у них две армии будут объединены. А оно нам надо? Мы их к Дагушаню должны оттеснить и там всех придавить одним разом. Зря я, что ли, четыре десятка девятифунтовых полевых пушек с шестидюймовыми мортирами взял?

– Михаил Федорович, пора идти в атаку, случай больно удобный – в лунном свете силуэты транспортов хорошо видны! Грех такой момент благоприятный упускать! Немедленно радировать условленный сигнал!

Эссен снова почувствовал себя капитаном, поднявшись вечером на мостик «Новика» и встреченный с нескрываемым восторгом всей командой. Будто крылья за спиной выросли – он снова на родном крейсере, словно и не отлучался на броненосец, на котором, как сказал бы любой служака николаевских времен, тянул лямку.

По некоторым обмолвкам наместника Николай Оттович понял, что его возвращение не на время, а навсегда – адмирал решил разделить крейсерский отряд на два. В первый войдут «Баян» и обе «богини» – последние стали бегать резвее, скорость хода выросла на узел, а то и полтора, после некоторого облегчения за счет снятия практически всей мелкокалиберной артиллерии и двух третей 75-мм пушек.

Во второй отряд войдут быстроходные крейсера, а таковых в Порт-Артурской эскадре всего два – пятитрубный «Аскольд» и его маленький «Новик». Есть еще «Богатырь», тоже детище германского судостроения, по скорости в 23 узла тот еще бегун, но он во Владивостоке.

И тут же промелькнула мысль, что наместник явно на него рассчитывает, намерен как-то перебросить этот корабль в здешние воды. Вообще-то мысль здравая – «Богатырь» нужен именно здесь, по скорости он ни один из японских кораблей не догонит, а по бронированию и защите этот русский крейсер превосходит все имеющиеся бронепалубники, приближаясь к типу броненосных крейсеров.

– Будем атаковать, Михаил Федорович, полный ход. – Эссен не собирался подменять на мостике сменившего его Шульца – тот был настоящий моряк, незачем его было обижать, как часто поступают все флагманы, пытаясь подменить собой командира. Сейчас нельзя этого делать, он теперь не командир крейсера, под его ответственностью сейчас два крейсера и дюжина миноносцев, что набирают ход, – настоящая эскадра, пусть из небольших кораб лей. И смертельно опасная, причем не только для транспортов, но и для любого японского военного корабля.

После спешного перевооружения на каждом из русских миноносцев имелась пара сдвоенных торпедных аппаратов, но уже без запасных торпед – теперь сделать в море перезарядку аппаратов было невозможно, да и незачем. Так проще: выпустил по врагу самодвижущиеся мины с близкой дистанции и выходи из атаки. И даже если неприятельские дестройеры, то есть «истребители миноносцев» тебя догонят, можно дать бой с немалыми шансами на победу – на «соколах» сняли три 47-мм пушки, установив на корме 75-мм орудие. А на 350-тонных миноносцах поставили уже три таких пушки – на корме и по бортам – вместо пяти 47-мм. Теперь все русские миноносцы получили шанс не только отбиться от неприятеля, но и самим навязывать ему артиллерийский бой – хорошо, что наместник сделал серьезные выводы из гибели «Стерегущего» и «Страшного».

Перевооружение кораблей производилось быстро – 75-мм пушки были сняты с «Дианы» и «Паллады», по 16 штук из имевшихся 24, еще столько же «пожертвовал» «Баян», на котором осталось только четыре таких орудия. Зато взамен «мелкоты» броненосный крейсер получил пять 152-мм пушек Кане с броневыми щитами, а «богини» – по парочке таких орудий, теперь они представляли вполне реальную угрозу для вражеских кораблей.

С броненосцев сняли все торпедные аппараты и выгрузили самодвижущиеся мины – мысль здравая, на взгляд Эссена, пусть несколько и запоздавшая со своим воплощением. Зачем они нужны на кораблях, ведущих бой в линии на большой дистанции, никто не понимал, но кораблестроители продолжали пичкать по пять-шесть аппаратов, и еще можно было загрузить полсотни плавающих мин. Именно взрыву последних от детонации многие приписывали столь быструю гибель «Петропавловска». Хорошо, что теперь от всего этого взрывоопасного груза избавились…

Из темноты неожиданно появился небольшой корабль, казавшийся на фоне большого транспорта, в который комендоры «Новика» всаживали снаряд за снарядом, совсем крохотным. Николай Оттович моментально понял, что это сопровождающая конвой канонерская лодка – на носу и на корме были установлены большие пушки, из которых японцы открыли огонь по русскому крейсеру. Однако Шульц не оплошал – 120-мм орудия «Новика» тут же начали стрелять по новому опасному, особенно для миноносцев, врагу. И канонерка стала получать одно за другим попадания – на корпусе были видны вспышки разрывов, из-под палубы выскочили языки пламени. И тут же последовала вспышка на носовом орудии – можно было не сомневаться, что смертельно опасная для небольшого крейсера восьмидюймовая английская или 210-мм германская пушка выведена из боя.

Воюющие беспрерывно с января артиллеристы «Новика», единственного корабля Порт-Артурской эскадры, что постоянно находился в 40-минутной готовности к выходу, намного превосходили в боевой выучке своих японских коллег, тем более что экипажи старых канонерских лодок набирались по остаточному принципу, так как лучших специалистов отбирали в 1-й и 2-й отряды адмиралов Того и Камимуры. Так что за несколько минут японский корабль, водоизмещение которого едва превышало шестьсот тонн, получил множество снарядов и превратился в полыхающий костер.

В таком ярком освещении Эссен увидел узкий корпус русского миноносца, с которого выпустили торпеду – кто-то из «соколов» решительно пошел на добивание подранка. И вражеский корабль содрогнулся от взрыва, взметнувшийся у борта огромный султан воды обрушился на обреченный корабль и даже затушил кое-где пожар. А потом канонерка ушла под воду: пережить подрыв для кораблика, водоизмещением мало чем отличавшегося от старых минных крейсеров, было бы невероятным делом, сродни чуду, которое бывает очень редко на море, где царят суровые реалии. Ибо слабейший должен погибнуть!

– Где же «Аскольд»?

Разобраться в ночном бою очень трудно, для того и прожектора включают, чтобы подсветить своим миноносцам набитые войсками, оружием и снаряжением цели. Но сейчас этого не требовалось – на огромном пространстве в десять миль, насколько хватало взгляда, кипело сражение. Вспышки и грохот орудийных выстрелов, громкие взрывы торпед – на море шла жестокая война, здесь противники яростно сражались, желая победить в этой войне. А кто же хочет проиграть?

– Миноноска с левой скулы!

Крик сигнальщика заставил Эссена повернуться – в узком луче прожектора полз двухтрубный силуэт действительно миноноски – кораблика в 60–80 тонн водоизмещением. Такие «циклоны» были и на русском флоте в дальневосточных водах, но только во Владивостоке. Так что это был враг, вне всякого сомнения, а хорошо обученные расчеты и без команды знали, что им в таких случаях делать. Снаряды моментально обрушились на врага, срывая тому выход в торпедную атаку, и в дальнейшей участи противника можно было не сомневаться – запарил и стал быстро крениться на борт.

– Противоминный калибр нужно увеличивать до ста двадцати миллиметров, – совершенно спокойно произнес Эссен, обращаясь к Щульцу. – Даже семидесятипятимиллиметровые орудия не дают немедленного результата, а все остальные – просто бесполезные хлопушки. Слишком много потребуется сделать из них выстрелов, чтобы остановить даже такой маленький миноносец.

– Я согласен с вами, Николай Оттович, только место занимают. Было бы лучше иметь вместо них пару пушек Кане, как на «Жемчуге», что строится в Петербурге. – Шульц совершенно не обращал внимания на свистящие мимо них пули – с тонущего транспорта японские солдаты стреляли из винтовок, желая нанести русским хоть какой-то ущерб, ибо нет для солдата и матроса горестнее ситуации, когда его убивают, а он не может ответить неприятелю тем же.

Но сейчас ни у кого из противников не было в сердце места жалости – наоборот, все стремились убить как можно больше врагов. Тонущие транспорты, с палуб которых в кипящие волны сыпались сотнями человеческие тела, вызывали ликующие крики на русских миноносцах. В сердцах своих все несли только один клич: «Убей врага!»

– «Аскольд», смотрите!

В отсветах пушечных выстрелов появился узнаваемый силуэт – пять труб имел только один корабль на всем Дальнем Востоке, других таких просто не было. Русский крейсер окутали вспышки выстрелов, он бил всем бортом, и семь 152-мм пушек Кане выплескивали длинные языки пламени. Его противник, подсвеченный прожектором, был хорошо виден – двухтрубный бронепалубный крейсер, а таковых у японцев осталось два: или «Акаси», или более ранней постройки «Акицуцу», ветеран войны с китайцами.

Японцам приходилось несладко – выстоять под градом трехпудовых снарядов малый крейсер не мог, на нем полыхали пожары. Специально для отражения атак миноносцев на «Аскольд» загрузили переданные с береговых батарей чугунные снаряды, бесполезные против брони, но ужасные для надстроек или против небронированных миноносцев.

Картину избиения вражеского крейсера в скоротечном морском бою Эссен разглядывал с минуту, сжимая ладонями поручни и испытывая прилив ярости. Но бой требовал от него внимания к иным событиям…

Японская пехота уцепилась за гребни вытянутых сопок, и теперь требовалось вышибить врага оттуда как можно раньше, пользуясь предрассветными сумерками. Иначе можно было тут увязнуть на пару дней и потерять драгоценное время, которое, в свою очередь, выиграют японцы и перебросят сюда подкрепления из резерва.

Роман Исидорович прошелся, не обращая внимания на свистящие над головой пули, – перестрелка, то затихая, то усиливаясь, шла с вечера, стоило выйти егерям и приморским драгунам к этому выгодному для обороны рубежу. И что было плохо, стрелковые полки растянулись на двухсуточном беспрерывном марше, восемьдесят верст пути совершенно измотали солдат, многие разбили ноги. Причем служивые завидовали идущим в авангарде, сетуя на то, что там были вьючные лошади и повозки.

Совершенно понятная зависть, вот только невдомек солдатам было, что идущим впереди приходилось намного хуже, ведь противник раз за разом высылал роты, а то и батальоны, что фанатично оборонялись или с отчаянной храбростью атаковали – чего стоил тот эскадрон японских кавалеристов, который сибирские казаки перекололи пиками, вырубили шашками. И теперь генерал прекрасно понимал, почему Фок всячески увеличивал пешие и конные охотничьи команды, приказав отбирать в них только самых здоровых, физически крепких, сметливых солдат, умелых стрелков, каких среди урожденных сибиряков было много. И приказал сводить команды охотников в егерские роты, а те – в батальон, один на всю трехполковую дивизию, численность которой сейчас была чуть больше, чем полностью укомплектованной бригады восьмибатальонного штата.

К сей новации старого Фоки генерал-майор Кондратенко отнесся с нескрываемым интересом – свои дивизии, созданные на основе двух бригад, он вооружил чуть ли не до зубов, ведь каждый батальон получил по шесть митральез конструкции Шметилло, которые солдаты уже прозвали молотилками. Да на полк дал пулеметную команду и собственную артиллерию, которая отсутствовала с XVIII века. И ведь хорошо получилось, теперь командир полка моментально реагировал на любое изменение обстановки, и в японцев немедленно летели 87-мм гранаты, не требовалось ждать, пока посыльные доберутся до артиллерийского дивизиона, который постоянно отставал на марше. И это притом, что дивизия стала намного меньше в людях, сохранив при этом число обозных лошадей и добавив в полки примерно с тысячу китайских кули – носильщиков. Так что не будь этого, не прошли бы по здешним дорогам, которые лучше называть тропами, столь много, едва ли одолели бы полсотни верст.

– Воюют железом, а не кровью…

Кондратенко хмыкнул, вспомнив одну из аксиом Фока, которые тот любил произносить. Старик за месяц совершенно изменился, причем день за днем, с момента победного для него боя под Бицзыво, который он дал вопреки приказам Куропаткина и Стесселя, проявив к ним совершенно наплевательское отношение. И тут же став фаворитом самого наместника, который возвратился с моря с победой, утопив в бою два вражеских крейсера.

Целым валом пошли изменения, знай про которые в Петербурге, тут же была бы дана взбучка, и такая, что и сам Фок, и Стессель моментально слетели бы с занимаемых должностей. А может быть, о самоуправстве в столице и ведали, но, зная о влиянии адмирала Алексеева, без разрешения которого о подобных новациях и речи бы не было, решили не вмешиваться, благо есть победы. А пойдут поражения, сразу обо всех грехах вспомнят, и Фока, и Стесселя, и самого наместника, тут и сомневаться не приходится. Живо прибудут грозные бумаги вместе с проверяющими особами.

Фок стал другим, как только получил ранение и контузию в бою под Бицзыво – видимо, крепко его по голове там ударило. Слава богу, что сильно приложило – в старом обличье, но со вставшими на место мозгами Фок сразу начал многим нравиться, а солдаты его просто боготворили, и в этом никто не сомневался.

Энергию, которую проявлял этот старик, могли бы позаимствовать многие молодые капитаны и поручики. Когда он спал, непонятно, но свои задумки, неизвестно откуда взявшиеся, воплощал в жизнь неукоснительно и требовательно, не просто заставляя подчиненных, но всячески им при этом объясняя и помогая. Список новаций понемногу рос, причем постоянно внедрялся в жизнь.

О том, что англичане применяли бронепоезда в войне с бурами, многие знали, но увидеть их в отечественном исполнении было определенным шоком, особенно для солдат – железный исполин, изрыгающий дым и пар, с орудийными башнями, произвел на многих ошеломляющее впечатление. Та же митральеза Шметилло, полезность которой рассмотрел именно Фок, треноги для пулеметов Максима вместо высоких лафетов со щитами, да и многое другое, не менее полезное, вроде тех ящиков ручных гранат, что поступили для испытания к егерям вместе с новыми гренадерами.

Однако было и то, что иначе, чем старческими чудачествами, не объяснить. Днем нарочный доставил с десяток железных касок уродливой конструкции, которые штабные офицеры, увидев это чудо-юдо, тут же стали называть собачь ими мисками. Было и злое название, которое, без сомнения, к ним и прилепится, стоит только надеть эти каски на голову и застегнуть под подбородком ремешки, – «тазик Фока», как он сам назвал их, впервые попробовав применить по назначению. Не стоит этого делать, любой офицер станет посмешищем…

– Юлий Юлианович, – обратился Кондратенко к подполковнику Белозору, что прежде служил в 5-м ВС стрелковом полку, а теперь командовал егерским батальоном дивизии, – вы совершили невозможное, сбив японцев с позиции…

– Просто они не успели укрепиться толком, даже окопы не выкопали. Но их тут много, сейчас пойдут в контратаку. Вот смотрите, ваше превосходительство, у них артиллерия!

Над сопками вспухли белые клубки шрапнели – сотни железных шариков обрушились на землю дождем. К счастью, неопасным – с большим таким недолетом. Но это недолго исправить, и следующие снаряды могут взорваться прямо над головой.

Кондратенко оглядел егерей, понимая, что в иное время их командир получил бы хорошую взбучку за нарушение формы одежды: вместо сапог – обмотки с китайской обувкой, гимнастерки разных оттенков зеленого, на головах – фуражки и папахи, а у некоторых вообще непотребные головные уборы. Это резало глаз, но генерал понимал, что иного просто может не быть, обходятся тем, что под руку попало.

Стрелки заняли позицию правильно – укрывшись в канавах, за скатами, в ямках. И передвигались по-пластунски, елозя брюхом по выжженной солнцем траве. И тут Роману Исидоровичу бросился в глаза офицер, обмундированный чуть лучше, в фуражке, но в китайской обувке и без шашки, которую обязаны были носить все офицеры и в любой обстановке. На такое следовало обратить внимание, хотя бы ради того, чтобы нижним чинам не подавать дурной пример, все же Устав для того и писан. Но с другой стороны, генерал прекрасно понимал, что ползать лучше без шашки, она только мешать будет, а в схватке от нее никакого толка, лучше вооружиться маузером в дополнение к нагану, понятное дело. Однако пистолет этот дорог невероятно. Не всем по карману, особенно обер-офицерам – сорок полновесных рублей в столице, а здесь вдвое больше продавцы требуют.

– Куда пехота полезла, куда?! Побьют ведь дураков необстрелянных! Сейчас пушки работать начнут!

Белозор чуть ли не кричал, показывая влево – на зелено-желтом фоне выделялись густо рассыпанные белые пятнышки гимнастерок. То прибывший с марша батальон Тобольского пехотного полка пошел в атаку, солдаты лезли вперед настырно: впереди цепи, позади взводы в колоннах для поддержки. Вот над ними и вспухли разрывы, и многие белые пятна стали недвижимыми, хотя впереди них продолжалось наступление цепями, солдаты шли в наступление перебежками…

Японцы полезли в контратаку напористо, зло и дружно, их было много – батальон, не меньше. Занявшие оборону охотники стреляли вразнобой, никто им не подавал команду стрелять залпом. Роман Исидорович только наблюдал, не вмешиваясь, для него самого это был первый бой в жизни. И он сейчас хорошо понимал, что видеть поле сражения – это одно, а вот совсем иное – оказаться в гуще событий.

– Вот и хорошо, сейчас они все тут полягут, тоже необстрелянные!

Пулеметы ударили с сопки как раз во фланг атакующей японской пехоты – и, словно коса по траве, очереди прошлись по бегущим, маленького роста японцам. Они падали десятками, а потеряв сотни убитых и раненых, стали отползать назад и всячески укрываться в ямках и траве – теперь никто не поднимался в полный рост, даже офицеры, что прежде размахивали мечами. Выбили всех храбрых в одночасье, остались осторожные или трусливые, тут все от взглядов зависит…

Нет в смерти красочности, она всегда страшна, и обличий ее много. Роман Исидорович шел мимо длинных шеренг, но не живых солдат, а погибших в бою, в котором русские все же вырвали победу, заплатив за нее большой кровью. Особенно много было трупов в белых гимнастерках, на которых алели кровью пятна. А вот егерей было всего два десятка, да и раненых у них оказалось мало – все же не так заметны, да и пороха нюхнули в предшествующих боях.

Генерал внимательно разглядывал тела и головы павших. Врачи уже подготовили доклад, и он хотел убедиться в приведенных там цифрах окончательно. В большей массе не пули убивали солдат, а осколки и шрапнель. Причем последняя была гораздо убийственней – очень много ранений в голову, причем смертельных. Мех папахи и сукно фуражки – плохая защита от падающего с неба железного дождя.

Еще раз задумчиво окинув мертвые тела взглядом, которые после панихиды предадут земле, Кондратенко еле слышно пробормотал:

– А все же Фок прав со своими «тазиками»…

– Прорезать строй, атакуем неприятеля!

Отдав команду, капитан 2-го ранга Елисеев пристально вглядывался в расплывшийся в темноте корпус вражеского крейсера. Ошибки быть не могло – перед ним была одна из «собачек», бронепалубный крейсер японского флота, достаточно быстроходный, не уступавший в скорости ни одному из новых крейсеров 1-го ранга русского флота, за исключением «Аскольда», тот мог выдать на полтора узла больше.

Евгений Пантелеевич прищурил глаза, прекрасно понимая, что стоит слепящему лучу прожектора попасть на атакующий миноносец, как тот будет накрыт градом 120-мм снарядов. Шутки плохи – на крейсер водоизмещением чуть больше четырех тысяч тонн японцы втиснули батарею из десяти таких орудий, что могли выпустить за минуту полудюжину снарядов на каждый из пяти бортовых стволов. И это если не брать в расчет смертоносные восьмидюймовые пушки на носу и корме, прикрытые стальными щитами. Попадание снаряда весом в семь пудов могло если не сразу утопить большой миноносец, то нанести ему такой ущерб, что пришлось бы снимать команду или уповать исключительно на Божью помощь.

Да что там миноносец, ни один из русских бронепалубных крейсеров, имеющих водоизмещение в шесть тысяч тонн, не смог бы выстоять в бою с двумя «собачками» сразу, даже один из японцев был опасен в схватке один на один. Просто потому, что по мощи бортового залпа пусть немного, но превосходил любой русский корабль, а «Палладу» с «Дианой» особенно, он их мог к тому же легко догнать. И только большее почти на две тысячи тонн водоизмещение позволяло тем же «богиням» противостоять в схватке один на один, ведь чем крупнее корабль, тем больше ему требуется снарядов, чтобы потерять боеспособность и набрать через пробоины воды.

Однако отказаться от атаки на могущественного врага Елисеев был не в силах, памятуя приказ наместника. Да и получить белый Георгиевский крест на ленте из черно-оранжевых цветов очень хотелось – кто же из офицеров не мечтает о такой почетной боевой награде? К тому же надеялся, что хоть одна из четырех торпед поразит врага.

Дело в том, что его флагманский «Боевой», как и все двенадцать русских дестройеров, что пошли в этот ночной бой, были за две недели перевооружены, хотя до недавнего времени такое казалось невозможным. Только бои с японцами наглядно показали преимущество в артиллерийском огне больших миноносцев противника – японцы стали в последнее время устанавливать по две, а иногда и по четыре 75-мм орудия.

Требовалось дать ответ, и его нашли, начав спешно довооружать русские крейсера и миноносцы. Вот только не успели. Если не считать «Лейтенанта Буракова», известного «ходока», то в строю остался всего двадцать один миноносец. Перевооружить смогли лишь десять миноносцев, остальные либо несли дозор, либо стояли на ремонте (полудюжина миноносцев, сказывались конструктивные просчеты и скверная сборка кораблей русской постройки). Да, маленькие кораблики стали несколько утяжеленными, но так с них сняли, кроме мелкокалиберной артиллерии и пулеметов, шлюпку и катер, а также недобрали в ямы угля, тем самым компенсировав несколько возросший вес.

Впрочем, иностранные образцы тоже имели недостатки, как и его «Боевой», построенный в Англии. Корпус сделан из хрупкой стали, скорость на половину узла меньше контрактной, у носового орудия отсутствовал щит, который мешал обзору командира и рулевых. Но сейчас это не играло никакой роли – миноносец рвался к крейсеру в полной темноте, не стреляя, хотя у орудий давно застыли комендоры. Если есть возможность сохранить внезапность ночного нападения, то ею необходимо воспользоваться.

И тут лучи прожекторов прошли правее и зацепили четырехтрубный миноносец, что тоже выходил в атаку на крейсер. Это был «сокол», вот только с ходу определить было нельзя, кто из командиров очертя голову рванулся в самоубийственную атаку.

– Это «Сердитый»!

Не доверять опытному сигнальщику, сверхсрочному унтер-офицеру, Елисеев не мог – тот был способен даже в темноте по малейшим признакам опознать любой свой корабль.

– Прибавить ход, нам дают возможность для атаки!

Елисеев сцепил ладони на поручне, понимая, что сейчас произойдет страшное – японский крейсер громыхнул всеми орудиями, с борта были выплеснуты длинные языки пламени. «Сердитого» подбросило разрывом, он стал терять ход, зарываясь носом, а японский корабль начал засыпать маленький корабль 120-мм снарядами. И тут же дал залп главный калибр – из стволов восьмидюймовых пушек выплеснулись огненные языки.

– Ох…

Елисеев непроизвольно выругался, не в силах поверить собственным глазам: в мертвенном свете прожектора было видно, как от чудовищного взрыва, в слепящей яркой вспышке, русский миноносец переломило, и обе его половинки тут же ушли в бурлящее море. Не было сомнений, что восьмидюймовый снаряд попал в сдвоенный торпедный аппарат, который был заряжен самодвижущимися пятнадцатидюймовыми минами.

Командира «Сердитого», лейтенанта Колчака, Евгений Пантелеевич хорошо знал, тот был известен на флоте больше как ученый и гидрограф, а командиром миноносца стал совсем недавно. До войны участвовал в экспедиции барона Толля на шхуне «Заря», который сгинул, пытаясь добраться до загадочной Земли Санникова. Александр Васильевич принял участие в организации его спасения, добрался до острова Беннета, где обнаружил оставленные бароном записи. Вот только ни его, ни трех спутников найти не удалось – они бесследно исчезли, что на бескрайних просторах Арктики немудрено. Колчак подарил ему свою фотографию, где в бородатом человеке в одежде из пушнины было трудно опознать блестящего морского офицера, который только что, прямо на его глазах, растворился со всей командой в огненной вспышке чудовищного взрыва. Такая уж судьба у моряков!

Но трагическая гибель «Сердитого» позволила «Боевому» подойти к крейсеру на три кабельтова и пустить в него все четыре торпеды, так что если будет промах или самодвижущаяся мина не взорвется, а такие случаи бывали, то всяко хоть одна из торпед попадет во вражеский крейсер. Русские миноносцы сегодня впервые использовали торпедное оружие таким образом. И залп получился – две самодвижущиеся мины взорвались у борта японского крейсера одновременно.

– Это «Такасаго»!

Кто бы сомневался, что опытный сигнальщик опознает детище английских корабелов, отличимое от его американских собратьев «Читозе» и «Касаги». Так что два корабля, построенных на туманном Альбионе, сошлись в схватке, и Давид победил Голиафа.

Японский крейсер накренился так, что стало ясно: на поверхности моря он продержится несколько минут, не больше. Все же поймать бортом две торпеды тот еще подарок. А «Боевой» уже вступил в новую схватку, сцепившись сразу с двумя маленькими миноносцами, что находились в охранении крейсера. И прозевали японцы атаку русского дестройера, которого не зря называли «убийцей миноносцев». Хотя вражеские кораблики стали стрелять из мелкокалиберных орудий, и небезуспешно – послышались вскрики и ругань, рухнул на палубу стоявший у первой трубы матрос. Зато в ответ загрохотали 75-мм орудия, причем во врага полетели не только стальные болванки с ничтожным зарядом в 50 граммов пироксилина. В ход пошли изготовленные в Дальнем новые патроны с чугунной гранатой, где пироксилина было в десять раз больше. И пусть на «Боевом» их было всего два десятка, но при стрельбе в упор промахи исключались как таковые. И разрывы сделали свое дело – один миноносец порскнул, как заяц, в ночную темноту, зато второй запарил и потерял ход.

Озверевшие комендоры, позабыв про все на свете, всаживали в неподвижный кораблик снаряд за снарядом. А в это время матросы с боцманом выловили из воды несколько японцев, и «Боевой» тоже стал уходить во тьму, а в море продолжался ожесточенный бой…

– Перебирайтесь на борт, быстрее! Светает!

«Всадник» тонул, кренясь на борт. Старый минный крейсер потерял ход, а его надстройки были разбиты. На палубе лежали тела убитых, живые матросы поддерживали раненых, перебираясь на борт «Боевого», где их принимала команда.

– Андрей Максимович, ради бога, да переходите же на миноносец, вы еще повоюете вдоволь!

Елисеев закричал, обращаясь к капитану 2-го ранга Лазареву, внучатому племяннику знаменитого адмирала, который на «Азове» в Наваринской бухте сразился с пятью турецкими кораблями и победил. Потому Евгений Пантелеевич решил, что командир минного крейсера решил уйти на дно, разделив с ним судьбу. Возможно, это было и так, но не тут-то было. К командиру погибающего «Всадника» подскочили здоровенные матросы. Обхватили руками и легко, будто тюк соломы, перебросили на «Боевой». Там его принял сам боцман, кряжистый морской волк, и передал матросам.

– Отваливаем!

Евгений Пантелеевич убедился, что на тонущем минном крейсере не осталось русских моряков, причем забрали и тела убитых, чтобы предать их земле, и отдал приказ – его корабль стал уходить в сереющие сумерки. А капитан 2-го ранга Елисеев надеялся, что, может быть, еще удастся спасти кого-то из своих…

– Мы так не договаривались, – пробормотал Фок, разглядывая в бинокль сонмище транспортов, с которых к берегу подходила пара сотен шлюпок, баркасов и катеров. А там было битком набито японцев, что при подходе к берегу густо сыпались в море и продвигались к берегу по грудь в воде, держа винтовки над головами.

Война начинала принимать совсем иной оборот, чем в той, прошлой, реальной истории. Японцы высадили 4-ю армию Нодзу совсем не там, где было – в Дагушане, и не там, где он предполагал. Место, выбранное ими для десанта, оказалось настолько нетривиальным, что в своих расчетах Фок его совершенно не рисовал никакими красками. Даже в бреду подумать не мог, что японцы рискнут провернуть высадку, похожую на Бицзыво, выбрав мелководье с совершенно необорудованным побережьем – тут только нищие рыбацкие деревеньки, железная дорога в двадцати верстах и практическое отсутствие нормальных дорог. И до Инкоу почти сотня верст, которые нужно как-то пройти, до этого требовалось накопить на плацдарме достаточно сил, а для всего этого необходимо время.

Александр Викторович держал у устья западного рукава Ляохе один батальон 139-го Моршанского полка с восьмиорудийной батареей из состава 2-й бригады 35-й дивизии, но не для отражения высадки японцев, которая здесь не ожидалась, а для наблюдения за сопредельной китайской территорией, до которой именно здесь доходила полоса отчуждения. Она проходила вдоль железной дороги и считалась зоной российских интересов, тут можно было без всяких согласований размещать войска.

– Чистейшей воды авантюра. Не думал, что выберут для десанта столь непригодное место, главное достоинство которого, что оно на китайской территории! Но тем не менее, раз оно ими выбрано и несет нам опасность, то нужно принимать соответствующие меры, будем говорить с вами откровенно, Николай Платонович!

Фок повернулся к командующему 4-м Сибирским армейским корпусом генерал-лейтенанту Зарубаеву, что также в бинокль рассматривал высаживающиеся на берег японские войска. Устье реки глубоко вдавалось в сушу, являясь обширной мелководной бухтой. Противник одновременно попытался занять обе ее стороны, но с востока был немедленно атакован русской пехотой при поддержке артиллерии.

С полудня тут завязался кровопролитный бой. С подходом 5-го Иркутского полка, что сразу же был переброшен по железной дороге, благо солдаты не выгрузились из вагонов, ситуация кардинально изменилась – сибиряки при поддержке артиллерии решительно атаковали восточный плацдарм. Сейчас, судя по всему, японцы собирались ночью оставить занятую полоску берега, простреливаемую со всех сторон орудийным и пулеметным огнем, ибо потери у них были колоссальные.

– Вечером здесь уже будут енисейцы, тогда всю бригаду можно направить против западного плацдарма!

– Эти сукины дети Аматерасу там окопаются до вечера так, что одни носы из окопов торчать будут. Так что атаковать станем всей Тридцать пятой бригадой – я приказал грузить в эшелоны Сто сороковой Зарайский полк полностью и еще один батальон моршанцев. А уполовиненный Моршанский полк оставлю в Инкоу гарнизоном – над этим вертепом наркоманов нужен глаз да глаз. Там китайцы много чего отчебучить могут, но наши бронепоезда на них страх навели, так что, думаю, никакого восстания курильщиков опиума не будет. Хотя кто знает, как поведут себя люди под воздействием этой дряни.

Фок сознательно оголял важнейший порт – теперь стало ясно со всей определенностью, что в самом Инкоу самураи высаживаться не будут. Возможно, посчитали, что такая операция им вряд ли удастся – шпионов у них там прорва. Все же восемь батальонов гарнизона, минные заграждения на подходе к устью реки, береговая батарея, два катера с торпедным аппаратом на каждом, а главное, бронепоезда с железнодорожными батареями – новая, необычная техника всегда вызывает у военных определенную осторожность. Никому не хочется лезть в бой, пока не выработаны меры противодействия любому появившемуся у противника виду оружия.

– Да я и сам опасаюсь японцев. Раз они такое выкинули, то бог знает, что им в головы прийти может. Ничего не понимаю, как можно было выбрать самый худший вариант? Если бы высадку сделали у Инкоу, то мы бы оказались в скверной ситуации, чего я, откровенно скажу, зело опасался. Однако, а это возможно, они узнали, что сюда идет переброска всего твоего корпуса, Николай Платонович, да еще Первой дивизии.

– Не думаю, тогда их шпионы должны быть в штабе Маньчжурской армии и иметь доступ к телеграфу…

Зарубаев неожиданно осекся и внимательно посмотрел на Фока. Фок промолчал, только пожав плечами, как бы говоря: «Понимай как знаешь». Старый генерал засопел, и Александр Викторович его прекрасно понимал: подобные мысли могут завести далеко. Нет, Куропаткин быть предателем не мог, он и так наделал в этой войне столько ошибок, что являлся одним из творцов поражения, если так можно сказать.

– Японцев сейчас нужно блокировать на плацдарме и всячески перебрасывать сюда подкрепления – иметь такую занозу в заднице нетерпимо. Нужно выдергивать, не считаясь со средствами. Имея две бригады, ты завтра попробуй их сковырнуть с западного берега, Николай Платонович, – осторожно произнес Фок, с надеждой в глазах посмотрев на Зарубаева. И добавил негромко, стараясь не выругаться: – У тебя четырнадцать батальонов будет, шесть батарей – полсотни орудий. Если не удастся, то надежно блокируй, окапывайся по гребням сопок и веди беспокоящий артиллерийский огонь. Их там нужно тревожить днем и ночью, не давать беспрепятственно высаживаться.

– Сколько японцев на транспортах?

– Вышло четыре десятка, здесь навскидку тридцать. Если посчитать, то меньше двух дивизий – думаю, до двадцати батальонов. Но хорошо вооруженных и мотивированных солдат – вон как резво на берег выходят. Одно плохо, канонерские лодки не дадут тебе пушки ближе подвести – снесут артиллерийским огнем. Это я у Бицзыво видел, потому батареи от берега отодвинул и на закрытые позиции поставил.

– Да оно понятное дело, – усмехнулся Зарубаев, – морская пушка завсегда дальше любой полевой бьет. Ничего, бог не выдаст…

– Ты уж не рискуй понапрасну, подожди. Не нужны нам случайные потери, нельзя кровь попусту проливать. До России слишком далеко, чтобы на пополнение рассчитывать. Мы иначе поступим. —

Фок посмотрел в бинокль. Через мощную оптику было можно рассмотреть, что творится в пятнадцати верстах, а там была прежняя картина: японцы безнаказанно высаживались на западное побережье, совершенно наплевательски относясь к китайской территории. И отчаянно бились на восточном берегу, чуть ли не под носом, практически рядом, где на мелководье высился застигнутый отливом большой транспорт. Но было видно, что иркутяне самураев там уже дожимают, несмотря на стрельбу маленькой вражеской канонерки, что нагло стреляла из глубины бухты.

– Я уже телеграмму отправил генералу Белому, стодвадцатипудовые шестидюймовые и стосемимиллиметровые крепостные пушки сюда вечером отправят эшелоном из Цзиньчжоу. Завтра днем с платформ сгрузить и сюда доставить – плевое дело. Вот тогда и атакуй смело, неприятельские корабли и достать можно, и отогнать, и транспорты обстрелять, а то ведут себя по-хозяйски, запредельно нагло. Освоились тут, понимаете ли!

– Надо им урок дать наглядный…

– Послезавтра, когда у тебя под рукой вся Вторая дивизия будет. И тяжелая артиллерия: нечего ей на крепостных позициях бесполезными грудами железа стоять, пользу приносить нужно, да и боевой опыт приобрести. Не получится если, Третью дивизию подождем…

Фок задумался, бросил взгляд на группу штабных офицеров, которые делали снимок на память – перед ними крутился фотограф. Вой на войной, а память памятью. Усмехнулся, глядя на суету, но делать комментарии не стал. Снова повернулся к Зарубаеву.

– Японцев вышибать отсюда нужно! Нельзя им давать навязывать нам свои условия, самим перехватывать инициативу надо. Учти, Николай Платонович, наступление против армии Оку останавливать нельзя, противник на это и расчет сделал, стараются наши операционные линии растянуть длинными и заставить резервы, которых у нас и так мало, бесцельно потратить на все эти эскапады.

– Понимаю, что нельзя: дадим слабину— японцы снова от Дагушаня полезут, им железную дорогу перерезать нужно кровь из носа, отсечь Квантун с нашим флотом. Тогда в войне они могут и победить.

– Правильно думаешь, так оно и будет, если мы ушами прохлопаем. А потому стянем сюда весь твой корпус, Тридцать пятую бригаду дам – и недельный срок. Пойми, их давить тут нужно немедленно: если морем еще доставят подкрепления, то у нас уже сил не хватит, а генерал Куропаткин больше ничего не даст. У него только три дивизии и осталось, а ими отряд генерала Засулича усиливать надо, армия Куроки ведь тоже наступает.

– Понимаю все, – произнес Зарубаев и усмехнулся. – Так, значит, паровоз давить надо в детстве, пока он еще чайник?

– Мы понесли слишком большие потери, недопустимые…

На Алексеева было страшно смотреть – за те три дня, что они не виделись, адмирал почернел лицом, красные глаза воспалены, непонятно, спал ли он вообще за это время. Хотя вряд ли, от таких одномоментных потерь впору на стенку лезть и при этом ругаться как сапожник в хмельном угаре. Однако наместник был трезв, и в привычном для него «адмиральском» чае коньяк присутствовал в виде десятой части, не больше. Зато курил Евгений Иванович не просто много, а взахлеб, смоля одну папиросу за другой, впрочем, и Фок от него не отставал – дела у двоих не заладились.

В ночном бою удалось потрепать конвой серьезно, примерно на четверть, отправив на дно до десятка транспортов. Еще один выбросился на берег в бухте Десяти кораблей, и с него как тараканы полезли японцы. Вот только паники не вышло – их встретили пограничники с артиллерийской батареей, следом сотня верхнеудинских казаков, затем подоспел батальон 28-го ВС стрелкового полка, и последними, когда десант был практически уничтожен, подошли крепостные части.

Около двух сотен японцев сдались в плен, оставшись без офицеров, что фанатично сражались, и им всем повезло. Несколько десятков солдат Страны восходящего солнца, что разбежались, стали жертвами китайцев, и то, что увидели потом русские, лучше было бы им не видеть. Даже бывалые пограничники, привыкшие к зверствам хунхузов, выглядели бледно, а новобранцы уделали все кусты. Хотя надо отдать должное: винтовки, штыки, патроны китайцы отдали победителям.

Вот только потери оказались большими: крейсер «Диана» столкнулся в темноте с «асамоидом» и был превращен в полыхающий костер, на который, как мотыльки на огонь, налетели японские миноносцы. «Богиня» получила торпеду, лишилась хода. И только тогда командир крейсера светлейший князь Ливен приказал оставить гибнущий корабль, четыре сотни моряков спасла «сестра» – вовремя подоспела «Паллада».

Командир крейсера в бою проявил удивительную осторожность, лишь два раза открыв огонь по транспортам, но зато потом его корабль принял участие в спасении команд «Забияки», приняв ночью на борт больше сотни русских моряков с раненым контр-адмиралом Лощинским, а следом выловил из воды экипаж затонувшего от повреждений миноносца «Решительный» и минного катера «Авось», что был задействован от броненосца «Ретвизан».

«Баяну» не повезло – ему пришлось драться с двумя броненосными крейсерами, когда горящая «Диана» выползла из боя, и он вернулся в Порт-Артур утром на двенадцати узлах. От попадания в рубку восьмидюймового снаряда погиб командующий крейсерским отрядом капитан 1-го ранга Рейценштейн, так и не дождавшийся погон контр-адмирала, хотя представление в Петербург давно ушло. Командира «Баяна» Вирена отправили в госпиталь – он стал инвалидом, потеряв глаз и руку.

А вот вышедшим в ночную атаку минным катерам, которых сопровождали «Всадник» и «Гайдамак», не повезло – из дюжины обратно никто не вернулся, все погибли с командами, только чудом спасли семь моряков катера «Авось». Транспорты охраняло множество малых миноносцев и миноносок, они и истребили атакующие катера, которые смогли торпедировать лишь пару транспортов.

Прикрывавшим паровые катера русским минным крейсерам пришлось в том бою совсем плохо. Спасенные матросы видели, что «Гайдамак» расстрелял однотрубный японский крейсер под адмиральским флагом. Тут можно было не гадать – это был флагман 4-го отряда контр-адмирала Урио крейсер «Нанива», он один подходил под это описание. Тот самый, что участвовал в бою у Чемульпо, после которого были затоплены крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец».

Хорошо, что команду торпедированного «Всадника» спасли полностью – вовремя подоспел миноносец «Боевой». Горящая канонерская лодка «Гиляк» выбросилась на отмель, едва доползла до бухты Луиза, пожар на ней потушили лишь с помощью артиллеристов береговой батареи. Бой со старой японской канонеркой вначале пошел при полном равенстве – каждый корабль имел по паре 120-мм пушек, только «Гиляк» вдвое больше по водоизмещению, а потому японская канонерка заполыхала. На «огонек» заявился японский крейсер, и теперь досталось русскому кораблю – слишком большим оказался перевес в огневой мощи в пользу «Такачихо».

И заключением всех бед явилось потопление вражескими миноносцами «Разбойника» прямо у Порт-Артура. Японцы напали под утро, когда он встречал избитый крейсер «Баян» и принял на себя идущую на того торпеду – хорошо, что тонул старый корабль медленно и команду успели спасти. Правда, обоим нахальным визитерам уйти не удалось – один был потоплен подоспевшим «Джигитом», а в другой миноносец попала чугунная бомба с «Баяна», лишив его хода. И вот тут комендоры крейсера показали себя во всей красе, попав в своего несостоявшегося убийцу первым же полновесным залпом с трех кабельтовых – маленький кораб лик просто разнесло на куски, что послужило еще одним доводом в пользу увеличения противоминного калибра на броненосцах и крейсерах.

А вот 2-му крейсерскому отряду с 1-м отрядом миноносцев удалось обойтись без каких-либо потерь в вымпелах, нанеся врагу огромный ущерб – Эссен просто какой-то счастливчик, настоящий любимец капризной Фортуны. Или, быть может, храбрецам везет в бою, такое ведь тоже бывает, и довольно часто.

«Аскольд» в ночном бою наскочил на «Акицуцу», совсем еще не старый крейсер, двухтрубный. Теперь роли поменялись, и как «асамоид» раньше безнаказанно избивал «богиню», так теперь русский крейсер проделал со своим японским оппонентом те же «процедуры», и полыхающий «самурай» был добит торпедами.

«Новик» натолкнулся на канонерскую лодку «Амаги» и отправил ее на дно – схватка «Гиляка» с «Такачихо» повторилась, только на оборот. Затем жертвой русского крейсера стал дестройер, большой миноносец «Акацуки», попытавшийся пойти в торпедную атаку, но встреченный убийственным огнем 120-мм пушек.

Однако самый большой успех выпал на долю флагманского «Боевого» – миноносец атаковал и потопил крейсер «Такасаго», впервые применив залповую стрельбу торпедами, разом выпустив четыре самодвижущихся мины, из которых половина попала в цель. Успеху способствовала отчаянная атака «Сердитого», расстрелянного японским крейсером в упор и погибшего со всем экипажем. Но свою задачу миноносец выполнил – отвлек все внимание на себя и тем способствовал удачной атаке «Боевого».

Фок только закряхтел, когда узнал, что погиб полярный исследователь и гидрограф лейтенант Колчак. История и так пошла несколько иным путем, а тут потеря знаковой в будущей Гражданской войне фигуры. Но тут же прогнал от себя эту мысль: он в теле реципиента вряд ли доживет до столь отдаленного будущего.

Кроме миноносца Колчака и «Решительного» из 2-го отряда «соколов» погиб «Сильный» вместе со своим командиром капитаном 2-го ранга Криницким – из команды спасли только одного матроса. Корабль был неожиданно атакован миноносками, в него попали две торпеды практически одновременно. Такого двойного удара и крейсер не пережил…

– Понимаешь, у меня в Петербурге полно «доброхотов», они ведь скажут, что я потерял в этом бою пять крейсеров, и неважно, что пара – минные крейсера, по водоизмещению равные дестройерам, и с ними два старых клипера, которые давно собирались списывать. Зачем только я сам в классе крейсеров второго ранга их оставил? А еще канонерская лодка и три «сокола» да двенадцать минных катеров из четырнадцати, которые в строю были. И все это в одночасье на голову свалилось!

Алексеев закурил очередную папиросу, сломав несколько спичек – руки адмирала тряслись. И хрипло произнес осевшим голосом:

– Но главное – люди: на эскадре полтысячи погибших, такое в голове не укладывается!

– Я прекрасно тебя понимаю, Евгений Иванович. Только флот такие потери несет в один момент, а наши войска – каждый день, – совершенно спокойно произнес Фок. – Что касается потерь в кораблях, то их можно легко восполнить, причем за короткий срок. Отобрать пригодные пароходы водоизмещением в одну-две тысячи тонн, вместе с командами, которые мобилизовать, а то их на перешейке у Цзиньчжоу партиями отлавливают, сбежать из Дальнего хотят куда подальше от войны. Укрепить и защитить все, что нужно – листовым железом, можно и бетон залить – броня такая выйдет, что мелкокалиберным пушкам будет не по зубам.

Фок поймал на себе удивленный взгляд Алексеева, но продолжил спокойно говорить, видя, как наместник его внимательно слушает.

– Привезти из Владивостока шесть сто двадцатимиллиметровых пушек с «Рюрика» с сорокасемимиллиметровыми орудиями вообще не проблема. Распределить спасенные команды по новым боевым единицам. Вот тебе импровизированная канонерская лодка, и давай им всем старые названия погибших кораб лей, какие хочешь: «Разбойник», «Всадник», «Гайдамак», да тот же взорванный «Кореец», в конце концов. Таких сторожевых кораблей много потребуется – нельзя нормальные канонерские лодки и миноносцы под торпеды подставлять. А японцы будут продолжать попытки минировать воды, да и на наши дозоры нападать. Это будет своего рода расходный материал – пароходов у нас вполне хватает, в Дальнем, Инкоу и Порт-Артуре одни трубы торчат на рейде.

– В гаванях, – машинально поправил Алексеев и задумался. Потом неожиданно спросил: – А где миноносцы и минные катера взять? Не подскажешь?

– А запросто. Я старичком подборку старых журналов внимательно перечитал, там целая серия сюжетов про разные корабли была. Болел сильно, вот и пристрастился – у внука целые подписки журнала того были стопками за много лет собраны. Так вот, в Америке сейчас Никсон (фамилию запомнил – как у президента) может строить катера на бензиновом двигателе, что намного лучше любой паровой машины. Сейчас наши дипломаты прицениваются, хотят закупить у него десять штук этих катеров. Давай я тебе их нарисую, благо хорошо запомнил эти «газолинки».

Фок быстро нарисовал вид сбоку и сверху вооруженного торпедным аппаратом катера, благо память имел великолепную. И написал рядом основные характеристики, указав цену покупки, от которой Алексеев непроизвольно охнул – больше полумиллиона долларов за десяток, а если в рубли переводить, то целый миллион с немалым таким довеском.

– Мореходность у них хорошая, полубак высокий, со скулами. Ты отлично рисуешь. Так, два двигателя по триста лошадиных сил – скорость свыше двадцати узлов. Прилично! – Моряк сразу вытеснил в Алексееве наместника и взял без промедления, как говорится, быка за рога.

– Давай рассказывай все, что про эти «газолинки» знаешь, для меня каждая мелочь сейчас важна.

Фок только тяжело вздохнул, понимая, что за язык его никто не тянул, сам ведь о них поведал. Принялся рассказывать, напрягая память и приводя детали сделки, что должна была быть подписана в августе, а в декабре на Балтику прибыли бы эти катера. Но, судя по настойчивости Алексеева, все может пойти несколько иначе…

– Евгений Иванович, я тебе скажу честно, хочу признаться: что такое флот и зачем он нужен России на этой войне, я стал понимать, только оказавшись здесь, в далеком для себя прошлом. Дело в том, что я – классический сухопутчик, вся моя служба протекала вдали от морей, не принимать же за море Каспий. Как-то вот так вышло…

Фок усмехнулся и закурил папиросу – адмиральский табачок ему нравился, так что каждой встречи с наместником он терпеливо ожидал. Тем более когда со вчерашнего вечера неожиданно стала болеть голова – резко, с надрывами накатывало, и так, что слезы из глаз текли. Он все прекрасно понял: срок существования в этом мире для него отмерен несколькими сутками, после чего матрица настоящего Фока вернет свое тело обратно под контроль. А он умрет здесь душою, как умер в далеком будущем телом, получив билет в один конец.

Теперь требовалось собрать всю волю в кулак и не замечать боль, перетерпеть, чтобы успеть доделать хоть часть из того, что собирался совершить. Жаль, времени не хватило, ну так его всегда дефицит, особенно для тех, кто вечно занят. Но есть несколько суток, и надо спешить.

– Не совсем так сказал. Знаю о Мэхэне и его концепции «существующего флота», об англо-американском морском могуществе, да и о прочих вещах, все же и учили, и много читал. Я касательно наших дальневосточных дел: суть не в том, что наши корабли потопят японские, достигнут пресловутого господства на море. Нет, теперь я считаю, что доминирование России начнется тогда, когда мы возьмем под свой контроль морские коммуникации Японии и перережем питающие ее экономику каналы.

– Крейсерская война?

– Да, только неограниченная, и плевать на ее последствия! У нас теперь нет иного варианта. Видишь ли, если ты начнешь это дело сейчас, не обращая внимания на окрики «Певческого моста»[1] в Петербурге, то будет сделана первая половина дела. Нет, Англия и САСШ войну против нас не начнут. Они будут угрожать, бряцать оружием, даже, не буду этого скрывать, потопят пару наших крейсеров, объявив их пиратами, стремясь запугать, но открыто воевать не станут. Невыгодно им это дело, ведь есть опасность, что мы объединим усилия с Германией, вступим с ней в союзные отношения, а это крах для Англии с ее обширной колониальной империей. Но это геополитика, сейчас не до нее… – Фок потер пальцами виски – головная боль накатила так, что он чуть не застонал.

– Понимаю тебя, но вся штука в том, что у меня нет пушек для вооружения вспомогательных крейсеров. Совсем нет. Мы снимаем с береговых батарей стопятидесятидвухмиллиметровые орудия Кане и ставим их на корабли. Десять штук ушло на канонерки, еще три нужно приберечь для «Манджура» – вдруг удастся его прорыв из Шанхая? По полудюжине дополнительно установят на «России» и «Громобое», а снимут с них всю мелкокалиберную артиллерию.

Про будущий бой в Цусимском проливе я запомнил. По четыре штуки поставили на «Лену» и «Ангару». Две – на «Монголию», которая стала «Енисеем» в память о погибшем минном заградителе. И все. Тридцать пять орудий сняли, все два десятка – во Владивостоке, ну и здесь пятнадцать. Генерал Белый меня всячески ругает, орудия чуть ли не с плачем отдал.

Алексеев засопел угрюмо, закурил папиросу, отхлебнул «адмиральского» чая – теперь коньяк там доходил до половины порции. Негромко заговорил, чуть ли не шипя.

– В Петербурге до сих пор не ощущают вой ны, все не спеша делают, хотя я в столицу несколько телеграмм в день отправляю. Далека от них наша война, до сих пор ее всерьез не принимают. Часть орудий нам уже отправили – для «Баяна» одно новое двухсоттрехмиллиметровое с морского полигона плюс дюжину старых стопятидесятидвухмиллиметровых для вспомогательных крейсеров…

– А почему только одно? Для «Рюрика» еще нужно, плюс по паре для «России» и «Громобоя»…

– Да нет их просто, пойми. Всего чертову дюжину изготовили. Сам посчитай: восемь во Владивостоке на крейсерах, два – на «Баяне», еще пара – на «Храбром», что в Средиземном море, одно – на полигоне. В следующем году две пушки изготовят, и это все. Старые орудия отправят в достаточном количестве – их хоть хватает.

– Вечно так в России: как только война начинается, сразу выясняется, что к ней мы каждый раз не готовы. И того нет, и другое отсутствует, а про третье даже не знали, – усмехнулся Фок.

– Ты говорил еще о второй половине дела, – спокойно произнес Алексеев и добавил: – А пароходы мы отобрали, сейчас начали их переделку в крейсера. Пушки привезут, и они как раз готовы будут. Установят орудия – уйдут в море. Да и адмирал Скрыдлов как раз успеет все подготовить. Так что в начале осени, может чуть раньше, начнем операции против Японии. «Лену», «Ангару» и «Енисей» отправим на коммуникации уже в июне.

– Хорошо бы успеть, – пробормотал Фок, потирая виски – боль опять стала донимать.

Алексеев смотрел сочувственно – он знал о ее природе, от него Александр Викторович ничего не скрывал.

– На все воля Божья: что тебе отмерено, то будет отмерено, – совершенно философски, даже с нескрываемым фатализмом, произнес наместник и снова спросил: – Так в чем вторая половина дела?

– Высадив десант в заливе протоки Западной Ляохе, японцы сделали ошибку – до меня это только сейчас дошло. Если мы не будем сбрасывать десант в море, а совсем наоборот, то очень интересная ситуация получится. Смотри, вот Печилийский залив, его крайний северный угол – тут высадилась Четвертая армия Нодзу, две дивизии. Оттуда почти сто верст до Инкоу и все триста до Дагушаня, где высадилась Вторая армия Оку и уже продвинулась на сотню верст к западу. Скажи мне как моряк: какую из своих армий японцам легче всего питать всем необходимым?

– Дагушаньскую группировку, – без малейшего промедления произнес наместник и склонился над картой, взяв в руку карандаш. –  Смотри, транспорты идут вдоль западного побережья Кореи и, не доходя до реки Ялу, отворачивают к Дагушаню. На переходе их прикрывают броненосные крейсера, которые отобьют любое нападение наших крейсеров, которых не так и много…

Алексеев поморщился, видимо, вспомнив о печальной судьбе «Дианы», но быстро справился с нервами.

– От островов Эллиота могут немедленно выйти три их броненосца, но вероятней всего, четыре – «Сикисиму» они быстро починят, у них большие доки для этого есть, в отличие от нас. Напасть на Дагушань мы не можем, даже миноносцы отправить – у японских дестройеров скорость на два узла больше. Такой риск не допустим: если перехватят, то только на берег выбрасываться останется, иных вариантов просто нет.

– А залив Западной Ляохе?

– Тут идти в Печилийский залив мимо Шандуня или прижиматься к Квантуну, что они уже сделали. Порта там нет, даже гавани рыбацкой – на баркасах грузы к берегу перевозят. Разгрузка одного транспорта неделю занимать может. Мелководье, все от приливов и отливов зависит. – Алексеев постучал карандашом по карте и вопросительно посмотрел на Фока. Тот ухмыльнулся, а наместник неожиданно побагровел, выругался в сердцах.

– Они хотели растянуть наши войска, создав еще одно операционное направление, – спокойно произнес Фок. – Но ошиблись – нужно было брать Инкоу, там порт, оттуда перерезать железную дорогу на Квантун проще простого. Да, потери были бы большие, и не факт, что они высадились бы, все же мы могли остановить наступление на Оку и отвести вой ска обратно на Инкоу. Потому и выбросили десант в самом углу залива – китайцы им, понятное дело, возражать не будут. Вот тут я и вспомнил про Галлиполи – там турки в 1915 го ду блокировали десант английского корпуса на плацдарме, и союзники целый год его снабжали морем.

– Ты ничего о том мне не говорил, – с недовольством произнес Алексеев, а Фок спокойно пожал плечами.

– Сегодня расскажу, раз такой разговор пошел и времени мало остается. Но тут дело в ином – сможет ли Того держать там постоянно броненосцы и прикрывать транспорты все время?

– Это невозможно – держать корабли там все время. Нужно загружать уголь и припасы, время от времени перебирать машины.

– А если наши броненосцы, те, у которых ход приличный, выйдут с утра пораньше из Порт-Артура и учинят в Печилийском заливе погром? Как будет реагировать Того, броненосцы которого еще стоят на Эллиотах? А ты ведь так и не вывел «Цесаревич» и «Ретвизан» в море. Почему?

– «Диана» погибла, не стал рисковать, – пробормотал наместник, склонившись над картой, и Фок улыбнулся: намеки он рассыпал, теперь адмиралу нужно принимать самое важное решение в своей жизни…

«Евгений Иванович не дурак, он все прекрасно понял, даже то, о чем я ему только намекнул…» – Фок скривился от приступа боли, понимая, что подходит конец его пребывания и в этом новом для него теле, и самой жизни в прошлом, которое для него стало будущим. А теперь все, финита ля комедиа, как сказали бы любители шарманок и дрессированных обезь янок, считающие себя наследниками славы великого Рима, только не имеющие и десятой доли доблести знаменитых легионеров.

Все же на море русские моряки одержали победу, и не просто по очкам. Размен двух крейсеров на одну «Диану» был выгоден, а два старых клипера шли к ней незначащим довес ком, как и канонерская лодка, и торпедированный вчера в устье Западной Ляохе корабль береговой обороны «Цукуба». Тот был построен чуть ли не в годы Крымской войны, деревянный паровой корвет, который бережливые самураи продолжали использовать. Но, получив под днище метательную мину, корабль просто рассыпался.

Да и в носителях торпедного оружия русский флот оказался в выигрыше. Еще бы, три «сокола» и два старых минных крейсера – неплохой обмен на новый дестройер английской постройки и полудюжину миноносцев. Но, возможно, утопленников и десяток, ведь изувеченные артиллерией русских крейсеров маленькие кораблики едва уползли в темноту.

Большая часть японских миноносцев, что дрались ночью, вошла в строй накануне войны, это касается германских кораблей водоизмещением в девяносто тонн. Причем все это реальные потери, которые подтвердили взятые в плен японские моряки, либо момент гибели последних видели команды русских кораблей. Так что дюжину погибших минных катеров можно не учитывать – их боевая значимость ничтожная, четыре штуки на один миноносеци то очень выгодный курс, как сказали бы финансисты.

Но главное в другом – не менее семи транспортов ушло на дно, а один, перевозивший батальон пехоты, артиллерию и боеприпасы, выбросился на квантунский берег, распорол себе днище и стал законным трофеем. Причем Стессель получит за него все плюшки, он ведь не только командующий укрепрайоном и корпусом, наместник перевесил на него обязанности начальника области, пусть как временного управляющего, но ведь в России нет ничего более постоянного, чем что-то временное…

Застонав от невыносимой боли, Фок собрался – сейчас, в эти последние часы, он думал исключительно о деле, продолжать которое теперь в одиночку будет адмирал Алексеев. Еще вчера он отправил в Ляоян поездом двух китайцев, что передадут кому надо две белые тряпицы. В отличие от европейцев, которые считали цвет смерти черным, у китайцев все было на оборот. И 36-й выполнит заказ – из винтовки «маузер» с отличной оптикой этот почти немой китаец мог попасть с шестисот шагов в серебряный рубль. Стрелок от бога, что тут говорить, так что особо натаскивать его не пришлось. Да и сестра его, что постоянно находилась при Фоке, несмотря на юность, а еще убийца: и стреляла прилично, и со спокойным лицом еще в Бицзыво без малейшей дрожи прошла страшное испытание – зарезала трех пленных японцев как баранов, освежевав и разделав.

И ничего тут не поделаешь, Киплинг полностью прав – «Восток есть Восток», и тут ему никогда не сойтись с Западом, где все поставлено на совершенно иной уровень умерщвления, будь то газовые камеры в ХХ веке, придуманные германскими «цивилизаторами», или организация концлагерей «просвещенными» британцами. Да и в XIX веке была раздача «демократичными» американскими поселенцами простодушным индейцам одеял, специально зараженных оспой. Можно тут припомнить и казни англичанами сипаев – тех просто привязывали к пушкам или растаптывали слонами…

С десантом в Ляохе ничего не вышло, скинуть японцев в море не удалось. Самураи сделали должные выводы и высадились там, где русские выставляли только конные разъезды. Теперь две японские дивизии блокировал 4-й корпус Зарубаева: 2-я Сибирская пехотная дивизия полностью и 2-я бригада 3-й дивизии.

Силы по батальонам равные, японцев с моря поддерживают канонерки и старые крейсера, русских – тяжелая крепостная артиллерия, подвезенная с Узиньчжоуских позиций. Так что бодание там будет долгое и весьма кровопролитное, причем только для японцев. Им ведь требуется расширять плацдарм, а значит, постоянно атаковать, а в условиях позиционной войны это приводит к огромным потерям. Вот на это и был сделан расчет, и Зарубаев, хотя и поворчал, но с доводами Фока согласился.

На это был сделан весь расчет, чтобы японцам пришлось долго восполнять потери и снабжать высаженную на берег 4-ю армию генерала Нодзу. Русский флот получит уникальную возможность нанести по японским судам и плацдарму внезапный и страшный удар, отправив в рейд все четыре новых броненосца – «Цесаревич», «Пересвет», «Победу» и «Ретвизан», что в состоянии уйти от эскадры Того. Или, после присоединения перевооруженного «Рюрика», выдержать бой со всеми шестью броненосными крейсерами адмирала Камимуры, которые смогли бы догнать русскую эскадру, так как имели скорость на два узла больше.

Да и на Дагушаньском направлении Алексеев вряд ли наделает ошибок – там японцев нужно просто додавить, усилив сибирских казаков генерала Симонова полнокровной 1-й Сибирской пехотной дивизией. А в отряд генерала Кондратенко уйдет для поддержки бригадная группа из двух полков. Так что шансы есть. Сбросить в море японцев вряд ли удастся, но оттеснить их к реке Ялу вполне возможно, самураи могут либо отойти по побережью, либо быть перевезены на малых судах…

– Тебе плохо, мой господин, – тихо произнесла китаянка, встав у кровати на колени.

Кроме нее и Кузьмича в комнату никто не приходил, Фок категорически запретил. Тем более врачам, которые решили, что последствия контузии необратимо повлияли на мозг генерала. Они, не зная, как бороться с этой напастью, не смогли предложить никаких лекарств, кроме морфия и того же опиума в каплях. Прописали болеутоляющее и тем самым сделали бы его невменяемым наркоманом.

– Нет, девочка, это не боль, это пришла смерть моего разума и души, а потому у меня к тебе есть одна-единственная просьба, Лена…

Фок замолчал, хрипло дыша, с трудом перебарывая боль, которая полностью обессилила тело. Или наоборот – стала лишать над ним контроля, на это и было похоже. Китаянку он давно именовал на русский манер, и вот теперь настало время объяснить ситуацию, расставить все точки над i. Обманывать девчонку было нельзя, все между ними строилось на доверии, и от нее сейчас многое зависело.

– Видишь ли, девочка, это не мое тело, я над ним только властвовал ровно сорок дней. Теперь его настоящий хозяин просыпается, и скоро моя душа и разум погибнут. Я сделал все, что мог, чтобы изменить историю, которая принесет китайцам много горя, как и русским. Я из будущих времен, Лена, а там эти два народа— союзники и противостоят смертельной для них угрозе: они могут быть истреблены чудовищным оружием…

Фок остановился, перетерпел с закрытыми глазами приступ, от которого тело само скрючилось, и, не видя лица китаянки – все расплывалось перед глазами, – произнес:

– Настоящий генерал принесет много вреда, его нужно убить, как только моя душа покинет тело. Верь мне, это не бред, так оно и есть…

– Я знаю, что ты – перевоплощение, достигшее в той жизни просветления согласно заветам Будды. – Голос девушки звучал совершенно спокойно, и Фок разглядел ее строгое, совершенно серьезное лицо, хотя, будь перед ним европейцы, они бы уже согнулись от хохота. Однако для буддиста перерождение душ не только допустимая реальность, но и неоспоримая данность. Многие китайцы не только почитают Конфуция и Лао-цзы, но принимают и полностью разделяют учение буддистов.

– Неужели ты думаешь, что я, внучка амбаня из Большого совета и дочь амбаня, что управлял обширными землями и проглотил золотой самородок, чтобы не попасть живым в руки японцам, стала бы рабыней старого русского генерала, варвара? Не смеши меня, он раньше двух слов сказать не мог на нашем с тобою языке! Ты пришел к нам, перевоплощенный, как приходили до тебя другие, но очень редко, раз в столетие, а то и несколько веков, потому и я, и мои люди рядом с тобою!

Девушка спросила Фока еще о чем-то, и он с трудом понял, что речь идет о том правителе, что был в его времена, – боль накатила с такой силой, что даже знание китайского языка на секунду пропало. А ведь он начал учить его с детства, когда дядя работал на КВЖД в больнице Харбина. Затем были языковые курсы в военном училище, куда он поступил, благо в документах ему прибавили два года, он был почти ровесник революции. Но, несмотря на субтильное телосложение, его приняли, многие ведь недоедали и выглядели моложе своих настоящих лет. В мае сорокового года снова направили в Китай, где он больше года был советником в группе генерала Чуйкова, с которым потом долгие годы был связан не просто служебными отношениями, но и настоящей дружбой. Осенью сорок первого отозвали – прошел всю вой ну с немцами и в августе сорок пятого снова оказался в Маньчжурии, сведя счеты с японцами. Затем служил в Китае и Корее еще четырнадцать лет. За все это долгое время ухитрился получить награды как от Чан Кайши, так и от Мао Цзэдуна, которые сейчас еще мальчишки…

Напрягшись, Фок с трудом ответил:

– Си Цзиньпин…

– Династия Цзинь в третий раз пришла нами править?

Голос девушки задрожал, она стала целовать его руку, потом плечо. И он услышал ее торжественный голос:

– Я служу тебе, потому что люблю! И сама убью того, кто завладеет этим телом. Но у меня есть люди, что смогут помочь, одна я не справлюсь, потому что я не знаю как, но они о том могут ведать. Потерпи, не умирай без меня, потомок Хуань-ди, легендарных ванов древней династии, ибо тогда мы умрем с тобой вместе…

Девушка вышла, он только услышал скрип двери, ибо видеть уже не мог, но по интонации осознал, что так оно и будет – китаянка почему-то приняла его за другого, однако разубеждать ее было поздно. Но, может, как-то эти «лекари» или монахи его спасут, оставят в теле, в котором можно еще сделать много полезного? А если не смогут, то трупов станет больше: китаянка их просто убьет, потом зарежет настоящего Фока, не дав ему ни малейшей возможности завладеть снова телом, и покончит жизнь самоубийством – в ее решительности Александр Викторович не сомневался.

И тут пришла настоящая боль, которая убивает, а та минута была от нее отсрочкой. Фоку показалось, что его мозг взорвался, как граната, яркой вспышкой, и тут же навалилась темнота…

Бок припекало, будто подложили горячую грелку, живот тоже, и шею. Сложилось ощущение, будто его связали по рукам и ногам толстыми и теплыми веревками. Дискомфорта Фок не испытывал, наоборот, ему было благостно и настолько приятно, что только через несколько секунд до него дошло: голова совершенно не болела, а ведь он реально умирал.

Потрясение от этого открытия было настолько велико, что Фок вскинулся на кровати, раскрыв глаза, с трудом оторвавшись от спутывающих его уз, и онемел от удивления. И тут же охрипшим от потрясения голосом выразил свое отношение к ситуации, что во всей красоте (вернее, наготе) явилась перед его взором.

– Обалдеть можно!

Действительно, лежало перед ним то, от созерцания чего можно тронуться рассудком. Мало того что ужасные боли покинули его голову и тело, так горячими путами оказалась китаянка, что прижимала его к себе, обвив руками шею и в чисто женской манере закинув свою ногу ему на живот. Она была полностью обнаженной, ни одной тряпицы, а точеное тело поразило его своей красотой, как попадание трехдюймового снаряда в амбразуру дота. Даже дыхание сперло от лицезрения подобного зрелища, учитывая, что он сам находился в том костюме, который был дарован библейскому Адаму до его грехопадения и изгнания из рая.

– Ленка, остановись, убьешь…

Узкое стальное лезвие стилета уткнулось ему в горло, а глаза китаянки были подобны его острой кромке – безжалостные и решительные. Можно не сомневаться: еще секунда, и легким нажатием она вскроет ему горло. Но хриплые слова Фока остановили фурию и произвели на нее потрясающее впечатление – она мгновенно перевоплотилась. Ярость словно испарилась, и на ее место пришла невыразимая смесь любви, обожания, преданности, которая может быть только у законченных фанатиков, что истово приняли учение своего наставника. Глаза девицы полыхнули таким огнем, что впору обходиться без электричества.

– Ты вернулся, великий повелитель… Ты здесь…

Кинжал громко звякнул о большое серебряное блюдо, что стояло на низком столике, придвинутом к кровати. Фок онемел от зрелища – там были разбросаны иглы акупунктуры, от маленьких до чудовищного размера, которыми не лечить, а убивать спокойно можно. А еще множество других приспособлений, о предназначении которых можно только догадываться, замирая сердцем от страха – некоторые совершенно непонятные, а другие походили на орудия утонченных средневековых пыток.

– Ты мой теперь… Мой повелитель!

Китаянка крепко прижалась к нему всем своим восхитительным телом и стала осыпать его лицо горячими поцелуями. Фок вначале был ошарашен подобной страстью, пытаясь припомнить, сколько десятков лет тому назад к нему проявляли такую любовь, но не смог. И более того, плохо это или хорошо, но сам почувствовал нарастающее возбуждение, которого давненько не испытывал. Более того, внезапно осознал, что тело стало испытывать отнюдь не стариковские чувства.

Плотское желание нарастало, остановить он его не смог, да и не желал. И сам стал отвечать на ласку – прошелся руками по ее прелестям так, что девица ойкнула, причем не от боли, больше от радости, потому что прижалась еще сильнее. А вот целоваться китаянка совершенно не умела – пришлось учить. И этот процесс ей настолько понравился, что Фок сам запылал страстью, в которую девушка стала подбрасывать не просто охапки сухой соломы, нет – ковшиками бензин плескать.

– Ты будешь моим первым и единственным мужчиной, любовь моя… Мой повелитель… Я хочу тебя… Жажду… Я схожу с ума от желания! Скорее войди в меня, стань мужем и господином…

Фок почувствовал, что от ее слов и хриплых просьб у него самого начинает реально срывать крышу, как сказали бы в конце ХХ века. Словно вернулась давно забытая юность с ее горячими поцелуями и объятиями, первым в жизни познанием женщины. Старость с ее болями куда-то откатилась, причем далеко. Он не был романтиком и прекрасно понимал, что любая женщина в возрасте приобретает житейский цинизм, и ожидать от нее можно только любовного безумия на одну ночь, отнюдь не любви – последнее просто невозможно, ведь с годами чувства в душе просто выгорают, что усугубляется количественными показателями этих самых связей.

Но тут было иное – такое выпадает только при невероятном стечении обстоятельств. Бе зумная и фанатичная любовь девушки, первая в ее жизни, к мужчине в почтенном возрасте, можно сказать к старику, – такой шанс выпадает одному из ста тысяч, а то и реже. Не к кошельку, туго набитому золотом, а именно к человеку.

Ласки, поцелуи, но более всего горячечные слова совершили свое дело, и Фок рванулся в любовную битву, словно в рукопашную со штыком наперевес. В комнате раздался тягучий стон, который его не остановил, наоборот, вдохновил еще больше и стал подталкивать на новые безумства.

Китаянка ответила не менее пылкой страстью и протяжными стонами, которые, в сочетании с безумными в своей любви словами, довели его до исступления. Причем такого, что он позабыл про все на свете, полностью отдавшись древнему как мир инстинкту.

От взрыва в нижней части живота Фока скрючило – от наслаждения он зарычал хищным волком, давно забыв о подобных ощущениях. Но тут в голове появилась первая осторожная мысль, что ему не следовало проявлять подобной африканской пылкости, ведь у «второй дочери» это первый опыт, а он всегда болезненный. Он хотел встать или отвалиться под ее бочок, но не тут-то было. Его обхватили нежными и сильными ручками, принялись ласкать, целовать, и он отвечал возлюбленной полной взаимностью. И потихоньку почувствовал, что возвращается прежняя сила, что он снова может, словно скинул с плеч много лет и превратился в юношу.

– Это сладкая боль, не думала, что так может быть, мой повелитель… Ты вплеснул в меня свою жизнь, так горячо внутри! Я хочу ребенка… Рожу тебе столько наследников, сколько ты захочешь. Давай еще раз, муж мой, ты сможешь, я чувствую, как к тебе уже вернулась сила…

Сила вернулась, это он и сам почувствовал, даже «задымился» от переполнявшей его энергии. Действительно, горячая девичья любовь способна любого старика превратить в юношу, об этом он слышал не раз, но не представлял, что такое будет возможно с ним. Более того, впервые в жизни Фок испытал странное ощущение – его разум словно разделился на три части, как и зрение, и это открытие его потрясло.

Он видел внизу искаженное любовной страстью, мукой и болью лицо китаянки с широко открытыми глазами и тем не менее понимал, что девушка при этом испытывает невыразимый восторг от их плотского единения и безумия. А слова, которые Ленка произносила с хриплыми и протяжными стонами вперемешку, придавали ему все больше пылкости, старания и, к нескрываемому удивлению, нежности.

Вместе с этим глаза одновременно уткнулись в каску, что лежала на поставце, – точно такие же шлемы его батальон получил в далеком сорок первом, их передали из частей МПВО. Вид у них был тот еще, но ничего лучшего хилые промышленные возможности Дальнего дать просто не могли. А такую примитивную конструкцию вполне состряпали, и не из хорошей стали, тонкой, но вполне пригодной для защиты от шрапнели и мелких осколков. Да, некрасиво, что тут скажешь, но это вполне надежная защита, которая окажется весьма полезной.

Зрение действительно раздвоилось, даже растроилось вместе с разумом – в противоположном углу стояла «арисака», прислоненная к стене, а он вместо нее видел СКС с откинутым на шарнире лезвием штыка и подумал, что штык-нож следует взять от автомата Калашникова: вместе с ножнами тот способен еще резать колючую проволоку.

Идея его захватила, причем нисколько не помешала пылкости, чем довел китаянку до ликующего визга, который противоречил самому ходу событий, ведь это очень странное сочетание для первого плотского опыта – боль и восторг одновременно. И подумал при этом, что подобные звуки могут услышать, несмотря на закрытую дверь, на которую он перевел взгляд, чувствуя, как изливает в возлюбленную семя, как он сам рычит голодным волком от нахлынувшего удовольствия.

Но боковым зрением уже успел увидеть то, что мозг еще не оценил в полной мере. У раскрытой двери, прислонившись к косяку, стоял адмирал Алексеев, побагровевший и с выпученными от удивления глазами. Пальцы Евгения Ивановича вцепились в роскошную бороду, словно хотели в припадке невероятного удивления ее напрочь оторвать…

– Я, признаться, испугался, когда услышал хрипы и стоны, ведь врачи меня убедили, что ты при смерти. А тут вон какое дело … – Алексеев посмотрел на иглы, взял пальцами самую длинную. И адмирала явственно передернуло. Видимо, Евгений Иванович представил, что такую иглу ему можно вогнать не только в тело, но и в голову.

– Выходит, помогли тебе китайские знахари там, где европейская медицина оказалась бессильна. – Адмирал погладил роскошную бороду и веселыми глазами посмотрел на Фока. – Да еще некая очень юная особа… От такой и мертвый поднимется со смертного одра. Шалун вы, батенька, девиц портить принялись. Ты уж прости меня грешного – простынка-то с алыми пятнами была. Это я все по бл… кхм, хотел сказать – дамам полусвета покровительство оказываю.

– Она меня с того света вытянула и в этом теле оставила, – произнес Фок, видя, что после солидной дозы «адмиральского чая» мысли наместника приняли явно игривое настроение. Еще бы, увидел порнофильм со старым генералом и молодой китаянкой в ролях, даже следы определенного характера на кровати разглядел.

– Я на самом деле умирал, Евгений Иванович, и ее люди вот этими иголками, и она своими ласками меня на время спасли. Настоящий владелец тела ведь никуда не делся, его внутрь снова загнали на какое-то время. И теперь мне Елену близ себя держать надобно, чтобы в случае нужды, сам понимаешь, под рукой постоянно находилась. С ней спокойнее будет…

– Государю императору донесут, что ты с китаянкой сожительствуешь, а он семьянин, да и супруге Александре Федоровне напеть могут худого про тебя. – Улыбка с лица Евгения Ивановича исчезла, будто тряпкой стерли со стола крошки, в одно мгновение адмирал стал хмурым и серьезным.

Наместник задумался, барабаня пальцами по столешнице. И, видимо, придя к какой-то мысли, негромко заговорил:

– Прости за вопрос: у тебя серьезно все? Значит, в жены возьмешь, раз киваешь. Это хорошо, сразу многие вопросы снимает. Так, окрестим ее немедленно, протоиерею скажу. Сам крестным отцом буду, а Вера Алексеевна Стессель не откажет быть твоей супруге крестной матерью. Она та еще моралистка, а тут все чинно и благородно…

Наместник снова задумался, закурил папиросу и выпустил клубок белого дыма. И неожиданно усмехнулся, голос повеселел.

– Или иначе сделаем. Я поговорю с великим князем Борисом Владимировичем – думаю, он не откажет мне в просьбе стать крестным отцом твоей супруги. Особе императорской крови никакого ущерба для чести нет, так как твоя жена – дочь амбаня, и не простого, а вроде нашего генерал-губернатора, у нее под Бицзыво владения, и на нейтральной полосе, и за оной тоже. Из древней маньчжурской знати, а в области, сам понимаешь, пятая часть маньчжуров проживает, и все вассалы под ее покровительством. Так что вы ровня по положению: как ни крути, брак вполне достойный. И еще одно. Родители ее смерть предпочли позору, и при дворе императрицы это оценили. Старый пройдоха Ли Хунчжан покойный взял над детьми опеку – воспитание они достойное при дворе получили. Ведь только она с братом в живых остались, остальные из их рода все погибли. Мне доклад сделали – у них на сто тысяч лян серебра всяческого имущества и денег, не считая земельных владений, деревень и одного города.

Фок сидел молча, от таких сведений он, как говорится, припух. Выходило, что целый месяц наместник основательно копал, благо возможности имел для этого немалые – огромный аппарат чиновников, полиции и жандармов. Мелькнула мысль, что не может Евгений Иванович не догадываться о его приготовлениях, но если молчит, то значит, мысленно их одобряет. А это меняет дело – наместник просто смотрел, подвели ли русскому генералу китаянку или тут дело случая. Обычная предосторожность сановника, вот и приказал провести детальное изучение объекта.

– Телеграмму с просьбой о браке ты отправишь сразу после крестин, а я буду ходатайствовать. Думаю, отказа не будет, наоборот, в свете пойдут пересуды: юная китайская принцесса ухаживала за русским генералом, и они полюбили друг друга. Нет, никто препон в этом случае чинить не будет, и все разговоры утихнут. А нам станет намного легче Маньчжурией управлять, да и иные варианты воплотить в жизнь можно будет…

Наместник говорил предельно серьезно, какие тут шутки – будто политический пасьянс терпеливо выкладывал. А Фок молча курил. А что говорить прикажете в таких случаях? Раз попала собака в колесо, то пищи, но беги. Никто его спрашивать не будет там, где завязано все на большой политике великой империи.

– Свадьбы не будет, понятное дело, мы на войне. Но тянуть с венчанием не станем – за две недели управиться нужно. Я у тебя посаженным отцом буду – все сразу поймут, на кого куры записаны. Ты со мною согласен, Александр Викторович?

– Конечно, согласен с тобой целиком и полностью, вон какие иголки втыкали, куда только возможно, зато жить дальше могу. Да еще молодая жена – красавица в придачу. Да и ты честь оказываешь немалую – такое ценить надобно и момент зря не терять.

– Вот и хорошо. – Было видно, что Алексеев тронут его словами, заулыбался. – Так что отправляй невесту к протоиерею, только в платье европейском, а на русском языке она у тебя говорит, хоть и плохо. Нельзя вам до брака под одной крышей находиться, пересуды пойдут. Я твою будущую супругу к Стесселям отвезу, мне флот готовить к выходу нужно.

– Решил транспорты в устье Ляохе атаковать?

– Иного варианта просто нет. – Алексеев помрачнел. – Надо японцам еще один урок дать для большей наглядности. Нельзя отдавать им инициативу!

– Это правильно, – кивнул Фок, – стоит сделать паузу, как самураи тут же нас под свои решения гнут. Нужно свою линию проводить, пока они в Печилийском заливе увязли. Дагушань брать надо, там армию Оку на плацдарм загнать. А потом и за Нодзу браться, благо железная дорога у нас и перевозку войск можно быстро сделать. Тут как маятник – туда качнул, сюда качнул. Немцы так в мировую войну вое вать будут – с Западного на Восточный фронт целые корпуса за неделю перевозить ухитрялись.

– Ты говорил. – Алексеев помрачнел. – Эта война нам не нужна, нельзя губить страну за навязанные чужие интересы. Но как ее избежать, пока не знаю. Надо японцев побеждать вначале, а потом и подумать можно. Но потери в кораблях неизбежны, хорошо хоть, что по два новых броненосца заложили на Черном море и на Балтике…

– Зачем?

– Как зачем?

Алексеев непритворно удивился, и Фок сообразил, что он так и не сказал моряку о главном, как-то забыл – говорил с ним только про нынешние корабли, но не поведал, какие они будут вскоре. Все больше об армии думал, ну так любой кулик только свое болото хвалит.

– Англичане скоро линейный корабль заложат, и к концу 1906 года, когда он в строй вой дет, моментально все броненосцы, даже новейшие, обнулит. А когда флоты таких линкоров появятся, то нынешние броненосцы вроде расходного материала будут. И имя этому линкору «Дредноут».

– «Неустрашимый», – кивнул головой Алексеев и тут же задал вопрос: – А чем он так хорош?

– Водоизмещением под двадцать тысяч тонн, броня не размазана, а прикрывает машинную установку, вернее турбинную – у него скорость свыше двадцати узлов, даже броненосные крейсера догонит. И десять трехсотпятимиллиметровых орудий главного калибра в пяти башнях – любому броненосцу под их обстрелом скверно станет. Сейчас нарисую…

Фок взялся за карандаш и за минуту нарисовал контуры самого знаменитого линкора, который породил дредноуты, построенные во многих странах мира, в том числе и в России.

– В основе концепция – самые большие пушки и никакого среднего калибра, бой предлагается вести только на больших дистанциях, потому и защита на самых уязвимых участках, так как весь борт прикрыть толстой броней невозможно. И противоминный калибр вначале семьдесят пять миллиметров, потом сто два, а позже и все шесть дюймов, ибо миноносцы станут тоже увеличиваться в размерах – за тысячу тонн водоизмещения перевалят.

– Так вот он какой, идеальный броненосец Витторио Куниберти, который в прошлом году предложен был этим итальянцем британскому Адмиралтейству. Хм, несколько другое расположение башен, орудий меньше, но на борт у него стреляет столько же – восемь пушек. Занятно!

Алексеев прикипел взглядом к рисунку, над чем-то серьезно задумался. Потом, словно придя к какому-то решению, мотнул головой. Голос прозвучал глухо и как-то надтреснуто:

– Ты прав, новые броненосцы не надо закладывать, только деньги на ветер выкинем. Ведь война пять лет должна идти, чтобы мы их успели в строй ввести. Надо отказываться от закладки, но как это обосновать, пока не знаю. Но придумаю, время еще есть. Чего я от тебя только не услышал, но о самом главном ты мне так и не рассказал.

– Да все время как-то на свои сухопутные дела скатывался. Ведь сам посуди – по большому счету на Черном море и на Балтике такие линкоры если и нужны, то только несколько штук. А зачем их строить, если после войны с японцами мы сохраним броненосцы? По крайней мере, мы оба надеемся на это, такие потери просто недопустимы. Хотя по большому счету все наши корабли построены только для одной войны – именно этой, что идет сейчас с японцами. На смену им придут совсем иные линкоры и крейсера, да и война на море изменится: минное оружие, атаки подводных лодок, авиация, торпедные катера и многое другое.

Фок скривил губы, прекрасно понимая, как тяжело Алексееву: начал службу под парусами, теперь воюют броненосцы, а когда умрет, над волнами будут греметь залпы эскадр дредноутов.

– А на суше вообще полный набор появится: позиционная война, когда пулемет загонит пехоту в окопы. И тут попрет: ядовитые газы, танки, броневики, тяжелая полевая артиллерия, гранаты, штурмовые группы и много другое. А над головами сотни аэропланов с теми же пулеметами и бомбами весом в двадцать пудов, которые полетят вниз.

– Да уж, – пробормотал Алексеев, постучав по рисунку карандашом. – Ты мне лучше расскажи про наши новые линкоры и крейсера, нарисуй их мне обязательно.

Фок только вздохнул, понимая, что его снова начнут выворачивать наизнанку, задавая вопросы…

– Вильгельм Карлович, броненосцы должны быть готовы к выходу шестого числа, в крайнем случае седьмого, но не позже. – Алексеев посмотрел на начальника штаба. Лицо Витгефта было мрачным, в море он явно не хотел выходить, хотя был далеко не трусом. – И на все про все у нас всего неделя, пусть восемь дней. За это время вам предстоит разработать детальный план операции и обеспечить сроки. Цель – прорвавшись через Печилийский залив, полностью уничтожить транспортный конвой японцев в устье западного рукава реки Ляохе.

– Мы войдем, Евгений Иванович, даже пройдем потом в залив Ляодун. Сможем там разгромить транспорты у Ляохе. Но выйти нам уже не дадут! Подоспеет от Эллиотов Того со своими броненосцами и полностью перекроет выход в море нашему отряду.

– И что? У него три броненосца всего. «Сикисима» с «Касугой» на ремонте в Сасебо, это точно известно от пленных. Так что на наши четыре броненосца он имеет три, а вместе с «Ниссином» четыре корабля линии, пусть даже с преимуществом в двенадцатидюймовых орудиях в полтора раза. Зато у нас восемь десятидюймовых пушек, да и в скорости не уступаем. К тому же наступит ночь, а путь от Эллиотов до траверза Фучжоу неблизкий, больше двухсот миль. Семнадцать часов хода на двенадцати узлах!

– А что помешает японцам выставить в дозор крейсера и миноносцы, растянуть их поперек и дождаться утра? Велик риск получить торпеду, тем более прорыв наших броненосцев пойдет у островов Мао-дцао, которые перегораживают вход в залив от Квантуна до Шандуна, а именно там нас будут ждать японские миноносцы. Очень большому риску вы подвергаете эскадру, Евгений Иванович, непозволительному, я бы так сказал.

– Не больше, чем требуется для решения задач. Разгром транспортов приведет к победе наших войск над армией Нодзу. Скажу более: как только японские броненосцы минуют траверз бухты Луизы, из Дальнего должны немедленно выйти «Полтава» и «Севастополь», на последнем необходимо закончить все ремонтные работы к этому сроку. Матусевич выведет их вместе со всеми канонерскими лодками и миноносцами.

Алексеев посмотрел на Витгефта, усмехнулся – тот не ожидал, что на самом деле замысел включает в себя не одну, а сразу две операции, которые должны проводиться согласованно. И пояснил:

– Их задача – разгромить базу неприятельского флота на Эллиотах, заминировать места стоянок и по возможности пройти сразу на Дагушань, снести городок вместе со всеми наскоро возведенными причалами и складами. И перетопить все транспорты, что там есть!

Алексеев посмотрел на начальника штаба. Витгефт побледнел. Да и сам Евгений Иванович прекрасно понимал, что замысел согласованной с Фоком операции чрезвычайно дерзок.

– Вильгельм Карлович, я прекрасно осознаю, что риск чудовищный, но зато в случае успеха обе вражеские армии, что десантировались на западном и восточном краю основания Ляодунского полуострова, могут быть если не полностью уничтожены, то лишены возможности проводить активные действия. Смотрите, Вторая армия Оку, если лишится дагушаньских складов, будет отброшена в Корею, причем с большими потерями. А вот Четвертая армия Нодзу обречена – ее две дивизии, лишившись подвоза подкреплений и обеспечения, будут просто смяты. Как только наши броненосцы откроют огонь по плацдарму, Четвертый корпус генерала Зарубаева немедленно начнет наступ ление, к нему подвезли тяжелую артиллерию, боеприпасов в достатке.

Алексеев остановился, достал из коробки папиросу и закурил. В открытый иллюминатор были видны вытянувшиеся русские броненосцы – «Ретвизан» и вернувшийся из Дальнего «Пересвет» были полностью готовы к походу. Ночной переход в Порт-Артур последнего потрепал нервы, но закончился вполне благополучно – японские дозоры из старых крейсеров не ожидали такой наглости, тем более в море появилась троица из «Аскольда», «Паллады» и «Новика». Так что пришлось супостату ретироваться подальше, чтобы не догнали, и броненосец в сопровождении тральщиков спокойно вошел во внутреннюю гавань.

Он сразу же стал флагманом эскадры, к великому, но тщательно скрываемому неудовольствию князя Ухтомского, который перенес свой флаг на «Цесаревич». Расчет наместника был в том, чтобы «Ретвизан» с «Цесаревичем» стали концевыми кораблями в колонне – скорость у них была чуть меньше, зато солидное бронирование и мощное вооружение. А ведь при уходе от погони именно концевым кораблям достается больше всего от артиллерии преследующего неприятеля. Оставалось только надеяться, что броненосцы зарубежной постройки окажутся более стойкими к повреждениям, чем плохо бронированные «пересветы».

– Занятно получается, ваше высокопревосходительство… – после долгой паузы произнес Витгефт; до этих слов он высчитывал варианты, водя карандашом по карте. – Если Того пройдет Квантун, то Матусевичу хватит времени, чтобы разгромить огнем «Полтавы» Дагушань, а «Севастополь» с канонерскими лодками займется Эллиотами. После чего броненосцы могут вернуться обратно – противник не успеет их перехватить, если только заранее не приведет туда броненосные крейсера вице-адмирала Камимуры.

– Так надо сделать так, чтобы Камимура был надолго прикован к Корейскому проливу и не посмел от него далеко удаляться!

– Вы предлагаете задействовать Владивостокский отряд?

– Да, и немедленно отправить телеграмму, чтобы третьего числа все крейсера, приняв как можно больше угля, вышли в море.

– И «Богатырь» тоже?

Витгефт удивленно выгнул бровь, и Алексеев прекрасно его понял. А потому негромко произнес:

– Стемману нечего делать во Владивостоке, его крейсер нужен здесь. Очень необходим именно в Порт-Артуре, до крайности. А потому весь отряд должен обеспечить его прорыв, как и выход нашей эскадры. Мы должны отвлечь внимание японцев, притянуть его к разным направлениям, и тогда появится возможность перехватить инициативу.

– Тогда вместе с ВОК следует выйти в море «Лене» – она полностью готова к крейсерству. Можно отправить корабль в Токийский залив, это вызовет изрядный шум.

– Пожалуй, так и следует сделать, займитесь этим немедленно. Пусть выходит как можно раньше, в течение двух дней. Командира мы на ней сменили, так что действовать должен энергично. Но это не все. Будет лучше, если с «Богатырем» сюда придет и «Рюрик». Да-да, именно он. – Алексеев заговорил напористо, выделяя слова: – Использовать его в составе ВОК сложно, так как в случае преследования броненосные крейсера Камимуры быстро догонят наши корабли, в то время как «Россия» и «Громобой» имеют возможность уйти – они могут дать до двадцати узлов, а «Рюрик» нет, у него ход лишь восемнадцать. Использовать «старика» для одиночного крейсерства тоже нецелесообразно, с этим лучше справится «Ангара» или «Лена», да любые наши вспомогательные крейсера, которые еще будут подготовлены.

Алексеев остановился, закурил папиросу. Снова посмотрел в иллюминатор. У стенки завода стоял «Баян», на крейсере днем и ночью шли спешные работы, имелась надежда, что через неделю он будет готов к выходу. Да, тороп ливость вредна, но война ждать не будет, сейчас каждый корабль, если он может стрелять по врагу, важен.

– «Рюрик» можно приставить к нашим «пересветам» в один отряд. Если довооружим старый крейсер, то он сможет драться в линии против любого из вражеских броненосных крейсеров, да против тех же «гарибальдийцев». И потерять в бою не так страшно, если его ценой станет сохранение нового корабля. Это относится также к «Полтаве» и «Севастополю». Но гибель всех этих трех кораблей должна быть полезной для нас. Если это будет цена победы над двумя армиями, то я готов ее заплатить!

После слов Алексеева наступила звенящая тишина. Теперь и Витгефт осознал, что споры закончились и надо готовиться к новому выходу в море, к возможному сражению.

– Мне надо немедленно подготовить необходимые приказы для контр-адмирала Безобразова, причем с возможностью выполнения двух задач: обеспечить прорыв «Рюрика» и «Богатыря», ну или только последнего крейсера. Тогда можно успеть доставить пакет поездом до выхода Владивостокского отряда в море.

– Хорошо, идите Вильгельм Карлович, составьте приказы, я их посмотрю. Литерный поезд будет готов к отъезду через два часа, распоряжение мной уже отдано.

Проводив Витгефта взглядом, адмирал отпил холодного чая из чашки, поморщился. Достал бутылку коньяка и налил бокал до половины. Выпил мелкими глоточками, снова уселся за стол и пододвинул к себе бумаги.

Не сдержался, достал три рисунка, где рукой Фока были изображены корабли. Первым шел крейсер – плавные очертания, но водоизмещение как у тех же «богинь». Ход благодаря турбинам 29 узлов, способен догнать любой из нынешних дестройеров. И уничтожит любой из бронепалубных крейсеров японцев – пятнадцать палубных 130-мм пушек в казематах и палубных щитовых установках.

– Название странное, «Червона Украина», но революция всегда навязывает свои прозвища. Избежать бы ее, но как?

Вопрос, негромко заданный самому себе, завис в воздухе, и Алексеев упрятал листок со схемой крейсера, потянулся за другим, но остановился. Взял сложенную бумагу и аккуратно ее развернул, еще раз мысленно оценил изображенный на ней линкор, названный «Севастополем».

Корабль впечатлял: низкобортный, в казематах 120-мм противоминные пушки, а на палубе вытянулись в диаметральной плоскости четыре орудийные башни по три ствола в каждой – бортовой залп в двенадцати 305-мм пушек был необычайно мощным. Этот линкор мог избить любой из нынешних броненосцев и догнать броненосный крейсер – полный ход 23 узла. Вздохнув, полюбовался творением русских корабелов и свернул бумагу.

Достал третий лист. На нем был изображен крейсер прежнего типа, но с иным составом вооружения – по две башни на носу и корме, причем одна возвышалась над другой. Вот этот корабль ему определенно понравился, и в который раз за сутки Алексеев прикидывал его возможности.

– С турбинами мороки много, надо тут хорошо подумать. А вот с линкором нужно поторопиться сделать проект. Отдам Кутейникову эскизы, пусть попробует рассчитать. Может, что-то и получится…

– Жаль Алексея Николаевича, но, дай бог, он все же оправится от ранения. – Голос наместника прозвучал искренне, чуть ли не со слезой, вот только глаза, зло прищуренные и холодные, говорили совсем об ином отношении.

Евгений Иванович прекрасно знал о последствиях руководства бывшего военного министра и его притязаниях на власть главнокомандующего. Причем велась жесткая подковерная борьба, и в конечном итоге Алексеев проиграл бы. Но не сейчас – авторитет адмирала после нескольких морских побед значительно возрос, как и лимит доверия со стороны императора.

– Хорошо бы ему оправиться от ранения, – столь же фальшивым голосом произнес Фок, потупив на всякий случай глаза. И, как положено в таких случаях, поинтересовался, но как бы невзначай: – Я только знаю, что генерал Куропаткин тяжело ранен. Но как такое могло случиться?

– Стрелок, очень хороший стрелок, меткий. Затаился на чердаке дома поздно вечером. А как Алексей Николаевич подошел к окну вагона, которое было освещено, узнал его и сразу выстрелил. Пуля попала в грудь, хорошо, что врачи успели сделать операцию. – Голос Алексеева прозвучал совершенно спокойно. – Удивительно другое обстоятельство: с той позиции, где залег этот охотник, были видны только два окна вагона, в котором находился командующий армией. И убийца о том хорошо знал!

– У японцев большая агентурная сеть развернута, я не сомневаюсь, что у них есть агенты не только среди китайцев или иностранных подданных, но и наши военные. Средства для этого есть надежные – долги, для выплаты которых нужны деньги, политическое мировоззрение, также среди так называемых революционеров много тех, кто желает поражения своему Отечеству. Есть и «медовые ловушки», когда подставляют в любовницы женщину, которая является шпионкой…

– Постой, сейчас именно такой случай в Порт-Артуре. Там есть американская журналистка, которая влюбилась в одного лейтенанта флота, что состоял при штабе адмирала Макарова. Вроде офицер невиновен, но все же есть что-то мутное в этой истории. Со мной прибыл жандармский ротмистр Маслов, ты уж сам поговори с ним, все же служил на данном поприще в былые времена. Я на тебя в сем деле надеюсь!

– Хорошо, поговорим, посмотрим, что к делу подшить можем, – покладисто согласился Фок – история его сразу заинтересовала. Да и свои люди среди жандармов тоже не помешают.

– Вот и хорошо, тогда я тебе их сразу подчиню как командующему Второй Маньчжурской армией. Бывшая Южная группа в составе Первого, Третьего и Четвертого Сибирских армейских корпусов преобразована будет в отдельную армию. Фронты у тебя будут прежние – Дагушань и Ляохе. А Первой армией станут войска в Ляояне и Восточный отряд, который примет генерал Иванов вместо оскандалившегося генерала Засулича. Командующим – генерал-лейтенант Линевич, которого я уже отозвал телеграммой. Хорошо, что Николай Петрович был во Владивостоке и сразу же выехал в Ляоян литерным поездом. Сегодня вечером уже прибудет, и я как раз подъеду.

– Это хорошо ты решил, Евгений Иванович – от драки с Куроки Линевич уклоняться не станет, – кивнул Фок, все прекрасно понимая. Такая реорганизация полностью сосредотачивала всю власть в руках наместника как главнокомандующего и делала командующих отдельными Маньчжурскими армиями полностью зависимыми от него.

– Мой полевой штаб останется с тобою – не стоит городить еще одно управление, Яков Григорьевич справится, а то и так без реального дела долгое время пребывали. Да и незачем, если я в Порт-Артуре с флотом пребываю. А ты, как нужда будет, общие действия двух армий направляй, а приказания, как мои собственные, Жилинский пусть Линевичу передает напрямую, чтобы тебя от дел не отвлекать.

Фок постарался сделать на лице хорошую мину – наместник на всякий случай держал его на привязи, контролируя действия. Но на это нельзя было обижаться – любой главнокомандующий решает все сам, а он, собственно, при нем в качестве помощника с функциями советника. Но это касается всего ТВД, а вот на Ляодуне у него фактически самостоятельность и под командованием три корпуса.

– И вот еще что, Александр Викторович, ты ведь тройную систему не зря внедряешь, я сам понимаю ее достоинства. Но прибывающие из России корпуса, дивизии и бригады в их структуре трогать нельзя, то не в моей власти. Но ничто не мешает тебе реорганизацию провести среди собственно сибирских войск – территория огромна, дивизий требуется много, пусть и несколько ослабленного состава. И учти: чем лучше будут сражаться сибирские корпуса, тем больше будет доводов в твою пользу у нашего государя императора Николая Александровича.

– Тогда нужно бригады сибирских пехотных дивизий на штаты стрелковых дивизий перевести. В двух полках четырехбатальонного состава тридцать две роты, а в дивизии их столько же вместе с егерями и охотничьими командами при полках. Тогда можно будет еще один Пятый Сибирский корпус развернуть из вторых бригад пехотных дивизий, да и бывший отряд генерала Засулича в Шестой корпус переименовать, да в тех сибирских дивизиях реорганизацию провести. Но то пусть генерал Линевич выполняет – Первая армия в его подчинение входит, да и от меня далеко находится.

– А чем эта структура лучше нынешней в бою?

– Меньше по штату дивизия, Евгений Иванович, ей и управлять легче. А вот нынешняя пехотная дивизия в шестнадцать батальонов вдвое больше – шестьдесят четыре роты, и очень громоздкая. В этом она серьезные затруднения создает и в управлении, и в маневренности.

– Фок, как бы подводя черту, стал приводить достоинства дивизий РККА июльских штатов трагического сорок первого года, когда их начали спешно формировать десятками.

– «Тройчатка» проверена за долгую войну с противником, с германцами, а они не чета нынешним самураям. Автомобили на две повозки заменены, нестроевых по штату только в полках больше, да китайцы-носильщики. Вместо разведбата пешие и конные егеря, ПВО и ПТО здесь без надобности, так что изменения небольшие, и они вполне вписались в нынешние реалии, потому что командиры полков привыкли к постоянным выдергиваниям в разные отряды не то что рот – батальоны тасуют, как карты в колоде. Нельзя этого делать, Евгений Иванович, дивизия должна кулаком единым быть, а вот растаскивание недопустимо.

– Так, понятно, все Восточно-Сибирские стрелковые дивизии со штата в четыре полка на три переведем. Было девять дивизий, а станет двенадцать. Добро. Две лишние у тебя уже созданы, одна у Линевича появится. Число пехотных дивизий, что из запасных сибирских губерний и областей набраны, удвоим, переведя на стрелковые штаты. Артиллерию в достатке имеем, так что проблем больших не вижу.

– Наместник задумался, внимательно пересмотрел еще раз лежащие перед ним бумаги.

– Да, вот еще что, ты тяжелую артиллерию к Ляохе направляй, и долбите там японцев без передышки, постоянно, вымотайте их. Мне потом с кораблями меньше стрельбы будет, да и генералу Зарубаеву атаковать станет намного проще – оборона ведь разрушена порядком будет.

– Уже перебросили все, что имели, и третий поезд со снарядами туда отправляем. Повозки вместе с китайцами собираем. Вот только бы еще конницу придать, а то только приморские драгуны, сибирских казаков дюжина сотен да конные пограничники.

– С казачьими полками вопрос решим, не зря великий князь Борис находится сейчас в Ляояне, к тебе его отправлю. Чин у него невысок, дерзок сверх всякой меры, но то молодые годы дают о себе знать. Поручик гвардии, нос кверху задран, армейскому штабс-ротмистру равен. Хотя двадцать лет от роду, пора бы и поу…

Наместник остановился, но и так стало понятно, что он хотел сказать. Видимо, и Евгения Ивановича достал до печеночных колик этот родственничек. Но тут, видимо, замешана высокая политика, и наместник тут же подтвердил это предположение.

– Так что сам найди для него доводы. Если поддержит, считай, высокий покровитель будет. И отправь его повоевать, что ли, а то он как-то на передовую не рвется, хотя не трус вроде.

– Устрою его, пусть пороха нюхнет, – пожал плечами Фок и как бы между прочим спросил: – Убийцу, что в генерала Куропаткина стрелял, нашли?

– Поймали. Жаль, что мертвыми только взяли.

– От ответа Алексеева Фок похолодел до кончиков пальцев: к акции он привлек непосредственно двух китайцев, остальные только обеспечивали и не знали ровным счетом ничего. Но хорошо хоть живыми не дались, успели яд принять, хотя 36-го жалко, большие надежды подавал.

– Студент, да еще один с ним, из малороссов, эсеры проклятые, революционеры. Жаль, что живыми не взяли, отстреливаться вздумали, вот ротмистр, дурак, и приказал обоих застрелить!

В голосе Алексеева не прозвучало никакого осуждения, сразу возникло ощущение, что наместник доволен таким исходом дела. А Фок пребывал в этот момент в прострации, удивленный донельзя…

– Какие упертые, хрен чем сломишь, пулеметы бы да гаубиц дивизион, тогда бы веселее пошло. – Фок матерился сквозь зубы, дурная привычка с войны осталась. Вроде и генералом давно стал, и воевал много лет, но, когда стреляют шрапнелью и она рвется пусть не над самой головой, но поблизости, приятного мало, если ты в наступлении. Хуже только «чемоданы» – так с Первой мировой войны называли снаряды тяжелых пушек и гаубиц, – вот тут действительно страшно, даже когда в глубоком окопе сидишь, а земля под тобою ходуном ходит от разрывов.

– Ты еще танков у бога попроси, может, и получишь роту «бетушек», а заодно и батальон бронеавтомобилей!

Фок усмехнулся, окидывая взглядом через бинокль место сражения. Продвижение русских войск к морю шло в последние три дня чрезвычайно медленно. Да оно и понятно – начиналось наступление бодро, на правом фланге сразу обозначился успех 3-го корпуса Стесселя. Там группа генерала Кондратенко прошла за четыре дня больше сотни верст и не дошла до Дагушаня всего пятнадцать, потому что уткнулась в японские резервы, что заняли выгодные позиции по гребню сопок.

Японский командующий первые дни продолжал попытки прорыва Далинского перевала, где стойко оборонялись дивизии 1-го Сибирского корпуса. Но потом ситуация резко изменилась – поражение 5-й японской дивизии в сражении у Бычихе, где одна бригада была наголову разгромлена двумя русскими дивизиями, а вторая далеко оттеснена, заставило генерала Оку прекратить безуспешные атаки. Но отдавать территорию японцы поначалу не хотели, и лишь захват городка Сюяня 4-й ВС стрелковой дивизией, что уже попахивало окружением, заставил начать отвод сразу всех трех дивизий армии, что яростно сражались на фронте. Тем более что разъезды сибирских казаков появились в верховьях реки Даянхе на противоположном фланге, и ситуация из плохой могла превратиться в скверную.

Так что 1-й корпус Штакельберга, усиленный к тому же прибывшей 1-й Сибирской пехотной дивизией, начал достаточно энергичное преследование – шли относительно бодро три дня, сбивая японские арьергарды, и уперлись в прочную оборону. Надо отдать должное противнику – самураи сражались отважно и предприимчиво, бежать отнюдь не желали. Как и проводить амбаркацию, выражаясь высоким научным слогом, услышанным в стенах академии, то есть начать погрузку частей на суда с последующей эвакуацией.

В том еще не было необходимости – руками тысяч китайцев были заблаговременно отрыты траншеи, да и сами японские солдаты имели при себе кирки и лопаты. А окапываться самураи умели, прямо вгрызались в землю, дай им только несколько лишних часов. Это Фок еще по Хасану и Халхин-Голу хорошо запомнил, во времена боевой молодости, – там крепкие позиции появлялись за одну ночь. И захватить их даже с помощью танков и при поддержке артиллерии было проблематично. А тут вообще невероятно сложно – с отходом боевые порядки японцев начали уплотняться, сопротивление усиливаться; соответственно, наступление резко замедлилось и теперь полностью остановилось, хотя Дагушань и японские транспорты в бескрайнем море можно было хорошо рассмотреть без всякого бинокля.

Фок присел на камень, на который Кузьмич предупредительно бросил овчинку, и впервые достал коробку папирос, взятую у наместника, – несколько дней не курил, а тут захотелось. Потому что задача предстояла сложная, на которую не всякий генерал решится, – штурм укрепленного района, где сосредоточились полсотни батальонов. Пусть и порядком потрепанных – по опросам пленным удалось выяснить, что роты потеряли от трети до половины личного состава.

– Можно их попытаться сбить, но они чуть отступят к берегу, там тоже роют окопы второго рубежа, и мы окажемся под огнем корабельной артиллерии. А это скверно – на море крейсера с одной трубою, а там или шестидюймовые пушки или стодвадцатимиллиметровые орудия. Пусть их всего парочка, но мало приятного для нас. И еще канонерки, у тех пушки крупнее калибром. Хорошо, что только по одной установлено.

Фок любил говорить сам с собою, хотя это выглядело со стороны донельзя странным. Но старики вообще отличаются разговорчивостью, особенно когда остаются наедине с собою, и их никто не слышит. А то могут посчитать их полоумными. И, закурив первую папиросу (Кузьмич предупредительно зажег спичку), принялся размышлять…

– Господа генералы, нам нужно несколько дней, чтобы привести войска в порядок, подтянуть обозы, доставить боеприпасы. И главное, подготовиться к штурму укрепленной позиции. А тут нельзя допускать ошибок – мы с вами хорошо помним, во что обошлись приступы, которые трижды предпринимались против турок, оборонявших Плевну.

Мог бы и не говорить последнее – почти все генералы, собравшиеся на военный совет, хорошо помнили те штурмы, где русская армия пролила немало крови, но так и не достигла успеха. Лишь измор и голод заставили тогда Осман-пашу приказать своим войскам сложить оружие.

– Мы не можем понапрасну лить кровь – сами понимаете, что подкрепления везут через всю Сибирь, на многие тысячи верст, и напрасно расходовать солдат – непозволительная роскошь.

Фок сделал паузу и внимательно посмотрел на собравшихся за столом генералов – все они были людьми опытными, немало пожившими и воевавшими. Это были лучшие представители русской армии, как ни крути – ветераны боев с турками и хивинцами, текинцами и кокандцами, китайцами и вот теперь еще с японцами. Опытные ветераны, которые пробились по служебной лестнице собственным горбом, кровью и потом. Так как худшие представители забрались уже повыше их, используя связи, куда уж в России без них, и ехать воевать на Дальний Восток с «желтолицыми макаками» пока не собирались. Далеко туда добираться, да и условия для жизни не очень, и убить могут – война все же идет.

– Таких генералов и офицеров, что напрасно несут потери, следует немедленно отрешать от должности. Мне нет нужды именно к вам это относить, вы все люди опытные, но к подчиненным вашим офицерам, что могут воспринять войну как показное геройство. И чтобы выделиться собственной храбростью поведут людей на напрасную погибель. Надеюсь, вы меня правильно поняли и сделаете необходимые выводы.

Никто возражать ему не стал, все и так было очевидно. Но напомнить было необходимо, а то от первого победного наступления у многих голова могла закружиться. А так напоминание от старого Фока могло подействовать отрезв ляюще.

Тут Александр Викторович чуть не поморщился – от командующего артиллерией генерал-майора Никитина, как всегда, ощутимо несло легким запашком водки, хотя Владимир Николаевич и пожевал каких-то пряностей, чтобы отбить выдававший его постоянное пристрастие к алкоголю запах и не смущать членов военного совета.

Что за беда в России… Есть знающий генерал, воевавший с турками под Ардаганом и Карсом, понимающий не только характер войны в горах, но великолепно разбирающийся в своих пушках, но алкоголик, если говорить о том положа руку на сердце. Вернее, горький пьяница – соображение у него здорово работает, ума не пропил, согласно поговорке. Сам предложил снимать с крепостных верков и батарей тяжелые полевые орудия и массированно использовать их против окопавшейся пехоты под Ляохе. Там тяжелые 107-мм и 152-мм пушки уже причиняли огромный ущерб японцам, перемалывая их наскоро возведенные укрепления в щебенку и комья. Но здесь их не могло быть: тащить по горным тропам и дорогам полторы сотни верст тяжеленые пушки – малоприятное занятие, это не десять верст от железной дороги и до позиций 4-го корпуса генерала Зарубаева. Но все же имелись сорок стволов устаревших 107-мм полевых пушек и 152-мм полевых мортир – именно их сейчас буквально волокли люди и лошади, благо орудия по своему весу были равны грабинской трехдюймовке, той, к которой прицепом шла аббревиатура УСВ.

Одно плохо: дальность стрельбы у первых всего пять верст, а у мортир – на две версты меньше. И установить батареи будет невероятно трудно, они ведь все время будут находиться под неприятельским огнем. Оставалась надежда что этот бородатый пьяница 56 лет от роду что-нибудь придумает, потому Фок и назначил его на должность начарта и терпел тихое пьянство – польза от генерала Никитина была ощутимая. И если действительно он найдет способ правильно применить свои орудия, то придется терпеть дальше, до конца войны, а там пару ящиков хорошего коньяка подарить, ибо запах у водки омерзительный. Александр Викторович только чудом не морщился, собрав волю в кулак, и вида не показывал.

– Господа, мы победили, вернее, оттеснили к самому морю противника благодаря большому численному перевесу: у нас свыше восьмидесяти батальонов, у японцев – около пятидесяти. Но дело в том, что мы ввели в сражение все наши силы, резервов просто нет. А неприятель ввел в сражение на всех фронтах только небольшую часть – у него в трех армиях сейчас только восемь дивизий и три резервные бригады инфантерии из двадцати пяти соединений, имеющихся в составе полевых войск. Так что устраивать новое троянское сидение мы не можем – японцы могут высадить где-нибудь в тылу Третью армию Ноги, и тогда нам придется очень плохо.

Фок думал над тем, чего другие просто не могли пока знать: ход войны не изменился как таковой, а лишь была немного отодвинута перспектива неприятных итогов. Ведь в той истории генерал Куропаткин предоставил всю инициативу действий японцам, и те просто не могли не воспользоваться столь «любезной» уступкой, которую и дурью назвать сложно. И били русских по частям, сосредотачивая против выдвигающихся корпусов армии, – так было в сражениях при реке Ялу и станции Вафангоу.

И в этом итог последующего позорного поражения – даже побеждающие русские войска получали приказ на отход, и такое не могло морально надломить полки. Противник же получал дополнительный допинг, выигрывая сражения раз за разом, на потеху всего света изощрялись в газетах репортеры, но «мудрый замысел» командующего, которого нужно было немедленно снимать, продолжал выполняться. И не было значимых побед – только бесконечные отходы и отступления да вереница поражений, которых героически дравшиеся солдаты и офицеры совершенно не заслуживали.

– Как нам брать Дагушань, господа?

– Есть у меня один замысел, как их на позициях с дерьмом перемешать. И в первую очередь не дать стрелять их артиллерии, – неожиданно первым заговорил Никитин, подозрительно блестя глазами. И то, что он стал излагать, Фока натурально ошарашило…

Корабли шли в предрассветном сумраке, вспарывая мощными форштевнями свинцовые волны пока еще Японского моря, миновав ночью большую часть опасного для русских крейсеров Корейского пролива. Благо пока стояла ненастная погода, спасительная для русских кораблей, но, к сожалению, с весьма коротким сроком, отведенным на нее небесной канцелярией. Однако этих двух дней хватило, чтобы начать рулетку с судьбой, прекрасно понимая, что первый выстрел станет приговором…

Владивостокский отряд крейсеров (или ВОК, как его сокращенно называли) состоял из трех больших броненосных крейсеров, созданных русскими кораблестроителями только для одной цели – уничтожения британской морской торговли. Вот только трудно было построить корабли, подходившие для реализации столь невероятной задачи, представлявшей скорее труд для легендарного Сизифа. Просто количество британских транспортов в океанах и русских кораблей, предназначавшихся для их истребления, было несопоставимо по своей численности. Но уничтожать торговлю «проклятой англичанки» русские прямо-таки жаждали со времен злосчастной для них Крымской войны. Сразу после ее окончания они лихорадочно построили два десятка паровых корветов и клиперов с парусным вооружением, готовых начать боевые действия в океане, как только разразилась гражданская война среди штатов бывшей британской колонии, создавших САСШ.

Вот тут имелись определенные возможности: в портах побеждающих северян они могли найти и укрытие, и помощь, а возможные последствия крейсерской войны продемонстрировала знаменитая «Алабама»: этот рейдер южан за короткое время захватил или отправил на дно свыше полусотни судов под звездно-полосатым флагом. Страх от действий неуловимого корсара дошел до того, что на рейде Сан-Франциско северяне обстреляли русский клипер «Абрек» капитана 2-го ранга Пилкина, до неприличия похожий на знаменитого пирата. Хорошо, что вовремя опомнились, и драка между союзниками на тот момент не состоялась.

Но подобные альянсы в политике – временное явление, ибо миром правит выгода, и сейчас общественное мнение и правительство САСШ откровенно симпатизировали Японии. Так что любые боевые действия против торгового судоходства у берегов Нового света для русских кораблей сейчас существенно осложнялись. Впрочем, пока крейсерская война Россией не велась, и на то имелись как серьезные причины, так и необоснованные страхи заседавших под адмиралтейским шпицем сановников в черных с золотым шитьем морских мундирах, привыкших к совсем иному бытию.

Для ведения крейсерской войны предназначались суда Добровольного флота, скоростные грузопассажирские пароходы, осуществлявшие перевозки с черноморских портов на Дальний Восток. Были эти корабли весьма приличного водоизмещения – свыше десяти тысяч тонн, со скоростью 17–20 узлов и уже в мирное время подготовленные для войны. Палубы имели подкрепления для установки тяжелых орудий, которые ожидали своего часа, будучи спрятанными в трюмах, защищенные погреба для снарядов, а команды набирались из уволенных в запас матросов и отставных морских офицеров. И, случись война, такие суда в течение всего пары дней, находясь в любой точке Мирового океана, трудами самого экипажа превращались во вспомогательные крейсера. Огромные размеры позволяли загрузить в ямы большую массу угля, которого хватало для плавания на пять, а то и на семь тысяч миль – вполне достаточно, чтобы пересечь любой океан от края до края.

Вот только была одна беда, которая опрокидывала все расчеты, и имя ей – Ройял Нэви, Королевский флот под флагом с Георгиевским крестом, алым на белом поле, что владычествовал на всех морях и океанах и везде имел свои базы с угольными станциями. И главное, в его составе имелось несколько десятков колониальных крейсеров, способных догнать и утопить любой океанский лайнер, пусть даже хорошо вооруженный, все же крейсера несли броню изначально и предназначались для боя с противником, а не для каперства. И на стороне защитников торговли имелся еще один важный фактор – морская мощь Британской империи была такова, что нейтральные страны не дали бы приюта враждебным «Юниону Джеку» кораблям. А ведь на них для продолжения крейсерства требовалось погрузить не десятки и сотни тонн угля и всяческих припасов, нужных в долгом плавании, – счет переваливал за тысячу тонн.

Даже германскому флоту, подготовившему заблаговременно, еще до начала Первой мировой войны, тщательно разработанную систему специальных этапов с тайной погрузкой угля на зафрахтованные суда, развязать крейсерскую войну не удалось. Не прошло и года, как англичане отловили и потопили почти все рейдеры, а нейтралы один за другим стали отказываться от снабжения кораблей кайзерлихмарине.

Впрочем, о подобной перспективе русские адмиралы догадались еще раньше, и кому-то из них пятнадцать лет назад пришла в голову гениальная идея, опередившая появление знаменитых карманных линкоров на тридцать лет, – немцы ее просто нагло позаимствовали у своих восточных соседей, которых считали унтерменшами.

Суть ее была проста: построить броненосный корабль приличных размеров, способный уйти от преследования броненосца, а также уничтожить собственной артиллерией любой вражеский крейсер, что попытается его догнать. И воплощение в жизнь последовало сразу – на свет первым появился «Рюрик» (водоизмещение как у броненосца, угля можно было загрузить на семь тысяч миль плавания, а на случай боя машины и котлы прикрыли броневым поясом в десять дюймов толщиной). Понатыкали пушек на двух палубах – четыре в восемь дюймов и шестнадцать 152-мм орудий, половина которых могла стрелять на один борт. За ним последовали «Россия» и «Громобой» – улучшенные версии с тем же составом вооружения, но несколько возросшим водоизмещением, более рациональным бронированием и подросшей на полтора узла скоростью.

На достигнутом решили не останавливаться и для океанского крейсерства использовать уже броненосцы. Построили «героев Куликовской битвы» – «Пересвет» и «Ослябю». За ними, как обычно, улучшенную версию, названную не без претензии «Победой». Водоизмещение у этой тройки чуточку подросло, бронирование, по сравнению с «нормальным» броненосцем, откровенно слабое, как и артиллерия – в башнях не 12-дюймовые пушки, а лишь 10-дюймовые (за все надо платить). Да и воплощение подкачало, недаром их моряки называли пожирателями угля. Потому дальность плавания снизилась до шести тысяч миль, а скорость – до восемнадцати с половиной узлов. Если сравнить с построенным в Америке «Ретвизаном», то броненосцы-крейсера при равном водоизмещении проигрывали ему по всем показателям, включая стоимость.

Так что плодом эксперимента «шпицевых адмиралов» стали шесть кораблей в пяти модификациях – удивительная разнотипность, что не только значительно удорожала постройку, но и приносила боевым адмиралам массу головной боли, ведь воевать на них приходилось именно им. Причем для эскадренного боя не подходили все, слишком слабыми были, но куда деваться? Потому отказались от предполагаемой специализации, эскадренных броненосцев остро не хватало. И «пересветам» пришлось драться в линии, в которой кораблям ВОК, понятное дело, места не нашлось. Слишком слабыми они вышли, чтобы сразиться не то что с броненосцем, даже с тем же «Асамой» или «Касугой», несмотря на большее водоизмещение. В бою им пришлось бы туго – уступали и по весу бортового залпа, и в бронировании…

– Впрягли коня и трепетную лань, – негромко произнес один из офицеров, стоявших на мостике вместе с контр-адмиралом Безобразовым.

Второй ему негромко ответил, но командующий ВОК расслышал слова:

– Скорее вола, слишком тихоходен наш «Рюрик». А вот «Богатырь» далеко не лань, пожалуй, с гепардом сравнить можно – быстро бегает, но так же, как эта кошка, недалеко.

Петр Алексеевич непроизвольно хмыкнул: сравнение было точным. Бронепалубный крейсер относился к классу быстроходных разведчиков при эскадре, и, в отличие от «Аскольда» и погибшего «Варяга», эскадренные качества превалировали над крейсерскими. Из двенадцати орудий четыре были упрятаны в броневые казематы, еще четыре – попарно в двух башнях, а оставшаяся четверка пушек за броневыми щитами – на верхней палубе. У того же «Аскольда» орудия были прикрыты тоже щитами, а у «Варяга» артиллерия вообще не имела никакой защиты. Расплатой за улучшенную защиту была дальность плавания – детища Крампа и германских верфей могли проплыть четыре-пять тысяч миль, а «Богатырь» не дотягивал до трех, и то на 12 узлах экономического хода.

Отплывая из Владивостока, с него сняли всю мелкокалиберную артиллерию с боезапасом, большую часть 75-мм орудий и все лодки с катерами, набрали угля в мешках, сколько влезло, накидали еще на верхнюю палубу, оставив лишь узкие проходы к орудиям. Зато теперь, даже если придется удирать полным ходом, «Богатырь» сможет дойти до Дальнего, а вот у «Рюрика» такой бросок может и не получиться – крейсера Камимуры его догонят в любой ситуации и уничтожат.

Готовя в спешке план операции, Петр Алексеевич, рассматривая присланные Витгефтом документы, решил действовать иначе. «Лена» была отправлена к побережью Японии для уничтожения рыбацких флотилий (Безобразов надеялся, что шум у японцев уже начался и это хоть немного отвлечет внимание Камимуры), под прикрытием утренних туманов можно постараться прошмыгнуть Корейским проливом в Желтое море. А там «Россия» и «Громобой» начнут действовать открыто и громогласно против вражеского судоходства, привлекая к себе все действующие в здешних водах корабли вражеского флота. В то время как «Рюрик» с «Богатырем» уйдут южнее, затем выйдут на траверз Циндао. Лишь после этого последует бросок на Дальний, ночью. А вот выйти к нему надо рано утром и получить прикрытие в виде двух устаревших броненосцев – эта часть плана разрабатывалась начальником морского штаба наместника.

– Дымы! Вижу три дыма прямо на вест!

Голос сигнальщика оторвал Безобразова от размышлений, он прижал к глазам бинокль. Вечно терзающая его боль куда-то схлынула, адмирал просто перестал ее ощущать. Вгляделся – три тяжело нагруженных транспорта мотало на волнах, все же дул свежий ветер. И последний был спасением – русские крейсера имели лучшую мореходность, чем японские, и волнение на море позволяло им уйти от погони, даже «Рюрику».

Такой случай нельзя было упускать, и Безо бразов решил начинать операцию, скрытность теперь не имела значения. Наоборот, для флагманской «России» и следующего за ней «Громобоя» требовалось поднять «великое шумство», как выразился бы в подобном случае создатель русского флота великий император.

– Передать на «Рюрик» и «Богатырь»: «Следовать условленным курсом, желаю удачи!» – громко произнес Безобразов, хищным взглядом окидывая японские транспорты. И, посмотрев на возбужденных офицеров, что во все глаза рассматривали добычу, которая никак не могла уйти от двух русских крейсеров, негромко скомандовал: – Всем по местам! Следуем к транспортам для досмотра!

– Хренов новатор! Я этот способ только в сорок третьем увидел, как его правильно применяют, а он тут сообразил! Без радиосвязи и телефонных проводов! Наверное, с перепою умная мысль в голову через алкогольный дурман все же пролезла!

Фок время от времени посматривал в сторону генерала Никитина – тот, к удивлению, совершенно трезвый, как стеклышко, командовал, выбрав местом НП высокую сопку, на которую пришлось переносить ГКП, слишком хорошее оказалось место, с прекрасным обзором.

Сражение началось за два часа до заката солнца. Артиллерия играла в этом концерте смерти главную роль, и отнюдь не скрипки, а оглушающего всех собравшихся грохота многочисленных барабанов.

Впервые в этой войне генерал Никитин предложил выбрать узкий участок для прорыва оборонительной линии, всего в пять верст, которые обороняла лишь одна японская дивизия. Благодаря мощной крепостной артиллерии удалось еще раньше забрать с укреплений до двухсот полевых орудий, и теперь все они вместе с дивизионами корпусов вот уже час обрабатывали японские позиции, причем очень грамотно стреляли – по заранее установленным квадратам, как сделал сам Фок при организации обороны Цзиньчжоу, тут просто его задумку в жизнь грамотно претворили.

Артиллерия была распределена Никитиным на три боевые группы. В первую входило до ста стволов новых трехдюймовок, имевших самую большую дальность стрельбы – до семи верст. Шрапнелью накрывались огневые позиции японских батарей и выдвигаемые к месту боя резервы – вся картина происходящего великолепно рассматривалась с вершины сопки.

Старые 87-мм пушки, входившие во вторую группу, выдвинулись чуть ближе и били по тем же квадратам, но уже гранатами. Их разрывы были хорошо видны, да и задействовано было полтораста стволов. Именно эти пушки должны были обеспечить второе действие пьесы под названием «Огневой вал» – термин предложил уже Фок, не раз видевший подобное. Просто Никитин не знал, как обозначить свою задумку.

Благодаря массированному артобстрелу, противопоставить которому японцы ничего так и не смогли, да и контрбатарейную борьбу самураи практически не вели, к вражеским позициям удалось придвинуть полевые мортиры. Причем для маскировки создали примитивную дымовую завесу, подпалив все фанзы небольшой деревеньки – сырая солома дала великолепное прикрытие. С установлением на заранее выбранных позициях сорока солидных стволов дело пошло гораздо веселее – небольшие окопчики, наспех отрытые японцами, с установленными пушками и пулеметами, просто перемешивались с землею.

Радио – и проводная связь отсутствовала, но без нее прекрасно обошлись, благо сверху все было прекрасно видно. Каждому командиру батареи заблаговременно была дана картонка с прописанным временем поминутно – куда стрелять и сколько залпов дать гранатами или шрапнелью, с определением дистанции. Во избежание попадания, так сказать, под «дружественный огонь» все командиры батальонов имели подобные картонки с обозначением рубежей, до которых им надо было доходить – не дальше, но и не ближе. И все сделали буквально на коленке, всего за одну ночь и день, а это свидетельствовало о достаточно высокой квалификации офицерского состава, справившегося со столь сложной задачей.

– Нет, какие молодцы, с первого раза освоили, и блин комом не вышел. – Фок только покачал головой, увидев, как вражеские позиции накрыл густой частокол гранатных разрывов, и ни одного попадания ближе этой условной линии. Черты смерти, подходить к которой опасно.

– Стрелки Четвертой и Десятой дивизий пошли в атаку, ваше высокопревосходительство! – немедленно последовал доклад, хотя Фоку все было прекрасно видно через мощную оптику.

Обращение было не по уставу – генерал-лейтенанты обходились без добавки «высоко», но он – командующий армией, а это несколько иной уровень, чина полного генерала. Вот и сделали все штабные офицеры ему неофициальное повышение в Табели о рангах, с нескрываемой завистью посматривая на белый шейный крест.

Фок пристально всматривался в растянутые цепи – в наступление пошли его коренные полки, с которыми пришлось за столь короткий срок в полтора месяца пройти многое. Старика Фоку солдаты боготворили, считали, что с ним поражений быть просто не может. И воевали уже по-новому – никаких колонн поддержки не наблюдалось и в помине, исключительно рассыпной строй, от которого будет легко перей ти к тактике штурмовых групп.

Тут многое от опыта зависит, ветераны легко усваивают все, что ведет к победе с наименьшими потерями, но нужны гранаты и ручные пулеметы. Однако если с первым и все получается, и через месяц-полтора можно будет учить новых гренадеров, то с пулеметами – полный швах. Тут даже «максимов» мизерное число, повзводно по полкам распределять приходится, щедро добавляя импровизированные «митральезы».

– Заработают они нынче Стесселю Георгия на шею, вот и успокоится любезный друг Анатоль, приобщившись к славе, – ухмыльнулся Фок, понимая, что после этого сражения его приятель получит от жизни все и сосредоточится на гражданских делах области, передав командование корпусом, – осада Порт-Артуру в ближайшее время не грозит.

– Нормально работают, для первого раза отлично, – пробормотал Фок, видя, как огневой вал перескочил вперед сразу на триста метров. Пара минут потребовалась, чтобы линия разрывов снова устоялась и пехота рванула вперед, дружно ввалившись в линию окопов, вернее в то, что от нее осталось.

Японцы сопротивления почти не оказывали – редкий огонь из винтовок, и это было все. Не видно убийственного косоприцельного огня пулеметов, как и смертоносных выстрелов картечью из орудийных стволов.

Фок посмотрел, что творится на других участках вытянутого фронта.

– Вот такая война всегда по сердцу, – подытожил он наблюдение.

Дивизии корпуса Штакельберга вели обстрел вражеской оборонительной линии, вот провели имитацию атаки – делали все, чтобы не дать японцам перебросить подкрепления к месту прорыва. А ведь он полностью состоялся – стрелки уверенно продвигались вперед, в боевых порядках тащили 87-мм пушки и пулеметы.

И с вечерним временем Никитин подгадал, хотя вначале он не сразу понял, в чем тут дело. А все просто – заходящее на западе, за спиной, солнце слепило своими отблесками японцев. Расчет был сделан на то, что артиллеристам, особенно тем, кто на кораблях, станет целиться труднее. Пусть на малость, но даже таким фактором нельзя пренебрегать…

– Ваше высокопревосходительство, японцы Дагушань оставляют! Уходят по побережью на север, обозы пошли!

– Твою же дивизию…

Фок выругался, грязно и вычурно – впервые сдали нервы. Весь расчет он сделал на то, что японцы с яростью обреченных будут воевать на плацдарме, ибо для самурая позор – отступать перед европейскими дьяволами. А тут вдалеке были видны колонны пехоты, которые обстреливала русская артиллерия. Вот только преградить им путь было невозможно – крейсера и канонерки безжалостно пресекали попытки сибиряков подойти к побережью. И хотя на глазах создавалось подобие «коридора смерти», но остановить прорывавшихся японцев было невозможно. Самураи шли напролом, выводя дивизии из ловушки.

И тут Фок понял: слишком рано Никитин продемонстрировал им возможности русской артиллерии, и генерал Оку вовремя сообразил, что произойдет в самое ближайшее время, если он начнет оборонять плацдарм до конца, до последнего солдата, как говорится.

– Надо было атаковать завтра, тогда добились бы яркой победы! А так, выходит, сам себя обокрал!

Александр Викторович едва сдерживался, беззвучно ругаясь. Ведь он единственный знает, что завтра адмирал Алексеев выведет броненосцы в море и атакует японские транспорты в устье Ляохе. И как только Того бросится в погоню рано утром, то к вечеру отойдет от Эллиотов на достаточно приличное расстояние. И вот тут появятся броненосцы контр-адмирала Матусевича из Дальнего, придут вовремя. И размажут самураев по всему побережью в тонкий навозный блин…

– Но почему Оку не стал здесь драться до конца? Почему? Ничего не понимаю, ведь японцы совсем иными были в мое время!

Фок не находил ответа на этот вопрос вот уже несколько часов. Наступила короткая летняя ночь, стрельба в Дагушане прекратилась – русские перебили последних японцев, что фанатично сражались, прикрывая отступление армии. И, даже умирая, радовались, что помогли дивизиям Оку вырваться из обреченного города, – таких солдат всегда следует уважать. Но только не сейчас – японцы перебили собственных раненых, которых не погрузили на транспорты. Причем те сами просили их убить, чтобы не попасть в плен.

Зрелище мертвецов с застывшей улыбкой на губах было настолько тягостным, что многие стрелки стали мрачными, хотя радости от одержанной победы не скрывали – японцы сражались с яростью обреченных, и победить их было трудно. Те же несчастные самоубийцы показали, чего стоит их несломленный дух, пропитанный древними традициями.

Впрочем, возможно, это был с их стороны правильный выбор. Китайцы после месячного «гостеприимства», которое они оказали незваным гостям, настолько озверели, что теперь с ликованием, безжалостно вырезали японцев при каждом удобном случае…

– Японцы не ожидали выхода наших кораблей, Вильгельм Карлович, и это их главный просчет. Слишком они рано уверовали, что являются победителями. – Алексеев усмехнулся и подытожил: – Того посчитал, что наши броненосцы еще толком не отремонтированы и обязательно нужно отработать маневры. Ведь кто из адмиралов рискнет выходить в поход с отрядом, где три корабля из четырех вообще в первый раз выходят в море? Да, это риск, причем большой, но я считаю, что такое приемлемо. И потеря одного нашего броненосца вполне допустима, если мы полностью уничтожим японские транспорты, а наши войска сбросят неприятеля в море! Тем более что под Дагушанем у генерал-лейтенанта Фока это получилось, и победа там нами одержана!

Евгений Иванович не стал говорить Витгефту, что именно поражение 2-й армии Оку с поспешным отступлением японцев в направлении устья Ялу еще больше укрепило мысли в возможности проведения дерзкого набега. Все же под его флагом сейчас четыре новых броненосца, и то, что удалось провести учебные стрельбы, сыграет на руку в неизбежном бою. А итог возможного сражения не так и определен.

Японцы могут бросить в бой только три новых броненосца – четвертый, «Сикисима», пока еще на ремонте и появится не раньше недели. Потому сейчас самый удачный момент для внезапного нападения – транспорты охраняют лишь два броненосных крейсера английской постройки, так что есть шанс разделать их под орех. А потом принять бой с отрядом адмирала Того, что, несомненно, бросится в погоню, да и реванша за потопленные транспорты самураи будут жаждать.

Единственное, о чем не хотелось думать, так это о том, что где-то поблизости могут быть еще четыре броненосных крейсера из отряда Камимуры, которые не отвлеклись на отряд Безобразова. Вот тогда будет гибель в вечернем или утреннем бою. Но в этом случае лучше бегство в Инкоу, где эскадра будет блокирована и выйти из порта станет невероятно трудно – там везде мелководье. Есть, правда, вариант дождаться ночи и осуществить прорыв из залива, тем более при поддержке 2-го отряда миноносцев.

Главное, знать четко, на сколько часов он сейчас опережает Того. Вот тут должна была помочь установленная на горе Высокой радиостанция – ее сигналы уверенно приняли в Инкоу. Жаль только, что корабельные радиостанции не такие мощные, да и работают с перебоями – желание оснастить все корабли надежной радиосвязью для Алексеева стало навязчивой идеей, и он постоянно отправлял в Петербург телеграммы с просьбой сделать закупки итальянских или германских станций. Но уверенности не испытывал, прекрасно зная неповоротливость и медлительность столичных чиновников, для которых война шла где-то очень далеко…

– Евгений Иванович, получена радиограмма из Порт-Артура! Только сейчас ее приняли!

Витгефт вернулся в салон немного растерянный, но теперь лицо было не хмурое, и это внушало надежды на хорошие новости. И они последовали, Витгефт не стал тянуть:

– Мимо прошли два броненосца и «Ниссин», последний опознали сразу. В отряде Того отсутствует «Фудзи». Мы их опережаем на пять часов – японцы идут на шестнадцати узлах.

– Это очень хорошо, Вильгельм Карлович. – Алексеев заметно воодушевился, известие действительно было замечательным. Два часа было потеряно на выходе из гавани в прилив, а дальше шли на 12 узлах. Выдавать больший ход нельзя на случай поломок, что были весьма вероятными, ведь корабли до этого выхода в море могли лишь ползать по небольшой порт-артурской гавани.

– Значит, против нас будут только два броненосца и три броненосных крейсера, силы равные, пять против пяти. Мы даже сильнее по числу броненосцев и тяжелых пушек. И если японцы втянутся в залив следом за нами, а они войдут, в чем я уже не сомневаюсь, то завтра с утра «Рюрик» с «Богатырем» могут запросто проскочить в Дальний. Если их не настигнут крейсера Камимуры, хотя о таком злосчастье и думать не хочется. Надеюсь, и «Манджуру» также повезет. Тьфу-тьфу!

В то, что канонерской лодке удастся вырваться из Шанхая, не верилось до последнего момента. Мздоимство чиновников императрицы Цыси оказалось велико. За круглую сумму в десять тысяч британских фунтов на интернированный «Манджур» вернули орудийные замки. И не только их – тайно загрузили и превосходный кардиф. И закрыли глаза, когда вчера «Манджур» под командованием капитана 1-го ранга Эбергарда спустился вниз по реке и вышел в море, о чем консул тут же отправил телеграмму.

Угля хватит, чтобы доплыть до Порт-Артура, просто велик риск, что по пути старая канонерка наткнется на любой из японских крейсеров. И этот бой для нее окажется последним, потому что ни уйти, ни сражаться «Манджур» не сможет. На этот случай он заранее отдал распоряжение либо выбрасываться на берег, либо затопить корабль.

– Интересно, почему «Фудзи» нет в боевом отряде?

– На нем могут перебирать машины, потому броненосец не вышел со всем отрядом. Или поломка – корабль ведь постарше других будет. Да возможна масса других причин. Надеюсь, Матусевич сейчас выводит в море свои броненосцы – вдвоем «Полтава» и «Севастополь» могут справиться, и тогда не будет занозы в виде базы на островах Эллиота. Идите, Вильгельм Карлович, но, если будет важная радиограмма, будите немедля.

Отпустив Витгефта, Алексеев удобнее расположился на диване и прикрыл глаза – нужно было отдохнуть до боя, а он состоится вечером, времени вполне достаточно, и надо быть в силах…

Страшно, когда волки врываются в овечью отару, порвав в клочья сторожевых собак, – они просто упиваются кровью своих жертв, загрызая всех подряд, кто только под острые клыки попадет. А овцы лишь блеют перед смертью, стараясь разбежаться в разные стороны – может, кому и повезет спастись от погибели. Но куда денешься от матерых серых убийц в чистом поле, где во все стороны за версту видно?

В заливе русская эскадра застала врасплох с десяток транспортов, которые уже начали разбегаться в разные стороны: все же не зря корабли Алексеева сопровождали две «собачки», построенные в САСШ, – «Читозе» и «Касаги», последняя парочка уцелевших. И они постоянно посылали радиограммы, которые принимали «Асама» и «Якумо», обстреливавшие здесь русские войска совершенно безнаказанно до этого часа.

Однако с приходом сразу четырех броненосцев ситуация кардинально поменялась, и броненосные крейсера рванулись на прорыв, пытаясь пройти вдоль кромки прибрежного мелководья. Но не тут-то было – на перехват выдвинулся «Пересвет», поддержанный «Ретвизаном» и хорошо бронированным «Баяном», последний вообще вышел в голову и норовил подрезать японцев, постоянно опасно сближаясь.

Бой с японскими броненосными крейсерами шел уже больше часа – концевой «Якумо» получил два двенадцатидюймовых «подарка» от преследующего его «Ретвизана» и значительно сбавил ход, отставая от уходившего вперед «Асамы», которого преследовали «Пересвет» и «Баян», желая стреножить и этого врага. Однако ситуация усложнилась – к «Асаме» кинулись на помощь обе «собачки», вцепившись «клыками» восьмидюймовых орудий в наскоро отремонтированный «Баян». И как видел Алексеев с мостика, Эссену приходилось плохо, а в этом походе он поднял свой брейд-вымпел именно на этом крейсере, повинуясь прямому на то приказу наместника, которого не рискнул ослушаться.

– Дать и радио, и сигнал: «Баяну» отходить! Будем добивать «Якумо», он все никак не хочет тонуть! У нас мало времени, Того преследует по пятам, и нужно успеть втоптать самураев в волны!

Евгений Иванович зло оскалился, совершенно не понимая, почему «Ретвизан» не может потопить своего противника. Да, построенный на германской верфи крейсер отлично забронирован, «немцы» всегда славились защитой, которая, однако, противостоять двенадцатидюймовым снарядам попросту не может, тем более с двадцати кабельтовых.

– Да что же Щенснович с ним возится так непозволительно долго? Ладно, сейчас мы ему сами поможем! Василий Арсеньевич, давайте-ка на обратный курс, а то этого не догоним и другого не потопим, срам один выйдет. Да и сам Того на подходе. Нужно лишить его одного крейсера. А там как получится!

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, – совершенно спокойно отозвался капитан 1-го ранга Бойсман, и вскоре броненосец лег в циркуляцию, медленно делая разворот и заметно кренясь на борт.

Командиру «Пересвета» нездоровилось, подхватил лихорадку, тем не менее он категорически отказался передавать командование. И броненосец вскоре обогнал «Баян», бросившись на полном ходу к побережью, там продолжалось «избиение младенцев» – так назовут бой в Ляодунском заливе позже, к вящему ликованию русских моряков.

Контр-адмирал Ухтомский, забыв о своей извечной осторожности, подвел «Цесаревич» как можно ближе к берегу и гвоздил из всех орудий по занятому японцами плацдарму, ориентируясь на специально разожженные по приказу генерала Зарубаева костры, дым которых позволял видеть, где точно находятся русские позиции.

«Победа» с самого начала сразу же бросилась в погоню за двумя тихоходными крейсерами, один из которых был под адмиральским флагом. Старые однотрубные корабли не смогли оторваться от быстроходного броненосца и потому разделились, как те два зайца из поговорки.

Однако не судьба – за идущим в море крейсером «Такачихо» рванулся «Аскольд», быстро настиг, и сейчас шел бой. Грамматчикову попался достойный противник, но комендоры «Аскольда» не зря считались самыми лучшими в 1-й Тихоокеанской эскадре – было видно, что бой идет с явным преимуществом русского крейсера.

А вот «Наниве» контр-адмирала Урио пришлось плохо с первых минут боя – десятидюймовые снаряды «Победы» не оставляли самураям никаких шансов. Старый крейсер, которым раньше командовал сам Того, прекратил стрельбу, весь горел и опасно накренился. И был добит торпедами подошедшего русского дестройера – удар милосердия провел «Беспощадный», как бы подтвердив свое имя.

А вот крейсер «Паллада» не зря считался моряками несчастливым. Догнав удирающего «Чиоду», «богиня» получила жестокий отпор от корабля, который уступал ей по водоизмещению почти в три раза. А может, все дело в том, что кроме бронированной палубы этот японский крейсер имел еще короткий броневой пояс в четыре с половиной дюйма. Да и вооружение было соответствующим – десять 120-мм орудий против такого же числа на русском крейсере, правда, шестидюймовых. Или капитан 1-го ранга Сарнавский просто притягивал к своему кораблю несчастья. Так или иначе, но «богине» досталось. Так что не зря Эссен на «Баяне» кинулся к ней на помощь, теперь можно было не гадать об итоге боя – вдвоем-то уж точно утопят этот «броненосный» крейсер.

Сражение между тем заканчивалось. «Новик» и дестройеры 1-го отряда еще с увлечением гонялись за маленькими вражескими миноносцами, расстреливая их. Впрочем, у некоторых японцев не выдержали нервы, и они выбросили свои миноноски на берег, пользуясь мелководьем. Затопленными торчали и три транспорта, остальные суда «соколы» 2-го отряда пустили на дно, отрабатывая навыки торпедной стрельбы. А оставшиеся два небольших транспорта сами выбросились на берег, увидев, что к ним направляется «Победа», – искушать судьбу капитанам не захотелось…

– Адмирал Того желает боя? Что ж, он его получит! Сейчас самое время его начинать и выяснить за два часа, кто на море хозяин! – Адмирал Алексеев зло прищурил глаза: японский отряд после достаточно сложных маневрирований наконец пошел на сближение. Выиграть восточную позицию противнику не удалось, наместник просто не пошел на это. Он все время предпринимал самые энергичные контрманевры, и на то были веские причины.

Нужно было оттянуть бой ближе к вечеру, так как сейчас имелось ощутимое превосходство в крейсерах и больших миноносцах, и попытаться дать ночной бой, не подходя близко к островам Мяо-Дао. Ведь там наверняка, тут к бабке за гаданием можно не ходить, уже собирались японские малые миноносцы, которых в распоряжение Того имелось несколько десятков. Так что бой всегда нужно начинать на своих условиях, тем более русская эскадра не уступала японской в скорости хода, можно сказать, что превосходила. Концевой во вражеской колонне крейсер «Асама» ощутимо «прихрамывал», образно выражаясь: видимо, два попадания десятидюймовых снарядов с «Пересвета» сказались на его резвости.

А вот его собрату «Якумо» воевать уже не придется – германская броня не смогла противостоять артиллерийскому огню сразу двух броненосцев. К «Ретвизану» присоединился «Цесаревич», и через полчаса все было кончено. Превращенный в груду горящего железа, потеряв ход, «Якумо» неожиданно накренился, получив двенадцатидюймовый снаряд в подводную часть. Все его пушки были выбиты, только с кормы еще огрызалась мелкокалиберная пушка, безуспешно пытаясь отразить атаку русских миноносцев. Броненосцы Ухтомского прекратили огонь – снаряды требовалось беречь на случай боя с японской эскадрой, и потому добивание поручили торпедам, с пуском которых «соколы» справились: хватило всего одной, чтобы крейсер повалился на борт и сразу утонул. Спасенных моряков с него оказалось всего трое, да и тех едва успели выловить из воды.

В морском бою целиком погиб 4-й отряд крейсеров вместе с командующим контр-адмиралом Уриу. «Нанива» не смогла удрать от «Победы», «Такачихо» попался «Аскольду». Оба отчаянно сражались, но в конечном итоге были отправлены на дно артиллерийским огнем броненосца. «Чиода» была добита подошедшим «Баяном», и можно только удивляться тому, как долго сопротивлялся этот маленький крейсер.

«Новик» с дестройерами 1-го и 2-го отрядов занялись отлавливанием маленьких японских миноносцев, которые попытались спастись бегством, прижимаясь к побережью. Но не тут-то было, большие миноносцы зарубежной постройки быстро их догоняли и, вооруженные 75-мм пушками против двух-трех 37-мм, безжалостно топили, благо в погребах имелись чугунные гранаты, пусть и в небольшом количестве.

Транспорты топили все, кому они только попадались, хотя хотелось бы взять трофеями. Однако японские команды не желали сдаваться – либо сами топили суда, либо выбрасывались на берег у захваченного войсками Нодзу плацдарма…

– В странный порядок они построились, необычный…

Алексеев пристально рассматривал сквозь прорезь броневой рубки хорошо видимую в лучах заходящего солнца японскую эскадру. Мощная оптика бинокля превращала вражеские корабли из расплывчатых на морской глади силуэтов в отчетливые контуры, башни, трубы и мачты которых просвечивались на розоватом фоне заходящего за море светила.

Головным шел флагманский броненосец «Микаса», за ним следовали броненосные крейсера: вторым – «Асама», а третьим – «Ниссин». Концевым во вражеской колонне шествовал «Асахи». В принципе, понятная расстановка: хорошо забронированные броненосцы по краям, в центре – крейсера, устойчивость которых к боевым повреждениям весьма сомнительна.

Хотя «гарибальдиец» создавался как корабль линии, своего рода быстроходный малый броненосец, относительно дешевый, а потому охотно покупаемый бедными странами. Так, испанцы купили «Христофор Колумб», но этот крейсер был потоплен американцами в недавней войне между этими странами. Аргентинцы купили четыре таких корабля и заказали еще два, которые потом перекупила Япония. А ведь эти корабли могли попасть и в российский флот, как хорошо знал Евгений Иванович, но незадолго до войны с японцами вице-адмирал Рожественский отказался от их покупки, мотивируя тем, что подобные крейсера не подходят для императорского флота, не вписываются они в предусмотренные на случай военных действий планы. Хотя некоторые друзья, имевшие в Адмиралтействе источники, втихомолку поговаривали, что якобы адмирал Абаза потребовал с фирмы «комиссионные» за контракт на покупку в размере полмиллиона рублей. Запрос итальянцев возмутил, и они нашли покупателя посговорчивей – японцам предоставили займы англичане, и вот эта парочка сражается здесь и сейчас против русских кораблей.

Теперь остается проверить, чего они реально стоят, может быть, Зиновий и прав – в первом бою они не произвели впечатления. И дело в том, что 152-мм броня пояса не выдерживала не то что попаданий 305-мм снарядов, но даже десятидюймовых. Да и с артиллерией на «Ниссине» не все было хорошо: если на кораблях первых серий стояли одиночные 254-мм пушки в носу и на корме, то на этом последнем представителе они были заменены на двухорудийные башни восьмидюймовых орудий. Последние были смертельно опасны против любого русского крейсера, даже хорошо забронированного, такого как «Громобой» или «Баян», но практически бессильными против прекрасно защищенного двумя броневыми поясами «Цесаревича», который к тому же превосходил бывшего «итало-аргентинца» по весу бортового залпа чуть ли не втрое.

– Как-то Того ведет себя непривычно, нерешительно: то подлезет, то отскочит, будто чего выжидает.

Алексееву идущий бой нравился все меньше и меньше. Японские корабли старательно держали дистанцию, благо эскадренный ход примерно одинаков – противоборствующие стороны держали 15–16 узлов. И стоило русским броненосцам начать сближение, как их противник тут же отдалялся – самураи совершенно не хотели лезть ближе, так что средний калибр из шестидюймовых пушек только раз открывал огонь, и то ненадолго. А так почти полное равенство – по шестнадцать стволов перебрасывались снарядами на полусотне кабельтовых, попадания были единичными, но зато весьма ощутимыми – корабль вздрагивал всем корпусом.

«Пересвет» получил два попадания, один – в броневой пояс по центру (девять дюймов брони выдержали удар), а вот второй снаряд разнес средний каземат 152-мм орудия и изрешетил осколками трубу – яркий разрыв был хорошо виден на всех русских кораблях. «Победа» и «Цесаревич» получили по три-четыре попадания восьмидюймовым калибром. Броня выдержала попадания семипудовых «гостинцев», зато пострадали надстройки, возникли даже небольшие пожары, которые легко потушили. В «Ретвизан» так вообще не попали ни разу – счастливчик!

Теперь возникла очередная затяжная пауза, в течение которой японская эскадра снова вышла из боя. И Того затеял перестроение, явно не желая продолжать бой в прежнем порядке.

– Ваше высокопревосходительство, у них головным теперь «Асама», за ним – «Ниссин», потом – броненосцы.

– Хотят против наших «пересветов» выставить свои броненосные крейсера, Вильгельм Карлович, все же десять дюймов не двенадцать, и броня «Асамы» такие снаряды вполне держит. Меня другое беспокоит – адмирал Того явно не желает драться, все время маневрирует, уходит от схватки. Что происходит, хотелось бы мне знать? Ведь явно что-то замыслил наш узкоглазый друг. Но что именно?

– Дождаться ночи и атаковать миноносцами?

– Посередине залива и с таким охранением, как у нас? Маловероятно, мы ведь тем же ответим, у нас и крейсеров больше, и миноносцев дюжина. Ночью отойдем вглубь, до темноты меньше часа. С рассветом медленно пройдем острова и к полудню спокойно подойдем к Дальнему, чтобы не стоять на внешнем рейде в ожидании прилива. Очень бы не хотелось попасть под минную атаку. Так, японцы опять пошли на сближение, ответим им тем же, – проворчал Алексеев, но отдать команду не успел. Витгефт прочитал переданный ему листок радиограммы и побледнел.

Наместник выхватил бумажку из руки и мгновенно прочитал ее. От души мысленно выругался, не проронив ни слова, с каменным выражением на лице. Такого варианта Евгений Иванович никак не ожидал. И не драться нужно было, а «уносить винты» – события приняли совсем иной характер, чем они с Витгефтом запланировали…

– Урок даден и получен, теперь противоборствующим сторонам нужно сделать должные выводы…

Фок пробормотал себе под нос, разглядывая поставленные японцами навесы. В Дагушане, Сюяне и даже деревеньках в ходе наступления были захвачены склады с боеприпасами, снаряжением и продовольствием. Питание 60-тысячной армии для проведения развернутой на широком фронте наступательной операции с решительными целями требует развернутой и отлаженной системы тыла с развитой логистикой. А вот с последней у японцев было совсем плохо: транспорт в виде мобилизованных китайцев-кули – плохая замена не только железнодорожным вагонам, но даже пароконным повозкам, что широко применялись в русских войсках.

Создание больших складов было для японцев насущной необходимостью – они ведь наступали, а для обеспечения тут требуется регулярный подвоз всего необходимого и создание развернутой сети полевых «магазинов», говоря на старинный манер. Но стоит ситуации перемениться, что на войне равных по силе противников довольно-таки частое явление, и проведенные заранее подготовительные мероприятия с расположением складов поближе к линии боевого соприкосновения оказываются не только ненужными – вредными, ибо перешедший в контрнаступление враг получает богатые трофеи, которые может использовать в своих дальнейших операциях.

Вот это и произошло за истекшие две недели – русские продвигались настолько быстро, если считать по параметрам начала ХХ века, а не его конца, что японцы просто не успели не то чтобы вывезти обратно, даже толком уничтожить припасы, с невероятным трудом доставленные и складированные. Так что было чем хорошо поживиться, исходя из проверенной веками формулы «война питает войну».

– Была бы нормальная кавалерия и хоть мало-мальски подвижная пехота, пусть на повозках или с вьючными лошадьми, японцы огребли бы по полной программе. Тогда Кондратенко успел бы выйти на пути отхода и перекрыл горловину – разгром самураев был бы неминуем, как в сорок пятом. А так душили, давили, но отпустили…

Фок выругался, поминая нехорошими словами произошедшие события. Но все же был рад, несмотря на вполне обоснованное недовольство – ведь всегда хочется сделать работу не просто хорошо, а на отлично, чтобы получить более полное удовлетворение от проделанного.

– Пока ясно одно: раз нет моторизации армии, до нее лет сорок еще должно пройти, будем уповать на лошадку. Только иной подход совершим к нашей кавалерии, не такой, как принят. Спешивать ее в бою будем и огневую мощь усиливать. А там посмотрим за новациями…

Генерал еще раз окинул взглядом склады, у которых уже суетились интенданты, подсчитывая количество трофеев. Теперь требовалось их нормально перераспределить по войскам и тем улучшить довольствие. С тем же рисом проблем не будет до конца года, и даже дольше, вот только одна беда – без удовольствия едят его солдаты, предпочитая картошку и гречку, которые здесь практически не выращивают местные селяне. Зато от китайского населения можно получить зерно и рыбу, мясо и крупу, ткани и обувку. Так что этот самый рис есть на что обменять, а сэкономленные на закупках продовольствия деньги пустить на улучшение довольствия солдат и офицеров, а не позволить вульгарно растащить по карманам, что с необычайным удовольствием во все времена проделывала тыловая сволочь. Казнокрады и воры, их всех по большому счету развешивать на деревьях нужно после трех лет службы, согласно завету великого генералиссимуса.

Так что первым делом нужно наводить в собственных тылах порядок, а сделать это можно только одним путем – создать в армии непримиримую атмосферу к всевозможным ворам. Воспользоваться страшным для них оружием – нетерпимостью боевых офицеров… И особым положением, что устанавливается в прифронтовой полосе, а это чуть ли не вся Маньчжурия, с упрощенной процедурой военно-полевого судопроизводства. Но не сразу – навести вначале порядок в собственной армии для всеобщего примера и наведения должного страха, а потом наместник по апробированному образцу начнет потихоньку устанавливать твердую дисциплину повсеместно.

Да, в столицу уйдет масса доносов и жалоб, как всегда делает вороватое российское чиновничество, и казнокрадство не остановится, но хоть его размеры удастся ограничить и заставить поумерить аппетиты «голодающих». К совести призывать их бессмысленно, а вот страх вполне позволяет достигнуть нужных результатов, особенно если под него целую систему подвести. Тем более что до матушки России слишком далеко, проехать через всю Сибирь нужно, многие тысячи верст. А здесь территория по сути китайская, нравы незатейливые, не испорчены «демократией», а власть Алексеева, пока он побеждает, будет незыблема…

– Анатоль, надеюсь, государь император по достоинству оценит одержанную нами здесь блестящую победу… – Фок посмотрел на торжествующего Стесселя. И подбодрил своего бывшего начальника, с которым они поменялись ролями, вернее, это он сам скаканул резко вверх, а приятель остался на прежнем уровне. –  Я представил тебя к шейному кресту Святого Георгия, а наместник, в свою очередь, одобрил и будет хлопотать о производстве тебя в следующий чин. Ведь и твоими трудами достигнута эта победа, и ныне Квантунская область полностью в нашей власти, неприятеля здесь днем с огнем не найдешь. Так что все, что я тебе обещал, исполнено будет, потребно лишь время, о котором я тебе тогда и говорил.

– Знал про то и благодарен тебе, Александр. Ты ведь Кондратенко на корпус поставить хочешь?

– Его самого, Роман Исидорович лямку сию вытянет. Тут поторопиться нужно и успеть назначить, чтобы из Петербурга не упредили. Своих людей везде расставлять нужно.

– Я ему блестящую аттестацию дам и лишь после этого передам командование – действительно, мне стоит обратить пристальное внимание на дела области и на весь Ляодун, который мне вверен со всем гражданским управлением. Нет-нет, на твои прерогативы я не покушаюсь. – Стессель шутливо поднял ладони. – Наоборот, я вроде как в твоем полном распоряжении, ты ведь командующий армией.

– Вот и хорошо, Анатоль. – Фок чуть снизил голос, встав рядом с приятелем. – Тут риса огромная прорва, я тебе большую часть передам. Там еще какие-то приправы, от которых солдаты только плюются. Все это нужно сбыть китайцам: одну часть – за полновесную монету, другую – за те припасы, что армии моей потребны. Делиться я не намерен, потому перепись делать мои интенданты не станут. В конечном итоге и акт составить можно, что все эти припасы дождем испорчены. Ты меня понимаешь?

– Вполне… – По напряженному голосу Стесселя стало понятно, что тот моментально оценил перспективы возможного дела. А оно сулило если не ошеломительные, но весьма вдохновляющие перспективы.

– Доход нужно пустить на повышение довольствия войск, на обмундирование и обувь. Выкручиваться ведь как-то надо. А еще достроить в Дальнем офицерский санаторий, потратить на обустройство больниц и госпиталей. Сам понимать должен, раненых и больных везти по сибирским городам накладно, да и помрут многие в дороге. Нужны еще санитарные поезда, причем хорошо оборудованные.

Фок говорил напористо – к его нескрываемому удивлению, война с японцами в санитарном отношении стояла на высочайшем уровне. Из России прибыло множество врачей добровольцами, записалось множество сестер милосердия. Прибывали прекрасно оборудованные санитарные поезда с красными крестами на желтых и зеленых вагонах.

– И лекарства с перевязочными средствами нужны, их можно закупить в Шанхае и напрямую заказать еще в европейских концессиях. Запасы должны быть под рукой. Дороговато выйдет, но, поверь, намного дешевле, чем если мы это через Петербург делать будем – там и концов не найдем, и медикаментов не получим!

– Еще бы, им сидеть рядом с колодцем и не испить? Да скорее Нева вспять повернет!

Стессель зло ощерился – генерал не любил откровенного казнокрадства и воровства. Нет, многие запускали руку в суммы экономии, но только к откровенному мздоимству не прибегали – все же понятие о чести имели. Такие уважением не пользовались, а сам Анатолий Михайлович с подобной публикой не церемонился, в два счета вышибал из Квантуна.

– Займись этим делом плотно, Анатоль, по ведомству Марии Федоровны твои труды живо оценят! И вот еще что, поставь жандармов смотреть, чтобы в борделях ни пьянства не было, ни карточных игр. Все мы люди и не лишены недостатков, но с такими зловониями нужно бороться решительно и жестко. Высылай всех на Дагушань, я этим мизераблям найду занятие, вон сколько трупов лежит.

Фок ощерился – вповалку лежащих убитых японцев и китайцев хоронили не мешкая, опасаясь эпидемий. Ведь стояла жара, и трупы начали попахивать. Картины везде неприглядные, но с подобными зрелищами на полях сражений быстро свыкаются. На то она и война, что на ней все время кого-то убивают, тут следует ожесточиться сердцем!

Генералы насупились, ведь картина была действительно тягостной, тут нужно полностью очерстветь сердцем. Александр Викторович засопел, посматривая на море с надеждой. Ведь скоро должен подойти адмирал Матусевич со своими броненосцами, и тогда можно будет сбить поставленные японцами заслоны, что преграждали путь и не позволяли преследовать отходящую на восток армию Оку…

– Головным «Касуга», за ним «Сикисима», замыкает «Фудзи»! Откуда они тут взялись на мою голову?

Вопрос завис в воздухе и тут же был сброшен ветром за борт, в величавые пологие волны, что простирались во всю ширину Желтого моря, необычайно спокойного в этот пригожий июньский день. Причем последний в жизни как броненосца «Севастополь», так и всех членов его команды. Наскоро отремонтированный перед выходом «калека» мог дать не больше 11 узлов, а с уполовиненной артиллерией главного калибра шансов в предстоящем сражении не имелось от слова совсем, это контр-адмирал Матусевич осознал сразу с пронзительной ясностью. О том, что наступили последние часы его земной жизни, старый моряк не думал, наоборот, был обрадован, что не уступил уговорам и не перенес свой флаг на «Полтаву», ведь, находясь на том броненосце, он бы не смог отдать приказ, которого уже настоятельно требовала сама ситуация.

– Передать на «Гремящий» и «Отважный»: уходить к побережью! Прорываться в Дальний по мелководью на полном ходу!

Сигнальщики тут же стали подбирать наборы флагов, чтобы поднять их вверх, и можно было не сомневаться, что немедленно уйдет и соответствующая радиограмма. Теперь требовалось отдать приказ «Полтаве», прекрасно понимая, как его может воспринять капитан 1-го ранга Успенский, офицеры и команда броненосца.

– Передать на «Полтаву», – негромко произнес Матусевич, и его голос чуточку завиб рировал: – Немедленно идти в Дальний на полном ходу! Это категорический приказ! Следовать незамедлительно! Выполнять!

Николай Александрович постоял минуту молча, внимательно рассматривая выползающие из-за острова корабли и прекрасно понимая, почему его миноносцы, посланные на разведку, прошляпили японцев: там были и транспорты, потому разглядеть боевые корабли было невозможно, тем более что сами острова сильно мешали обзору.

– Ложимся на обратный курс! Следовать в Дальний!

«Севастополь» стал медленно ложиться в циркуляцию, делая разворот, но Матусевич успел увидеть, что так же медленно и величаво ложится на обратный курс «Полтава». Николай Александрович стиснул зубы – Успенский явно показывал демонстративное недовольство полученным приказом. За такую демонстрацию следовало тут же выдать фитиль, но адмирал сдержался, понимая, что иначе поступить Иван Петрович не мог, чтобы не подвергнуться обструкции со стороны офицеров и команды, ведь все помнили случай с «Решительным», когда он точно в такой ситуации оставил «Стерегущий». Потому «Полтаву» нужно было взбодрить.

– Смотрите, Николай Иванович, в какое фрондерство они там играют. И не понимают, что вдвоем мы точно погибнем: из-за японских броненосцев миноносцы вываливают, добрый десяток, да еще два крейсера. На наших кораб лях противоминная артиллерия слабая, заменить ее на семидесятипятимиллиметровые пушки не успели. Ходу до Дальнего «Севастополю» четыре часа, даже если узел-другой прибавим. Но бой начнется через час – нас быстро нагоняют. А вот «Полтаву» смогут догнать только за час, а то и полчаса хода до Дальнего, если Успенский прекратит играть в ненужное рыцарство и действительно прибавит! В этом для нашего «Севастополя» спасение!

– Но разве так может быть?

Старший офицер капитан 2-го ранга Бахметь ев, пока исполняющий обязанности командира броненосца, не смог сдержать удивления.

Матусевич даже рассмеялся, но соизволил объяснить:

– Надеюсь, вы поговорку помните про двух зайцев, за которыми не следует гнаться?

– Конечно, слышал, ваше превосходительство.

– Про эти корабли адмирал Алексеев пока не знает. Следует отправить радиограмму в Порт-Артур и Дальний, чтобы оттуда его высокопревосходительство поставили в известность. И учтите, эта троица как раз и направляется в Печилийский залив, вот только мы у нее на пути встретились. А теперь поставьте себя на место японского адмирала: что ему делать в такой ситуации? Идти на помощь расстреливаемому нашей эскадрой десанту? Или попытаться утопить наш ползущий броненосец и лишь потом идти на выручку? А может, догнать и потопить еще и «Полтаву», ведь у японцев завидное преимущество в огневой мощи? А захочется ему еще прикончить наши канонерки, что являются лакомой добычей? Смотрите, сколько интересных вопросов, и всего час времени, чтобы найти на них ответы.

Матусевич хмыкнул, представляя, какими желаниями сейчас одержим японский адмирал, судорожно пытаясь сообразить, что ему делать в такой ситуации, когда целей на море много, причем все можно отправить на дно, используя громадный перевес в силах.

– Так что бы вы сделали на его месте, Николай Иванович?

– Не знаю… – Бехметьев призадумался. – Тут такая ситуация, что победить хочется везде, причем быстро, чтобы успеть добраться до Печилийского залива, если они идут…

– Можете не сомневаться, именно туда и следуют. Так вот, если мы примем бой вдвоем, то погибнем оба. За четыре часа нас просто разобьют, причем отправят миноносцы в атаку добивать. Мы не сможем отбиться от них! Это гибель обоим броненосцам!

Матусевич вытер вспотевшее лицо платком и заговорил дальше, с трудом выталкивая из глотки слова:

– А вот если «Полтава» начнет отрываться, то у нее большие шансы спастись и принести пользу флоту. Дело в том, что на нашем корабле лишь два трехсотпятимиллиметровых орудия, так что лучше погибнуть в одиночестве и не тащить на дно «Полтаву». Поэтому идите сами и отдайте такую радиограмму от моего имени, чтобы «Полтава» рванула к Дальнему, как призовой рысак! А я тут покурю на досуге – флагману разрешено дымить на мостике…

Бой шел уже третий час, но «Севастополь» продолжал отчаянно сражаться, не желая тонуть в одиночестве. Все дело в том, что японцы допустили всего одну ошибку – они разделились. Видимо, их адмирал решил, что после получасового избиения «Севастополя» всем отрядом следует оставить одного «Фудзи» с миноносцами на добивание противника, а два более скоростных корабля отправить в погоню за «Полтавой», которая тоже не отличалась особой резвостью, как и ее собрат.

Вот только потерянное время было не вернуть – русский броненосец догнали на траверзе бухты Керр, и бой продолжался меньше получаса. «Полтава» ухитрилась попасть на отходе под многострадальную скулу «Касуги» двенадцатидюймовым снарядом, который проделал большую подводную пробоину. Крейсеру сразу стало не до драки. Накренившись, с дифферентом на нос он покинул место схватки. Видимо, до командира крейсера дошло, что не следует влезать в разборки «больших дядей», которые обстреливали друг друга с небывалым энтузиазмом.

И что хорошо, Матусевич прекрасно видел в бинокль эту отчаянную схватку и мысленно ее одобрил, ведь «Полтава» оттянула «Сикисиму» на себя, как в прошлом бою, и тем продлила жизнь «Севастополю». Теперь нужно было воспользоваться этой отсрочкой и доползти на девяти узлах до спасительной Талиенванской бухты.

– Так ему!

– Сейчас рванет!

– Ура!!!

Среди пожаров и дыма по избитому броненосцу пронесся ликующий крик команды. Матусевич не поверил собственным глазам – над кормовой башней «Фудзи» взметнулся в небо огненный язык пламени, сердце в груди замерло, ожидая неизбежного взрыва. И пауза настолько долго затянулась, что Николай Александрович еле вздохнул.

Ничего не произошло – неминуемого взрыва погреба почему-то не случилось. Однако «Фудзи» немедленно вышел из боя, и только сейчас Матусевич разглядел, что и с носовой башней у вражеского броненосца не все в порядке, – орудия замерли, видимо, заклинило башенный погон. Да и русских снарядов противник поглотил немало – дело в том, что две пушки «Севастополя» стреляли намного чаще, чем четыре башенных орудия на японском корабле, а в шестидюймовых пушках было почти равенство. Однако в бой вступили два новых участника, увидеть которых в живых Матусевич не рассчитывал, – подоспели «Гремящий» и «Отважный», их 152-мм пушки зачастили выстрелами.

– А где крейсер?

«Идзуми» не было видно. Видимо, японский крейсер не выдержал боя с двумя русскими канонерскими лодками. Хотя так-то оно так – шесть пушек 152 мм явно мощнее пяти орудий 120 мм в бортовом залпе бывшего чилийского крейсера, ставшего десять лет назад японским. Да и миноносцы не кидались в атаку: одно дело – добить беспомощный корабль, вот только средь бела дня надо было прорваться к нему через две вполне боеспособные канонерки, которые не побоялись вступить в схватку с броненосцем.

И в этот решительный момент дрогнул «Сикисима» – он прервал бой с «Полтавой» и неожиданно отвалил в сторону, пойдя на юг, к Порт-Артуру, сопровождаемый отрядом миноносцев. «Фудзи» с «Касугой» в охранении авизо и нескольких миноносок повернули обратно к Эллиотам – кораблям теперь требовался продолжительный ремонт.

«Полтава» пропустила «Севастополь» вперед, и тот еле вполз в бухту – корабль выглядел так, словно только вырвался из ада. Как правильно говорят в народе, краше только в гроб кладут.

А внутри Матусевича словно пружина сломалась. Адмирал свалился на палубу, прошептав:

– Дошли…

– Коварство и хитрость – главные достоинства самурая. Обмануть – значит победить! Приманка – один из главных приемов! – Прошептав запомнившиеся ему слова, сказанные Фоком про японцев, Алексеев отпил горячего чая, прикрыв глаза от усталости.

Вечерний бой закончился яростной сшибкой двух отрядов. Адмирал Того неожиданно попытался перерезать курс, его корабли довели ход до 16 узлов. И это обстоятельство сильно удивило наместника – от островов Эллиота до пролива Ляотешань на южной оконечности Квантуна около семидесяти миль, а оттуда до устья Ляохе почти вдвое больше. И этот протяженный путь, пусть даже со сменами кочегаров, японцы пробежали на одном дыхании, с утра до вечера, за пятнадцать часов, на средней скорости 13–14 узлов. И у них нашлись силы, чтобы вложиться в этот последний бросок, как делает змея, что нацелилась ужалить ничего не подозревающую жертву и отравить ее своим ядом.

– Ничего, напихали им, надолго запомнят, – с усмешкой произнес Алексеев, припоминая схватку: все же пять кораблей линии, а к броненосцам присоединился «Баян», против четырех, причем там есть парочка более слабых кораблей, перевес весьма существенный. А на бой он решился после получения радиограммы – вылазка Матусевича на острова Эллиота чуть не закончилась катастрофой, и он был бы ее главным виновником.

Разведка вульгарно проморгала прибытие ранним утром отремонтированных «Сикисимы» и «Касуги». Видимо, только опустевшие угольные ямы помешали им выйти вместе с кораблями Того. Но зато нескольких часов им хватило на погрузку кардифа, и в этот момент появился отряд Матусевича, явившийся на свою погибель.

Подробности боя Алексеев еще не знал, зато с облегчением выдохнул, когда пришла радиограмма, что совершенно избитый «Севастополь» все же добрался до Дальнего.

– «Фудзи» поврежден, и крепко, – у Артура будут ждать «Сикисима» и «Касуга». Вдвоем против пяти принимать бой – безумие, следовательно, они надеются либо на прибытие Того, либо на появление Камимуры. А может, и обоих вместе. Так что все правильно, я просто должен их опередить и, в свою очередь, встретиться с «Рюриком» и «Богатырем». А вот Того вряд ли успеет – и кочегары вымотались за сутки, да и повреждения серьезные…

Алексеев снова отпил чая и раскурил папиросу, напряг память, припоминая перипетии произошедших событий. Первая попытка вырвать инициативу в морской войне полностью удалась – японцы не ожидали появления в бою отремонтированных русских броненосцев. Даже бой отряда Матусевича состоялся в результате именно активных действий по его прямому приказу – резкого перехода от обороны к нападению.

А вот японцы оказались совсем не те, что были раньше. Майский бой, где они потеряли два броненосца, видимо, крепко ошарашил Того. И сегодня Евгений Иванович сам ощутил этот надлом, если о нем можно говорить. Самураи стали действовать очень осторожно, словно на ходу переоценивая действия русских, и такое сложилось впечатление, что японцы стали опасаться столкновений. О том же говорил и Фок, рассказывая о вражеских десантах: противник стал действовать куда осмотрительней, стоило несколько раз серьезно потрепать в наступлении их дивизии, которые буквально сбивали с оборонительных позиций.

А такая необычная ситуация наводила на размышления. Выходит, Фок полностью прав, когда рассказывал о причинах поражения России в этой войне, и корни их именно в крайне неудачном начале войны. Стали буквально играть в поддавки с японцами, исполняя предательские приказы Куропаткина, в которых тот прямо указывал в решительный бой с противником не вступать, отдавая территорию. И началось: злосчастное сражение на Ялу, потом безнаказанные высадки японцев под Бицзыво и Дагушанем, когда русские батальоны просто отступали от берега. Далее непонятное бегство генерала Фока, «настоящего», с цзиньчжоуских позиций. Затем отступление 1-го Сибирского корпуса Штакельберга после боя у Вафангоу. Потом бои под Ташичао и на Янзелинском перевале. И снова Куропаткин требует отходить даже тем корпусам, что отразили все японские атаки и держались на позициях.

– Действительно поддавки!

Алексеев выругался, поминая матами и себя самого. Ведь именно он мог вывести «Варяг» из Чемульпо, оставив там один «Кореец», потеря которого была не столь болезненной. Но не стал, и расплата оказалась страшной. Потеря поврежденными двух броненосцев и крейсера на внешнем рейде Порт-Артура в ночь нападения – тоже его вина.

Прибытие адмирала Макарова оживило флот, появились надежды, и все рухнуло в одночасье после гибели «Петропавловска». Японцы воодушевились, перешли к активным действиям и все время не упускали инициативу. А далее пошло такое, о чем вспоминать и страшно, и стыдно – такого позора Россия не испытывала со времен злосчастной Крымской войны. Даже хуже – впервые пришлось отдавать врагу собственные территории руками перетрусившего «графа полусахалинского»…

– Как вовремя Фока подменили, – с облегчением произнес Алексеев, но тут же скривился – по случайным обмолвкам Александра Викторовича он понял, что в будущем наступили очень плохие времена, страна в глубоком кризисе, идет война, и тоже играют в поддавки. Иначе засылку в эти времена не стали бы организовывать, видимо, крепко достало.

– И хорошо, что смогли, теперь дела пошли, слава богу! Надеюсь, позора не будет! Но и до победы пока далеко…

Алексеев прикрыл глаза, выпрямил ноги. Броненосец шел десятиузловым ходом – летние ночи короткие, требовалось дойти до пролива к рассвету, а там уже на полном ходу прорываться к Артуру, встретив владивостокцев. А где-то в ночи сейчас шел бой – русские дестройеры искали Того, чтобы торпедировать, а также вражеские миноносцы впереди – надо очистить дорогу на восток, а заодно обеспечить проход «Манджура». Канонерка уже где-то рядом, Эбергард тоже использует ночь для подхода к Квантуну. А так как тут творится самая настоящая катавасия, то у канонерской лодки имеются весьма высокие шансы на успех в этом крайне рискованном предприятии. Остается только надеяться на лучшее.

– Ладно, надо поспать, хотя бы час…

Свежий ветер бодрил, и Евгений Иванович охотно подставлял ему свое лицо – здорово освежало после бессонной ночи. И настроение было приподнятым – только раз за ночь идущие в охранении крейсера открыли огонь, отражая атаку вражеских миноносцев, впрочем, довольно вялую и безрезультативную. Однако и русские дестройеры не нашли эскадру Того, хотя имели стычку с японскими визави.

– Ваше высокопревосходительство! С «Баяна» сообщение: «Рюрик» и «Богатырь» встретили!

– Вот и хорошо, курс на Порт-Артур!

С души будто камень свалился: дерзкая по своему замыслу операция все же осуществилась. Да и к Ляохе не зря сходили, учинив там японцам жестокую трепку. Хотя только «Якумо» значил что-то в раскладах. Однако три старых и маленьких крейсера отряда адмирала Уриу послужили своеобразным отмщением за гибель «Варяга». Так что можно сказать, что теперь квиты, расплата за Чемульпо все же последовала…

Эскадру встретили у Порт-Артура тральщики и старый «Разбойник» с «Сивучем» – на последнем держал свой флаг контр-адмирал Лощинский, отказавшийся ложиться в госпиталь. А еще в Порт-Артур пришел «Манджур» с миноносцами – приятный подарок, что ни говори.

Так что, корабль за кораблем, русские броненосцы и крейсера входили в гавань, продвигаясь мимо Тигрового хвоста. В Дальний никто не пошел, нужды не имелось. А в это время в море находились два броненосных крейсера из отряда Камимуры, а с ними – броненосец «Сикисима». Японцы держались на почтительном отдалении и походили на трех волков, что нацелились рвать своими клыками беспомощного оленя. Но вместо жертвы узрели бодрое львиное семейство, а связываться с ним себе дороже, ибо львы порвут в клочки, причем мелкие!

– А вот и сам Того пожаловал! Только опоздал!

Алексеев стоял на мостике и посмотрел в бинокль, увидев вдали дымы. «Пересвет» шел в гавань после крейсеров и «Цесаревича». До последнего момента адмирал боялся, что какой-нибудь из кораблей наткнется на мину, но пронесло от такого несчастья, и он мысленно отметил, что офицеров и матросов из партии траления нужно представить к наградам – дело свое они выполняли с должным прилежанием.

– Всего два броненосца и «Ниссин». – Алексеев опознал приближающиеся вражеские корабли и сам себе задал вопрос, оставшийся без ответа: – А где же «Асама»?

Впрочем, и так понятно, где он может быть: в лучшем случае направился на ремонт, ибо после вечернего сражения крейсер выглядел скверно, 10- и 12-дюймовые русские снаряды нанесли «Асаме» серьезные повреждения. Все же этот «убийца крейсеров» не был рассчитан на равную схватку с броненосцами…

– Ты знаешь, а ведь Япония могла бы быть в моем мире совершенно другой, если бы в этом времени русская армия и флот воевали бы нормально, а не играли бы с ними в поддавки по прихоти бывшего военного министра, волей монарха вознесенного на вершину власти. – Лицо Фока чуть не перекосилось в гримасе брезгливости – он бы и на пол сплюнул, но делать такое в кабинете наместника совершенно недопустимо. Генерал только закурил, перебарывая гнев. И, успокоившись, продолжил говорить, только чуть отстраненно: – Смотри, что получилось, Евгений Иванович. Каждый раз, когда наши войска сталкивались с японцами, Куропаткин приказывал отступать, хотя ситуация этого не требовала. И японцы с каждым месяцем, с каждым часом чувствовали себя все более уверенными в конечной победе. А это много значит в военном деле, когда войска априори ощущают свое превосходство над противником, который даже в генеральном сражении постоянно уступает им победу. И начинает отходить в любой мало-мальски сложной ситуации, стоит только нажать на него посильнее!

– Мне тоже такие мысли постоянно приходят в голову. И касательно флота скажу тебе следующее: как только мы стали одерживать победы, я заметил, что даже адмирал Того стал проявлять определенную нервозность. Понимаешь, пусть это странно прозвучит, но японцы действуют менее решительно, чем раньше, и более осторожно. Скажу прямо: они стали бояться нас и уже демонстраций всяких не проводят, стараются собрать свои корабли в единый кулак.

– С армией та же петрушка происходит, я ведь тоже многое замечаю. Оку к реке Ялу отошел, там раны зализывает и потери восполняет. Армию Нодзу с плацдарма на Ляохе они эвакуировали все же, не добили мы ее, жаль, что и говорить, но убыль в людях там страшная – трупы грудами закапывали. И, думаю, высаживаться на берегах Ляодунского залива самураи больше не будут, осознали, каким боком им подобные авантюры выйти могут. И осторожные стали, не лезут, сидят тихонько уже две недели и не чирикают, с силами собираются. Мы тоже время даром не теряем, но, думаю, через несколько недель начнется очередное прощупывание. Самураи упертые и пока уверены в своей силе, это не китайцы, воевать они умеют и приносят войска в жертву без малейших колебаний. – Фок усмехнулся, отпил горячего чая, потом закурил папиросу.

Возникла пауза, но отнюдь не такая, которую именуют неловкой. Просто требовалось определенное время на обдумывание, ведь разговор между ними всегда происходил предельно откровенно, как бывает только между единомышленниками. И первым молчание нарушил Фок, имевший более горячий и менее терпеливый характер. Генерал извлек из кармана какой-то листок и протянул его Алексееву с ехидной ухмылкой.

– Мы ведь сильно прижали японцев у Ляохе, только они от нас ночью ловко улизнули, погрузившись на лодки и побросав пушки с повозками на берегу. Ничего не брали, а мы сразу не сообразили, что амбаркация происходит. Ловко проделали, ничего не скажешь.

– Да мы тоже не сообразили сразу, ведь на боевых кораблях и малых транспортах людей вывезли, а их можно много принять. А когда понял и миноносцы с крейсерами отправил, Того уже из залива ушел. Причем даже адмирал Камимура к нему подошел со своим отрядом на помощь, они теперь почти всегда вместе действуют.

– Потому что боятся, что им в очередной раз неожиданно оплеуху нанесешь, – усмехнулся Фок и протянул листок. – Я, когда разрушенные артиллерией окопы рассматривал и убитых японцев, у одного трупа в кармане вот такое обнаружил. Видимо, нарисовали, когда поражений еще не было. Сейчас в своей агитации они больше на подвиги уповают да на почетную смерть во имя процветания своей островной империи. А это весьма занимательно. Вот в такой пикантной позе самураи хотели бы наших солдат видеть, гомосеки гребаные!

– Какая мерзость! – Алексеев скривился – картинка действительно оказалась на удивление пакостной.

– Мерзость, согласен целиком и полностью, еще какая мерзость, – ухмыльнулся Фок, однако выражение лица стало жестоким. – Однако это как раз тот случай, когда созданное творение обращается против своего создателя! Я сей рисунок приказал немедленно размножить и по полкам распространить. Это лучше любой пропаганды сработало, ведь в нашей столице до сих пор внятно не могут объяснить народу, из-за чего весь сыр-бор разгорелся.

Фок аккуратно сложил листок и спрятал его в карман. Затем заговорил снова. Голос звучал жестко:

– А тут все предельно откровенно: смотрите, русские, что вас ждет после поражения. И поверь, Евгений Иванович, солдаты все поняли правильно, воевать они теперь будут отчаянно. Народ у нас православный и к такому содомскому греху относится крайне негативно, а для господ офицеров подобная перспектива участи пленных вообще оскорбительна, до глубины души всех пробрала, даже спокойный Роман Исидорович выругался. Про Стесселя не говорю – матерился как сапожник!

– Пожалуй, стоит отправить это творение в столицу, пусть там подумают на досуге, что будет в случае поражения, – теперь зло хохотнул и Алексеев.

Переписка со столицей наместника уже бесила: армия и флот воюют, а все необходимое приходится чуть ли не выпрашивать. Хорошохоть в деньгах перестали ограничивать, и почти все запрашиваемые средства казначейство отпускало без серьезных проволочек.

– Мы не имеем права проигрывать эту вой ну, тем более что в военном отношении Россия гораздо сильнее. Да у нас армия гораздо многочисленней, артиллерия лучше. Только не нужно наши войска баранам вверять, они даже со львами поражения терпеть будут.

Фок засопел, он всегда раздражался в таких случаях, как и наместник, который начал вести беспощадную борьбу с тупицами, стараясь их задвигать куда подальше или не давать власти в полном объеме. И постоянно советовался, выясняя, кто из генералов и полковников отличился в будущей войне с германцами. Так что многие при нем получили возможность резко продвинуться по служебной лестнице.

– Японцы – серьезный противник, у них опора в виде хорошо подготовленного унтер-офицерского состава, который поголовно грамотен, умеет читать карту, у каждого блокнот, компас, свисток. И нам на подготовку нужно упор делать, во всех дивизиях унтеров по новым программам готовить. И в зауряд-прапорщики самых толковых и боевитых производить, раз государь такое право предоставил. Пулеметы нужны очень, патроны к ним, а расчеты мы и сами подготовим!

– Будут тебе «мадсены». Решено закупить не две сотни, а вдвое больше под германский патрон, на полсотни пулеметных команд. И еще полторы тысячи пулеметов заказали под русский патрон, хотя в копеечку вышло, по цене «максимов» приобретают.

– Алексеев пристально посмотрел на Фока, и тот правильно понял его взгляд. Поморщился, но ответил:

– Карабин с шарнирным штыком уже сделали, нашлись умельцы. И винтовки такими же откидными штыками оснащаем – пробную сотню. Гранаты и мины малыми партиями уже снаряжаем. А вот пулемет пока не выходит, хоть ты тресни. Я ведь на глазок знаю, все наощупь делаем, а времени у меня, сам понимаешь, не очень-то и много. Знаешь, лучше японский патрон производить с остроконечной пулей, от него проку больше…

– Вначале на поле боя доказать нужно, что он необходим нашей армии, тогда и на государя выходить можно. Но хоть что-то сделай, нельзя же одними планами на бумаге дело подменять.

– Да есть уже кое-что, но не совсем то, – пожал плечами Фок. – Но к началу осени будут образцы пулемета и штурмовой винтовки, просто не хочу сглазить. Несколько «арисак» мастера уже переделали – магазины двухрядные на десять патронов. Но это так, от нечего делать, для сравнения с нашей трехлинейкой, к тому же пули остроконечные. Надеюсь, впечатление в столице они произведут благожелательное.

– Вот и хорошо, и то хлеб, – несколько сварливо отозвался наместник, хотя в душе обрадовался: если Фок обещал, то делал, причем гораздо больше. И тяжело вздохнул: – Ты на меня не обижайся, Александр Викторович, но я теперь о неприятном говорить буду. Отказался бы ты от китаянки – государь недоволен. Великого князя Бориса Владимировича отозвали в Петербург, судя по всему, за те крестины. Разрешение на свадьбу его императорское величество фактически не дал, передав на мое усмотрение. А это больше, чем намек, почти высочайшее повеление. Потому, думаю, в чине генерала от инфантерии тебе отказано будет, как и в большом кресте Георгия. Даже золотое оружие с бриллиантами не вручат. Поверь мне, так оно и будет…

– Не могу, Евгений Иванович, сам понимать должен, – глухо отозвался Фок напряженным голосом. – Хрен с наградами для меня, лишь бы других не обнесли, а то подло как-то получится.

– Этого не будет, – твердо произнес наместник. – На подобное государь никогда не пойдет. Ладно, раз ты твердо настаиваешь на своем решении, то разрешение тебе даю, царской опалы не боюсь. Да и не будет сейчас ее – мы с тобой пока нужны, и, что бы про нас ни говорили, пока мы здесь управляем. Но ничего, будут еще у нас победы, тогда награждение замять труднее будет. Так что перетерпеть нужно, хотя для самолюбия обидно…

– Мы с тобой одной России служим, хотя царь с ней символизируется. Но и ты, и я, оба прекрасно понимаем, чем может кончить страна под его «мудрым» правлением. Но пока есть хоть малейшая возможность уговаривать монарха, будем это делать…

– Видишь ли, если Япония потерпит поражение в этой войне, то это будет несколько иная страна, чем в той истории. Ты понимаешь, о чем я хотел сказать? – Фок окинул взглядом гавань Порт-Артура, в которой кипела и бурлила жизнь – флот готовился к очередному выходу в море.

Наместник только кивнул в ответ, и негромко произнес:

– Я прекрасно понимаю, что нам будет гораздо выгодней, если Япония потеряет могущество армии и флота и не будет представлять серьезной угрозы для нашего Дальнего Востока и Квантунской области с КВЖД. Дело за малым: как нам победить?

Прошло уже три недели после морских боев 7–8 июня, и русские корабли все эти дни спешно ремонтировали и вооружали. Начали прибывать по железной дороге первые 203-мм и 152-мм орудия, большей частью устаревших систем, вполне пригодных для установки на боевые корабли и вспомогательные крейсера с канонерскими лодками.

Порт-Артурская эскадра уже была готова к сражениям, за исключением «Рюрика» – тот спешно довооружали устаревшими восьмидюймовыми пушками и ставили внутренние перегородки из стальных листов, стараясь прикрыть этими импровизированными боевыми казематами стоявшие на батарейной палубе 152-мм пушки Кане.

«Баян» уже вошел в строй – на нем на месте шестидюймовой пушки за дымовыми трубами установили за броневым щитом новую 203-мм пушку, одну-единственную, что была в резерве на весь императорский флот. Но в таком перевооруженном виде, подобном тому, что был проведен на его «потомке» в 1916 году, этот крейсер теперь мог на равных сражаться с «Касугой», имея превосходство над ним в скорости. А по весу бортового залпа почти не уступал знаменитому «Асаме».

Довооружили и прибывший «Богатырь», установив на верхней палубе пару 152-мм пушек, сняв всю противоминную артиллерию, за исключением четырех 75-мм орудий на крышах бронированных казематов. «Манджур» получил три таких же новых орудия взамен убранных 203-мм бортовых и кормовой 152-мм ретирадной пушек.

В Дальнем тоже кипели работы – «Полтава» уже была подготовлена к выходу в море. А вот с «Севастополем» имелись серьезные проблемы – три из четырех башен со 152-мм орудиями не подлежали восстановлению. Однако, пообщавшись с инженерами и кораблестроителем Кутейниковым, адмирал Алексеев принял решение поставить на их местах четыре 203-мм старые пушки со щитами башенного типа, а вместо мелкокалиберной артиллерии установить дюжину новых 75-мм противоминных пушек. К сентябрю корабль планировали ввести в строй, причем после переборки машин и ремонта котлов можно было рассчитывать, что «калека» все же достигнет максимальной скорости в 14 узлов.

– Победить самураев можно, только захватив господство на море, – совершенно спокойно произнес Фок, – а наш флот в его нынешнем состоянии сделать это не сможет, ты уж меня извини. Хотя попытаться можно. У тебя пять броненосцев, плюс один усилит эскадру в сентябре. И еще два броненосных крейсера здесь и пара во Владивостоке. И если посчитать «Богатырь» броненосным крейсером, а ты ведь говорил, что его характеристики близки к этому типу, то у тебя одиннадцать вымпелов. И у японцев столько же, но меньше броненосцев – всего четыре, и к ним семь броненосных крейсеров. Так что можно рискнуть действовать энергично. Хотя…

Фок задумался и стал потирать лоб. Евгений Иванович сразу насторожился, так как хорошо знал, что генерал начинает напрягать память. И не ошибся, тот после короткой паузы заговорил:

– А ведь англичане могут сбыть японцам два бывших чилийских броненосца новейшей постройки, от которых те отказались после заключения договора с Аргентиной. Они в этом месяце должны быть полностью готовы. В английском флоте их неофициально именуют «ваканте» и «оккупадо», по табличкам на дверях офицерских гальюнов, которые оставили на испанском языке, хотя все остальные вывесили на английском. Вот такая шутка, почему-то она мне запомнилась.

Фок усмехнулся, однако наместнику в этот момент стало не до смеха. Он знал опубликованные характеристики этих двух броненосцев и задумчиво произнес, ошарашенный словами Фока:

– Действительно, если аргентинцы продали японцам через итальянцев два броненосных крейсера «Морено» и «Ривадавия», что сейчас «Касуга» и «Ниссин», то почему бы чилийцам не продать японцам при посредничестве англичан свои «Конститусьон» и «Либертад»?

– Их, если я правильно запомнил, англичане будут именовать «Свифтшур» и «Трайомф»…

– Они их не будут так называть, Александр Викторович. Ситуация на море меняется в нашу пользу, японских десантов на Ляодуне попросту нет. У нас идет переброска войск в Ляоян, а в Лондоне не могут не считать нашу армию сильной, ведь никто и заподозрить не может, каким позором закончилась эта война в возможном будущем. Сити надобно спасать вложенные в японцев деньги, а потопление «Якумо» и уничтожение транспортов у Ляохе не могут не встревожить британцев.

Алексеев встревожился не на шутку, и Фок заметил это моментально. Он попытался сразу выяснить причину:

– Понимаю, но как в Лондоне могут провернуть эту сделку, ведь там заявили о своем нейтралитете в войне между Россией и Японией?

– Броненосцы пока чилийские! Эти великие державы будут соблюдать нейтралитет почти строго – по крайней мере, боевые корабли точно продавать японцам не станут во избежание возможных последствий. Ведь тогда пойдет цепная реакция, и наше правительство сможет купить нужные нам броненосцы и крейсера в любой стране мира, где они только есть…

– В моей истории пытались купить чилийские и аргентинские броненосные крейсера, но их просто не продали.

– А как их могли продать, если еще не имеется прецедента? Англия просто не допустит подобного казуса. Но в случае с чилийскими броненосцами у нее развязаны руки, ведь не британцы будут их продавать, а чилийцы, и возможно, через посредников. Нужно немедленно отправить экстренную телеграмму государю императору, чтобы наши дипломаты незамедлительно провели самые энергичные демарши!

– Все настолько серьезно?

– К сожалению, – отозвался мрачный Алексеев. – Если эти броненосцы появятся у японцев к зиме – их ведь надо еще перегнать в здешние воды, и требуется не менее трех месяцев на подготовку команды, – то нам будет плохо. «Пересвет» и «Победа» равны им по главному калибру, но многократно уступают в средней артиллерии. У «чилийцев» семь стодевяностомиллиметровых пушек, а у нас в бортовом залпе только пять стопятидесятидвухмиллиметровых орудия – в три раза меньше по весу залпа. Это очень серьезно, поверь!

– Плохо, да… – Теперь помрачнел и Фок, когда оценил возможные последствия прибытия этой парочки.

– Конечно, как только Рожественский привет свою эскадру, то перевес в силах будет двойной, и тогда плевать хотел на «занято» и «свободно», а также «Касиму» и «Катори», которые англичане успеют построить к лету 1906 года. К этому времени война просто закончится, и их новые броненосцы банально останутся не у дел!

– Серьезные корабли?

– Очень, строят их по типу «Короля Эдуарда», по четыре трехсотпятимиллиметровых и двухсотпятидесятичетырехмиллиметровых орудия – шесть башенных орудий в бортовом залпе. Но это роли не сыграет с подходом Зиновия, у него будет пять броненосцев типа «Бородино», это переработанный немного «Цесаревич», а их хватит…

– Четыре броненосца, пятый, «Слава», войдет в строй следующим летом, – произнес Фок негромко. – На память сейчас пришло. Там какие-то проблемы, не помню точно.

– Пусть четыре, и еще «Ослябя» с ними. Я сам проведу их в Дальний. А после объединения эскадр японцам уже ничто не поможет. Девять броненосцев и четыре броненосных крейсера, и это только новых типов. А ведь здесь «Полтава» и «Севастополь», к ним прибавятся «Сисой», «Наварин» и «Адмирал Нахимов» – еще пять кораблей линии, пусть и тихоходных. Полуторный перевес в силах, мне его хватит для изгнания Того из Желтого моря с переносом передовой базы в Чемульпо. «Варяг» я самураям отдавать не намерен, сами его поднимем.

– Я тебе про Небогатова говорил с его эскадрой…

– Обойдемся без броненосцев береговой обороны, тут не Балтика. А вот «Император Николай» пригодится, но только после перевооружения – старые пушки на дымном порохе необходимо полностью заменить. О том я отписал, а в столице пусть думают.

Алексеев нахмурился – знания о том, что может произойти в будущем времени, не самые приятные. И буркнул со свистом, как чайник на плите:

– Николай Иванович – моряк хороший; лучше, чтобы он провел эскадру, а Рожественский прибыл в Камрань и там ее принял. Но об этом буду еще думать. А сдача кораблей…

Алексеев помрачнел, было видно, что подобный итог войны его удручал неимоверно. Но адмирал все же собрался, справился с волнением и заговорил уже спокойно:

– Тут у кого угодно нервы сдать могут. Чего флот винить, если армия трижды обгадилась в генеральных сражениях – Ляоян, Шахе, Мукден. Да еще Сахалин целиком сдали! Хрен им, а не остров. Каторгу оттуда убираем, а вот солдат и казаков добавим, гарнизон нормальный будет, с полевой артиллерией. И в Корсакове береговую батарею поставим. И Петропавловск, что на Камчатке, тоже усилим!

– Армия больше не обгадится, я тебе обещаю. – Фок тоже помрачнел. – Войска веру потеряли, их «мудрейшего командующего» нужно было немедленно снимать, а лучше вообще не ставить. Но ведь император решил не прислушиваться к твоему мнению! Вот и расплата – с последующей гибелью империи в будущем! – Фок выругался, но уже спокойнее подытожил: – Лучше бы Линевича поставили, проку было бы больше, он в Китае себя хорошо показал, Куропаткин лишь с басмачами… Тьфу, с хивинцами и бухарцами, что один хрен, возился!

– Зато теперь в госпитале и нам мешать не будет. – Алексеев чуть ли не выругался, но сдержался. И спросил: – Как с японцами воевать – то будем? Линевича я сюда отправлю, два корпуса примет, а ты на его месте справишься?

– Думаю, что смогу, – с осторожной уверенностью произнес Фок. – Пока японцы притихли, у Ялу Оку свою армию в порядок приводит. А вот Куроки явно в бой рвется – его дивизии к Янзелинскому перевалу идут, но мы их там встретим, нужно только переброску Треть его и Четвертого корпусов завершить. Штакельберг со своим Первым корпусом на побережье над левым флангом нависает, а Шестой корпус пусть формирует дальше Линевич. Этих двух корпусов, плюс бригада на Квантуне, ему хватит – вряд ли японцы новую высадку организуют в Бицзыво, но на всякий случай стоит поберечься…

– Войны двадцатого века будут идти во всех сферах, Евгений Иванович, тут всем не до прежнего благородства. – Фок скривил губы и, прикоснувшись к листку, отбросил его в сторону. – Вот эти картинки не деятельность государства как такового. Пока это, так сказать, частная инициатива, причем не поддержанная властями. Подобные картинки про Россию и русских англичане размножали в огромных количествах начиная с Крымской войны, выставляя нас варварами и хамами, дикими азиатами и медведями. Для чего?

Задав вопрос, Фок тут же принялся на него отвечать, затягиваясь папиросой и выпуская через ноздри дым:

– Да чтобы убедить все государства, что мы не цивилизованный народ и соблюдать по отношению к нам какие-то моральные рамки и запреты не стоит. Вначале идут картинки героической борьбы против московитов, которых все побеждают, потом карикатуры на нас, чтобы мы выглядели ужасными и косматыми злобными тварями. Вспомни, какими волосатыми чудовищами, жарящими на своих пиках невинных детушек, изображали казаков во французской печати времен войны восемьсот двенадцатого года.

– Начали сию пропаганду битые нами пруссаки на своих гравюрах времен Семилетней войны, – жестко усмехнулся Алексеев. – За такой пасквиль в занятом нашими вой сками Берлине генерал Чернышев приказал выпороть владельца газеты, после чего все разом притихли…

– В Париже никого не пороли, но стоило прийти туда нашей гвардии, как совсем иные рисунки помещать стали, весьма пристойные. Японские власти пока стараются действовать строго, соблюдая европейские нормы, но это ненадолго. Мораль по отношению к русским как к врагу может быть отброшена, как только ход войны примет негативный для них характер. И не в плен брать будут солдат, как сейчас, а резать и головы рубить – есть у самураев такая милая привычка, за которую китайцы их горячо «любят». Так что эти картинки, вполне доступные для понимания обычного темного народа, – хорошее средство для усиления агитации и пропаганды. А что они с неким содомским и эротическим подтекстом, то это обусловлено азиатским менталитетом с его особенностями.

– А почему именно государь император? Они что, не понимают, каковы могут быть последствия?

– Власти хорошо понимают, потому немедленно конфискуют подобное «творчество». Но тут частная лавочка, хотя эти лубки качественно изготовлены. Думаю, тут проглядывают английские уши – на войне все средства хороши, достаточно вспомнить, как поначалу Лондон отнесся к бурам, с которыми теперь заигрывает. А цель понятная – рассорить нас с японцами до такой степени, чтобы примирение было невозможно! И пусть война идет с большими жертвами и как можно дольше!

Фок остановился, усмехнулся, скривив губы, – ситуация была знакомой, что веком позднее в будущем, что сейчас. Все в мире меняется, но чисто внешне, неизменно лишь стремление англосаксов к установлению мирового господства. Сейчас тут Британская империя, раскинувшаяся на пятой части мировых земель, – вся карта в зеленом цвете ее доминионов и колоний, по своей территории намного больше, чем вся Россия с Сибирью и Туркестаном. Потом будет вообще построение однополярного мира со своими «ценностями», которые начнут принимать в большинстве христианских стран и не только, – борьба будет вестись не только за территории, но и за умы.

Гнев захлестнул Фока, но генерал с ним справился и заговорил дальше гораздо спокойнее, хорошо понимая ситуацию:

– И средства определены, и задействованы четко – бить по сакральной фигуре императора, чтобы к нему не только соседние державы, но и подданные потеряли всяческое уважение. Когда верховная власть смешна, она становится беспомощной, так намного легче раздуть революционное пламя, да и вообще всяческое недовольство – всегда найдутся людишки, что предадут свою собственную страну и будут ратовать за ее поражение в любой войне. Ведь у нас студент открыто поздравил микадо с победами над русскими войсками. И он не одинок, такие особи по Парижу и Лондону толпами ходят, да и в наших палестинах подобных персонажей хватает. Вон даже в генерала Куропаткина стреляли…

– Они за это поплатятся, все эти предатели и изменники, я с ними тут церемониться не стану. Желание поражения в войне своему Отечеству равносильно измене, и карать тут нужно без всякой пощады!

Голос Алексеева прозвучал настолько жестко, что Фоку стало ясно, что раз наместник получил столь нужный повод к укреплению собственных позиций, то использует всю немалую власть, которой располагает. А теперь, хорошо зная будущее, будет действовать энергично и жестоко, применяя весь арсенал имеющихся у него средств.

– Эти картинки еще ничего. Когда будет война с германцами и мы начнем отступать с боями, тратя один снаряд и получая двадцать, вот тогда листовки будут куда более интересные. Там кайзер будет изображен с линейкой, которой измеряет огромный снаряд, а наш государь – стоять на коленках перед Распутиным (я тебе говорил про этого мужика) в короне и мантии, с линейкой, которой измеряет его большой, пардон, член. А в народе будут ходить хлесткие словечки, когда Николай Александрович в самый тяжелый момент примет пост главнокомандующего: «Царь с „Егорием“, а царица с Григорием». И такая агитация будет действенной – она приведет к крушению монархии, а потом и России. И такое начнется…

Фок остановился, глядя на побагровевшего Алексеева. Наместник сидел с выпученными глазами и хрипло дышал. Генерал сообразил и налил адмиралу бокал коньяка. Тот его выпил залпом, как воду, и жестом попросил повторить процедуру. Вторая доза исчезла вслед за первой, и через пару минут Евгению Ивановичу стало чуть легче – отпустило.

Адмирал кое-как отдышался и произнес:

– Ну кайзер, ну прохвост…

– Не думаю, что Вильгельму Федоровичу так хочется погубить Россию. Он, кстати, единственный, кто сейчас реально помогает. А вот французам надо, чтобы мы поскорее проиграли эту войну, англичанам хочется помедленнее нас помучить, потому они скрупулезно нейтралитет соблюдать будут. Американцам нужно наше поражение, но у них там законы бизнеса, так что нам продадут что угодно, но по тройной цене.

– Уже продают: подводные лодки заказаны, два десятка «газолинок» заказали, к сентябрю готовы будут, по сто тысяч рублей за штуку. – Алексеев тяжело вздохнул, погладив бороду. – Крейсер можно было построить, три шкуры дерут без стеснения!

– А это к Витте: экономил, экономил, вот итог и пришел. А насчет кайзера ты неправ. Один вопрос: кому будет выгодна гибель трех империй через четырнадцать лет? И так понятно, что троим дельцам: САСШ, Англии и Франции. Так за чьи интересы мы погибать будем?

Фок усмехнулся и, прикусив губу, поглядывал на адмирала. Тот снова стал задыхаться, но вовремя принял очередную дозу «лекарства» для снятия нарастающего стресса.

– Так вот, все пасквильные картинки и бумажки – дело рук англичан и тех же французов. Им расшатывать нашу державу нужно, и они все силы для этого приложат, а заодно в войну с Германией стравят. А наша интеллигенция им радостно помогает. Да, мы потерпели поражение в той истории, страну накрыла революция, и французы дали займы, подсадив на крючок. А ведь известно, что тот, кто платит, тот…

– И заказывает музыку, – мрачно произнес Алексеев окончание известного изречения, но Фок только мотнул головой, закончив:

– Тот девочку и танцует…

От неожиданного заключения наместник фыркнул, а генерал совершенно серьезно произнес:

– Они нас за этуалей принимают, а наши министры и князья по злачным местам Парижа и Ниццы деньги разбрасывают и в долги залазят. Потом отрабатывают гонорары. Коррупция в чистейшем виде, достаточно посмотреть на заказы, да тех же кораблей.

– Мы после войны покупали у них?

– Не без этого, флот ведь почти целиком погиб. В Англии построили новый «Рюрик», посильнее «чилийцев» – четыре двухсотпятидесятичетырехмиллиметровых пушки, да еще восемь двухсоттрехмиллиметровых, скорость – двадцать один узел. Во Франции заказали новый «Баян», еще два – на отечественных верфях, как и два броненосца: «Андрей Первозванный» и «Император Павел», что сейчас бы грозой были – четыре двенадцатидюймовые и четырнадцать восьмидюймовых пушек. Да на Черном море еще «Евстафия» с «Иоанном Златоустом» – тот же «Потемкин», но чуть улучшенный, где на каждом борту пару орудий в сто пятьдесят два миллиметра на двести три миллиметра заменили. Но вся штука в том, что заказы сделаны на корабли одной войны – той, которая сейчас идет!

– И деньги лучше бы потратить на что-то полезное, – фыркнул Алексеев. – А так потратили на броненосцы и крейсера прошлой вой ны, вместо того чтобы готовиться к будущим сражениям.

– Вот и упирай на это. Ты сейчас единственный флотоводец, а не генерал-адмирал, который сибарит изрядный. Вообще практика ставить на ключевые посты великих князей вместо знающих военных порочна. Страна в глубинных реформах нуждается, но пока требуется самодержавие – политических крикунов к власти допускать нельзя. Они как взяли власть в марте семнадцатого, так за полгода развалили армию и довели страну до банкротства.

Фок не сдержался, глухо выругался, однако опять взял себя в руки и заговорил вполне спокойно:

– Преобразования нужны, Евгений Иванович, реальные, но для этого требуется обязательно победить. Поражение недопустимо – царь не спасся, заключив позорный мир, а лишь отсрочил свою неизбежную погибель. Неудачников никто не уважает и не ценит, даже близкое окружение.

– Тогда будем побеждать, Александр Викторович, раз иного варианта для нас просто нет!

– Николай Петрович, ты старайся держать корпус Штакельберга над левым флангом японцев, хотя понимаю, что коммуникации у него выйдут растянутые. Но такая потенциальная угроза будет сдерживать Вторую японскую армию. Она к тому же еще не оправилась от поражения под Дагушанем, да и отход вышел у японцев беспорядочным, раз не только уйму складов бросили, но и вооружения тоже, от винтовок до пушек.

Фок остановился, посмотрел на Линевича. Два старика вели между собой неспешный разговор, и на то были причины – Алексеев отправил в Ляоян Фока командующим 1-й армией, оставив в Инкоу прибывшего из Владивостока Линевича, которому Александр Викторович и передал свою 2-ю Маньчжурскую армию.

Подобная рокировка имела место и в первой истории, только там Куропаткин с Линевичем обменялись должностями – один слетел с главкомов в командармы, а второй проделал тот же путь, но в обратном направлении. К большому сожалению, слишком поздно, так как русская армия уже была разбита под Мукденом и больше сражаться не желала, застыв в позиционном сидении. А сам Линевич уже ничего сделать не смог, так как и генералы, и войска потеряли веру в победу, Порт-Артур пал, а при Цусиме погибла последняя надежда – японцы безжалостно разгромили эскадру Рожественского.

Самураи высадили десант на Сахалин, заняв остров; обозначилась неприятная перспектива потерять еще и Камчатку, отбить которую уже не смогли бы ни при каком раскладе, так как флота уже не имелось. Пришлось царю заключать мир – страну потрясала революция. Вот такой вышла для России «маленькая победоносная война», начавшаяся по замыслу недоумков, которые к ней не стали серьезно готовиться, в отличие от японцев.

– Двух корпусов тебе вполне хватит. Да еще на Квантун перевезена Вторая бригада Тридцать пятой дивизии – высадка вражеского десанта не грозит, так что нет смысла держать там прорву войск. И флот наш усилился, сам знаешь, сколько побед на море уже одержано!

– Не знаю, что бы мы без нашего Евгения Ивановича делали. Его высокопревосходительство – достойный главнокомандующий, при котором служить завсегда можно. – Во время беседы двух генералов Линевич очень почтительно отзывался о наместнике, с нескрываемой симпатией, а это радовало – работать в команде единомышленников всегда приятней, чем пребывать в состоянии раздора с вечным перетягиванием одеяла.

– Тут еще дело такое, Николай Петрович. Твой Шестой Сибирский корпус только сформирован, государь одобрил его создание, хотя хотели развертывать на основе резервных дивизий в Казанском округе, как и Пятый Сибирский корпус. Но у нас тут своя реорганизация пошла по воле главнокомандующего – территория огромная, нужно увеличение дивизий, пусть в ослабленном до трех полков штате. Но пушек в достатке, пулеметы только сибирякам отправляем да казакам, да еще митральезы сами из китайских винтовок делаем – нужно огневую мощь пехоты всячески повышать.

Фок остановился, отпил чая из чашки – супруга только что принесла фарфоровый чайник, исходящий паром. Свадьбы, почитай, и не было – война идет, да и государь пусть не явно, но показал свое негативное отношение к браку. Действительно, с точки зрения сановного Петербурга мезальянс случился страшный. Нет, разница в возрасте между женихом и невестой никого не смущала – сорок три года еще не пропасть, бывали разрывы и больше. А вот то, что супругой отличившегося в боях генерала стала маньчжурка или китаянка, тут еще как посмотреть, пусть и принявшая православие, – это вызвало шок. Тем более что ее крестным отцом стал великий князь Борис Владимирович, а вот такой поступок оставить без последствий уже было нельзя. Двоюродного брата царствующего монарха срочно отозвали в Петербург, выдернули, как репку из грядки.

Фока тоже наказали – как раз тот случай, когда награда идет как оскорбление. Орден святого Владимира 2-й степени с мечами куда пожиже будет, чем дарованные подчиненным ордена Святого Георгия 3-й степени или золотое оружие с бриллиантами. Так что пришлось молча утереться – и чин, и большой белый крест со звездой проехали мимо. Даже драгоценное золотое оружие не выдали, хотя он тайком надеялся, и поделом…

– Ты на государя не обижайся, – негромко произнес Линевич, словно прочитав его мысли. – Напели ему про твою супругу злые языки, Бог им судья. Служи дальше. Хорошо, что в столице японцев наконец оценили как опасного врага, а то разговоры шли поначалу: мол, шапками закидаем. А я ведь писал, предупреждал, что они не китайцы, а весьма серьезный противник, немцы их хорошо выучили. И вооружены самураи превосходно, причем собственными винтовками и пушками, а это о многом говорит. Тяжко нам с ними будет, а ведь они еще и половины своей армии не задействовали, а как высадят, так настоящая война и начнется!

– Вот этого я и жду, – проворчал Фок, – они ведь на Янзелинский перевал пойдут, что дорогу на Ляоян прикрывает, там мы их и встретить должны. Разверну все четыре корпуса, да начнем позиционные бои, казаков на фланги выставлю. И буду ожидать готовности прибывающих армейских корпусов, чтобы в наступ ление перейти обратно до реки Ялу, а там и закрепиться на новых позициях. Дальше смысла идти нет, пока флот наш господство на море не завоюет и транспортами все необходимое доставлять не сможет. Без этого о занятии Кореи и речи быть не может!

– Я тоже о том немало думал, но считал, что лучше у линии железной дороги войска для сражения собирать. И по ней маневр и вести… – Линевич посмотрел на Фока.

Александр Викторович быстро ответил:

– Нельзя японцев к железной дороге подпускать, пусть лучше через всю Корею пехоту свою ведут, на спинах кули грузов много не натаскают. А в Ляодунский залив не сунутся больше, хотя дивизии под Инкоу тебе держать все время придется.

– Думаешь, десант они теперь высадят на западном берегу, китайский порт захватят?

– Не исключаю. Возможно, тут китайцы сделают вид, что ничего не видят: и японцы, и мы для них врагами являемся. У них даже поговорка есть, что когда два тигра дерутся в долине, то обезьяна должна сидеть на горе и только смотреть на их битву, – усмехнулся Фок и пояснил: – Так что берег западной протоки Ляохе укреплять надобно, окопы отрыть заблаговременно. Мало ли что, сейчас от них любой дерзости ожидать надобно. Им кровь из носа реванш брать надо, могут и рискнуть.

– Это они могут, упорные. Я за Сахалин опасаюсь и за Камчатку: десант высадят, а там наших войск, почитай, и нет. Я на остров только батальон смог отправить, да в Николаевск, что в устье Амура, еще батальон с артиллерией. Каторжан оттуда вывозить стали, ополчение создали.

– По приказу адмирала сейчас вспомогательные крейсера вооружают, они также будут доставку всего необходимого осуществлять. Думаю, в самом скором времени на Сахалине с Камчаткой крепкие гарнизоны станут, а там посмотрим, кто в море хозяином будет.

– Дай-то Бог! – Линевич истово перекрестился, и Фоку пришлось последовать его примеру.

Папаша, а так называли его собеседника солдаты и офицеры, был набожен, причем искренне, непритворно. Все же в 66 лет пора и о душе подумать, у любого военного грехов много, ведь первую божью заповедь постоянно нарушать приходится.

– А что это у тебя за винтовки стоят, да и патроны тоже. Эти от трехлинейки? Но пули острые, как я вижу?

– В мастерских Дальнего работники переделывают винтовки – как наши, так и японские. Изготавливаем патроны потихоньку под них, на кустарном производстве. В готовые снаряженные гильзы только пули вставляем, которые отливают в цеху, – ручная работа, цена не просто кусается, а грызет. Не для войны их делаем, для испытания, по сотне штук в день. По сути, каждый такой патрон – штучная работа, до доли вес учитывается каждой пули, а навеску пороха старую оставляем – что нашу, что японскую.

Фок немного лукавил: назвать кустарщину производством было чересчур, а патроны переделывали из уже готовых, ибо наладить их изготовление невозможно. В годы войны гильзы могли в арсеналах снаряжать заново из готовых элементов – капсюля, пули, пороха, – но не более, причем медленно и задействовав ручной труд. Так и в партизанских отрядах поступали, а еще раньше, как он знал, в годы Гражданской войны, но только если были капсюли и латунь для пуль, хотя порой от отчаяния использовали и свинец, но тот быстро забивал нарезы в стволе.

Патроны с остроконечными пулями шли для испытаний, ведь в 1908 году их так и так примут на вооружение армии. Однако были нужны и для снайперских винтовок с кустарным диоптрическим прицелом. А небольшая партия – для испытаний первого в русской армии ручного пулемета на японском патроне. Вроде РПК должен выйти, с ленточным питанием, но все никак не получалось, хоть об стенку расшибись.

Но что опытный образец можно сделать, в том сомнений уже не было. А вот примут его на вооружение или нет после доводки, Фок понятия не имел. Да и производство таких пулеметов для любого отечественного завода затруднительно, как и выпуск японских патронов, а русский патрон не подходил из-за избыточной мощи.

Зато модернизация «мосинки» была уже проведена на манер карабина образца 1944 го да. А ведь он на опыте самой страшной войны изготовлен, только пришел в войска в тот момент, когда магазинные винтовки с вооружения снимать было надобно, наступало время автоматов и самозарядных карабинов. Но здесь данный образец был своего рода ноу-хау, как сказали бы американцы, один граненый штык на шарнире многого стоил – подобный полковник Гулькевич только в 1916 году изобрести должен.

Но, опять же, война – это одно, а готовое производство – другое, и вряд ли чиновники его согласятся остановить, так и будут гнать три типа винтовок вместо одного, какая уж тут унификация…

– Я надеюсь, господа, что свой долг перед государем императором Николаем Александровичем и нашим Отечеством мы все выполним до конца. – Фок обвел взглядом генералов, отчетливо понимая, что впереди его ожидают не просто проблемы, а очень большие проблемы. И добро бы их японцы учинили – нет, собственные генералы крови из него попьют, причем немало. Вот взять этих двоих бородачей, что смотрели на него с некоторым высокомерием. Первый – барон Феофил Егорович Мейендорф, с гвардейской выправкой аристократ, старше его на пять лет годами. Так он генерал-майором свиты стал еще в Русско-турецкую вой ну, когда сам Фок хаживал в капитанах, а «пустые» погоны генерала от кавалерии нацепил на мундир в те времена, где Александр Викторович честно тянул лямку полкового командира. Будучи генерал-адъютантом монарха, с его вензелем на погонах, барон не без оснований считал Фока выскочкой, которого он и сменит, как только из столицы отменят решение главнокомандующего адмирала Алексеева.

Одно хорошо – по отзывам многих, честнейший человек, хотя при этом наместник отмечал, что с весьма ограниченными способностями. Но тут ничего не поделаешь, аристократы с титулами и принадлежностью к гвардии всегда имели резкий старт по карь ерной лестнице, пусть даже при отсутствии дарований. Так что командующий 1-м армейским корпусом, дивизии которого заканчивали сосредоточение в Ляояне, имел куда больше прав на командование 1-й Маньчжурской армией, чем Фок, недавно получивший чин генерал-лейтенанта.

Второй был тоже импозантной фигурой. Тоже барон и генерал от кавалерии, Александр Александрович Бильдерлинг, понятное дело, что с приставкой «фон», которую русские по обыкновению опускали. Вся служба командующего 17-м армейским корпусом прошла в штабах, при этом известность получил общественной деятельностью, организацией гео графических путешествий и плодотворной работой акварельного живописца, автора нескольких архитектурных проектов, а также организатора музея замечательного русского поэта М. Ю. Лермонтова.

Командующий 10-м армейским корпусом генерал-лейтенант Случевский был его ровесником, но чин получил в те времена, когда сам Фок был полковником. Глядел он на него весьма недовольно, и Александр Викторович сделал вывод, что и этот будет вставлять, образно выражаясь, палки в колеса. Так что и с этим, как в поговорке, каши не сваришь. Такой вывод напрашивался сам собой.

А вот командующие Сибирскими армейскими корпусами выглядели совсем иначе, и в двух он был полностью уверен. На его стороне был вкусивший первую победу в своей карьере генерал-лейтенант Зарубаев, командующий 4-м Сибирским армейским корпусом. С беленьким крестиком на колодке с черно-оранжевыми полосками на кителе, полученным за нанесение поражения армии Нодзу на Ляохе. А вот если бы разгромил самураев на плацдарме, то был бы также усыпан наградами, как сидящий рядом с ним Кондратенко, с таким же крестом на кителе, ждущий повышения в чине за победу при Дагушане.

На его стороне в любом случае будет родной 3-й корпус, хотя его командующий генерал-майор Кондратенко находился, как и он, на птичь их правах, ведь государь император Николай Александрович может не утвердить его назначение, сделанное наместником. А тогда будет скверно для дела – этот генерал, в чем Фок был уверен, гораздо умнее многих присутствующих и хорошо разбирается в военном деле. Однако на этом совете он был единственным в своем невысоком чине генерал-майора. Впрочем, и сам Фок пребывал среди всех генерал-лейтенантов последним в пресловутом списке «по старшинству». И, по всем неписаным правилам, никак не мог ими всеми командовать, подчинялись ему охотно и с должным уважением только «сибиряки», уже ощутившие с ним вкус победы. Но к командующим 1-м, 3-м, 4-м и 6-м Сибирскими корпусами могли добавиться еще двое, которые не будут вести с ним местнический спор, говоря языком боярства далеких московских времен.

Порывистый и решительный генерал-лейтенант граф Келлер ему понравился после первой беседы. В свое время он прочитал в литературе отзывы на него историков «дескать, при ехал бывший екатеринославский губернатор пострелять на войне узкоглазых туземцев и погиб бесславно». И эта ругань шла в отношении человека, прошедшего две войны с турками, одну из них в составе сербской армии. А потом еще стал организатором болгарской армии. Это был беззаветно преданный долгу и армии генерал, получивший в первом бою с японцами 36 шрапнельных пуль.

В штабе Фок прочитал телеграмму, отправленную графом Куропаткину, где тот просил о любом назначении, а ведь он покидал весьма теплое и хлебное губернаторское кресло. А писал Келлер просто: «Если ваше высокопревосходительство считаете меня еще пригодным к боевому делу, хотя бы как пушечное мясо, убедительно прошу о назначении начальником стрелковой бригады или на какую угодно строевую должность, независимо от иерархии». Граф не мог оставаться «мирным губернатором в тылу, когда потоками лилась кровь». А еще Фоку успели передать частенько употребляемую Келлером фразу: «Солдат должен быть на войне!»

Так что Федора Эдуардовича он решил задействовать как командующего 2-м Сибирским корпусом, а потом найти иную должность – граф был отличным педагогом, в свое время директором привилегированного Пажеского корпуса, и пользовался уважением среди столичной знати. Он имел связи, причем весьма обширные, которыми было бы не грех воспользоваться исключительно ради дела.

Командующий сформированным на базе Восточного отряда 5-м Сибирским армейским корпусом генерал-лейтенант Иванов, как знал Фок, будет управлять в 1914 году Юго-Западным фронтом. Потому Александр Викторович решил немного подыграть текущей истории – через наместника пробил назначение к Николаю Иудовичу начальником штаба генерал-майора Алексеева, решив, что для Кондратенко более подходит начштабом полковник Дмитриевский, что раньше был в 4-й дивизии у Фока на этой должности. Ведь именно Алексеев был бессменным начальником штаба у Иванова еще с окружных времен и с первых дней войны с германцами.

Николай Иудович, по циркулирующим слухам, был сыном то ли кантониста, который выслужился в штабс-капитаны, то ли даже ссыльнокаторжного, так что удивляться не приходилось, что по службе он все вышибал собственным горбом. Сейчас смотрел на Фока с нескрываемым уважением, так как наместник шепнул генералу, кому именно тот обязан своим назначением. Так что и на него можно было опереться, вот только как заставить генеральскую фронду в лице прибывших армейцев подчиниться, не прибегая к склокам? А такой способ был только один – победами, а потому следовало прибегнуть к самым решительным действиям. И начинать их исключительно силами сибирских дивизий, не дожидаясь окончательного сосредоточения прибывающих в подкрепление армейских корпусов.

– Господа генералы, речь пойдет о нашем наступлении. Прежний командующий Маньчжурской армией генерал Куропаткин рассчитывал дать под Ляояном генеральное сражение, старательно возводя здесь линию укреплений из фортов, редутов и люнетов, на что потрачены огромные средства, причем совершенно впустую. Японские войска нельзя даже близко подпускать к железной дороге, потому что будет риск, что противник просто отсечет Квантун с флотом и Второй Маньчжурской армией генерал-лейтенанта Линевича от главных сил в лице нашей Первой армии. Зачем предоставлять противнику шанс достичь даже минимального успеха?

Фок заговорил в своей манере, привычно властно и уверенно, видя, как по лицу баронов мгновенно пробежала недовольная гримаса, – «полные генералы» были с ним явно не согласны. Но пока молчали, дожидаясь удобного момента, чтобы начать местничество, которым охотно занимались в русском генералитете. Ведь дрязги и споры о первородстве никуда не денутся, такова сама человеческая природа, и дело не только в военном мундире. Вернее, не только в нем одном.

Вот только отдавать им инициативу в начавшемся совете Александр Викторович категорически не желал, тем более что в предстоящей операции не предполагалось задействование армейских корпусов даже во втором эшелоне. И на это были определенные причины…

– Наступление будет вестись исключительно силами Сибирских корпусов как вполне обстрелянных и имеющих опыт победных сражений. Если мы будем дожидаться окончательного сосредоточения армейских корпусов, то японцы успеют восстановить потери Второй армии генерала Оку и боеспособность Четвертой армии генерала Нодзу, которая была эвакуирована в большом беспорядке от Ляохе, а то и перебросить ее к реке Ялу. Тогда против нас будут три вражеские армии общей численностью в восемь полевых дивизий и четыре резервные бригады, что по силе лишь немного уступают кадровым дивизиям. У нас в наступлении будут три корпуса в первой линии, корпус и пехотная бригада во второй.

Фок посмотрел на задумавшихся теперь генералов и продолжил говорить дальше с прежней напористостью:

– Правый фланг прикрывает Первый Сибирский корпус генерала Штакельберга из Второй Маньчжурской армии, усиленный пехотной дивизией. То есть по батальоном примерное равенство – у нас сто семьдесят шесть, а у японцев, без учета потерь в армиях Оку и Нодзу, сто тридцать восемь батальонов. А с учетом потерь примерно на треть состава в последних армиях, у японцев не больше сотни полнокровных батальонов. Мы не имеем права допустить напрасное промедление, дожидаясь полного сосредоточения войск, ибо противник может путем морских перевозок значительно увеличить численный состав своей армии, до двухсот баталь онов пехоты, и сделает это гораздо быстрее, чем мы думаем!

Фок остановился. Бароны смотрели на него несколько скептически, зато «сибиряки» были преисполнены уверенности в силах. Нужно было ковать железо, пока оно горячо. Александр Викторович посмотрел на начальника штаба армии генерал-лейтенанта Сахарова.

– А сейчас Владимир Викторович изложит вам, господа генералы, план предстоящей операции…

Фок в бинокль обозревал вытянутые по гребням сопок позиции сибирских дивизий – окапывались войска серьезно, и за полтора месяца полевые позиции превратились в серьезные укрепления, которые в реальной истории уже были бы сданы неприятелю после первого боя, в котором и погиб граф Келлер. А так Федор Эдуардович вполне жив и здоров – вот тебе один, пусть маленький, но иной вариант будущего. Таких изменений уже имелось множество, и все они сразу были заметны, прямо бросались в глаза.

План войны бывшего военного министра Куропаткина оказался порочен еще с момента его создания, но никто в Военном министерстве не подверг его обоснованной критике. Идея заключалась в повторении, своего рода кальке войны 1812 года: вначале русские войска медленно отходят под натиском превосходящих сил противника, давая арьергардные сражения, потом накапливаются резервы, армия концентрируется, собирается в знаменитый наполеоновский кулак и переходит в победоносное наступление, безжалостно громя японцев – деблокируется Порт-Артур, затем корпуса выходят на реку Ялу и постепенно занимают всю территорию Кореи. И вишенкой на торте – десант на японские острова. Последнее есть уже безумие или маразм. Но никак не рассуждения грамотного генштабиста, который не удосужился внимательно рассмотреть один-единственный вопрос: какой должна быть армия по численности, чтобы сломить сопротивление отчаянно сражающегося сорокамиллионного народа?

Страшная ошибка была заложена в этот план изначально: в войне 1812 года Наполеон сразу ввел в действие огромную армию, пусть не шестисоттысячную, согласно измышлениям историков, но четыреста тысяч в ней имелось, а это вдвое больше, чем было солдат в расположенных у границы трех русских армиях. Так что отступление, которое провел Барклай де Толли, было вынужденным, а мобилизация резервов и ополчения – настоятельно необходимой. А еще требовалось растянуть вражеские корпуса по огромной территории, распылить их усилия и тем значительно снизить численность ударной группировки, наступавшей на московском направлении. Сама потеря первой столицы вызвала небывалый патриотический подъем в стране, и судьба наполеоновской армии в России была предрешена.

В феврале 1904 года японцы не имели на континенте ни одного солдата, требовалось начать переброску морем армии, а это дело долгое и кропотливое, особенно если учитывать, что противник тоже располагает флотом, потому в Корее высадилась 1-я армия из одной гвардейской и двух полевых дивизий. Причем в течение месяца всего 36 батальонов – по сути, немного усиленный русский армейский корпус, в котором насчитывалось на четыре батальона меньше. И только. Действовали японцы почти три месяца крайне осторожно, не решаясь торопить события и доводить дело до решительной схватки. И сразу принялись строить через всю Корею нормальную дорогу, стараясь проложить узкоколейку.

Причины такой медлительности имелись весьма веские, и главная из них – определенные страхи перед русской армией и флотом. На Востоке мыслят несколько иными категориями, чем в европейских странах, другую ценность имеет время. И то, что сто лет тому назад русские фактически уничтожили на собственной земле огромную неприятельскую армию, тоже учитывалось японскими генералами.

Опасения были серьезные: воевать с европейской державой, самой населенной в Европе и огромной по территории с учетом ее азиатских владений, имеющей в мирное время миллионную армию под ружьем, – занятие изначально не из легких. Более того, крайне опасное для островного государства, у которого первые заводы появились лишь треть века тому назад, вместе с проводимыми реформами. Да и экономические возможности Страны восходящего солнца в сравнении с русскими были несоизмеримы, и, если бы не помощь Англии и САСШ, на войну японцы никогда бы не решились: не с их выплавкой чугуна и стали решаться на подобное предприятие.

У Российской империи имелся созданный ею самой большой флот броненосцев, пусть разбросанный по разным морям, но второй в мире по числу вымпелов после Королевского флота. И славный своими победами еще полвека тому назад, причем для его сокрушения потребовалась совокупная мощь объединенных эскадр Англии и Франции.

Численность кораблей под Андреевским флагом устрашала: семь броненосцев и четыре больших бронированных крейсера, из которых только три были иностранной постройки, находились в Желтом и Японском морях. И перевес в силах у адмирала Того незначительный – против 14 кораблей линии у самих японцев, причем все они были построены на европейских верфях, 11 русских. А ведь на Балтике имелось, по самым осторожным подсчетам, еще шесть броненосцев и четыре спешно достраивались. Плюс к ним два устаревших, тихоходных, но больших броненосных крейсера с артиллерией в 203 мм. И все эти корабли были построены на их собственных верфях, что немаловажно: японцы таких больших кораблей не умели строить. И это не считая совсем старый броненосец «Петр Великий», аналогичный трофейному «Чин-Йену», трех новых, вполне способных добраться до восточных морей, и примерно до десятка старых броненосцев береговой обороны, на такие дальние переходы совершенно неспособных.

В японских расчетах не учитывался Черноморский флот, а там имелось семь броненосцев, еще один готовился войти в строй, и два экстравагантных, круглых, как кастрюля, броненосца береговой обороны: Россия – богатая страна, в отличие от бедной Японии, чтобы выбрасывать деньги на безумные эксперименты. Но то обстоятельство, что русские могут и оттуда вывести через Босфор пару броненосцев под императорским штандартом, самураями в их планах учитывалось.

Так что риск возможного удвоения Российского императорского флота в ближайшие полгода был определенным и наводил на японских адмиралов тщательно скрываемый страх – потеря собственных кораблей была недопустима. Но сейчас именно это и произошло, флот под флагом Страны восходящего солнца сократился до четырех броненосцев и семи броненосных крейсеров. И русские почти сравнялись с ним по числу вымпелов кораблей линии – десять против одиннадцати.

На суше обстановка оценивалась чуть более оптимистично, но и там имелись определенные проблемы, причем серьезные, ведь имея в мирное время миллионную армию, противник мог начать переброску на Дальний Восток серьезных подкреплений.

Япония имела хорошую разведку, изучила русских солдат во время интервенции в Китай союзных держав и была о них высокого мнения. В Маньчжурии и на Дальнем Востоке находилось девять Восточно-Сибирских стрелковых бригад в составе восьми батальонов каждая. С началом войны все они получили по батальону пехоты в каждый из своих полков и были развернуты в дивизии. Данные батальоны взяли из состава армейских корпусов, так что сибирские стрелки получили кадровое пополнение, хорошо обученное, доля запасных в полках пока не превышала десятой части.

Бородатые резервисты укомплектовали три сибирские пехотные дивизии полного 16-баталь онного штата. Понятное дело, что они уступали кадровым частям, но сибиряки – народ выносливый, крепкий, привыкший к морозам и лишениям – превосходный человеческий материал. Недаром, если брать мемуары графа Игнатьева, когда тот после войны спросил японского военного атташе в Стокгольме, как тому понравились 1-й, 2-й и 4-й Сибирские корпуса, самурай только закатил глаза и показал мимикой, что они превосходны. А ведь 4-й корпус генерала Зарубаева состоял именно из призванных сибиряков, состоявших в запасе.

Если добавить к этому переброшенные в Забайкальскую область две кадровые пехотные бригады из 31-й и 35-й дивизий с целью проверки пропускной способности Транссиба, то в течение трех-четырех месяцев после начала вой ны численность группировки Маньчжурской армии составляла чуть более 170 батальонов. Из них 108 стрелковых и 64 пехотных батальона, 48 из числа последних ничем не уступали японским частям и по силе соответствовали шести резервным бригадам. Так что перевес самураев был незначительным в кадровом составе: 13 дивизий против 10, считая две бригады за дивизию. Двойное превосходство имелось лишь в резервных частях: 12 бригад против шести сибирских в составе трех дивизий.

Данных сил вполне хватало, чтобы не допустить высадку 2-й армии Оку на Ляодунском полуострове, стоило только сделать главным районом сосредоточения приморский порт Инкоу, а не город Ляоян в глубине Южной Маньчжурии, вокруг которого принялись спешно возводить укрепления под надзором инженерного генерала Величко. И начать выдвижение к реке Ялу солидных сил, но не для того, чтобы прикрыть направление слабым отрядом, а нанести поражение продвигающейся по корейской земле одинокой 1-й армии Куроки, в составе которой было всего три дивизии.

Противнику нельзя отдавать инициативу, ведь, навязывая ему сражение, можно сосредоточить больше сил, обхватить фланги и нанести решительное поражение, чего Куропаткин постоянно избегал, даже имея такую возможность. А на фланги выставлял лишь охранение, да и то из казачьих частей, а те, не имея пехотного усиления, не могли проявить должной устойчивости и вели себя по отношению к противнику пассивно. А вот японцы широко использовали обхваты и обходы, каждый раз вынуждая русские войска к отступлению в центре, где они стойко сражались.

А самое страшное в постоянных отступлениях то, что войска теряют веру в полководца и в самих себя, в конечном итоге уже не надеются на победу. А даже любой незначительный выигранный в самом начале войны бой необычайно воодушевляет войска, те не ощущают могущество противника, а лишь только свое превосходство над ним. Так что японцы получили такой бонус, о котором и мечтать не могли. Недаром в конце войны русская армия, имевшая уже над врагом полуторное превосходство, просто отсиживалась в окопах, не имея желания переходить в наступление.

Моральное разоружение войск – вот что было проделано Куропаткиным, и он с успехом повторит это в 1916 году, назначенный командовать Северным фронтом, по своей привычке продолжая обвинять всех и вся, как проделывал это не раз в Маньчжурии. Но тут обвинить его в развале трудно, просто к осени порыв угас, взбудораженный победным Луцким наступлением войск генерала Брусилова, и русская армия уже начала разлагаться, солдаты понимали никчемность войны.

Здесь, в Маньчжурии, этот процесс пошел быстрее, стоило заключить перемирие, – солдаты изначально воевали на чужой земле, не понимая целей войны, а постоянные отступления во имя «гениальных планов» командующего совершенно доконали боевой дух армии. И не учитывать этого было преступлением, ибо воюют люди, а не бездушные оловянные солдатики. Вот только мало кто из штабных генералов это понимает, а Фок еще на войне осознал, что груды новейшего оружия и боеприпасов ничего не стоят, ибо сила любой армии не в них, она заключена в людях, которые полны решимости до конца продолжать сражение….

– Как вы оцениваете японскую кавалерию, Павел Иванович? На что она годна, что может, а главное, что сделать не в состоянии?

Мищенко с интересом посмотрел на задавшего ему вопрос генерал-лейтенанта Фока, про которого за последние месяцы ходило множество слухов и домыслов. А ведь знаком он был с ним еще со времен китайского похода, в котором Павел Иванович был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. И был искренне удивлен произошедшей с Фоком метаморфозой: старик (а как назвать человека, который старше тебя на добрый десяток лет и давно перешагнул через рубеж, за которым идет уже седьмой десяток прожитых в жизни лет) кардинально изменился за немыслимо короткий срок. Стал совсем другим – боевитым и дерзким, первым нанес японцам ошеломительные поражения, да к тому же чрезвычайно предприимчив и энергичен. Откуда у него взялось полководческое дарование, приходилось лишь гадать, однако воевать Фок стал иначе, чем предписывает устав.

– Это не кавалерия в подлинном смысле, Александр Викторович, скорее ездящая пехота. В первые столкновения они пытались действовать против казаков в конном строю, но удара пиками не выдерживали. Теперь воюют исключительно спешенными и при малейшей стычке с нашими разъездами тут же уходят за пехотное охранение.

– У японцев в приданных дивизиям полках всего по три эскадрона войсковой конницы. Достаточно ли активно ее используют?

– Дозоры, как и боевое охранение, у них смешанное, на эскадрон конницы придают вдвое большее число пехотных рот. А используют их так же, как в наших сибирских дивизиях егерей, я имею в виду три полковые конно-охотничьи команды, сведенные в дивизион. Ведь они тоже ездящая пехота, к кавалерии их можно отнести с большой натяжкой.

К вновь появившимся пешим и конным егерям многие генералы отнеслись положительно, уж больно «охотничьи» команды резали слух, а так как-то привычнее, к тому же в гвардии имелся Егерский полк. Так что сведение команд в отдельный батальон при дивизии трехполкового состава было полезным новшеством. Теперь не нужно придавать корпусам казачьи полки, и без того немногочисленные, несмотря на затеянную наместником с подачи Фока весьма полезную реорганизацию.

– Про их отдельные кавалерийские бригады не спрашиваю, – усмехнулся командующий и добавил: – Их всего две, по восемь эскадронов в каждой, так что создать стратегическую конницу у противника не выйдет. А вот нам следует ее организовать, через три недели будет возможность убедиться в ее эффективности. И действовать предстоит именно вам, Павел Иванович, для того и вводятся все эти новации.

Изменений внесено много, особенно в Сибирской и Забайкальской казачьих дивизиях, находящихся под командованием генералов Симонова и Ренненкампфа, а также и в его отдельной Забайкальской бригаде. Первоочередные полки забайкальцев выделяли по две кадровые сотни во вторые льготные полки, с которых отбирали пару лучших сотен настоящих, природных всадников. Таким образом, полков оставалось также два, только в четыре сотни, а не в шесть, как прежде.

Выделенные из двух полков четыре сотни льготных казаков назвать всадниками было трудно – еще в войне с Китаем они воевали в пеших батальонах, а то убожество, что поступило по мобилизации, зачастую без коней, пик и шашек, назвать конницей было трудно. Так что формирование из них снова пеших батальонов напрашивалось само собой, тем более номера для них оставались вакантными. Ведь из льготных нерчинских, аргунских и читинских казаков старших возрастов уже были сформированы 4-й, 5-й и 6-й Забайкальские пешие батальоны, так что просто к ним добавились новые номера, с 1-го по 3-й. А вот верхнеудинских казаков, среди которых было много давно оказаченных бурят, оставили исключительно конными, но при четырехсотенном штате в трех полках, пришедших на фронт по мобилизации. А шесть оставшихся конных сотен из казаков старших возрастов распределили по одной по всем Сибирским армейским корпусам как личный конвой командующего.

– Так как генерал Ренненкампф получил серьезное ранение в колено раньше срока, чему я сильно удивился, – произнес Фок совершенно непонятную для Павла Ивановича фразу, – то все забайкальские казаки перейдут под ваше командование. А штаб дивизии станет штабом вашей Первой конной группы в составе трех казачьих бригад трехполкового состава, одного пешего батальона и артиллерийской батареи. В ней будет восемь орудий, а не шесть, как сейчас, – требуется усилить каждую бригаду серьезной огневой поддержкой. Да, как казаки оценили пулеметные команды?

– Очень мало «максимов», всего четыре на бригаду. Хорошо бы на каждый полк иметь столько же, да на этих тачанках – весьма полезная новация, обеспечивающая подвижность и плотный огонь!

– К сожалению, пулеметов жуткая нехватка; если бы флот не передал собственные «максимы», было бы совсем плохо. На стрелковую дивизию по одной команде только егерям выделили, и это все, больше взять неоткуда. Зато по дюжине картечниц Шметилло каждому полку придаем – паллиатив, но лучше хоть что-то, чем ничего. Патроны к этим «манлихерам» у китайцев закупаем, взять больше неоткуда. Так что пулеметы берегите, больше не дам, нет их у меня, обещают только поставить, и то позже и немного, как у нас водится обычно, так что грех жаловаться.

– Жаль… – Мищенко с непритворным огорчением вздохнул. Он уже успел оценить их мощь – такая команда из четырех пулеметов могла остановить атаку пехотного баталь она или кавалерийского полка, хватило бы только патронов. И казаки были в полном восторге от «максимов», они были готовы даже купить их вскладчину – новинка всем понравилась.

– Новые времена в войне наступают, Павел Иванович. Как только пулеметами насытят боевые порядки, конница поневоле спешится – слишком большой мишенью являются лошади. – Фок говорил совершенно спокойно, хотя Павла Ивановича такая перспектива удручала. Но возразить было нечего, генерал прав. – Но это не отменяет конных атак на расстроенного огнем противника, как и быстрые переходы конницы. Однако драться придется пешими, а три полка казачьей бригады смогут поставить в линию всего шесть сотен, что мало. Потому и введен в состав пеший батальон – он устойчивость сразу придаст, да еще подкрепленный пушками и пулеметами.

– Так это понятно, – усмехнулся Мищенко, – к тому же в подвижности он не уступит, так как всех лошадей казакам оставили, по одной на двух получилось. На маршах вьюки перевозить.

– И правильно, не пехота, чтобы на спинах таскать. пластуны не должны быть сильно уставшими на переходе. А ходить им придется много. Сейчас объясню, посмотрим карту.

Павел Иванович подошел к походному раскладному столику, на котором была расстелена карта, и склонился над ней. В глаза бросились красные овалы стрелковых дивизий, «кирпичики» казачьих бригад с прорисованными стрелками наступления. И мгновенно оценил замысел – дерзкий и решительный, при успешной реализации грозящий противнику реальной и неотвратимой катастрофой.

– Наши стрелковые корпуса двух армий связывают боем японские войска по всей линии боевого соприкосновения. Но основные усилия на левом фланге: против трех дивизий армии Куроки три корпуса, причем один будет совершать охват вражеского фланга. И при надавливании мы либо обойдем японцев, либо…

– При такой угрозе японцы скорее отступят, Александр Викторович, к реке Ялу, где зай мут позиции на южном берегу.

– Вот и хорошо. Однако как вы посмотрите на то, чтобы стремительным броском своей конной группы выйти к реке Ялу много восточнее, перейти на противоположный берег и выйти в тыл японским армиям? Причем вашу группу, вернее корпус, усилим пехотной бригадой, которой придадим дополнительное число лошадей, повозки и китайских носильщиков. У вас будет девять конных полков, восемь пехотных и три пластунских батальона при полусотне орудий. Если вы выйдете к реке раньше японцев, причем займете позиции на южном берегу, то самураям будет проблематично переправляться через Ялу на ваши позиции.

Мищенко ничего не ответил, внимательно рассматривая карту и прикидывая дистанцию перехода. По прямой выходило около сотни верст, а с крюком в полтора раза больше расстояние.

– Даже если удастся выйти в тыл и пехота не отстанет, Александр Викторович, то собьют меня – с одной пехотной дивизией я вряд ли удержусь на позициях. К тому же вначале придется оттеснить резервную бригаду, а у меня фланг открытый. Сомнут японцы контрударом.

– За него не беспокойтесь, за вами пойдет Второй конный корпус генерал-майора Самсонова точно такого же состава, как ваш. Две сибирские казачьи и Уссурийская конная бригада, а с ними – два пехотных полка с артиллерией, и займут они позиции южнее вас, но фронтом во внешнюю сторону. А с фланга будет давить корпус генерала Кондратенко. Вот и получится окружение. Но так как охват идет лишь с одного фланга, а с другой стороны – море, то уничтожить вражескую группировку не удастся.

Фок тяжело вздохнул и пояснил:

– Беда в том, что это самый лучший вариант. Но лучшее – враг хорошего. Однако надеюсь, что противник все же отойдет к реке Ялу, и мы получим возможность снова войти в Корею. Сейчас июль, скоро начнут убирать урожай, так что проблем с довольствием войск и фуражом для лошадей не будет. Однако не стоит потакать казакам с их желанием получить как можно больше военной добычи. Я ведь помню, как четыре года тому назад в газетах приказ опубликовали, когда мы китайское воинство разбили. Там такие слова были: «казакам запрещается приобретать у местного населения вещи без уплаты стоимости таковых».

Генералы рассмеялись, но как-то невесело: казачьи ухватки им были хорошо известны, так как они веками воевали ради добычи. А иной войну просто не воспринимали: убил врага – значит, все, что на нем, твое по праву. И не отучишь станичников, ибо даже поговорка у них есть: «Все, что на шашку взято, то свято». Но тут ничего не поделать – на войне как на войне!

– Ты очень устал, Саша, нельзя так… – Жена прижалась к нему со спины, когда Фок работал над бумагами, тщательно высчитывая не только передвижение войск, но и обеспечение коммуникаций. В молодой супруге Александр Викторович был уверен, что она не шпионка, каждый раз ставя «контрольки» в папках с документами, если работал дома, вернее в ставшем родным пристанищем вагоне.

Доверяй, но проверяй; тот, кто прошел через это в долгие годы войны и службы, на всю жизнь станет осторожным и внимательным. А в здешнее чуть ли не пасторальное время шпионаж процветал, причем у русских с их легкомыслием и безалаберностью особенно. И последний случай, с которым он столкнулся еще до отъезда в Ляоян, его особенно потряс.

Перед отъездом его посетил жандармский ротмистр Михаил Митьков, до перехода в ОКЖ офицер флота. И поведал немало интересного касательно шпионажа в пользу Японии находящихся в Квантуне иностранцев, в большей части представителей САСШ. Жандармы несколько раз поднимали вопрос о выселении из Порт-Артура всех заподозренных в подрывных действиях, даже, в нарушение всех правил, отписали в Морское министерство, причем просили убрать великого князя Кирилла Владимировича с эскадры, так как подозревали, что на него готовится покушение руками революционеров.

В марте лейтенант флота Бахтин из штаба адмирала Макарова попал под подозрение – возникло предположение, что тот был завербован, когда посещал подпольный бордель «Америка». Осталось только выяснить, кто из иностранцев является его хозяином.

Однако 31 марта броненосец «Петропавловск» погиб вместе с «беспокойным адмиралом». Великого князя спасли, но потрясение и плавание в холодной воде не прошли бесследно, и Кирилл Владимирович сам уехал из Порт-Артура. А по делу лейтенанта жандармы продолжают углубленно копать: любит деньги, виски и блудлив. Забыв про живущую в столице супругу, близко сошелся с хозяйкой борделя, обворожительной американкой Жанеттой Чарльз. Более того, переехал к ней жить, причем до подрыва броненосца. Вроде бы ничего, многие офицеры флота брали сожительниц, но ведь не наоборот же – альфонсы среди моряков были чрезвычайной редкостью, причем их сразу сплавляли. А тут «амур, тужур, бонжур» и непонятно откуда берущиеся немалые деньги.

Потому с согласия начальника Квантунской области, получив санкцию наместника, жандармы провели обыск в борделе и в доме очаровательной американки, причем все под протокол, со строгим соблюдением процессуальных норм. Найденные улики ошарашили: карты траления подступов к Порт-Артуру и минных заграждений, штурманские прокладки курса броненосца «Петропавловск» за март и многие другие секретные документы, причем хранившиеся в «супружеской» спальне.

По ряду косвенных данных – следы крема на бумагах и найденные волосинки Жанетты – можно было сделать вывод (отнюдь не предположение), что любознательная американка близко знакома с флотскими документами. Вот только подозрения к делу не пришьешь, пришлось американку отпустить. И настоять на ее высылке. Лейтенанта хотели уволить, лишив мундира. Бахтин пытался пробраться в вагон наместника, чтобы оправдаться, даже красочно разыграл попытку самоубийства.

И только тут адмирал Алексеев поставил Александра Викторовича в известность об этом деле. Американку выкрали уже на китайской территории, когда она следовала в Пекин. И сделали это люди Фока, вернее китайцы, преданно служившие его супруге. Допросив женщину с пристрастием и угрозами, завербовали – обычное явление в разведке, двойных агентов в здешнем времени именовали «герцогами». Деваться американке было некуда, она сдала всех, кого знала, а таких оказалось много. Англичане, американцы и японцы – у всех был интерес к русским морским секретам.

Пришлось возвращать содержательницу борделя обратно в Порт-Артур, добавив в ее окружение китайский «персонал», а блудливого лейтенанта снова взять в штаб флота. Для проведения игры требовалось соблюдать правдоподобие, причем жандармы были ошарашены решением наместника, ведь они искренне посчитали дело закрытым.

Адмирал прекрасно понял, что с врагом надо играть по своим правилам и дезинформацию нужно сливать противнику по разным каналам. Так что кроме владелицы борделя в общем флаконе оказались репортеры, коммивояжеры и прочие искатели приключений на тайном поприще рыцарей плаща и кинжала.

Фок же сделал вывод, что связи любезной супруги Елены Борисовны следует использовать по полной программе – женушка имела прямой канал с влиятельными сановниками из окружения старой императрицы Цыси. Причем маньчжуры, а именно они еще управляли Китаем, хотя свержение монархии произойдет в недалеком будущем, вышли на него сами, через посредничество второй половинки.

С его стороны участвовала пока ничем не примечательная фигура, находящаяся на тайной русской службе под никому не известным именем Чжан Цзолинь. Бывший бандит и хунхуз два года тому назад стал преданно служить циньскому правительству, налаживая секретное взаимодействие с русскими по многим вопросам. Так что недаром говорят, что в разведке нет отбросов, одни лишь кадры.

– С тобой хочет увидеться князь Гун, он представляет саму императрицу, – тихо сказала жена на ухо.

Свои китайские связи Фок тщательно скрывал, а прислугой из жителей Поднебесной никого не удивишь. Причем сами китайские товарищи, как он с ехидством их называл, подошли к делу серьезно и строго официально. Так что наместник получил добро на оказание помощи в организации сразу восьми Маньчжурских стрелковых батальонов с пулеметными командами в каждом, драгунского полка, нескольких егерских рот и артиллерийских батарей. В них откомандировали русских офицеров и инструкторов из знающих нижних чинов – таких нашлось немало среди пограничной стражи КВЖД.

– Он догадался, что ты – новое воплощение Цзинь, – совершенно серьезно произнесла жена, поцеловав ему руку.

Девушка фанатично уверовала в то, к чему он не имел никакого отношения, однако разубеждать ее было бесполезно, да и невозможно, ибо настоящий Фок совершенно не знал восточных языков, в отличие от него.

– Ты ненавидишь японцев, как и все маньчжуры, я сама готова убивать их собственными руками!

В этом Фок уже нисколько не сомневался – пришлось в этом убедиться собственными глазами. И он погладил супругу по черным как смоль длинным волосам, поцеловал в щечку, прикоснувшись губами к нежной коже. И тут неожиданно вспомнил, как в 1955 году только что получивший звание маршала Пэн Дэхуай, с которым он был знаком с момента «Битвы ста полков», пригласил его на раскопки. Случайно нашли захоронение какого-то важного деятеля, возможно даже императора, погибшего чуть ли не во времена нашествия монголов. К чему было сделано такое приглашение, он так и не понял, но китайские товарищи разрыли невысокий холмик у белой скалы в верховьях одного ручья неподалеку от Инкоу, потому он сейчас и вспомнил, так как совсем недавно проезжал мимо этого места.

Тогда, в 1955 году, он стоял у котлована, когда вскрыли каменный саркофаг. Там был скелет в шитых золотом одеждах, множество всяких безделушек, а под черепом – фигурка, выточенная из зеленого нефрита. Вот ее-то и подарили ему, причем от имени самого товарища Мао, и до последнего дня Александр Викторович держал ее при себе.

Фок немного подумал и решил, что малая толика мистики не помешает. Обняв жену, посадил ее себе на колени и негромко заговорил, почти касаясь губами маленькой мочки уха.

– Сейчас я тебе расскажу историю, которая тебе не только понравится – ты сама сможешь убедиться в ее истинности. Так что слушай меня внимательно, малыш, ты первая в этом мире, кому я ее поведаю…

Александр Викторович лежал на спине, обнимая прижавшуюся к нему супругу, которая обвила его шею руками. Сегодня юная жена преобразилась – в нее словно нимфоманка вселилась. Елена его буквально выжала как лимон и сейчас чуть ли не урчала от радости довольной кошкой, а тело напоминало хорошо натоп ленную печку.

Неожиданно девушка приподнялась и наклонилась над ним:

– Я скажу князю о том, где твоя гробница. – Она так твердо произнесла последние два слова, что Фок содрогнулся – супруга не поверила в сказку. И твердо решила, что это быль. Таковы буддисты.

– Мы найдем ее, и тогда императрица Цыси поддержит тебя. Еще есть время, чтобы предотвратить падение престола…

Никогда еще Алексеев не работал так много в своей жизни и не испытывал таких моральных терзаний, как за последние сто дней. Понимание обреченности монархии, если война с японцами будет проиграна, придало ему энергии, и он готов был вывернуться наизнанку, но изменить предопределенный историей ход развития событий.

Однако, оставаясь на Дальнем Востоке, трудно повлиять на столичную жизнь. Но даже в такой ситуации есть действенное средство, которое может воздействовать на умы тех, кто окружает императорский престол, и особенно на великих князей. Пришлось крепко задуматься, прежде чем начать интриги. И главное, надо было внести раздоры в фамилию Романовых, благо в большом семействе венценосцев разлад, недоверие и злопыхательство никогда не прекращались. В борьбе за власть и влияние все средства хороши, так что в великокняжеских семействах всегда задумывались над тем, почему правит «милый Ники», а не кто-нибудь из более достойных на роль самодержца одной из самых обширных империй мира.

– Смертельно больной Алексей будет цесаревичем вместо Михаила? Такого самодержца не нужно, не думаю, что Фок ошибается, – пробормотал наместник себе под нос. И сжал губы, сдержавшись.

Евгений Иванович вот уже два месяца назад отправил через европейские страны великим князьям, выражаясь на старинный манер, подметные письма, направив верного человека. Подписи, понятное дело, не оставил, да и использовал печатную машинку – наводить на себя тень в таких случаях смертельно опасное дело. Так что удивятся «пророчеству», причем сильно – стравливать их нужно, стравливать между собой насмерть и самому занять среди них достойное место.

Вместе с отправкой писем Евгений Иванович тут же предпринял меры к упрочению своих позиций: терпеть рядом с собою конкурента, который к тому же постоянно интригует против тебя – весьма утомительное занятие. И погибельное, если знать, к чему такое терпение приведет.

– Хорошее дело «снайпинг», охота на бекаса, которой занимаются англичане, – пробормотал наместник с нескрываемым удовлетворением.

Все оказалось достаточно прозаично: установленный на хорошей винтовке мощный оптический прицел, оказывается, мог дать весьма действенный результат, если правильно воспользоваться этим симбиозом. И не нужно теперь никаких бомбистов-террористов, во оруженных револьверами и кинжалами нигилистов-ниспровергателей, а важен хороший стрелок, что с четырехсот саженей сможет всадить пулю в кочан капусты. И виновник теперь есть под рукою – генерал Фок, который это дьявольское оружие стал внедрять в войска, пусть с трубками вместо оптики.

К тому же с помощью недотепы Фока удалось убрать великого князя Бориса Владимировича из Ляояна. С крестинами он хорошо сообразил, и Борис, весьма недальновидный молодой человек, выпивоха, хам и потаскун, сам сунулся в настороженную на него ловушку. Даже не сообразил, что такой мезальянс Фока с маньчжуркой вызовет негативную реакцию столичного полусвета, пойдут разговоры, которые бросят тень не только на него, но и на отца – великого князя Владимира Александровича, командующего гвардией и войсками Санкт-Петербургского военного округа. А вот своего дяди самодержец побаивался и в силу этого недолюбливал. Так что Борис оказался вовремя под рукою, крестины состоялись, и об этом событии тут же в английских и французских газетах пошли пересуды. И не только здесь, вскоре дошло и до самой Европы, причем комментарии вроде «грязное сводничество» и «урон престижа белых цивилизованных людей перед грязными азиатами» были еще вполне безобидными.

Так что Бориску выдернули отсюда столь быстро, как репку выдергивают из грядки, но с «убийственным творением» Фока тот успел познакомиться. Так что его отец, августейший председатель «Императорского общества размножения промысловых и охотничьих животных и правильной охоты» должен сообразить, для чего еще можно использовать столь смертоносное изобретение генерала, связь с которым привела к скандалу с его сыном. И неизбежно затаить зло на венценосца.

– Ничего, это только начало. – Алексеев скривил губы.

Членов императорской фамилии он недолюбливал, видя их пренебрежение и хорошо зная о тех слухах, что ходили в столице про него. Потому и перебрался на Дальний Восток с удовольствием, ибо здесь он стал хозяином по праву власти, а они там лишь по праву, принадлежности к императорскому дому.

Два дяди императора, великие князья Сергей и Павел Александровичи, не имели в столице ни влияния, ни сторонников, отчасти из-за своего высокомерия, отчасти из-за определенной удаленности от двора. Первый был генерал-губернатором Москвы, в высшем свете про него ходили очень нехорошие слухи, которым способствовали постоянно пребывающие с данной особой смазливые адъютанты. Да и детей у него, понятное дело, нет, а бомба Каляева, как сказал ему Фок, поставит кровавую точку.

Младший законный сын императора Александра пребывал в Париже, и обратная дорога в Россию ему была заказана. Два года тому назад овдовевший великий князь Павел женился второй раз на разведенной жене своего бывшего подчиненного – скандал был страшенный, такого чудовищного мезальянса никто в императорском доме не ожидал. Так что эту парочку не следовало принимать в раскладах, значимой роли они не играли.

Своего непосредственного патрона генерал-адмирала великого князя Алексея Александровича наместник тихо ненавидел, хотя охотно, демонстрируя преданность, принимал от него покровительство, оказываемое по-родственному, так сказать. Но теперь этому толстому борову, которому присвоили нелестное прозвище «семь пудов августейшего мяса», придется несладко: фактически он выбит из расклада и долго не протянет, ведь сибаритство до добра не доводит, это он всю жизнь в морях провел, причем отнюдь не на роскошных яхтах.

Войны с японцами наместник жаждал, оттого, получив предложение статс-секретаря Безобразова об устройстве прибыльных концессий на реке Ялу, сразу принял его. Русские в Корее – от такого известия все японцы зашевелились, и война стала неизбежной, вопрос ее начала был только во времени. Даже с Витте отношения ради этого наладил, хотя на дух не переносил всемогущего председателя Совета министров, впрочем, как и тот его, о чем Евгений Иванович знал точно.

После первых же бесед с Фоком наместник осознал, какая невероятная удача ему выпала. Узнать о будущем было неимоверно тяжело, как и о том позоре, который свалился на его голову. А уж известие о крушении монархии и страшной Гражданской войне чуть не доконало Евгения Ивановича – чудом пережил подступившую к нему смерть. Но, оправившись, понял, что все, что ни делается, к лучшему. Ведь если бы он не спровоцировал эту войну, если бы не явился в теле старого генерала Фока еще более старый «попаданец», то не удержался бы на высоком посту наместника, который теперь требовалось превратить в пожизненный удел. И возможности для этого открывались сейчас на диво положительные. Даже с превосходными перспективами, размышляя над которыми наместник испытывал чрезвычайный прилив сил и стал как никогда энергичен и предприимчив.

Морские победы последовали одна за другой, с каждым разом он чувствовал, что японские адмиралы теряют уверенность и становятся более осторожными. И на то были весомые причины: большие потери не только новых кораблей – два броненосца, один броненосный и четыре бронепалубных крейсера, парочка авизо, – но и солидного числа устаревших посудин, которые большой роли не играли, но в общем счете потерь делали его победы весьма убедительными, так что большой белый крест со звездой получил он совсем не зря, по заслугам.

Да, русский флот понес ощутимые потери, но убыль в кораблях была все же чуть поменьше. С момента начала войны флот лишился броненосца и трех бронепалубных крейсеров, нового минного заградителя, девяти миноносцев и минных крейсеров, парочки старых небронированных крейсеров и канонерской лодки. Пароходы, буксиры и катера можно не считать, такие потери неизбежны, причем у японцев они гораздо больше.

Так что нужно рисковать и дальше, каждый раз удваивая ставки. Да, при проигрыше ему икнется, но одно поражение при незначительных потерях – один-два корабля линии – ему не поставят в вину. Тем более что теперь последует серьезное подкрепление, благо в столице осознали риск промедления и решили отправить ему на помощь отряд способных к дальнему переходу броненосцев, не дожидаясь полной готовности всей эскадры адмирала Рожественского. А в Порт-Артур он его в октябре проведет, благо соответствующий опыт получен.

– Ладно, о флотских делах можно подумать чуть позже. – Алексеев взял пальцами картонку, последнюю из первой пачки «отцовского наследия», как он ее стал называть с ехидцей, уже не имея прежнего благолепия перед родственниками. Ведь они его таковым никогда не считали – в их глазах он всегда оставался ублюдком, который не примажется к фамилии. Он посмотрел на выведенный собственноручно вензель.

– Через несколько дней вы перестанете быть наследником престола, ваше императорское высочество, как пять лет тому назад вас лишили титула цесаревича. Но кто знает, если вам суждено было быть последним императором пару дней, то, может быть, вы им станете гораздо раньше и ваше царствование будет долгим. Кто знает…

– А что вы хотели, господа самураи, что с вами в поддавки играть все время будут? Нахальства у вас резко убавилось! Ведь побед, кроме боя под Тюренченом, до сих пор нет!

Фок тихонько говорил сам себе под нос, стараясь, чтобы его никто не услышал. Контрнаступление 1-й Маньчжурской армии протекало более чем успешно вот уже третий день. Противник просто не ожидал, что русские соберут против него ударные группировки и сами перейдут в атаку, причем с самыми решительными целями.

Против 1-й армии Куроки из трех полевых дивизий, включая гвардейскую, и двух резервных бригад удалось собрать ударный кулак из трех корпусов и двух конных групп, каждая из которых была усилена полнокровной пехотной бригадой в восемь батальонов. Имея более чем двойной перевес – 106 батальонов против 52 японских, – можно было вести наступление без всякой осторожности. Ведь сила завсегда солому ломит! Тем более перевес в коннице был просто подавляющий. Против шести русских бригад, не считая войсковых дивизионов в корпусах и казачьих сотен конвоя, самураи имели только одну – восемнадцати полкам превосходной по качеству кавалерии противостояли всего пять полков посредственной конницы, к тому же три из них были приданы пехотным дивизиям и уже задействованы в сражении.

Так что забайкальцы генерала Мищенко сразу пошли в обход, просто сметая на своем пути малочисленные заслоны из нескольких пехотных рот с парой эскадронов кавалерии. И столь быстро стали продвигаться к реке Ялу, что следовавшая за ними пехотная бригада начала отставать, так что пришлось ее постоянно поторапливать.

Фок рассчитывал, что переход в полтораста верст займет не больше пяти дней, за которые и решится судьба операции. Выход большой массы кавалерии в тыл, без сомнения, приведет японских генералов в смятение – о глубоких прорывах с последующим окружением, а не о привычных рейдах XIX века, в этом времени еще не подозревали. Да и о теории блицкрига японцы имели самое смутное представление, хотя их учителями и были германцы.

Следом за забайкальцами перешла в наступление конная группа генерала Самсонова, также торопясь. Но на второй день японцы опомнились – вчера начали выдвигать на свой правый фланг резервную бригаду. Вот только удержать его не удалось – против начавшего охват 3-го Сибирского корпуса устоять не смогли, при пятикратном перевесе в штыках и орудиях русские сегодня к полудню просто смяли противника. И теперь было видно, что сами привыкшие к обходам и охватам флангов японцы не понимают, что им дальше делать – драться или отходить.

Если Куроки выберет первый вариант, то через двое суток обходящие конные группы выйдут в тыл его армии, зарвавшейся в наступлении, и сражение будет продолжено уже в окружении. Второй вариант развития событий не сулил ничего хорошего самураям – отступать придется очень быстро, побросав склады, обозы и часть артиллерии. А без этого никак, 2-й и 4-й Сибирские корпуса буквально давили на противника, который просто не успевал создать хоть какую-то импровизированную оборону и задержать энергично наступавшие дивизии.

И получить помощь японцам было неоткуда – на потрепанную армию Оку наступали 1-й и 5-й Сибирские корпуса 2-й Маньчжурской армии генерала Линевича. И на фронте там тоже образовался прорыв – дивизии генерала Штакельберга, вкусившие побед над противником, атаковали решительно. Да и «папаша» Линевич в такой ситуации, на удивление, действовал энергично и предприимчиво. Причем введя в бой и одну из сибирских пехотных дивизий 6-го Сибирского корпуса.

Последняя была отправлена по прямому приказу наместника – все же он являлся главнокомандующим. Фок не узнавал Алексеева – он словно потерял осторожность, полностью уверовав в свою счастливую звезду. И, как карточный игрок, все время удваивающий ставки, наместник бросил в сражение фактически все силы, хотя японцы не ввели в действие и половины имеющихся у них соединений. К тому же было неясно, восстановилась ли от потерь 4-я армия Нодзу – ее приводили в порядок в Корее.

В обычной ситуации и сам Фок не склонен был бы к риску – бросить в сражение все войска, оставив на Ляодуне всего две дивизии 6-го Сибирского корпуса, оголив все что можно. И это все – кроме них боеготовых резервов просто не было, и это при огромной протяженности береговой черты и наличии мест, где японцы могли высадить десант.

Однако требовалась всего одна неделя, чтобы потом нейтрализовать возможную активизацию противника и, более того, в случае необходимости подкрепить армии резервами. В Ляояне выгружались части 17-го армейского корпуса, а 10-й почти закончил сосредоточение. В дороге находился 1-й армейский корпус, авангард которого только начал разгрузку.

Одновременно прибывала и конница, причем в большом числе – 10-я кавалерийская дивизия, Сводная бригада кубанских казаков, Оренбургская казачья дивизия и другие казачьи формирования. В Маньчжурию также отправлялись три кадровые стрелковые бригады, которые должны появиться в начале ноября, самый поздний срок – к середине месяца.

Кроме трех корпусов и прочих подкреплений должны были прибыть к сентябрю две резервные дивизии, а в октябре еще две – все спешно сформированы в Казанском военном округе по частичной мобилизации. Первоначально их планировалось ввести в состав 5-го и 6-го Сибирских армейских корпусов, но те удалось укомплектовать чисто сибирскими дивизиями, увеличив их число за счет перехода на тройственную структуру. Впрочем, резервные дивизии в полевых сражениях было лучше не использовать ввиду их малой боеспособности – многие запасные солдаты солидного возраста совсем забыли прежние навыки, потеряли их полностью за годы мирной жизни. Зато в качестве гарнизонов в Дальнем, Порт-Артуре и Владивостоке, а также охраны побережья они вполне годились.

Более никаких войск отправлять через всю Сибирь не планировалось, и так полков с лихвою хватало – перевес в батальонах над японцами был достаточный, а в коннице – избыточный. Потребуется в дальнейшем обеспечить бесперебойный подвоз до января, пока Байкал не встанет и ледоколы не завершат навигацию, маршевых пополнений и доставку боеприпасов, продовольствия, снаряжения и фуража.

Перевес в силах над японцами создавался с достаточным превосходством и практически полностью соответствовал реальной истории. Вот только тогда он не был использован с толком и разумением, и, имея перевес, русские войска под командованием Куропаткина постоянно терпели поражения. Но теперь все должно было пойти совсем иначе, и главной причиной первых побед армии стали необычайно активные действия русского флота, который яростно боролся с противником.

А ведь в той истории корабли Порт-Артурской эскадры после гибели адмирала Макарова вели себя крайне пассивно. И даже когда все броненосцы были полностью исправны, корабли предприняли лишь два выхода в море. Последний из них завершился знаменитым боем в Желтом море 28 июля 1904 года, после которого активность русской эскадры была сведена практически к нулю, и, хуже того, по примеру обороны Севастополя корабли были разоружены, а моряки отправились на оборону укреплений в составе десантных рот. Исход вой ны после отказа от борьбы за море был предопределен, и посылка 2-й Тихоокеанской эскадры была последним шагом к той катастрофе, что произошла в Цусимском проливе 14–15 мая 1905 года.

По большому счету, на взгляд Фока, эскадра под командованием Витгефта была калькой с Маньчжурской армии под начальством генерала Куропаткина. С той лишь разницей, что погибший адмирал предпочитал коллегиальность в решениях, стараясь избежать тяжкого груза ответственности. А бывший военный министр поступал с точностью до наоборот. С одной стороны, всячески ущемляя инициативу нижестоящих, мелочно регламентируя действия войск, а с другой – с постоянным перекладыванием на генералов всей ответственности в случае неудачного исхода боя, как на ненадлежаще выполнивших его полководческие замыслы.

Эту дурную черту главнокомандующего отмечали все генералы, оставившие мемуары, по крайней мере те, которые Александру Викторовичу довелось прочитать в свое время. Да и с самим планом войны Алексея Николаевича он был хорошо знаком – его издавали как в военных хрестоматиях, так и в военно-научных трудах, с которыми он ознакомился во время учебы. Занятное было чтение. Имея перевес в силах и артиллерии, а также в кораблях военно-морских сил, русские войска потерпели ряд поражений, а для флота война закончилась чудовищной катастрофой…

– Иначе сейчас будет, совсем иначе!

В бинокль были видны отступающие с позиций японцы. Все-таки преимущество в артиллерии было на стороне сибиряков, а на открытой местности от рвущейся над головой шрапнели трудно найти укрытие. Фок напряженно смотрел на поле боя – сегодня должно было все решиться. Если японцы начнут отходить, уходя из-под охвата, то придется преследовать их до реки Ялу. А вот там все зависит от действий конных групп и предприимчивости их командующих генералов Мищенко и Самсонова – будет ли для самураев просто отход, или это поражение, а может, ситуация обернется для них катастрофическим разгромом.

Однако многое зависело и от адмирала Алексеева – флот готовился к выходу в море, стремясь сорвать переброску японских войск с островов на материк. По всей видимости, в самое скорое время в сражение будет введена 3-я армия Ноги. Так что борьба за Корею предстоит долгая, и вестись она будет напряженно, в этом Фок не сомневался…

– Мины, мины, прах их подери! Потрепали мне нервы и добавили седины в бороду! Каждый выход из Артура как игра в рулетку: не разделить бы судьбу адмирала Макарова!

Алексеев с мостика оглядел вышедшую в море эскадру – за его флагманским «Пересветом» шла «Победа», за ней – «Рюрик». Замыкали колонну два броненосца под флагом Ухтомского – «Цесаревич» и «Ретвизан». Далеко в море виднелись крейсера Эссена, погнавшиеся за двумя «собачками» – самые быстроходные корабли японского флота улепетывали во всю прыть, и на то были причины в виде «Богатыря», «Аскольда» и «Новика», что погнались за ними на самом полном ходу.

Выделялись глыбами два больших парохода – вспомогательные крейсера «Ангара» и «Енисей», именно для их пропуска в океан и был задуман этот выход. Главное – отогнать подальше те японские крейсера, что могли представлять для рейдеров опасность, а в море, на волне, догнать их японцы уже не смогут – ход в 20 узлов у первого и 17,5 у второго русского корабля оставляли противнику только минимальные шансы. К вечеру они уже потеряются среди Желтого моря и начнут действовать по своему усмотрению – крейсерская война предполагает полную самостоятельность командиров, желательно предприимчивых, решительных и энергичных. Принятого в ямы угля должно было хватить на пять-шесть тысяч миль, а припасов загружено на два месяца плавания.

– Ну что ж, с добрым почином, господа, как сказал бы Петр Великий! Сегодня праздник, и его нужно отметить салютом. Но не в воздух, а по вражеским судам!

Алексеев посмотрел на офицеров штаба и ухмыльнулся в бороду. К этому дню адмирал готовился давно, в последние дни мучительно размышляя над вопросом, а не ошибается ли Фок. И вчера был получен долгожданный ответ – наследник престола родился день в день, как и предсказано. А в том, что его нарекут Алексеем, наместник уже не сомневался, как и в том, что младенец неизлечимо болен благодаря своей матери. И в который раз пришел к выводу, что монарх не имеет права на личные чувства – он обязан даровать державе здоровое потомство.

Так что его подметные письма еще раз перечитают во всех великокняжеских семействах, более того, Алексеев в том не сомневался, царя с ними познакомят обязательно. В отстранении Николая Александровича от престола наместник теперь видел свою главную задачу – с таким императором страна неизбежно придет к гибели. А вот каким способом будет выполнена эта нетривиальная задача, адмирал не заморачивался, слишком много было в стране и за ее пределами недовольных, начиная от революционеров и заканчивая великими князьями.

Телеграмму с поздравлениями по случаю рождения цесаревича он уже отправил монарху, и в ней обещал немедленно выйти в море и нанести поражение неприятелю. Самый лучший подарок – это победа, и Евгений Иванович тщательно подготовился к этому случаю.

Так вышло, что именно сегодня, через полгода после начала войны, первые вспомогательные крейсера под Андреевским флагом только что отправлены в океан. Борьба на вражеских коммуникациях будет долгой, но лиха беда начало: завтра за первыми двумя крейсерами последует еще парочка, «Боярин» и «Забияка», названные так не только в память погибших кораблей – их команды были укомплектованы моряками, спасшимися именно с этих крейсеров. Адмирал решил, что стоит предоставить экипажам второй шанс и снова испытать судьбу.

Выводить крейсера придется из Талиенванской бухты, а потом возвращаться туда всей эскадрой и становиться на якоря. Дальний гораздо лучше подходил для базирования броненосцев – в любое время можно было покинуть обширную гавань. Да и мин там поставлено японцами гораздо меньше, это у Порт-Артура почти каждую ночь с вражеских миноносцев ставили смертоносные «подарки».

Но то будет завтра, а сегодня эскадра бодренько дойдет до корейских берегов, где вражеские пароходы снуют бесконечной вереницей. Далеко вперед уже ушли «Баян» с «Палладой» и полудюжина больших миноносцев. Возглавил 1-й крейсерский отряд вновь вернувшийся на мостик броненосного крейсера после двухмесячного лечения Вирен, недавно получивший чин контр-адмирала. Выглядел Роберт Николаевич страшно: выбитый глаз прикрыт черной повязкой, вместо отсеченной кисти – прикрепленная к обшлагу кителя перчатка. Кто-то из флотских острословов уже пустил в оборот прозвище Артурский Нельсон. С такими ранениями сразу отправляют в отставку, но Алексеев удовлетворил рапорт искалеченного моряка. И тот опять принял свой «Баян», но уже как флагман, командующий крейсерским отрядом, пусть всего из двух единиц…

– Нужно постоянно нарушать морские коммуникации вдоль корейских берегов, Вильгельм Карлович, а для этого нужно выводить броненосцы в море. Такие наши походы будут держать эскадру адмирала Того в постоянном напряжении. – Алексеев отпил горячего чая.

После того как русские корабли отошли от Порт-Артура и направились к берегам Кореи, находиться на мостике не имело смысла. Обычный поход, который, правда, может закончиться боем. Впрочем, схватка маловероятна: как только подойдут броненосцы Того, уже наступит вечер, а скрыться на морских просторах ночью проще простого. К тому же можно не опасаться торпедных атак – малые миноносцы обладают скверной мореходностью и небольшой дальностью плавания.

– Вы сами посудите, Вильгельм Карлович… – Алексеев закурил папиросу. – Эллиоты – великолепная база для японского флота, своего рода удавка на шее Порт-Артура. Однако стоило нам задействовать Дальний и перевести туда броненосцы, так ситуация стала иной. Удобное местоположение островов превратилось из достоинства в недостаток.

– Я прекрасно понимаю это, Евгений Иванович. Как и то, что Того вынужден считаться с постоянной угрозой нашего нападения на Эллиоты. Да, первый поход Матусевича чуть не завершился потерей «Севастополя», но теперь можно и нужно сделать очередную вылазку или хотя бы ее обозначить, что и запланировано. И как только японские броненосцы отойдут далеко от Эллиотов, нужно немедленно проводить диверсию против островов. Указания контр-адмиралу Матусевичу вы отдали, так что Николай Александрович будет действовать самостоятельно.

– Сил у него хватит – два броненосца и канонерские лодки плюс миноносцы Второго отряда. Надеюсь, места стоянок будут заминированы, на фарватерах затопят пароходы и разнесут все береговые постройки и склады. Главное, нам необходимо оттянуть на себя Того с его броненосцами, так что лучше сделать поход на юг, чтобы оттянуть противника подальше.

– Могут подойти крейсера Камимуры, Евгений Иванович. У него четыре крейсера сторожат коммуникации в Корейском проливе.

– Такое не исключается, – согласился со своим начальником штаба наместник, – но игра стоит свеч. Нам эллиотскую занозу обязательно нужно выдергивать, пусть и с кровью. А для этого нужно раз за разом делать набеги на коммуникации, наставить мин в Чемульпо, и рано или поздно Того упустит время, а мы успеем разгромить Эллиоты.

– И сможем снабжать нашу армию, ведь пароходы беспрепятственно станут проходить в устье реки Ялу, – согласился Витгефт. Но упрямо вскинул подбородок – Вильгельм Карлович был неутомимым критиком любого плана, если считал тот непроработанным. И, в свою очередь, так же относился и к своим наработкам, вечно в них сомневаясь. –  Но риск в таких выходах непозволительно велик, ваше высокопревосходительство. Мы можем потерять броненосец на случайном подрыве мины, проходя следом за тралами. К тому же нужно учитывать, что крейсера адмирала Камимуры могут догнать и навязать бой. В случае повреждения любого нашего корабля, который потеряет ход, нам придется его бросить, если подойдут броненосцы Того. –  Риск есть, кто же спорит, – покладисто согласился Алексеев, затягиваясь папиросой. И тут же сделал ответный ход:

– Но он обоюдный – подорваться на наших минах могут и японцы. Но оставаться в артурской «луже» – значит уподобляться мокрым курицам, высиживающим яйца. Разве это занятие для флота?

Риторический вопрос завис в воздухе, ответа на него не требовалось. Оба адмирала прекрасно понимали, что расхолаживать команды нельзя, боевой дух необходимо поддерживать на высоком уровне.

– Да, тот же «Рюрик» или «Победа» могут получить восьмидюймовый снаряд с «асамоида», но скорее японский броненосный крейсер потеряет ход, когда получит «подарки» в десять и двенадцать дюймов с любого нашего броненосца. А если он остановится, то я прикажу немедленно добить подранка без всякой жалости. Пойти на размен кораблей мы можем совершенно спокойно – с Балтики вышло подкреп ление, и в октябре ситуация на море окончательно изменится в нашу пользу. Так что нужно рисковать!

Последние несколько дней контр-адмиралу Фелькерзаму нездоровилось, и Дмитрий Густавович все время проводил в салоне своего флагманского броненосца «Ослябя», всего лишь несколько раз за день поднимаясь на мостик. Так что отряд фактически вел капитан 1-го ранга Бэр – ему вполне было можно доверять, моряк опытный. Владимир Иосифович только в мае принял «Ослябю» и отказался от береговой должности, которая сулила ему «орлы» на погоны, ради похода на Дальний Восток. Отряд следовал на помощь 1-й Тихоокеанской эскадре, которая уже добилась нескольких громких побед. Одно потопление в бою сразу двух японских броненосцев взбудоражило русских моряков и заставило Морское министерство совершенно изменить планы на отправку 2-й Тихоокеанской эскадры, куда должны были войти все боеспособные корабли Балтийского флота, способные совершить дальний океанский переход.

В июне на заседании Особого совещания с участием императора Николая Александровича, генерал-адмирала великого князя Алексея Александровича и морского министра адмирала Авелана было принято решение отправить эскадру не целиком, как предполагалось первоначально, а разделить ее на отряды. В последние распределить корабли и по мере готовности немедленно отправлять в плавание.

Все участники совещания прекрасно понимали, что оба варианта имеют свои положительные и отрицательные стороны. Если отправлять 2-ю Тихоокеанскую эскадру целиком, то она будет способна принять бой с японцами самостоятельно, как вполне самодостаточная и равноценная неприятелю военная сила. К тому же малые отряды могли быть перехвачены противником на подходе и уничтожены в морском бою, если по каким-нибудь причинам рандеву с артурской эскадрой не состоится. Последнее обстоятельство могло иметь место, ведь на море всегда много разных случайностей, хотя бы те же шторма или тайфуны, которые в южных морях часты.

На этом достоинства заканчивались, начинались недостатки – протолкнуть огромную для русского флота армаду через три океана было невероятно трудно, большую проблему представляло снабжение углем и припасами. К тому же поломки, а они будут, куда от них деться, будут затормаживать корабли на переходе. Тем более на сборы было потребно длительное время, а сам переход мог продлиться не менее пяти месяцев – три на собственно плавание, а два месяца – на погрузки угля. В то время как небольшие отряды могли потратить на переход не 150 суток, как вся эскадра, а всего 100 суток – в полтора раза меньше, если следовать Суэцким каналом, а не огибать Атлантикой всю Африку. Да и англичане, контролирующие канал, соединяющий Средиземное и Красное моря, небольшому отряду могли учинить намного меньше проволочек, чем огромной эскадре.

Так что после обсуждения сошлись во мнении, что Порт-Артурскую эскадру следует усиливать незамедлительно. На этом многократно настаивал наместник, к голосу которого в столице стали прислушиваться – все же со времен Синопа именно адмирал Алексеев одержал первую громкую победу, причем над японцами, учителями которых были сами англичане, что само по себе о многом говорило.

Состав 2-го броненосного отряда, который возглавлял контр-адмирал Фелькерзам, был значительно изменен – в нем остался только один броненосец, «Ослябя». К нему добавили новейший, введенный в прошлом году в строй «Император Александр III», экипаж которого был укомплектован матросами Гвардейского экипажа.

Кроме этих двух кораблей в отряд вошел крейсер-яхта «Алмаз», новый корабль, абсолютно не имеющий брони и вооруженный только мелкокалиберной артиллерией, практически бесполезной. Вместе с ними шли три миноносца отряда под брейд-вымпелом капитана 2-го ранга Шамова – «Блестящий», «Безупречный» и «Бодрый».

Часть пути миноносцы для сбережения машин должны были проделать на буксирах вспомогательных крейсеров «Урал» и «Дон». Последние имели водоизмещение броненосцев, а в скорости не уступали «Алмазу», да и вооружены были не в пример лучше яхты. К тому же на них погрузили в датском порту большую партию пулеметов и патронов для русской армии в Маньчжурии. Также поставили на палубу переданную Круппом маленькую, всего 23 тонны, подводную лодку «Форель». Последняя была подарком от германского заводчика, который получил солидный заказ.

Если не считать новейший броненосец с 12-дюймовыми пушками, это был второй слепок с отряда контр-адмирала Вирениуса, пусть и половинчатый. Потому что в нем отсутствовали крейсера «Аврора» и «Дмитрий Донской» плюс еще четыре миноносца. Тот отряд, первоначальный, был отправлен на Дальний Восток незадолго до войны и возвращен обратно на Балтику по приказу адмирала Авелана уже в феврале.

Сам Фелькерзам считал это ошибкой – корабли должны были следовать дальше и попытаться прорваться в Порт-Артур, а, как показал приход «Рюрика», такое было вполне возможно. Тем более что 1-ю Тихоокеанскую эскадру возглавил вице-адмирал Макаров, который бы изыскал способ для прорыва вражеской блокады, ведь это смог сделать адмирал Алексеев. Или, в худшем варианте, последовать до Владивостока, обходя Японские острова, и проскочить одним из проливов. В последнем случае их мог встретить в море ВОК, состав которого, таким образом, мог быть увеличен вдвое. И за счет артиллерии «Осляби» мог противостоять крейсерам Камимуры.

И вот теперь он сам повторяет поход Вирениуса, только в гораздо усиленном варианте. Если не будет боя с броненосцами Того, а от них можно будет оторваться, то от пары броненосных крейсеров Камимуры будет легко отбиться, все же два новых броненосца представляли серьезную силу. К тому же не связанную транспортами – весь переход до Дальнего Востока должны были обеспечивать германские пароходы.

Как поговаривали, сам кайзер Вильгельм, ненавидящий «желтых азиатов» всей душой, клятвенно пообещал устроить своеобразную эстафету, и, следуя по ней, русские корабли будут получать все необходимое на переходах с немецких судов снабжения.

К тому же значительная часть пути шла мимо французских владений, союзной державы, и Фелькерзам полагал, что в Тунисе, Джибути или Камрани его отряд найдет пристанище, где экипажи кораблей смогут сойти на берег и хоть немного отдохнуть.

А вот на траверзе Шанхая его броненосцы встретит 1-я Тихоокеанская эскадра, которая выйдет в море навстречу. Десяти русским броненосным кораблям пройти в Порт-Артур обратной дорогой будет легко – японцы в генеральном сражении будут слабее. Ведь против восьми русских броненосцев они имеют вдвое меньше.

И это только начало! Следом за его кораблями должен был отправиться на Дальний Восток 3-й броненосный отряд контр-адмирала Небогатова, которого отозвали с Черноморского флота. В состав вошли броненосцы «Сисой Великий» с новой артиллерией и «Наварин», вооруженный старыми пушками. Вместе с ними следовали тихоходные и устаревшие броненосные крейсера «Адмирал Нахимов» и «Дмитрий Донской» – последний корабль перевооружили 152-мм и 120-мм орудиями Кане.

Кроме того, вместе с ними шла яхта самого генерал-адмирала «Светлана», которая все же была бронепалубным крейсером, вооруженным полудюжиной новых 152-мм пушек, а также 2-й отряд миноносцев из трех единиц и два огромных вспомогательных крейсера. Так что вполне серьезное подкрепление, пусть и корабли старые.

Фелькерзам хорошо знал Небогатова – Николай Иванович был опытным моряком, знающим и спокойным, в том, что он доведет свой отряд до места, сомнений не было. А там снова будет организована встреча, и перевес в силах над японским флотом станет более ощутимым. В полтора раза, если считать по броненосным кораблям.

Последним должен был отправиться на Дальний Восток 1-й броненосный отряд под командованием самого вице-адмирала Рожественского – самый сильный. В его составе будут четыре новейших броненосца, которые еще не вошли в строй. Выйдут они из Либавы в декабре, чтобы команды успели освоить корабли, причем к этому сроку должен был войти в строй пятый «бородинец» – «Слава», если это будет возможно. Вместе с ними должны отправиться в плавание четыре новых бронепалубных крейсера (два больших, в шесть тысяч тонн водоизмещением, – «Олег» и «Аврора», и пара малых, в три тысячи тонн водоизмещением, – «Изумруд» и «Жемчуг», последние являлись систершипами быстроходного порт-артурского «Новика», их на флоте называли «камушками»).

В отряд также входили два вспомогательных крейсера и три новых миноносца, недавно купленный в Германии быстроходный пароход «Русь», на котором разместили несколько аэростатов – эту новинку требовалось еще проверить.

С приходом отряда Рожественского противостояние на море должно было окончиться победой – у русского флота получался двойной перевес над японцами. И это было не все, что можно бросить в бой. На совещании обговаривался вопрос о подготовке к марту-апрелю 4-го броненосного отряда, куда должны были войти оба «императора» – эти старые броненосцы требовалось перевооружить на новую артиллерию.

Вместе с ними могли выйти в море и три устаревших крейсера – «Память Азова», «Владимир Мономах» и «Адмирал Корнилов». При необходимости в отряд можно было включить и трех «адмиралов» – броненосцы береговой обороны. Только на последних требовалось полностью заменить 254-мм орудия главного калибра – когда они находились в учебном отряде, их стволы были порядком расстреляны и для боя не годились.

И это все, гавани Балтики становились практически пустыми, если не считать совсем древние посудины типа «Петра Великого», дряхлого крейсера «Минин» или броненосной батареи «Не тронь меня». К последнему названию всегда шло добавление от ехидных моряков «а то развалюсь», что было весьма метким замечанием.

В качестве 5-го отряда можно было использовать и три новых черноморских броненосца – «Три святителя», «Ростислав» и еще не вошедший в строй «Князь Потемкин-Таврический». Вот только их проход через Босфор был весьма проблематичным занятием – турки могли закрыть пролив, имея на то полное право. Но, на взгляд самого Фелькерзама, и без того кораблей хватало с избытком, нужно было только довести отряды до Порт-Артура. А с их прибытием исход войны будет предрешен…

– Ваше превосходительство, побили мы их изрядно, а они все лезут и лезут беспрерывно, как завороженные!

– Сам вижу, – недовольно произнес Мищенко, оглядывая густые цепи японской пехоты, перешедшие в очередную, бог знает какую по счету атаку. Однако тут не было зарослей гаоляна, что могли скрыть с головой даже всадника – позиции стрелки выбрали хорошие, по гребню холмов, такая местность была привычной.

– Скачи к генералу Краско. Если японцы будут давить, то держаться казаки будут до вечера. Потом отойдут немного, там как раз позиции подготовят. Пусть генерал стрелков своих поторопит.

Павел Иванович повернулся к одному из адъютантов, молодой хорунжий тут же дал коню шенкеля и отправился вскачь. А генерал снова повернулся к полю боя, понимая, что наступают решающие события.

В эту минуту над японской пехотой вспухли белые облачка шрапнельных разрывов, спустя несколько секунд в наступающих цепях начались рваться гранаты, а наступавшие самураи словно споткнулись, продвижение вперед пошло намного медленнее и более осторожно, что ли, судя по неподвижным телам. Такие потери, да еще сопровождаемые надрывными стонами раненых, остудят пыл любого, даже фанатично настроенного противника, ибо страх смерти есть у любого человека, как бы он ни старался его преодолеть. А если солдат не видит врага, не может его убить, а рядом гибнут товарищи, то рано или поздно он морально сломается. Особенно когда его с неба постоянно осыпают железными шариками.

В казачьих батареях живо освоили стрельбу с закрытых позиций, никаких картинных выездов конных упряжек на открытые позиции не было и в помине, чем постоянно грешили армейцы, как и лихих конных атак, которые так любят изображать на рисунках в газетах. Казаки не стремились складывать свои головы так бестолково и воевали умело – сказывался вековой опыт схваток с порубежными врагами. И неважно, кто ими являлся – турки или татары, хивинцы с бухарцами либо китайские хунхузы с воинственными баргутами или чахарами. В такой жизни и оплаченный кровью опыт передается из поколения в поколение, поневоле научишься воевать как надо. И желательно без серьезных потерь, тем паче напрасных.

Мищенко давно осознал особенности казачьей жизни и службы, а потому к ним подстраивался, чем вызвал искреннее уважение у казаков. Генерал не вмешивался в ход боя, как обычно делают это ретивые начальники, наоборот, всячески поддерживал проявляемую станичниками инициативу. И вообще, к казакам старались не ставить командиров со стороны, даже с регулярной кавалерии, если они не были хорошо знакомы со своеобразным казачьим укладом.

В русской армии действовало весьма скверное правило, когда победа в бою оценивалась не только по нанесению противнику поражения, но и по тем потерям, что понесли собственные войска. И чем они были больше, тем доблесть и отвага становились значимей, по разумению начальства, ибо так и должны сражаться солдаты – по колено в чужой и собственной крови. И тем щедрее и весомей являлись награды. А если потерь нет или мало, то это являлось критерием «незаслуженной» победы, и, понятное дело, ордена выдавались скупо и крайне неохотно.

С казаками подобные номера не проходили: они, имея свой устав, действовали совсем иначе и в лобовые атаки не ходили. Обхват или обход, короткие наскоки, тревожащие неприятеля разъезды, действия малыми партиями – вот их привычные, веками проверенные приемы. И весьма действенные методы, если вспомнить печальную судьбу «великой армии» Наполеона и прочих иноземных завоевателей.

Напрасных потерь казаки не терпели, и казачьи офицеры это слишком хорошо понимали – с них за это взыскивали строго свои же станичники. А те, кто не понимал и жаждал отличиться за счет пролитой подчиненными крови, командовал казаками недолго – таковы были суровые реалии, которые все принимали, независимо от того, хотели они того или нет.

Вот и сейчас Мищенко наблюдал, как слаженно и привычно действовали казачьи сотни. Пеший батальон занимал гребни холмов, а конные полки, выдвинув вперед по две сотни, остальные держали за холмами, причем верхами, готовыми в любую минуту атаковать и преследовать расстроенного орудийным и пулеметным огнем врага, тем более если противник обратился в паническое бегство.

– А вот это желтым макакам сильно не понравится, разом заползали, как ошпаренные кипятком тараканы! – прижав к глазам бинокль, ухмыльнулся Мищенко, внимательно разглядывая, как дружно попадали на землю японцы и тут же стали расползаться в стороны.

Вражеское наступление сразу остановилось. Еще бы, попасть под фланговый огонь десятка пулеметов – малоприятное занятие, выжить под очередями стоящие на ногах солдаты не имеют ни малейшей возможности, потому под плотным огнем все действия совершаются ползком, с черепашьей скоростью, с которой в атаки не ходят, с ней только отползают на покинутые раньше исходные позиции.

Казаки по достоинству оценили убойное воздействие пулеметов – трофейные японские «гочкисы» считались самой драгоценной добычей, которую только можно захватить у неприятеля. Они шли нарасхват, их обменивали, а порой даже предлагали огромные деньги, только никто не хотел продавать столь ценное оружие.

Как-то сами по себе при каждом казачьем полку и пластунском батальоне формировались нештатные пулеметные команды, в которые направляли из сотен самых лучших казаков. Иметь хотя бы пару пулеметов хотели все полковые командиры, а под тачанки сразу приспосабливали более-менее подходящие повозки. За «гочкисы» держались мертвой хваткой, казачьи сотни вели за ними самую настоящую охоту, высылая конные разъезды как можно дальше в тыл противника. И небезуспешно, особенно когда преследовали отступающих японцев и перешли на южный берег реки Ялу.

В наступлении были захвачены огромные трофеи, куда уж без них, все согласно старинной поговорке: солдат дерется за славу, а казак – за добычу, каковой является все имущество и оружие убитого врага. Сам Мищенко прекрасно понимал эту психологию, тем более предстояло действовать в тылу врага и долгое время обходиться собственными силами. Потому генерал приказал выделить из каждого пехотного полка, приданного его конной группе, по одному батальону, куда собрали всех слабосильных солдат. Их распределили этапными ротами, взяв под охрану как тыловые коммуникации, так и трофеи, которые немедленно складировались, чтобы не обременять конные сотни. Потому казаки продолжали воевать налегке, не утяжеляя спины собственных коней…

– Руби их в песи, круши, хузары!

Старый гусарский крик, воспетый поэтом-партизаном, знаменитым ахтырским гусаром Денисом Давыдовым, вырвался непроизвольно, генерал от возбуждения даже стал притоптывать ногой. Момент для контратаки был выбран удачно – стоило японской пехоте на правом фланге заметаться под орудийным и пулеметным огнем, как 2-й Верхнеудинский казачий полк моментально нанес разящий удар накоротке.

Со свистом и криками, с какими ходили в атаку нукеры Чингисхана, казаки понеслись лавой; в закатном свете, что слепил японцев, зловеще засверкали шашки. Конница была встречена беспорядочными выстрелами, которые ее не смогли остановить. Лава нахлынула на бегущих от нее японцев, и началась безжалостная рубка…

– Ваши казаки сделали все, что могли, теперь можно и отходить. – Мищенко повернулся к двум командирам бригад, которые не скрывали удовлетворения закончившимся боем, в котором японцы потерпели поражение. И отошли, оставив казакам большие трофеи, в том числе исправные пушку и два пулемета, винтовки и столь нужные патроны.

Однако стоило генералам отойти от него, как Павел Иванович задумался, нахмурив брови. Замысел командующего 2-й Маньчжурской армии генерал-лейтенанта Фока воплотить в жизнь не удалось, окружение не состоялось. В самый решающий момент сражения, когда армии Куроки и Оку переправлялись в беспорядке на южный берег реки Ялу, к японцам подошли войска 3-й армии Ноги, что во встречном бою остановили 3-й Сибирский корпус генерала Кондратенко.

И в тот же момент обе конные группы были атакованы передовыми частями подходившей 4-й армии Нодзу. Завязались тяжелые бои, все же наличие в корпусах пехоты позволило остановить перешедших в наступление японцев. Но ненадолго – теперь нужно отступать, приказа держаться до последнего Фок не отдавал, наоборот, заранее предупредил, что если японцы выдвинут резервы, то следует отходить с арьергардными боями и постараться вывезти всю добычу. А вот с ней придется повозиться – оказалась неожиданно большой, потому казаки и отступали медленно, переходя в контратаки – отдавать обратно врагу добро, которое они уже считали своим, станичники категорически не желали…

– Опоздал адмирал Того, мы его базу того, разгромили. Вот такой получился каламбур!

Адмирал Алексеев был доволен: как он и предполагал, командующий японским флотом все же ошибся. И дело тут в ожесточенной войне, что шла на суше вполне успешно для России, в отличие от поведанной ему истории. Войска Линевича и Фока буквально выдавили японские дивизии за реку Ялу – неприятель отступил в чрезвычайной поспешности, побросав много вооружения и всяческого добра. Теперь 1-я и 2-я Маньчжурские армии не только подошли к корейским землям, но казаками вторглись в Страну утренней свежести, захватив там большие трофеи, о которых он тут же сообщил в столицу, – неплохой подарок, значимый последовал от него ко крещению цесаревича Алексея Николаевича.

Шла вторая половина августа, и вот уже месяц, как Порт-Артурская эскадра совершала дерзкие набеги на западное побережье Кореи, полностью сорвав там японцам переброски войск и заблокировав практически все гавани, включая главный порт Чемульпо. Причем практически полностью – везде, где наблюдалась высадка вражеских войск, демонстративно выставлялись минные заграждения, о которых немедленно предупреждались все иностранные представительства в Китае. Якорных мин хронически не хватало – везли их со складов Балтийского и Черноморского морей, а путь неблизкий, и все зависело от пропускной способности Транссиба.

Но и такие действия привели к тому, что сил ослабленного потерями японского флота хватало только на обеспечение коммуникаций в Цусимском проливе, и подкрепления с грузами теперь везли только в порты на южном побережье Кореи. Туда стягивались и дополнительные силы, откуда только возможно. Спешно перевели всю пятую эскадру вице-адмирала Катаоко – старый «Чин-Йен» и три бронепалубных «симы» – броненосец и крейсера на Эллиоты больше не возвращались. По крайней мере, с русских миноносцев, что постоянно проводили разведку этих островов, их там с конца июня не видели, о чем постоянно шли доклады.

Там же, в Корейском проливе, появился восстановленный 4-й отряд погибшего Уриу; по некоторым данным, его возглавил племянник самого Того. Небольшие крейсера в три тысячи тонн водоизмещением – один двухтрубный и два трехтрубных: «Сума», «Ниитака» и, по всей видимости, какой-то из новых, только введенный в строй. И конечно, присутствовала эскадра Камимуры, пусть и сократившаяся вдвое: флагманский «Идзумо», «Ивате» и французской постройки «Адзума».

А вот более быстроходные «Асама» и «Токива» неожиданно появились в 3-м отряде вице-адмирала Дева, в добавление к двум оставшимся «собачкам», которые в одиночку не могли противостоять большим русским бронепалубным крейсерам, с которыми постоянно действовал «Баян». И теперь Вирену с Эссеном приходилось быть более осторожными в своих действиях – исход боя при равной численности для них мог оказаться вполне вероятным поражением. Все же дюжина восьмидюймовых пушек против «баяновских» трех – веский аргумент, и это притом, что в 152-мм и 120-мм пушках наблюдалось примерное равенство – сорок восемь на русских и точно такое же число орудий на японских крейсерах…

– Все, Вильгельм Карлович, мы выдернули эту занозу. – Алексеев погладил бороду, с удовлетворением взирая, как сказали бы баталисты, на картину полного разорения.

Два ветхих японских корабля береговой обороны смогли лишь дать несколько выстрелов и были уничтожены огнем броненосцев. Бросившиеся в бегство миноноски и тихоходный «Цукуси», который даже авизо назвать язык не поворачивается (аналог того же «Джигита»), были перехвачены русскими крейсерами и большими миноносцами и истреблены без всякой жалости. Стоявшие на якорях транспорты потоплены, склады обращены в руины, где только можно на фарватерах выставлены мины – теперь этой базой воспользоваться невозможно, да и вряд ли японцы будут это делать после столь показательного урока. Смысла для адмирала Того держаться эту стоянку, с которой его миноносцы совершали набеги на Дальний и Порт-Артур, уже нет.

Русские быстроходные броненосцы постоянно норовят атаковать корейское побережье, а если дорвутся до пролива, то учинят там страшное бедствие, подобное тому, что совершил с «Россией» и «Громобоем» контр-адмирал Безобразов, перехвативший три транспорта с резервным гвардейским полком и хладнокровно отправивший две тысячи отборных самураев на морское дно на прокорм рыбам. А трем крейсерам Камимуры справиться с шестью броненосными кораблями невозможно – самих потопят. Броненосный крейсер, как бы он хорош ни был, противостоять броненосцу не сможет, тут только в немедленном бегстве надежда на спасение.

– А вот и сам адмирал Того пожаловал, ваше высокопревосходительство. – Вигефт показал на появившиеся дымы, и, судя по густой полосе, японцы изрядно торопились, но все равно успели к шапочному разбору.

Нет у японцев такого числа кораблей, чтобы быть везде одинаково сильными, так что опоздание было предопределено – такое рано или поздно должно было случиться. Погнавшись за Алексеевым, Того предоставил шанс Матусевичу: «Севастополь» и «Полтава» при поддержке «Аскольда» немедленно вышли к островам, куда позднее подошла и вся русская эскадра – наместник прекрасно понимал, что тихоходным броненосцам потребуется защита при отходе на Дальний. И успел, опередив японцев на пару часов.

– А теперь будет бой, который Того так стремился нам дать, Вильгельм Карлович, – хмыкнул Алексеев, поглядев на циферблат часов.

Сражаться с японцами он не видел смысла – это врагу нужно генеральное сражение, чтобы нанести русским чувствительные потери. И причины для этого имелись веские: все европейские газеты освещали отправку с Балтики русских кораблей, тем более что эскадра Небогатова миновала Датские проливы, а отряд Фелькерзама прошел Суэцкий канал и уже где-то в Красном море. А если они благополучно дойдут до Порт-Артура, то исход войны предопределен и в итоге ни у кого нет сомнений.

Будь сейчас в составе «Император Александр III» и «Ослябя», японцы не рискнули бы нарываться на бой. Но их нет, придется обходиться собственными силами, благо диспозиция была предварительно продумана и принята. Впереди «Севастополь» под флагом контр-адмирала Матусевича, самый тихоходный корабль с двумя 305-мм орудиями вместо четырех, отчего остряки уже назвали корабль полуброненосцем. За ним шла «Полтава». Алексеев сознательно подставлял старые броненосцы под удар, до Дальнего всего два часа хода на десяти узлах, как-нибудь перетерпят обстрел, примут на себя те снаряды, которые могли бы получить более новые броненосцы. Затем следовали «Цесаревич» с «Ретвизаном» – младший флагман князь Ухтомский остался на берегу, заболев лихорадкой, причем серьезно: врачи опасались за его жизнь. Во второй колонне шли «Пересвет», «Победа» и «Рюрик».

Противник тоже определился: старый знакомый «Касуга», за ним – «Ниссин», а замыкал строй «Токива». Три на три, и в успехе предстоящего боя Алексеев нисколько не сомневался, хотя японцы имели полуторный перевес в шестидюймовых пушках – 42 против 28. Зато в главном калибре преимущество было за русскими броненосцами и перевооруженным «Рюриком» – 14 стволов против 11. Причем восемь 254-мм пушек и всего лишь одно такое орудие на «Касуге», все остальные были восьмидюймовые. При таком раскладе можно сражаться, и успешно – комендоры опытные. Главное, не получить с броненосцев смертельно опасные 12-дюймовые «подарки».

«Баян» с тремя большими бронепалубными крейсерами готовился сам напасть на «Асаму» с «собачками» – исход схватки между ними был непредсказуемым, однако пушек на русских кораблях было больше.

– Что ж, Вильгельм Карлович, пора нам уходить в рубку, не следует искушать судьбу. Снаряд ведь может сдуру и попасть, и пойдут от нас клочки по закоулочкам. Так что пожалуйте за броню!

Алексеев повернулся к Витгефту – наместник был нарочито спокоен, хотя волнение присутствовало, чего скрывать, перед боем его будет испытывать любой человек, пусть даже повоевавший на своем веку.

С идущего головным «Севастополя» выстрелило башенное орудие, донесся грохот, выплеснулся из ствола длинный язык пламени. Началось сражение в Желтом море, как позднее назовут его историки…

– Ты на чин мой не смотри, Александр Викторович, ты его гораздо более меня заслужил. – Новоиспеченный генерал от инфантерии Николай Петрович Линевич пожал плечами, как бы показывая Фоку, что он тут не при делах. И заговорил дальше, понизив голос чуть ли не до шепота: – Ты сию победу заслужил целиком и полностью, но мыслю так: ненавистники у тебя в столице нынче обретаются, причем к государю императору они вхожи, оттого чином и орденом обнесли. Скажу как на духу: тебе дальше нужно командовать, и мы с тобою как-нибудь действия согласуем, пока наместник главнокомандующий. Обойдемся без надзирателя, и победы у нас будут, а японцев в конце концов побьем!

– Твои слова да богу в уши, только не думаю, что ситуация изменится. Так завсегда в России бывает, клеветникам доверие полное! Так что вряд ли на мою долю ордена с чинами выпадут! – ворчливо отозвался Фок, вместе с тем довольный прямотой Линевича, с которым они сошлись достаточно близко за эти два с половиной месяца после тяжелого ранения Куропаткина. Бывший военный министр не умер, наоборот, стал поправляться и, как докладывали Фоку, уже начал ходить, постоянно писал письма.

– Делать-то что мы с тобой будем дальше, Александр Викторович? К реке Ялу ведь наши войска вышли, а на той стороне японцев прорва, каждый день все прибывают и прибывают!

– А ничего делать не будем, выдохлись наши войска, Николай Петрович. До Ляояна больше двухсот верст пути, а дороги какие тут, ты сам знаешь. Нет их как таковых, дожди скоро пойдут, и встанем здесь намертво и мы, и японцы. Скажу больше, я и сам не ожидал, что до реки Ялу все же дойдем. Жаль, конечно, что японские армии отойти на южный берег успели, пусть и оставили нам значительную часть добра.

Фок вздохнул, да и печаль в голосе явственно прорезалась. Сейчас на дворе не середина века, а его начало, но Южная Маньчжурия и Северная Корея те еще операционные театры. Железных дорог к Ялу совершенно нет, дороги – обычные проселки с непроходимой грязью во время дождей, войска могут действовать лишь вдоль западного побережья на приморском направлении, идет узкая полоса максимальной шириной до ста верст, и это при условии, что все снабжение будет идти морем.

Вся восточная часть полуострова, а именно две трети площади, – это покрытые лесами горы, которые обрываются у Японского моря. Вести здесь какие-то операции невозможно по определению, там не то что дивизия, даже батальон не пройдет. Если только партизан или казаков заслать мелкими партиями в тыл японцам. Но вначале нужно как-то корейцев расшевелить на войну, а для местных жителей и японцы, и русские пока врагами считаются – оккупанты, как ни крути. Эта страна сотни лет под покровительством Китая находилась, хотя своего короля имеет, а японцы издревле пытались тут свои порядки устраивать, войны не раз шли.

– Пока из Эллиотов японский флот полностью изгнан не будет, любое наше наступление вглубь Кореи обернется поражением. Мы не только питать войска не сможем, у нас тылы и так уже подвисли, хорошо, что урожай собирают и дивизии могут на местных ресурсах прожить. Но это пока, а зимой каково нам придется? А ведь корейцы голодать начнут, если мы у них все продовольствие выгребем. Более того, нам в спину стрелять станут, с этого любое партизанское движение начинается.

– Так-то оно и выходит. – Линевич вздохнул. Старый генерал хорошо знал местные реалии, не один год в этих краях прослужил. – Тут издавна все на джонках перевозят, потому и дорог нет. Прав ты, наступать нельзя. И что тогда делать? Встаем в оборону до весны?

– Пока флот не станет проводить транспорты с необходимыми для войск грузами вдоль побережья, то несомненно. Продвижение в корейские земли погибельно, – жестко произнес Фок и с усмешкой добавил: – Если только не построим сюда железную дорогу от Ляояна. Но тут Витте нужен, он умеет деньги вкладывать!

Генералы невесело рассмеялись. Поминать всесильного председателя Совета министров не стоило, ибо благодаря его стараниям, как и деятельности иных персон, страна оказалась втянута в эту войну на краю света. Но они оба были люди военные, не привыкшие сетовать на судьбу и прекрасно понимающие, что армия для того и предназначена, чтобы ошибки политиков исправлять, что не могли без войны своих целей добиться. Тут все правильно, согласно одному абсолютно верному высказыванию, что война есть продолжение политики, но иными средствами.

Фок в который раз за прошедший месяц убедился, что Россия ухитрилась с треском проиграть войну, которую должна была выиграть. На дворе последняя декада августа стоит, а ведь в реальной истории сейчас должно было идти сражение под Ляояном. А там Куропаткин, имея под рукой уже больше батальонов, чем японцы, позволил неприятелю обхватить фланги русской группировки. Бывший военный министр решил, что, действуя в такой ситуации по внутренним коммуникациям, которые всегда будут короче, чем внешние, он сможет в любой момент сосредоточить против любой из японских армий превосходящие силы.

Вот только Алексей Николаевич не принял в расчет, что на дворе не начало XIX века, когда исход сражения можно было решить лихой штыковой атакой, что уже сто лет прошло. И современные армии слишком устойчивый организм, чтобы вывести его из строя за несколько дней боя. Да и средства поражения сейчас намного эффективнее тех, что были во времена наполеоновских войн. Потому оборонительные позиции с ходу не прорвешь, тем более что японские солдаты в землю закапывались, что кроты, а шрапнель и пулеметы могли остановить атаку пехоты на открытой местности быстро и с большими для нее потерями.

Маневренную войну японцы вели гораздо искуснее, чем русские генералы. Фланги постоянно охватывались японцами, что заставляло Куропаткина с завидным постоянством, от одного проигранного сражения к другому, столь же безуспешному, более трети собственных войск ставить в резерве и для защиты коммуникаций. И тем самым он предоставлял врагу возможность раз за разом побеждать по утвержденному им самим лекалу. Ибо как только фланги маньчжурских армий охватывались обходящими дивизиями и возникала угроза выхода японцев на железную дорогу в тылу, тут же следовал приказ на общее отступление. И что самое страшное, из поражений не делалось выводов, не извлекались уроки. Бывший начальник штаба знаменитого «белого генерала», прекрасный администратор, почему-то счел себя по таланту равным Скобелеву, каковым он никогда не был и не мог быть, так как не имел нужных качеств настоящего полководца.

Куропаткин совершенно забыл аксиому, что в осмыслении поражений лежит дорога к будущим победам. Хотя тут скорее подвело чувство презрения к «желтолицым макакам», у которых зазорно перенимать победный опыт. Так что единственная попытка перехватить инициативу привела не к обходу японских флангов, а к лобовому удару в центре, прямому и бесхитростному. И результат был соответствующим – занятие нескольких деревенек с грязными китайскими фанзами, пары сопок и огромные потери среди солдат. И что самое страшное, войска полностью потеряли веру в своего «гениального полководца».

Система прогнившей власти даже в такой критический момент не решилась на замену главнокомандующего, безосновательно надеясь, что вот-вот, стоит перебросить еще пару корпусов, как начнутся победы, в которых царя постоянно убеждал бывший военный министр, к которому самодержец, несмотря на поражения и падение Порт-Артура, сохранял полное доверие. А между тем в реальной истории адмирал Алексеев уже в августе сообразил, что к чему идет, и постарался быстро передать свои полномочия Куропаткину, чтобы не разделить вместе с ним позор поражений. Но это не спасло хитрого и беспринципного интригана в морском мундире – бесславную гибель 1-й Тихоокеанской эскадры ему не простили.

– Сейчас оперативная пауза, Николай Петрович. Японцы подтягивают Третью и Четвертую армии, мы отвели конницу на правый берег Ялу – сражение закончилось. Фронт стабилизировался и вытянут на полсотни верст. Но это пока – следует заранее подготовиться к тому, что вскоре он станет вдвое длиннее. У позиционной войны свои законы, пока неизвестные – их предстоит писать нам с тобою…

Фок остановился и закурил папиросу, поглядел на струящийся белый табачный дым. И после долгой паузы подытожил:

– Это война для России необычная, тут ее исход зависит напрямую не от самих войск, а от их бесперебойного снабжения и пополнения, а с января, как встанет Байкал, у нас возникнут серьезные затруднения. Нужно учитывать, что воюют армии, общая численность которых дойдет до миллиона. И есть еще один фактор, главный и решающий, – победит в этой войне тот, кто будет господствовать на море!

Фок остановился, посмотрел на задумчивого Линевича – «папаша» прекрасно осознавал, какие по численности армии сошлись на поле боя. Пожалуй, только в войне 1812 года были задействованы такие массы людей, в Крымскую и то на поле боя не встречались столь многочисленные противники. Так или иначе, но в сражении на реке Ялу участвовали двухсоттысячные массы войск от каждой противоборствующей стороны, через месяц у японцев будет в два раза больше. А еще около семисот тысяч народа в резерве – качеством похуже, чем кадровые дивизии, но все равно противник серьезный. Один только вопрос: возможна ли быстрая победа над массовой армией, к тому же обученной и неплохо вооруженной?

Россия задействует в течение года свыше миллиона человек, больше половины из которых будут на фронте сидеть в окопах в составе трех Маньчжурских армий в самом конце. Вот только численность уже не сыграет своей роли – войска потеряют желание драться, а в стране в тот момент начнет разгораться пламя революции, той самой, для предотвращения которой потребовалась эта «маленькая победоносная война»!

– Сейчас главную роль играет производство, у нас больше пушек, но к ним нужно иметь в достатке боеприпасы. Нужны пулеметы и патроны, причем в гораздо большем количестве, чем мы имеем. Да то же обмундирование – белые гимнастерки совсем не то, что нужно. И сапоги, потому что обувь быстро изнашивается. Все это должно быть у нас и отсутствовать у противника. Вот тогда мы точно победим!

Каждое попадание в «Пересвет» отзывалось по всему кораблю мелкой дрожью, будто тот, как живое существо, вздрагивал от боли. Алексеев в таких случаях только морщился, понимая, что сражение пошло не совсем так, как он предполагал в самом начале. Пожары – вот чего не ожидал старый адмирал, хотя Фок говорил ему, что погубило новейшие броненосцы Рожественского в несчастном для русского флота Цусимском сражении!

Видимо, японцы полностью перешли на шимозу своим средним калибром, в нем японцы имели заметное преимущество у броненосцев в первой группе, а во второй так вообще полуторный перевес в бортовом залпе. Таких пожаров на флагмане не было даже в майском бою, где «Пересвету» серьезно досталось.

Вспыхивали пожары и на «Победе», а вот концевому «Рюрику» досталось от «Токивы» весьма крепко, там просто уже не успевали тушить разгоравшийся то в одном, то в другом месте огонь. Страшно было представить, что было бы, если бы он еще в мае не приказал ободрать с кораблей все дерево, снять все шлюпки с катерами, – сейчас на каждом из них полыхал бы один сплошной костер.

Флагманскому броненосцу контр-адмирала Матусевича серьезно досталось – «полуброненосец» горел во многих местах и, что самое скверное, лишился трубы, а их и так всего две. Теперь он едва шел на девяти узлах, оставалось надеяться, что «Севастополь» сохранит такой ход до Дальнего – требовалось продержаться меньше часа.

Идущей второй «Полтаве» крепко досталось – «Асахи» оказался серьезным противником для русского броненосца. Так что на ремонт она встанет надолго, но то во благо – корабль принял на себя все те снаряды, которые могли достаться «Победе», следуй они в привычном порядке. А что бы сейчас было с «Пересветом», сразись он один на один с флагманским «Микасой», Алексеев боялся и помыслить. Да ничего хорошего, было бы безжалостное избиение. Все же русские «облегченные броненосцы» совсем не подходили для эскадренного боя, и им лучше было бы находиться вместе с «Рюриком» во Владивостоке, тогда можно было бы не опасаться встречи с крейсерами Камимуры и резвиться в Корейском проливе от души. Однако пока не подойдут новейшие броненосцы Рожественского, о переводе «пересветов» в залив Петра Великого не может быть и речи – они нужны именно здесь, ибо равновесие в силах шаткое, и любая потеря может качнуть чашу весов в другую сторону.

«Цесаревичу» и «Ретвизану» досталось гораздо меньше, все же корабли новой зарубежной постройки с развитой системой защиты. Первый броненосец вообще имеет два протяженных броневых пояса по всей длине и стойко держит попадания, хотя надстройки имеют серьезные разрушения. Но в том, что они выстоят, сомнений у адмирала не было – наоборот, идущий концевым у японцев «Фудзи», имеющий гораздо меньшую скорострельность башенных 305-мм орудий, чем его противник, выглядел неважно, на нем единственном были видны два очага пожара.

В стороне шло ожесточенное сражение между крейсерами. «Баян», «Богатырь» и «Аскольд» насмерть сцепились с «Асамой» и двумя «собачками». Противники живенько обменивались между собой залпами, никто не хотел покидать поля боя.

А вот «Палладе» уже досталось – крейсер вывалился из строя, ход упал – по всей видимости, команда пыталась исправить повреждения. Все же «богини», при равном водоизмещении, не так хорошо приспособлены для боя, как тот же «Богатырь». Ситуация в точности напоминает историю с его «Пересветом», тот также по боевым показателям полностью уступает тому же «Ретвизану». А за просчеты кораблестроителей теперь расплачиваются кровью моряки.

– Ваше высокопревосходительство, смотрите, «Рюрик»!

Алексеев тут же обернулся на голос Витгефта – броненосный крейсер вывалился из строя, на юте полыхал пожар. Что ж, все правильно, он специально отмечал в диспозиции, что в случае серьезных повреждений и пожаров следует выходить из боевой линии и стараться исправить повреждения. А в случае невозможности следовать в Дальний своим курсом, держась в стороне от обстрела. Терять корабли не хотелось, если только обмен будет равнозначный, не иначе. Ему сейчас не потопить вражеские корабли требуется, а окончательно отогнать их от берегов Квантуна, благо Эллиоты как временная база, которые японцы именовали «известным местом», для противника окончательно потеряны.

Неожиданно в голову адмирала совсем некстати пришла мысль, что он поведает репортерам, а те напишут в газетах: «Алексеев ухватил Того за „известное место“, которое японский адмирал потерял». Несмотря на неподходящую ситуацию Евгений Иванович фыркнул, не сдержав смеха. Нервы, что тут поделаешь, они не стальные канаты, когда вокруг идет бой, а вражеский снаряд может пробить стальную броню рубки в любой момент, который для него станет последним.

Не сказать, чтобы он сильно боялся смерти, просто, как любой военный, принимал ее как неизбежность, которую нужно отстрочить. Но вот погибать сейчас был категорически не намерен – нужно было сделать все возможное и даже невозможное, чтобы изменить участь, уготованную Российской империи ее мнимыми друзьями и союзниками.

– «Севастополь», ваше высокопревосходительство!

– Вижу, – только и буркнул в ответ Алексеев, видя, как флагманский броненосец контр-адмирала Матусевича вываливается вправо, поближе к берегу, подальше от японских кораблей.

Сигнал о передаче командования не был поднят, хоть одна радость, что Николай Александрович жив. И то удивительно, что самый слабый из русских броненосцев продержался так долго в бою против самого мощного японского корабля.

– Есть попадание! «Касуга»!

А вот теперь настала очередь японских кораблей, и первым вывалился из строя заметно осевший на нос «гарибальдиец», шестидюймовая броня которого годилась для отражения снарядов 152-мм пушек Кане, но никак не для противостояния 254-мм орудий главного калибра. «Итальянцу» попало в многострадальный нос, с подводной пробоиной не о борьбе нужно думать, а о том, как выжить.

– Два румба влево, ход пятнадцать узлов, нужно добить подранка!

Отдав команду Бойсману, Алексеев впился взглядом в броненосный крейсер – тот явственно показывал намерение покинуть схватку. Все правильно, потеря хотя бы одного корабля линии для Того недопустима, так как с приходом подкреплений русский флот, а первым будет отряд Фелькерзама, получит серьезное преимущество.

Вот только добить подранка не удалось – японский адмирал прекрасно видел, что произошло, осуществив поворот «все вдруг», причем головным стал «Фудзи», а концевым – «Микаса». Связываться с вражескими броненосцами не было ни малейшего желания, и Алексеев приказал отворачивать с курса. Используя более высокую скорость, он быстро догнал колонну из трех русских броненосцев.

– О нет, свои корабли я вам добить не дам! Поднять сигнал «поворот последовательно» по отрядам!

«Пересвет» лег на циркуляцию, за ним последовала «Победа», за которой через какое-то время пристроилась поднявшая скорость «Полтава», а там и «Цесаревич» с «Ретвизаном». Пять русских броненосцев образовали линию, прикрывая поврежденные корабли. Японцы имели столько же вымпелов – за «Фудзи» пристроился «Ниссин». А вот «Токивы», что вышиб в начале боя старый «Рюрик», наиболее скверно бронированный, во вражеской колонне уже не было – крейсер на всех парах поспешил на помощь «Асаме».

Вице-адмирал Дева покидал поле боя – его флагману и обеим «собачкам» крепко досталось от русских крейсеров, к которым снова присоединилась «богиня». «Читозе» горел, «Касаги» потерял трубу – «бегун» из него стал никакой, но узлов 12 крейсер все же набрал. Вот только добить вражеский корабль не удалось – вовремя подоспел «Токива», прикрыв обе «собачки» от «Богатыря» и «Аскольда», – Эссен действовал напористо и небезуспешно.

Однако новой битвы не произошло – японские крейсера торопливо вышли из боя, не желая драться. И на то была причина, даже две – Бахметьев на «Севастополе» и Трусов на «Рюрике» решили вернуться в сражение, выбрав уже противника послабее. Но если крейсер шел относительно ходко, то «калека», никогда не отличавшийся скоростью, едва плелся, заметно отставая. Но, видимо, эта отчаянная решимость продолжить схватку несмотря ни на что и стала тем последним доводом, который заставил японского адмирала признать неутешительный для него итог сражения.

– Того выходит из сражения, ваше высокопревосходительство! Уходит на юг всей эскадрой!

– А что ему остается делать, Вильгельм Карлович? Мы можем драться, убыли в кораблях у нас нет, а для него любая потеря недопустима. «Касуга» и обе «собачки» уже не бойцы, да и «Асама» с «Фудзи» выглядят скверно. Если они получат еще снарядов, то до Сасебо уже не доберутся. Вот Того и отходит в море, возвращаться на Эллиоты он не будет, это очевидно! Понимает, что там велик риск наскочить на наши мины!

Алексеев вздохнул с несказанным облегчением – подспудно он и сам не хотел продолжать сражение. И так все ясно: теперь в Корейском заливе будет господствовать русский флот, и острова перестанут служить базой для японцев, а вот для русских крейсеров, канонерок и миноносцев – вполне возможно.

Раз цель достигнута, то теперь можно идти в Дальний и Порт-Артур – всем кораблям ремонт потребуется…

– Велика фамилия Романовых, что тут сказать! Но среди них нет пригодных к правлению, просто сидеть на троне могут все, но если разобраться по совести, то по-настоящему царствовать… – Алексеев осекся, машинально пробормотав то, что могли ему вменить как государственную измену. Но после памятного разговора с Фоком мысли постоянно возвращались к этому вопросу: спасти империю от возможной гибели мог только крепкий духом монарх, достаточно умный, чтобы прислушаться к его советам, и способный осуществить реформы.

Император Николай I Павлович был многодетным отцом, и сейчас правили Александровичи, внук и правнук, – закрепившаяся на троне линия его старшего сына, ставшего императором Александром II. Реальных кандидатов было только два. Дядя нынешнего императора великий князь Владимир Александрович, властный и строгий, но Алексеева он абсолютно не устраивал ни при каких расчетах, как и его сыновья Кирилл и Борис. Генерал-адмирала и московского генерал-губернатора можно было сбрасывать со счетов – оба были бездетны, великий князь Павел после скандального брака жил в Париже, а его несовершеннолетний сын Дмитрий сторонников, понятное дело, не имел вовсе.

Оставался только Мишкин – так по-домашнему звали великого князя Михаила Александровича. Всего 26 лет от роду, младший брат правящего монарха не имел нужных качеств правителя, с чем в фамилии были согласны все. Хотя именно ему император Александр III собирался передать престол в обход старшего сына, которого считал совсем никчемным монархом, на смертном одре требуя, чтобы тот это сделал. Ники согласился, но, взойдя на трон, забыл про данное отцу обещание и правит до сих пор. А к чему может привести его царствование, если оно будет продолжаться, Алексеев хорошо знал, потому и сидел мрачный.

– Дурное потомство у Константиновской ветви, не ему править… – Алексеев придвинул к себе карточки с нарисованными вензелями – потомство Константина Николаевича, второго сына императора Николая Павловича, в 28 лет ставшего адмиралом и управляющим Морским ведомством, воспитанника адмирала Федора Петровича Литке. Алексеев его хорошо знал – умер всего двенадцать лет тому назад и при дворе заслуженно имел репутацию либерального реформатора.

Старшего первенца, великого князя Николая Константиновича, в расчет можно было не принимать – подавал надежды, первым из Романовых окончил Академию Генерального штаба с серебряной медалью, героически дрался в Хивинском походе, получив Владимира 3-й степени с мечами. И скатился вниз: вначале у него была любовницей американская танцовщица Фанни Лир, а затем адъютантом стал корнет Савин, поставлявший проституток. И закономерный итог: Искандер – так его звали домашние – вульгарно спер у матушки бриллианты. Сор из избы выносить не стали – то еще позорище. Просто сослали бывшего великого князя, лишив его титула, чина, орденов и имущества, в жаркий Туркестан, где он вроде как остепенился и увлекся научными изысканиями и реформаторством.

Второй сын, великий князь Константин Константинович, управлял военно-учебными заведениями, занимался наукой и всякими общественными учреждениями вроде христиан-трезвенников, писал стихи под псевдонимом К. Р. В общем, на взгляд Алексеева, совсем не подходящая на роль монарха фигура. Так что его шестерых сыновей можно было и не рассматривать в качестве возможных претендентов на трон – даже старшему двадцати не исполнилось, а младший еще младенец.

Третий сын, Дмитрий Константинович, сейчас командовал 1-й бригадой 2-й кавалерийской дивизии, и единственным его увлечением были лошади – конные заводы создавал да ярмарки устраивал. Еще хуже, чем брат, подходил для престола, тем более детей не имел и слыл ярым женоненавистником, что не добавляло ему популярности.

Великого князя Николая Николаевича, которого именовали Старшим, в отличие от сына, полного тезки, Алексеев тоже хорошо знал – еще бы, последний кавалер ордена Святого Георгия 1-й степени, полученного за войну с турками, которого отец нынешнего самодержца именовал не иначе как дядя Низи. У него было два сына, и первенец Николай Николаевич Младший, 48 лет, являлся генерал-инспектором кавалерии – очень значимая должность. Порывистый и горячий, нетерпеливый, тоже закончил Академию Генерального штаба. Великий князь был популярен в армии, а потому доверием самодержца не пользовался – Александровичи его тихо ненавидели, видя в нем конкурента. Женат не был и детей не имел, это резко снижало его шансы на занятие престола.

А вот его младший брат Петр Николаевич был личностью миролюбивой, со спокойным характером, тихий – словом, совсем неподходящий для престола. Да и военная стезя, как у всех Романовых, проходила иначе – в инженерных частях. Потому любил архитектуру и увлекался живописью. Единственный сын Роман малолетний, но это роли не играет – сам великий князь как кандидат на престол совершенно не подходит.

– Константиновичи и Николаевичи не подходят, – пробурчал Алексеев, складывая карточки, словно пасьянс. – Остались Михайловичи вместе со своим прародителем – старик на диво крепок, и ума фельдмаршал не потерял, он еще председатель Государственного совета. Да, тут есть определенные шансы.

Наместник взял последнюю стопочку. В ней оказались всего четыре прямоугольные картонки с вензелями. Верхнюю карту адмирал сразу отложил в сторону. Здравствующий младший брат императора Александра II Николаевича, генерал-фельдцейхмейстер, мог стать для своих сыновей хорошим таким прикрытием. Единственный из живущих кавалеров ордена Святого Георгия высшей степени и фельдмаршал, такой же чин сейчас носит и бывший военный министр граф Милютин – два осколка прошлых времен, дотянувших до нового века.

Старший сын Николай Михайлович до недавнего времени командовал Кавказской гренадерской дивизией. А то, что его отрешили от должности в декабре, оно и понятно – его отец и он сам были популярны в Кавказской армии, а все хорошо помнили, каких страхов натерпелся в декабре 1825 года только взошедший на престол император Николай Павлович, опасаясь, что проконсул Кавказа генерал Ермолов поддержит мятежников. Так что Александровичи постарались задвинуть опасного кандидата куда подальше, пусть лучше науками увлекается.

А вот на его брата Александра еще не обратили пристального внимания, и зря. Он единственный из всей фамилии был чрезвычайно деятелен, благо еще сорока лет не достиг, и входил даже в Кабинет министров. А вот оттуда великого князя путем хитрых интриг сплавили. Иметь близко у рычагов государственного управления чрезвычайно похожего на него дядю Сандро, старше только на два года, император Николай Александрович опасался – мало ли что. А контр-адмирал, младший флагман Черноморского флота, не та фигура при любых раскладах: армия и особенно гвардия в империи более важный вес имеют, чем Морское ведомство.

– Пожалуй, тебя можно и поставить при Мишкине, выйдет толк…

Алексеев задумался, мысленно прикидывая варианты. Сандро подходил как нельзя лучше. Еще бы, молодой, честолюбивый и умный, при троне будет прекрасным теневым регентом, так сказать. И прекрасный семьянин – пять сыновей, а это многое значило. Женой является великая княгиня Ксения Александровна, двоюродная племянница и родная сестра правящего императора Николая II, так что при Мишкине он окажется еще по-родственному – и как дядя, и как зять.

Однако нужно выдернуть его в Порт-Артур, нужны победы над врагом – это самое лучшее основание под репутацию. Жаль, что моряк, не армейский, но тут свою роль его младший брат великий князь Сергей Михайлович должен сыграть, в прошлом году произведенный в возрасте всего 34 лет в генерал-майоры, назначенный командовать гвардейской конно-артиллерийской бригадой. По слухам, он должен был сменить своего отца на должности генерал-фельдцейхмейстера, командующего всей артиллерией русской армии. А это более чем весомо, очень значимый пост.

Да и два других брата могли быть в помощь. Миш-Миша пока можно не учитывать – за морганатический брак выслан из России, но обиду ведь все Михайловичи затаили. А Георгий Михайлович популярен в обществе как управляющий Русским музеем и как почетный член столичной Академии наук. И женат он на дочери своей двоюродной сестры Ольги Константиновны, что замужем за греческим королем Георгом. Как ни крути, но этот брак – мостик к Константиновичам, и если в комплот войдут и Николаевичи, то шансы значительно повысятся.

– Надо думать, и крепко. – Алексеев отпил чая, поморщился, налил коньяка – мартель был для него более подходящим средством для размышлений, причем оптимистических.

Японцы покинули Эллиоты, и теперь у них нет базы в непосредственной близости к Порт-Артуру и Дальнему. Теперь можно снабжать армию, благо флот будет доминировать в северной части Желтого моря, именуемой Корейским заливом…

– Ваше высокопревосходительство! Секретная телеграмма от государя императора! Только что поступила!

Алексеев взял листок бумаги, развернул – и не поверил собственным глазам. Перечел внимательно, выделяя не то что слова – каждую букву. И если бы не принятый бокал коньяка, то получил бы от чтения апоплексический удар. Почувствовав, что задыхается, адмирал отхлебнул мартеля прямо из горлышка бутылки – перехватило дыхание, но стало легче.

Отшвырнув листок, Евгений Иванович с нескрываемой злобой прошептал, благо дверь уже закрылась и он остался в кабинете один:

– Что ж, Ники, такой обиды я тебе никогда не прощу!

– Такого нашествия великих князей и под Плевной не было! Все стремятся урвать куски от чужой славы. – Голос адмирала звучал глухо, с какой-то звериной тоской.

Фок не узнавал Алексеева – тот за эти несколько дней осунулся, глаза лихорадочно блестели. Еще бы, с поста наместника ЕИВ и главнокомандующего сухопутными и морскими силами на Дальнем Востоке его убрали, освободив тепленькое местечко для великого князя Владимира Александровича, командующего гвардией и столичным военным округом. И обставил царь-батюшка все это красиво – дескать, трудно адмиралу управляться одновременно с делами гражданскими и армейскими, пусть лучше эскадрами командует и на делах морских полностью внимание свое сосредоточит для продолжения победоносной войны, так сказать. Оно и понятно: если война завершится победой, а к этому все идет, то лавры достанутся великому князю, ведь он добьется успеха и подпишет мир. А бастард здесь не нужен, лишний он, все согласно традиции: «Мавр сделал свое дело, мавр может уйти».

Правда, и «сладких плюшек» выдали много, чтобы дурное послевкусие убрать: орден Святого Владимира 1-й степени с мечами и с бриллиантовыми знаками к кресту и звезде ордена Святого Александра Невского. И флот оставили в полной его власти, ведь побеждать японцев на море все равно нужно, незаменим сейчас Евгений Иванович. А там лишь три награды осталось для награждения – орден Святого Андрея Первозванного и бриллиантовые знаки к нему да большой Георгиевский крест со звездой в 32 луча. Но это вряд ли, 1-ю степень выдали моряку только один раз – адмиралу Чичагову от императрицы Екатерины. Впрочем, за Чесму ее получил Алехан Орлов, но тот вроде генерал-аншефом тогда значился. Хотя могут и дать эту редкостную награду – таскать каштаны из огня кто-то должен. Все же Алексеев – бастард, побед немало уже одержал на море, всяко белый крест заслужил, в отличие от великих князей, которым его по блату выдали на войне с турками. Так что при славе будет, свою долю получит, в отличие от него: убрали в сторону, как собачонку, на цепь у конуры посадили да кусок мяса бросили – радуйся, генерал, жизни.

Фок тяжело вздохнул. Двое суток тому назад получил приказ от адмирала передать командование генералу Бильдерлингу, что и сделал недоумевая. И бросился в дорогу, стремясь получить разъяснение. Проскакал верхом до Ляояна за пятнадцать часов двести верст. А там его, смертельно уставшего, поджидал поезд, на котором он и приехал в Дальний. Вот тут и получил разъяснения, будто дубиной по лбу пришибли.

– Тебя ведь убрали, Александр Викторович. Решили, что война сделана, и отодвинули в пользу великого князя Николая Николаевича. И красиво провернули интригу – по мне ударили, зная, что я тебя в командующие армией продвинул. И ведь не подкопаешься, наградами осыпали…

– Что есть, то есть, – пробормотал Фок.

Действительно, не успели погоны генерал-лейтенанта поизноситься, так сейчас их на пустые, без звездочек, менять надобно – генералом от инфантерии стал. И орден Белого орла с мечами, и золотое оружие с бриллиантами и надписью «Ляохе, Дагушань, Ялу». Так что награды более чем достойные, о таких в апреле он даже не помышлял, оказавшись в тушке настоящего Фока.

– Только издевательство форменное учинили над тобою, – неожиданно произнес Алексеев и отпил изрядный глоток мартеля.

Успокоился Евгений Иванович и уже заговорил негромко, загибая пальцы. А картина стала принимать совсем иные цвета, отнюдь не радужные.

– Линевичу и Стесселю дали чины раньше тебя, хотя я их лишь недавно представил. Почему? Да чтобы они перед тобою старшинство имели. Первого командовать армией оставили только потому, что «папаша» великому князю охотно подчинится и с моей стороны на другую легко перейдет. То же самое и со Стесселем произойдет – его назначили командующим войсками Приамурского военного округа на смену Линевичу. Знают, что из него полководец никудышный, вот и задвинули. А тебя на его место! Понимаешь, что это такое для тебя означает?

– Что я буду по своему положению всегда ниже Стесселя и Линевича? Иного объяснения у меня нет, – пожал плечами Фок, сказав первое, что ему пришло в голову.

– Сообразил, – фыркнул Алексеев. – Обстряпали красиво, ты ведь теперь не только начальник Квантунской области, бери шире – отвечаешь за оборону всего Ляодуна, от Инкоу до Дагушаня. Должность почти равнозначная командующему армией или округом, вот только тебя в медвежий угол засунули, где сражений не будет. Просто потому, что японцы высаживаться более не станут и возможность отличиться отсутствует. И заметь, тебя не прямо подчинили главнокомандующему, а опосредованно, через меня, тем понизив в положении.

Алексеев отхлебнул мартеля, закурил папиросу, то же сделал и Фок – табачный дым стал подниматься клубами к потолку. Возникла протяженная пауза, которую нарушил бывший наместник.

– И войска тебе дали под командование негодные – две резервные дивизии, причем вторая только прибывает. Охранять местность и ЮМЖД они могут, а вот воевать – сомневаюсь. Стессель тоже две такие же дивизии для гарнизона Владивостока получит, но еще стрелковую бригаду для Сахалина. И полк для Камчатки. И это не считая местных войск.

– Справлюсь и с этими дивизиями, – отозвался Фок, испытывая горечь. Дали негодных к полевой службе солдат, в первом же бою эти дивизии в смятение придут. Но делать нечего, и сетовать на судьбу нельзя.

Алексеев же продолжил говорить, и слова его сыпались, подобно соли на окровавленную рану. Тошно стало на душе.

– Раз после побед тебе аксельбанты генерал-адъютанта не выдали и даже в свиту не зачислили, то намек понятный: после войны уберут в отставку за ненадобностью. На супругу твою в столице станут смотреть как на экзотическую птичку, диковину редкостную…

– Сам понимаю, Евгений Иванович, но то мой выбор!

Фок чуть не вскипел, но сдержался, понимая, что адмирал не желает ему зла. Наоборот, за все эти месяцы видел от Алексеева самое искреннее отношение и помощь. Да и к китаянке прикипел за эти четыре с лишним месяца знакомства, причем вот уже больше двух месяцев она ему жена. Но до сих пор «мой господин» называет, лишь ночью, в постели, с трудом его имя произносит, и то лишь потому, что он сам настоял, причем решительно. Смирилась, но при свете дня – сплошное почтение. А ведь девочка умная, языки знает не только восточные, но и на русском немного говорит, и чуть понимает английский и немецкий – образование хорошее получила, не женское даже, а серьезное, при императрице Цыси во дворце.

– Твой, конечно, и я его целиком одобряю! Елена Борисовна своего рода мостик во дворец богдыханов, которым необходимо воспользоваться. Причем в наших интересах в первую очередь!

– Так где же наши с тобой интересы найти?

– Есть у меня задумки, но о том позже с тобой поговорим. Ведь рано или поздно, но скорее первое, на тебя сановники этой старой твари выйдут, иначе не обхаживали бы.

– С чего ты это взял, Евгений Иванович?

Фок искренне удивился, не понимая, куда клонит бывший наместник. А тот понизил голос до шепота:

– Те восемь батальонов, которых солдатами набивают, не совсем китайские войска. Вернее, совсем не китайские, а цинские, там одни маньчжуры, других племен людишек совсем нет. И знати многовато, не дворцовой, отнюдь. Лучших из лучших воинов собрали, я им советников сам подобрал, оружие для них закупают в европейских странах самое новое, и отнюдь не на батальоны – речь уже идет о трех-четырех полнокровных бригадах. Так что есть у нас с тобой такой козырь, о котором его императорское высочество Владимир Александрович и мечтать не может… – Алексеев осекся, потер руки… Повеселел адмирал, что и говорить, воспрянул духом.

Фок задумался. В интригах он был не силен: что было приказано, то и делал, под постоянным контролем держал. Два батальона практически готовы были, на базе уже сколоченных подразделений обучались, как и другие шесть. И дело в том, что оба импаня вроде как под властью супруги находились, командиры перед ней заискивали. Что мутили циньцы, он пока не понимал, не разобрался толком, не до того было. Но планы у них имелись, обхаживали его со всей учтивостью и поклонами. И к чему-то серьезно готовились, даже офицерскую школу открыли и учебные роты для подготовки кадров сформировали.

Оружие закупали новое, причем в больших количествах, включая боеприпасы – винтовки и пистолеты, Маузер, те же пулеметы Мадсена и Максима, скорострельные пушки. Шили обмундирование и обувь, денег не жалели, полновесными лянами платили. И Фок сделал в памяти зарубку: в самое ближайшее время разобраться со всеми непонятками.

– Я тебе так скажу, Александр Викторович: зря они победу рано почувствовали, делят шкуру еще не убитого медведя. С таким начальником штаба, как Куропаткин, его высочество немного навоюет, и то неудачно. А есть и другие великие князья, что сюда одним литерным поездом через две недели прибудут. Кто-то – за славой, а кто и с расчетом…

Алексеев остановился, и его глаза недобро сверкнули. И Фок тут же напрягся, понимая, что речь пойдет о крайне серьезных вещах, ведь здесь, как у медали, две стороны…

Продолжение следует

Олха

2021–2022 гг.