– Знаете ли вы, что такое сад? Я имею в виду, знаете ли по-настоящему, как знают истинные садоводы? Чувствуете ли вы его настроение – тонкой печали после дождя и азарта первого урожая? Слышите ли его голоса – сопрано сочной груши и бас мясистого крыжовника? Прислушайтесь – они говорят с вами. О чём? О своих мечтах, тревогах и о планах на это лето. В саду кипит жизнь. Вы её видите? – на лекции профессора Урожайского было не протолкнуться. Начинающие садоводы, будущие агрономы и просто любители дачных экспериментов внимали ему, забывая дышать. Они старались уловить в его словах хотя бы прозрачную подсказку к разгадке той тайны, что будоражила их умы не первый год. Как? Как этому обычному с виду человеку удалось развернуть на восьми сотках оазис, где всё пышно росло, дружно зрело, оборачивалось рекордным урожаем и… вызывало зависть.

Надо сказать, что сад профессора собрал все крупные и не очень награды, каждый год побеждал в конкурсе «примерных и образцовых дачных участков», а уж о коллекции призов отдельных его обитателей и говорить не стоит. Как ни старались соседи взять с него пример и воплотить советы Урожайского на своих земельных наделах, а не выходило: и тюльпаны урождались мелковаты, и груши не дозревали, вязали рот, и клубника погибала в неравном бою со слизнями.

В некоторых плодах есть особое вещество под названием танин. Он и производит вяжущий эффект. Когда груша незрелая, танина в ней много. А когда дозревшая – мало.

Корреспонденты газет осаждали профессора, фермеры обещали золотые горы – лишь бы выдал секрет.

– Я отношусь к саду с душой, вот и всё. Люблю его обитателей, люблю эту землю, радуюсь каждой новый почке, каждому бутону. И сад это чувствует. Конечно, надо знать, по каким законам природы он живёт, это само собой. Но без любви и заботы ничего путного не получится. Хотите – верьте, хотите – нет.

– Но позвольте, профессор, – не верили ни те, ни другие. – Это несерьёзно. Сад – он и есть сад. Сажаем семечку – получаем дерево, сажаем луковицу – ожидаем тюльпан. Раскройте же нам секрет вашего дивного сада. Умоляем!

Профессор вздыхал. Другого секрета у него не было.

Но искатели тайны не унимались. Кто-то пустил по городу слух, что всё дело – в особых удобрениях, которые разработал Урожайский. Ближайший сосед профессора по фамилии Сорняков вызвался круглосуточно наблюдать за волшебным садом, для чего его жене пришлось взять на работе отпуск, а детям – больничные для школы.

Сосед подошёл к делу серьёзно: оборудовал наблюдательный пункт – установил на плоской крыше своего дома пластиковый лежак – и завёл дневник, куда прилежно записывал, когда, чем и в каком количестве профессор удобрял землю. Тот, в свою очередь, тоже с изумлением наблюдал – за необычным поведением знакомца и его семьи: и утром, и в полдень, и вечером на лежаке сменяли друг друга люди. Шезлонг не пустовал даже в дождь. Тогда над ним вырастал парусиновый зонт, а под ним – продолжал как бы наслаждаться свежим воздухом дозорный. Только ночью никто не нёс службу.

Наблюдения показали, что профессор использует разные удобрения. Для цветов – одни, для плодовых деревьев – другие, для газона – третьи. Но, к разочарованию Сорнякова, все эти подкормки были вполне обычные, дачникам хорошо известные.

Профессор действовал по науке – вычислял, чего не хватает растениям и почве, и подкармливал нужными удобрениями.

– Почва везде разная, – говорил Урожайский на одном из своих выступлений, – и потребности – тоже. В одном регионе в почве много песка, в другом – глины. Где-то много железа, а где-то – наоборот, его не хватает. Поэтому и удобрения тоже нужны разные.

Есть удобрения жидкие – для полива. Есть твёрдые, похожие на порошок. Есть минеральные, богатые разными химическими элементами. Их готовят на заводах по придуманным учёными рецептам. А есть – органические, которые и придумывать не надо, они получаются сами собой. Взять хотя бы коровий навоз. Очень популярное органическое удобрение, между прочим. Никто корове формулу не сообщает, а получается эффективная подкормка почвы.

Особенно садоводы и огородники любят компост. От него одна сплошная польза и радость растениям. Но вот запах – не для чувствительных носов. Да и как он может быть другим, ведь компост – это сваленные в кучу и разлагающиеся при участии поселившихся в ней микроорганизмов остатки растений, скошенная трава, ботва и листья, овощные очистки.

На даче профессора тоже была компостная куча. Она представляла собой огороженного забором узника в дальнем конце участка, который, кажется, смирился со своей одинокой безрадостной долей. Растения не смотрели в его сторону. То ли запах им был неприятен, то ли боялись, что пластиковые стены компостной темницы скрывают за собой страшного монстра. Если там миролюбивый сосед, зачем же его, как злую собаку, сажать на цепь?

Зола – пепел от сгоревших поленьев – тоже удобрение. Настоящий садовод после того, как угли поумерят свой пыл, побелеют и рассыпятся, никогда золу не выкидывает. Он собирает её в горшок, а потом идёт кормить ею почву. Словно волшебник, он зачерпывает полную пригорошню магической пыли от костра и сыпет её на землю. И заклинания здесь не нужны – почва и так благодарно отзывается на угощенье.

– Но помните, друзья мои, что избыток удобрений так же вреден, как и их нехватка. Не сыпьте всё без разбору. Почва – живая, она и отравиться может, – напутствовал профессор юных садоводов.

Осознав, что не в удобрениях дело, неугомонные шпионы выдвинули сразу две новые версии. Одни предполагали, что земля у профессора – заговорённая. За забором – обычная, а внутри – другая, волшебная. Другие договорились до инопланетян – мол, прилетают ночами и каким-то особым космическим способом рыхлят землю. Но ни у тех, ни у других никаких доказательств, понятное дело, не было. Одни только фантазии.

В конец измученный завистью сосед, осознав полную бесполезность своих наблюдений, однажды подкараулил профессора возле яблони Антоновки и, с трудом протиснув своё лицо в промежуток забора-штакетника, взмолился:

– Товарищ Урожайский! Сосед! Погибаю! Извёл меня твой сад, ни днём ни ночью покоя от него нет. Продай его! Любые деньги, прямо сейчас, – сдавленно сипел он. Сжимаемая с обеих сторон досками голова наливалась кровью, отчего казалось, что для дачника это и правда вопрос жизни и смерти.

– Что ты, дорогой сосед, – размеренно говорил профессор, поливая яблоню из лейки. – Я жить без него не могу, без земли, без моих цветов. Без яблони вот этой, она у меня самая первая появилась. А ведь я её ещё саженцем помню. А сейчас погляди, как выросла моя Антоновка – в настоящую Антонину Павловну.

Плодовые деревья – это деревья, которые дают плоды, фрукты. В плодах есть семечки, как, например, у груши и яблони, а есть – косточки, как у вишни.

Если посадить семечку или косточку и правильно за ней ухаживать, то можно вырастить большое дерево. Дело это долгое, требующее терпения и умения.

Но если хочется получить урожай поскорее, можно посадить саженец – молодое, возрастом 1–2 года, деревце, размером больше похожее на куст. Если саженец здоровый, он, как правило, приживается, превращается в настоящее дерево и через 2–3 года начинает радовать хозяина сочными плодами.

– И без домика своего жизни не представляю, – продолжал он. – Здесь у меня лучший курорт в мире. Хоть и труда много требует, а всё равно – отдыхаю здесь.

Домик профессора был правда чудесный – маленький, но удивительно уютный, как кокон из тёплого, но неколючего одеяла. И всё в нём было под рукой, и всё – на своих местах. Когда приезжали к хозяину дети и внуки, то и их ухитрялся вместить в себя дом – да с таким комфортом, что уезжать никому не хотелось.

Не хотелось, но – уезжали. Работа, учёба, городские дела. «Приезжали бы вы почаще», – говорил хозяин. «Обязательно!» – отвечали, упаковываясь в машину, заметно отдохнувшие родственники. И пропадали надолго. Обитатели сада даже успевали забыть их лица. А некоторые – однолетние цветы вроде циннии – вообще могли не узнать об их существовании.

«Дела», – вздыхал хозяин, брал секатор и продолжал, как шутили его дорогие гости, «битву за урожай».

Год за годом хозяин возделывал, поливал и удобрял любимую землю, собирал фрукты и ягоды, которые сами прыгали в корзины, а когда в воздухе разливался мятный холодок осени, начинал готовить сад к спячке. Многолетние растения привыкли к такому распорядку: некоторые из них наблюдали смену дачных сезонов уже не один десяток лет. Поэтому и засыпали зимой спокойно – уверенные, что ранней весной, когда зима, подгоняемая календарём, ещё будет упираться, хозяин совершит первый в новому году визит. Протопчет в снегу дорожку до дома, поправит покосившуюся малину, приметит заячьи быстрые следы, петляющие вокруг фруктовых деревьев.

И этой осенью всё было как всегда. До первых снегопадов и крепких заморозков нужно было многое сделать: каждый обитатель сада готовился к зиме по-своему, и работы у хозяина было не меньше, чем в посевную пору.

Деревья и кустарники хотели войти в зиму чистыми, опрятными, без болезней и отмершей коры. Под корой любили зимовать личинки вредителей, чтобы, проснувшись весной, сразу приступить к завтраку. Деревья такого поведения не одобряли, болели и страдали от этого, не могли настроиться на выращивание плодов, поэтому осенью хозяин удалял отслоившуюся кору, чистил стволы от мха и лишайника. А ещё, пока температура была выше нуля, белил стволы деревьев – одевал их в белые гольфы. Так он защищал кору от непрошеных гостей, а также от солнца, которое могло не только обогреть дерево, но и причинить ему ожоги.

В опавших листьях тоже таилась опасность. Если на дерево нападала болезнь вроде парши, от которой листья и плоды темнеют, покрываются крупными тёмными пятнами, то всё, что опало с дерева или продолжает из последних сил на нём висеть, нужно было собрать и сжечь. Иначе коварный грибок – так называются микроорганизмы-вредители – перезимует в опавших листьях и падалице, а весной атакует молодые побеги. Если с ним решительно не расправиться, деревце зачахнет: потрескается кора, цветов станет меньше, плоды перестанут дозревать, да и зимние холода оно будет переносить плохо.

Но больных деревьев в саду профессора почти не было, он, словно врач, регулярно обходил своих обитателей-пациентов, справлялся, не болит ли чего, не беспокоит ли. Поэтому и листья у здешних яблонь и черешен были здоровые. Их профессор собирал граблями в тачку и отвозил в конец участка – там, где скучала компостная куча.

– Снова повёз хозяин еду этому монстру, – шептались растения. – Ненасытное у него брюхо, столько тачек проглотил и ещё требует! Хорошо, что он за забором, иначе всех бы нас проглотил и не заметил.

Особенно деревья и кустарники любили, когда их корни хозяин укрывал мульчей – слоем какого-нибудь согревающего материала, созданного природой. Чаще всего он использовал кору хвойных деревьев – сосны и ели. Почва под таким одеялом меньше мёрзла, перегнивая, образовывала гумус – питание для растений, а ещё удерживала влагу.

Профессор всегда ждал первых заморозков, раньше мульчировать было опасно. По ещё не подмёрзшей земле сновали в поисках места для зимовки грызуны и, обнаружив перину из мульчи, точно не прошли бы мимо.

Не только от мышей, но и от зайцев оберегал свой сад профессор. Эти безобидные с виду зверьки, эти трусишки из сказок держали в страхе все зимние дачи. В поисках еды они проникали в сады и, если видели голое беззащитное деревце, молнией бросались к нему и обдирали кору. Ведь кора, по мнению зайцев, – самое вкусное зимнее лакомство.

Профессор зайцев любил, но свои деревья любил больше. Поэтому на метр от земли оборачивал стволы укрывным материалом – рубероидом.

– А если рубероида нет? – спрашивали его соседи пару лет назад.

– Ничего страшного. Колготки у вас старые есть? Капроновые?

– Есть, – не понимая, к чему клонит профессор, отвечали они.

– Ну вот ими и обмотайте дерево. От зайцев защита не хуже будет.

Недоумевая над советом Урожайского, некоторые из них всё же решились ему последовать. Каково же было их радостное удивление, когда, приехав в сад ранней весной на разведку, они обнаружили, что деревья все в целости, ни одно не повреждено острыми заячьими зубами.

Ещё перед зимой хозяин обрезал деревья и кустарники. Больные, засохшие веточки он аккуратно срезал острым секатором – садовыми ножницами, похожими на клюв птицы. Ветки потолще удалял пилой. Срезы, чтобы быстрее заживали на стволе ранки, обрабатывал лечебной мазью под названием садовый вар.

Некоторые растения предпочитали зимовать лёжа. Плетистым розам и винограду так было и теплее, и спокойнее – никакие ветры и морозы их не тревожили. Хозяин снимал их с поддерживающих опор, связывал, чтобы любопытные молодые побеги не высовывались на улицу, укладывал на настил из еловых веток и укутывал.

Кустовые розы, стебли у которых были не такие гибкие, зимовали иначе. Для них, пионов и молодых можжевельников профессор готовил шалаши. В них им было не только уютно, но и безопасно – налипший снег не мог обломить их изящные ветки и стебли.

Этой осенью все предзимние приготовления шли по обычному сценарию, и обитатели сада не ждали никаких сюрпризов. Но однажды утром хозяин вышел на крыльцо домика в городской, недачной одежде, окинул энергичным взглядом угодья и остановился на небольшом пустом участке земли, где зияли две ямы. Их хозяин выкопал вчера, чем весьма встревожил ближайших обитателей сада – черешню Дончанку и яблонь Коричную полосатую и Белый налив. Они уже отходили ко сну, зевали и предвкушали заслуженный отдых, а тут – такие перемены.

– Вот… друзья… У нас… расширение… Давно… я… мечтал… – отрывисто говорил профессор, ритмично орудуя лопатой и вытаскивая из ямы комья холодной земли. – Вы… подружитесь… Я… уверен. Уф!

Спросонья никто не понял, что к чему: с кем «подружитесь», о чём «мечтал»?

– Приснилось, наверное, – потянулась Дончанка.

Когда на следующий день взволнованный профессор вихрем пролетел мимо них к калитке сада, оглашая окрестности стихами собственного сочинения, деревья испуганно переглянулись: что-то сегодня произойдёт.

Через полдня в замке калитки повернулся ключ, металлическая дверца, тонко пропев «и-и-и», распахнулась и…

И в проёме выросли два пришельца: сверху у них были ветки, а снизу – человеческие ноги! Растения, обитавшие возле калитки – кусты крыжовника Бутылочного и красной смородины Ненаглядной – от неожиданности отпрянули. Но Бутылочный был не из робкого крыжовникового десятка. Он ощетинился всеми своими колючками, скомандовал Ненаглядной прятаться за него и растопырил ветки – чтобы незваные гости знали: лёгкой победы им не видать.

Пришельцы задрожали и скукожились, перестав быть похожими на грозных захватчиков. Бутылочный в недоумении опустил ветки, а Ненаглядная робко из-за него выглянула.

Иноземцы вдруг расступились, и между ними обнаружилось сияющее лицо хозяина:

– Вот! Прошу любить и жаловать – наши новые жильцы!

Только тут Бутылочный понял, что это никакие не пришельцы, а два робких кустика, которые только казались высокими, потому что профессор держал их на весу. А так росту в них было – не больше метра.

Пришельцы оказались зимостойкой грушей по имени Самарская красавица и вишней Малышкой – такие у них были сорта.

– Откуда вы к нам, новички? – поинтересовалась смородина.

– Из питомника, – ответила груша.

– Что это за место такое? – удивилась Ненаглядная.

Смородина уродилась на даче профессорского друга, который по садоводческим талантам ничуть не уступал Урожайскому. Только дача та была в далёком и почти безлюдном месте, поэтому от надоедливого внимания и беспокойной славы не страдала.

В начале июля профессор приехал к другу в гости и так влюбился в Ненаглядную, что целый день не сводил с неё глаз. И неудивительно – была она тогда вся обсыпана округлыми, одна к одной, ярко-красными ягодами, блестящими, будто покрытыми лаком. Килограммов десять ягод, не меньше, оценил опытным взглядом Урожайский, хоть и невысок куст, и нераскидист.

Профессор знал, что селекционеры, то есть учёные, которые занимаются улучшением садовых растений и созданием новых сортов, вывели Ненаглядную не так давно, но уже то там, то тут звучали в её адрес щедрые комплименты дачников. И нежна, и сочна, и для компотов с вареньем хороша, и хранится долго. Ах, как, должно быть, она красива в мае, в пору её недолгого – всего две недели – цветения.

– Что, не наглядишься никак? – шутил товарищ.

– Никак, – вздыхал профессор. – Вот бы и мне такое чудо.

– Так в чём же дело? В марте приеду к тебе на дачу с подарком.

Как известно, обещание одного садовода другому подарить куст или, скажем, семена – это настоящая клятва, нарушать её нельзя, поэтому по стране от одной дачи к другой ездят многочисленные саженцы, луковицы и семена. И друг профессора тоже своё обещание сдержал.

В середине марта, когда Ненаглядная ещё спала зимним сном, он выкопал отделившуюся часть смородинового куста вместе с корнями, перевязал ленточкой и поехал к профессору. Для куста эта процедура была совершенно неопасна, потому что профессорский друг выбрал для неё правильное время. Пересаживать кусты и садовые деревья нужно до того момента, как по их зелёным венам потечёт сок, как начнут набухать почки. Если не успел пересадить куст ранней весной – не беда, можно и осенью, в ноябре. А вот летом… Летом не нужно, ведь растение в эту пору находится в самом своём расцвете.

Увидев Ненаглядную, Урожайский растрогался, бережно обнял куст и стал выбирать для него место. И выбрал – почти сразу на входе, на залитой солнцем лужайке, чтобы первым делом, вступив на любимую свою землю, видеть её.

Ненаглядная быстро прижилась и обустроилась. Ей здесь нравилось всё, а особенно – кавалер Бутылочный, который принялся за ней ухаживать с первого дня.

– Как вам спалось, сударыня? Как вам новое удобрение, что профессор подсыпал вчера к вашим чудесным корням? Я всё видел, да. Ну что вы, что вы, я вовсе не слежу за вами, нет, просто… присматриваю, чтобы никто ничего, – терялся в объяснениях крыжовник под кокетливым взглядом Ненаглядной.

Иногда Бутылочный делился историями из своей прошлой жизни, и, кажется, в них даже встречалось слово «питомник», но смородина была так увлечена собой, что пропустила его сквозь свои зелёные бархатные листья.

– Питомник – это место, где разводят и выращивают кустарники, деревья и рассаду для того, чтобы потом дачник или фермер посадил их на своём участке, – объяснял хозяин. – В питомнике, как правило, содержится множество видов плодово-ягодных и декоративных растений.

– То есть это такой детский сад? – уточнила Ненаглядная.

– Почти, но не совсем. Скорее это подготовительные курсы для растений. В питомнике растения не только подрастают, но и укрепляют здоровье, чтобы в будущем доме не болеть.

Люди издавна хотели сажать на своей земле красивые полезные деревья и кустарники. Выкапывали их, где увидят, и пересаживали поближе к себе. Но растения быстро погибали, хоть и поливали их, и подкармливали. Долго садоводы не могли понять, в чём дело, а потом выяснили: при выкапывании часто повреждались корешки, причём не крупные, а мелкие. Но оказалось, что мелкие корешки – и есть самые важные, с их помощью растение получает из почвы питание. А большими корнями просто держится за землю, чтобы не упасть.

В питомниках растения неоднократно пересаживаются с места на места – благодаря таким тренировкам у них формируется крепкая корневая система. И когда эти спортсмены приезжают на участок, где им предстоит закрепиться, то сразу идут в рост, закалённые, подкормленные.

– И эти тоже – спортсмены? – не поверила Ненаглядная.

– Скоро сами всё увидите.

Подождав, когда небо очистится от туч и выйдет усталое осеннее солнце, профессор кивнул: «Пора» – и взял лопату. Он знал, что если посадить саженцы в конце сентября – начале октября, то скорее всего всё пройдёт благополучно. Они, как говорят дачники, «примутся». Но он смотрел не столько на календарь, сколько на погоду. Стоит тёплая осень – значит, можно сажать. А если с конца сентября зарядили дожди и температура вязнет около нуля, то – в следующий раз, уже в новом году.

Погода была что надо. Хозяин подошёл к заранее выкопанным ямам, на дно каждой установил колышки – чтобы саженцы держались за них и не боялись ветра. Добавил удобрений, закопал корни и полил.

Хозяин отошёл от них на пару шагов, осмотрел и, довольный тем, как отлично вписались в ландшафт сада Самарская красавица и Малышка, направился в сторону дома – собирать вещи, чтобы вскоре закрыть дачу и отправиться зимовать в квартиру.

Через неделю за профессором приехал сын, погрузил в машину сумку с одеждой и ящик с садовыми инструментами, требующими ремонта. Хозяин обошёл дом, удостоверился, что выключены чайник и плита, погашен свет. Всё было готово. Можно уезжать.

* Ландшафт – это общий вид местности. Слово пришло к нам из немецкого языка, где есть Landschaft – дословно «образ края».

Вдруг что-то полоснуло его по самому сердцу. Грусть, неожиданная и острая, как стебель коварной осоки.

– Тяжело прощаться, – подумал он.

– Пап, давай быстрее, скоро вернёшься! Весна не за горами, – поторопил из машины сын.

Хозяин медленно шёл по дорожке, ощупывал взглядом дорогие растения, по привычке намечал себе поручения на следующий год: парник подлатать, яблоне опору поставить, а то вон какие грузные ветки, тяжело ей, бедняге, держать.

Растения выглядывали из своих зимних укрытий и смотрели ему вслед, провожали. Им тоже было грустно расставаться, но природа так мудро устроена – они чувствовали это всеми своими клеточками, – что за осенним увяданием и зимним безмолвием всегда приходит молодая, брызжущая радостью, новизной и светом весна.

Она пришла и в этот раз.

Но не так, как обычно.

Наступил март. Грязно-белое набухшее от воды снежное одеяло ещё укрывало землю. Оно пока не истлело даже в тех местах, куда особенно настойчиво бил солнечный прожектор. Но несмотря на то, что проталины ещё не прошили ткань одеяла тёмными лентами, было слышно, что где-то там, в глубине, в его ватных складках, уже струятся резвые холодные ручьи. Один из них, не успев увернуться, врезался прямо в стебель какого-то растения, раздвоился и отправился бежать дальше двумя ручейками.

– Ай! – вздрогнуло растение. – Что это? Кто это? И почему… так мокро? Бррр!

Растение посмотрело вниз и увидело вокруг своего стебля настоящий водоворот.

– Неужели весна? – спросило растение.

– Она, она самая, просыпайся, а то всё пропустишь, соня! – отозвался, заливаясь смехом, звонкий ручей.

Растение оглянулось вокруг себя – слева и справа спали родственники: один в один как он, и размером, и одеждой. А сверху через полупрозрачный хрупкий потолок, словно через мутное стекло, виднелись неясные солнечные пятна.

– Ну пора, так пора! – и подснежное царство оглушила трель будильника.

Родственники очнулись, заплескали листьями, застучали головами-бутонами об потолок, он был низкий – не по росту. То ли они во время зимней спячки подросли, то ли потолок опустился. Тут и там слышался лёгкий хруст ломаемой корки, а вслед за ним в подснежное царство врывался стремительный весенний воздух. Вскоре все растения выбрались наружу целиком, обломки потолка остались таять у корней.

Окружённые холмами снега, они поначалу робко жались друг к другу – неуверенные, заспанные, холодные. Но стоило солнцу их заметить, как, приободрённые теплом, они стали выпрямляться, превращаться в прекрасные цветы – подснежники.

Каждый раз они возвещали весну своим появлением. Эти растения – вовсе не неженки, для цветения им не нужны теплицы, лишь немного солнечного света и мягкого тепла. Бутоны, из которых вот-вот выпорхнут белые колокольчики с узкими лепестками, наливались ещё под снегом, поэтому и назывались они так – подснежники. Как только зима сдавалась, они тут как тут – звонят, трубят во все концы, что весна пришла, пора пробуждаться. Подснежник – настоящий садовый будильник.

Подснежник Женя, а это именно он завёл будильник, уже не первый год встречал весну, потому что подснежники – многолетние цветы. В своей цветочной жизни каждый из их семейства цветёт несколько раз, но, конечно, только тогда, когда ему положено – ведь у всех растений есть график.

Женя знал, что он вырос из луковицы, и веселился, когда неопытные в дачном отношении внуки спрашивали профессора, почему он не ест подснежник, ведь это лук, раз внизу у него – луковица. Мудрый хозяин объяснял, что луковицы подснежника ядовиты и есть их нельзя ни человеку, ни животному. Так что за свою луковицу Женя не переживал.

Первоцветы – это цветы, которые появляются на дачных участках самыми первыми, ещё до того, как сойдёт снег. В разных уголках страны и погода – разная: где-то снег сходит в январе, где-то даже в марте продолжает держаться за землю. Поэтому и первоцветы где-то появляются в конце января, а где-то – ближе к концу марта.

Подснежники, крокусы – это первоцветы. Учёные выяснили, что секрет их раннего появ-

ления на свет – короткий период вегетации. Это значит, что они могут расти очень быстро, но и отцветать, увы, тоже. Около трёх недель они

будут красоваться на дачах, в парках и городских клумбах, а потом луковицы снова уснут – до следующего года.

– Ну-ка, ну-ка, кто у нас тут? Женя, ты?! – рядом раздался знакомый голос, который подснежник вычислил бы из пяти тысяч цветочных голосов. Это был его лучший друг и одновременно серьёзный соперник крокус Рекорд. Этот фиолетовый красавец с шестью лепестками чрезвычайно гордился своим именем – ещё бы: полное имя его сорта было Флауэр Рекорд, Цветочный Рекорд. Но кое-кто занозой мешал крокусу чувствовать своё превосходство над всеми другими первоцветами. Этот кое-кто – застенчивый Женя, который каждый год ухитрялся проснуться первым.

К счастью, ревность Рекорда гасла так же быстро, как и вспыхивала, поэтому уже через несколько минут друзья оживлённо беседовали: кто как пережил зиму, у кого какое прибавление случилось в семействе. Женя подсчитал, что его родня увеличилась примерно вдвое. Луковицы подснежника разрастаются в летний период, образуя по 2–3 новые луковички, а старые луковицы постепенно отмирают, поэтому в семье Жени каждую весну появлялись новые братья-сёстры. Семья Рекорда придерживалась другой тактики. Крокусы требовали заботы и внимания со стороны хозяина, а ещё любили менять обстановку. Поэтому в сентябре хозяин помещал их клубни-луковицы в землю – на зимние квартиры, ранней весной наслаждался их цветением, а в июне – выкапывал, сортировал, сушил и – прятал в тёмное помещение до следующей осени.

– Жень, я тут узнал совершенно потрясную новость! Оказывается, среди крокусов есть те, кто цветёт не весной, а осенью! Их сажают во второй половине лета, а цветут они в октябре! Правда, в наших местах они встречаются нечасто, но сам факт: крокусы – и такое могут. А что подснежники? Могут таким похвастаться?

– Таким – не могут, – беззлобно отвечал Женя.

– Слушай, а ты хозяина не видел? Мы из-под снега вылезли, а его нет. В прошлом году, помню, он приходил ещё до того, как мы расцвели. Я его шаги из-под снега слышал.

– Не видел, – развёл листьями Женя. – И правда, странно.

– О, а вот и пролески подтягиваются.

Женя посмотрел туда, куда показывал Рекорд. Из-под снега проклёвывались острые пики с синими навершиями. Оказавшись на поверхности, они приоткрывали свои бутоны, приглядывались и, убедившись, что подснежники с крокусами уже здесь, зажигали ярко-голубые фонарики. Их цветы были похожи на Женины, поэтому люди часто путали пролески и подснежники. Хотя они даже дальними родственниками не являлись. Пролески хоть и были цветами, относились к семейству Спаржевые.

Появление первоцветов оказало на снег магическое действие. Он разом как-то сдулся, опал, утратил силу и стал скукоживаться. Казалось, он не просто тает, а поглощается землёй, как пылесосом. Он исчезал на глазах. И исчез совсем, обнажив плодородную почву, из которой стайками прорастали тюльпаны и нарциссы. Зелёные стебли несли к небу наполненные цветом бутоны – выше, ещё выше. Не в силах больше сдерживать лепестки закрытыми, они вспыхивали алыми, жёлтыми, белыми всполохами.

А хозяина всё не было…

Ободряемые лучами робкого, но ясного апрельского солнца, на соседних участках стали появляться дачники. Ну и видок у них был! Растянутые на коленках штаны, потрёпанные годами и непогодами куртки, шапки таких цветов и фасонов, что впору огородному пугалу – ворон отгонять. Всё, что отжило, отслужило свой срок, по древней традиции перемещалось на дачу – и одежда, и обувь, и мебель. «Ещё послужит» и «Там пригодится» – с такими напутствиями старые вещи отвозились на дачи. И так год за годом.

Но лица! Какие у этих нетерпеливых весенних дачников были счастливые лица – наконец, дождались! Словно первоклассники, настороженно, но с интересом изучающие обстановку класса, дачники брали в руки подзабытые за зиму лопаты, грабли, тяпки, взвешивали их, примерялись, предвкушали.

Нахохленные, немного одичавшие за зиму сады подставляли им свои затёкшие спины и с удовольствием получали массаж и ласку.

Но обитателям сада профессора было не до удовольствий. Хозяин пропал – эта мысль из смутного сомнения превратилась в отчётливую правду. Что делать? Они не знали.

Наступил май. Растущие около забора рябчики – красные, похожие на птиц, цветы на длинной ножке – просовывались сквозь штакетник и протягивали листья к прохожим:

– Вы не видели нашего хозяина?

Но прохожие не слышали их испуганных голосов. Неужели только профессор мог понимать язык цветов? Рябчики грустнели, от чего их поникшие колокольчики наклонялись ещё ниже.

Обитатели сада, хоть и жили на одном участке, были с друг другом почти незнакомы, только с ближайшими соседями. Как-то не было необходимости. Поэтому каждый уголок дачи переживал тоску и тревогу сам.

Май был одним из самых жарких дачных месяцев – не по температуре, а по количеству работ, и растения старались поспевать за дачным календарём профессора – вовремя вылупляться, вовремя зацветать и вовремя есть. Чтобы, когда он всё-таки придёт, не ударить в грязь лицом, не разочаровать его. Они верили, что он обязательно придёт. Не мог же он их бросить.

– Где же наш Мичурин? – просунул свой любопытный нос сосед. – Неужели весну проспал? Или беда какая у него стряслась? А может… может, и сад теперь – ничейный? Эй, ты, роза! Хозяин ваш где? – грубо окликнул он. – Молчишь? Ну молчи, молчи. Посмотрим, как ты скоро запоёшь… Подождём – увидим.

Современные дачники многим обязаны великим садоводам прошлого. Благодаря полёту их учёной мысли и настойчивому трудолюбию, нашедшему выражение в ежедневных опытах и экспериментах, мы сегодня выращиваем растения, более стойкие к нападкам вредителей и капризам погоды, обладающие более ярким вкусом, чем их «дикие» родственники. Селекционеры укрепили и увкуснили многие растения.

Среди таких садовых легенд выделяется фигура Ивана Владимировича Мичурина – создателя нескольких десятков ягодных и плодовых сортов – яблок, груш, абрикосов, малины. Если бы мы спросили, какой из них больше всех нравился ему самому, он бы наверняка ответил, что все для него одинаково дороги. Но мы-то знаем, что есть среди них одна груша, которой селекционер признался в любви, дав особое имя – Любимица Мичурина.

Роза была благородных кровей, её родственники были родом из Великобритании, и потому называлась она Мэри Роуз. Профессор был к ней неравнодушен и не скрывал этого. Мэри Роуз не была чопорной розой, наоборот, у неё был лёгкий, даже где-то ребячливый характер, поэтому выглядела она иногда слегка непричёсанной, чуть неряшливой. Будто секунду назад она танцевала ламбаду, потом вспомнила про своё высокое происхождение, спохватилась и встала как вкопанная. Но ветер, запутавшийся в её колючих волосах, выдавал её с головой. Мэри Роуз пыталась держать себя в руках. «В ежовых рукавицах», – шутил профессор, намекая на её шипы-иголки.

Мэри Роуз была высокой, около метра, кустовой розой с прекрасной копной ярко-розовых цветов. Цвела она не один раз, а волнами. Первая волна приходилась на начало июня и спадала к середине лета. Мэри Роуз набиралась сил и в начале августа заходила на вторую волну, выдавая новые, но уже не такие яркие цветы вплоть до первых осенних заморозков.

Май подходил к середине, а растения в саду профессора всё ещё томились в нерешительности: что им делать? Они, конечно, были опытные, но в каждом их шаге угадывалось мудрое наставление хозяина.

– Май – пора размножения кустарников, – сказал Бутылочный Ненаглядной. – Вы, сударыня, ещё молоды, а мне – пора.

– И вы не боитесь? Сами? Без хозяина?

– А что делать? Ведь время уходит. Профессор осенью сказал, что мне пора пустить отводок.

– Какой вы, сударь… смелый!

Приосанившись от восхищённых взглядов смородины, Бутылочный начал внимательно осматривать свои ветки – выбирать подходящую, сильную, здоровую. Дальнейшие шаги он хорошо знал, не впервой: эту ветку нужно будет пригнуть, определив, как она ляжет на землю, выкопать ямку и добавить в неё плодородного грунта. На него уложить отводок, присыпать сверху землёй и зафиксировать – чтобы не распрямился. Летом на ветке появятся корешки – сначала слабые белые ниточки, потом они потемнеют, станут шире, длиннее, жёстче. А из земли выглянет росток – будущий саженец. В следующем году он будет готов к переезду из родительского дома на своё место.

Но один вопрос беспокоил Бутылочного: кто поможет ему нагнуть ветку, вырыть яму и потом закопать? У Ненаглядной не хватит сил, и потом крыжовник не хотел втягивать её в это рискованное дело: он мог ненароком поцарапать шипами нежную смородиновую кору.

С уличной стороны забора послышались возня и фырканье – кто-то рылся в траве.

– Грабители! – испугалась Ненаглядная.

Земля возле забора зашевелилась, вспучилась. Под бормотанье и нетерпеливое поскуливание вверх полетели комья земли. Из подзаборной дыры выросло что-то тёмное, лохматое, с блестящими глазами. Оно распахнуло алую пасть с острыми зубами и чихнуло.

– Это конец… – смородина лишилась чувств и упала на Бутылочного.

Тем временем оно стало отряхиваться: из чёрной бесформенной кляксы постепенно проявлялись лапы, уши, хвост – словно невидимый ваятель отсекал от куска камня лишнее, превращая его в небольшую взлохмаченную собаку.

– Вася! Да это же Вася, собака наша, – шёпотом возликовал Бутылочный, стараясь не трясти Ненаглядную. – Тебя-то мне и надо!

Василиса была местной собакой. Каждый считал её своей, везде у неё были и дом, и еда, оттого голод и холод были дворняге неведомы. Она ладила с детьми, принимая участие в их играх, находила подход к старожилам, доверчиво вглядываясь в глаза и подставляя свою маленькую голову под их усталые руки. Очаровывала и прочих взрослых. Те радовались, что дети заняты и можно наконец удариться в грядки.

Хозяин любил Васю, а она испытывала к нему чувство особой благодарности – за то, что спас щенком, обогрел и выходил.

Этой весной она снова пришла проведать профессора. А узнав, что его нет, навострила уши – ох, не к добру это.

Бутылочный рассказал Васе о своём плане, и она принялась за дело – копать она умела как никто другой. Потому и называл её профессор шутливо «мини-культиватор», что значило «агрегат для перекопки почвы класса мини».

В два счёта справившись с будущим саженцем Бутылочного, Вася отправилась на облёт участка. Здесь у неё было много знакомцев.

Пробегая мимо клубники, она заметила, что почва коркой сковала кустики, от чего те дышали не полной грудью, а еле-еле. Собака подбежала к ним и, сноровисто работая когтистыми лапами, стала рыхлить землю. Она знала, что из-за этой корки воздух не проникает в почву. А если корням клубники нечем дышать, то и сил на рост не будет.

Не понравилось Васе и то, что на земле валяются кое-где первые клубничные бутоны. Присмотрелась – точно, негодяй долгоносик! Этот жучок-вредитель залезает прямо в бутон, откладывает там яйцо с будущим своим детёнышем и, вылезая, заделывает слизью отверстие – и потомство в безопасности, и снаружи бутон как бутон. Но вскоре из яйца вылупляется прожорливая личинка, которая изнутри подчистую съедает своё укрытие – и уже никакой завязи, а значит, и никакой ягоды.

Профессор говорил, что долгоносик боится чесночного духа. Вася сбегала на бывшую чесночную грядку и провела там раскопки. Обнаружив пару забытых головок, изрядно подгнивших, но от того источающих более сильный запах, собака притащила их на клубничную полянку.

– Чем это так несёт? Фу! – высунулась из бутона жирная личинка. – Не грядка, а помойка. Мама-а-а-а!

– Не плачь, моё прелестное дитя, – тонко заблеял долгоносик-родитель. – Моя красавица, моя булочка! Мы найдём грядку получше, а это что – разве это бутоны? Не очень-то и хотелось!

Как по команде колония долгоносиков испарилась.

А Вася побежала дальше.

А Вася побежала дальше – к Антонине Павловне, яблоне Антоновке. От клубники до неё было лапой подать – совсем близко, через цветочную клумбу и центральную дорожку из утрамбованных в землю плиток, соединяющую калитку и крыльцо домика.

– Кто думает, что мы, собаки, не любим яблоки, совсем ничего о нас не знает, – рассуждала Василиса. И правда: в яблоках содержатся витамины, полезные не только для человека, но и для его хвостатых друзей. И потом – о твёрдый плод так приятно поточить зубы.

Вася предвкушала встречу с радушной раскидистой яблоней, в тени которой было так приятно поваляться после утренних летних дел.

Антонина Павловна росла в окружении своих наперсниц – более молодых яблонь сортов Коричное полосатое и Белый налив. Их хозяин привёз тогда, когда Антоновка уже выросла из саженцев, окрепла, когда пошёл третий год её пребывания в саду профессора. Давно это было, когда и домик профессора ещё пах струганым деревом. А сейчас все три яблони были уже зрелыми дамами, приносящими каждый год столько яблок, что хватало и на родственников хозяина, и на друзей с соседями. У Антоновки плоды были с кислинкой, у Налива – плотные, мучнистые, у Коричного – с лёгким привкусом корицы.

– Отсюда и название, – подчёркивала яблоня. – А не потому, что плоды у меня коричневые. Не коричневые они, а красные, сами посмотрите.

Стояли яблони кружком, ведя между собой уютные разговоры с прибаутками и присказками, такие румяные матроны в пышных накрахмаленных платьях. Антонина Павловна на правах старшей называла подруг «барышни», хотя лет им было уже по тридцать.

– Да разве это возраст для яблони? – смеялась она. – Самый сок! Науке известны случаи, когда Антоновки и по двести лет жили. Так что мы, барышни, ещё девчонки.

– Известное дело, Антонина Павловна! Яблони только к пятнадцатому году жизни начинают большие урожаи давать, – отвечала Катерина Поликарповна из рода Коричное полосатое.

– Но зато как раскочегаримся, так нас не остановить – весь мир яблоками накормить можем: кого – вареньем, кого – шарлоткой, кого – так, прям с дерева. Потому любят нас люди и сажают везде, – вторила подругам Белла Наумовна из семейства Белого налива. – Яблоневые сады – самые большие в мире, о как!

И такие разговоры у матрон – целый день. Профессор любил их слушать, но не только для этого высадил он рядом три разных яблоневых дерева. Сделал он это по науке.

Поздней весной, когда на деревьях распускаются цветы, начинается удивительный процесс – опыление, без которого ни яблок, ни груш, ни черешни с абрикосами не видать. Для него понадобится пыльца, именно она активирует процесс завязывания плодов. Выдумщица-природа устроила это так: на цветке есть пестик – длинная трубочка, в нижней надутой части которой прячется завязь. Когда происходит опыление, завязь начинает превращаться в плод. Но как в цветок попадает этот волшебный активатор, вот в чём вопрос.

Верхняя часть пестика со смешным названием «рыльце» – настоящая антенна для ловли пыльцы.

Есть растения, которым для опыления никто не нужен – только они сами. Груша Самарская красавица была как раз из таких, потому и привёз её хозяин из питомника в единственном экземпляре – больше на его участке груш не было. На пятую осень её жизни на стройных ветках должны были появиться первые зеленовато-жёлтые плоды.

Одиночкой был и абрикос с громким именем Северный Триумф – тот тоже рос сам по себе, недалеко от компостной кучи. Он не был изгоем, нет, просто в отличие от яблонь, не стремился окружать себя друзьями. В начале мая он робко зацветал, потому что был ещё юношей, причём стеснительным. Профессор забрал его из питомника двухлеткой и сначала хотел посадить рядом с малиной, но передумал – от кустарника на южное дерево могли перебежать вредители. Потом собирался укоренить его возле яблонь, чтобы был под присмотром, но словоохотливые матроны могли окружить его такой плотной заботой, что он перестанет расти и взрослеть. Так абрикос обрёл своё место между виноградником, клубничной полянкой и компостной кучей. Ему нравилось. Хотя куча вызывала у него опасения.

А яблони – те не могли плодоносить друг без друга. Чтобы в цветах образовывалась завязь, на их рыльца должна была попасть пыльца не своя, а другого дерева, причём другого сорта. В науке это называется перекрёстное опыление. Яблони с удовольствием обменивались своей пыльцой друг с другом. Они росли просторно, каждой хватало места, но при этом довольно близко – по четыре метра от одного дерева до другого, и пыльца между ними, подхватываемая ветром, летала свободно. Но ветер – курьер с переменчивым характером, поэтому для надёжности яблони привлекали к работе пчёл.

Жёлто-коричневые полосатые переносчики только того и ждали. Антонина Павловна приклеивала к своему стволу объявление о найме на работу трудолюбивых пчёл для переноски пыльцы, и в очередь моментально выстраивались сотни жужжащих претендентов.

Летом пчёлы могли выбирать, пробовать, где пыльца повкуснее, а во второй половине мая выбор у них был небогат. И на фоне полуголых кустарников зацветающие яблони выглядели райскими кущами, где можно и поесть нектара от пуза, и собрать строительного материала для своих домов. Пчёлы, конечно, об опылении растений не думали, перенос пыльцы с тычинок на пестики у них происходил непроизвольно: перелетая с одного цветка на другой, с одного дерева на соседнее, пчела цепляла лапками пыльцу, как липучка – пыль. Но яблони рады, рады и пчёлы. Глядя на дружбу яблонь с пчёлами, хозяин говорил загадочное слово «симбиоз».

Как-то Вася спросила профессора, что оно значит. Он объяснил, что симбиоз – это дружное существование бок о бок разных живых существ, от которого каждый получает пользу.

– Человек и собака – тоже симбиоз, – подумала Вася.

Широким прыжком перемахнув через компанию нарциссов, Вася оказалась на главной дорожке сада, прямо перед яблонями. Если бы она была здесь впервые, то не заметила бы ничего странного. Но Васю было трудно провести.

Что-то случилось с яблонями. Тишина – вот что удивило собаку. Вместо оживлённых разговоров прихорашивающихся в весеннем настроении кумушек – безмолвие. Только слабый, почти беззвучный шелест листьев.

– Антонина Павловна, что с вами?

– Вася, здравствуй. Хорошо, что ты пришла. Мы с барышнями рады тебя видеть. У нас несчастье случилось – хозяин пропал, тебе уже, наверно, рассказали. Но ничего, ничего, мы как-нибудь сами, выстоим. Кхм-кхе-кххх, – кашель помешал ей продолжить.

– Вы заболели? – тревожно спросила собака.

– Да, нездоровится мне что-то. И барышни мои тоже сникли, – но ничего, бывает. Кхххххх-кххмр!

Вася оббежала кругом яблони. Их цветущие кроны были будто не так пышны, как в прошлые годы. А некоторые листья были скручены трубочками.

– Листовёртка! – сообразила собака. – Её повадки.

Бабочка Листовёртка была главным яблоневым вредителем. За свой неуёмный аппетит она получила второе название, народное, – яблоневая плодожорка. Вася видела эту бабочку неоднократно, но в других садах. У профессора – никогда, он умел отпугивать их заранее и наверняка.

Листовёртку было легко спутать с безобидным мотыльком: у неё тоже мохнатое тельце и тонкие не размашистые крылья – в длину всего 5 тетрадных клеток. Но главную опасность для листьев представляли даже не бабочки, а их ненасытные дети – гусеницы. Ближе к концу мая они окукливались в свёрнутых листьях. Через две недели из кокона выбиралась новая бабочка, готовая откладывать новые яйца на том же дереве. Зачем улетать, если здесь есть вкусные листья для её потомства, есть цветы? Вот и страдало дерево от непрошеных соседей, сначала незначительно, но листовёртка размножалась так прытко, что вскоре яблоня вся покрывалась этой коричневой мохнатой напастью.

Некоторые листья Антонины Павловны и её подруг были свёрнуты в трубочки – значит, там окопались гусеницы, из которых на днях появятся бабочки-вредители.

– Как вас хозяин раньше защищал от листовёрток? – Вася поняла, что спасать яблони нужно немедленно.

– Вася, не стоит паниковать. Ну немного листья повредились, но остальные-то целые.

– Эх, – махнула лапой собака. – Что взять с больного дерева? Надо не слушать её, а лечить! К тому же плодожорка может и на другие деревья-кустарники перекинуться, она всеядна: и малину не задумываясь освоит, и крыжовник.

Если бы листья для дерева или кустарника были просто украшением, ещё можно было бы поразмыслить над необходимостью срочно их спасать. Всё равно осенью осыпятся, а весной отрастут вновь. Но нет – у листьев есть более важная задача.

Листья зелёные потому, что в них хранятся запасы зелёного пигмента – вещества под названием хлорофилл. «Хлорофилл» так и переводится с греческого языка – «зелёный лист».

Вместе с солнечным светом хлорофилл участвует в важном деле – фотосинтезе. Листья поглощают углекислый газ и превращают его в питание для растений. Летом, когда солнца много и листьев у деревьев много, они свежие, зелёные – сразу видно, едят хорошо: завтрак-обед-ужин и полдники.

А осенью, когда солнца становится меньше, температура понижается, производство хлорофилла замедляется. А тот хлорофилл, что уже был накоплен, разрушается, уступая место другим цветным веществам, которые тоже есть в листе. Например, каротиноидам, придающим растениям жёлтый оттенок. Кукуруза и тыква жёлтые из-за них. Или флавоноидам – носителям оранжевого цвета. Им обязана своим цветом облепиха. А если листья краснеют, значит, в них много антоцианов. В красных яблоках и винограде их тоже достаточно.

И стала собака думать, как помочь саду, как победить листовёртку. Бегала она по соседним дачам, всматривалась в яблони – везде бушевала листовёртка. А в одном саду – раз – и чистая яблоня. Как так? Подошла к ней Вася и спросила. А та говорит:

– Да вот мои защитники, в скворечники живут. Листовёртки боятся птиц, и правильно делают: пернатые их съедают. Раз – и нет вредителя, приятного аппетита. Так что надо тебе отряд птиц-спасателей найти. Поговори с моим скворцом, может, он подскажет.

Увидев под своим скворечником нетерпеливо подпрыгивающую собаку, скворец заволновался:

– Никого нет дома, – фальшиво сказал он.

– Вылезай, – Вася встала на задние лапы, а передними упёрлась в ствол груши. – Я знаю, что ты там! Мне помощь твоя нужна! Антонина Павловна в беде.

– Антонина Павловна? – высунул клюв скворец. – Что ж ты сразу не сказала?

Птица слетела на нижнюю ветку:

– Рассказывай.

Антонину Павловну знали все в округе птицы и звери. Это не яблоня была, а знаменитость. На её ветках скворцы устраивали свидания, ведь известно было, что душистей цветов нигде не найти. У её корней грызуны находили заботливо припасённые для них яблочки – мол, перекусите и бегите дальше.

– Я соберу скворцов и синиц позову. Справимся мы с плодожоркой, её же оружием справимся, – решительно сказал скворец, узнав о болезни яблони.

– Это как? – не поняла Вася.

– Съедим! – хищно улыбнулся он.

На следующий день небо над садом профессора стало похоже на городскую площадь в час пик. Птицы стягивались со всех сторон, сбивались в группы, что-то оживлённо обсуждали, рассыпались в разные стороны.

Вася времени не теряла. На крыльце домика она нашла удачно забытую профессором глубокую глиняную тарелку, наполнила её снегом, что ещё прятался за домом, и поставила у яблони:

– Снег растает, будет вода. Спасатели пить захотят, и вот, пожалуйста, не придётся отрываться от дела.

Потом взяла у Антонины Павловны кусок отошедшей за зиму коры и нацарапала на нём угольком из мангала стрелку и надпись «Сюда».

Как только к пернатому отряду присоединился вчерашний вожак-скворец, стая устремилась туда, куда указывала стрелка. Все и так знали, где живёт Антонина Павловна, но стрелка придавала спасательной операции солидности.

Через полчаса сытые птицы сидели у поилки, поглаживая крыльями животы.

– Если что, Вася, сразу зови нас. Поможем. А сейчас нам пора, – протянул крыло скворец. – Антонина Павловна, барышни, мы вам тут двух охранников оставим – синицу и скворца. Чтобы ни одна плодожорка на ваши чудесные листья не посягала. Вы нам нужны здоровые и весёлые.

Чтобы на даче поселились помощники-птицы, нужно организовать им поилку в тёплое время года, а на зиму оставлять семечки.

А если построить им скворечник, то можно обзавестись не только взрослыми особями, но и птенцами. Чтобы приманить скворцов, нужен скворечник побольше. Для синиц – поменьше. Скворечник должен подходить жильцам по размеру и висеть на правильной высоте: для скворцов – на высоте 6–7 метров, для синиц – 2–3 метров.

Для создания птичьего дома нельзя использовать клей – посторонние запахи отпугивают птиц. Поэтому и красить скворечник нельзя. Настоящее природное дерево, схваченное гвоздями, – лучший материал.

Домик должен висеть крепко, не раскачиваться. В дождливую погоду в него не должны залетать капли, поэтому прежде чем вешать скворечник, нужно определить, куда в этих краях чаще всего дует ветер.

И, конечно, скворечник должен быть надёжно защищён от любопытных кошек.

– Спасибо вам, ребята! – хором отозвались яблони. Хоть и пришлось скворцам проредить их листву, удаляя вместе с гусеницами зелёные листья-трубочки, зато теперь деревья выглядели свежо и радостно – как человек после болезни, которому наконец можно мороженое.

Первый месяц лета сад встретил оживлённо – в работе. Клубника и раннеспелая малина усиленно грели на солнцепёке свои почти дозревшие ягоды, переворачивая их с бочка на бочок – для равномерности. Крыжовник постепенно набирал жёлто-зелёную мякоть, чтобы в следующем месяце быть в красе и во вкусе – под стать Ненаглядной, которая в начале июля становилась настоящей красной девицей: и по цвету ягод, и вообще.

Жимолость намеревалась обогнать Бутылочного и развесить голубые кисло-сладкие гирлянды уже к концу июня. Чёрная смородина, поглядывая на неё, тоже торопилась скорее выдать первый урожай, но больше по привычке соревноваться.

Жимолость зрела вся и сразу, отдавая ягодам так много сил, что долго удерживать их на весу в ожидании сборщика не могла – плодоножки были слабы. Если хозяин мешкал, сборщиками выступали дрозды – они набрасывались на добычу, победно вереща на всю округу, и бессовестно обчищали кусты.

Чёрная смородина была другая. Несмотря на её июньский азарт – почернеть не позже жимолости, она была дамой расчётливой. Зрела она не вся сразу, а порциями. Выдаст партию урожая, отдохнёт, потом даст ещё ягод – и снова передышка. Даже на одной кисти чёрная смородина научилась зреть не одновременно. Так она растягивала свой ягодный сезон до конца лета.

Ежевика, сидевшая возле забора, в гонке урожая не участвовала. Её любимым месяцем был август. Когда почти все ягоды сходили с садовой сцены, на неё робко выходила она – ежевика Изобильная. Несмотря на усеянные шипами ветки, характер её был тих и покладист. Она не требовала особого ухода, была терпелива к засухе и морозам. Дачникам мечталось: вот бы получить ежевику, но без шипов. А селекционерам только того и надо – задачку посложнее. И появились малошиповые и даже бесшиповые сорта. Только вместе с шипами пропала и их выносливость – они стали плохо переносить холодные зимы.

Профессор принимал Изобильную со всеми её колючками.

– Шипы – это характер, – говорил он.

Изобильная отвечала ему полными корзинками иссиня-чёрных ягод, сладких, с тонкой кислинкой.

Но кто соберёт её урожай этим августом – в первое самостоятельное лето?

Ягоды, кустарники и деревья всеми силами старались об этом не думать. Ведь иначе им пришлось бы ответить себе на вопрос, на который может ответить лишь сама природа: зачем зреть, если некому собирать и есть?

– Вот цветы – им хорошо, они распускаются и цветут для красоты. Особой пользы в них нет. Если их не срезали для букета, то они сами отцвели, сбросили лепестки – и ладно, ничего страшного, – внушал виноград абрикосу. – А когда никто не собирает ягоды, плоды и они падают на землю – это трагедия! На это смотреть невозможно! Потому что это не ягоды падают на землю, нет! Это наши слёзы падают на землю, понимаешь?

Абрикос понимал, но пока не очень. Он был молод и ещё не плодоносил. Но горький жар, с которым говорил виноград, тревожил его сердце предчувствием и его личной будущей беды.

Профессора всё не было, и сад неотвратимо погружался в пугающую неизвестность. Со стороны заметить это было невозможно, но Вася, ежедневно навещавшая дачу, с тревогой отмечала разрастающиеся, словно плесень, очаги грусти и запустения.

Ягоды наливались, падали и портились. Вася спасала их как могла, где-то – постелет кусок укрывного материала, чтобы падали на него, а не гнили в земле. Потом переместит их на солнце, высушит, а цукаты спрячет на крыльцо. Где-то подставит корзинку. Но уследить за всем она, конечно, не могла.

Надвигался август.

Антонина Павловна первой поняла, что выстоять можно только вместе. Болезни, тоска по хозяину, вредители, которые только и ждут удобной минуты, нежелание, а иногда и неумение самим о себе заботиться, – у садовых растений было много причин пасть духом. Но что больше всего подтачивало их стойкость – так это разобщённость. Над всеми нависла одна беда, но каждый держался сам по себе или кружком ближайших соседей.

– Так мы к осени совсем одичаем, – сказала Антонина Павловна подругам. – Надо собирать садовый народ на собрание.

– Может, лучше, на концерт?

– Отличная мысль, Белла Наумовна, – одобрила идею старшая яблоня. – Готовьте программу.

Вася и тут взялась помогать – разносить весть о том, что через три дня под сводами яблоневого сада состоится концерт-знакомство. Каждому садовому жителю отводилось достаточно времени, чтобы рассказать о себе и поделиться своими печалями-радостями. И растения стали готовиться – никто не хотел выглядеть растрёпанно и жалко. Ведь они – жители образцово-показательного сада самого профессора Урожайского, и этому титулу надо соответствовать, даже если хозяина рядом нет.

В назначенное время на центральной дорожке столпились покинувшие родные дома-ямки растения. Босые, они поджимали свои корни, молчали, держались на расстоянии друг от друга – заговорить им было сложно, многие видели друг друга впервые.

Сквозь стволы и стебли, вперёд, стараясь никого не задеть, пробиралась клубника, просачивался стелющийся можжевельник, проползала виноградная лоза. Особняком стояли цветы – Мэри Роуз в окружении летних астр и цинний.

Все обитатели сада отправили на концерт своих представителей. Только от компостной кучи никого не было.

Антонина Павловна взяла в ветку громкоговоритель – свёрнутую большим кульком кору, чтобы голос её звучал громче и дальше, и торжественно произнесла:

– Дорогие соседи, друзья! Вы посмотрите, как вас… нет – как нас много. И все мы здесь благодаря нашему хозяину. Ни вы, ни я не знаем, где он, как он. Жив ли он… Ходят слухи, что хозяин собирался продавать сад – не верьте этому. Слухам вообще нельзя верить, их распускают глупые и злые люди.

Верить можно профессору и друг другу, потому что мы – друзья, хотя сами пока этого не понимаем. Но давайте протянем друг другу ветку помощи, давайте обнимемся своими стеблями и побегами. Давайте, наконец, познакомимся! – Разносортная публика поначалу стояла в тишине, потом кое-где стали раздаваться нерешительные хлопки, а конец речи яблони уже утопал в одобрительных криках и аплодисментах. – На нас надвигается голод, – продолжила Антонина Павловна, и овации стихли. – Мы привыкли к удобрениям, но сейчас никто не может поливать наши корни питательными коктейлями, некому опрыскивать наши листья. Поэтому те удобрения, что заложил профессор прошлой осенью, нужно расходовать экономно. У кого запасов совсем не осталось?

Малина, жимолость и ежевика подняли ветки.

– Для вас мы будем использовать птичий помёт от проверенных производителей, – на этих словах на дорожку слетели охранники – скворец и синица. – Птичий помёт – отличное удобрение, но очень сильное, поэтому применять его надо в малых количествах, весной и осенью. Так что ждём до сентября, заодно удобрения подкопим.

– Но на всех всё равно не хватит! А сейчас что нам делать? Мы есть хотим! Бескормица! – загомонили растения.

– Увы, сейчас надо затянуть пояса потуже, сократить количество урожая и постараться пережить голод, – бессильно вздохнула яблоня.

Обитатели сада заволновались, зашумели. Вдруг гомон собрания разрезал пронзительный скрип из дальнего угла дачи. Растения в ужасе обернулись. Они сразу поняли, что это распахнулась дверь компостной тюрьмы…

Из недр темницы вывалилась буро-зелёная масса. Чвакнув о землю, она с трудом поднялась, принимая неустойчивые очертания мясистого стебля с листьями и корнями. Поймав хлюпкое равновесие, компостный монстр с удивлением осмотрел себя, потом поднял голову и увидел собрание. Чудовищная улыбка растянула его лицо. С ней он пошёл на застывшие в страхе растения.

Вася зарычала. Кусты и ягоды затряслись ещё сильнее. Антонина Павловна спрятала за себя Мэри Роуз, которая, кажется, настроилась упасть в обморок.

Монстр надвигался. Отрывая от земли ноги-корни, он оставлял за собой лужи зелёной жижи.

Чвак! Чвак! Чвак!

Мэри Роуз не выдержала и осуществила свой план.

– Ну здра-авствуйте-е, сосе-еди, – растягивая слова, заговорил зычным басом компостный монстр. – Вы-ы, я ви-ижу, меня-я не жда-али. А я пришё-ёл.

– Честно говоря, не ждали, – испуганно согласилась яблоня.

– Слы-ышал я, от го-олода вы страда-аете. А чего-о ко мне-е не прихо-одите, а-а?

– Простите, мы вас не вполне понимаем, – вступил храбрый Бутылочный.

– Что ту-ут непоня-ятного? Я вас жду-у, жду-у, еды для ва-ас пригото-овил мо-оре, скоро через кра-ай поле-езет. А никто-о не идё-ёт.

– Товарищи! Я всё понял! – воскликнул можжевельник, который рос неподалёку от компостной кучи. – Компост – это не монстр, это и есть наше главное удобрение. Мы едим его весной, летом и осенью, да только не знаем, откуда он берётся. А я всё в толк взять не мог: хозяин возит в компостную тюрьму разные остатки – скошенную траву, кочерыжки, а оттуда выносит вёдра с тёмной землёй и разбрасывает её к нашим корням. А не земля это вовсе, а компост. Правильно я говорю? – спросил он.

– Правильно всё, кроме одного. Не тюрьма это, а мой дом.

Узнав в монстре своего спасителя, растения кинулись к нему – благодарить. Плодовые деревья, ягодные кустарники, цветы и декоративные многолетние хвойники, – все они радовались, когда хозяин удобрял их волшебной землёй. И как же неловко им было сейчас – за то, что воротили носы от компостной ямы.

Дважды успокоенные – тем, что голод им не грозит и что монстр оказался вовсе не монстром, – растения продолжили концерт-знакомство. Под яблоню один за другим выходили кустарники и деревья, рассказывали о своих сортах, особенностях и повадках. А ещё – о том, что их беспокоит.

Дошла очередь и до хост – многолетних цветов доисторического вида с крупными сочными листьями с окаёмкой, из чащи которых вот-вот выглянет мини-динозавр. Хосты предпочитали тенистые места, поэтому росли возле дома хозяина, в углу участка, у забора. Их почти не беспокоили вредители, и в еде они были непритязательны. Поэтому жили себе и жили, выдавая по графику стрелки с цветами-колокольчиками. Но общее беспокойство захватило и их.

– Сейчас нам всем надо быть бдительными, – справедливо начала хоста. – Кое-где в нашем саду появилась паутина. Значит, завелись пауки. Надо изгнать их из сада! Они впиваются в стебли и сосут, сосут до последней капли наши соки. Долой пауков!

– Секундочку! – вмешалась Антонина Павловна. – Не все, кто плетёт паутину, наши враги. Паутинные клещи – да, это вредители. А вот пауки… Сестрёнка, расскажи.

Сестрёнка была черешней, которая росла на даче профессора уже пять лет. Как и другие деревья её сорта – он так и назывался – Сестрёнка, она давала крупные хорошие ягоды. В этом ей помогала черешня Дончанка, на цветках которой зрела пыльца для перекрёстного опыления.

На ветках Сестрёнки давно жило семейство пауков. И это был настоящий симбиоз.

– В нашем саду есть полезные пауки, порядочные. Вот как мои – пауки-кругопряды. – Она повернулась к зрителям так, чтобы они увидели красивую ровную паутину идеально круглой формы, на которой замер не привыкший к такому вниманию паук. – Есть среди них пауки-крестовики, у которых на брюшке узор в виде креста. Есть аргиопы, предпочитающие траву и кустарники. И те, и другие не опасны ни для человека, ни для растений. Неужели вы думаете, что профессор не знаком с моими кругопрядами? Ещё как знаком! Сам разрешил им тут жить и наводить порядок. Они борются с вредителями – с той же листовёрткой. У Антонины Павловны жильцов-паучков не было, и листовёртка тут как тут. Да пусть они сами расскажут. Давай, мистер Трюк.

Паук мистер Трюк не готовился к выступлению, но был рад возможности сказать то, что давно тяготило его маленькое, но сильное сердце.

– Мы, пауки, терпим незаслуженные обиды: мол, «эти насекомые портят паутиной кусты, а своим видом – настроение». Но мы терпим и всё равно плетём паутинку, потому что без неё не только нам, но и вам всем будет плохо. Паутина – это ловушка для насекомых, и вредных – в том числе. Мы боремся с вредителями, а нас не ценят.

И ещё! О пауках ходит много неправды. Мы не страшные, мы просто другие. Даже милые, я бы сказал. Иногда забавные. А нам то приписывают острые зубы, то вообще предлагают считать насекомыми. А это всё – неправда.

Известный поэт Корней Иванович Чуковский написал сказку «Муха-Цокотуха». По названию я сразу заподозрил, что у пауков там роль не главная. Но автор то ли по незнанию, то ли по невнимательности вывел нас кровожадными убийцами:

А у нас зубов нет! Откуда зубы? – и мистер Трюк широко открыл пасть, беззубую, совсем не страшную. – Ни одного! Пауки сосут, а не кусают. И ещё: мы – не насекомые. Это наша еда – насекомые, а мы – членистоногие, это совсем другое дело.

– О как я тебя понимаю, мистер Трюк! – поддержала его Сестрёнка. – Нас, черешен и вишен, тоже приписывают не к нашему семейству. Все говорят, что мы – ягоды! Как бы не так, не ягоды мы. Малина, ежевика, клубника, крыжовник, смородина – вот это ягоды. А мы – нет. Есть в нас одно существенное отличие. Кто догадается?

Растения стали предлагать версии: и высота дерева, и форма листьев, и срок созревания плодов, – всё мимо.

– У нас – одна косточка, а у ягод – много! Поэтому мы не ягода. Мы – костянка. А это, как сказал мистер Трюк, совсем другое дело.

– Но из-за того, что плоды у нас маленькие и их можно разом съесть, нас и приписали к ягодам. За компанию, – усмехнулась Дончанка.

Вишня Малышка внимательно слушала старших подруг. Для нее сейчас открывались тайны ее собственного семейства, о котором она пока ничего не знала. В питомнике она слышала про родственные отношения между вишнями и черешнями, видела даже парочку дюков – черевишень, гибридов вишни и черешни. Еще она слышала, что можно два дерева объединить в одно, сделав прививку.

– А правда, что на одном дереве могут расти плоды сразу двух сортов? – спросила Малышка.

– Чистая правда, – ответила Дончанка. – И я тому – живое доказательство.

Растения навострили зелёные уши.

– Как-то напала на меня болезнь, стала я чахнуть, плоды давать куцые, размером чуть ли не с подсолнуховую семечку. Разве это черешня? Хозяин стал выяснять, что со мной, а я сама понять не могу – ни гусениц на мне нет, ни клещей, ни росы мучнистой, ни парши. Ствол с виду здоровый, крепкий, кора без трещин – значит, с аппетитом всё в порядке, рассудил хозяин. Но что тогда с ягодами?

Долго бился профессор над моей загадкой, но причину не нашёл. Зато нашёл способ, как меня исцелить. Прививкой!

– Прививкой? – хором ахнули зрители.

– Чтобы люди не болели, им в поликлиниках делают прививки, – со знанием дела сказала Вася. Однажды она стала невольным свидетелем телефонного разговора профессора с сыном:

– Прививки делать обязательно! – кипятился хозяин. – А то придумали – «боимся», «не будем». А что тогда будем? Болеть будем?

Так Вася впервые услышала это слово.

– Не только людям, но и деревьям делают прививки. Только без иголок, – заметила Сестрёнка.

– Именно. Чтобы оздоровить одно дерево, нужно подсадить к нему черенок другого и приживить. Причём со временем даже шрама не останется. Дерево, которому делают прививку, в нашем случае это я, называется подвой. А черенок другого дерева, которое прививают в качестве лекарства, называется привой, – объясняла Дончанка.

– И кто же был вашим привоем? – спросила Ненаглядная.

– Моя Сестрёнка. В начале июля профессор срезал у неё здоровый черенок.

– А черенок – это что? – не понял абрикос. В самом раннем детстве он и сам был черенком, из которого получился саженец. Но память о первых днях зелёной жизни с каждым годом становилась всё более прозрачной, воздушной, как облако, и рассмотреть в нём давние воспоминания было уже невозможно.

* Черенок – специально отделённая часть растения для последующей посадки.

– Черенок – это специально отделённая часть растения для последующей посадки. Веточка, которая, оказываясь в земле, пускает корни и отращивает почки. Обычно черенки делают из побегов – стеблей с листьями и почками.

Обитатели сада заволновались: что же это, хозяин взял да и отпилил здоровый черенок? Ладно бы больной, для дела. А тут – здоровый.

– Тише, тише! У меня их отросло много, и я была совсем не против поделиться, – успокоила слушателей черешня Сестрёнка. – Хозяин дождался следующего года, и весной, в конце марта, когда в деревьях начинается активное сокодвижение, приступил к операции. Он объяснил, что можно попробовать сделать прививку в любое время года, но когда внутри дерева начинает активно перемещаться сок, разнося по стволу питательные вещества, шансы, что привой приживётся, выше.

– Но тут надо соблюсти одно условие – нужно сделать так, чтобы при этом в дереве, с которого берётся привой, сокодвижения не было, почки должны спать.

– Так вы обе черешни, значит, и просыпаетесь весной одновременно. Это невыполнимое условие, – прикинул Бутылочный.

– А вот и нет. Селекционеры придумали хитрость – черенки для привоя можно заготовить осенью, когда дерево погружается в спячку. А привить – уже весной, – ответила Дончанка.

– Есть несколько способов прививки, – продолжала Сестрёнка. – Можно под углом обрезать ветку дерева-подвоя и черенок привоя, совместить их и закрепить. Это самый подходящий метод для черешни. Можно прививать за кору – сделать надрез между корой и стволом привоя, надрезать, поднять кору у подвоя и вставить его в карман.

– Погодите, я вспомнила, – вмешалась Антонина Павловна. – Хозяин рассказывал, что так прививают яблони. Он говорил, что, если нужно будет провести мне молодильную процедуру, он именно так, под кору, и привьёт мне «лекарство». А что? Я хочу оставаться молодой. Пока я и без прививки в самом соку, но на будущее – я очень даже за.

– Ещё можно сделать прививку в расщеп, – вспомнила Дончанка. – Такой вариант подходит почти всем деревьям. На подвое нужно сделать расщеп – расщелину по всей ширине – и вставить в неё парочку черенков-привоев, чтобы наверняка.

– И как это работает? – пока не до конца понял суть прививки Северный Триумф.

– Я бы показала, да почти все мои плоды осыпались… Ах, какой урожай был у меня в конце июня. На всех ветках висели мои сортовые костянки, а на одной ветке – черешни, как у Сестрёнки. Но всё зря…

Голос черешни задрожал, и она закрылась ветками. Ей было горько от того, что хозяина не было рядом. Как он всегда радовался её успехам, как подбадривал, когда она была ещё меньше своей новой соседки Малышки.

Разом загрустили и другие растения. Чтобы не показывать свою тоску, они скупо прощались и разбредались по своим местам.

Больше всего они боялись, что неприятный сосед Сорняков приберёт их к рукам. Вася разнюхала, что тот уже спрашивал у председателя садового посёлка, как бы ему присоединить к своему участку надел хозяина, мол, тот всё равно не появляется. Председатель добро не дал:

– У меня от Урожайского поручения продавать участок нет. Ни от него, ни от его детей. Так что, дорогой вы мой Сорняков, идите свою землю возделывайте. У вас, кажется, и в собственном хозяйстве не всё гладко, а вы на другое засматриваетесь.

В августе лето поскакало, как мячик с горки – не остановить. К двадцатым числам оно набрало такую скорость, что дни замелькали в глазах дачников, будто картинки за окном поезда.

А потом лето с размаху врезалось в первое сентября.

К осени, как всегда, никто не был готов. Дети хотели ещё каникул, взрослые ругали себя за то, что не успели собрать-купить всё по списку к школе, учителя размышляли о скоротечности отпуска. А дачники сбивались с ног, потому что природа требовала сбора урожая и начала подготовительных работ к зимнему сезону, а жизнь не снимала с них обязанностей родителей, бабушек-дедушек и учителей. Ведь у последних тоже иногда были дачи.

Сад Урожайского уже почти ни на что не надеялся. Он вступал в осень всё ещё примерным садом, но с уже покосившейся верой в счастье.

– Одно хорошо, – успокаивали друг друга растения. – Что мы не достались Сорнякову. Или ещё кому-то.

Но однажды калитка скрипнула, и в него шагнул человек. Не хозяин. Лицо его было скрыто нависшим почти до носа капюшоном.

Человек осмотрелся, потом втащил с улицы огромную сумку и поволок её к дому. Остановился у Антонины Павловны, выдохнул и разогнулся, уперев руки в поясницу – сумка была тяжёлая. Капюшон упал с его лица, и яблоне показалось, что она где-то видела непрошеного гостя.

Человек посмотрел на яблоки, нависающие над дорожкой, потянул одно, сорвал и с наслаждением хрустнул.

– Особенные всё-таки здесь яблоки. Урожайские! – одобрил он.

Человек дотащил сумку до дома, открыл ключом дверь и скрылся в темноте жилища.

– Откуда у него ключ? – недоумевала Антонина Павловна. – И вообще, что всё это значит?

Пока яблоня, стараясь не поддаваться панике, пыталась сообразить, что к чему, другие растения ударились в неё без раздумий.

– Неужели хозяин нас продал?

– Может, кто-то украл у него ключи?

– Мы пропали!

Обитатели сада испугались ещё больше, когда человек вышел из дома с пилой в руках.

– Вот и сказочке конец, – обмерла Белла Наумовна.

Человек обошёл дом, вытащил из-под пристроенного к нему навеса деревянные доски и начал пилить.

Он пилил и стругал, примерял их к дому, пристраивал к стене утеплитель, похожий на серую вату. Три дня он не покидал участок, работал, а на четвёртый день дом хозяина преобразился окончательно – вокруг старых стен выросли новые. Дом раздался вширь и стал выглядеть солидно.

– Теперь в доме можно спокойно зимовать. Отец оценит, – человек сложил в сумку инструменты и уехал, оставив сад в тягостном недоумении.

На следующий день калитка заскрипела вновь. Сперва вошёл вчерашний незнакомец, а за ним…

Растения пригляделись… Не может быть… Это он! Хозяин!

Он выглядел не таким энергичным, как прежде, опирался на палочку, но это был он, без сомнений! По ещё не опавшим листьям, по веткам, по лепесткам осенних цветов к дальним углам сада понеслась радостная весть – хозяин вернулся!

– Сын! Неужели я наконец здесь? – глаза хозяина заблестели.

– Да-а-а. Сколько раз ты вспоминал о саде, пока лежал в больнице? Раз по пять в день, не меньше. И потом, когда дома выздоравливал, а? Каждый день сюда рвался, еле тебя сдерживали. Врачи сказали – лежать, постельный режим. Значит, надо было лежать.

– Так вот кто этот незнакомец, – догадался Бутылочный. – Сын хозяина. Но он так редко здесь бывал, что я его почти не запомнил. И ещё усы отрастил – наверно, для маскировки.

– Неси вещи в дом, – сказал хозяин сыну. – А я пока со всеми поздороваюсь.

Он подходил к каждому растению, к каждому цветку, к каждому дереву. Обнимал их, осматривал, опрашивал.

– Я вернулся, – говорил он им. – Спасибо, что вы меня дождались.

Он дошёл до дома под вечер – небольшой путь занял у него несколько часов. Он не мог пропустить кого-то из своих питомцев. Оторвавшись от Антонины Павловны, он взглянул на дом и присвистнул:

– Вот это хоромы!

Сын пробыл с хозяином до следующего утра, а потом засобирался домой:

– Мне пора. Осваивайся.

– Ты приезжай всё-таки почаще. Зимой меня навещай. Даже не верится, что я теперь буду жить здесь и зимой. Вот оно – садовое счастье!

Сад постепенно возвращался к своей привычной жизни. Урожай собирался в корзины, на плите кипело варенье, на подоконнике стояли вазы с астрами. Цукаты, припасённые Васей и разложенные хозяином по прозрачным банкам, украшали кухню.

Только самой Васи не было.

А потом, уже под зиму, она вернулась и осталась с профессором.

– Одомашнилась ты, что ли? – спрашивал её хозяин.

Вася молчала. А потом родила щенят. Хозяин назвал их Крыжа, Груш, Сливка и Астра. Щенков взяли соседи. Сорняков уговорил отдать ему Крыжу, и новый питомец изменил его до неузнаваемости. Был Сорняков вредным, теперь стал милейшим человеком.

А Вася осталась у хозяина навсегда.