Ветер завывал протяжно, словно гудели трубы, оказавшиеся в руках воскресших покойников. Он врывался в любую щель, сдирал кору с многовековых стволов как ветхие тряпки, играючи швырял камни, ледяным кинжалом пронизывал до костей всё живое. Трепещущие под ветряными порывами ветки дерев будто взывали о помощи. Но прийти этой помощи было неоткуда. На всю заметённую снегом и скованную ледяным панцирем округу не находилось и признака людского жилища. Лишь на предгорье, если сильно вглядеться в кромешную тьму, виднелись очертания попрятавшихся в горной грудине невысоких домов.

Нигде не горел свет. Что с него толку в такую бурю? У всякой свечи или лампы немедля сдувало хрупкое пламя. Ничто не могло противиться лютой стихии. Оставалось лишь ждать просвета и молиться, молиться.

– Отче наш, – лопотала Сарика, ещё сильнее прижимая младенца к опустевшей груди. – Еже еси на небесех…

Ветер ударил ей в лицо краем цветастого платка, которым молодая женщина обмотала голову. Сколько ни старалась, а проклятый буран всё-таки выдрал клочок ткани из-под ворота овечьего тулупа и теперь хлестал по глазам, не щадя. Сарика старалась не плакать. Иначе слёзы мгновенно застывали ледяной коркой на щеках. Обмороженную кожу страшно щипало.

– Да светится имя Твое, да приидет Царствие Твое… – упорно твердила Сарика выученные в церкви слова.

Она не знала их значения. Она многого не понимала в этом мире, кроме того, что обязана сейчас идти. В стужу, в непогоду, сквозь раздирающий плоть стылый ветер. Она должна дойти.

Сарика уже не чувствовала ног, утопавших по колено в снегу, и всё-таки откуда-то находила силы, чтобы сделать новый шаг.

Младенец, завитый в кулёк, давно не шевелился, не кричал, ничем больше не тревожил. Возможно, уже и не дышал. Мать наказала Сарике снести дитёнка в лес, пока никто из живущих поблизости соседей не узнал о том смертном грехе, что совершила дочь кузнеца.

– Это проклятое дитя! Проклятое! – гремела опозоренная женщина, воздымая сухие дрожащие руки к домашним иконам. – Сатанинское отродье! Пускай Босорка[1] его приберёт! Уноси! Уноси с глаз моих!

Она усердно молилась нагромождению цветных безыскусных картинок на кривых дощечках, не обращая внимания на стенания дочери, затыкая уши каждый раз, когда начинал верещать мерзкий младенец. Она молилась, чтобы бог смилостивился над ней и вразумил её глупую, недостойную дочь.

Сарика почти не сопротивлялась гневу матери. Она покорно сносила побои, угрозы и оскорбления. Её страшила мысль о том, что её дитя должна забрать Босорка – эта костлявая жуткая ведьма, которая похищает маленьких детей из колыбели. Но, если бы ей был нужен ребёнок Сарики, разве не сделала бы она, как рассказывали старухи: пробралась в дом под покровом ночи, усыпила жителей мелодичным пением, а потом стащила бы комочек живой розовой плоти с крохотными ручками и ножками, которые так забавно хрустят под зубами, когда их кусает гнилой ведьмин рот. Стало быть, Босорке не сдался этот младенец, как не сдался он никому в доме Сарики.

Сама она не понимала, как относится к ребёнку. Некогда было понимать, некогда жалеть о содеянном в коротких перерывах между проклятиями матери и детским плачем. Теперь ребёнок хотя бы перестал плакать, но легче от этого не стало. Сарика глотнула колючий холодный воздух. Всё её нутро моментально заледенело, ток крови замедлился, и ледяная корка стала покрывать всё внутри, обрекая молодую женщину на жестокую, но хотя бы быструю смерть. Это могло бы стать тем самым божьим милосердием, о котором так молилась Сарика.

– Надо идти, – прошептала она потемневшими до цвета грозового неба губами.

И пошла дальше. Медленно.

Она слышала, что где-то на окраине Боровицы живёт одна старуха по имени Космина. То ли колдунья, то ли в самом деле настоящая вештица[2]. Про неё говаривали, что по ночам она оборачивается рыжей двухвостой лисой и ворует кур и прочую домашнюю животину. Но ещё Космина лечит и привечает детишек. У неё живёт одна сиротка. А где одна, там и второй место найдётся.

Так думала Сарика, пробираясь по сугробам, прокладывая себе путь сквозь лютое ненастье. Губы её потрескались на ветру и закровоточили. Она перестала шептать молитву. Она бы и идти перестала, если бы поняла, что давно заблудилась, что домой ей уж не вернуться, что до жилища Космины и в добрую погоду ещё с полдня идти. А между тем вокруг зияла ночь. Буран только набирал мощь, становясь всё злее. Каждая минута превращалась в огромный, наполненный удушающей чернотой час. Сарика шла уже несколько часов. Или, может, несколько лет?.. Может, она успела состариться в пути, оттого и кажется такой близкой и естественной смерть?..

Хрустнула ветка над головой. Сарика не видела, куда она рухнет, просто сжалась в комок посильнее, зажмурила глаза с побелевшими от кристаллов льда ресницами. Ветка полоснула наискось, почти не задела. Ветер тут же подхватил её, как соломинку, и поволок дальше в темноту. Сарика попыталась выпрямиться. Но колени совсем перестали слушаться её. В них сконцентрировалось столько боли и тяжести, словно бы их наполнял свинец.

Сделав над собой неимоверное усилие, Сарика огляделась. Чёрно-белая мгла из бесконечной ночи и снега растекалась вокруг, насколько хватало глаз.

Но вдруг нечто отделилось от тьмы, зашевелилось неторопливо, сонно и тяжко. Это не могло быть животное – слишком огромное и медлительное, оно чем-то напоминало оживший древесный ствол. То было правдой отчасти: гигантская подвижная фигура доселе прижималась к старому толстому древу, а ныне двинулась на Сарику. В массивной, поросшей густыми чёрными космами голове сверкнули два кровавых огня вместо глаз. От необъятного тела отходили длинные толстые руки, покрытые шершавой коростой и жёсткой щетиной.

Существо превосходило ростом Сарику в два раза, а её нежеланный приплод мог бы уместиться в одной его узловатой ладони, покрытой бородавками. Оно наближалось, сминая сугробы ногами-корневищами. Если б пуститься наутёк, чудище вряд ли бы догнало проворные человеческие ноги. Однако Сарика оцепенела уже не только от холода и страха перед неизвестностью, но и от ужаса, завладевшего ею, когда она поняла, что древесный гигант направляется к ней. Она вскрикнула.

Последнее, что ей удалось ощутить перед тем, как пасть замертво, – робкое шевеление в кульке. Младенчик услыхал материнский крик и тоже испугался. Лишившись чувств, Сарика окончательно потонула в снегу.

Тем временем чудище настигло скрюченное в сугробе девичье тельце. Корявые руки потянулись к овечьему тулупчику, жадно стиснули воротник. Несколько минут древесное существо разглядывало находку, а затем потащило за собой волоком, неторопливо преодолевая все препятствия. Ветер был ему нестрашен, не мог ни навредить, ни снести. Цепкие корни на ногах мигом прирастали к любой поверхности, давая надёжную опору. Лишь красные глаза чудища немного щипало. Но они ему были не столь нужны, чтобы отыскать в ночи нужное место.

Путь оказался недолог. Древесный исполин добрёл до маленькой поляны, освещённой костром в сердцевине. Кругом костра распространялось тепло, и снег покорно уступил, оставив небольшое пространство свободным. Вступив в круг, чудовище поморщилось. Прямо за освещённой чертой стояло натуральное лето – жаркое и безветренное.

У костра сидел человек, немолодой, но поджарый в одной лёгкой полотняной рубахе и простых домотканых штанах. Голову его давно сплошь укрыла седина. Он что-то негромко шептал и поминутно подкидывал в огонь то щепку, то целую связку пахучих трав, отчего пространство наполнялось дурманящими, терпкими ароматами.

– Здравствуй, Штефан, – пророкотало чудище.

Сосредоточенное лицо мужчины смягчилось:

– Здравствуй, Чугай[3], – приветливо сказал он. – Что это тебе не спится в такое ненастье?

– Да вот… – Чугай неловко примостил на землю рядом со Штефаном найденную девушку. – Блуждала тут одна. И разбудила.

Штефан аккуратно стянул с обмороженного личика край платка. Он вгляделся в девичьи черты: совсем молодая, не старше двадцати вёсен, а то и моложе.

– Жалко, – басовито протянул Чугай.

Понимающе кивнув, Штефан поводил ладонями надо лбом несчастной. Сарика всё-таки открыла глаза. Тепло костра и человеческих рук подарили ей ещё несколько минут жизни. Она увидела незнакомца, странного, почти раздетого посреди такой лютой стужи, но всё-таки человека.

– Как тебя зовут, девочка?

– Сарика, – вымолвила она слабым голосом. – Вы колдун?

Штефан задумчиво пожал плечами.

– Кто-то зовёт колдуном, кто-то – целителем, а кто-то – мольфаром[4]. Меня зовут Штефан.

– Мольфар… – эхом повторила Сарика.

Она слышала о таких людях. В её родной деревне мольфаров отродясь не бывало. Но здесь, среди гор, водилось много странного и необъяснимого.

– Помоги ей, – прогремел Чугай.

Девушка вздрогнула от его голоса, глаза наполнились давно рвавшимися наружу слезами. Мольфар отрицательно покачал белой головой.

– Прости, Сарика, – сказал он. – Я многое могу, но ты уже наполовину в Царствие Нави.

– Не мне помоги, – заплакала Сарика. – Помоги ей.

И она показала взглядом на тугой неподвижный кулёк возле своей груди.

Штефан бережно вынул свёрток из умирающих материнских рук. Откинул клочок меховой шкуры, закрывавший голову младенца.

– Как её зовут? – спросил мольфар.

Сарика не ответила. Она больше не могла никому отвечать в мире живых. Перед ней уже раскинулась далёкая бескрайняя Навь.

Чугай потёр красные глаза:

– Опоздал.

Тяжёлый вздох вырвался из его мощной дубовой грудины.

– Она была обречена, – ответил мольфар.

Он разглядывал ребёнка, слушал слабое дыхание и едва бившееся сердце. Подумав, Штефан развернул шкуры и тряпицы, бывшие дитю укрытием, уложил беспомощный комок на свои ладони, встал во весь рост и вытянул руки над костром.

– Нарекаю тебя Агнеш – чистым непорочным именем. Живи многие лета.

– Живи многие лета, Агнеш, – кивнул Чугай и снова вздохнул.

– Агнешка! Агнешка! – кликали по очереди Илка и Лисия. – Агнешка, где ты?!

Девицы бегали босыми ступнями по крутому обрывистому берегу озера, студёного в любую пору – и летом, и зимой. Но в нынешнюю жару холодная вода была только всласть. А кроме того, поговаривали: кто купнётся в стылой воде десять десятков раз, всегда будет молодым и здоровым. За молодость троим подругам ещё рано было переживать – каждая едва прожила по восемнадцать годков, но здравие лишним не бывает.

Однако для переживаний-таки нашёлся повод. Агнешка, как всегда, затеяла дурацкую игру. Она постоянно так чудит: не успеешь отвернуться – она что-нибудь придумает себе на потеху. Остальным её проказы редко казались забавными. Вот и сейчас чернобровая, чернокосая красавица решила потешиться над подругами, стащив их одёжу, пока они купались.

– Агнешка! Немедленно выходи! Не смешно! – сердилась Илка.

Она любила подругу всем сердцем, но иногда была готова убить насмерть. Её золотые длинные волосы ещё не просохли после купания и липли по всему телу.

Огненно-рыжая Лисия не отставала от Илки ни на шаг. В отличие от двух других подруг, она была не столько прытка и своенравна. Её не сердили, а скорее пугали проказы Агнешки. А более всего Лисия сейчас боялась гнева матери, если та прознает, что её доча опять водится с «мольфарской подменкой[5]».

– Ну, я ей покажу! – грозилась Илка, зная наверняка, что Агнешка не ушла далеко и, как пить дать, прячется где-то поблизости, подсматривает за кутерьмой и давится от смеха.

Илка оказалась недалека от истины в своих догадках. Агнешка и впрямь притаилась всего в нескольких шагах, надёжно укрытая зарослями дикой малины. Но для начала она наелась до отвала спелых ягод и лишь затем принялась хохотать над разгневанными подругами, которые были вынуждены слоняться по берегу нагишом.

В этот раз проказница посчитала, что не стоит их окончательно выводить из себя. Понаблюдала немного, отсмеялась как следует и выскочила во весь рост.

– А чего это вы там потеряли?! – захохотала она снова, размахивая над головой сворованной одёжей.

– Ах, ты, поганка несчастная! – закричала Илка и кинулась навстречу.

Агнешка проворно обогнула кусты с другого края и очутилась по другую сторону озера. Илка и Лисия догнали её у затянутого илом затона и первым же делом принялись стягивать с воровки её рубаху.

– Сейчас вдоволь накупаешься! – Вдвоём они потащили Агнешку в воду.

Та лишь ухохатывалась над придуманным наказанием.

Ни холод, ни жара никогда не мучили её так, как иных сельчан, что лишь больше наводило на недобрые мысли жителей Боровицы. Как так можно, в одном лёгком кафтане по морозу ходить? И плавала Агнешка словно русалка, и бегала быстрее всех девиц, и фигура у ней точно из ветви белого древа заточенная – подвижная, гибкая, резная.

Её красота зачаровывала и пугала. Её звонкий смех отзывался трепетными колокольчиками в мужских сердцах. Знать, колдуньей она уродилась, точно мавка[6] её подкинула сельскому мольфару. А кто же ещё мог отдать своё дитя одинокому Штефану, который не знался никогда ни с одной живой бабой?

– Вот тебе! Вот тебе! – Илка и Лисия снова и снова окунали с головой в холодное озеро свою жертву.

Но теперь смеялись уже все втроём. Долго сердиться на Агнешку не получалось. Не только красой и несносным нравом она западала в душу, но и открытостью своей, смелостью, прямотой.

Наглотавшись водицы, девушки выползли на берег и устало раскинулись отдыхать и греться на солнце. День назревал погожий, томный. Они переговаривались и иногда снова начинали хохотать.

Нисколько не стесняясь своей наготы, подруги не спешили одеваться. Всё равно сюда редко кто ходил.

Однако два внимательных глаза с левого края берега неустанно и уже давно наблюдали за озёрной сценкой. Ничто не могло одолеть эту неукротимую, всесильную тягу вновь и вновь впиваться взглядом в блестящие от воды и пота юные тела. Ничто так не было более желанно и притягательно в тот миг, чем желание очутиться ещё ближе, ещё теснее.

Но на такое решиться никак не позволительно. Потому наблюдение продолжалось на том же расстоянии.

– А что, Агнешка, – спросила Лисия, – ты в церковь с нами пойдёшь на воскресную?

– Пойду. Непременно пойду.

– А тятя тебя не заругает? – насторожилась Илка.

– Не заругает, – отмахнулась Агнешка. – Мой тятя добрый, никогда не ругается и не сечёт никогда.

– Повезло, – завистливо надула алые губки Лисия. – Меня мать иной раз трижды в день сечёт за любой проступок… – И тут же оживилась: – А ты можешь её в жабу превратить, Агнешка?

– Никого я не умею превращать ни в жаб, ни в змей, – Агнешку в который раз неприятно задело такое предложение.

Она уже устала объяснять подругам, что не обладает никакими магическими способностями и, вообще, ничего сверхъестественного в ней нет. Однако другие упрямо верили в то, во что им хотелось верить.

– Жаль, – вздохнула Илка. – Очень полезное умение. Некоторым не помешало бы пожить на болоте или под пнём. А вот говаривают, вештица Космина ещё пострашнее заклятья знает.

– Тю-у-у! – возразила рыжая. – Она уже сто лет как померла. Отец Тодор рассказывал, что сгнила она заживо. От злости собственной. Потому что в бога не верила, с чертями ночевала. Приёмышка её добила метлой и на той же метле улетела. А кошки ейные лицо Космине объели и тоже померли разом.

При упоминании Отца Тодора девушки ненадолго притихли. Всё-таки уважаемый человек на деревне был – единственный священник, и не только в Боровице, а на всю округу. Настоящий посланник божий, и не какой-то дьячок, а настоящий иерей, рукоположённый. Конечно, мало кто в Боровице понимал в церковном укладе, но Отца Тодора почитали и ценили ничуть не меньше головы деревни Шандора.

– Ну, хватит об этом, – сказала Агнешка, которой не доставляло никакого удовольствия обсуждать старую полубезумную ведьму, о которой и правда много лет никто ничего не слыхивал. – Лучше пойдёмте наряжаться, а то ещё опоздаем.

С этим все согласились. Девушки спешно оделись, пошли по лесной тропе, идущей ввысь, соприкасаясь с горным склоном бок о бок. На развилке они привычно разделились. Илка и Лисия зашагали в деревню. А Агнешке предстояло пройти над водопадом и спуститься в тихую падь, где укромно обитал домик её отца.

Для своего жилища Штефан избрал труднопроходимое, зато безветренное место. Имелся там и клочок земли плодородной, годной, чтобы выращивать самое необходимое. Несмотря на хитрый маршрут, каждый боровчанин знал, как пройти к мольфару. День и ночь на узкой тропе можно было встретить кого угодно – от разорившейся вдовушки до всеми уважаемых мастеровых. И всякий раз при виде Агнешки они обычно опускали глаза, не здороваясь, пробегали мимо, будто бы надеялись, что таким образом никто об их визите к мольфару никогда не прознает. А знали о том все. И точно так же все о том тихонечко помалкивали.

Однако сегодня дорожка оказалась нелюдима. По пути Агнешка свернула к знакомому ручью, чтобы напиться. В такую жару даже лесная прохлада не спасала, а купание лишь ненадолго бодрило тело. Заодно нужно было привести себя в порядок – переплести в косы чёрные смоляные волосы, опоясаться расшитым пояском, повязать косынку. Достав деревянный гребешок, вырезанный тятей из цельного букового брусочка, Агнешка принялась расчёсывать густые пряди.

Что-то шевельнулось в кустах.

Белка?.. Или лисица?.. А может, заяц?..

Всякое зверьё в здешних краях – не редкость. Вот только в утренние часы им обычно недосуг бродить по лесу.

Агнешка притаилась. Тихо.

Значит, просто ветер балуется.

Внезапно её ослепило вмиг. Тяжёлой сильной рукой повалило в палый еловник. Девушка вскрикнула, однако чужая ладонь мгновенно накрыла ей рот.

– Тихо! – раздался у самого уха сдавленный шёпот. – Тихо, Агнешка! Это ж я!

Открыв глаза, Агнешка увидела перед собой сына деревенского головы. Только у него хватало духу выкидывать штуки, подобные тем, которые проделывала сама Агнешка.

– Тьфу ты! Янко! – выпалила она сердито. – Дурень! Напугал!

Янко сидел на коленях рядом с девушкой, держа её нежную бархатистую ладошку в своих грубых, уже закалённых по-мужски руках. Он знал, что злость её скоро рассеется, как только их губы соединит поцелуй. Но, похоже, сегодня Агнешка как-то особенно разозлилась и разрешила коснуться лишь своей щеки. Янко поцеловал её пальцы, надеясь ещё немного задобрить любимую.

– Ну, прости. Хотел прикинуться медведем и стащить у отца шкуру, но решил, что и так получится повеселить тебя.

– Повеселил, – сдерживая улыбку, ответила Агнешка. – Я-то думала, ты больше и не придёшь к ручью…

– Чего ж сама тогда пришла?

– Воды испить.

Они поглядели друг другу в глаза. Оба знали, что это неправда. Что и спустя месяц Агнешка по-прежнему приходила к ручью каждый день. И всякий раз надеялась на встречу, но Янко не мог прийти. Никто бы не смог, будь твой отец деревенским головой, удумавшим оженить старшего сына с выгодной невестой и столкнувшийся с яростным нежеланием своего отпрыска исполнять отцовскую волю.

– Знатно тебя тогда Шандор поколотил? – спросила Агнешка, пытаясь скрыть боль в собственном голосе.

– И близко нет! – возмутился Янко. – Я же и ответить могу, что отец сам меня бояться будет!

Разумеется, он храбрился. И, разумеется, Агнешка это понимала. Но всё равно старалась верить, что её возлюбленный Янко и впрямь однажды одолеет своего родителя. И тот уступит, смирится, махнёт рукой. Уж на благословение точно рассчитывать не стоило. А если и стоило на что-то рассчитывать, то лишь на чудо. Ведь бывают и добрые чудеса, не только злые, правда?..

– Агнешка, – заключив любимую в объятья, горячо заговорил Янко, – давай убежим? Вместе. Ты и я.

– Куда нам бежать? – девушка вздохнула с грустью.

Она прижималась щекой к груди любимого. Его сердце билось быстро-быстро. Ей казалось, что за прошедший месяц, когда они могли видеться разве что случайно, Янко стал ещё выше ростом, ещё шире в плечах. Он и правда скоро мог вымахать не меньше Шандора, славившегося на всю Боровицу и окрестные деревеньки своей недюжинной силой. Тёмно-русые волосы на голове Янко загустились и огрубели. Он остриг их на отцовский манер – коротко, с забритым затылком и висками. К тому же отрастил усы. Прошёл всего месяц, а парня уже было не узнать.

– Куда угодно, – заявил Янко. – Хоть в лес, хоть в горы. Хоть в соседнюю деревню.

Агнешка горестно покачала головой:

– Я не брошу отца. Никогда.

– Но ведь он тебе не отец…

В тот же миг, как были произнесены эти слова, Агнешка оттолкнула любимого.

– Прости… – попытался он оправдаться. – Это всё злые языки…

– А ты больше слушай! – огрызнулась девушка и встала с лесного наста. – Мне пора. Иначе опоздаю на утреннюю литургию.

– А завтра?.. – с надеждой спросил Янко. – Завтра ты придёшь?

Она немного помолчала.

– Приду, – наконец вымолвила, не глядя.

И зашагала прочь.

Янко глядел ей вслед. Каждое свидание с Агнешкой становилось для него и лучшей наградой, и медленным ядом, постепенно выедающим изнутри сердце. Любимая всегда так близко и всегда очень далеко. Он может её коснуться и поговорить, но только не на людях. Да и будущее их покрыто зловещей тьмой.

Что ж дальше?.. Женитьба на Каталине, дочери священника?

Хорошая партия. Вот только сердце Янко давно отдано другой. А сердцу никак не прикажешь.

От отчаяния Янко с силой закрыл глаза, а затем принялся умываться, чтобы остыть и вернуть себе холодный рассудок. Умытый и обновлённый взгляд упал на поваленные еловые ветки, где прежде сидела Агнешка. Между ними застрял тёсаный кусочек дерева – гребень, которым любимая гладила свои волосы.

Янко покрепче сжал вещицу в руках, затем спрятал в наплечную суму и направился обратно в деревню, пока Шандор не разнюхал, что его провинившегося сына нигде нет.

Воскресный приход, как всегда, поражал многолюдьем. Все собрались на службу, кто мог. Даже кто не мог, и те старались прийти. У каждого в зажатом кулаке – по восковой свече, уныло каплющей горячими слезами на щербатый скрипучий пол; у каждого на губах – покорные, возвышенные псалмы, обращённые к самому богу; у каждого глаза направлены ввысь и вдаль – к священному алтарю, где проповедовал Царствие Божие Отец Тодор.

– Господи поми-и-илу-у-уй! – зычно распевал церковнослужитель в расшитой золотом рясе.

Он размахивал кадилом, от которого разносился умиротворяющий аромат жжёного ладана. Накрепко держал увесистый крест, осыпанный драгоценными камнями. Тяжёлая митра привычно и убедительно давила на лысеющую голову, оповещая о том, что всё идёт хорошо и Тодор правильно исполняет свои священные обязанности.

Агнешке нравилось приходить в церковь. Нравилось разглядывать роспись на стенах и потолке, нравился благовонный дух и приглушённый свет лампад. Нравилось петь псалмы, те, что успела выучить, находясь рядом со своими сельчанами. Несмотря на то что жилище Штефана располагалось в удалении от Боровицы, Агнешка считала себя частью деревенской общины. И, по крайней мере, здесь, в церкви, иногда действительно создавалось чувство единения.

Отец Тодор, давно умевший вести литургию хоть с закрытыми глазами, тем не менее, держал глаза открытыми и зоркими. Впервые посетив Боровицу три года назад, он старался всегда глядеть остро. Именно такая способность позволяла ему видеть и понимать много больше всех остальных.

Он оглядел раболепную толпу. Голова Шандор с сыном и супружницей стоял впереди всех. Как главному человеку в деревне, на нём лежала первейшая ответственность подавать пример остальным. Вдовушка Юфрозина с рыжей беспутницей Лисией находились поодаль. Другая бестия – Илка – стояла с противоположного края. Но самая главная чудовищница – Агнешка – маячила в самом конце, и спутать её с какой другой дивчиной было ровным счётом невозможно. Глаза – чёрные-пречёрные агаты, две косицы угольные, каждая в руку толщиной. Кожа – белая, как горные вершины зимой. И губы – чистейший сок гранатовый, спелый, губительный, точно яд.

«Нечистые… Нечистые… – твердил про себя Тодор, не прерывая службы. – Злое, гиблое поколение. Их деяниями стелется дорога в ад».

Внезапно свечи в руках прихожан задёргались, замерцали нервно. Истерически заплясали все пламена. Треск распахнувшихся настежь дверных створов прошёлся по стенам, заставив содрогнуться всех присутствующих. Ворвался шальной ветер с заунывным воплем. Весь церковный огонь разом погас. Зачадили серым удушливым дымом лампады, пожухли осиротевшие фитили свеч.

Народ стал неистово креститься и перешёптываться. Младенцы на руках грузных баб захныкали. Сами бабы принялись роптать. Смятение продолжалось несколько минут, пока Отец Тодор не призвал всех к тишине.

– Не бойтесь! – возвестил он громогласно. – Вам нечего бояться, покуда вы в божьем доме! Бог лишь подаёт нам знак!

– Знак… Знак… Бог подаёт знак… – прошлось моментально по толпе.

– Да! Знак! – торжественно повторил Отец Тодор. – Знак, что меж нами прошлась нечистая сила. Но мы сильнее! Мы можем дать ей отпор!

– Нечистая… Нечистая… – сельчане переглядывались беспорядочно до тех пор, пока их глаза не устремились единодушно в одну точку, превратившись моментально в общее осуждающее око.

Поначалу Агнешка не поняла, почему все смотрят на неё. Однако ошибки быть не могло: почти вся деревня, за редким исключением, пристально взирала на тихо стоящую девушку. Даже Илка и Лисия поддались общему порыву. Только Лисия смотрела испуганно, а Илка – обеспокоенно. Они почему-то быстрее, чем Агнешка, сообразили, что означает сия сцена.

– Ведьма… – тихо произнёс Отец Тодор.

Однако все его расслышали, даже те, кто находился на значительном расстоянии от алтаря.

Агнешка нашла глазами Янко. Он единственный не смотрел, стоял, потупив голову. Но от его отчуждения Агнешке не сделалось легче. Она снова перевела взгляд на Илку.

Та что-то сказала, не вслух, а только одними губами. Агнешке удалось прочесть единственное слово, которое посылала ей подруга:

– Беги.

Но, вопреки тревожному гнёту, давившему в самое солнечное сплетение тяжёлым грузом, Агнешка не двинулась с места. Ей было невдомёк, для чего нужно убегать, коль она ни в чём не повинна. Суматошно перебирая взглядом лица сельчан, она чувствовала нараставший внутри страх. И ещё что-то такое, чему дать определения пока не могла.

– Поди прочь, ведьма! – прогремел Отец Тодор во всеуслышание.

Ликование и праведный гнев слились в его тёмных зрачках в бездонную мглу, готовую вобрать в себя и уничтожить всё, что только попадёт в поле зрения.

– Я не ведьма, – обронила Агнешка.

– Прочь! – выкрикнул кто-то из толпы.

– Прочь! Прочь! – повторились эхом уже другие голоса.

– Агнешка, беги! – взмолилась Илка.

Мать одёрнула её, влепила затрещину. Но Илка всё равно крикнула подруге ещё что-то. На этот раз её голос потонул в многолюдном хоре, который возмущённо рокотал нестройными голосами:

– Пошла вон! Нечистая! Ведьма!

Нужно было уходить. Агнешка попятилась задом к открытым дверям. Обозлённые боровчане, кто стоял поближе ко входу, тоже повалили на улицу. Они надвигались и обступали девушку, однако близко никто не подходил, словно держали невидимую дистанцию. Мужчины и женщины, младые и старые потянулись вслед за Агнешкой, обрастая вкруг неё цепким грозным обручем.

Кто первым поднял ком земли, девушка не разглядела. Зато явственно ощутила, как размозжилась ей о висок брошенная кучка грязи. За первым броском тотчас полетели и другие – один за другим. Руки сельчан творили немедленное возмездие, и жажда мести требовала всё новых орудий. В ход пошли ветки и камни.

Агнешка пыталась бежать, но проход то и дело кто-то загораживал. Уворачиваться от летевших комьев тоже было бесполезно. Она металась, зажатая в пыточном круге, где со всех сторон снова и снова что-нибудь летело в её сторону. Если Агнешка приближалась к кому-то чересчур близко, ей немедленно плевали то в лицо, то на грудь.

– Пустите! Пустите! Умоляю, пустите!

Очередной брошенный камень рассёк кожу на щеке. И вид свежепролитой крови будто бы придал разбушевавшейся толпе ещё больше азарта. У одного из мужиков вдруг оказалась в руках длинная толстая ветка. Он хлестнул ею Агнешку по спине. Праздничный сарафан, надетый по случаю воскресного богослужения, разорвался на месте удара. Кусок обагрённой ткани безжизненно повис кровавым языком.

Агнешка упала наземь. Теперь её принялись колотить всем, что было под руками и ногами. Ногами тоже били. Она выла, не в силах подняться, продолжая умолять о пощаде.

– Я ничего не сделала! Пожалуйста! Остановитесь!!!

Её мольбы миновали слух палачей. И одному богу известно, чем бы закончился сей неравный бой, если бы над толпой вдруг не прогремело:

– Хватит! – Голос Отца Тодора узнали молниеносно и также молниеносно подчинились его воле. – Будет с неё. Она уже усвоила урок.

Избиение прекратилось почти сразу. Напоследок ещё добавилось несколько пинков, весьма внушительных. Но Агнешка уже не чувствовала боли. Она лежала на земле и ждала – то ли смерти, то ли отпущения. Её всё-таки отпустили. Через пару минут вся толпа возвратилась в церковь, дабы после священной расправы вновь предаться богоугодному действу, а побитая и поруганная ими девушка осталась лежать в одиночестве перед створами в дом божий.

Когда Агнешка наконец открыла глаза, вокруг всё так же стояло светлое тёплое утро – молодое, летнее и будто бы нетронутое никакими происшествиями. Дивная природа края пребывала в мерном спокойствии и великолепии. И всё же что-то изменилось. Изменилось безвозвратно и обречённо.

Ощупав раненые конечности, девушка успокоилась хотя бы тем, что серьёзных травм ей не нанесли. Впрочем, она сразу ощутила ещё одну рану, незаметную глазу. Ту, что искалечила душу. Сложно было судить, насколько она глубока и серьёзна. Сейчас Агнешка старалась не думать об этом и вообще ни о чём не думать. В том числе о том, почему всё так обернулось.

Она поднялась на ноги. Слегка шатаясь, зашагала прочь. По дороге частенько поднимала глаза к небу. По словам Отца Тодора, бог жил именно там – на небесах. Стало быть, бог всё видел. Или, быть может, именно в этот момент бог отлучился по важным делам или вовсе спал в ранний час, сморённый летней жарой? Кто знает… Вскоре Агнешка перестала думать и о боге. Гораздо важнее оказалось придумать, что ей сказать отцу, когда тот станет расспрашивать о случившемся.

В конце концов Агнешка пришла к выводу, что не стоит волновать старого Штефана. Она придумает что-нибудь в своё оправдание, а сарафан попробует залатать.

Густой полумрак обволакивал тесную комнатку. Единственным источником освещения служили несколько зажжённых свечей, отбрасывавших на стены и потолок протяжные высокие тени. Их очертания искривлялись и дрожали, подчинённые танцу пламени. Однако согбенный силуэт, застывший чёрным пятном на грубой деревянной стене, оставался почти неподвижен. Лишь поминутное короткое и резкое движение руки, сжимавшей семихвостую плеть, рассекало плотный, удушливый воздух и заставляло ненадолго оживать театр теней.

Эти движения неизменно сопровождались монотонной, лишённой всяких эмоций единственной фразой:

– Господи, помилуй… Господи, помилуй…

За каждым выдохом следовал новый удар. Острые крючки на концах наказующего орудия впивались в уже израненную побагровевшую кожу. Мелкие рваные раны покрыли всю поверхность обнажённой спины. Но даже орошающие пол брызги крови не останавливали происходящего. Удары продолжались и набирали силу, причиняя ещё больше страданий, ещё сильнее уродуя незащищённую плоть.

– Господи, помилуй… Господи, помилуй…

Самоистязание длилось уже достаточно долго, чтобы крючки наконец добрались до самой лакомой части тела. Теперь они каждый раз вырывали по кусочкам ошмётки мышц. Иногда те долетали до стен и прилипали к шершавой поверхности подобно насекомым, которых настигла мухобойка.

Отец Тодор не желал останавливаться. Истинное покаяние требовало полной самоотдачи и всей жертвенности, на которую было способно грешное мирское тело. Любовь к богу всегда писалась алыми красками и самоотречением. Терпение и боль проходили рука об руку по кровавому следу богоугодного пути. Зло беспощадно. Стало быть, и добро не может щадить, когда речь идёт о высшем благе. А истовая покорность и молитва способны сотворить настоящие чудеса. Чудо исцеления через умерщвление плоти.

– Господи, помилуй… Господи, помилуй… – усердно повторял Отец Тодор, снова и снова хлеща себя плетью.

И с каждым ударом он принимал очищение. Принимал с радостью и слезами благодарности за то, что ему позволено хоть на миг достигнуть высшей благодати.

Покончив с бичеванием, он уложил своё верное орудие на домашний алтарь с иконами и свечами, перекрестился. Вытащил гвоздяной засов из звеньев цепи, прежде туго стягивавшей левое бедро. Затем освободил правое от самодельной вериги. На месте цепей расползся сизой полосой и темнеющий с каждой секундой кровоподтёк.

«Хорошо», – благодарно подумал Отец Тодор и принялся одеваться.

Когда он уже запахивал рясу, в дверь комнатушки постучали. Священник нахмурился. Он не одобрял, если его отрывали от богоугодного служения без веской на то причины. За дверью оказалась светлоокая Каталина – единственная доча рукоположённого Отца. Тодор знал, что дитя было дано ему в наказание и во искупление, как и все прочие дети, особенно – дочери.

– Чего тебе? – осведомился он, заранее изготовившись пояснить неразумному существу, как нехорошо тревожить праведного человека.

– Т-там п-пришли к-к вам, – медленно протянула Каталина, боязливо отступая в сторону.

Бесовская кара воистину не знала границ и достигла даже священного дома, сделав из глупой некрасивой девочки глупую некрасивую заику. Ни молитвы, ни розги, ни суровые наказания не помогли. Не помог и десятидневный страстной голод, после которого Каталина лишь исхудала до полного безобразия, но речь её так и не стала яснее. Отныне Отец Тодор мог уповать лишь на скорое замужество дочери – может, тогда она поумнеет и подарит хотя бы здоровый приплод.

– Кто пришёл? – священник помрачнел ещё пуще.

– Г-голова Ш-ш-ша…

– Шандор, – раздражённо договорил святой Отец и устремился в горницу, где его дожидался второй по величине после самого Тодора житель деревни.

Войдя, он сразу заприметил Ксиллу, учтиво обхаживающую гостя. Попадья уже накрыла на стол, потчевала гостя всем, что имелось в доме. Судя по захмелевшему виду Шандора, он уже заждался аудиенции.

– Отче наш, – немедленно бросилась целовать Ксилла выпростанную руку, которую Отец Тодор тут же отнял и протянул теперь мирскому служителю.

– Здравствуй, Отец. Разговор есть, – уважив обычай целования, быстро перешёл к делу Шандор.

Тодор сделал знак супруге выйти. Ксилла отвесила поклон и тотчас скрылась с глаз. Священник разместился за столом напротив гостя.

Сидеть с прямой спиной было трудно. Раны, которые он только прикрыл чистой рубахой, продолжали кровоточить. Но Отец Тодор не боялся ни боли, ни болезни, ни нагноения. Бог защитил его с самого рождения, дав могучее здоровое тело, крепкие нервы, стальной характер и чистую душу, которую, как истовый раб божий, Отец Тодор часто и старательно омывал кровью. Всё-таки бренная жизнь пятнала и его. А как иначе? На то оно и служение – убивать чертей, не вводиться во искушение, страдать и молиться, молиться.

– Говори, Шандор, – повелел Отец Тодор, слегка поёжившись от непрестанно пульсирующей обширной раны. – С чем пожаловал?

– Совета твоего хочу испросить, – ответил голова.

– Спрашивай. Что тебя мучает?

– Про Агнешку всё рассудить не могу.

– А что про неё судить? – тёмные глаза Отца Тодора блеснули недобро и презрительно.

– Да народ волнуется. Думает извести её.

– Народ ничего сам не думает, – возразил священник. – Народ будет думать только то, что ты им скажешь.

– В том и дело, не знаю я, что им сказать. Коли ведьма она, может, и правда прогнать её нужно. Но отец её – мольфар. Он один такой у нас. Человек полезный, тихий, непривередливый. Может, не надобно его обижать?

– Не надобно, – спокойно согласился Отец Тодор. – Мы не для того богу служим, чтобы без надобности обижать. Космину и ту же терпели, хоть и нелюдь она чистой крови.

– О ней слуху никакого давно нет, – сказал Шандор, пожав массивными плечами. – Да и не ходила она никогда в деревню. Как и Штефан. Жили себе с краю и вреда не чинили. А Агнешка, бывает, захаживает – то на базар, то в церковь, то ещё куда.

– В церковь больше не подастся. Пусть живёт себе дальше как-нибудь. Главное – дружб с ней не водить. Ты побеседуй с родительницами Илки и Лисии. Чтоб учили они почаще и построже девиц своих. Кнут им в помощь.

– Скажу, – кивнул староста, вполне довольный таким решением, намереваясь подняться со скамьи.

– И сынку своему Янко тоже скажи, – прибил его обратно к сиденью голос Отца Тодора, – что с нечестивыми только блудники водятся.

Голова Шандор сдвинул густые брови к переносице:

– Что это ты говоришь? Янко в жизни никогда такого позора не делал.

Тодор невозмутимо выдержал взгляд старосты и ответил:

– Значит, образумился он? И чудить понапрасну не вздумает?

– Нет, конечно. И уговор наш всецело в силе.

– Когда? – холодно уточнил священник.

– Весной. Как и уговаривались. Как только снег стает, так и сыграем свадебку.

– Добро.

Проводив гостя, Отец Тодор отправился в свои покои. Жжение на спине в ночь стало почти невыносимым. Он удовлетворённо ощупал насквозь вымокшую рясу. Велел Ксилле приготовить ему тёплую воду для омовения. Но для начала пришлось отодрать от кожи вместе с подсохшими кровяными корками хлопковую ткань.

– А что голова приходил? – про меж делом спросила попадья, размягчая прилипшую ткань с помощью нагретой воды.

Отец Тодор стиснул зубы от боли и ответил не сразу. А потом заговорил уже не без гордости:

– Пристроил я нашу Каталину. Благодари бога.

– Слава тебе, боже! – немедленно возрадовалась Ксилла и принялась расцеловывать руки мужа.

Подули холодные ветра, изгоняя последние гожие деньки жнивня[7]. Зачастили дожди. Небо пасмурилось и стояло низкое, серое, налитое тяжёлым свинцом. Уже собрали боровчане добрый урожай, и отгремело на всю округу празднество дожинок[8]. Наступил хмурень[9] – ещё теплый, но уже предвещавший близость рябиновых ночей[10], когда земля и небо умоются ливнями и заблещут грозами.

Скоро-скоро западает снег. Скоро-скоро укроет горные вершины и благодатные луга морозным одеялом. Скоро-скоро…

Но до этих времён ещё нужно было как-то дожить, дотерпеть. Да неплохо бы запастись чем-то из съестной провизии. Старый мольфар Штефан о том не беспокоился. Он, как и прежде, принимал с одинаковым смирением и открытостью каждого нагрянувшего в его дом. Люди приходили и уходили. Всегда с жалобами и судачествами, всегда с какой-нибудь бедой, иногда оставляя в благодарность кто краюху хлеба, кто шмат сала, а кто корзину яблок. Иные вовсе ничего не несли, кроме своих горестей. Однако Штефан, казалось, не ведал разницы в дарах и благодарностях. Он был приветлив со всеми, незлоблив и сдержан.

Агнешка удивлялась отцу, втайне хвалилась им, но истовой его покорности не могла разделить. Не понимала, отчего мольфар никогда никого не гонит, даже самого поганого из людей. Отчего не требует платы по делу, когда каждая работа имеет свою цену, а Штефан немало трудится за так.

Но она не роптала. Лишь хотелось порой что-то принести с ярмарки – цветастый платок или серьги, звенящие круглыми бусинами, или браслетку, кованную умелым кузнецом. А больше всего манили её те медовые, глянцевые, прозрачные, как горный янтарь, леденцы на длинных палочках. Бывало, какой-нибудь добрый торговец одаривал за красоту молодых девиц такой сладостью. Но Агнешка знала, что, даже будь у неё пара медяков, и тогда ей могут не продать желаемого.

С того скверного дня на службе Отца Тодора сельчане за три версты обходили темноокую девушку. Они шептались, сплёвывали через левое плечо, осеняя себя крестом. Они боялись, не подозревая, что Агнешке страшнее, чем любому из них, во много раз.

И всё-таки она набралась храбрости дойти до Боровицы в субботнюю ярмарку. Разнолюдная толпа бродила между рядов, почти не обращая внимания на прочих гостей. Базарный гомон был совсем непривычен после долгих дней горной тиши. Агнешка укрылась в серую шаль и стала осторожно передвигаться от одной лавки к другой, украдкой прячась за спинами и лишний раз не показывая лица.

Среди людей она вскоре заметила Лисию – свою рыжую подругу с пугливыми глазами. Та стояла с матушкой, которая выбирала связку баранок потяжелее.

– Одномастные они, – ворчал продавец. – Все по трёх десятков штук.

– Ты меня не учи уму-разуму, – перечила ему вдовая Юфрозина. – Я и так учёная и сама лучшее выберу.

Лавочник обречённо вздыхал, а Юфрозина всё перебирала связку за связкой, ни одна из которых ей лучше никак не нравилась.

Агнешка решила помахать подруге – просто поприветствовать, отправить скромную весточку, мол, жива-здорова, рада видеть. Однако Лисия, едва завидев знакомый взгляд чёрных глаз, дёрнулась, как обожжённая.

– Чего это ты? – вскинулась Юфрозина. – Ты ровно стой, а не то, что люди подумают? Не хватало мне ещё припадочной.

Лисия опустила глаза долу. Ей хотелось тоже показаться Агнешке и тоже дать ей знак. Но она не могла. Матушка Юфрозина теперь вдвойне строже блюла, с кем водится её рыжая несчастливица. И заметь она сейчас мольфарову дочь, обеим подругам было бы несдобровать.

Агнешка вздохнула украдкой и побрела дальше. Она заметила на одном из лотков горящие янтарные огонёчки леденцов. Всё-таки прибыл тот продавец, что всегда торгует разными замечательными снедями. У него и орешки в патоке, и пряники в белёсой глазури, и чёрные вяленые ягодки винограда, и те самые яркие, трескучие под зубами сладкие петушки.

Девушка подошла к прилавку, аккуратно вытащила из-под шали вязанку лука.

– Поменяй, дяденька, на петушка, – попросила она.

Равнодушно пожав плечами, лавочник принялся вытаскивать угощение, но, только он протянул заветный леденец Агнешке, как в очах его полыхнуло опасное узнавание.

– Ты мольфарова дочь? – прогремел дядечка. – А ну, пшла отсюдова!

Он погрозил кулаком, и Агнешке пришлось отойти подальше, чтобы волосатая рука народного возмездия не дотянулась до её лица.

Однако уходить насовсем она не стала, а застыла в каком-то тихом молчаливом ужасе. И не грозный лавочник со своим кулаком отныне пугал её, а нечто худшее, гораздо худшее.

Через ряд от прохода в той же шеренге торговых лавок благоухал на всю ярмарку стол с мясными разносолами. Колбасы, и сальце, и вяленые красные шматы свиных спин, и сухие полоски говядины, и перетёртые мясные паштеты в кадках. Знатное добро и наверняка вкусное. Только Агнешка глядела не на товар. Она глядела на того, кто выбирал себе покупку вместе со своей законной невестой.

Янко и Каталина всё говорили и говорили о своём. Агнешка не могла слышать их разговора. И всё-таки знала, что говорят они о заречении[11], которое вот-вот должно бы состояться. Тогда дочь священника и сына деревенского головы обвяжут алыми лентами, споют им песни предков и станут готовить к скорой свадьбе. Не успеет пройти весна, как заречённые навеки предстанут друг перед другом мужем и женой.

– Ты ышо тута бродишь?! – осерчал продавец сладостей, заприметив Агнешку неподалёку от прилавка. – Пошла, говорю, ведьма!

Он выхватил какую-то дубину и замахнулся. Народ шарахнулся в испуге. И тут уже все разглядели, что мольфарова дочь стоит среди них.

Пока людская злоба не закипела через край, Агнешка пустилась со всех ног обратно к своим выселкам, к отцу – к единственному человеку, кто не оставил её и ни на что не променял.

– З-зд-дравствуй, Йа-Янко, – заикаясь, то ли от волнения, то ли от всегдашней болезненности своей, тихонько поздоровалась Каталина.

Она смотрела на своего жениха с потаённой болью и замершим сердцем. Янко уже был настоящим мужчиной в её глазах, молодым и сильным, почти всемогущим. Даже более всемогущим, чем Отец Тодор, чем даже Отче, которому Каталина усердно молилась и днями, и ночами. И все молитвы её, какими бы словами ни изрекались, всегда в думах слыли об одном – о скором замужестве, о новом доме и новом добром покровителе, который заберёт Каталину из чадного мрака и дарует новую жизнь, лучшую.

– И тебе здравствовать, Каталина, – отвечал Янко, ни разу не глянув в подобострастные глаза, направленные к нему и наполненные истовым восхищением.

– Г-говорят, в б-бл-лижнюю суб-б-боту гу-гу-гуляние будет, – с трудом объяснила девушка, не теряя надежды хоть на секунду перехватить взгляд своего жениха.

– Будет, – нехотя подтвердил Янко.

Не хотелось ему ни гуляний, ни праздников, ни других веселий. Потому что невесело сталось его сердцу. Совсем невесело.

Сколько ни ходил он прошлый месяц к ручью, Агнешку так и не свидел. А самому дойти к мольфару духу так и не хватило. Он клялся себе, что назавтра, как пить дать, пойдёт. И не шёл. Потому что Шандор дал безмолвный завет следить за каждым шагом Янко, не подпускать и близко к выселкам. До водопада ещё можно было дойти окольной тропой, но далее к Штефану дорога вела всего одна. А на той дороге всё как на ладони. Да и встретить там можно было кого угодно.

Разве что ночью, под покровом темноты пробраться, постучать в окно. Но впустит ли Агнешка? Выйдет ли? Этого Янко не знал, а проверить боялся.

Он без интереса рассматривал товар мясника. Не нужны были ни колбаса, ни сало. Совсем ничего нужно не было. Только чтобы Каталина больше не казалась ему на глаза и не пробовала завести с ним беседу.

– А-а отцы наши о з-з-заречении уг-говор держали, – улыбнулась дочь священника робкой натужной улыбкой.

Впрочем, Янко не заметил ни робости, ни натужности. Ничего не заметил.

– Знаю, – сказал он.

– Т-ты в-в-волн-нуешься?

Янко тяжело вздохнул и не дал никакого ответа.

Взгляд Каталины погас.

Так уж ей хотелось о многом спросить своего милого, своего ненаглядного. Лишь бы голос его слышать – такой звучный и такой бархатный, словно сталь калёная в замшевых ножнах. Так хотелось и совсем не моглось. Янко отвечал нехотя, односложно. Глупо было и мечтать, чтобы он спросил о чём-нибудь ответно Каталину. Но, может, и хорошо, что ничего он не спрашивал. Стройно ответить у девушки всё равно бы не вышло.

Она не отчаивалась, хотя отчаяться было в самую пору. Каталина утешалась тем, что Янко не уходит и не гонит её. А дальше ведь стерпится-слюбится – так говорила Ксилла. И после заречения, что выпадет на Покров день, дай бог, Янко совсем остепенится.

– А я в-в-волн-нуюсь… – сказала Каталина смущённо, всё же надеясь, что жених её разделит хотя бы эти чувства.

Янко не разделил. Он хмурился и молчал, не желая поведать о том, что бередит его душу.

– Ты ышо тута бродишь?! – ворвался в нестройный разговор яростный крик.

Каталина и Янко повернулись на возмущённый мужской голос. Бранился лавочник, что торговал сластями. Он рубанул по воздуху увесистой дубиной, но никого не зацепил. А по рыночной толпе уже разносились иные голоса:

– Мольфарова дочка!

– Нечистая!

– Ведьма!..

«Агнешка…» – догадался Янко, но увидел лишь промелькнувший среди людского скопища сгорбленный силуэт, закутанный в серую шаль.

Он бросился вдогонку, сию же секунду позабыв и о Каталине, оставшейся у мясной лавки с глазами, полными слёз, и о том, что должен был купить домой сала, как велела мать, и том, что голова Шандор оторвёт его собственную голову, когда сельчане доложат о произошедшем на базаре.

Он бежал и бежал. Бежал, расталкивая гудящих боровчан. Бежал с единственной мыслью, что любимая его наконец здесь, рядом. Ещё чуть-чуть – и Янко вновь сможет увидеть её глаза. Он знал, что миг этот однажды настанет, и вот настал. Надо только успеть нагнать её до водопада. Или хоть когда-нибудь.

Агнешка свернула на окольную дорогу, кинулась прямиком в лес.

Сельчане побаивались тут шастать даже посветлу. А уж в вечер тем более носу не казали. Все знали: кто с тропки сойдёт – того мавка приберёт. Но сколько ни бродила теми лесами Агнешка, не встречала ни мавок, ни вештицы, ни доброго Чугая. Может, и правда нечистая сила её берегла. Жаль, что сама Агнешка никакой силы не чуяла.

Она бежала быстро, потому что ноги её были крепки, да сама жизнь преподала урок, что если бежать – то быстрее всех. Иногда это единственный выход, что остаётся.

– Агнешка! – закричал Янко, выскочив среди дубравы и поняв, что окончательно потерял след и больше не знает, куда бежать. – Агнешка! Отзовись, любимая! Отзовись!

Она не отзывалась. Слышать-то она слышала Янко, но какой прок от такого слуха?

– Агнешка! – не сдавался он. – Агнешка, с места не сойду, коль не покажешься!

И пусть не сходит. Пусть хоть до скончания века стоит в холодной сырой тьме, напуганный и страдающий собственной же подлостью. Поделом.

– Агнешка, прости меня! – молил Янко. – Знаю, что ты тут! Знаю, что обидел тебя! Прости!

Разум не велел, а сердце требовало. Сердце выло и стонало отозваться. Кому теперь верить? Вот она – тьма, неподкупная, непреступная, всё мрачнее и мрачнее в стылом осеннем лесу. Солнце еле блещет за деревьями. Скоро оно потухнет. Может, тогда и боль сердечная уймётся? Может, тогда и легче станет?..

Не стало.

Агнешка вышла из-за широкого дуба и поглядела на любимого.

– Агнешка! – кинулся он к ней навстречу.

Но та выставила вперёд ладонь:

– Не подходи.

– Чаму ты так? – дохнул студёным облачком пара Янко.

– Тому, как предатель ты, – ответила Агнешка, потуже кутаясь в шаль. – Текай к своей Каталине и будь счастлив.

– Не хочу я к Каталине. Я к тебе хочу. Скучаю по тебе очень. К ручью несчитанные разы ходил.

– И дальше ходи, коли дел никаких нет.

Янко понимал, что горечь Агнешки сильная, и не просто так. Он – тому виной, и вина его неоспорима. Хотел он тогда, в церкви, вступиться за любимую. Но что бы из этого вышло? Да ничего доброго. Новые тумаки от отца, да лишние косые взгляды сельчан – вот и весь выхлоп.

– Прости меня, – снова повторил Янко, каясь перед любимой чистосердечно.

И Агнешка видела, как дурно ему, как тяжело. А всё равно не прощала.

– Я подарок тебе принёс, – сказал Янко.

Он достал из-за пазухи золотого петушка на палочке – точно такого, что Агнешка пробовала сменять на вязанку луковиц.

– Ты же любишь леденцы, сама говорила. На. Это тебе, – дрожащей рукой Янко протянул девушке гостинец.

– Не нужен мне твой подарок, – гордо заявила Агнешка. – Ступай домой. Иначе голова Шандор хватится. Да и невеста тебя заждалась поди.

– Не невеста мне Каталина! – вспыхнул Янко. – Ты моя невеста! Ты и никакая другая больше в целом мире!

– Я – твоя невеста, а на заречении целовать Каталинину ленту станешь? Как же так это, Янко?

Справедливый вопрос. И жестокий. И готового ответа на него не было у Янко. Он молчал и смотрел в чёрные очи. Смотрел и наглядеться не мог, двинуться не мог, коснуться любимой не мог.

Она стояла, холодна и сурова, как зима, как непреступные горы. Гордая и сильная, как вековые сосны. Родная и желанная, как солнечный луч, как глоток воздуха.

– Давай убежим, – тихо попросил Янко, зная, что некуда им бежать.

Но уж лучше бежать в никуда, чем оставаться ни с чем.

– Сам знаешь, что не побегу, – спокойно ответила Агнешка. – И ты не побежишь. Нету нам общих дорог. Так что ступай.

Она глянула на поблескивавший золотом леденец в поникшей руке. Даже этот блеск совсем померк. Солнце село. И не только над лесом.

– Прощай, Янко, – сказала Агнешка. – Не ходи за мной. Живи себе ладно.

– Постой, – слабым голосом остановил её любимый.

Он протянул Агнешке некогда обронённый ею деревянный гребень. Она улыбнулась, печально и горько.

– Себе оставь. А хочешь – брось. А хочешь – невесте подари. Мне тятя новый вырезал. Лучше прежнего. Прощай.

И Агнешка ушла. Её тонкую фигуру моментально поглотила тьма, будто никого и не стояло рядом с Янко какую-то минуту назад. А может, и правда никого. Лес-то зачарованный. Может, мавка игралась с ним и насылала видения?..

Но – нет. Была Агнешка. И была любовь к ней. И если сама Агнешка смогла уйти, то любовь никуда не уходила. Только любовь и осталась Янко. А ещё тьма, одиночество и стылый холод.

Захлестал злой ветер по лицу, заскрёб по впалым девичьим щекам, сорвал слёзы с белёсых ресниц, ударил в расхристанную набегу молодую грудь. Но Каталина не чувствовала ни хлада, ни скользкой земли под ногами, которые сами уносили её прочь от позорного видения. Хотя от своего позора некуда было сховаться. Была б её воля, она бы силой удержала Янко. Но по себе знала, что сила, которая ломает душу и тело на куски, не рождает любовь. Ничего не рождает, кроме ненависти, кроме страха.

Каталине нечего стало теперь бояться. Самые жестокие страхи её сбылись.

«Не одумается он. Не остепенится. Не стерпит и не слюбит. А всё потому, что увечная я. Всё потому, что слова не смолвлю, чтоб не запнуться…» – объясняла себе Каталина в мыслях. Ум её сохранял ясность и стройность, в отличие от языка, который заплетался и бился о слова, как тяжёлый обух о деревянную колоду.

Может, и было бы где-то в скором времени Каталинино счастье, если бы не проклятое заикание. А у заики какое может быть счастье? Только такое же – обрывочное, невнятное.

Каталина неслась задворками, стараясь держаться подальше от людных мест. И без того все на базаре видели, как рыдала она, как стояла стоймя одна, брошенная. Вроде невеста, но даже не заречённая, а уже преданная. Она слышала гадкие хохотки – мальчишки деревенские смеялись, всегда смеялись, а теперь только сильнее гоготали.

Никто её не любил, кроме Отче, которого Каталина видела лишь на картинках. Он благословил её рождение, дал нательный крест и муки тоже дал, но совсем непосильные.

Захлёбываясь, хрипя, Каталина влетела в дом. Отец Тодор отлучился в город по делам богоугодным, а матушка Ксилла, видать, в саду прибиралась или к соседке-трескухе пошла.

– М-мат-тушка!.. – позвала Каталина.

Никто не ответил.

Она поглядела на гаснущий день в мутном крошечном окошке, перечёркнутом накрест чёрными перекладинами. В сумраке продрогших сеней даже тени не ложились. А в тишине одиночества ещё громче кричало сердце.

– Матушка… – вновь обронила Каталина, уже без запинки.

Когда она шептала в тишине и покое, некоторые слова давались ей, но таких было немного. Каталина очень хотела научиться произносить имя суженого чисто и легко, но даже короткое имя Янко не шло гладко, как назло. Всё назло. И матушка, как назло, ушла. И света в сенях не стало, как назло.

Осев на колени, Каталина горько зарыдала. Даже рыдания у неё получались не такими гладкими, как у старух-плакальщиц[12]. Она вспомнила, что матушка про то говорила:

– Хнычешь как корова на издохе! Ни красы, ни ума в тебе – отродье бедовое!

Отродье. Пусть и божье, но всё равно отродье.

Каталина подняла выплаканные до белизны очи к иконам. Где-то среди них потерялся бог. И в глазах избранных им святых не мелькало ни жалости, ни сомнений. Глаза их застыли и закоптились от лампадного огня. Каталина попробовала произнести молитву, но не вышло, и она окончательно разозлилась на себя. Закричала, что есть мочи. Уткнулась лбом в шершавые доски пола и кричала, кричала.

А накричавшись, оглядела дом. Такой крик даже Отче наверняка расслышит и даст знак. Он всегда даёт знаки заблудшим овцам своим. Каталина разглядела собственный знак – ножницы, которыми матушка кроила мешковину.

Трясущимися руками сжала холодную сталь. Села на пятки, снова глянула на образа.

– Господи, помоги мне… – прошептала Каталина.

И со всего маха ткнула острием в белую шею. Лишь за считаные миллиметры руки запротивились, окаменели. Но грубый клинок всё же прорубил себе путь под самым горлом. Кровь хлестанула на сведённые судорогой пальцы, на ржавую сталь. Потекла на грудь чёрными струями.

– Дура! – заорала матушка Ксилла, выхватывая из дочериных ослабших ладоней орудие собственного убийства. – Дура! Дура!

Ксилла прижала к себе израненное дитя. Каталина зашлась в рыданиях, ещё горше прежних.

– П-пу-усти…

– Не пущу! Не пущу!

– П-п-п…

– Не пущу! – кричала матушка, плача вместе с неразумной девицей. – Не пущу… Дура моя… Дура… Не пущу…

Каталина пробовала поначалу вырываться, боролась с матерью, но та и не думала ослаблять хватку. Не для того она принесла на свет глупую девочку, чтобы схоронить её без креста и отпевания на краю кладбища.

– Что люди скажут?.. Что люди скажут?.. – бормотала Ксилла, не переставая лить безутешные слёзы.

Что люди надумают и накостерят? Что отрочка рукоположённого Отца Тодора руки на себя наложила? Что в святом доме такая скверна пролилась?..

– Жи-жизни мне н-нет, м-матушка… Ж-жи-жизни н-нет…

– Есть у тебя жизнь! – рьяно уговаривала Ксилла. – Всё у тебя есть! Всё! Что у других не было отродясь, у тебя-то всё есть!

– Г-гол-лос-са н-нет…

– Будет. Будет голос. Всё будет, доченька. Муж будет. Дом будет. Детки будут. Всё будет.

Каталина не поверила уговорам, но сопротивляться перестала. Да и умирать стало как-то совсем страшно.

– Никому бог не даёт горше испытаний, чем надобно справиться, – всё повторяла и повторяла матушка давно заученную речь. – И ты справишься. И ты всё одолеешь.

Закрыв глаза, она баюкала в объятьях несчастную девочку. Стала напевать ей песню – баюльную, что много зим назад пела над колыбелью маленькой Каталины. И тогда, и сейчас дитя успокоилось, смирилось и стихло.

Поднимался тоненькой нитью сероватый дымок. Ветер лупил по стенам, завывал под крышей, жалобный, свистящий. Пытался он пробраться в узкие щели, рвал паклю и скрёб по неотёсанным брёвнам. Но к дымку прикоснуться так и не смог. Слабая, почти прозрачная струйка беспрепятственно и легко скользила ввысь, унося в незримую бестелесную реальность наветы старого мольфара.

Штефан продолжал шептать заговор. Хромая козочка, ранее противившаяся людской помощи, теперь совсем затихла и уснула, приткнувшись носом в колени сидящего рядом с ней седого старика. Юфрозина, наблюдавшая за колдовством из тёмного угла, затаила дыхание. Дым от брошенных в чугунный котелок сухих трав зачаровал и её. Она глядела во все глаза на мольфара и поминутно крестилась.

Жалко ей было козочку. Но куда с такой хромой возиться? Только на убой да в суп. А супу того небогато сварится. Ладно б ещё слепая оказалась, но хромой козе как пастись? И блеяла она с рассвета до заката, что аж грусть-тоска невыносимая брала. Вот и снесла Юфрозина к мольфару болючую животину. Пущай повозится, авось толк будет…

И толк получился. Козочка хоть стонать перестала. Слабая такая, тощая – кости одни. Копытцем своим увечным дёргать перестала – уже за счастье. Отошла, видать, в невозвратную Навь…

Юфрозина насторожилась. Конечно, с такой скотиной всяко случиться могло, но ещё жальче станет, если Штефан своими шептаниями чего-то не того нашепчет и помрёт коза. Тогда уж и супа никакого не будет. А такое совсем уж в Юфрозинины планы не входило.

Однако вмешиваться в обряд она не спешила. Исходила холодным потом, дрожала со страху перед неведомым, но молчала. Мало ли что… Вдруг духи и её к рукам приберут?

К тому они и духи, чтобы лишь с мольфарами знаться, а до простых людей они сходят лишь со злыми намерениями. А то, что в тесной комнатухе Штефана без оконцев и щелей сейчас разгуливали бестелесные создания, никаких сомнений быть не могло. Юфрозина поклясться могла, что чует их, осязает, слышит скрипучие, надломленные, нечеловечьи голоса. То уже не ветер, нет. То усопшие тихонько плачут, хихикают и напевают. Их присутствие ощущалось так, будто тонкие-тонкие иглы колют с головы до пят всю кожу, пронзая до самых костей.

Страшно…

Страшно нос показать из закутка и глянуть в тёмные мольфаровы очи. Лучше ждать неприметно и молиться, чтобы не издохла козочка.

Тем временем Агнешка по другую сторону тряпицы, отгораживающей вход, возилась с охапками трав. Голос отца всегда успокаивал её. Под его вкрадчивое бормотание она любила заниматься рутинными делами, ни о чём не думая и ни о чём не беспокоясь. Даже то, что к ним в дом пожаловала Юфрозина, Агнешку не волновало. Матушка Лисии была частой гостьей здесь, на выселках, с тех пор как овдовела. Нередко приводила она с собой и дочь. Но сегодня пришла одна, если не считать хромой животины, и ещё с порога наградила Агнешку недобрым взглядом, молча шагнула в дом и направилась прямиком к Штефану, не перекинувшись с Агнешкой и парой слов.

Мольфар замолчал. Сидя с опущенными веками, он застыл перед чадящим котелком. Духи тоже притихли. И даже ветер кругом дома ненадолго поник.

Юфрозина вгляделась в безмятежное лицо старика, который раз осенила себя крестом и глянула на козу. Морда животного лежала неподвижно, лишь щёлочки ноздрей едва-едва заметно подрагивали. Дышит… Дышит!..

В полной тишине Штефан открыл глаза. Травы уже успели полностью прогореть, оставив после себя лишь серый пепел. Зачерпнув пригоршню ещё тёплого порошка, мольфар растёр по хромой лапке травяной пепел. Коза шевельнулась, а затем вдруг вскочила на все четыре копытца, проблеяла что-то на своём козьем языке, да легонько боднула рожками мольфара, как бы благодаря его за излечение.

– Чудо… – выдохнула Юфрозина и снова перекрестилась.

Согнувшись впополам, крадучись, будто кладбищенский вор, она выползла из тени на свет горящей лампады и быстро ухватила козу. Затолкала в свой тулуп, поближе к тёплой груди, и бочком скользнула на выход из пристройки.

– Прощавай, Штефан, – пробормотала вдова, уже скрываясь за шторкой.

– Бог простит, – со смиренным покойствием ответил ей мольфар.

Агнешка успела заметить лишь сгорбленную тень, прошмыгнувшую в полумраке дома, точно пугливая мышь в подпол, и ничего не сказала. Даже если б хотела, не успела бы, да и что тут говорить? Можно было бы Лисии слово хоть передать, так Юфрозина вместо слов одни тумаки передаст. И не важно, скажет что-нибудь Агнешка или не скажет.

Штефан прибирался в своём укромном владении. Агнешка к нему присоединилась, чтобы подмести пол. Она только-только решилась спросить отца о том, что давно на языке вертелось, но тут входная дверь опять скрипнула, тихонько топнули о пол две пары башмаков. Агнешка выглянула за занавеску, услышала тихий зов, пошла в сени встречать новых посетителей.

На сей раз она всё-таки немало удивилась. Ведь на пороге, переминаясь с ноги на ногу, стояла попадья Ксилла. И не одна. С нею вместе пожаловала и Каталина. Обе они, закутанные в шали по самые брови, что глаза еле-еле выглядывают, отвели лица от вышедшей им навстречу девушки. Может, надеялись, что Агнешка не признает их, примет за кого-то иного. Однако спутать с кем-то ещё толстую, грудастую попадью, извечно щурящую левый глаз, и её низенькую бледную, как утренний свет, отрочку, с понуро висящими худыми плечами, было решительно невозможно. К тому же одёжи их здорово выдавали. Одни платки расписные чего стоили да тулупы – не на козьем или овечьем меху, а с настоящей чернобурой оторочкой.

Ксилла перегородила собой дочь, как бы спасая её от чёрного глаза наречённой ведьмы, и проговорила решительно:

– К Штефану мы.

Агнешка кивнула подбородком на штору.

Попадья вцепилась в дочерин рукав, поволокла за собой. И обе они тотчас пропали за шторкой.

Конечно, совестно было греть уши на чужих разговорах, но Агнешка ничего не смогла с собой поделать. Тут и любопытство подстёгивало, и самоличная обида, и недоумение, что семейство святого Отца пришло за помощью к мольфару.

Тодор не гнал Штефана, не помятал откровенно злым словом, но и доброго ничего не говорил. Нет-нет да и упомянёт, мол, нечистое это дело у духов пособничества просить, на всё воля божья, даже на овцу хромую. И коли выпало ей на роду хромать, пусть хромает своё, а бог поможет.

Однако Ксилла явилась не за тем, чтобы справиться о чужом житье-бытье. Она ратовала за своё. И Каталину притащила не просто так, а по делу.

– Мы уж и отмаливали её, и на ночь в погребе запирали, чтоб бесы спужались…

Штефан внимал её откровениям беспристрастно, продолжая отмывать котелок от остатков курений.

– Помоги, Штефан. Помоги. Ты же мольфар, ты же ведаешь, как гнать тёмную силу…

Агнешка уставилась одним глазом в дырку на полотнище и наблюдала, как отец её с одинаковым рвением рассматривает Каталину так же, что и давешнюю козу. Прошения даже самой попадьи не трогали его сердце. Просить и вовсе было не обязательно. Мольфар помогал каждой живой душе, по мере своих сил.

– Помоги, Штефан… Как ей замуж идти такой убогой?..

Противный холодок побежал по спине Агнешки. Дыхание её участилось, требуя отпустить на волю горестный стон.

Хоть и гнала она Янко от себя, а душа всё одно упрямо тянулась к нему. Выла белугой по ночам, молила об успокоении. Но где это видано, чтобы любовь, как и нелюбовь, вершились по воле человеческой? Может, духи, не почившие в Нави, шатающиеся меж миров живых и мёртвых, имеют такую силу?

О том не раз просили Штефана зарёванные девицы – кто о привороте, кто об изгнании соперницы. Но таким просьбам мольфар не внимал. Насыпал в платок травяной сбор с мелиссой и ромашкой и молча передавал в дрожащие руки недолюбленных дев.

– В спокойном сердце – спокойные думы, – объяснял он.

Иные сердились на выходку, затаивали ещё большее зло, а мольфар всё готовил и готовил свои травы, разговаривал с ветром, умывался дождём, приветствовал гром и молнии.

Как раз громыхнуло первым раскатом над низкой крышей. Каталина и Ксилла вздрогнули. Мольфар лишь поднял очи к потолку. Сила небесная накрыла куполом, затрещали по небу яркие зарницы.

– Раздеться надобно, – сказал тихо старик.

Ксилла тотчас кинулась разматывать из шали напуганную дочь. Каталина не противилась. Дрожа и всхлипывая, она готова была принять любое лечение, только б оно помогло. Вскоре она уже стояла перед мольфаром в одной длинной рубахе.

Штефан присмотрелся к колотому шраму на её шее, поочерёдно осмотрел руки, сохранившие на плечах следы священных розг. Спутанные белые волосы скомкались под шалью, хотя Каталина старательно чесала их перед выходом, но, кажется, только больше выдрала, чем разгладила.

– Садись, – мягко сказал Штефан. – В ногах правды нет.

– Н-н-на пол?

Мольфар кивнул. Девушка, по укоренившейся привычке, опустилась на колени. Однако Штефан пересадил её поудобнее.

– Вода нужна тёплая, – произнёс старик, и Агнешка сразу поняла, что обращается он к ней.

Значит, не укрылось от отца постороннее наблюдение. Ничто не проходило мимо его внимания, никакие секреты не могли противиться отцовской зоркости.

– Вот, тятя, – Агнешка поставила у порога жбан с подогретой водицей и вновь нырнула за занавеску.

Даже если б изо всех сил приказала себе Агнешка не смотреть, не гневить духов, всё равно не смогла бы удержаться.

И она смотрела.

Смотрела, как её отец возвращает здравие и голос в тщедушное Каталинино тельце – нескладное, ребрастое, состоящее из сплошных углов, будто бы множество раз её ломали, а затем наново складывали, и всегда невпопад.

Стало быть, такая невеста назначена Янко.

«А ежели б силком не назначили, такую б по доброй воле никто не забрал…» – злилась Агнешка в мыслях, зная, что думает скверно, но вопреки доброму свету чёрная желчь закипала в её нутре.

И она смотрела.

Смотрела, как старый мольфар привычно читает заговор, поджигает душистые травы, окуривает ими комнату и лик Каталины, проводит ладонью по её израненной шее умелым, спокойным жестом.

Ксилла вела себя тихо. Ей, как и Юфрозине до этого, было страшно. Но причина страха имела иные корни. Не духи её волновали, не рваный ветер, не разбушевавшаяся гроза. Да и бесовские курения не беспокоили настолько сильно, как возвращение до дому. Надобно было вернуться пораньше, чтобы Отец Тодор не выкупил их с дочерью отлучения. Попадья не думала, как станет жить Каталина с новым голосом. Может, и голоса никакого нового не случится. В конце концов, её и немую обвенчают запросто. Не накликать быть новых бед, а там уж – разберётся само собой.

Дымный чад заполонил полностью комнатушку. Каталина принялась кашлять. Сначала тихо, а потом совсем зашлась как чахоточная. Ксилла уж было ринулась к дочери, но мольфар остановил.

Кашель становился лёгочным, дерущим горло изнутри. Девушка давилась мокротой. Штефан утирал ей лицо и шею чистой водой, а она продолжала кашлять. На пол полетели жёлтые, гнойные сгустки. Каталину забило лихорадкой. Мольфар читал одному ему понятные слова. И духи затанцевали по стенам под его монотонную песнь. Попадья охнула, когда в выхваченном свете проползла змеиная тень и тут же крылась. Вот тогда и впрямь ей стало страшно самым обычным человеческим страхом.

Дождь, видимо, вздумал проломить крышу большими отчаянными каплями, а гром решил рассечь небо. Из небесного разлома сплошным потоком летели прозрачные стрелы, и где-то неподалёку застонала сама земля, не в силах терпеть столько мучений.

Каталина чувствовала, что срастается с полом, точно дерево. Пробивает корнями, идущими из пальцев её, половые доски. И уходят корни эти глубоко-глубоко в почву и оттуда впитывают растворённые соки, оттуда черпают силу, несопоставимую с силой даже самого крепкого мужчины. Белёсые глаза девушки закатились. Она вскрикнула вровень с очередным громовым раскатом. Да так пронзительно, что Ксилла зажмурилась и сдавила уши ладонями.

А потом всё стихло.

Штефан подлил воды в сожжённый пепел, намешал пальцем густую кашицу. Этой кашицей хорошенько смазал шею Каталины и обернул её же платком.

Отойдя в другой угол пристройки, мольфар окончательно стих и принялся оттирать котелок от остатков кашицы. Каталина открыла глаза, потрогала замотанное горло. Ксилла подползла к ней на карачках, удивлённо и боязливо взирая на дочь.

– Кажи что-то, – попросила она.

– М… – попробовала выдавить Каталина и на первом же звуке поперхнулась.

– Не торопись, – сказал Штефан, не поворачиваясь к гостьям. – Торопиться потом будешь. Хотя и потом не надобно.

– М-матушка… – прозвучало внезапно в тиши комнатки. – Матушка… – почти чисто в каждом положенном слоге. – Матушка…

Каталина расплакалась. Мать прижала её к себе, не веруя, что чудо всё-таки свершилось.

– Слава тебе, боже… – шептала попадья, успокаивая рыдающую дочь. – Слава тебе, боже… Смилостивился… Смилостивился…

– Матушка… – раз за разом произносила Каталина.

Ей тоже не верилось в чудодействие. Не могло повериться. После долгих лет мук и страданий спасение пришло так скоропостижно и почти безболезненно. Ни гороха под коленями, ни обжигающих хлыщавых плетей, ни бесконечных молитв. Только травы, монотонный шёпот и вода. И пальцы-корни, которые Каталина ещё немного ощущала, хотя никаких корней из неё уже не росло.

Всё закончилось…

– Утром натощак и в вечер перед сном, – сказал Штефан, передавая Ксилле свёрток с россыпью разнотравья. – Настояться с луны до луны в кувшине и пить по глоточку три раза по десять дней. Запомнила?

– Запомнила! Запомнила! – едва не рыдала Ксилла.

– Криком не кричать, шёпотом не шептать, песни не петь, – продолжал мольфар. – Беречься от холода и сквозных ветров. Запомнила?

Каталина, переставшая лить слёзы, коротко кивнула. Мать уже облачала её обратно в одёжи, неустанно причитая:

– Хвали Господа! Хвали! Славь Отче нашего милосердного!

Агнешка отвернулась. Подтянув колени к груди, подпирая стену спиной, она застыла на лавке с пустыми глазами. Ей тоже хотелось плакать. И не моглось.

Ведь ни слёзы, ни любая другая водица не могли исцелить её жизни. Бренное тело латается, а на душе заплату не поставишь. Хромая нога срастается, дряблые связки набирают силу. И слабые волосы, и сорванные поясницы, и треснутые ногти – всё можно починить. А душа, распятая ржавыми гвоздями несправедливости, продолжает кровоточить.

Судьба это такая, или испытание, или наказание, или что-то другое – Агнешка не знала. Зато теперь она знала, что Каталина способна произнести древнюю клятву на заречении, а потом уж и в церкви на венчании. А после и в супружеской опочивальне сумеет заговорить ласковые слова суженому своему Янко…

– Живенько-живенько! – всё подгоняла дочку попадья, чтобы как можно скорее покинуть мольфаров дом.

В последний момент Каталина повернула взор к неподвижно сидящей на скамейке девушке. Взгляд чёрен и взгляд светел сошлись воедино, устремлённые друг к другу. И каждая в тот миг опалила другую. Каждая углядела и свет, и тьму. И каждая осталась при своём неотступно.

Гостьи ушли.

Мольфар вышел из пристройки, отирая шершавые мозолистые пальцы куском пакли.

– Тятя, почто ты их привечаешь? – спросила Агнешка. – Нет в них добра. И совести нет. Ничего нет, кроме корысти. Погляди на платки их. Каждый по три серебра. Корову целую купить можно. А они и благодарствия словом не оставили.

– Некуда нам корову девать, – ответил Штефан. – Это ж коровник надо и доить её дважды. Кто корову доить будет?

Он чуть заметно улыбнулся, а дочка его вздохнула:

– Не пойму я тебя… Ты всё говоришь, что добро делаешь. Что не можешь иначе. А какое это добро, если они как были алкающими, так и сталось с ними. Не прибавилось им добра ни капельки.

Настала очередь вздыхать Штефану:

– Твоя правда, Агнеш. И твоя же кривда. Я ведь не людям или зверью помогаю. Я помогаю душам. А души, что звериные, что человечьи, не ведают зла. Они чистые всегда. Добра им и так в достатке. Всё в мире – есть добро. Нужно только не на платки глядеть.

– А куда ж? – с грустью поинтересовалась Агнешка.

– В глаза, – уверенно ответил мольфар.

Девушка промолчала.

Она глядела в глаза Каталине. Вот только что глядела. Но разглядела там лишь пустоту и одиночество. За себя Агнешке и вовсе было страшно. Что смогла уличить Каталина в чёрных очах?.. Едва ли добро.

– Агнеш, – Штефан опустился на лавку подле дочери. – У каждого на свете своё предначертание. Моё – быть мольфаром. А оттого делать, что должно, не ища уплаты взамен. Служение моё – и есть плата за силы, которые мне были даны. Пойми, Агнеш, кому подвластна большая сила, тот сам обязан служить людям, а не выжимать из них тот мизер, что им дан. Разве чего-то тебе не хватает? Платка или коровы? Или серебра?

– Нет, тятя, – девушка сникла, пристыженная отцовскими словами. «Всё по справедливости», – говорил Штефан. И пока он говорил, справедливость как будто бы оставалась сама собой. Но, как только отец смолкал, справедливость вновь стремилась поскорее исказиться. – Всего мне в достатке. Всего хватает.

В тот миг Агнешка нисколько не лукавила. Не юлила. Не говорила того, о чём ей самой думалось как-то иначе. Она говорила от сердца и в помыслах своих сетовала не на отсутствие расписных платков или молоконосной скотины.

Её угнетала та непреодолимая пропасть, что пролегла меж людскими страстями и чистыми порывами души. Каждый, ступающий по земле, был с рождения наделён и тем, и другим. Но согласия в этом бесконечном хитросплетении будто бы никогда не наступало.

– Они ненавидят меня, тятя, – горестно вздохнула Агнешка. – Каждый раз за разное. За то, что матушки у меня нет. За то, что отец мой – мольфар. Ведьмой меня кличут, сторонятся, шушукаются, поносят. А на мне нет никакой вины, правда же?

– Правда, Агнеш, – Штефан обнял дочь крепко-крепко. – Всё правда. Но у других другая правда. И каждому со своей правдой делить судьбу. Когда-то и твоя мать разделила свою горькую чашу. Так было и есть.

Девушка легонько вздрогнула, когда отец припомнил женщину, что дала жизнь Агнешке и которую сама Агнешка никогда не знала даже самую малость.

– Кем была моя матушка?

– Чистой душой, – спокойно ответил мольфар. – А остальное неведомо и не важно.

Повисла тишина. Агнешка стёрла краем рукава выступившую слезинку.

Ветер уснул, и дождь прекратился. Воссияла улыбчивая луна на небосклоне. И горный склон ненадолго погрузился в обманчиво безмятежный сон.

Беспокойные зрачки попривыклись к тьме, разрослись чёрной дырой по глазному яблоку и затаились. Голодный взгляд упал на дорожку, щедро облитую лунным свечением. По дорожке шли двое. И заскорузлая тень истового презрения зашевелилась под рёбрами, дала о себе знать.

Двое поторапливались и всё равно брели медленно, стараясь обойти грязные лужи, не замочив ботинок и не замарав подолы. Глаза следили за ними, глаза жаждали мести.

Ослушание – порочнейший из грехов. А все, все они, каждый, кто хоть раз гляделся в эти глаза, рано или поздно ослушивались. И всех ждала кара. Непременно ждала, потому что заблудшим овцам надобно преподать урок.

Две овцы приближались к дому.

Отец Тодор дождался, когда откроется дверь и когда двое войдут восвояси.

Он был необычайно терпелив. Особенно с приездом в Боровицу многое приходилось сносить. Так многое, что подчас казалось – вот и наступил предел. Однако всякий раз убеждался: есть ещё запас прочности – не убило до смерти, не скосило навзничь. А значит, нужно и впредь бороться за праведное деяние. Праведникам всегда хуже других приходится, особенно по части терпения. Только так куётся правое дело.

Ксилла первой ступила в горницу. Каталина – за ней следом. И обе застыли при виде святого Отца.

– Отче… – проронила попадья и немедленно бросилась целовать указующий перст.

Однако Тодор отнял руку и смерил недостойную жену свою осуждающим взором.

– Чьи дворы облюбовывали на ночь глядя? – вопросил он со смиренным раздражением.

– От соседки мы, от соседки, – спешно заверила Ксилла. – Захворала она. Вот и навещали. Молились по её душу за здравие.

– Соседка, молвишь… – призадумался Отец Тодор. – Уж не та ли соседка, что на выселках живёт?

Он прекрасно видел, по какой дорожке добиралось его семейство. Дорожка задворная, уводящая прочь от Боровицы. По той дорожке мало к кому в гости сходить можно. Разве что в лес. А от леса – к горному перевалу и вниз от водопада – рукой подать до мольфарова жилища.

– Что ты! Что ты! – горячо убеждала Ксилла. – К Зоице ходили. К Зоице. К ней.

– А ты что скажешь? – обратился он к дочери.

Каталина кивнула согласно и добавила:

– К Зоице.

В тот же миг глаза священника заполонило тьмой. Ибо ложь ему вживляли самую лживую из всех возможных. Зоица проживала в совершенно иной стороне. Но даже не сей факт жестоко кольнул праведное сердце. А то, что Каталина не поперхнулась даже, выдавая гнусные слова обмана.

– Чудо с нами стряслось, Отче… – задрожала Ксилла всем своим существом. – Чудо откровения! Молилась наша Каталина за здравие для ближнего, а получила себе исцеление! Бог спослал!

– Бог? – гневно переспросил Тодор. – Не поминай Господа всуе!

Он вцепился в Каталинин платок, стал сдирать с девушки. Вместе с тканью захватил и несколько волосков, которые немедленно выдрал из её бестолковой головы. Каталина вскрикнула. Шея её выставилась на свет. И тогда-то отец разглядел свежий шрам на горле и взревел как зверь, мечущийся в пожаре.

Его жестокий рёв сотряс весь дом, подобно грому, что уже затих. Однако теперь бушевала иная стихия. И была она куда страшнее и нетерпимее.

– Колдовать на крови вздумали?! – неистовствовал святой отец, дёргая орущее криком дитя за белые патлы. – Как посмели осквернить мой дом?!

Он швырнул Каталину на пол, ударил носом тяжёлого сапога ей под дых. Девушка перекатилась на спину и скрючилась от пронзительной боли.

– Отче, не губи! – умоляла Ксилла. – Ей в замуж идти! Оставь её! То моя вина! Моя!

Тодор схватил кочергу и сунул в растопленную печь. Жена его плакала. Дочь хрипела на полу.

– Я спрошу и другий раз! Где вы шлялись?!

– У Штефана… – обречённо призналась Ксилла. – Но, клянусь богом, ничего злого он не сотворил! Это я виновата! Я повела Каталину!

– Ты… – проскрежетал зубами святой отец. – Стало быть, ты первая и поплатишься.

Выдернув из огня раскалившееся железо, он ткнул острым концом в глазницу жене. Та заорала, схватилась за лицо. А Тодор тем временем подошёл к Каталине. Она всё кашляла и кашляла гнойной слизью – остатками колдовства. Мольфар ей кровь пустил, чтобы чертей соблазнить. Значит, нужно отчистить его бесовские метки огнём спасительным.

– Н-н-н-н… – замычала Каталина, едва успев поднять глаза на отца.

Мать её жестоко причитала в углу, билась в страшной агонии, растирая по лицу вместе со слезами остатки лопнувшего глаза. Каталина ничем не могла ей помочь. И себе не могла. Снова ничего не могла. Даже одного слова молвить уже была не в силах.

– Н-н-н-н… – выплёвывала она в пустоту, упираясь пятками в пол, чтобы отползти подальше от опасности.

Отец Тодор не дал ей уйти. Его левая рука накрепко сжимала орудие очищения. Его вторая рука сдирала тулуп с дохлого тельца дочери. Платье её опалило раскалённой кочергой. Тодор вломил ещё разок, чтобы жгучий металл добрался до грешной плоти. Он бил снова и снова, пока по горнице не разнёсся смрад подгорелого мяса.

Каталина лежала на полу, перемазанная слезами, рвотой и собственными испражнениями. Колотый шрам на её шее превратился в ожог. Ещё больше ожогов теперь хранила её спина. Матушка Ксилла тихонько всхлипывала. А Отец Тодор зажёг лучину и слепо глядел на огонь в очаге.

Кочерга остыла, как остыл его гнев.

«Хорошо… – подумал отец Тодор. – Благодать…»

Он нашёл подле жены выпавший из-за пазухи тряпичный куль. Развернул, принюхался, а затем швырнул в пламя. Комнату наполнил успокоительный аромат палёных трав.

Песня заречная[13] лилась стройными женскими голосами. Грустная песня о господарыне, коей выпало достаться в жёны нелюбимому. Песня предков – её слушала каждая девица на заречении, каждая знала слова наизусть. Каждая по-своему разделяла удел господарыни: кто – пробившейся слезинкой, а кто – и схожими деяниями.

Лишь Каталина не знала, что делит сейчас, какое горе оплакивает. И было ли это истинным гореванием, ведь любимого, как и нелюбимого, у Каталины не было. Сердце её населяла пустота, хотя прежде там всё-таки цвела робкая надежда. Можно сказать, даже светлая надежда, по сути своей – чистая. Надежда на любовь, взаимность и мирную жизнь. Большего Каталине никогда не желалось. И именно для этого она готова была идти на любые жертвы. Ведь так и учил её Отец Тодор – никакое благо не даётся без боли.

Сейчас Каталина, наряжённая в длинный многослойный сарафан, призванный скрыть её тщедушные кости, размалёванная алыми красками, с тяжёлым головным убором, что нестерпимо давил на лоб своим ужасным весом, надеялась хотя бы на то, что пережитая ею боль окупится хоть чем-то.

Пусть не любовью, но хотя бы не презрением. Пусть не взаимностью, но хотя бы не жестокостью. Пусть не миром, но хотя бы не войной.

И всё же понимала, что чаяния её пусты, как пусто её сердце. Боль всегда и всюду остаётся просто болью. Растерзанная плоть, как и растерзанная душа, – страдание в любом виде, при любом лике. Как его ни называй, какими атрибутами ни награждай, страдание ничем не окупается.

В заунывной песне плакальщиц господарыня расплетала косу, чтобы вытащить из волос ленту, подаренную любимым, и отпустить по ветру. А затем шла в дубовую рощу оплакивать несбыточные мечты. Впереди её ждало несчастливое замужество. И весь дом, вся семья, вся деревня рыдала на заречении господарыни.

На заречении Каталины рыдали только плакальщицы, которым заплатил серебряными монетами голова Шандор. Матушка Ксилла, и прежде не самая говорливая, сделалась особенно кротка. Замотанная в платок, скрывавший изуродованную половину лица, она стояла смирно и только делала вид, что плачет.

А меж тем нанятые плакальщицы старались вовсю: гудели, выли, причитали, попеременно падали в обморок, но не забывали о песне. Песня лилась. Водился хоровод. Обношение свечами проделали, как положено, – три раза по три, с поклонами. Принесли охапки сена, в которых проглядывали засушенные цветы – как символ отданной юности. Каталину обули в красные башмаки. И одна из служниц до блеска натёрла их свиным жиром.

Сено постелили на полу в горнице – одну за другой охапку, плотно друг к другу, накрыли большой домотканой салфеткой, будто снежной порошей. Две служницы вели Каталину за руки. Нельзя было даже чуть-чуть опускать голову, чтобы ненароком не потерять головной убор. Двенадцать длинных юбок шелестели в такт шагам. Служницы аккуратно следили, чтобы заречённая не оступилась. Они обошли вместе с девушкой вкруг сенного настила. Втроём сели на скамью, после чего служницы, поцеловав оба запястья Каталины, отошли в сторону.

Девушка глядела в полумрак перед собой, ощущая шрамами на спине сквозняк из входной двери. Именно оттуда должен был пожаловать Янко. Каталина хотела и не хотела этого. Янко никто не сопровождал. По обычаю, он сам обязан был явиться к назначенному времени, постучать три раза и сесть рядом с будущей женой.

А ведь случалось и такое, что жених не появлялся. Тогда следовал неизбежный позор на оба рода. Но в особенности – невестиной семье. Случись с Каталиной эдакая беда, и другие беды последовали бы неотлучно. Впрочем, хуже того, что уже случилось, она вообразить не могла.

Шрамы от калёного железа – ещё полбеды, их хотя бы закрывали ткани. Никто никогда не прознает о них. Даже муж о них не помянёт при чужих, чтоб не выносить сор из избы. Гораздо худшим стало понимание, что Каталине больше никогда не возразить и даже доброго слова не сказать никому, ибо голос её исчез навсегда. Была заика, стала немая. Была увечная, стала юродивая. Но для жены следующего деревенского головы такие мелочи не имели значения.

«Главное – что чрево живо», – давала наставления дочери Ксилла, омывая её перед обрядом.

Мать ткнула в провалившийся под рёбра живот и коротко помолилась:

– Дай бог тебе скорого приплода.

Каталина и сейчас ощущала этот пугающий тычок. Едва ли она могла себе представить, как уместится в таком сморщенном сосуде новая жизнь.

Раздался первый неуверенный стук, и девушка обратилась в сплошной слух. Стук повторился, а через несколько секунд свершился и третий.

Янко…

Вытянувшись в струну, Каталина замерла, когда он приблизился и сел на лавку рядом с ней. Плакальщицы затянули песню по третьему кругу, заключительному. Четверо служниц взяли под локотки зарекаемых и потянули за собой в долгий, скорбный хоровод.

Каталина старалась держать глаза прямо, не шевелить ими, не поддаваться очередному соблазну. Боялась спугнуть такую зыбкую удачу, ведь Янко всё-таки пришёл. Мог поступить иначе, но пришёл.

Она не смотрела на него, а потому не видела, как бледно его лицо. И, конечно, не знала, что не прийти Янко не мог. Голова Шандор обещал сжечь дотла мольфаров дом вместе со всеми обитателями, если Янко взбредёт в голову опозорить две уважаемые семьи. И, конечно, Каталина не знала, что не только её спина украшена стигмами отцовской любви, но и Янко не обошла точно такая же участь.

Их роднило больше, чем они оба могли бы представить, но каждый предпочитал не поворачивать взора, не будить лихо.

Плакальщицы рыдали над судьбой господарушки. Служницы провожали заречённых в последний свободный путь. Отец Тодор наблюдал за действом бесстрастно. Голова Шандор – с напряжением. Супружницы почётных семейств стояли позади мужей с потупленными лицами. Друг с другом им тоже не о чем было говорить.

Наконец служницы разминулись в направлениях: двое, обрамивших Янко, пошли против часового хода; двое, держащих Каталину, – по ходу стрелок. С последним куплетом песни жениха и невесту подвели к сенному настилу, обоих поставили на колени, лицом к лицу.

Кроваво-красные ленты сверкнули языками огня в слабо освещённой горнице. Одна лента потекла алой змеёй по запястьям Каталины, её родная сестрица – по запястьям Янко. Туго-туго стянулись узлы, близко-близко примкнули бьющиеся вены на руках. И лишь по единственному концу оставлено – чтобы полностью завершить обряд заречения, сцепив смотанные руки в один общий букет.

Но прежде следовал поцелуй.

В полной тишине служница поймала кончик ленты Янко и поднесла к Каталининым губам.

Теперь, как бы ей ни хотелось, а всё же глянуть на жениха пришлось. И тот, кого увидела перед собой Каталина, нисколько не напоминал того Янко, что ещё недавно говорил с ней, скрипя зубами, на базаре. Тот Янко был живой и пылкий, хоть и резок в своих порывах. Этот же Янко был равнодушным и унылым, и единственное, что ещё отделяло его цветом от серого тусклого неба, так лишь глаза, полные неистребимой горечи. Каталина узнала в тех глазах собственную личину, которая многократно отразилась там, будто в зеркальном лабиринте.

Она сделала вдох и покорно прижала губы к алому атласу.

Служница отпустила ленту. Вторая служница следом ухватилась за другой конец – за ленту Каталины. Настала очередь Янко.

Распластанная на старушечьих ладонях, лента смотрелась как открытая рана. Янко был не в силах перестать думать о том, сколько ран откроются на сердце его возлюбленной, когда он оставит сейчас единственный поцелуй, тем самым дав своё бесповоротное согласие на свадьбу с другой девушкой. И как много собственной крови он потеряет, зарекаясь с безразличной ему Каталиной.

Его нисколько не тревожило, что чувствует Каталина. Не волновало её отстранённое лицо, не трогал мрак, поселившийся в её обесцвеченных глазах. Но угрозы отца Янко всё-таки волновали. Они были небеспочвенными. По сути, и угрозами они не были. Лишь голыми фактами, предрекавшими судьбу наперёд.

Однако сила, накопленная в долгие дни и ночи, прошедшие от последней встречи с возлюбленной, бурлила требовательно. И требовала она борьбы столь же беспощадной, как и расправа, обещанная за неповиновение.

Чаши весов оказались почти равны.

Почти.

Янко склонился над лентой, закрыл глаза.

По слуховым перепонкам жестоко ухал пульс. Тишина в комнате лишь подчёркивала всю болезненность и кошмарность текущего момента. Молчание сделалось приговором. И Янко знал, что в любом случае приговорён.

Он коснулся ленты губами. И отвернулся.

А затем со злостью сплюнул на пол.

Каталина бежала, не ведая усталости и раскаяния. Бежала по околичной дороге, путаясь в юбках, стирая ноги в кровь неудобными башмаками. Бежала напрямик к лесу.

Первым она потеряла головное убранство. Затем уже сама содрала с груди шерстяную шаль с бахромой, предоставив ледяным порывам ветра беспрепятственно хлестать её тело. Башмаки она тоже скинула и бежала босыми ногами по веткам, камням и топкой грязи.

Все двенадцать юбок она скомкала руками. И так бежала, подстёгиваемая ветряными ударами и своим позором.

Перед глазами всё ещё стоял образ Янко – как плюёт он на пол, давая понять всем вокруг своё истинное отношение. Он мог бы и не поступать столь красноречиво. Все и так знали, как противна ему Каталина. И больше других об этом знала сама Каталина. И всем было точно так же плевать. Только другие держали свои плевки при себе. А Янко плюнул не столько на пол, сколько в душу одинокой невинной девушке.

Все бы забыли и это. Все бы отвернулись, поматерились про себя, чтобы затем вновь сделать вид, что не случилось ничего страшного.

Однако страшное случилось. И случалось уже много-много раз. И всем было плевать.

Но не Каталине.

Она ворвалась в лес, затопленный до краёв тьмою. Споткнулась о корягу, рухнула лицом в обмороженный мох. Встала, вытерла лицо верхней юбкой. И побежала дальше, не разбирая дороги, не выбирая направления.

Каталина надеялась, что нечисть, живущая в лесах, найдёт её сама. Кто бы ни явился по Каталинину душу, она была согласна отдаться. Пусть прилетит Стрыга[14] и выпьет всю её кровь. Пусть затянет в своё болотное царство уродливый Багник[15] и сделает Каталину семисотой женой. Пусть мавка обманет и накличет волков. Или пусть медведь проснётся, заслышав глухие страдальческие хрипы. Пусть хоть что-нибудь случится так, как хотелось того Каталине.

Она бежала, уже спасённая от ветра, но вовсе не от холода. Ноги её вязли в кореньях, спотыкались о кочки, поскальзывались на сыром насте. Юбки цеплялись за деревья, мешая двигаться. По лицу то и дело шкрябало ветками. Сухие редкие волосы распались из косы, их выдирало о древесную кору, о еловые лапы. Но боли это не причиняло. Каталину давно закалило родительской любовью, пуще всего выражавшуюся в избиениях. Так что и ветки, и коряги не могли в самом деле обидеть её.

Да и страха как такового тоже не было. Хоть лес стоял чёрен, до озноба страшен и могуч. Каталина будто шагнула в зубастую пасть великану и отчего-то знала, что обратного хода ей нет. Она даже молилась об этом – чтобы великанова пасть схлопнулась и опозоренную девицу проглотило в желчное великаново чрево. И чтобы даже косточек её не отрыли, когда кинутся искать.

Каталину уже кинулись разыскивать, но кто б мог подумать, что она в чащу ломанётся? Шукали по домам, по дворам, по околицам. Но покуда так, чтоб шума лишнего не подымать и по нахождении Каталины всё-таки завершить обряд. Не могла же она сбежать далече.

Оказалось, могла. И пока рыскали её бесплотно по деревне и окрестностям, Каталина давно уже шаталась по лесу. Она бы поаукала, чтобы приблизить злую нечисть, только голос у неё забрали, как забирают подарки в наказание. А всё, что имела Каталина, отродясь ей не принадлежало. Даже голос, даже собственное тело. Но хотя бы смертью своей она ещё могла распорядиться.

Упав в очередной раз, Каталина совсем выбилась из сил и потеряла сознание. А когда очнулась, заприметила чёрные глаза. Не волчьи, не совиные, а человеческие – женские.

«Агнешка…» – хотела было произнести Каталина, но связки, конечно же, не послушались.

Она лишь утробно замычала. А черноокая девица скользнула по тьме беспрепятственно, и даже рослое вековое древо её не остановило – дева прошла его насквозь, как воздух проходит по чистому полю. Она повернулась к Каталине и протянула свою серебристо-серую ладонь.

«Идём», – ласково позвала она не звуком, а одной лишь мыслью, но Каталина её услышала и послушалась.

Поднялась с мёрзлого лесного настила, взяла за руку. Боялась, что пальцы её пролетят в пустоту. Но неожиданно бестелесное существо будто бы затвердело. Каталина ощутила хрупкую, но осязаемую руку – не из плоти, а будто из фарфора или тонкой кости. И была та рука прохладной и гладкой, почти невесомой.

«Идём», – снова поманила девушка.

Чёрные волосы её устлали полностью плечи и спину, некогда цветной сарафан выцвел до полностью белого цвета. Она шла, как и Каталина, босая, однако её ноги ничуть не ранились. Длинные белые одежды не задевали ветвей.

Они шагали вместе, рука об руку, один шаг за другим. И лес точно расступался перед ними, точно выказывал почтение. Или, может, боялся?.. Хотя чего бояться лесу? Он ведь каждого в мире сильнее. Лес не боится ни Солнца, ни Луны, ни Ветра. Лишь сами горы могу тягаться с ним в силе. Но такой битве никогда не произойти. Оттого лес и горы жили испокон веков в долгом, молчаливом мире, плавно перетекая друг в друга, а порой и соединяясь, как суженые на брачном ложе.

Вот и сейчас девушки вышли вместе на горный склон, пронзённый высокими крепкими соснами. Они поднимались всё выше и выше, взбирались по камням. Воздух стал иным – будто бы кольче и звонче. Каталина чувствовала, как кружится её голова. А затем начался спуск, ещё более длинный и скользкий.

Каталина и предположить не могла, где они бродят. Боровица осталась далеко позади. И мольфаров дом прошёл стороной. Этой части горных равнин мало кто знал из сельчан. Лишь те, кто изредка добирался в соседний городок, могли проезжать эту местность. Однако дивчина вела не по тележной дороге. Она вела тропами, которые знали лишь дикие звери.

Минул первый час дороги, а после второй, потёк третий. Каталина не жаловалась на трудности. Ей даже нравилось вот так шататься на воле, хотя ступни её кровоточили, а пальцев на ногах она уже давно не чуяла. Они распухли и посинели, как и Каталинины губы, которые, как ни странно, улыбались.

Наконец девушки вышли к горной реке, протекающей в низине. Быстрая река, холодная, будто зимняя стужа. Наверное, оттого даже в лютые морозы эта вода не замерзала.

«Вот мы и пришли», – сказала черноокая нежным певучим голосом.

Каталина огляделась.

Уже светало. Река неслась прямо под ними. Если сделать всего один лишний шаг, всё закончится. Безвозвратно. Навсегда. Не придёт помощь, не соберут костей, не отыщут даже малейших останков.

«Давай вместе», – предложила девушка, и глаза её сверкнули надеждой.

«Я умру», – подумала Каталина.

«Да, – тотчас ответила ей незваная подруга. – Ты умрёшь. Но я за тебя отомщу».

«Ты?..»

«Я».

«Кто ты?»

«Меня зовут Сарика. Много-много лет назад один добрый человек схоронил меня здесь в этих камнях. Но я не смогла уйти в Навь и с тех пор брожу одна, приглядываю за живыми и надеюсь однажды вернуться ненадолго, чтобы покарать хотя бы одно зло из множества. При жизни я этого не смогла».

«Как и я… – тяжело вздохнула Каталина. – Я тоже ничего не смогла при жизни. Но что станется со мной?»

«Ты уйдёшь в Навь и примешь покой. А я возьму твоё тело», – сказала Сарика.

Каталина молча кивнула и приблизилась к самому краю обрыва. Их пальцы вновь переплелись между собой.

Каталине было страшно и радостно. Она не думала о том, обманет её Сарика или нет. Пусть обманывает. Уж с одного обмана от Каталины не убудет.

Она вгляделась в полнолунный белый лик. Слёзы побежали по лицу, что быстрые воды горной реки.

«Отомсти за меня, – попросила она. – Отомсти за меня, Сарика».

Черноокая дала твёрдое бессловесное обещание.

Обе девушки разом шагнули в пустоту. Пустота приняла их легко и благодатно, а как только пустота закончилась, острыми пиками выросли камни, впились, как черти на пиру, в ещё живую плоть, дробя на части хрупкие косточки, круша, ничто не оставляя в целости. Вода легко содрала с каменных наверший изломанное тело, легко подхватила, легко понесла в потоке.

Каталина ещё дышала. Ещё видела гаснущие на небе звёзды. И гасли они не от подбирающегося рассвета. Они гасли для Каталины навсегда, как и всё вокруг. Гасли звуки и запахи. Гасли ощущения холода и боли.

Всё уходило. Всё отпускало.

Широкий поток закружил в кипучих бурунах, отнимая последний глоток воздуха. И тогда Каталина снова увидела Сарику – её чёрные-пречёрные глаза, точно такие же, как глаза Агнешки, невозможно красивые глаза.

«Отомсти за меня», – вновь попросила Каталина и улыбнулась синими, как ночные небеса, губами.

«Отомщу», – пообещала Сарика, обнимая своим бестелесным существом тело, ещё бьющееся в агонии и утаскивая его на самое дно горной впадины.

– Дитятко моё! Дитятко родное!.. – звала Ксилла, рыдала, билась от горя столь безумного, что руки её растерзало до мяса, покуда безутешная мать пыталась сдвинуть камень.

Между тем камнем и другим валуном застрял оторванный кусок нарядной юбки – красный с вышивкой. Вышивали наряд особым крестом по особому узору специально для заречения юной Каталины. Обереги, что никак не уберегли несчастную девушку.

– Каталинушка моя! Краса моя ненаглядная!..

– Уймись, – прохрипел Отец Тодор.

Он хотел было пнуть жену сапогом, но сдержался. Не здесь, не при людских глазах.

Он уже совсем извёлся, ночь не спал. Молился, молился и снова брёл на поиски дочери.

На другой день уже вся деревня встала целой общиной. С первой зари до темна шерстили лес. Находили следы, находили всякое. А Каталины не находили. Канула она, как сквозь землю провалилась.

– Видать, повесилася! – шептали бабки на углах.

– Потопла она! Зараз бачили ей у озерца!

– Где?! – рявкнул голова Шандор, заслышав свежие сплетни. – Кто видел?!

– Я… – проронил тоненький белобрысый мальчик с сопливым носом. – Я видел…

– Ничого ты не видел! Брешешь! – закаркали на него бабки.

– Видел! – протестовал малец. – Видел! Не у озера она утопла! С горы скинулася!

– Язык бы тебе оторвать!

– Цыц! – прогремел голова. – Показывай гору.

– Там, – кивнул мальчик на тележную дорогу. – Там она гуляла с ночи.

– Почём знаешь?

– Рыбок ловить спозаранку шёл. Тени её приметил. – Он звучно втянул ноздрями густые сопли и осенил себя святым перекрестьем: – Богом клянусь, видел!

Третьего дня прошли боровчане горными тропами. Обыскали и тот склон, на который ткнул деревенский мальчишка. Снова нашли обрывки одежды, а кое-где – уже засохшие и почерневшие следы крови. Но ничего путного из этого не складывалось. Уж тем паче невозможно было сложить из найденных фрагментов былую Каталину.

Попадья выла. Ветер решил поддержать её скорбь и задул сильнее, а за ним подтянулся уже и дождь. Тихий-тихий. Но постепенно он усиливался.

Отец Тодор прокопчёнными от неустанных молитв глазами глядел на кипучую реку внизу. Река шумела и передразнивала пролитые слёзы, будто ухохатываясь над горем.

– Туда, – сказал святой Отец и уверенным чеканным шагом пошёл искать спуск к реке.

Сельчане поспешили ему вслед. Попадья грузно поднялась с земли. Руки её уже были по локоть в крови, но матушка не обращала на них внимания. Она пошла вместе со всеми туда – к горному потоку, в гремучее ущелье.

– Теченье скорое, – сказал голова Шандор. – Ежели чего, унесло далече…

– Искать, – выдохнул Отец Тодор.

Его трясло, пронзало каждую мышцу. Под левым ввалившимся веком пульсировала жилка. Он ступил на скользкие камни у края потока. Бесполезно искать тут следы, бесполезно продолжать поиски.

– Искать, – повторил священник, указывая вниз по реке.

Минуя проломы и заводи, сваливаясь в ледяную воду, обмораживая конечности до спазма, он упорно прокладывал дорогу всё дальше и дальше от истока. Шандор не оставлял святого Отца, как и рыдающая Ксилла. Многие сельчане также пошли в указанном направлении. Но и многие бросили это занятие. Они потрудились три дня – достаточно, чтобы дать досужим сплетням разрастись вволю, но слишком много на одну бедовую девку.

Кое-кто уже поднялся обратно на обрыв и наблюдал сверху за неравной борьбой людей и стихии. Вода никого не щадила. Видать, и Каталину щадить не стала…

– Гляньте! – заорали с вышины.

Истерический вопль подхватил ветер и разнёс по ущелью. Почти сразу к первому голосу заторопились новые голоса:

– Каталина! Каталина! Живая!!

– Матерь божья…

Мужики поснимали шапки, бабы завизжали, дети захныкали.

Голова Шандор перекрестился. Отец Тодор замер в оцепенении.

Одна Ксилла на своих толстенных ногах понеслась по камням. Её с головой поливала горная вода. Алые пальцы, только-только отмывшиеся от кровавых следов, вновь страдали уже новыми ранами. Повязанный наискось платок растрепался, обнажив уродство. Но попадья не думала об этом.

Она смотрела на дочь, что стояла целой и невредимой на плоском выступе. Стояла и… смеялась.

– Дитятко моё! – закричала Ксилла, простирая к Каталине избитые руки.

Каталина продолжала смеяться. Она бодро спрыгнула гибкой кошкой на сухую окраину, не обратив внимания на плачущую мать. Движения её были плавны и безупречны как сама вода. Распущенные светлые волосы раздувало по ветру золотыми змеями. Жестокую улыбку ничто не омрачало, даже начавшийся дождь. Каталина шла под ним смело в одной нижней белой рубахе, что облепляла её тончайший стан самым бесстыдным образом.

– Здравия вам, честные люди, – хохотнула она красными губами на бледном лице. – Не меня ли ищете?

– Каталина?.. – хмуро глянул на неё голова Шандор и почему-то отступил на шаг назад.

– Я, – ехидно улыбнулась Каталина и зыркнула на отца с неприкрытым вызовом, какого Тодор отродясь не видал ни в чьём взгляде.

– Ты – не моя дочь… – проронил он потрясённо.

– Твоя, папенька, – улыбнулась Каталина.

– Слава тебе, боже! Слава! – примчалась Ксилла.

Она уже принялась стягивать с себя насквозь промокший тулуп, чтобы обогреть родную кровину. Однако Каталина остановила её.

– Он пусть отдаст мне свою одёжу, – и срамно показала пальцем на отца.

Ничего не понимающие сельчане то опускали глаза, то что-то бормотали себе под нос. Каталина – не Каталина. С виду – она. А говором – совсем не она. И повадками – точно не она. Да всё равно ведь живая, при свете дня ходящая. Стало быть, человек…

– Чудо… – неуверенно сказал кто-то из мужиков.

– Чудо! – подхватили бабы. – Чудо! Чудо!

Голова Шандор поглядел на сельчан, на бледного Тодора, на перекошенную Ксиллу, на улыбающуюся Каталину. Он снял свой тулуп и подошёл к девушке, укрыл её одёжей для тепла. Девушка облизнула красные губы и глянула столь лукаво, что сельского голову пробрало до костей от того взора.

Тем не менее он возвестил так, чтобы все присутствующие его услышали, запомнили эти слова и передали остальным:

– Чудо к нам снизошло! Жива Каталина! И бывать свадьбе! Бывать!

– Христом-богом клянусь! Так и было! – горячо убеждала Илка, прижимая руки к груди и вся трясясь, что лист осиновый на ветру.

Агнешка слушала подругу, качала головой. Не то чтобы не верилось ей в такие россказни, но и за чистую монету принимать она не спешила. Мало ли что по углам мусолят. Ей самой выпало несчастье быть прозванной ведьмой, хотя ни ведовства, ни колдовства Агнешка отродясь не знавала.

То, что Штефан заклинает силы природные, так это дар его. Мольфар не выбирал себе участи по нраву. И даже обучить дочь при всём желании не смог бы. Говорил, только по смерти, да и то – лучше б иного преемника найти, потому что доля мольфарова тяжкая. А Штефан совсем иной участи желал для единственной дочери.

Наверное, как любой отец. Даже как Отец Тодор для своей Каталины. Жениха он ей порядочного подобрал, на заречение дал согласие, по народному обычаю. Чтобы только дочь пристроена была по-людски…

– Слово тебе даю сердечное! Вот чтоб в замуж мне вовек не пойти! Воскресла Каталина! Померла и воскресла наново! – кипятилась Илка.

– Да остынь ты, – улыбнулась Агнешка, усмиряя пыл своей последней оставшейся подруги. – Помершей её кто видал?

– Не видал, – вынуждена была признать Илка со вздохом. – Да только живая она иной какой-то жизнью. Ведь речи она теперь толкует совсем не то, что раньше.

– Мой тятя ей пособил. Отвары ей дал. Вот и случились перемены.

– Нет, не то, – Илка надулась от обиды, что не верят её слову.

А ведь она толковала чистейшую правду. И все в Боровице ту правду уже знали и признавали. Только невдомёк было сельчанам сразумить, как теперь к Каталине отнестись – святая она али проклятая?..

Подруги продолжали вязать узелки из шёлковых и шерстяных нитей. Скоро ярмарка рождественская. Вот и пригодятся изделия. Такие браслетки хорошо берут – и парни, и девицы, и даже взрослые бабы не брезгуют. На суму подвесить, в волосы заплесть или на руку повязать – они всюду пригождаются.

Таисия, Илкина матушка, торговала разными оберегами. И сама вязала соломенных куколок, и дочка её знавала разные секреты, и Агнешка их, конечно, ремеслу научала. Только про Агнешку, конечно, лучше было не упоминать при продаже. И так все знали, что больше других об счастливых узлах ведает старый мольфар Штефан и его дочь. Однако вслух не говорили. Таисия заверяла, что домашняя работа, ручная. И не обманывала. Лишь не уточняла, в чьём доме деланная. А доход делили, как положено, – впополам.

Штефан рукоделие одобрял, а за продажу не ругался. Он понимал, что на Боровицком базаре всё должно иметь свою цену, иначе не на что жить станет многим людям. Такие уж правила в человеческом мире.

– На святки матушка в Выкшич поедет. Я тоже с ней попрошуся, – сказала Илка. – Едем вместе?

– Я? – удивилась Агнешка.

– А чего нет? Тятя твой пустит же?

– Пустит… Но как же я поеду?

– А обычно. На телеге. Ты окольной дорогой на тележную выбежи, а там мы тебя подберём.

– А если прознает кто?

– Не прознает, – отмахнулась Илка. – В жизни никто не прознает. А в Выкшиче так подавно нас знать никто никогда не знавал.

Поехать в Выкшич страсть как хотелось. Этот ближний к Боровице городок казался Агнешке чуть ли не самим столичным градом. Отец говорил ей, что совсем по молодости жил в Выкшиче, родился там. А потом уж ушёл искать себя в горы и обратно не вернулся. Потому что встретил своего наставника, отдавшего тогда ещё юному Штефану свой дар.

Так и вышло, что с тех пор новый мольфар не покидал предгорья. Не потому, что ему было запрещено. Никто не мог ничего запретить мольфару. Мольфар всегда сам по себе. А потому, что не видел никакого смысла в возвращении. Штефан просто делал своё простое-непростое дело, иных путей и дорог он больше не искал.

Но ведь Агнешка была самой обыкновенной девушкой. И раз уж теперь она не вправе была даже просто ступить на землю Боровицы, не говоря уже о том, чтобы пойти в церковь или просто прогуляться по ярмарке, то почему бы ей не отправиться в Выкшич, куда её дурная слава пока не успела докатиться?..

Правда ведь – Свято[16] наближается. В Выкшиче на ярмарке наверняка устроят вертепный театр[17] с забавными тряпичными куколками. Агнешка слышала про такой от купцов, которые затем приезжали торговать в Боровицу.

Вот и отвлечение будет хорошее…

Может, меньше станет груститься по Янко. Может, меньше станет ныть душа.

– Поедем, – упрашивала Илка. – Накупим себе разного-преразного! Танцульки танцевать будем!

Танцы… Да какие уж тут танцы, когда так погано на душе?..

И всё же в Илкиных словах было немало смысла. Надо ведь как-то жить, как-то устраиваться, преодолевать кручину.

Снег сойдёт, и Янко с Каталиной поженятся. Тому уж никаких не могло быть сомнений. Три дня ещё какая-никакая надежда витала… Чёрная надежда, нехорошая, что не найдут Каталину. И хоть стыдно такое было признать Агнешке, а всё же она надеялась вот так негоже.

Но Каталина оказалась жива. Не важно, какой жизнью. Какая б ни была, эта жизнь была предрешённой. К тому же невеста, по словам Илки, стала вдесятеро разговорчивей и смелее, так что сомнения все рассеялись окончательно.

Подруги сговорились, что обязательно поедут вместе в Выкшич. Только доплетут ещё пару корзин с браслетками, чтобы побольше заработать, и тогда уж поедут.

– Пшёл ты к чёрту рогатому!

Латунный подсвечник врезался в стену. Глухо бумкнул и покатился по полу, расплескав по грубым доскам горячий свечной воск, который моментально застыл жёлтыми кляксами. Свеча надломилась и угасла.

Раздался хохот. Резкий, звонкий, демонический. Он бил сильнее кнута, хуже грома. Девичий хохот, но отнюдь нечеловеческий.

Каталина смеялась. Теперь она много и часто смеялась. Всё ей виделось смешным, всё она принимала за шутки, над которыми с радостью потешалась.

Особенно её смешили попытки святого Отца вывести её на чистую воду. И все эти попытки заканчивались одинаково – погромом в доме, проклятиями Отца Тодора и гулким смехом Каталины.

Вот и теперь её улыбка разверзлась адским, булькающим смехом. Каталина раскачивалась на стуле, куда её усадил отец, чтобы прочесть молитву над несносной отрочкой. Когда отрочке надоело слушать божественный гундёж, она разразилась приступом гогота, швырнула подсвечник и пнула ногой отца.

Тот отскочил к двери, в которую, что есть мочи, стучалась Ксилла:

– Отче! Пусти! Пусти её! Меня лучше накажи! Меня! Я виновная!

– Придёт и твой час, матушка, – пообещал Отец Тодор, с ненавистью взирая на веселящуюся дочку.

Впрочем, он и мысли не имел, будто бы эта смешливая тварь – его плоть и кровь.

«Не Каталина это… Не Каталина… – стенал в мыслях отчаявшийся святой Отец. – Каталина моя кроткая. Пусть и дурная, но кроткая и пугливая. А эта…»

А эта Каталина сплошь издевалась над теряющим всякое терпение родителем. Не желала сносить порки, выдирала хлыст, била посуду, святое писание бросила прямо в лоб Отцу Тодору. И всё это она проделывала смеясь, играясь, забавляясь.

– Оставь мне моё дитя, батюшка! Молю, Христом-богом заклинаю, оставь! Одна она у меня! Одна! – рыдала Ксилла, боясь, что муж в запале ненароком прибьёт Каталину.

Единожды Ксилла уже потеряла её. Похоронила собственное дитя при живых-то родителях. Тогда и поняла урок, тогда-то и прозрела. Пусть и слепая на один глаз, а видеть будто бы больше стала, что надобно беречь свою девочку. Иначе сгинет она, сгинет насовсем. Сгинет так, что больше не поможет ни мольфар, ни даже злыдня-вештица, будь та жива. Никто не поможет. Сам бог уже не воскресит.

А ведь воскресил.

Матушка Ксилла, как никто, верила, что дочь ейная вернулась с того света, из самой Нави вытащила её неведомая сила. Христова или чёртова – значения не имело. Потому что дочь для материнского сердца – навечно родное создание, неразрывно соединённое пуповиной материнства. Второй смерти одной дочери Ксилла ни за что бы не выдержала.

Она билась. Билась, как могла.

Хотя биения её были, в сущности, напраслиной. Тодор, как и прежде, не внимал мольбам жены, а вот Каталина отныне умела за себя постоять. И стояла крепко, что у самого Отца Тодора нервы уже трещали по швам.

– Изыди! Изыди! – повелевал он, плеща в Каталинино лицо святой водицей.

Она всё хохотала и хохотала. Облизывала жарким языком красные губы и запросто утирала намокшие щёки.

– Давай ещё, папенька. Грудки мне помыть надобно, – и Каталина похотливо выставила вперёд облепленные влажной тканью молодые округлости. – Плесни ещё.

– Ведьма! – проскрежетал Отец Тодор, запуская в дочь целой кадкой.

Каталина с лёту поймала кинутую посудину и тотчас отправила в обратный путь. Священник едва успел увернуться.

Он грязно выругался, как совершенно не подобает достойнейшему из людей в его особом положении, чем в очередной раз насмешил Каталину.

– Кто ты есть?! – рычал святой Отец, до обморока уставший бороться с эдакой нечистивицей.

Мало на его долю гадских созданий…

Боровица – настоящее смрадное гнездо для блудниц. Одна его дочь ещё могла бы немного зваться угодной богу, пусть и увечной, но не такой вот грязной тварью. А сейчас от Каталины только воспоминание и осталось. За версту от неё разило пороком, как от прочих негодных девиц.

Лисию хоть мать присмиряла. Да только одна поганая рыжина в её волосьях чего стоила бестии? Илка – тоже видная зараза. Кошмар адов во плоти.

И хуже всех, конечно, Агнешка – верховая среди всех демоница, самим Люцифером целованная. Гадюка подколодная, жало отравленное… Чтоб ей пусто было!

Она, она виноватая! Она открыла дьявольские врата! Она населила гнилыми паскудницами всю деревню!

Она… Она являлась во снах Отцу Тодору. Она его грела своим болотным чадом, целовала губами жестокими, льнула непристойными местами и трясла развратными прелестями.

Она… Она – Агнешка – погубила бессмертную душу пречистой Каталины. Она совратила и опутала.

Она повинна во всём.

– Кто ты есть, грязь?! – вопил святой Отец, крестясь за разом, но уже чуя, что и это теперь не в помощь ему.

Ничто не в помощь. Дьявол ворвался в его дом. Дьявол сотрясал стены своим бесовским хохотом.

– Я – дочь твоя. Каталина. Али не признаёшь меня? – издевательски отвечала Каталина, по-лисьи щуря томные веки. – Али из ума ты выжил, старый развратник?

– Замолчи! Замолчи, проклятая!

И снова грохотал смех. Снова гасли все свечи, сколько ни зажигай.

Руки уже не держали, ноги уже не стояли, голова уже кругом шла. А Каталина знай своё дело – смеялась.

– Именем Господа!.. – вскричал Отец Тодор. – Приказываю тебе!..

– Себе прикажи, обрубок! – загоготала Каталина. – Твои фокусы не святы и не угодны никакому богу! Ты – гнильё! Ты – чернь, чернее самого чёрного из всего сущего на земле! – она двинулась на отца, вмиг прекратив смеяться. – Ты – позор людского рода! Ты – первейший грешник!

– Сгинь! Сгинь! – Тодор кинулся за дверь и сию же секунду затворил её за собой, привалился плечом, ожидая, что нечисть станет выламывать запор.

Однако Каталина опять наградила все его страхи своим мерзким, убийственным смехом.

Весь в поту и в жиру, Отец Тодор слушал, как та, что была ему дочерью, посылает ему новую ругань из комнаты. В бранности она теперь могла бы соревноваться с любым деревенским мужиком. И понятно, кто научил её всем этим словам.

– Оставь её! Оставь! – подскочила Ксилла, падая ниц на колени перед супругом. Принялась расцеловывать подол его рясы, биться лбом об пол. – Оставь её! Не тронь! Меня убей, а её не тронь!

Отец Тодор обошёл жену, не задев.

По вискам ухало. В горле саднило. Тьма в глазах мешала видеть.

Это всё она – Агнешка… Агнешка…

– Отче, смилостивись!.. – неустанно просила матушка.

Как же быть?.. Куда податься?.. С кем держать совет, если даже священные регалии этой твари всё нипочём?..

– Сторожи её тут, – велел Отец Тодор. – Чтоб ни шагу из дома ни одна из вас не ступила! Иначе обеим – смерть!

Он пригрозил безо всякого лукавства, и Ксилла поняла это. Закивала согласно, поползла к запертой двери и приникла к ней, гладя трясущейся рукой по полотнищу.

Лучше уж она будет сторожить живое дитя взаперти, чем закапывать в землю мёртвое.

С трудом поднявшись на ноги, Отец Тодор вышел вон из хаты. Его путь лежал через полдеревни – к дому головы.

На счастье, Шандор оказался на месте и приветливо встретил гостя. Но настроение его враз переменилось, когда он заслышал разумения святого Отца.

– Не пойму я, – хмурился Шандор. – Не ты ли сам говорил, пущай живёт?

– Злодеяния её уже всякие границы попрали! – настаивал священник. – Как теперь людям в глаза смотреть, коль у нас такое беспутство кругом?!

– Какое беспутство, Отец? – голова тяжело опустился на скамью.

Тодор продолжил стоять, будто брезговал присесть в чужом доме.

Не нравился деревенскому старосте такой разговор. Ох, не нравился…

И Отец Тодор, положа руку на сердце, совсем уже нравиться перестал. Странно он повёл себя со спасённой дочерью. Иной бы радовался да пировал, а Тодор злыднем кипел, будто самого его бесы в лоб клюнули.

– Настоящее беспутство, – заявил священник. – Агнешка с отцом её пакостником порчу наводят!

– И что спортили?

– Дочь мою! Каталину! – рявкнул Тодор.

– Дочь твоя здоровая. Это всякий подтвердит…

– А я – не всякий! И я тебе подтверждаю, что порченая она! Без запинки раньше и слова произнесть не надеялась! А тут речит целыми гроздьями!

– Оно и хорошо, – рассудил голова Шандор. – Сыну моему будет с кем лясы поточить. Пускай трещат себе на радость. Авось развеселит его Каталина, а то он носу не кажет больше со двора и совсем скоро поникнет. А вот свадебку сыграем…

– Не будет свадьбы, – вдруг оборвал святой Отец. – Не будет.

– Это ещё почему?

– Потому что черти гуляют по деревне! Вот почему!

Шандор решительно ничего не понимал из воплей священника. То он запрещает изживать мольфарово семейство, говорит не по-христовски это, то теперь требует немедленной расправы. То с рвением даёт своё согласие на женитьбу их отпрысков, то топочет ногами, что свадьбе не бывать.

– Зареченье состоялось, – спокойно пояснил голова. – На нашей земле зарекались ещё раннее, чем венчались. И то никому нерушимая клятва. Никто не встанет вперёд согласия предков. Так что со свадьбой решено подавно.

– А Агнешка? Как с ней? – белея ликом, проронил Отец Тодор.

– А никак, – ответил ему Шандор с непростительным для его должности безразличием. – Она в Боровицу не ходит. С деревенскими не знается. Живёт себе, никого не трогает. И пусть живёт. Нет от неё вреда.

– А ежели есть?

– А ежели есть, то увидеть его надо, – староста нахмурился смурнее прежнего.

Не хотелось ему спорить со святым Отцом. Но и будить смуту по деревне не хотелось.

В Боровице давно затихло народное возмездие после того прилюдного дня в церкви. Теперь все косились больше на Каталину – она скорее занимала людские умы. Её при желании можно было наречь ведьмой, и тогда бунта было б не избежать. Но кто ж осмелится назвать ведьмой дочь священника? Ясное дело – никто.

Сам Шандор не мыслил подобного. Не с руки ему. Девка-то была так себе, а стала вполне завидной невестой. И что, что в ледяной воде купалась? На пользу пошло.

А отец ейный от пережитого слишком растрогался, вот и гневается.

Не нужны были голове Шандору волнения, не нужны были показательные наказания, коли нет в том серьёзной причины. А сейчас – не имелось.

Потому Отец Тодор покинул дом деревенского головы совершенно ни с чем. Ещё более злой, ещё более мстительный, чем накануне.

И, уходя, поклялся он сам себе, что найдёт управу. На всех найдёт. Обязательно найдёт.

– Ай-да! Ай-да! Скоренько!.. – свистящим игривым шёпотом напутствовала Илка. – Уже тута почти!..

Она волокла за собой черноокую подружку, хотя поначалу Агнешка сильно не обрадовалась затее. Но Илку было не унять. Очень уж ей хотелось показать диво-дивное, которое сама видала впервые.

Ради такого случая девушки придумали нарядиться по-особенному. Не в том смысле, чтобы обновить парадные платья, а скорее наоборот. Илка оделась совсем неприметно – в обычную, каждодневную одёжу, в которой хоть огород копай. Да и Агнешка снарядилась ей под стать – в серую телогрейку и старые валенки. Платок выбрала самый что ни есть простой – без узоров и цветов, чистая белая шерсть да пух.

– Вот так ещё завернися, – подсказывала ей подруга, потуже закрывая Агнешке лицо.

– Я ж так дыхнуть не смогу! – возмутилась та.

– Потом надышися! – командовала Илка, вновь скрывая платком выскочивший на минуту Агнешкин нос.

С глазами только ничего нельзя было поделать. Ну, что тут попишешь? Выдают глаза! И брови чёрные, что смоль, – тоже выдают. Косу Агнешки ещё как-то удалось запрятать от взглядов людских подальше, но глаза-то куды спрячешь?..

– Ты не зыркай ни на кого – и никто не приметит. Держи очи к земле, и здравы будем.

– Угу, – будто совунья, угукнула Агнешка из своего кокона.

Ну, вышли. Ну, побрели…

А снегу-то! Снегу намело!..

И продолжало мести, мести. Снег ложился всё уверенней с приходом стужня[18]. Лишь поначалу снежные покрова были робки и прогалечны. Но с каждым днём мир кругом становился белее и как будто бы немного чище.

Световой день укоротился до каких-то часов, а в некоторых домах Боровицы его и вовсе видели теперь только мельком. Вместе с тем крепчал и мороз. Вся природа оповещала о том, что зима настала и до тёплых деньков ещё ждать и ждать.

Подруги брели по сугробам, доходящих иной раз до колена. Ближе к деревне стали попадаться натоптанные пути. Но девушки всё равно старались держаться чуть в стороне и сходили с дорожки, если слышали приближающуюся повозку.

Так они добрались до церкви. Агнешка глянула на некогда любимое место и убрала взгляд в землю. Не только по настоянию Илки, ей и самой не хотелось долго рассматривать место, где ей давно не рады.

Наконец впереди показалась рыночная площадь. Вчера Илка увидала тут настоящего учёного медведя. К Боровице пожаловал странствующий табор. Цыгане и привели расчудесного зверя. Деревня всей толпой ходила смотреть на косолапого, танцующего вприсядку.

– И яблоки он ловит ещё – вот так! – Илка показала, как именно мишка ловит яблоки хищной пастью. – Ну, таки чудной! Таки задорный!

Агнешка слушала подругу с необычайным интересом. Умела же Илка завлечь рассказом. А может, дело было вовсе и не в Илкиных способностях к красочному повествованию, а в том, что у Агнешки не стало больше никого, кто бы развлёк её дружеской беседой. Только Илка одна и осталась верным другом, только с ней Агнешка и могла разделить свои печали и радости.

Впрочем, печали она старалась оставлять себе безраздельно. Старалась не жаловаться Илке о том, как скучает по Янко, как тоскует ночами, как, просыпаясь среди ночи, часами не может заснуть и глядит в окно. И болит её сердце сильно-сильно, и спасу никакого от этой боли нет. И даже отец её мольфар не может придумать правильного лекарства против такой болезни.

Но подруге и не нужно было всё это как-то особенно узнавать или объяснять. Ей хватало и своих способностей, чтобы замечать бледность на щеках Агнешки и чтобы замечать ту же бледность на лице Янко. О последнем вся деревня уже знала. Люди даже привыкнуть успели к его новому состоянию.

Янко как будто бы совсем не стало. Как будто бы он наполовину стёрся в серой печали. Подолгу нигде не появлялся, ни с кем не заговаривал. Шептались, что наведывается он зачем-то в лес. Чего он там забыл?.. Неясно…

И всё это происходило единовременно. Пока другие веселились, кто-то грустил в одиночестве свою собственную, неизбывную грусть.

Но даже среди океана грусти должны были существовать светлые проблески. Илка старалась сделать так, чтобы подруга её не ушла окончательно в столь тёмные воды. Вот затем и придумала она этот поход.

– Но мы только одним глазком! – сразу предупредила Илка. – Туда и немедля обратно ворочаем!

Агнешка кивнула, согласная на «один глазок». Но, конечно, «одним» не обошлось.

Как только девушки очутились на площади, у обеих сразу дух перехватило: толпа, шум, веселье, гуляние – красота! Гармонь надрывается, слышится лихой свист, где-то ругаются, а где-то поют, а посреди толпы – настоящий медведь! Вот такой – большой, косматый, ревущий! И яблоки-то, яблоки как шустро лопает!..

Подруги, слившись с народом, хлопали в ладоши. Агнешка так насмеялась, как давно уже весело ей не было. Никто на девчонок внимания не обращал, слава богу. Всем и медведя с балалайкой хватало. Играть зверь не умел, но притворялся мастерски, как настоящий актёр.

Агнешка задивилась так, что глаза позабыла прятать. Да и к чему скрываться, если всё так ладно складывается?

Народная память зачастую короткая, если её ничем не подогревать. А в Боровице сейчас хватало всяких событий для практикования в сплетнях. Кто-то помер, кто-то в зернь[19] проиграл целую корову, кого-то застукали на чужом сеновале с чужой женой. Жизнь продолжалась. И жить ею было чудесно, несмотря на то что иногда – страшно.

На какое-то время Агнешка совсем позабылась. И платок уже не слишком скрывал её лица, и глаза блестели агатами совершенно неприкрыто, и улыбка сияла червоным смехом.

А меж тем иные глаза неустанно следили за малейшим её движением. Глаза твёрдые и жуткие, глаза непримиримые. Глаза, не ведающие покоя и смирения. Глаза, полные мстительного надрыва.

– Илка!.. – тихонько дёрнула Агнешка подругу за рукав тулупчика. – Илка, идём…

– Да-да! Ещё секундочку!.. – и не подумала двинуться с места Илка.

– Идём, говорю… Не то беды не оберёмся…

Илка всё-таки отвлеклась от представления и мигом прошерстила толпу.

– Идём, – быстро согласилась она.

Подруги нырнули в глубь веселья. Кто их заметит в эдакой суете?.. Никто.

Никто, акромя того, кому очень требовалось заметить. Того, кто всё на свете замечал и ни за что не хотел упустить долгожданного часа.

Спешно-спешно засеменили девушки по снегу, а выбравшись с площади, вовсе пустились бегом. Летели как угорелые, хотя гнаться на таком морозе – дело не из лёгких. Они мчали, подгоняемые лютым страхом. И каждая из них знала, что в страхе этом много действительной угрозы.

– Илка, беги домой, – попросила Агнешка. – Тебе тут короче свернуть.

Она почти не задохнулась от бега, в отличие от Илки. Та едва успевала переводить дух и уже спотыкалась.

– Не пойду. Вместе дойдём до Штефана. Мне ничего не сделается, – не согласилась Илка и потянула Агнешку к лесу.

– Илка, слухай, – упрашивала та, – нет уже никого. Сама доберусь.

– Не спорь. Заедно пришли – заедно уйдём.

Они как раз успели пробежать мимо церкви и спуститься под горку. Хотя уже не бежали, а скорее плелись. Илка и шагом-то с трудом еле-еле переставляла ноги. Тело всё будто свинцом тяжёлым налилось, грудину распирало болюче. Делаешь вдох – а воздух почти не идёт, застревает где-то в шее. Но с горки быстро катиться – раз и уже внизу, хоть какая-то передышка.

– Илка, иди домой, – снова взялась уговаривать Агнешка.

Но на сей раз подруга перечить не стала.

Потому что оказалось, что поздно пререкаться.

Прямо на взгорье стоял Отец Тодор. Стоял чёрной могильной плитой. Стоял и смотрел на удирающих поганиц, которые осмелились заявиться на деревенский праздник. И за дерзость свою обе должны были поплатиться.

– Бежим! – Агнешка рывком сдёрнула Илку с места.

Если б могла, на горбу бы её понесла – не рассыпалась. Но даже Агнешка при всей своей природной выносливости оказалась не всесильна. Силы покидали и её. Она бежала и тоже постепенно задыхалась. А Илка всё падала, потом снова падала. Агнешка её подымала, и они опять пускались бегом.

Если в лес успеть, Агнешка знает надёжные места для укрытия. Никто этого леса лучше неё не ведает. А для Агнешки там каждое деревце – родное. Только б с равнины суметь скрыться…

Илка вновь споткнулась, полетела кубарем. Агнешка поймала её, да сама тотчас потеряла равновесие – растянулась в снегу.

А лес – вот он – рукой подать. Уже минуло взгорье, уже камни под ногами всё реже и мельче. Вот же – спасительный лес…

– А ну, стой, гадина! – Отец Тодор выдрал Агнешку из сугроба за воротник. – Сейчас тебе худо придётся!

– Не тронь! – заорала Илка.

Она кинулась отскребать непосильный для её возможностей хват и, конечно, потерпела неудачу. Святой отец толкнул Илку так, что она и охнуть не успела.

Пока одна девушка барахталась в снегу, пытаясь подняться, Тодор принялся колотить вторую, что была явно сильнее. Агнешка брыкалась отчаянно. Священник тащил её куда-то прочь, обратно – к церкви.

Кое-как Агнешка вывернулась из захвата, мазанув по священной морде варежкой. Отец Тодор вмиг озверел. Он бухнулся на колени, а встал уже с корягой наперевес.

Размахнувшись как следует, он намеревался огреть блудницу по спине. Агнешка убегала и не видела, что происходит сзади.

– Ах, ты ж сатанинское отродье! – взревел священник. – На тебе!

В последнюю секунду прямо перед дубиной мелькнула голова Илки. Ветвистая коряга раскроила её прекрасное лицо наискось, а твёрдый сук ударил прямо над ухом, содрав пласт кожи вместе с белыми волосами.

Илка упала замертво.

Широко распахнутыми голубыми глазами она бессмысленно глядела в низкое зимнее небо. А под ней росло и растекалось ярко-алое озерцо.

– Илка! – закричала от горя Агнешка.

Второй удар получился таким, как рассчитывал Отец Тодор. С первым он слегка промахнулся, а второй ломанул уже наверняка. Агнешка пала без сознания рядом с подругой. Но, в отличие от Илки, Агнешка ещё дышала.

Отец Тодор бегло оглядел дело рук своих. Перекрестился.

Затем взвалил Агнешку на плечо и спокойным шагом направился вверх по склону.

Солнце клонилось к закату. Запорошил снежок.

Лисия поторапливалась до дому, боясь, что матушка может снова начать ругаться. Хотя ругань её давно стала обыденной и мало связанной с текущими событиями. Но и торопливость Лисии стала в свою очередь частью семейной привычки. Она уже не умела не торопиться.

Потому подгоняла себя и нервничала, что снова припаздывает.

Однако кое-что всё-таки заставило её остановиться.

– Илка?.. – прошептала девушка вмиг занемевшими губами. – Илка…

Она подбежала к распластанному на дороге телу.

Снег уже начал заметать алые следы, но снежинки таяли в кровавой луже, а из открытой раны продолжал течь ручеёк, унося с собой последние капли жизни.

– Илка!

Лисия приподняла израненную голову подруги. Подняла бережно, как только-только родившееся дитя. Сидя на снегу, Лисия не ощущала морозного холода, однако холод иной природы тотчас пробрал её изнутри.

Илка дышала еле-еле. И по всему становилось понятно, что вдохам её уже определён счёт. Двери земной жизни закрывались перед ней, а другие двери – в бесконечную Навь – теперь были широко распахнуты, как и глаза несчастной девушки, которая уже видела перед собой не деревья и небо, а загробное бескрайнее царство. И царствие то простиралось от вечности до вечности в необъятное ничто.

– Илка!.. Илка!.. – звала Лисия. Слёзы её едва успевали набежать на ресницы, как тут же застывали на морозе, причиняя всё новую боль. – Илка, Илка, что с тобой?.. Илка, кажи что-нибудь… Илка…

Омертвевшие губы внезапно шевельнулись, едва-едва. Звук вышел не громче самого тихого вздоха:

– Беги…

– Бежать?.. – Лисия растерялась. Она пыталась отыскать в стекленеющих глазах подруги хотя бы крошечную живую искру. – Куда бежать, Илка?..

– Беги… к Я-Янко… бе-еги…

– Бежать к Янко… – повторила эхом Лисия, понимая, что Илка уже вряд ли скажет что-то большее.

Горькие слёзы разъедали глаза, ужас заполонил сердце. А страх разрастался всё шире и шире. И страх этот подсказывал, что случилась не просто беда, случилась лишь первая весточка настоящей, большой беды. Илка пыталась предотвратить её, но кто-то хладнокровно поквитался с ней за такую отчаянную, но глупую смелость.

– Скажи, кто… Скажи, скажи… – умоляла Лисия.

Ветер бил рыжими локонами ей по лицу. Ветер рвал её слёзы. Ветер иссушал и замораживал в синий лёд губы умирающей Илки.

И всё-таки Илка боролась до последнего. Илка, даже переступив порог Нави, сумела выскрести из горла последние слова:

– Тодор… убьёт…

– Кого?.. Кого убьёт, Илка? – жалобно стонала Лисия. От накрывающего отчаяния она стала трясти подругу, требуя ответа: – Кого? Кого убьёт?!

Лисия почти кричала, почти орала в беспомощности. Орала так, что лишь чудом всё-таки прочла по губам:

– Агнеш…

После чего сердце Илки перестало биться навсегда. Этот финальный удар она будто бы специально приберегла, чтобы произнести имя.

– Агнеш… – Лисия задрожала всем своим существом.

Илка ушла. Ушла туда, откуда не возвращаются. Илка тоже не вернётся.

Навь обняла её чистым снегом, белым туманом, мягкой периной. Навь укутала её будто самая заботливая мать и забрала с собой, чтобы больше никто не обидел невинное дитя.

Илка ушла.

Её рыжая подруга, всегда считавшая себя ужасной трусихой в сравнении с прыткой Агнешкой и острой на язык Илкой, рыдала навзрыд. Потому что не было в ней и капельки той храбрости, что была дана другим девушкам. Она выла над своим горем, потому что не сумела спасти Илку и потому что ей было невыносимо страшно пытаться спасти Агнеш.

Тодор…

Лисия всегда его боялась так сильно, как только могла бояться матушку Юфрозину, даже ещё немного больше. Отец Тодор напоминал Лисии её собственного отца таким, каким она его запомнила – большим, чёрным и свирепым. Отец Лисии был жесток. И хотя от Отца Тодора Лисия никогда не видела жестокости, отчего-то знала, что жестокости в нём предостаточно. Она видела это по его глазам, видела по малейшим движениям чёрных кустистых бровей.

Лисия настолько боялась его, что боялась признаться даже подругам, насколько страшён для неё деревенский священник.

Сейчас её страх преумножился в целый десяток раз.

Бежать к Янко…

Тодор убьёт Агнеш…

Тодор… убил Илку?..

Как? За что?..

Илка была славной. Илка была хорошей. Илка была намного лучше всех. Даже лучше Агнешки. И уж тем более лучше самой Лисии…

Как её кто-то мог убить?.. Почему?..

Кровь перестала течь. Застыла.

Каркнула ворона. Лисия глянула вверх – вечер близится. Скоро стемнеет.

Неверной рукой она прикрыла сказочные голубые глаза, которым так завидовала, веками, которые больше никогда не подымятся.

Но Лисия поднялась. Она поднялась, зашаталась и чуть не грохнулась рядом с убитой подругой. Но Лисия не дала себе пасть.

Она – жуткая трусиха. И матушка Юфрозина заругает её, снова повыдирает ей волосы, снова станет бить. Ну и что?.. Лисию поколотят в любом случае. В любом случае рёбрам её придётся тяжко. В любом случае придётся ей слушать, как свистят материны сковороды, пролетая над головой.

Но сейчас Лисия что-то ещё может сделать. Хотя бы добежать до Янко. Это тут рядом – по пригорку вверх и по левую руку, дальше – между дворами к серёдке деревни. Там дом головы Шандора. Там Янко. Там помощь. Там, может, и справедливость…

Лисия побрела шаг за шагом, потом прибавила ходу, а потом помчала настолько быстро, насколько позволяли ушатанные валенки.

Она чувствовала, как рвёт от боли грудную клетку, как кончается дыхание и обмораживаются лёгкие, но продолжала бежать.

Запыханная, спотыкающаяся, с заледенелым лицом, Лисия всё-таки добралась к дому деревенского головы. В комнатухе Янко горел свет. Лисия ступила на двор и, как дикое животное, слилась с темнотой, подбежала к окну, стукнулась.

Янко тотчас высунулся на зов. Он распахнул окно с надеждой, которую бы сам не смог объяснить. Но надежда его мигом растаяла.

– Лисия?.. Ты чего тут?..

– Янко! – зашептала девушка, в панике озираясь по сторонам. – Беда! Беда, Янко!

– Какая беда?

– Илка… Нашу Илку… убили, – не стерпев, Лисия заплакала.

Янко глядел на неё, не понимая, что такое несусветное она толкует.

– Как убили? Кто?..

– Отец Тодор, – обронила Лисия.

– Надобно отцу моему сказать…

– Нет, Янко! – тут же запротивилась Лисия. – Нет! Тодор и Агнешку убьёт, если ты не схоронишь её!

– Агнешку?.. – имя возлюбленной растеклось по венам Янко жестокой нестерпимой дрожью. – Где она?..

– Не знаю. Не знаю! Ничего не знаю! – рыдала Лисия. – Илка померла! Я только заслышала, как она просит к тебе бежать. Отец Тодор куда-то её уволок. Не знаю, куда! Не знаю!

– Погоди чуток, – попросил Янко и пропал из окна.

Он схватил то, что смог найти в комнате, – ножик, свечу, верёвку, всё запихнул в мешок и снова распахнул окно. Выпрыгнул одним махом.

В доме послышался голос матушки. Она позвала Янко, который ей уже не ответил.

Вместе с Лисией он выбирался поскорее со двора.

– Куда мы? – испугалась девушка, когда Янко потянул её в ту же сторону, откуда она только что прибежала.

– До церкви.

– Так церковь затворена, – стала отговаривать Лисия.

– Ты до дома лучше иди, – решил Янко. – Один я справлюсь.

Она подумала над его словами.

Да, домой ей надо. Только всё равно уже опоздала. И сейчас дома сделается скандал. Юфрозина совсем озвереет, особенно когда про Илку узнает. Тогда она наверняка запрёт Лисию в подполе, для сохранности.

Но Лисии отчего-то не хотелось в подпол.

– Я с тобой пойду, – заявила она дрожащим голосом. – С тобой пойду Агнешку выручать.

– Ну, дело твоё… – махнул на неё рукой Янко.

Запах… Такой знакомый и далёкий. Тяжёлый запах. И вместе с тем – благословенный.

Запах ладана.

Агнешка так сильно скучала по нему и часто вспоминала тот протяжный тлеющий дымок, доносящийся из кадила и устилающий сизой дымкой всё убранство церкви. Запах ладана грел и окутывал, дурманил, навевал светлую грусть и манил за собой.

Но так было раньше.

Сейчас запах ладана неприятно щекотал ноздри, будто предвещая что-то нехорошее, злое, мрачное. Сейчас этот запах казался вдвойне тягостным, но вовсе не томной божественной негой, а угарным душным томлением, будто бы кто-то закрыл Агнешку в горящей печи.

Она попробовала вырваться, пробить себе ход, но заглушку намертво привалили чем-то тяжёлым. Оставалось лишь орать, взывая о помощи. Но и это почему-то оказалось для неё непосильной задачей.

Агнешка взвыла, напрягая все свои силы, и наконец выбралась из чудовищного видения, где она сгорала заживо.

Однако реальность оказалась не менее страшна.

И в ней тоже присутствовал огонь – горели все свечи в церкви, все лампады. Но ярко освещённое пространство будто соткалось из одной сплошной темноты – не помогал ни свет огня, ни свет божественных ликов на стенах.

Тьма была осязаема и подлинна, насколько может быть подлинным нечто на земле. И Агнешка сразу поняла, кто источал эту тьму, кто был её хозяином и проводником – Отец Тодор.

Он стоял рядом с кадилом в одной руке, с пудовым крестом – в другой. Кадило раскачивалось мерно, точно отсчитывая секунды до момента, когда Агнешкина жизнь иссякнет, как иссякла уже жизнь Илки. Крест сверкал чистым златом, хотя чистота этого злата была омыта слезами множества людей. И муки их многократно превосходили совершённые грехи, но золото требовало блеска, золото требовало новых слёз.

Их требовал Отец Тодор.

Не Господь. Господь ничего не требовал. Как сказано в Учении, Господь любит всех своих детей. Всех. Каждого.

Кого же тогда любил Отец Тодор?.. Какой любви он учил?.. И мог ли он вообще кого-то чему-то научить?..

– Я преподам тебе урок, ведьма! – взревел священник, и голос его прокатился ржавым трубным эхом по сводам храма.

Агнешка дёрнулась, но сей же час поняла, что не может двигаться. Руки её раскинуты в стороны и стянуты верёвками, а сама она лежит спиной на алтарном столе. Позади, прямо над головой высился крест, а впереди у ног – Отец Тодор. И он был намного выше креста, намного выше лежащей девушки. Его фигура являла собой сгусток непримиримой тотальной тьмы, а хищные глаза разили убийственной жестокостью.

– Ты будешь наказана по грехам своим! – грохотал Отец Тодор. – Ты ответишь за все свои злодеяния!

– Я ничего не сделала!.. – попыталась оправдаться Агнешка, даже не понимая, в чём её могут обвинить.

Отец Тодор сверкнул жёлтыми зубами.

– Ты! – проревел он. – Ты – порочное дитя Сатаны! Ты меня искушала и уводила с пути истинного! Ты меня совращала! Ты прельстила меня, гадкое существо!

– Я?.. – проронила девушка, дрожа всем телом. – Но я…

– Ты – дьявол во плоти! Ты – недостойная мразь! Порождение нечистой силы! С первого дня, как я увидел тебя здесь, в деревне, с того дня ты поработила мои мысли! И я остался, чтобы бороться с тобой! Бороться с истинным злом! И сегодня я нанесу тебе сокрушительное поражение!

– Нет… Я ничего такого не делала… Пожалуйста, отпустите, святой Отец!

– Нет, – медленно, нараспев произнёс Тодор. – Сам Люцифер тебе уже не поможет. Никто не поможет и не пощадит. Ты приносишь разрушения и смерть, но я положу этому конец!

– За что вы так? – Агнешка заплакала. – За что вы так с Илкой? Вы… убили её…

– Не я! – перебил Отец Тодор окриком. – Это твоя вина! Ты её убила моими руками! Ты отравила своей подлостью несчастное дитя! И ты погубила мою дочь! Ты всех уничтожила! Но я совершу окончательное возмездие. Ты будешь проклята даже в Аду!

Возвестив последнюю угрозу, священник бросил на пол ещё чадящее кадило. Освободившейся пятернёй он вцепился в платье Агнешке и рванул ткань с остервенением. Девушка закричала. И крик её бился о божественные стены, чтобы затем повториться снова и снова чудовищным каноном.

А Отец Тодор продолжал срывать одежду с беззащитного тела. Несмотря на мольбы о пощаде, несмотря на сопротивление и агонию, несмотря на душераздираюшие вопли, он сдирал хлипкие девичьи тряпицы, подставляя оголяющую плоть под взгляды увековеченных святых, которые теперь казались совершенно равнодушными.

Агнешка билась, изворачивалась, пиналась. Но и её силы, такой великой для одной хрупкой девушки, не хватало, чтобы дать отпор жестокой похотливой тьме. Истерические рыдания не прекращались, даже когда последний клочок одежды слетел с обнажённой кожи. Визги и ор оглушали настолько, что, казалось, иконные образа вот-вот заслезятся. Но пронять Отца Тодора не могло ничто. Ум его затопила ненависть, глаза выжгло сладострастие, уши прокоптило вожделением.

Он был подобен безумному животному, жаждущему крови и разврата.

Внезапно стены собора дрогнули снова, но уже не от криков. Купол завибрировал, застонал, а меж стыков в секунду засквозила щель.

Отец Тодор едва успел поднять голову на раздавшийся треск, как щель разверзлась за мгновение, выплюнув на пол церкви обезображенные доски. А из пролома вдруг выскочила Каталина…

Каталина! Его родная дочь!

Она прыгнула внутрь храма, но не упала тотчас, а зависла в воздухе. Каталина парила… как ангел.

Вот только ангелом она не была. И Отец Тодор, отпрянув в ужасе, понял это по тому, как смеялось это чёртово создание – уже привычным, но ещё более громким смехом.

В одной простой белой рубахе, которую отец единственную разрешил носить дочери, запирая её под навечный домашний арест, босая и растрёпанная Каталина летала в пространстве над алтарём. И хохотала. Непрерывно хохотала, создавая вокруг себя необъяснимые и невидимые потоки дьявольского ветра.

– Убийца! – выкрикнула она обвинение прямо в лицо Отцу Тодору. – Прелюбодей! Лжец!

– Каталина… – всё ещё не верил своим глазам священник.

Он отступал, гонимый страхом и непониманием происходящего. В последний миг, вспомнив об оставленном на алтаре огромном ручном кресте, Тодор схватил его и прижал к груди.

– Изыди, проклятая!

– Это ты проклят!

Каталина настигала его, давила, ужасала одним только обезумевшим видом своим – красными губами, расплетёнными светлыми косами, стелющимися по ветру, полупрозрачным станом под тонкой белой тканью рубахи.

– Ты так ничему и не научился! Ты так ничего и не понял! Но больше ты никому не причинишь боли!

– Изыди! Изыди, сатанинское отродье! – Тодор упал на колени и зароптал.

Запах ладана резко перебила вонь горячей человеческой мочи.

Священник сжался в комок, сокрушаясь перед неведомой чёрной силой, которой были нипочём любые орудия, какие только не применял он против неё. И отныне этой силой обладала его дочь, которую он так любил, о которой так заботился, не щадя самого себя. Каталина превратилась в чудовище, и теперь Отец Тодор жалел об одном – что так и не поднялась у него рука убить ведьму, пришедшую в его дом.

– Изыди! Изыди! – он уже не требовал, не рычал, а умолял пискляво, подобно полевой мыши, и жалостливые всхлипы священника становились всё тише и тише с каждой новой мольбой. – Изыди… Изыди…

Каталина опустилась на пол перед отцом, дождалась, когда он подымет к ней слезящиеся глаза. Тодор плакал, как младенец, у которого отняли расписного конька.

Продолжая улыбаться кровавой демонической улыбкой, Каталина склонила голову к плечу, а затем ещё и ещё, пока голова её не извернулась под немыслимым для живого человека углом, оказавшись перевёрнутой наоборот. Одновременно она подняла руки, и те завращались в локтях и кистях, издав скрипучий ломающийся звук. Её тонкое тело изломало, как ломает сучья дерева под порывами шквального ветра. Руки-ветви раскорячились и перекрутились, голова сделала новый невозможный оборот.

Тодор слышал, как крошатся её кости, превращаясь в труху. Видел, как осыпаются её волосы клоками. Как белая кожа покрывается уродливыми трупными пятнами, а на ткани длинной сорочки проступают кровяные разводы.

Кровь течёт по ногам, кровь идёт из её рта, кровь сочится из глазниц.

И при этом Каталина смеётся. Смеётся!

Она смеялась, разрываемая дичайшей болью. Болью, которая убила её. Болью, которая её воскресила. Болью, которая вернула Каталину в мир живых, чтобы совершить правосудие.

– Что ты такое?.. – снова задал Отец Тодор вопрос, который уже неоднократно задавал своей-не своей дочери.

– Смерть твоя, – прошипела она, булькая кровавыми пузырями на губах.

Все пальцы на её руках и ногах посинели и вздулись, что налитые после дождя черви. Почти облысевшая голова вращалась непрерывно. Зубы валились изо рта.

Отец Тодор поднёс триперстие ко лбу, принялся креститься, зашептал молитву. А Каталина, или скорее – чудовище, бывшее ею, стала медленно обходить по кругу священника.

– Ты всегда был самым грязным грешником из ныне живущих, – шамкало беззубым ртом чудище. – Ты пошёл в церковь отмаливать свои грехи, потому что верил, что тебе простятся смерти невинных девушек, которых ты обесчестил и убил. Но в Боровице ты нашёл много новых соблазнов, да, Отец Тодор?..

– Господи помилуй… Господи помилуй… – шептал белыми, точно снег, губами священник. – Господи помилуй…

– Ты – само зло! – выкрикнула Каталина. – Ты всегда был жестоким и бесчестным! Ты никогда не знал, что такое святость…

– Замолчи, – умолял он, выскуливая себе хотя бы немного милости. – Замолчи, бес!

Тодор внезапно вскочил на ноги. Его рёв пришёлся точно на движение рук, удерживавших крест. Он сделал резкий выпад и тычок, вперёд – прямо в грудь Каталине, прямо в её сердце.

Тяжёлый металлический крест вонзился в разложившуюся плоть, пробил насквозь. Тодор навалился всем своим телом, и Каталина полетела спиной в стену. И уже там замерла. Окончание креста вошло в дерево, надёжно пригвоздив к иконе позади Каталины её останки.

Изломанные руки мгновенно обвисли будто верёвки. Голова осталась лежать боком на левом плече. Пальцы ног снова не доставали до пола. Каталина вновь как бы парила, но уже не в лёгкости и не в бесовском веселье. Она замолчала.

Отец Тодор разжал ладони, сделал шаг назад. Его пальцы, его лицо, его ряса – всё было в крови. В крови собственной дочери.

И теперь он снова видел перед собой Каталину. Не чудовище, не адское отродье, а маленькую девочку, что породило его отцовское семя и которую он только что убил.

Каталина медленно-медленно моргнула.

– От-тец…

Священник затряс головой, а потом схватился за виски.

– Каталина… – выронил он, всего на миг заметив хорошо знакомое ему неуверенное движение губ, Каталининых губ, когда она заикалась. – Нет… Нет! – заорал он в пустоту храма.

Глянув на алтарь, на прикованную раздетую девушку, Отец Тодор осенил себя крестом.

Затем бросился открывать двери, а затем скрылся за ними и тут же запер.

Теперь он бежал. Бежал быстрее быстрого. Бежал с озверелыми глазами, в которых отныне стоял подлинный ужас.

Ещё, ещё немного, ещё… Ну, хоть чуть-чуть!..

Руки совсем затекли и занемели. Запястья горели огнём. Распластанная на алтаре Агнешка пыталась высвободить хотя бы одну руку, но боль мешала ей, отнимала даже те крупицы сил, что ещё уцелели.

Однако тонкие ладони взмокли от пота, а верёвка уже чуть истрепалась, узел ослаб.

Издав нечеловеческий стон и скрутив пальцы так, что они едва не раздавили друг друга, Агнешка всё-таки выдернула из верёвочной петли правую кисть, а с левой справилась ещё быстрее. И наконец пленнице удалось слезть с алтарного стола.

Холод ударил ей в стопы, когда она спрыгнула на пол. Осознание своей наготы и беспомощности ранило страшнее, чем давешние пытки. Утерев с глаз последние слёзы, Агнешка отыскала в углу брошенный там тулуп, завернулась в него.

Заледеневшие истерзанные конечности отказывались слушаться, но она всё-таки побрела вперёд. Происходившее в стенах церкви было знакомо ей по звукам, но пригвождённую к стене Каталину Агнешка увидела лишь сейчас.

Несчастное обескровленное тело болталось, будто бы прибитая гвоздём тряпица. И настолько бесчеловечно, страшно и зверски выглядела эта картина, что Агнешка даже не смогла толком испугаться.

Её мутило, и вместе с тем острое чувство жалости не давало отвернуть взор. Агнешка смотрела на обезображенный труп и тихонько всхлипывала, боясь представить, какие муки испытывала эта бедная девушку. Её лицо до сих пор искажала мученическая гримаса, повествующая о боли и страдании.

– Подойди… – вдруг произнесла Каталина.

Агнешка шарахнулась прочь, зацепила ненароком высокое кадило, которое с грохотом повалилось на пол, рассыпая свечи. Страх сжал её изнутри. Агнешка затаила дыхание, ожидая, что произойдёт дальше.

– Подойди… – повторила Каталина.

Её синюшная голова, похожая на череп, обтянутый мёртвой кожей, с впалыми глазами и красными дорожками крови, чуть приподнялась.

Агнешка не пошевелилась. Её приковало к полу кошмаром творящегося мракобесия.

– Подойди, не бойся… – попросила Каталина совсем ласковым, хоть и слабым голосом.

И Агнешка вдруг поняла, что разговаривает с ней вовсе не дочь священника. Та заикалась, да и дело было не только в обрывистой речи. Произносимые интонации чудились будто бы знакомыми, хотя Агнешка, пожалуй, никогда не слышала этот голос.

– Каталина?.. – спросила она, уже зная ответ наверняка.

– Нет, я – не Каталина, – мёртвая дева мягко и ужасающе улыбнулась. – Каталина ушла в Навь. Теперь и мне туда пора.

– Кто ты есть?.. – Агнешка всё же решилась подойти, но всего на один короткий шажок.

– Меня зовут Сарика. Много-много зим назад я подарила тебе жизнь.

– Ты – моя матушка?..

– Да, Агнеш.

– Но… – пробормотала Агнешка. – Тятя сказал, ты умерла…

– Так и есть. Умерла. Штефан схоронил меня и забрал тебя к себе. Но я не смогла оставить тебя насовсем. Я хотела видеть, как ты растёшь. Я приглядывала за тобой.

– Ты была рядом?.. Всё это время?.. – Агнешка сделала ещё один шаг, на ресницах её вновь скопились слёзы.

– Да, – подтвердила Сарика. – И я очень хотела тебе помочь. Уберечь тебя от опасности, но… не смогла… Прости меня, Агнеш…

– Матушка… – сорвалось с губ такое знакомое и совершенно новое слово.

Слово, которое Агнешке хотелось повторять много-много, часто-часто. Хотелось всё детство. И сейчас хотелось. Но слово это теперь чувствовало себя будто бы неуютно на её устах. Это было запоздалое слово, печальное и липкое, как сама смерть. И её матушка Сарика действительно умирала сейчас, умирала насовсем.

Она устала. Многие годы Сарика копила силы, она клялась себе день за днём, что сумеет в нужный момент защитить дочь, что придёт к ней на помощь. Потому что самой Сарике никто не помог. Кроме мольфара, который даже не знал её. Но помог. И вдохнул жизнь в крошечное существо, дал всё, что мог дать.

Даже имя Агнешке дал Штефан. А Сарика…

Сарика просто наблюдала издалека. Иногда смеялась вместе с Агнешкой, иногда вместе с ней плакала. Иногда пробовала явиться той во снах, но после таких снов Агнешка становилась только сильнее грустна. И Сарика всё чаще вела себя тихо – следовала за дочерью незримо молчаливой тенью.

– Но, когда я поняла, что опасность тебя подстерегает, постаралась вернуться к тебе, – объясняла Сарика. – Каталина разрешила мне забрать её тело. И ей я обещала отомстить. Но не отомстила. Я слишком слабая… И всегда такой была. Ты, Агнеш, пошла не в меня. Ты сильная. Как твой отец.

– А кто мой отец?.. – зачем-то спросила Агнешка, чувствуя неприятный жгучий клёкот в груди.

Сарика потупила мутные глаза, а потом вновь посмотрела на дочь:

– Твой отец – мольфар Штефан. Он не родил тебя. Но он тебя вырастил. Это больше, много больше, чем всякое другое отцовство. И ты должна его беречь, Агнеш. Я больше не помогу. Я больше ничего не могу…

Говорящие губы замедлились. Агнешка чувствовала, что Сарика окончательно покидает этот мир. И сколь ни было ей горестно, сколь ни было ей страшно, она не желала вот так прощаться. Ни с кем не желала. Совсем ни с кем. Никогда.

– Прости меня, Агнеш… – Сарика заплакала. – И прощай.

И Агнешка всё-таки подошла к ней близко-близко, положила свою живую ладонь на мёртвую щёку.

– Бог простит, – сказала она. – А мне не за что тебя прощать. Ты подарила мне жизнь…

– И я очень хочу, чтобы ты была счастлива, – проговорила Сарика совсем медленно и почти неслышно. – Но меня зовёт Навь. Больше мне тут не место. Я хочу покоя. У меня больше нет сил противостоять злу… А у тебя есть.

– Матушка, – взмолилась Агнешка. – Матушка, скажи мне хотя бы имя того, кто был мне отцом по рождении. Прошу, скажи.

Помолчав, Сарика едва заметно кивнула. Она чуть приоткрыла губы. Тихий свистящий шёпот еле-еле тронул удушливый воздух церкви.

Однако Агнешка различила в том шёпоте несколько звуков.

Чёрные тучи сгустились над Боровицей. Чёрные-пречёрные. Чернота их расползлась над гористыми землями ядовитой ртутью. И подними сейчас глаза к небу, даже простой мирянин, понял бы, что свыше посылается недоброе знамение.

Однако сельчане пока не замечали ничего. Их умы заволокло ярморочное веселье. С приходом темноты представление продолжалось при зажжённых огнях. Люди пускались в пляс и прочее бесовство. Рекой лилась медовуха и хмельное пиво. Девицы взвизгивали восторженно, мужики всё бравурились потягаться в умениях с учёным медведем.

Всё село поглотила гипнотическая сила цыганского сглаза.

Но для Янко и Лисии то было лишь на руку. Не замеченные никем, они легко преодолевали двор за двором. Они спешили в противоположную сторону от ярмарочной площади. И чем дальше они удалялись от общего балагана, тем меньше становилось света и тише кругом.

Янко чуял, что тишина эта обманчива. И сквозь глухую тишь до него будто бы снова и снова долетали крики возлюбленной.

«Успеть… Успеть бы только…» – подгонял себя Янко, ещё сильнее поторапливая себя и Лисию, которая так уже запыхалась, что еле ноги переставляла.

Успеть…

Успеть было самым главным из всего возможного сейчас. В верности выбранного направления Янко не сомневался. Агнешка в церкви. Где же ещё сейчас может быть более укромное и никому не приметное место, чем не на церковном взгорье на краю села.

«Успеть…» – твердил себе Янко, глядя чёрными от страха глазами в черноту ночи.

В какой-то момент он посмотрел на небо. И не увидел ни звёзд, ни луны. Ему даже показалось, будто бы небеса затвердели и опустились к земле низко-низко. Протяни руку, ткни посильнее пальцем в небесную тьму – палец тотчас сломается.

В то же небо сейчас глядел и Отец Тодор. Ему тоже надобно было успеть. Ему тоже был кстати праздник на базаре. Он тоже спешил.

Спотыкаясь и поминутно теряя равновесие на расхоженных тропках, отец Тодор не убавлял шагу.

«Успеть… Успеть бы только…» – молился он Всевышнему, зная, что Всевышний с ним, Всевышний, как всегда, за него.

Ведь не дочь свою пришлось убить Отцу Тодору, а самую что ни есть нечистую силу. И все должны знать, все должны засвидетельствовать, каждый – и стар, и млад, – какое зло учинила ведьма Агнешка. Её колдовством осквернились стены святой церкви. Её подлостью не знавать отныне покоя ни пресвятой великомученице Каталине, ни самому отцу её – рукоположённому пресвятому Отцу Тодору.

Вот какое горе постигло всех. Вот какова расплата за нечестивые дела и помыслы. Вот что ждёт каждого, кто станет мягок и добр к сатанинским отродьям.

Отец Тодор и сам не избежал того греха. Да, он проявил добросердечие, глупое и наивное, непростительное для человека его сана. Ему надобно было стоять твёрдо. Надо было с первого же дня своего в Боровице, как только глаз его остановился на колдовской красе, немедля изничтожить её, порвать, разрубить на части святым перекрестьем. Тогда б и Каталина, может, осталась жива. Тогда б, может, и Отец Тодор мучил себя куда меньше.

Не за себя ведь ратовал он. Не за себя страдал. Лишь во имя Господа и во славу ему наносил он себе увечья. Боялся, что око человеческое несовершенно – ошибиться может. Как на самом-то деле говорила в священнике природная доброта его. Вот по доброте-то своей и допустил он ошибку.

Но теперь-то уже не допустит. Теперь-то уж все узрят истину. Теперь-то уж всякий поймёт, какое зло жило с добрыми людьми бок о бок, питаясь людскими соками, отравляя их чистые души.

Тут и площадь показалась. Яркие огни рыжими пятнами выхватывали из темноты то лыбящуюся крестьянскую морду, то поганый женский стан, изогнувшийся в плясе. Гомон обрёл такую плотность, что тяжёлые чёрные небеса упирались в него, споря друг с другом, как меряющиеся силушкой мужицкие кулаки.

Отец Тодор выскочил посреди орущей площади, вздымая трясущиеся окровавленные руки.

– Люди! – воззвал он грозно и торжественно. – Люди, очнитесь! Очнитесь и покайтесь, грешники!

Толпа начала стихать. Сдавленный ропот прокатился по кольцу человеческих тел. Люди присмирели и вслушались в зов.

– Покайтесь! – продолжал взывать святой Отец. – Ибо вы грешны! И руки ваши в крови! – Он продемонстрировал всем свои замёрзшие скрюченные конечности, на которых запеклась Каталинина кровь. – Вот какой грех я взвалил на себя, чтобы спасти ваши безнадёжные души! Как Спаситель, отмолил вас перед Господом! Но теперь пришёл ваш черёд делать дела богоугодные!

Все молчали. Не шевелились почти. Только напуганными очами взирали на страшного человека в чёрной рясе. Любой бы сейчас принял Отца Тодора за юродивого, кабы не знал его тут каждый. А в том, что это он, сомнений никаких быть не могло. Уже знакомые по церковным литургиям мощные интонации накрывали всех присутствующих металлическим колпаком. Отец Тодор говорил убеждённо и истово, как всегда, даже ещё убеждённей и ещё истовей.

– Что стряслось, Отец? – вышел вперёд голова Шандор.

Лишь он один не побоялся приблизиться сейчас к Тодору. И лишь он один почему-то усомнился в святых речах.

Объяснить своё внезапное неверие староста не смог бы при всём желании. Нечто дурное и неказистое почему-то закралось в его думы с тех пор, как исчезла, а после нашлась Каталина. И терзало его это, шибко терзало и мучило. Хотя ничто подобное не должно мучить деревенского голову. Тем не менее оно преследовало его неотлучно.

Голова Шандор сделал ещё шаг навстречу священнику. То, что он увидел в его глазах, заставило старосту побелеть.

А увидел он там смерть, жестокую и уродливую. И смерть эта вытекала из чёрных глаз Отца Тодора вонючей топкой жижей.

– Где Каталина? – спросил голова.

– Ведьма сгубила её! – заверещал святой Отец. – Сгубила нечистая! Сгубила дочь мою невинную! Сгубила!

Тодор ещё отчаяннее затряс увитыми кровавыми узорами руками. В каждое движение своё он вкладывал весь свой праведный гнев, всю свою веру, преданность и любовь к богу.

И боровчане закивали согласно с ним, даже не додумав ещё до конца, как и что случилось.

– Ты толком объясни, Отец, – с нажимом повторил голова Шандор. – Как сгубила? Кто сгубила?

– Агнешка! Агнешка! – взвыл священник, кружась перед толпой в каком-то припадочном танце. – Агнешка опорочила моё дитя! Выпотрошила Каталинушку! Убила! Убила!

– Убила… Убила… – стали повторять один за другим сельчане.

– Да где? Где убила? – требовал ответа голова Шандор.

Внезапно святой Отец резко остановился, за секунду вперился взглядом в старостины очи, вытянул к нему чёрные от крови пальцы.

– В церкви, – проскрежетал он зубьями. Под нижними веками его пробежал трескучий пульс, кожа у висков наморщилась. Священник загрохотал уже на всю округу: – В церкви нашей! Свершилось убийство! И я тому был свидетель!

Пока голова Шандор боролся с чудовищной болью в ушах от произнесённых слов, селяне уже хватали факелы, уже кипели, уже рычали, подобно зверям.

– Идите за мной и узрите силу греха! – призывал Отец Тодор. – Узрите огонь небесный! Узрите дьявольские путы, что оплели каждого из вас! Обманом и соблазном пытала вас дьяволица! Но сегодня она показала истинное лицо своё! Лицо нечестивое и рогатое!

Люд выстроился за Тодором остервенелой галдящей стеной. Стена щетинилась огненными языками, дубинами и топорами, гремела и протыкала небесную тьму металлическими зубцами вил. Стена двигалась как единый организм, орущий и не ведающий пощады.

Во главе живой стены шёл Отец Тодор, неустанно призывая народ всё больше и больше гневаться во имя праведного суда. И народ гневался. С каждой пройденной пядью гнев их нарастал. А на подступах к церкви ему уже не было ни конца ни края.

Весь народный полк беспрепятственно надвигался к запертым дверям. Голова Шандор вглядывался в эти двери, точно силясь угадать, что скрывается за ними. Ещё никогда прежде за всю свою жизнь могучий деревенский староста ничего так не пугался, как этих дверей, как этого гомона, как бешеных глаз отца Тодора. Всё это вкупе заставляло кровь Шандора стыть подобно речному потоку в лютый мороз.

Голова молча шествовал вместе со всеми, одновременно и воздетый, и сломленный, и напуганный, и радостный. Он даже успел немного позабыть, для чего все сюда пожаловали, когда святой Отец вновь очутился лицом перед народом и снова взял речь.

– Братья мои и сестры! Тьма застила вам очи! Бес пробрался в нашу праведную жизнь! И всё по делам нашим! По грехам! И во искупление были ниспосланы нам сии испытания! Во искупление очистим же от позора и тьмы наши бессмертные души!

Отец Тодор стоял на самой верхней степени прямо у церковного порога, а боровчане сгрудились внизу и внимали ему с серьёзными благодатными лицами. Они поддерживали каждый призыв, яростно палили кулаками вверх, метали огни и искры из глаз, готовясь нанести смертельный удар обидчику.

Янко и Лисия услыхали толпу ещё задолго до церкви. И раньше они держались обережно, но тут подавно поняли, что надобно схорониться ещё лучше, чтоб уж наверняка никому на глазах не мелькнуть.

– Сюда, Лисия! – Янко потянул за собой девушку.

Вдвоём они быстро укрылись в стенной нише с боковой части церковного строения точно перед тем, как один из сельчан обдал это место факелом, осветив пространство.

– Идём, – зашептал Янко, низко-низко сгибаясь и продолжая утягивать за собой Лисию.

Они обошли церковь с тыльной части в то время, как толпа рокотала перед входом. Янко не успел заметить, был ли среди пришедших его отец. При любом раскладе голова Шандор быстро узнает о народной буре, и Янко снова придётся туго, как приходилось уже неоднократно. Но сейчас Янко заботило в первую очередь то, что сталось с Агнешкой. Отец Тодор во всеуслышание вновь объявлял её ведьмой, и, судя по доносящимся воплям, она всё ещё была жива.

– Вот этими вот самыми руками поймал я и запер ведьму! – кричал священник. – Застиг на преступлении кровавом! Ведьма решила, что и впредь ей удастся разгуливать безнаказанной и вершить сатанинство своё! Но я пришёл к вам на помощь, люди! Вступился за вас, не щадя самоё себя! И привёл вас судить судом справедливым! Внемлите же мне! Покараем ведьму! Покараем за все её злодеяния! За коварство бесовское!

– Смотри!.. – тихо зашептала Лисия, дернув Янко за рукав.

Она показала на разлом между церковным куполом и стеной. Оттуда пробивался неверный свет горящих лампадок.

Янко ухватился за угол бревенчатого сруба, стал взбираться вверх.

Отец Тодор гремел на всю округу, даже горы сотрясались от его раскатистого голоса. Но, кажется, речь его иссякала. А это значило, что и времени у Янко оставалось всё меньше и меньше.

Он нырнул головой под крышу и позвал тихонько:

– Агнешка!.. Агнешка!..

Среди блёклого скупого освещения он заметил девушку, стоящую на коленях с поникшей головой у стены, к которой был пригвождён обезображенный труп. Янко скорее догадался, чем действительно увидел, что мёртвое тело принадлежит Каталине. Но он порадовался хотя бы тому, что Агнешка уцелела и даже обратила к нему заплаканные глаза.

– Агнешка, беги сюда!

– Янко… – не поверила она поначалу.

Шум с улицы прошёлся по стенам. Церковные двери хищно скрипнули.

– Скорее, люба моя! – закричал Янко.

Агнешка бросилась к нему. Янко скинул верёвку, девушка быстро ухватилась за неё. Пришлось приложить все силы, чтобы вытянуть любимую поскорее.

И только её ноги мелькнули в проломе и скрылись из виду, как в помещение храма вломилась разъярённая толпа.

Отец Тодор жадными глазищами окинул пространство.

– Сбежала… Сбежала ведьма!!! – завопил он, стоя рядом с телом дочери.

Боровчане крестились и охали. Вид погибшей Каталины мог привести в ужас кого угодно. И голова Шандор только сейчас понял, насколько ужасно то, что происходит в Боровице.

Невинная дева, проткнутая крестом прямо в церкви…

Староста стянул с головы шапку и смял в кулаках.

– Дитятко моё! – рыдал Отец Тодор. – На глазах моих ведьма убила её! Убила и сбежала, тварь!!!

Мужики зароптали, бабы захныкали. Голова Шандор оглядел стены и всё-таки заметил разлом.

– Не ушла она далеко, – сказал он. – Скорее к отцу своему пошла.

– К колдуну! – зарычал Тодор. – Давно нужно было всё их семейство извести! Гляди, что они наделали! И что самое паскудное! Храм наш! Дом божий! Опорочен! Опорочен навеки!!!

– Опорочен… опорочен… – зашептали крестьяне.

Отец Тодор отошёл от Каталины и больше в её сторону ни разу не поглядел. Он вновь решительно обратился к толпе, стараясь заглянуть в глаза каждому из присутствующих:

– Братья мои и сестры! Только очищающий огонь сможет уничтожить эту скверну! Мы выжжем всё дотла, чтобы отстроить заново священное место! Так пусть же горит синим пламенем!

С этими словами святой Отец выхватил у одного из прихожан факел и метнул в стену. Пламя моментально ухватилось за остатки длинных волос Каталины, тронуло рукописные иконы за её спиной, а после – с удовольствием лизнуло и дерево на стенах и полу.

Сельчане с двойным рвением повалили вон из церкви.

Самым последним горящее здание покинул священник. На прощание он остановился взглядом на сверкающем алтаре, объятом огнём, – туда, где ещё недавно лежала Агнешка. Отец Тодор утробно прорычал и отвернулся.

Огненное пекло уже радостно пожирало всю церковь разом, уничтожая без остатка всё, что видели и знавали эти стены. Огонь разрастался всё гуще, поднимался всё выше.

Тодор глядел на него распахнутыми глазами, и тот же огонь повторялся и множился в тех глазах.

– Хорошо… – прошептал святой Отец, чувствуя прилив упокоения на душе.

Он снова повернулся к толпе на фоне пламенного столба и заговорил тихо, спокойно, почти неслышно, но уверенно и жёстко:

– Это ещё не конец, братья и сестры. Мы найдём ведьму и накажем её по справедливости. Клянусь вам именем Господа, зло получит по заслугам своим.

Скрипел снег под ногами, и разбегались прочь шальные тени. Янко всеми силами старался уберечь свечной огонёк от стылого ветра, но не всякий раз ему это удавалось. И тогда наступала по-настоящему злая, непроницаемая темнота, в которой не находилось больше места даже серым теням. Лишь мощные вековые деревья хоть как-то выделялись чёрным на чёрном, давили с высоты своей недосягаемой величиной.

Но не деревья и не тени страшили троих друзей. Страшила их погоня. А погоня уже подрядилась за ними следом, буквально наступая на пятки беглецам. От церкви к лесу стремительно продвигалась шумная, ярко освещённая процессия, а сама церковь превратилась в громадный огненный маяк. Казалось, жар от его огня опалял спины бегущих, хотя скорее жгучий страх был тому виной.

Агнешка, Янко и Лисия задержались по пути всего однажды, когда наткнулись на уже окоченевшее тело Илки. Её, будто сахарной мукой, обсыпал снег, заботливо прикрыв раны на всё еще красивом молодом лице. Илка словно бы прилегла отдохнуть с дороги и заснула здесь одна, но скоро, очень скоро обязательно проснётся…

– Прости меня, Илка… Прости, родимая…

Агнешка дотянулась рукой до белого лба, на котором застыл, изогнувшись, белый локон. Белый снег прилип к белым пальцам и стал тут же таять от живого человеческого тепла. На Илке же снег уже давно не таял, а покоился ровно и беспристрастно. Агнешка убрала с лица подруги несколько снежинок и постаралась улыбнуться ей.

– И её святой Отец?.. – спросил Янко.

– И её, – подтвердила Агнешка. – Из-за меня. Тодор забрать меня хотел, а Илка ему отпор дала, защищать бросилась и поплатилась за то…

Лисия отвернула лицо и утёрла глаза рукавицей. Она последней видела Илку живой, но так и не успела смириться, что той уже никогда не гулять по деревне, никогда не смеяться звонко, никогда не ругаться, не спорить, не петь. Никто больше не расскажет Лисии всяких хохм, чтобы легче было снести жестокости матушки Юфрозины.

Нет больше Илки. И как-то совсем это несправедливо вышло, нечестно. Не по-людски…

– Идёмте, девоньки, – сказал Янко, стараясь крепиться духом. – Через перевал дойти надо, а оттуда уж где-нибудь попрятаться до утра…

– Без отца не пойду, – твёрдо решила Агнешка. – Иначе на него все стрелы направятся. Тодор уж никого не пощадит.

Её передёрнуло при воспоминании о произошедшем в церкви. Но оплакивать усопших и страшиться пережитого сейчас было не место и не время. Нужно было спешить к Штефану.

Агнешка принялась было упрашивать Лисию, чтобы шла она потихоньку домой, пока никто её тут не углядел. Может, Юфрозине будет не до тумаков после стольких деревенских событий.

– Ты только главное – молчи, – говорила Агнешка. – Никому не сказывай, что видела и с кем была.

– Не буду молчать, – упрямилась Лисия. – Всё расскажу, как время придёт.

– Дожить бы до того времени, – вздохнул Янко.

Его взгляд снова упал на мёртвую девушку.

Каталина почила. И Илка тоже. И Агнешку едва не постигла та же участь. А боровчане бежали по следу, кажется, желая пролить ещё больше невинной крови.

Как же так оно всё получилось?..

– Бежим до Штефана, – Янко подтолкнул девушек вперёд, уводя их всё дальше и дальше от остывшей под снегом Илки. – Быстрее доберёмся до дома – быстрее выберемся отседова.

И Агнешка, и Лисия согласились. Они снова мчали втроём уже через лес. Мрачный и враждебный в этот час, тем не менее, лес их надёжно спрятал от преследователей.

Теперь Отцу Тодору во главе народного ополчения оставалось лишь надеяться, что он прилично помнит дорогу к дому мольфара и даже в ночное время быстро сориентируется. Священник в самом деле изучил маршрут наилучшим образом. Выучил так, что и с закрытыми глазами наверняка бы дошёл. В метель или в рябую полночь, знойным утром или в туманных сумерках – он пробирался не раз, и не два, и не десять, и не десять разов по десять.

Ни чёртов, ни мавок, ни другой нечисти ему тут никогда не встречалось. Может, потому что бог сберёг рукоположённого Отца. А может, потому что и не было ничего такого в том лесе. Брешут, что зачарованный. Ну и пусть брешут – меньше суваться будут.

Боровчане заметно сбавили шаг с тех пор, как переступили лесную границу. Уже не настолько грозно сверкали вилы и не так уверенно сжимались кулаки.

– Мож, ворочаем взад? – робко проблеял кто-то.

Отец Тодор влепил бы ему хорошенько промеж глаз, да только не видел, кто такой умный подорвался. Впрочем, повернувшись к толпе, Тодор отметил, что с эдаким дезертиром многие готовы были согласиться.

Но на этот раз неожиданно помог голова Шандор. Он встал плечом к плечу с несостоявшимся сватом и заговорил:

– Нету нам воли на страхи. Поздно ворочать. Мы должны дойти до дома убийцы. Должны получить от неё ответ, почто она Каталину сгубила.

– Знам, за что, – ответил ему один из мужиков. – Сама хотела невесткой твоей нарядиться. Вот и сгубила.

Народ поддержал версию одобрительным гомоном. Шандор кивнул:

– Так не оставим же без уплаты жестокий долг. Не убоимся суда справедливого!

– Не убоимся! – воспряли люди.

Отец Тодор чуть улыбнулся, положил ладонь на плечо старосты и коротко сжал. Они посмотрели друг другу в глаза, а затем двинулись вместе, отныне не сбавляя шага и не останавливаясь.

Не успела сползти с лунного лика сонная жирная туча, как сельчане уже вышли к тропе у водопада, начали спуск. Спускались по одному, по двое, но осторожно, чтобы не повалиться кубарем.

К тому моменту Янко, Лисия и Агнешка вбегали в дом мольфара Штефана. Заслышав странный шум, старик вышел из привычной своей комнатухи, появился в сенях, где трое уже нервно стучали пятками по полу, отряхивая снег.

– Тятя! – кинулась к нему навстречу Агнешка и немедленно обняла. – Отец Тодор хочет меня убить! Он поднял всё село и ведёт сюда!

– Что ты говоришь такое? – нахмурился мольфар. – С чего вдруг священнику желать тебе зла?

– С того, что он Илку убил! – вмешалась Лисия.

– И дочь свою, – сказал Янко. – Каталину. Тоже убил. А все свои преступления взвалил на Агнешку.

– Как же так?.. – помрачнел Штефан.

– Агнешка дело говорит. Текать нам надо. Всем. Доберёмся до Выкшича, а там уж живы будем – не помрём.

Штефан пристально поглядел в глаза дочери, понял, что не согласится она идти без него, хотя с её молодыми ногами путь был бы короче. Мольфар решил, что позже упросит дочку бежать без него. Сейчас должно было немедленно собираться в скорый путь.

Похватав всё, до чего дотянулась рука, в заплечную котомку, Штефан схватился за дверь, но тут же замер. Он явственно ощутил, как трясётся земля под домом, почувствовал приближение, будто надвигалась каменная лавина. И в ту же секунду Янко накрыл старческую ладонь своей молодою.

– Здесь не пойдём, – сказал он. – Идём с заднего двора и прямиком в горы.

– Верно, – согласился мольфар. – Верно.

Вчетвером они проследовали вглубь дома. Но внезапно Лисия запнулась перед входом в дальнюю комнату.

– Чего ты? – возмутилась Агнешка. – Хочешь назад повернуть? Поздно уже. Лезь в окно, а дальше ущельями как-нибудь проберёмся, да свернёшь обратно к деревне.

– Нет, – до странности резко выпрямилась Лисия. – Не хочу назад. Вы бегите, а я к ним выйду.

– Куда?! – прикрикнул на неё Янко. – Не выдумывай дуростей! Лезь первой!

– Не полезу! – рыжая топнула ногой от возмущения. – Не полезу. Не полезу и не требуй даже. Я пойду и скажу им, как всё было. Я видела Илку, она мне успела сказать. А я скажу людям, как она погибла, кто её убивец. Меня любят в деревне, меня послушают.

– Не послушают, – тихо произнёс Штефан. – Никого не послушают они, дитя, пока глаза их слепы от ярости.

– А я всё равно пойду, – Лисия решила не отступать.

Хоть один раз в жизни не отступать. Один раз в жизни узнать, что это такое – не сходить со своего, биться до конца. Илка ведь билась. Илка продолжала биться даже тогда, когда сердце её уже биться не могло.

– А я всё равно к ним пойду, – упрямо повторила Лисия. – Не послушают – и ладно. А вы убежите подальше промеж тем. Хоть так.

– Лисия, – Агнешка схватила подругу за руку, – что, ежели обидят они тебя? Я себе не прощу никогда!

– Не обидят, – рыжая улыбнулась в смущении. – Не то матушка Юфрозина всем покажет, где раки зимуют. Она только меня обижать смеет.

Агнешка выдавила из себя ответную скомканную улыбку, однако та сейчас же исчезла, когда в сенях разразился громоподобный стук в дверь.

– Скорее! – взмолился Янко. – Скорее лезем в окно!

Обняв подругу, Лисия помчалась обратно в сени. Янко выламывал окно. Штефан помогал ему по мере сил.

Рыжая подбежала к двери с замершим сердцем. Требовательный стук повторился и усилился. От бушующей толпы её теперь разделяло тонкое деревянное полотнище, содрогавшееся под напором нескольких кулаков.

Она собрала всю храбрость, которой отродясь не имела, в собственный невеликий кулак. Обернулась, чтобы убедиться в последний раз, что друзья её уже покидают дом, и одним движением скинула засов, а после немедля шагнула к выстроившимся перед входом сельчанам.

Их оказалось так много, что Лисия и представить не смогла бы такое количество. Наверное, впервые в жизни она пожалела, что среди незваных гостей нет матушки Юфрозины. Зато был Отец Тодор и голова Шандор. И оба совсем недружелюбно глядели на маленькую рыжую девушку.

– Лисия? – удивился деревенский староста. – А ты чего тут забыла?

– Я… я… – проблеяла Лисия и думала отступить подальше, но от страха и пошевелиться не смогла. – Я Илку нашла…

– Илку?.. – не понял Шандор. – Где она? Тут?

– Нет, – чуть осмелела девушка. – Не тут. Тама, у леса. Убили её.

– Агнешка?

– Снова Агнешка насылает на нас смерть! – вмешался Отец Тодор. – И она станет убивать каждого, кто перейдёт ей дорогу! Все слышали?!

– Нет! – закричала Лисия. – Не Агнешка! Илка спасала Агнешку! Илка хотела её уберечь! И за то поплатилась!

– Ты бредишь, дитя! – громыхнул священник.

– Тихо! – осёк его Шандор. – От кого же это уберечь, Лисия?

Девушка задрожала всем телом, но всё же подняла руку и выставила вперёд палец, указуя на Отца Тодора.

– От него…

Тот мгновенно переменился ликом. Хватило и малой доли секунды, чтобы свирепство вновь взыграло в рукоположённом муже на полную силу. Он разразился страшным, буйным криком:

– И тебя прибрала ведьма! И твой разум раздробила на части! Она безумна!

– Я не безумна… – слабо прошептала Лисия. – Я правду говорю!

Она поглядела в глаза старосте, внутренне умоляя его, заклиная прислушаться.

– Поглядите, что стало с этой девой! – жестоко перебил её священник. – Она не ведает больше ни добра, ни света!

– Да послушайте вы!..

– Лисия нынче пребывает во тьме, откуда ей уже нет обратного хода! – не давал ей вставить и слова Отец Тодор. Хищной поступью он обхаживал по кругу дрожащую девушку, снова и снова нарекал её заложницей тьмы. – Бедное-бедное дитя! Вот до чего довела её дружба с ведьмой!

– Агнешка – не ведьма! Не ведьма! – хныкала Лисия. В последнем отчаянном порыве она бросилась к Шандору, который, казалось, ещё пробовал разобрать, что она говорит. – Батько! Клянусь тебе всем святым, что есть у меня! Агнешка – не ведьма! Это Т…

Она оборвалась на полуслове. Отец Тодор успел выдрать из чьих-то рук острые вилы и мигом пырнул девицу.

Лисия подняла глаза на Шандора. Она держалась за его мощные запястья, но хват её слабел, а глаза закатывались, обнажая страшные мученические бельма.

– Батько… – повторила рыжая.

И завалилась на бок у ног деревенского головы.

– Лисия… – шепнула Агнешка в морозный воздух.

– Идём, Агнеш, – Штефан взял её за руку. – Мы не поможем ей.

– Лисия! – она закричала, что есть сил.

Янко схватил Агнешку за другую руку. Они уже выбрались из дома и лезли вверх по камням, оттого вырвавшийся крик тотчас разнесло по ущелью.

– Любимая, нам надо убегать, – упрашивал Янко.

– Ей больно… – проронила Агнешка. – Лисии… больно.

– Уже нет, – сказал Штефан. – Ей уже никогда не знавать боли.

Медленно-медленно Агнешка припала на камни и заплакала. Хоть и знала она, что время скорби ещё не назначено, что есть иные дела и останавливать их она не имеет никакого права, а всё равно эта новая утрата подкосила её слишком жестоко, слишком внезапно, слишком тяжело.

– Вставай, вставай, любимая, – просил Янко.

Агнешка не слушала его и глядела на дом, где уже вовсю полыхали рыщущие огни. Вот они добрались до задней комнаты. Вот промелькнули в раскуроченном окне. Вот уже выставилась наружу первая голова кого-то из селян. Вот уже заметил тот беглецов и дал сигнал остальным.

– Вы бегите. Бегите, – сказал вдруг Штефан. – А я тута их встречу.

– Нет! – заорала его дочь. – Не бывать такому никогда!

– Агнеш, услышь меня, доченька.

Мольфар обнял девушку, успокаивая нежным голосом своим, что согревал и баюкал Агнешку всё долгое и не всегда беззаботное детство её. Единственный голос, заменивший ей и колыбельные родной матери, и наказ родного отца. Но голос по-настоящему родной совсем иной родственностью, какую создаёт только время и долгие упорные усилия.

– Услышь меня и послушай, – просил Штефан, видя, как неминуемо сокращается расстояние между ними и злобной толпой. – Мы снова встретимся в бесконечной Нави. Обещаю, что найду тебя, когда придёт твоё время. Но не сегодня. Сегодня ты должна спастись. Должна, Агнеш!

Штефан слегка ослабил объятья, и всё ещё пребывающую под чарами его слов девушку схватил Янко. Он уже не спрашивал и не просил. Он тащил волоком Агнешку, невзирая на её сопротивление.

В конце концов она призвала свою стойкость, встала на ноги, пошла добровольно. Слёзы не кончались. Слёзы стыли на ветру, слёзы резали глаза.

Внезапно перед Агнешкой всплыла непонятно откуда взявшаяся картина: горный перевал, вот точно так же хлещет снег, деревья гудят, как и все кости в теле. Агнешка куда-то идёт. Точнее – её несут в чём-то, что было ещё несколько часов назад тёплым и мягким. Однако лютая непогода постаралась превратить ласкучий мех в ледяные шипы, а тонкую шерсть – в металлический саван.

Агнешка умирала. И отчего-то знала: та, что дала жизнь, тоже умрёт. И всё случится так скоро…

Впереди запылал огонёк робкого спасения. Агнешка признала отца – мольфара Штефана на двадцать зим моложе. Она улыбнулась ему. Это было единственным, что Агнешка могла сделать, хотя улыбки её никто не увидел.

А теперь она видела, как по лунной дороге уходит в Навь её матушка. Тело Сарики лежало на земле, однако дух её стремился в бесконечность.

И тогда Агнешка поняла, что больше не видит прошлого, она видит настоящее. Но весь ужас состоял в том, что у края той же светящейся дорожки стоял ещё и Штефан.

Он стоял и наблюдал, как растворяется в Великом Ничто Сарика. И улыбался.

Агнешка в ту же секунду подняла голову.

Лавина из людей, камней, оружия и огня заполонила склон. Свет одного из факелов выхватил уже другую картину: как мольфар лежит поверженный на горе, а прямо над его головой деревенский мужик заносит тяжеленный валун, что едва удерживают его руки.

– Нет! – заголосила девушка. – Нет!!!

Мужик повернулся на звук. Валун рухнул вниз.

И в следующую секунду чьи-то грязные огромные лапы впились в Агнешкин тулуп.

Кажется, Янко кричал. Кажется, его пытался удержать голова Шандор. Кажется, Янко почти удалось его одолеть. Опять. Почти.

А до конца – не удалось.

Удар дубиной присмирил его прыть. И последнее, что увидел юноша, когда на глаза его беспомощно опадали веки, – как уносят его возлюбленную, как она тянет к нему белые ладони свои, но опять не может дотянуться. Опять.

Опять он ничего не смог. Опять на его силу нашлась сила большая.

Опять завыла в голове тьма и надолго унесла Янко в свои ледяные копи.

Небесный свинец задвигался и заохал, обнажая в кромешной черноте воющий рот луны. То ли от удивления, то ли от ярости она засветилась будто бы ярче и раскрасила пологий горный склон двумя непримиримо противоположными красками – кипенными белилами и угольными чернилами. А все звуки съел тяжёлый ватный туман. И если бы нашёлся хотя бы один сторонний наблюдатель, он бы непременно заметил сейчас, как большую объёмную картину со множеством участников раскатывает в плоский тонкий пласт, в котором моментально начинают просматриваться крупинки несовершенств. А люди внутри картины движутся удивительно медленно, и все движения их необычайно размашисты, наполнены каким-то особым, несвойственным обычным людям рвением.

Каждый жест – как последний решающий выстрел. Каждый взгляд – как финальная возможность смотреть широко, взахлёб, так, чтобы аж веки скрипели, разверзаясь до предела.

Толпа неистовствовала. Толпа ревела и клокотала подобно вороньей стае – вразнобой, но при этом в унисон друг с другом. Однако лишённые громкости, они лишь безумнее открывали рты, напрягали глотки, скручивали сухожилия, плевались слюной. И, пускай немая, пускай обесцвеченная, почти статичная, картина эта вселяла неподдельный ужас. Вот только ужасаться нынче было некому.

Лишь каратели и их жертва были и участниками, и свидетелями. Но первые не пожелали бы свидетельствовать. А вторая – не смогла б. Даже появись у неё такое желание.

Потому что Агнешка знала: с этого склона, с этого места ей уже не сойти живой. И твердь, что сейчас режет ей ноги, и стылый холод, что сейчас колет ей грудь, всё это в самом деле за радость, ведь вскоре не останется даже этого. Ничего не останется.

Отец Тодор сбросил её наземь и долго-долго, громко-громко читал молитву. А между тем Агнешку обступали со всех сторон, стягивали карательный хоровод, точно удавку вкруг шеи. Агнешка вращала головой туда и сюда, так быстро, словно голова её вращалась сама по себе без согласия с телом. Губы дрожали, слипшиеся грязные локоны волос метались чёрными гадюками.

Людской круг сужался. Круг физически давил на Агнешку. Круг твердел и злился.

Небо полыхнуло, вспучилось самой жирной грозовой тучей и испражнилось проливным дождём ровно над тем пятачком земли, где случалась расправа.

«Не надо… Не надо… Прошу вас, люди добрые…» – умоляющий рот беззвучно открывался и закрывался. Беззвучно рыдал, беззвучно просил.

Белые руки, белые ноги расчертили многочисленные чёрные дорожки крови из расцарапанных ран. Но были они сущей мелочью в сравнении с ранами грядущими.

Сначала Отец Тодор поднял с земли большой камень и воздел его над головой, тем самым давая другим славный пример богоугодного деяния. И вслед за ним один сельчанин взялся за булыжник, а после – и второй, а за ними уже – и третий, четвёртый… И так продолжалось до тех пор, покуда все не заручились страшными орудиями, покуда каждый кулак не стал вдесятеро тяжелее.

Дождь бил. Ветер метался злым зверем. Но ни рокота, ни воя, ни жестокой молитвы священника по-прежнему нельзя было различить. Видимо, единственный из возможных свидетелей на время отменил все звуки, удалил цвета. Решил, что и так уже достаточно трагизма. Решил сыграть в милосердие.

И всё-таки он наблюдал.

Наблюдал и видел, как валун Отца Тодора полетел прямиком в голову невинной девушке. Как посекло ей кожу на лице, как рассыпалась по склону рубиновая чернота. Как натужно вывернуло ей шею. И как она всё продолжала звать, и молить, и умолять.

А затем видел, как полетели к цели камни поменьше. Сначала робкие – целились в ноги да в пальцы на руках. Им вслед выстрелили те, что уже били посмелее: воодушевлённые видом раздробленных полуоторванных перстов, они бодро помчались в живот, в груди. Один такой оказался особенно тяжёл. Агнешка согнулась пополам, извергая изо рта чёрные сгустки, которые тут же перепачкали и её саму, и всех окружающих.

Но никто не заметил такой мелочи.

Людям стало весело. Людям стало азартно. Первые камушки быстро закончились, и каждому кинувшему захотелось кинуть ещё раз, захотелось попасть куда-то, куда ещё не успел попасть. А попав, возрадоваться ещё сильнее. Особенно радовало заметить, что именно твой бросок вышиб изо рта ведьмы зуб. Или, скажем, чуть больше остального радовало услышать, как ломается её ребро.

Но самым упоительным оказалось разглядывать части растерзанного тела под распахнутым тулупом. Ведьма-то голая бегала! Ай да потеха! Ай да срамота!

Люди смеялись. Люди тыкали грязными пальцами, которыми тут же снова хватались за очередной камень. Люди веселились. У них был праздник. И во главе всего этого праздника неизменно стоял Отец Тодор, не унимавший ни на секунду молитву.

Впрочем, камнем он ограничился всего одним – тем самым первым и самым тяжёлым. В остальном священник полностью положился на паству свою. И паства не подвела. Он мог бы уже запросто гордиться теперь своими прихожанами. Но этот момент высшего священного экстаза Отец Тодор полностью посвятил богу, буквально каждой клеточкой своего тела ощущая безграничное ликование наряду с точно такой же безграничной болью.

Эта боль перекликалась с той, что он множество раз причинял себе сам. Но теперь причина всех его покаяний сама каялась и испытывала чудовищную боль.

От неё не осталось ни стати, ни красоты, ни столько-то целикового фрагмента. Роскошные чернявые волосы пропитала кровь. Соблазнительные ведьмины губы разодрало в мясо. Очи её чёрные, жгучие стали страшными болотами. Быстрые ноги раздробило. Тонкие руки выломало. Чудесные сочные груди изуродовало. Пленительное лоно размозжило.

«Хорошо…» – подумал отец Тодор и перекрестился.

И впервые с тех пор, как он приехал в Боровицу, ему стало как-то тоскливо, печально и серо.

Дождь перестал.

Снова включились звуки. Сельчане зашептались, что рассвет уже скоро. И почему-то сей факт стал причиной к тому, чтобы как можно скорее покинуть склон.

Последним уходил Отец Тодор. Ему захотелось осмотреть то, что осталось от Агнешки, без посторонних глаз. Когда склон опустел, священник дотронулся до левой щиколотки девушки – чуть ли не единственному уцелевшему сочленению. Дотронулся и погладил. А затем поднёс ту же ладонь к своим ноздрям и глубоко втянул воздух.

«Хорошо», – окончательно решил Отец Тодор, перекрестился и побрёл к себе домой.

То ли сон, то ли бред долго путал и кочевряжил мысли. Они крошились и ломались, как пересушенная ржаная лепёшка, а собрать их никак не получалось. Крошево мыслей летело в гудящую пустоту, которой не было ни конца ни края.

Иногда Янко всё-таки удавалось ненадолго схватить хотя бы одну крошку. Тогда в уме чаще всего всплывал милый сердцу портрет любимой. Но почему-то на этих картинках Агнешка не улыбалась, даже чуть-чуть. Она глядела серьёзно и, может, немного осуждающе. Но, за что она судила Янко, он не понимал.

Частичка видения быстро ускользала, и Янко вновь проваливался в тягучее ничто. Он силился кричать, но криков у него не выходило точно так же, как не выходило двигаться или сосредоточить зрение.

Однако холодные капли дождя, упавшие на лицо, пробудили вялое сознание. Медленно и постепенно Янко открыл глаза. Его бил озноб, неприятно зудела шишка на затылке, отчего голова качалась как вёдра на коромысле. Но на всё прочее Янко пожаловаться не мог бы. Особенно когда вспомнил, что видел последним перед тем, как позорно свалиться с ног.

Его ударили сзади. Оглушили чем-то тяжёлым. Не так было важно, кто это проделал, как важно то, почему этот кто-то сделал именно так. Почему не добили Янко? Почему бросили, раненого, но живого?

Всё ясно ж, почему – потому как он сын деревенского старосты. А это меняло многое, если не всё. Янко позволялось жить дальше, покуда голова Шандор не решит иначе. А голова Шандор никак иначе решать не хотел.

Он любил сына. И это он нанёс ему удар. Не из злости. Из одной милости только.

Хотя Янко не понимал и не видел никакой милости сейчас. Ему неведомо было, сколько он так пролежал под дождём, который, впрочем, быстро иссяк. А по самой кромке гор, особливо в тех местах, где вершины казались пониже, уже стал проступать рассвет. Красный-красный. Будто не солнце разлилось по небу, а человеческая кровь.

И лишь подумал об этом Янко, сразу вспомнил о Штефане, стал искать старика глазами. Искал недолго.

Мольфар лежал неподвижно среди камней. По его лбу пролёг наискось багряный след. Янко бросился к Штефану, приподнял ему голову, дотронулся рукой до алой черты.

– Янко… – выдохнул вдруг мольфар, тяжело и в то же время с облегчением.

– Живой… Живой, дядько! – на радостях у Янко набежали слёзы.

Однако Штефан не дал доброй надежде ослепить юношу. Как бы ни желалось добра, ложью оно не украшается. И, конечно, старик должен был сказать как есть, без жалости и без страха.

– Я умираю, сына. Умираю.

– Ты живой! – упорствовал Янко, перебивая старшего, забыв о всяком приличии. – Ты живой! Я тебя выхожу!

– Нет, Янко. Не выходишь. Я старый. И уже вижу Навь. Она давно меня зовёт. Но у меня была дочь. Я должен был защитить её. И не смог. Даже ценой собственной жизни…

– Как не смог?.. – Янко понадеялся, что старик бредит.

Штефан головой повредился – не ведает, что говорит. Но, к сожалению, для повредившегося головой говорил он слишком спокойно и складно.

– Не смог, Янко. Не смог. Агнешка тоже уже здесь. Вот она, – он улыбнулся луне, и гусиные лапки в уголках его глаз засверкали бриллиантами. – Но она не может уйти, пока ты её не проводишь. Как положено. С почестями. Проводи её. Проводи Агнешку…

– Нет… – Янко замотал головой. – Нет. Живая она! И ты живой!

– Оба мы ни живы, ни мертвы. И обоим нам нужна твоя помощь, чтобы преступить последнюю черту.

Растерев слёзы рукавом тулупа, Янко стиснул зубы и кивнул:

– Говори, дядько. Говори, всё сделаю.

– Перво-наперво возьми меня за руку.

Штефан попробовал сам шевельнуть рукой. Однако рука и внимания не обратила на его попытки. Как лежала безвольной плетью, так и осталась лежать. Но Янко послушался мольфара и дотянулся до его холодных пальцев, сжал покрепче, стараясь согреть.

– Да, вот так, – одобрил старик. – Я отдам тебе свой дар. Ты станешь мольфаром. Как я. И будешь служить людям. Как я.

– Но зачем?..

Янко напугался нешуточно. Не хотелось ему принимать такой дар. Такой и даром-то был не нужен.

– Иначе не могу, – спокойно объяснил Штефан. – Иначе не найти мне покоя в Нави. Так и застряну меж миров живых и мёртвых – до конца не омертвевший, но уже никогда не живой. И бродить стану до тех пор, пока все океаны не пересохнут и последняя гора не перемелется в песок. Лишь преемник сможет открыть для меня последнюю дверь. Ты станешь моим преемником. Ты не стал мне сыном. Но станешь братом. Ты пойдёшь моим путём. Нежеланным тобой, но обретённым по воле судьбы. Так надо, Янко. Так ты сможешь проводить и Агнешку. Как ей пристало. Хотя бы так…

Штефан сохранял глаза открытыми и пристально держался ими за Янко. Чтобы иметь хоть какую-то зацепку с реальностью, которая становилась всё более скользкой, неуловимой, прозрачной и едва ли ощутимой.

Навь звала. Навь манила. Навь тихонько напевала песню, очень знакомую, очень родную и такую приятную.

Штефан видел и дочь – свою маленькую Агнешку. Но она не видела его. У Агнешки больше не было глаз. У Агнешки больше не было тела. Агнешка и сама не понимала, где она теперича. Она бесцельно слонялась в дождливой мгле, зачерпывая клубы тумана белыми ладонями, бесплотно искала отсутствующим белым взглядом нечто знакомое.

Слышала ли она Навь? Слышала ли она Штефана? Слышала ли Янко?..

Или хотя бы мать свою, Сарику, слышала ли?

Штефан видел, как ушла Сарика. Понял, что лишь в эту ночь её душа упокоилась по-настоящему. И хотел примкнуть к ней. Хотел, чтобы и Агнешка примкнула к ним. Ведь в Нави потеряться ещё проще, чем в земном мире. В Нави души теряют свои человеческие привязанности. Навь стирает их, уподобляет друг другу, что становится невозможно различить своего от чужого.

Навь меняет.

Штефан всегда это знал и давно желал измениться. Но, конечно, не мог знать, что предстанет перед ним Навь единовременно с его дочерью. Негоже родителям провожать детей. Негоже. Но коль уж так случилось…

– Янко, – мольфар собрал все свои силы, чтобы свести пальцы и ухватиться за ладонь Янко. – Слушай мою речь. Слушай и повторяй за мной…

Стоя на коленях и держа Штефана за руку, Янко послушно вышёптывал каждое слово, что доносилось до него.

Рассвет поднимался, медленно, упрямо. Светлело и багровело всё кругом. И красный свет заливал каждый камень, каждый уступ, каждую впадину и каждый бугор. Силуэты молодого парня и старика тоже залило красным цветом. В этом новом багряно-кровавом мире Янко впервые произнёс нерушимую клятву, связал себя узами, ещё более крепкими, нежели узы супружества.

Он клялся земле и небу, деревьям и рекам, клялся воздуху и дождю, клялся ветру, клялся грозе и мирным травам. Клялся лесу. Клялся людям. Клялся себе.

– Отныне до веку веду я свой плуг по невидимой борозде. Отныне до веку не сыщется мне ни врага, ни друга, потому что каждый, кто сущ, тот мне родной и родным станется. Отныне до веку отец-Солнце, матерь-Месяц указуют мне дорогу. И пусть последней дорогой мне ляжет Луна. Но до тех пор идти мне за светом, до тех пор быть мне утешником и спасителем для другого всякого, но не для себя…

Слова текли плавно и тягуче. Слова успокаивали. Слова согревали.

Снова взыграл ветер на тихом склоне. Совсем тихом, потому что и голос Штефана уже отзвучал, и голос Янко смолк.

Янко посидел немного в той же позе. Понял, что очень устал. Понял, что с радостью бы поменялся сейчас местами со старым мольфаром. Понял, что ведь действительно же поменялся, просто не в том, в чём хотелось бы.

Не всё так, как хочется. Ничто не так, как хочется.

Потупив взгляд, Янко снова вытер глаза. Он не боялся плакать. Никто его видеть не мог. Скорее он просто догадался, что слёзы ему ещё понадобятся. И не единожды. А когда понадобятся, придётся выплакать целое море, даже океан, и, если начать сейчас, на потом, на действительно горькое горе может не хватить.

И Янко не плакал. Он молча взвалил на спину бездыханное тело мольфара и молча понёс обратно к дому. К дому, который уже дотлевал, чадя пепелищем. Нёс и нёс. По дороге что-то напевал, странное и бессловесное. Напевал, чтобы не заплакать и чтобы нести было полегче. Напевал, успокаивая себя и чтобы Штефану стало не так грустно.

Напевал, чтобы не думать об Агнешке.

Вместе с даром своим Штефан отдал ему на прощание свои последние видения. И Янко боле не мог сомневаться в том, что любимая его покинула мир живых. Но всё-таки сомневался. Любовь для таких сомнений оказалась достаточным основанием. Потому, чтобы не спугнуть эту вялую надежду, чтобы не предаться вновь созерцанию загробных видений, Янко пел.

Песнь его разносилась по склону, когда он медленно приближался к обгорелому остову дома. У обугленной дыры, которая раньше была главным входом в хату, Янко нашёл рукавички Лисии. Самой Лисии не нашёл. Должно быть, боровчане унесли её тело, дабы отдать вдове Юфрозине, отныне дважды вдове.

Подумав, Янко решил не возвращаться к лесу, чтобы проверить, осталась ли Илка в снегу. Скорее всего, её также забрали. И Каталина, что осталась распятой в церкви, наверняка уже снесена для погребения. Сегодня по всей деревне пронесётся траур. Траур и празднество – или в какой-то момент они стали едины?..

Янко обернулся на гору, откуда пришёл, – где-то там потребно было искать и Агнешку. Он чувствовал, он знал, его тянуло туда магнитом. Никаких иных необъяснимых или непонятных чувств он сейчас не испытывал: принесённый дар не наделил его ничем сколько-то особенным. По крайней мере, так сейчас ощущалось. Янко остался просто собой, только сильно опустошённым собой. Таким, каким сам себе не нравился.

Прислушавшись к внутреннему голосу, он решил, что Штефан отправится в Навь вместе с останками своего дома. Янко уложил старика на две сдвинутые скамейки, нанёс дров и сена, выдул из дымящегося бревна искру побольше, да и подпалил всё, до чего смог дотянуться.

От дождя поверхности отсырели и занимались пламенем неохотно. Однако победила настойчивость, и вскоре пожарище вспыхнуло по новой, почти с той же жадностью. Взгляд Янко упал на каким-то чудом уцелевшие веточки вереска, что сушились на одной из стен. Как так вышло, что огонь их не тронул, уже никто не поведает, да и смысла в том особого нет. Янко лишь порадовался, что откуда-то знает, как приятен вереск уходящей душе, как напутственен её аромат по дороге в Навь, как заботливо и плавно обтекает вересковым дымом лунные ступени.

Янко снял все четыре найденные ветки, неторопливо покрошил их в расползающийся огонь. А потом отошёл далеко за периметр и уже издалека наблюдал за проводами своего учителя, и брата, и отца – старого мольфара Штефана. Вереск наполнил воздух топлёной медовой сладостью, скрывая за собой смрад горящей плоти, волос и ногтей. Возможно, впервые в жизни Янко ни о чём не думал. Он провожал человека, которого едва знал и который стал ему в одночасье самым близким. Он провожал родную душу, с которой не имел никакого родства.

Он провожал часть себя. И немалую часть.

А потом Янко просто утёр рукавом тулупа лоб, запотевший от жара костра, развернулся лицом к горам и побрёл прочь.

Позади бил в спину огненный столб пожара, впереди било по глазам какое-то зловещее дымное свечение солнца, почти не видимое из-за туч, но оттого не менее сильное и ядовитое. Слева и справа набирали высоту горы. Под ногами скрипел почерневший, изрядно перемешанный с кровью и грязью снег.

Янко шёл, зная, что скоро обязательно придёт туда, куда нужно.

Сложно сказать, что было бы милосерднее – найти Агнешку среди дня или среди ночи, или же никогда не найти?..

Ведь могли её столкнуть в глубокое ущелье. Могли её растащить по частям дикие звери. Могли её закидать камнями доверху, что не сыщешь никогда такой курган. Могли уволочь в деревню – на потеху публике и в назидание сомневающимся. Всяко могло статься.

Однако палачи бросили свою жертву там же, где казнили. Не потрудились как-то прикрыть свои деяния, как не потрудились похвастаться деянием своим. Они поступили как самые обычные дети, которые хватают игрушку, терзают её бешено, покуда не доломают, а после кидают где попало и больше не вспоминают о ней никогда. Детские шалости. Хотя здесь, на этом самом месте, лютовали отнюдь не дети и даже не недоросли.

На этом самом месте были те, кто жил вместе с Янко в соседних домах, здоровался с ним на одних и тех же улочках. Были те, кто не раз захаживал в его дом. Были те, кто делил с ним один стол. Кто наведывался к одному и тому же колодцу, кто пел одни и те же песни, кто крестился в общей толпе тем же перекрестьем, шептал ту же молитву. Кто отмечал праздники и горевал похороны. Кто помогал и кто улыбался.

Все они были тут. Все до единого.

Даже отец Янко, голова Шандор, тоже тут был. Уже ли ж и он, как все, поднимал с земли камень, чтобы затем, как все, бросить его в беззащитную девушку? Уже ли ж и его руки обагрены кровью невинной? Уже ли ж так?..

Янко опустился на колени. Подул ветер и швырнул ему в лицо горстку снега, но Янко не заметил этого. Ничего иного кругом он уже не замечал.

Он видел любимую, но не мог её узнать. Он видел Агнешку, но боялся отныне назвать её по имени. Он видел тело, насильственно лишённое души, и переставал понимать, как так сделалось, что самая прекрасная во всём свете красота преобразилась в уродливое безобразие. Как гладкий стан раскурочило в бесформенную кашу. Как милое и нежное лицо размозжило в котлетный фарш.

Ни губ, ни глаз, ни румяных щёк.

Ничего.

Долго сидел Янко. Долго смотрел. Долго свыкался с реальностью, которой не могло случиться. Но почему-то всё равно случилась, хотя такая реальность преступна и противоестественна.

Ветер дул, снег метался. Солнце светило мёртвым потусторонним светом. Наверное, потому что ничего живого на том склоне не было. Даже Янко в те часы умер. А поскольку умер, ни шевелиться, ни плакать он не мог. Оттого не шевелился и не плакал. Два трупа на горе оставались неподвижны, долго-долго.

А затем Янко поднял любимую на руки. Она и при жизни была нетяжёлой, а теперь сделалась совсем невесомой, наилегчайшей. Тело её, потерявшее гибкость, буквально рассыпалось в руках Янко. Но он продолжал идти, продолжал нести ношу, легковесную и абсолютно непосильную.

Спустился с горы, прошёл мимо курящегося пепелища, побрёл по тропе. А затем вновь начался подъём, и вскоре открылся лес. Он встретил Янко, как положено в таких случаях, – молчаливо и мрачно. Будто бы лес всегда только и ждал, что однажды Янко зайдёт сюда именно так, будто бы сейчас вершилось давно предсказанное пророчество, и теперь, наконец, всё встало по своим местам. Отныне всё было таким, как задумывалось когда-то кем-то очень древним и очень жестоким.

Лес расступался перед Янко. Лес поглотил все звуки. Даже снег под ногами перестал скрипеть. А ноги Янко перестали чувствовать холод. Они шагали чеканно и почти торжественно. Правда, в той торжественности не имелось никакой радости, пускай самой малой.

Так в гробовом молчании Янко пришёл к ручью. Опустив возлюбленную на снег, он оторвал от собственной рубашки тряпицу и стал медленно, неторопливо и бережно омывать тело. Янко стирал следы крови и грязи, расправлял содранные клоки плоти, вправлял разломанные кости, вытаскивал камни из ран и занозы из-под ногтей.

Он не спешил. Он был спокоен и нежен с любимой, как если бы готовил её к первым супружеским объятьям, хоть и знал, что никакого супружества уже не случится. Как-то так распорядилась судьбина, что дала любовь, а счастья в придачу не дала. И единственное, что ещё осталось Янко, – проводить свою возлюбленную к Нави, показать ей путь, собрать её в последнюю дорогу.

И отпустить. Как отпускают листья по ветру, как отпускают самодельные плотики по весенней реке.

Закончив с омовением, Янко завернул хладное тело в тулуп, предварительно оторвав рукава, и достал из своей сумы верёвку и гребень – тот самый, что Агнешка обронила здесь же, у ручья, ещё летом. Лето давно закончилось, унеся с собой всякую беззаботность. Беззаботности больше не было места в мире, где для чего-то продолжал жить Янко. Сейчас, по крайней мере, он знал, чем ему должно заняться. Янко причёсывал спутанные чёрные пряди одну за одной, одну за одной. Распутывал тщательно – волосок к волоску. Распутывал, чтобы вновь, хоть на какой-то краткий миг вновь узреть красоту, хотя бы её остатки.

Янко проводил гребнем спокойным, любовным жестом и тихо пел. Так положено – петь, когда радостно, петь, когда грустно, петь, когда хочется жить, петь, когда жить не хочется.

Покончив с расчёсыванием, Янко прервал и песню. Смоляные пряди он переплёл в две косы и тщательно прикрыл шею и лицо Агнешки воротником тулупа. Затем завернул её ноги в оторванные рукава и потихоньку, виток за витком, обмотал всё тело верёвкой – с пят и до плеч, чтобы мех не размотался, чтобы Агнешке оставалось тепло.

А после Янко занялся домовиной[20]. Состроил самую что ни есть простенькую, как шалаш, двускатную. Только от земли повыше приподнял, насколько мог высоко. Натащил камней побольше для крепости и хворосту – для мягкости. Уложил возлюбленную на каменный подиум, прикрыл ветками поплотнее, снова привалил немного камнями.

Так и прошёл весь его день в этих хлопотах. И за весь день Янко ни разу не присел, ни разу слова не проронил. А как стало смеркаться, то работа была уже завершена, и Янко впервые утёр лоб рукавом, после вытер лицо. Тут он понял, что и лоб его, и лицо залило влагой. Только на лбу выступил пот от натуги, а на щеках – слёзы от внезапно накатившего горя.

Янко присел рядом с домовиной и впервые по-настоящему, громко и надрывно разрыдался.

Горел костёр. Слишком яркий для кромешной тьмы, слишком жаркий для наступившей зимы. Ни одной живой души – куда ни глянь. И оттого становилось как-то даже спокойнее. Янко смотрел на огонь и разговаривал с огнём. Он не смог бы объяснить, как это получалось, будто бы само собой, хотя и слов особо никаких не было, а разговор всё равно был. К тому же связный разговор, осмысленный.

Только и смысл разговора Янко не сумел бы передать. Просто теперь он понимал, каково это – быть мольфаром. Понимал, что ничего хорошего это не несёт, как не несёт и дурного. Просто так уж есть: был один порядок вещей, а затем стал другим, но тоже порядком.

Порядки меняются. С уходом старого мольфара появился новый, но в чём-то сильно схожий с былым Штефаном. Конечно, Янко не видел себя со стороны, но при этом твёрдо знал, что унаследовал не только дар общения с огнём и воздухом, но и иные метки. В чёрные волосы его впервые закралась седина, а под глазами пролегли несмываемые тени. Взгляд углубился и замедлился, дыхание распрямилось и потекло по-новому.

Да и слух переменился. Теперь Янко слышал многое из того, чего не слышит человеческий слух. Песню огня, бормотание деревьев, горные пересвисты и дрожь земли. Потому его совсем не удивило, когда из притихшего леса раздались мощные грохающие шаги. Любой бы пустился наутёк, только не Янко. Янко сидел неподвижно, продолжая диалог с огненными языками.

– Здравствуй, Чугай, – сказал Янко, когда гость достаточно приблизился и вошёл в очерченный круг, внутри которого сохранялось приятное тепло.

– И тебе здравствовать. Только я тебя не припомню что-то, – растерянно проворчал Чугай.

Одну за другой он поставил тяжёлые скрипучие ноги, затянутые древесной корой и мхом, неподалёку от костра, но так, чтобы не подпалить случайно выступающие корешки. Чугай сел напротив мольфара, почесал свою косматую бороду, пересадил уснувшую там белку в более тёплое место – над ухом – и уставился зоркими глазами на Янко.

– Будем знакомы, значит, – сказал тот, не вынимая взгляда из костра.

– Ты – новый мольфар?

– Так и есть.

– Понятно, – протянул Чугай задумчиво. – А что со старым?

– Ушёл на покой.

– Понятно, – лесное чудище зевнуло во всю пасть, отчего изо рта его вырвалась стая мошек и мелких бабочек, которые тут же принялись кружить над огнём.

– Чаму не спишь? – поинтересовался Янко.

– Нехорошее что-то затеялось. Вот и не спится мне.

– Нехорошее. Это верно, – согласился мольфар. – Знать бы только, где хорошее добыть в такую пору, когда зло исходит от добрых людей.

Чугай всерьёз задумался над вопросом и на некоторое время замолчал. Его свистящее дыхание то и дело раздувало пламя, а Янко не давал огню слишком проказничать и тушил его взглядом. Так и сохранялся зыбкий баланс.

Покуда Чугай вдруг не заговорил, спокойно и назидательно:

– Когда от добра можно только злобы ждать, тогда за добром надобно идти к самому злому злу.

– А где живёт самое злое зло?

– Знамо, где. У Проклятого Грота, ясное дело. Там горы и лес срастаются в стену, там никому ходу нет, кто не сможет оплатить кровавую дань.

– Кровавую дань… – повторил Янко.

Он вспомнил, что жила в Боровице такая легенда, а может, и вовсе выдумка про кровавую дань для старухи-вештицы. Космина – так вроде её звали. И вроде в самом деле жила некогда за Змеиным Перевалом такая безумная бабка – то ли просто сумасшедшая, то ли впрямь злая колдунья. Говорят, держала она тысячу кошек, а из деревни подбросила ей как-то блудная девка свой грешный приплод.

Что дальше было с тем приплодом, про то никто толком не сказывал. Иные божились, что собственными очами видели, как вештица жарит на вертеле младенческое мясо. Но другие заверяли, что приплод уцелел и остался во служении у Космины. И даже более того – перенял её дьявольские занятия вместе с умениями оборачиваться в разное лесное зверьё. А любимым лакомством ведьмы все единодушно называли человеческую кровь. И тот, кто желал пройти уцелевшим через владения Космины, обязан был оплатить кровавую дань.

Вот только после такой уплаты обычно никто не выживал. По крайней мере, люди так сказывали. А что из того правда, что – ложь, поди разбери.

Янко вздохнул. Чугай как будто бы перенял его сожаление и тоже вздохнул, громко и протяжно.

– Тебя как звать, мольфар?

– Янко.

– А где Агнеш, Янко?

– Схоронил я её.

Чугай понимающе кивнул:

– Много смертей. Очень много на одну ночь. Как теперь заснуть?

– Просто ложись и спи, – посоветовал Янко совершенно искренне. – И позаботься об Агнешке. Она там, у ручья, в домовине. Пусть волки с лисами не тронут её.

– Не тронут, – пообещал Чугай. – Никто не тронет и не подойдёт даже. Только так ей не дело лежать, ты же ведаешь?

– Ведаю.

– В землю ей надобно. Поскорее.

– Обождёт, – брови у Янко напряглись от тревожных мыслей.

– Что ты удумал? – хмурился ему в унисон Чугай.

– Видно будет. Пока так. А там уж как получится.

Чудище вновь вздохнуло и покачало большой косматой головой, в которой сразу зашуршали застрявшие веточки и ещё не сгнившая с осени листва.

– Дело твоё, – решил он, хоть и остался недоволен. – Но неупокоенные, сам знаешь, иногда бесовничать начинают, мавками оборачиваются и шалят в моём лесу. А я это страсть как не люблю. Была у меня тут давеча одна, но всё-таки мирная, да и в лес редко заходила. Её не трогал. За остальных ручаться не могу.

– А как её звали?

– Мавка она и есть мавка, – недобро усмехнулся Чугай, однако усмешка его быстро сошла на нет, и он всё-таки ответил: – В миру Сарика звали. Твой предшественник Штефан просил за неё. Да и сам много раз пытался её в Навь отправить. Но у неё что-то сильно нужное тут было. А сейчас, чую, ушла она. Совсем ушла.

Янко глянул на костёр. Он всё ещё слушал Чугая, но мыслями уже давно думал о своём. Теперь он хотя бы понимал, как ему действовать и куда стоит податься.

Голова Шандор постучал дважды, а затем – ещё дважды. А после постучал трижды. Но даже спустя семь ударов кулаком о дверное полотнище итог остался тем же. Притом староста знал: там, в хате, кто-то есть. Точно есть. Никаких сомнений.

Шандор понял это, разглядев согбенный грузный силуэт за столом. Такой силуэт мог принадлежать лишь одному человеку – хозяину дома.

Однако хозяин не двигался, а голова Шандор начинал нервничать. Хотя, строго говоря, нервничать голова Шандор уже давно не прекращал. С самого вечера зареченья.

Весь прошедший месяц выдался для деревенского старосты особенно нервным. А сегодня утром он и подавно не смог усидеть на месте. Поначалу обошёл всё село, сунулся в лес, дошёл до бывшего мольфарова дома, от которого ныне остались одни обугленные воспоминания, пробрался дальше в горы. Но нигде не нашёл и следа Янко.

Шандор беспокоился. Шандор уже почти закипал. Шандору не терпелось вылить хоть на кого-то свою злость. Сгоряча отпинал дворового пса, что жил в будке возле хаты. Чуть не убил псину – жена остановила.

Прошёлся вдоль главной улочки: а по всей Боровице вой стоит такой, что сотню волков заглушит. Даже плакальщицы не нужны. Воют бабы, старики, дети, даже мужики дородные – и те воют. По Илке плачут, по Лисии плачут, по Каталине плачут, а кто-то и по Агнешке, может, грешным делом, слезу пустил…

Голова Шандор едва не пустил. Сдержался. Бог знает как, но сдержался. А ведь и не видел он почти ничего из того, что творилось на склоне. Но там и видеть было не обязательно.

Он ничего не мог сделать. Никто не мог. Мог только сына пожалеть и не дать тому стать свидетелем смертоубийства. Но пришлось оставить Янко, чтобы не решили боровчане, что сыну деревенского старосты прощается больше, чем всем остальным. Правда, теперь голова Шандор здорово жалел о тех страхах. Теперь он убедился, что слишком большое горе по погибшим убило на время всякое любопытство к живым. На всю деревню напал морок и скорбь, накрыл туман общего горевания. В каждом доме горели свечи.

Лишь один дом стоял неосвещённый – дом рукоположённого Отца Тодора.

После возвращения с горы, где вершилось народное правосудие, священник ни разу не выходил из хаты. Заперся там и сидел безвылазно. Да и попадью его, Ксиллу, тоже давно никто не встречал. Оно и понятно, объяснимо: родители потеряли единственную дочь и даже схоронить её по-людски не могли – Каталина сгорела вместе с церковью. И хотя по старинному обычаю так и полагалось провожать покойных в Навь – сквозь пламя и гарь, церковный устав всё же велел предавать тела земле. И, конечно, для семьи святого отца случившееся с Каталиной явилось страшным ударом.

О том, куда подевался глаз у попадьи, старались лишний раз не судачить. Сама она сказывала соседке, что из печи угольком обожгло. Да только соседка не поверила ни единому слову Ксиллы. Такая уж это была соседка – недоверчивая. И наблюдательная. А наблюдала она многое: не всегда достоверное, но всегда любопытное. Она же и просветила голову Шандора, что поп с попадьёй непременно дома, но лучин с былого рассвета ни одной не сожгли.

Староста набрался духу и толкнул посильнее плечом входную дверь. Дверь поддалась. Шандор ступил в сени, огляделся. Как и предполагалось, в сенях было пусто. Голова прошёл далее, в другую дверь и сразу увидел тот стол, что разглядел в окно. Фигуру тоже заметил. А вот фигура его не заметила, потому что крепко и беспробудно спала крепким сном беспробудного пьянства. О том же свидетельствовал и характерный запашок, доносящийся из незакрытой бутылки с горилкой, а также из храпящего рта священнослужителя.

Отец Тодор спал левым виском на столешнице. По его правому виску ползла муха, каким-то чудом уцелевшая в такой мороз. Ещё одна муха плавала в стакане с недопитой горилкой. Прямо у темечка рукоположённого отца валялась Библия, на открытой странице которой зиял жирный след от крупных человеческих пальцев, размером очень походивших на пальцы Тодора. Возможно, он поедал ими куски мяса, или сала, или иной, богатой жирами пищи, а после листал святое писание.

Как бы то ни было, сейчас Отца Тодора больше всего интересовали отнюдь не слова Учения, а скользкие сны нетрезвого ума. Но самым странным, страшным и совершенно непонятным в этой обстановке было нечто иное. Нечто, что никак не желало укладываться в голове деревенского головы.

А именно то, что святой Отец находился тут не один. У него имелась компания, и, судя уже по другому мерзкому, удушливому запаху, компания эта находилась в таком состоянии уже не один час.

Голова Шандор не сразу узнал матушку Ксиллу. Сначала он заприметил её толстые и какие-то вдруг ставшие совершенно бесформенными ноги, которые удивительным образом не касались пола, а как бы парили над ним. Однако у деревенского старосты язык бы не повернулся назвать это парение хоть сколько-то красивым.

Ничего красивого также не наблюдалось в лице Ксиллы. С обезображенной половины её лица сполз платок, а вторая половина также исказилась подобно первой. Но и эта созвучность не внушала ни умиления, ни даже номинального восхищения.

Шандор подошёл ближе и вздрогнул. А внутри его живота неожиданно возник горький противный спазм. Старосту затошнило, как маленькую девочку при виде закалывания свиньи. Он быстро закрыл рот руками и не дал позорным нечистотам выскочить наружу.

Голова Шандор внимательно осмотрел матушку: вывалившийся синюшный язык, переломанная в пополам шея на месте, где её почти рассекла верёвка, закатившийся глаз. Один. Второй будто бы продолжал рыдать, и на мёртвом лице Ксиллы эти слёзы выглядели ещё более зловеще.

Шандор попытался растолкать Отца Тодора. Однако тот лишь матерился сквозь сон, но век так и не поднял. Намучившись и окончательно потеряв всякую надежду, голова Шандор предпочёл как можно скорее покинуть дом священника. И, убегая, он больше всего боялся выплюнуть по дороге всю утреннюю трапезу, а заодно – и свою гордость вместе с остатками здравого ума.

Сколько прошло часов, Янко не знал. Он больше не следил за временем, оно потеряло смысл с тех пор, как Янко стало некуда спешить.

Кто-то однажды в пьяном бреду проронил, что счастливые часов не наблюдают. А остальные, как заведённые болванчики, стали сдуру повторять. Однако, если вдуматься, несчастливым так и вовсе незачем считаться со временем. Для каждого отдельного несчастья время всегда бесконечно, что даже девать особо некуда.

Так что несчастливый Янко просто брёл в выбранном направлении, зная, что рано или поздно придёт, рано или поздно цель его будет достигнута. Но дальнейшего он не загадывал и не желал предполагать. Будущее не открывалось даже перед мольфаром, потому что у будущего собственная переменчивая природа. И только те, кто знается с пограничными мирами, кто вхож в Навь и имеет потаённые знания, как черпать воду из пересохших колодцев, ещё могут иногда заглядывать в будущее, и то – с осторожностью и скрещёнными пальцами.

Вештицы были из таких. Они танцевали с тенями и забирали себе души животных, чтобы затем обращаться ими. А поговаривали, кое-кто из вештиц настолько оскоромился, что не брезговали присвоить и людской дух. Правда оно или неправда, доподлинно никто не знал. О Космине много всего болтали да без разбору. Но вот так, чтобы самолично встретиться с ней, разговор затеять, что-то испросить – таковых в Боровице не было.

Или скорее – были, только признаваться в том никто бы не стал. Про походы к Штефану все сердобольно помалкивали, даже зная, что дурного старик никогда не сделает, какую плату ни предложи – хоть целый курятник, хоть стадо коровье. На гнилые просьбы у старого мольфара имелся всего один ответ: «Не гоже».

Теперь-то Янко узрел, о чём иной раз просили Штефана добрые люди: извести соперницу, выкорчевать нерождённый плод из чрева, наслать болезнь на соседское подворье. Да и разные-другие всякие прихоти частенько заглядывали в светлые умы сельчан. Штефан в таких делах был не помощник. Но разве ж один отказ останавливал всех, кто затеял подобное?..

Даже не держа там свечку, можно было предположить, что некоторая часть отказников затем отправлялась с той же просьбой в противоположную часть выселок – к Проклятому Гроту. Не просто же так проклят он был, а за вековую славу пристанища для тёмных сил. Давно ли проживала там Космина – никто теперь не упомнит. Известно лишь, что ещё при отрочестве самого древнего старика в Боровице – деда Михайло, которому девять десятков давно ухнули по темечку, – вештица уже обустроилась в гроте и молодухой на тот момент не слыла. Стало быть, сейчас ей больше ста лет. Если жива она, конечно.

А если не жива…

О том Янко старался не думать. Он никогда не бывал у Проклятого Грота, даже до Змеиного Перевала не доходил прилично шагов. Не потому, что боялся. Просто надобности не возникало, а любопытство подсказывало ему иные маршруты. Не тянуло Янко в ту сторону ни раньше, ни сейчас. Вот только сейчас нужда заставила. И Янко откуда-то знал, что не на пустом месте одолели его такие думы – тому есть причина.

Как только он заметил впереди стелющийся змеёй на горизонте перевал, сразу инстинктивно прибавил шаг. Оставалось всего ничего: взобраться на кручу и выйти из одной горной долины в другую, а там найти Проклятый Грот – в нём и сокрыто жилище Космины.

Снова поднялось и село солнце. Снова разлились по миру густые сумерки. Янко пробирался сквозь снег, боясь, что, может, давно опоздал. Может, нет больше Космины, а грот заметён. И даже убедиться в этом не получится из-за насыпей снега. Так и проваландается Янко до следующего рассвета, а после наверняка сам озябнет и сгинет в снегах.

Хотя чем плохая смерть? Уж намного легче той, что досталась Агнешке…

Янко тяжело вздохнул и отругал себя за скорбные мысли. Он не должен скорбеть, он должен идти. Потому что лишь у продолжающего идти есть хотя бы малый шанс однажды дойти.

И Янко шёл. Опираясь на посох из берёзового ствола, он упрямо протаптывал снег и делал новый шаг.

Наконец старания эти оказались вознаграждены. Янко сам не поверил собственной удаче – настолько нереальной показалась ему представшая картина. В теле горы действительно виднелся широкий грот, кой сотворила сама природа. Она же придала входу неидеальную арочность и подпёрла на массивные каменные столбы. А дальше, в глубине грота, виднелась дверь, вполне обычная, деревянная. И, если очень присмотреться, справа из горы торчала труба. В темноте Янко увидал её лишь благодаря стелющемуся дыму, и то поначалу решил, что это низкие облака плывут.

Но, конечно, никакими облаками тут и не пахло. А пахло тут домашней едой – выпечкой с яблоками, мясным рулетом запечённым, чаем с малиной.

Янко пригнулся на входе в пещеру, подошёл к двери. Лишь сейчас он ощутил запоздалый страх. Оттого он поднял руку, чтобы постучаться, да так и замер с поднятой рукой, убоявшись того, что ждёт его за дверьми.

Но внезапно дверь сама скрипнула и отворилась, не дождавшись никакого стука. Янко увидел на пороге женщину. Или скорее девушку. Возрастом не многим старше Агнешки. Но телом намного живее и шире: хорошая такая, дородная девица с густой русой косой и пышными налитыми розовыми щеками. Улыбчивая, аж сил нет не улыбнуться в ответ. И вся такая крепкая, что страсть как потрогать хочется, особенно в талии и грудях – уж такого богатства она припасла, что на тощих деревенских девчонок на троих бы хватило.

Но Янко быстро очнулся от странного наваждения и выпрямил спину, посмотрел на девушку строго.

– Чего тебе, мольфар? – спросила она вроде бы приветливо, но вместе с тем предупредительно, сразу дав понять, что знает достаточно о пришедшем, чтобы не радоваться его появлению.

– К Космине я, – честно ответил Янко.

– К Космине? – девушка подняла одну бровь. – Ну, говори. Я – Космина.

– Врёшь. Не Космина ты.

Девица громко рассмеялась. Горы задрожали под раскатами её хохота. И смеялась она, пока не нагоготалась вдоволь. Затем вновь уставилась на незваного гостя ещё более оценивающим взглядом, а после – распахнула пошире дверь.

– Заходи, мольфар, – подмигнула девица. – А то холоду напустишь в дом.

Янко молча переступил порог, мельком огляделся. Обычная с виду хата, только довольно просторная для одной-то женщины, и явно зажиточная, и светлая не в пример деревенским домишкам. А уж тепла откуда-то здесь набралось столько, что Янко моментально взмок. И это при том, что стены у дома каменные, а окон и в помине нигде нет.

– Как прознал, что не я Космина? – улыбнулась девица через плечо.

– Молодая больно.

– А может, вештицам неведома старость? – она с любопытством наклонила голову.

– Всем ведома. И мольфарам. И вештицам тоже.

– А сам-то ты помолодел, – усмехнулась молодая хозяйка и остановилась у входа в следующую комнату.

Нахлобучив руки на пышной груди, она снова разглядывала Янко неприкрытым плотоядным взглядом, словно прицениваясь к товару на полке.

Янко хотел было сделать шаг назад, но удержался – устоял, не двинулся.

– Нет больше Штефана, – сказал он тихо. – Теперь я на его посту.

Вештица убрала улыбку с лица. Конечно, между мольфарами и вештицами дружб никаких отродясь не водилось, но и у тех, и у других дорога, по сути, была одна. Как и у всех прочих людей. Из земной жизни – в Навь. И не столь важно, в какой очерёдности и на каком году. Главное – все там будем, и забывать об этом не стоит, да и глумиться над этим тоже.

– Как тебя звати?

– Янко.

Вештица кивнула:

– А я – Юстына. Приёмышка Космины.

Она толкнула дверь плечом и вошла первой в жилую комнату, ещё более тёплую, ещё более светлую. Будто бы залитую растопленным золотом. В большом очаге горел жаркий огонь. Пол устилали мягкие шкуры. Вся мебель, сундуки и полки были заставлены разными сосудами, чашами и склянками. Однако ни пылинки, ни соринки Янко тут не заметил.

Напротив огня в скрипучем кресле-качалке сидела древняя, как сама жизнь, старуха. Казалось, она спала, и сон её тянулся уже много лет. Однако стоило Янко чуть приблизиться, иссохшее морщинистое лицо вдруг пришло в движение. Кожные складки заходили волнами по щекам, шее и лбу, а в точности такие же сморщенные веки приподнялись.

Теперь на Янко глядели два бельма. Тем не менее он ощущал пристальный взгляд, который проникал вглубь намного коварнее и проворнее любых зрячих глаз.

– Янко, – прошептала старуха шершавым ртом и сложила бесцветные губы в беззубую старческую улыбку. – Совсем молодой… А уже такой несчастливый.

– Несчастливый, – согласился Янко. – Вы и есть вештица Космина?

– Была ею, – вздохнула старая женщина.

На руки ей живо запрыгнул толстый чёрный кот и без всяких церемоний улёгся поверх одеяла, которым была укрыта старица.

Подошла Юстына и дотронулась до локтя Янко. Он вновь поймал её призывный лукавый взгляд зелёных глаз.

– Садись, милый, – пропела она, указывая на большой стул с подушкой на сиденье. – Проголодался небось.

Юстына заботливо усадила гостя, похлопотала вокруг, проверяя, что ему уютно и тепло возле огня. Старуха всё это время помалкивала и как бы замерла с открытыми глазами, не подавая никаких признаков жизни. Однако Янко чуял, что Космина внимательно блюдёт за происходящим в комнате, и от неё не ускользнула ни одна деталь.

– Рассказывай, Янко, с чем пожаловал, – заговорила она сразу же, как только Юстына поднялась на ноги и ушла в кухню за едой. – Расскажи, как там живут не тужат нынче в Боровице. Расскажи, как ушёл Штефан.

И Янко принялся рассказывать. Спокойно, постепенно, неторопливо и честно. Рассказал всё, что знал, чему сам был свидетелем. Лишнего старался не добавлять, а говорить только по делу.

Не умолчал и о неудавшемся заречении своём, и об удивительном воскрешении Каталины, и, конечно, о том, как не сумел он спасти свою возлюбленную, как сначала погибла одна её подруга, потом вторая, а затем и Штефан с Агнешкой.

– Один я остался. Совсем один, – закончил свой рассказ Янко.

Тарелка горячего супа, которую поставила перед ним на стол приёмышка, уже успела остыть. Сама же Юстына сидела рядом с Янко, ловя каждое его слово. Она как зачарованная неотрывно глядела на юношу, то ли не веря его россказням, то ли напротив – веря всей душой.

– Чего ж ты хочешь? – поинтересовалась Космина скрипучим надломленным голосом, в котором словно бы слышался сдавленный смех.

– Вернуть мою любимую, – твёрдо заявил Янко. – Вернуть мою Агнешку.

– Никто не вернёт её из Нави, – вмешалась в разговор Юстына. – Нет оттуда хода.

– Агнеш здесь, – скрипнула старуха. – Не ушла. Не упокоилась…

Она прислушалась к окружающему пространству и ничего не произносила несколько минут. Только тихо улыбалась неподвижными бельмами своих потусторонних глаз.

– Ежели она тут, – сказал Янко, – есть ли способ нам быть вместе?

– Есть, – мягко ответила старая вештица. – Есть такой способ. Есть. Но для него требуется одно средство. Редкое. Очень редкое. Что не только редко растёт, но и прячется хитро от каждого, кто желает его найти.

– Что за средство?

– Хладная рута. – Космина повернула лицо к огню и по-барсучьему принюхалась к тлеющим поленьям. – Растёт на Гиблом болоте, цветёт под снегом…

– И охраняет её Багник, – подсказала Юстына.

– Но ты, Янко, сможешь добыть пару соцветий… Обязательно сможешь, – уверенно добавила старая вештица. – Проложит путь к хладной руте лишь тот, кто чист в помыслах и в делах. А ты, Янко, чист. Как тот самый снег. Чист и бел. Тебе нечего бояться.

– Я и не боюсь, – заявил Янко, хотя страх он всё-таки немного ощущал.

Но это и впрямь не имело особого значения и никак не могло повлиять на его решимость идти хоть за рутой, хоть за чем угодно, хоть на болото, хоть к Багнику.

– Вот только… – тихо обронила Космина и смолкла.

– Ну?.. – встрепенулся молодой мольфар. – Говори, раз начала. Чего в оплату хочешь? Крови?..

Он почувствовал, как цепкие пальчики Юстыны обвили его запястье, и непроизвольно вздрогнул.

– Сначала принесите хладную руту, – чеканно и без тени улыбки возвестила Космина, – а там уж разговор будем держать об оплате.

– Принесите?.. – удивился Янко.

– Пойдём вместе, – с придыханием пообещала Юстына.

И от звука её воркующего голоса у Янко побежали мурашки по всему телу. Он осторожно и как бы незаметно убрал свою руку.

– Один справлюсь.

– Не справишься, – заверила Космина. – Заплутаешь в болотах и назад не воротишься. А Юстына легко тебя проводит туда и обратно. Ты только держись к ней поближе.

Бельма неожиданно сверкнули, отразив в своей белой мути несколько взметнувшихся искр из очага. И Янко на миг почудилось, что где-то за молочной плёнкой всё-таки присутствует зоркий взгляд.

– Ложитесь спать, дети, – велела старуха. – Ранёхонько вам завтра вставать. И помните, что вернуться вам непременно нужно к завтрашней полуночи. Не позже.

– Почему? – спросил Янко, хотя, кажется, и так уже знал ответ.

– Иначе Агнешка застрянет между миров живых и мёртвых. И, может, уже никогда не признает ни чужих, ни близких. Идите спать, дети. Идите. Идите…

Юстына потянула юношу за собой. Он поднялся со стула и, будто пьяный, пошёл следом за девушкой. Голова металась и дурела, но Янко то и дело одёргивал себя, запрещал забываться.

Как только вошли в спальню, он живо рванул к кровати, наскоро разделся, улёгся в постель, отвернулся к стене и замер, притворяясь, что уже заснул. Однако присутствие рядом живой девицы здорово будоражило, да ещё так, как Янко никогда бы представить себе не мог.

Юстына, как назло, никуда не уходила. Даже спиной Янко ощущал на себе её взгляд, что окончательно отнимало любую возможность спокойно заснуть.

– Чаму не ложишься? – проворчал из-под края одеяла Янко.

– Жду, когда ты позовёшь, – сладко ответила Юстына.

– Куда это? – он выглянул одним глазом и нашёл в потёмках девичий силуэт.

И тут же язык у Янко занемел: девица-то оказалась неодета. И ладно бы в рубахе ночной предстала – нет же. Юстына стояла посреди комнаты, в чём мать родила. Нагим её тело оказалось ещё ладнее и аппетитнее, чем в одеждах. И Янко на минуту залюбовался.

Но затем его одолело печальное воспоминание о том, как совсем недавно хоронил он свою возлюбленную. Как омывал её нагое тело от бесчисленных ран, как заворачивал в грубый меховой тулуп, как перетягивал верёвкой. Как клал в хилую ненадёжную домовину, оставляя Агнешку в полном одиночестве среди дикого леса и зверья. Одна надежда на Чугая, что не даст он волкам сожрать безвинно погибшую, а Янко за это время успеет добежать хоть до края земли и добыть хладную руту.

Тогда они с Агнешкой будут вместе. Отныне и навсегда. Как и должны были уже давно, но почему-то не смогли.

Янко обязался исполнить свой долг, замертво лечь, в лепёшку расшибиться, но сделать так, чтобы любящие принадлежали друг другу и больше никому.

Он быстро закрыл глаза и накрылся одеялом с головой.

– Не позовёшь меня? – обиженно переспросила Юстына.

– Не позову, – уже насовсем решил Янко.

– Что так?

– Любимая у меня есть.

– Мёртвая любимая.

– А для меня – живая, – утвердил Янко и вздохнул. – Юстына, давай спать. Ежели завтра утром выступаем, то надо соснуть подольше.

Молодая вештица ничего не ответила. Янко лишь расслышал, как зашуршали какие-то тряпицы – может, это Юстына подняла свою одежду, а следом раздался хлопок закрывающейся двери. И Янко оказался в комнате один, наедине со своими мыслями.

Он даже успел напугаться, что теперь ему не уснуть из-за воспоминаний. Но и тут мольфар ошибся. Здесь, в этом странном доме, запрятанном в глубине гор, было так тепло и тихо, что дрёма приходила легко, играючи, даже без спросу. Пришла она в итоге и к Янко. Не успело истечь и нескольких минут, как юноша уже мирно посапывал, сразу погрузившись в глубокий и прочный сон.

Утром его разбудила Юстына. Ещё первая зорька не встала над миром, а приёмышка Космины уже поторапливала в путь.

– Одевайся живее, – командовала она не столь сладко, как намедни. – В ночь буран будет, мороз вдарит. Не переживём, замёрзнем, если из лесу не выберемся.

– Ты почём знаешь? – засомневался Янко, глядя, как Юстына укладывает свои длинные густые волосы в большой пучок на затылке.

Во что она была одета, разобрать не получилось, поскольку от шеи и до пят Юстыну покрывал блестящим чёрным куполом плащ.

Она оглянулась на Янко и недовольно фыркнула:

– Ночью любоваться надо было.

– Про буран откуда знаешь? – не уступал юноша.

– Космина сказала, – девушка подошла к нему поближе и, глядя точно в глаза, облизнула губы. – Ты не хуже ейного про буран знать должен. Али ты не настоящий мольфар?

– Уж какой есть, – Янко отвернулся. – Не просил я за себя мольфаром меня делать. Само получилось. Что чую, а что не чую, пока сам плохо разберу.

Юстына прекратила улыбаться, изрекла спокойно:

– Думаешь, Штефан просил для себя? Или Космина? Или я? Ты вот как думаешь?

Янко отчего-то почувствовал неизвестный и непонятный ему стыд:

– Никак не думаю. За себя только говорить могу.

– Ну, так, значит, послушай, – ответила Юстына. – Никто из нас не выбирал свой дар. Само получилось. И никому другому не дано на земле выбирать. Выбирать мы можем только то, как используем свой дар.

– Что ж ты тогда во зло принялась использовать? – с вызовом поинтересовался Янко.

– Во зло? – удивилась молодая вештица. – Какое же ты зло углядел?

– Ну, как же? Вот если попросят тебя люди добрые соседскую корову отравить, сделаешь?

– Сделаю.

– Ну, вот – во зло используешь.

Юстына равнодушно пожала круглыми плечами:

– Зло творит тот, кто пожелал. Тот, кто задумал вырастить зло. А мы – так, плуг да борона. Ни плуг, ни борона зла не сеют и не желают, и за то, что там вырастет, на том поле со злом, ответить не могут. Зло – оно всегда в добрых людях, а не в злых вештицах и нелюдимых мольфарах.

Она осторожно положила ладонь на колкую щёку Янко, улыбнулась, магически и призывно.

– Как вернёмся, – произнесла шёпотом Юстына, – ты меня непременно позовёшь в постель.

– А ежели не позову?

– Дураком будешь, – улыбнулась вештица.

– А я уже дурак, – улыбнулся ей ответно Янко. – Давно должен был увести свою возлюбленную куда подальше отседова.

– И что б тогда было?

– Не знаю. Что-то другое.

– Вот именно, – заметила Юстына. – Другое. А какое «другое», ты и не знаешь. И никто не знает. А чем то, «другое», лучше этого, тоже никто поведать не сможет. Ты дурак, если думаешь, что не может быть хуже. Ведь может, всегда может. А между тем мольфару не пристало быть дураком.

– Что ж мне тогда делать?

– Умней, – нежно повела бровями Юстына.

И вдруг дёрнула за шнурок, удерживающий широкий дорожный плащ у шеи. Шурша и переливаясь атласом, ткань свободно упала к ногам Юстыны.

Она вновь предстала перед Янко в самом первозданном из всех возможных женских образов. И её столь откровенный вид застал молодого мольфара врасплох – ни пошевелиться, ни побежать он не сумел. Так и застыл с открытым ртом перед девушкой, блуждая круглыми от сумасшествия глазами по её приятно изгибистому стану.

Но тут Юстына сделала ещё одно странное движение – встала на четвереньки, совсем как кошка, изогнулась в пояснице, тоже по-кошачьи, а затем свернулась клубком, завалилась на бок, и потом – на спину. После чего оказалась на другом боку.

Но обратно на четвереньки встала уже не Юстына, а пушистая, упитанная чернобурая лисица. Глаза её сверкали изумрудами и переливчато смеялись, весело глядя на застывшего парня. Лисица тряхнула хвостом, и тот распался прямо в воздухе на два хвоста, каждым из которых Юстына поочерёдно повращала.

Она деловито прошлась по комнате, как бы любуясь собой и красуясь перед Янко, а затем кивнула мордочкой по направлению к двери. И путники наконец двинулись в дорогу.

Прямо у горного хребта, где притаился дом Космины, начинался дикий нехоженый лес. Боровчане в эту местность никогда не заглядывали, зная, что тут настоящее раздолье для разной нечисти. И если бы всё-таки нашёлся такой смельчак, что ступил бы в лесное владение, то вряд ли бы смог он поведать о своей смелости, так как выйти обратно никому этот лес не сулил.

Однако Янко намеревался не только войти, но и обязательно возвратиться. Иных возможностей он даже не рассматривал. Шёл бодро и уверенно, преисполнившись волнительных надежд. Его двухвостая провожатая и вовсе чувствовала себя в родной стихии. Оба её пушистых хвоста то поднимались ввысь, будто нащупывая верный маршрут, то опускались к земле, чтобы замести следы.

Шли долго. Уже поднялся рассвет и разлилось над горной грядой зимнее солнце. Но тут, в лесу, его свечение проникало с трудом, оставляя множество неосвещённых мест. Так что по большей части приходилось пробираться в тени высоких деревьев, то и дело обо что-нибудь спотыкаясь. Янко старался идти точно по лисьему следу, что получалось не всегда. Юстына на четырёх лапах двигалась куда быстрее, чем на двух человечьих, и мольфар за ней едва поспевал.

– Ну, погоди ты, – ворчал он, убирая с прохода очередную поломанную ветку, под которой оборотничиха проскользнула без проблем. – Дай немного дух перевести.

– Пока будешь дух переводить, дух весь и выветрится, – назидательно ответила лисица. – Ещё час-другой, и света совсем не станет. Как выбираться будешь? Твои-то глаза непривычны к тьме.

– За хвост тебя схвачу, так и выйду.

– Вот ещё, – посопела чёрным носом Юстына. – Шевелись лучше, али уже передумал свою возлюбленную возвращать?

Янко скрипнул зубами и промолчал.

К сожалению, молодая вештица была права: световой день продлился совсем недолго, если его вообще можно было назвать световым. Поначалу в лесу стоял непроглядный мрак, затем этот мрак слегка разбавился молочной мутью, осветлившей небо. А после вновь пришёл сумрак, беззвёздный и безлунный.

Янко брёл почти на ощупь. Он и сам порой ощущал себя настоящим диким зверем и немного завидовал вештице, что у той есть дар обращаться животным. Сейчас такой дар очень бы пригодился Янко.

– Гляди, – проговорила Юстына, остановившись вдруг. – Видишь, что впереди?

Янко внимательно присмотрелся и… обрадовался. Ведь впереди маячили яркие огонёчки, будто бы кто-то расставил по лесу горящие свечи.

– Ну, вот же, – сказал Янко. – И солнце не нужно – всё видать, как днём.

– Ой, дурак, – тряхнула головой лисица. – Это же блудички. Не смей их трогать и идти за ними тем более не смей. Берегись их света, понял?

– Понял.

Юстына побежала впереди, напрямик к скоплению световых пятнышек. Янко шёл позади. Блудичек он не трогал, но совсем не смотреть на них не мог – уж больно красивые они были, притягательные. Потрогать тоже, конечно, хотелось такое чудо.

Постепенно огоньков становилось всё больше и больше. Они висели в воздухе, почти недвижимые, лишь слегка покачивались из стороны в сторону. Это завораживало. И Янко устремлял свой взгляд то на одну блудичку, то на другую. Все они были очень похожи между собой, но вскоре Янко начал замечать отличия. А прислушавшись, он различил и голоса: блудички пели! Красиво и стройно, до того очаровательно, что Янко всё-таки остановился рядом с огоньком, чтобы послушать его песню хоть немного.

Мольфар и не заметил, как ноги сами понесли его куда-то в сторону. Казалось, ничего не движется – и Янко, и волшебный огонёк стоят на месте. Но на самом деле блудичка медленно и осторожно летела, незаметно утягивая за собой юношу. Поддавшись чарам, Янко всё сильнее отдалялся от лисицы, которая уже прошмыгнула глубоко в чащу, ища обходные тропки среди болотистого затона. Юстына слишком уж усердствовала в этом деле и упустила момент, когда их следы с Янко окончательно разминулись: Юстына прыгала от кочки к кочке, чтобы не угодить в болото, а Янко тем временем зашагал прямиком в трясину.

Ещё бы шажок, и мольфар провалился бы по пояс. Но тут лисица очнулась и бросилась за ним. В прыжке она разинула пасть и, что есть мочи, сомкнула челюсти на рукавице Янко. Тот зычно выругался и заорал от боли.

– Сдурела ты, что ли?!

– Лучше благодари меня, мольфар, – Юстына в придачу хлестнула его по ногам хвостами.

Янко потёр глаза и наконец понял, что тут случилось: прямо у его сапог чавкала чёрная болотная жижа. Её поверхность иногда бугрилась от пузырей, которые затем лопались с гадким треском, извергая в тяжёлый воздух новую блудичку.

– Что то есть? – спросил Янко, едва не поддавшись очередному искушению при виде манящего огонька.

– Пленные души Багника, – ответила Юстына. – Он заманил их к себе в царство, а теперь уж они заманивают других. Говорила же тебе – не смотри. Неужто так трудно?

Янко виновато потупил голову. Пофырчав, лисица вновь взяла след, и теперь путники двигались ещё медленней, чем прежде. Юстына всё время оборачивалась, чтобы проверить – не пропал ли снова Янко.

– А далече нам ещё? – поинтересовался он.

– Недалече. Но чем ближе укромное место, где растёт хладная рута, тем больше Багник будет возмущаться.

И это возмущение будто бы наполнило воздух кругом, утяжелило. Дышать становилось всё труднее и труднее. Появились зловонные запахи – серные, торфяные, гнилостные. Они были одновременно и приторными, и горькими, и землистыми, и водяными. Начинало щипать глаза. Янко уже с трудом различал в темноте чернобурый лисий мех. Он вот-вот мог рухнуть без сознания, но держался из последних сил.

Меж тем Юстыне всё было нипочём. Она медлила лишь ради Янко, хотя могла бы давно убежать далеко.

– Слухай, – сказал он, чувствуя, как силы стремительно покидают тело, – а что, если ты одна сбегаешь, а я тут тебя подожду? Без меня ты быстро справишься.

– Не справлюсь. Добежать я добегу, но сорвать хладную руту не смогу. Мне тотчас руки обожжёт.

– А что так?

Юстына изобразила на своей лисьей морде нечто вроде коварной улыбки:

– Рута чует кровь на руках и не дастся кому попало.

– Стало быть, на твоих руках кровь? – удивился Янко. – Кого же жизни лишила?

– Хлопца неверного своего, – ответила Юстына.

Янко так и не понял, правду она ему поведала али неправду, но переспрашивать не стал.

Теперь ему думалось о том, а сможет ли он найти и сорвать хладную руту, не обжёгшись. Ведь кровь была и на руках Янко. Пусть по своей воле он никого не убивал, но из-за его нерасторопности погибли Лисия, Штефан и Агнешка. Или всё-таки Янко здесь не виноват?..

Вот бы спросить об этом у Агнешки, покаяться перед ней, повиниться. Может, она и не сердится совсем, но Янко чувствовал свою вину, чувствовал.

Ещё летом, у церкви, он не вступился за возлюбленную. Ещё осенью, перед зареченьем, не хватило у него смелости настоять на своём и оспорить решение отца. Ещё недавно Агнешка была рядом живая, и нужно было утянуть её хоть силком, хоть против воли. Уехали бы в Выкшич, а там уж видно было б…

Янко вдруг остановился как вкопанный. Даже дышать перестал, а глаза у него превратились в широкие чёрные блюдца, которые моментально остекленели. И в тех чёрных стёклах отразилось бледное девичье лицо. Было оно так же прекрасно, как и при жизни, и, может, даже ещё немного краше, если не обращать внимания на мертвенную бледности кожи.

Агнешка будто бы стала немного фарфоровой, немного прозрачной, немного не собой. И вместе с тем она обрела особую привлекательность – неземную, таинственную, неуловимую.

Но главное – она была жива.

Той ли жизнью, что раньше, или какой-то иной, Янко пока не понимал. Да и было ему всё едино, потому что любая бы жизнь сгодилась, лишь бы жить её вместе с возлюбленной.

Сейчас возлюбленная стояла на одной из болотных кочек. Мягкий свет блудичек кружил над ней, точно огромные мотыльки возле горящей свечи. Агнешка была одета в простую белую рубаху, волосы её, как всегда, сплетались в две толстые косицы, а руки и ноги остались совершенно беззащитны перед сыростью и снегом. Оттого Янко первым делом захотелось обогреть любимую.

– А ну, стой! – потребовала Юстына, на сей раз вовремя заметившая опасность. – Янко, отвернись от неё! Отвернись!

– Да как же тут отвернуться?.. – пробормотал он сонно. – Это ведь Агнеш – моя невеста…

– Это не твоя невеста! – ругалась лисица. – Это мавка! Она играется с тобой! Сгубить тебя хочет!

«Так пусть губит…» – подумал Янко, улыбаясь собственным мыслям.

Он ни капли не сомневался, что перед ним его возлюбленная. Он не мог ошибиться. Не только по волосам и лицу он это определил, но и по каким-то невидимым чёрточкам, по какой-то внутренней дрожи, что немедля распространилась по всему телу, когда Янко заметил стоящую в лесу девушку.

Он протянул к ней руки. Она протянула ответно.

Он сделал к ней шаг. Она тоже вроде пошла навстречу.

– Янко! Дурень! – закричала Юстына. – Очнись! Очнись же!

Но было уже поздно кричать, поздно предупреждать. Да и в одиночку лисица вряд ли бы сумела остановить влюблённого мужчину, который вознамерился обнять любимую женщину. Тут уж никто был не властен.

Янко, не раздумывая, наступил в мягкую почву. Его сапог сию же секунду сцепило трясиной, а тело начало проваливаться в густую булькающую кашу. А Янко всё глазел на Агнешку, тянулся к ней. Их ладони разделяло расстояние тоньше девичьего мизинца.

Но потом с Агнешкой что-то случилось. Переменилась она резко в лице. А её прекрасный рот разорвало до самых ушей, будто треснувший шов. Изо рта выскочили длинные тонкие зубы, точно забор. А в лицо Янко пахнуло могильной плесенью вместе с диким криком, который издала мавка.

Она напрыгнула на парня и вцепилась ему в шею, готовясь испить его крови. Вдвоём они стали уходить в глубь трясины. Юстына носилась по краю безопасного клочка земли, продолжая причитать и звать Янко.

Он не слышал её причитаний. Да и изменений в поведении любимой он как будто бы не замечал. Для него Агнешка осталась такой же красавицей, и новый её страшный язык он почему-то легко понимал.

– Ты голодная? – спросил Янко, когда его уже затянуло в болото за плечи. – Ну, так ешь, любимая. Ешь.

Мавка хищно завизжала, ещё сильнее раскрыла пасть, ещё глубже впилась когтями в живую плоть. Её вопль ударил по ушам страшной, оглушающей волной. Юстына вжалась мордой в снег и, как могла, прикрылась передними лапами.

– Янко! Янко, очнись! – негромко подвывала она, уже ни на что не надеясь.

– Тебе страшно? – продолжал мольфар спокойный диалог с верещащей нечистью. – Кто тебя напугал? Никого не бойся, Агнеш. Я пришёл за тобой, чтобы мы были вместе навсегда.

Мавка неожиданно замолчала и захлопнула слюнявую пасть.

Лисица аккуратно выглянула одним глазом и поняла, что Янко уже не выбраться из трясины – на поверхности остались только его глаза, всё такие же влюблённые, как раньше. Мавка смотрела в эти глаза, но больше не пыталась укусить парня. С ним вместе она погружалась в царство Багника. И если для Янко это означало верную смерть, то для мёртвой мавки – настоящий пир.

– Янко!.. – вновь тихо позвала Юстына.

Жаль ей было парня. И она неотрывно следила, как его окончательно пожирает болотная трясина. Вот и конец…

Бледная мавка удивлённо рассматривала новые пузыри, вспучившиеся на грязи, в которой только что исчез мольфар. Она будто бы о чём-то задумалась, дёрнула головой, а потом вдруг заверещала ещё пуще прежнего, что Юстыну аж смело немного в сторону.

Болотная жила начала расступаться, заелозила воронкой, уходящей вглубь. Блудички все разлетелись, а снег поднялся от странного ветряного движения.

А вскоре в центре воронки показался Янко. Болото отступало от него, потонувшее тело вновь очутилось на воздухе. Мавка схватила парня за ворот тулупа и вытолкнула к Юстыне на твёрдую землю.

Янко упал на спину. Лисица тут же кинулась к нему, дабы понять, живой он вообще или уже нет.

– Живой… – прошептала Юстына.

Она глянула на мавку. Та издала возмущённый визг, будто недовольная собственным поступком, а потом кинулась в центр воронки, и болото мигом сомкнулось обратно, поглотив в себя крикливую нечисть.

Открыв глаза, Янко первым делом разглядел взволнованную лисью морду. Если, конечно, предположить, что волнение каким-то образом способно отразиться на морде лесного зверья. Но ведь лиса была не совсем обычная, так что с ней могло статься что угодно.

Следующим Янко ощутил сильную, ноющую грусть. Ощутил физически, болезненно. Иной раз так ощущается рана, которая немного зажила и которую случайно чем-нибудь задел. Начинается тупая, пульсирующая боль, сама по себе нестрашная, но ужасно неприятная, докучливая. Сейчас Янко чуял эту боль утратой, которую понёс, когда не смог найти взглядом Агнешку.

– Она ушла?.. – зачем-то спросил он у Юстыны.

– Да. В болотное царство, – проворчала лисица. – И сейчас, поди, уже докладывает Багнику о нашем гостевании. Бежать надо, и поскорее.

– Не станет так Агнешка делать… – обиделся Янко.

– Агнешка не станет, а мавка – станет. Быстро же Багник добрался до неё. Видать, давно глаз положил…

«И не один только Багник…» – с грустью подумал Янко и встал.

– Идём за хладной рутой.

– Вертать взад надо, – проговорила вештица. – Может, ещё завтра попробуем… Но чем дальше, тем меньше будет толку от колдовства…

– Агнешка меня узнала, – решил Янко. – Значит, не всё потеряно. Значит, сможем её вернуть. Надо поторапливаться.

– До полночи не успеем уж, – продолжала отговаривать Юстына. – А в полночь тут всё оживёт-зашевелится и будет гулять до рассвета. Посмотри кругом. Мы ж в самом сердце Гиблых болот!

– Тогда тем паче. – Янко выпрямился, отряхнул одёжу и внимательно осмотрел топи: над их поверхностью вновь начинали собираться блудички. – Идём дальше, Юстына. Авось повезёт…

Вот так и пошли они – на авось.

В самом деле до снежной поляны посреди болота идти оставалось совсем ничего. Только лес стал вдруг сильнее препятствовать путникам: подбрасывал им под ноги коренья, выкидывал навстречу разлапистые ветки, навевал изморозь по коже заунывными звуками.

Где-то ухала пугливая сова, где-то бормотали древесные кроны. Мольфар с удивлением и волнением осознал, что понимает многое из того, что они говорят. Хотя на человечий язык перевести это было бы сложно. Основные разговоры сводились к тому, что не надобно в этих владениях бродить мольфару и вештице, лучше б убраться им восвояси и не тревожить чужую вотчину.

Наконец Юстына нырнула в какие-то тёмные заросли. Янко последовал за ней. И оба они вскоре очутились на широкой, плоской поляне, будто под снегом и настом скрывалось небольшое круглое озерцо. Казалось, проведи ладонью по земле, и увидишь ледяную корку, под которой безмятежно спят озёрные жители. В действительности же глубоко в недрах земли под этой поляной таилось вовсе не озеро, а настоящее болотное царство, где безраздельно правил уродливый и суетливый Багник.

Он ещё за версту учуял непрошеных визитёров и шибко обрадовался.

– А теперь что? – спросил Янко.

– А теперь – ищи, – объяснила вештица. – Тут я тебе не помощница и не советчица.

– Как хоть понять, что это та самая рута?

– Поймёшь. Сразу поймёшь. Цветы у ней синие-синие и светятся точно звёзды.

Ну что ж, пришлось выступить на поиски в одиночку. Янко медленно и осторожно перемещался по поляне, ища хладную руту. Он разгребал сугроб за сугробом, но не находил ровным счётом ничего удивительного: прогнившие ветки, листья, камни, колючие лапы еловника.

Поляна заканчивалась, а искомое растение не находилось. Юстына бегала из края в край, пытаясь согреться и ощущая, как морозец постепенно начинает пробирать её до костей. Обещанный буран вот-вот должен был налететь – ветер уже поднимался лихо. А Янко всё скитался в снегах безрезультатно.

– Янко! – крикнула вештица. – Текать нам надо!

Янко не ответил. Ему некуда было бежать, даже с тем расчётом, что дальше на поляне его поджидала гибель. Он пришёл, чтобы добыть хладную руту, и без оной уходить не собирался.

– Янко! Ворочаем назад! – уговаривала Юстына.

Она обоими хвостами чуяла, что вот-вот грянет нечто – из-под земли или с неба, уже не имело значения. Нечто приближалось и нагнетало всё кругом. То был уже не просто страх, а всамделишнее понимание, что пора убраться подальше и впредь не будить лихо.

Не обращая внимания на Юстыну, Янко продолжал ползать по земле и расчищать снег. В голову уже закрались сомнения, а не подшутили ли над ним две одинокие полоумные бабы, живущие на отшибе, просто ради смеха. Но, будь оно так, разве пошла бы Юстына вместе с ним в этот поход? Хотя кто их знает, этих двухвостых лисиц…

– Янко! Идём! – снова потребовала оборотничиха.

Едва она успела крикнуть, как поляна заходила ходуном. Весь оставшийся снег в секунду растаял, даже на близлежащих деревцах. Стараясь сохранить равновесие, Янко быстро оглядывался – земля шаталась, текли талые воды, воздух наполнили испарения, деревья качало из стороны в сторону. А у дальней окраины – там, куда Янко вроде уже неоднократно заглядывал, внезапно показалось на поверхности земли голубое свечение.

«Хладная рута!» – обрадовался Янко и понёсся напрямик к крошечному кустику с синими-синими цветочками.

Теперь-то уж он видел, как дивно светится это растение, теперь-то нисколько не сомневался, что хладная рута существует, а безумные вештицы вовсе не дурили его.

– Янко! Берегись! – утаптывая лисьими лапками землю, воскликнула Юстына.

Она-то видела, как из-под земли за спиной Янко вырос громадный силуэт с шарообразным пузом навыкат и длинными волосатыми руками до колен.

Багник был не столь велик ростом, хоть и превосходил любого, даже самого рослого человека, сколь крепок сложением и необъятен в талии. Тело его отличалось высокой температурой, отчего вокруг Багника сразу образовался пар и повалил клубами.

Янко тоже успело хорошенько обдать жаром ещё до того, как хозяин Гиблых болот схватил его за шкирку и отшвырнул прочь от хладной руты.

– Ты кто таков?! – взревел Багник, оборачиваясь к Янко и Юстыне.

Он злобно сверкал единственным огромным глазом с редкими ресницами и недовольно почёсывал ошмётки болотной грязи, склеившиеся с зелёными волосьями вокруг его пупа.

– Меня зовут Янко, – ответил мольфар, поднимаясь на ноги. – Я пришёл за хладной рутой.

– И зачем же тебе понадобилась рута? – залюбопытничал одноглазый.

– Хочу вернуть мою возлюбленную – Агнеш.

– Агнеш?.. – Багник хмыкнул с сомнением. – Агнеш теперь моя. А мольфару и вештице здесь гулять неча. Проваливайте подобру-поздорову.

Он воздел свои шишковатые, кривые руки, призывая буран. Янко где-то внутри сердца расслышал, как взвывают стылые потоки, которые вскоре обрушатся на поляну, не оставив после себя ничего живого.

И тогда мольфар стал шептать заговор. Откуда он выведал эти слова?.. Где раздобыл?.. Не имел он таких понятий. Главное – что понимал, такой заговор хорош против ветра. Янко повторял возникшие сами собой фразы нараспев, с каждым новым повторением всё крепче убеждаясь в силе этих слов.

Багник также быстро учуял неладное – его колдовству кто-то вздумал сопротивляться. Да ещё кто – сопливый мальчишка, вчера безусый. От обиды и негодования хозяин болот напряг все свои силы, поднатужился, завертел воздух дважды, трижды сильнее.

Но тут подсобила Юстына, которая прыгнула прямиком на единственный глаз Багника. Тот закряхтел, заухал, попытался ухватить за шкуру коварную лисицу. А буран тем временем застрял где-то на подступах к поляне.

Видимо, его приближение и разбудило спящего в совсем иной части леса давнего противника болотного короля. И если Багник всё чаще прятался под землёй, гнушаясь деревьев и солнечных долин, то Чугай, напротив, только и искал открытых местностей, к ним тяготел больше всего.

Он появился как раз тогда, когда Багник скинул с себя чернобурый комок, а Янко стал уже путать слова заговора. Чугай медленно и величаво шагнул на поляну, распрямил исполинские плечи, дохнул на болотное чудо-юдо лесной свежестью, а затем крутанулся на месте. Ноги-корни мгновенно превратились в хлёсткие плети, которые сшибли Багника, и тот брякнулся с громким шлепком обратно в жижу, из которой вылез.

Тяжёлые тучи, предвещавшие буран, замедлились. Чугай причесал голову и несколько раз ткнул пальцем в небо – зажглись звёзды. Затем он аккуратно протёр рукавом своей непомерной рубахи пустое пространство на небосводе, и там засияла луна.

– Тьфу ты, гадость, – пожаловался Багник, ёжась от чрезмерного света.

– Иди к себе под землю и не показывайся тут, – резонно предложил Чугай. – Чего вылез?

– Цветы они мои воруют и жену увести хотят.

– Так ты сам же её первый своровал, прям из-под моего надзора.

– Значит, охранял плоховато.

– А всё равно ты первый воровать стал, – назидательно ответил Чугай. – Так что неча пенять на других. А хочешь поспорить – так давай с тобой сразимся один на один.

Багник поморщился брезгливо и вновь почесал живот. Не нравилось ему такое предложение ещё больше, чем сам Чугай, – дурно пахло и то, и другое. Потому Багник покряхтел и, не прощаясь, вернулся в своё подземелье. На том месте, где он находился, аккуратно сомкнулась топь и прилегли несколько земляных островков с понурой травой, будто и не было ничего здесь удивительного.

– Спасибо, Чугай, – сердечно поблагодарил Янко. – Выручил ты нас.

При этих словах Чугай покосился на Юстыну и недоверчиво хмыкнул:

– Впервые гляжу воочию, как мольфар с вештицей ладятся. Что за невидаль такая?

– Времена такие настали, – ответил Янко. – Чем плотнее муть в человеческих сердцах, тем труднее отличить друга от недруга. И меньше всего подвоха стоит ждать от тех, кто ничего тебе не должен и ничем не обязан.

– Может, и так, – Чугай вздохнул. – Путано слишком. Мне такое не по сердцу. Мне роднее простые вещи, понятные. А хитрости человеческие мне неведомы.

– Мне тоже. Но пришлось учиться помимо воли.

Юстына подобралась к ветвистым ногам Чугая и обнюхала его со всех сторон.

– Белочка… – облизнулась вештица. – А я как раз проголодалась…

– Обойдёсси, – Чугай шутливо пригрозил ей кулаком. – Идёмте скорее, пока Багник не передумал возвратиться. Ещё не один на сей раз пожалует, и тогда уж одними разговорами не отделаемся.

Янко молча согласился с ним и поспешил нарвать хладную руту. Как и имя своё, цветы оказались холодны, точно замёрзшие льдинки. Их свет становился ярче и прекраснее, когда подлавливал встречное сияние звёзд и луны. Собрав небольшой букет, Янко сунул его за пазуху и вновь мельком глянул на небо.

Полночь уже минула – третья полночь с ночи гибели Агнешки, а значит, её тяга к земной жизни сильно истончилась. К тому же Багник прибрал её себе и отдавать не собирался.

Сможет ли в таком случае помочь Космина?.. Наверняка сможет, не бывает такого, чтобы не смогла. Она и о цветах таких редких как-то прознала, когда сам Штефан не знал о хладной руте. Стало быть, у Космины больше разных хитрых знаний. На её хитрость Янко только и уповал теперь.

Он пошёл вместе с Чугаем и Юстыной обратной дорогой. Чугай выбирал тропы прямее и шагал шире – иногда приходилось перепрыгивать некоторые места. Зато таким вот резоном этот путь оказался много короче.

И вон уже показался вдалеке едва различимый на фоне звёздного неба печной дымок над горой – значит, там дом старой вештицы.

Обещанный с самого утра снежный буран всё-таки сподобился навестить мир. Он предупредительно завыл стылым ветром, пробрал холодом сразу всю подвластную ему территорию. Путники поспешили добраться скорее до тепла. Хотя Чугаю переживать о морозах нужды не было. Ему была люба всякая погода, даже самая ненастная, но он счёл нужным проводить Юстыну и Янко до дома старой вештицы.

И когда воющий лес остался уже позади, а троица остановилась у входа в грот лишь за тем, чтобы попрощаться с лесным стражем, из-за деревьев показалась тощая белая фигурка. Янко поначалу не увидел, а учуял её, будто мягкий перестук в сердце – словно секундная стрелка отмерила несколько делений на циферблате внутри его грудной клетки.

– Агнешка… – узнал Янко хрупкое привидение в белой одёже.

– Мавка, – решил Чугай, сдвигая густые брови.

Ему, понятное дело, неупокоенные девицы, бродящие со злыми помыслами меж деревьев, совсем не нравились. Но именно эту Чугай запомнил ещё с мальства. Её жизненный путь прошёл перед глазами древесного исполина: Чугай видел ту же девушку во младенчестве, потом в детские годы поглядывал за её девчачьими проказами, а буквально на днях заступил на пост у её домовины. Да видать, очень уж манила к себе эта девушка – и людей, и нелюдей. Теперь она и сама перешла на сторону тьмы, откуда уже никуда не уходят.

Тем не менее было ней что-то особое – какая-то сила, непонятная и невидимая. Ту же силу заприметил в ней и Янко, и вештица Юстына.

Мольфар первым решился подойти к мавке.

– Не бойся, – приговаривал он. – Я тебя не обижу. Не обижу…

Мавка зашипела, извернулась под немыслимым углом, будто её сломало впополам. Затем вроде угомонилась, и корчи её прекратились.

– Ты меня узнаёшь? – спросил Янко.

Мавка долго и пристально вглядывалась ему в глаза – пыталась вспомнить. Но воспоминания выскальзывали будто прыткие лягушата из мокрых пальцев.

– Ты знаешь, кто я? – вновь задал ей вопрос Янко.

– Знаю, – внезапно ответила Агнешка. – Ты – мой возлюбленный. Янко.

– Да. Да, – тихо и радостно подтвердил мольфар. – А как тебя зовут, помнишь?

– Помню, – после короткого молчания ответила мавка. – Агнеш. Агнеш меня зовут.

– Идём, Агнеш.

Янко потянулся к ней ладонью, и мавка тут же отпрянула. Она с жадностью и испугом взирала на протянутую руку, боясь притронуться к человеческой плоти. Ей хотелось этого, но и страх был невероятно силён. Однако Янко так и не убрал ладонь, и Агнешка ответила на его жест.

– Чудеса, – вздохнул Чугай то ли с облегчением, то ли с досадой. – Всё нынче перепуталось. Всё смешалось. Мне с таким уже не сладить. Старый я стал.

Юстына, что всё время вилась у его корневищ, тоже о чём-то задумалась, глядя на то, как мольфар ведёт к ним навстречу мавку. Никому и никогда она бы не рассказала о таком, но в те минуты Юстына тяжело и печально жалела, что никогда не встречала она в своей жизни подобных сильных чувств. Это как же надо любить человека, чтобы и посмертно доверять ему, тянуться к нему?..

– Идём, – тем временем зазывал Янко Агнешку, провожая её к дверям дома.

Чугай дальше не пошёл, он вернулся в лес – пережидать поднявшийся буран среди своей родной стихии.

Двое влюблённых ступили на порог дома вештицы. Тотчас за ними пришла и Юстына, которая живо перекинулась обратно в человеческий облик. На этот раз Янко совсем не заметил её великолепной наготы. Он был полностью увлечён Агнешкой.

Хоть и мог Янко взять её за руку, тепло ладони Агнешки и самого её прикосновения он не ощущал. Эти чувства точно проваливались в неизвестность, Янко не успевал их уловить. Пребывая в некоем подобии тела, Агнешка оставалась совершенно бестелесной. Раны её как бы затянулись и исцелились, но в самом деле продолжали стонать и кровоточить невидимо.

Агнешка виделась далёкой и прекрасной, но изнутри заполняла её вовсе не красота и стать, а гниющая злоба, обида и страшное непонимание случившегося. Что-то она припоминала, а что-то никак не могла припомнить. Что-то слегка будто трогало её чуткую самость, но в основном сковывало ледяным безразличием.

Она была простой девушкой и названной ведьмой. Была приёмной дочерью мольфара и преданной дочерью своего любящего отца. Она любила и была любима. Но всё это происходило где-то далеко, за сотни лет до этого вечера. И Агнешке не удавалось сложить одно с другим, уравнять и расставить в нужном порядке. Бродя мутным взором по стенам Космининого жилища, она едва ли понимала, где находится сейчас и почему.

Тем временем Юстына сняла с гвоздика большой пуховый платок, завернулась им и зевнула устало. Однако, говоря начистоту, не усталость её пробрала и не скука, а странная тягостная печаль. Юстына глянула на мавку и мольфара, державшихся за руки, вздохнула:

– Идёмте.

Все трое прошли к Космине, которая, как и в прошлый вечер, оставалась на том же месте – в своём излюбленном кресле-качалке напротив горящего очага. Возможно, тут она проводила далеко не одно десятилетие и почти приросла к своему месту.

Тем не менее в этот раз старая вештица повела себя куда живее. Присутствие мавки заволокло комнату бледным тягучим туманом, что исходил от тлеющего тела. Бремя распада ощущалось особенно остро в замкнутом пространстве. И Космина сразу повернулась к вошедшим.

– Уходили вдвоём, а пришли трое… – задумчиво проскрипела она. – Стало быть, ты и есть Агнеш?

Космина обратила свой бесцветный взор на незнакомое существо, похожее на молодую девушку, но по сути своей переставшее быть человеком.

– Да, – ответила Агнешка. – Только я не знаю, что со мной.

– Помнишь, как ты умерла?

– Не помню… Помню только, кто виноват и кто должен поплатиться за это.

– И кто же?

– Отец Тодор, – произнесла Агнешка и невольно вздрогнула.

Она глянула на Янко, вновь пытаясь что-нибудь припомнить. И наконец вспомнила ласковое прикосновение гребнем к своим волосам. Агнешка провела пальцами по переплетённым косам и слегка улыбнулась.

– Люба моя, – заметив её улыбку, сказал Янко, – забудь о мести. Теперь мы сможем быть вдвоём. Я добыл хладную руту, чтобы вернуть тебя. Чёрт с ним с Тодором. Мы есть друг у друга…

– Не так всё просто, – перебила Космина. – Ежели она требует справедливого суда, то должна его получить. Иначе душа её сгниёт от злобы.

– И как быть?

– Убьём его, – тотчас предложила Юстына. – И дело с концом.

Старая вештица негромко хохотнула:

– Бездарный суд. Да и слишком уж нежный для таких преступлений.

– И то правда, – согласилась Агнешка. – Я сама ему отомщу. За себя. И за других загубленных им тоже. Только мне нужно тело, чтобы добраться до него.

– Будет тебе тело, – кивнула старая вештица. – Моя приёмышка обернётся тобой, и ты свершишь свою месть, какой пожелаешь.

Космина подозвала приёмную дочь. Та наклонилась к сморщенному лицу, и старая вештица что-то шепнула ей на ухо. Затем она ласково попросила Янко:

– Отдай мне хладную руту. Покуда вы ходить будете, я всё подготовлю для ритуала.

Подумав, Янко всё-таки достал из-под тулупа сорванные цветы. Их свечение немного ослабло, но ещё оставалось загадочным и прекрасным. Почему-то жаль было с ними расставаться, и у Янко защемило сердце.

Однако спорить он не стал. Всякий ритуал требовал внимания и сосредоточения. И хотя Янко понятия не имел, что именно станет делать Космина, он верил, что отныне не расстанется со своей возлюбленной. Пускай сейчас её речь заторможена, будто бы только что со сна, пускай сейчас в глазах её не видно и капельки жизни, пускай дух её зыбок и бесплотен, очень скоро всё изменится.

Юстына медленно подошла к Агнешке, приблизила своё лицо к её лицу, сделала глубокий протяжный выдох из губ в губы, а затем ещё более размеренный, ещё более долгий вдох. Зеленовато-белая муть вокруг мавки затрепетала и замерцала. Образ Агнешки стал меркнуть, растворяться, как снежинка на ладони. В конце концов всё, составлявшее её, обратилось крохотными каплями, которые быстро втянули в себя губы Юстыны.

А в следующее мгновение Янко не поверил своим глазам, хотя уж сколько разной чудесной невидали он успел насмотреться. Но эта невидаль поразила особенно сильно.

Ибо на месте Юстыны стояла теперь Агнешка. Не мавка и не видение, а настоящая, живая, совершенно реальная Агнешка. Она дышала и улыбалась, она глядела зоркими очами, сверкающими как чёрное стекло. Она была такой, какой её знал Янко, и сомнений быть не могло – не могло, и всё тут. Перед ним Агнешка – самая что ни есть лучшая в целом свете…

– Агнеш… – проронил Янко растерянно.

– Не обманывайся, мольфар, – предупредила Космина. – Юстына ловко перенимает всякий образ, но в этой Агнеш ещё меньше истинной сути твоей возлюбленной, чем в мавке, что пришла сюда.

Поддельная Агнешка улыбалась будто бы вовсе неподдельно. И любо-дорого было сердцу глядеть на эту улыбку. Но Янко знал, что Космина глаголет правду и обманываться не стоит. Настоящее тело Агнешки сейчас в той безыскусной домовине. Настоящая душа Агнешки сейчас плутает меж миров, не зная покоя, не ведая пристанища.

А что же осталось от неё? Что заставило заблудшую мавку всё-таки пробить крохотный глазок в былые воспоминания?..

Ответ был очевиден – любовь. Вот и всё, что осталось теперь. Вот и вся единственная связующая ниточка. Остальное тлело от часа к часу, уходя в небытие.

– Отдохните пока, дети, – повелела Космина. – Через час-другой буран стихнет, и тогда отправляйтесь. – Её черепашьи сморщенные руки мягко поглаживали синие цветы хладной руты. И, похоже, движение это успокаивало старую вештицу. – Как свершите свою месть, тогда и возвращайтесь. А я буду вас ждать.

Тусклый свет лучины мерцал в вечерних сумерках, почти ничего не освещая кругом. Бог ведает, сколько таких лучин сжёг Отец Тодор за прошедшую ночь, за все предыдущие ночи.

Утром провожали покойниц, одну за другой: Илку, Лисию, Ксиллу. Не было среди них лишь Каталины и Агнешки. Эти две так и не опустились в землю. Эти две так и не были отпеты. Даже матушка Ксилла услышала заупокойную, хоть и не положено ей было. А Каталине и Агнешке боле ничего не досталось.

Лишь память. Память стала им саваном и могилой.

Только вот Отец Тодор не желал помнить. Он желал забыть.

Как?.. Пил горькую, читал вслух Евангелие, молился. Снова истязал себя всем, чем мог. И это помогало. Помогало меньше думать, меньше вспоминать.

Мысли его переварились в склизкую кашу, речь его обратилась бессвязным бормотанием. Но одно не прекращало пугать – темнота. Отныне Отец Тодор боялся темноты. Она казалась ему живой и подвижной, а ещё тяжёлой, липкой и гадостной, будто слизь из носа. При каждом вдохе темнота втекала в нутро и мешала свободно выдыхать – так и застревала, вязкая и вонючая.

Отец Тодор пробовал разогнать темноту, но её становилось всё больше. Она делалась плотнее, поминутно обретая человеческие формы…

Вот Илка с посечённым лицом. На левом виске белеет кость посреди выдранного куска кожи.

Вот Лисия харкается кровью, держась за живот, из которого торчат острые вилы.

Вот Каталина – белая, как снег. И словно талые ручьи вытекают из пустых глазниц стекловидные сгустки.

Вот Агнешка, уже непохожая на себя. Растерзанная, раздавленная, перетёртая каменными жерновами.

Вот они все – молодые, грешные, прекрасные, убогие, злые и невинные. Пропащие души.

Пропащие…

Отец Тодор твердил молитву. Отец Тодор не переставал креститься. Отец Тодор неотрывно глядел на зыбкое пламя лучины.

Он боялся. Хотя рукоположённому отцу бояться нечего, а Отец Тодор всё равно боялся.

Иной раз он оборачивался на какой-нибудь несуществующий звук и выхватывал из темноты силуэт, болтающийся на верёвке. И тогда он начинал кричать, а затем – креститься. Снова молился, упорно и яростно.

Звуки появлялись и исчезали. Ночью было особенно страшно, когда пронёсся буран. Боровицу он почти не зацепил, но и то – кое у кого потрепало крышу. Отец Тодор подумал о том, что и с его крышей, возможно, что-то не в порядке. Но убеждаться в этом не стал.

Днём полегчало. А в вечер вновь ударила темнота. Больно ударила.

Отец Тодор достал из подпола новую бутылку с мутной водицей. Лестница пошатнулась под ним, но устояла. И Тодор устоял. Он всё ещё верил, что всегда сможет устоять.

Но, когда увидел Агнешку, устоять не смог.

Ведь это была она. Ведьма… Самая прекрасная из всех существовавших в мире ведьм. Необычайная. Неземная. Коварная. Проклятая. Святая.

– Агнешка… – выронил Отец Тодор и слова, и горилку.

Бутыль расшиблась вдребезги, но священник даже не дёрнулся.

– Здравствуй, – тепло и нежно изрекла дева с жемчужной кожей и волосами цвета ночного неба.

Отец Тодор задрожал. Ноги его предательски подкосились. Священник шагнул назад и едва не рухнул обратно в подпол, но вовремя убрал ногу. Кинулся к стене – той самой, где стояли в ряд иконы, где сверкала лучина.

Схватившись обеими руками за нательный крест, Тодор зажмурился, точно ребёнок в страхе перед чудовищем из погреба.

– Ты что же, не рад меня видеть, святой Отец? – поинтересовалась Агнешка.

– Не рад, не рад, – заблеял он в ответ, утирая вырвавшиеся из глаз слёзы. – Ты же померла. Я сам видел.

– Конечно, видел. Ты же меня и убил.

– Я не хотел, – внезапно заявил Отец Тодор и резко открыл глаза. – Не хотел убивать. Ты вынудила.

– Знаю, – игриво согласилась Агнешка. Она убрала волосы с плеч, открыв вид на свои обнажённые груди. – Знаю, Отец. Всё знаю. И что в Боровице ты остался, потому как увидел меня. И что страдал затем из-за меня.

– Страдал! – горячо выпалил священник. – Очень страдал! И хотел исправиться! Всё хотел исправить! Всё! Только ты не дала…

Агнешка как бы с сочувствием цокнула языком:

– Бедный-бедный, Отец Тодор. Ты так страдал, так страдал… – она положила свою ладонь на лицо священнику, пригладила его взлохмаченную бороду.

Тодор выпустил крест и обмяк.

Как долго он ждал этого прикосновения. Как часто снилось оно ему.

– Ты ведьма, – жалостливо и ласково простонал священник, вновь чувствуя слёзы на глазах. Однако то были уже слёзы облегчения. – Ты ведьма поганая…

– Конечно, – Агнешка, улыбаясь, обвила его за шею. – Я ведьма. А ты – святой Отец.

Она приблизилась к его лицу, так близко, как того хотелось. Точнее – хотелось ещё ближе, чтобы совсем не осталось никаких расстояний.

– Что же ты делаешь, ведьма? – вздохнул Тодор.

– А что сделал ты? – Агнешка прикусила нижнюю губу, будто спелую вишенку.

– Я сделал как лучше. Я только это и делал. Всегда.

В ответ девушка почему-то качнула головой, словно отрицая сказанное. Она ещё теснее стянула руки. Отец Тодор больше не сопротивлялся её чарам.

Тело его сделалось аморфным, точно набитым ватой. Но одновременно где-то в животе разгорался пожар. Как тот, что проглотил церковь вместе с трупом Каталины. Как тот, что пожрал мольфаров дом.

Безумный пожар, адовый.

– А хочешь, – тихонечко прошептала Агнешка, – я расскажу тебе, как было на самом деле?..

– Хочу, – ничего больше не соображая, выдохнул священник.

– Тогда слушай… – девица мягко подтолкнула его к стене, вжалась в него посильнее. – Много-много лет назад ты был сыном деревенского головы и с радостью пользовался всем, что тебе было дано. Молодостью, деньгами, почётом…

– Это не грех, – напрягся священник.

Томная пелена чуть отпустила его. Однако Агнешка тотчас продолжила:

– Не грех, не грех. Просто шалости. Вот только шалости твои скоро стали навевать дурные мысли на сельчан. Слухи разные ходили…

– Слухи, – негромко возмутился Тодор. – Только слухи!

– Только слухи. Но последнего слуха отец тебе так и не простил. За дочь кузнеца, Сарику, что понесла от тебя, а потом ушла из дому с дитём и больше не вернулась.

– Она сама была виновата!

– Да. Как и все другие, остальные твои девицы. Просто Сарике больше всех остальных не свезло. А ты, по настоянию отца, поехал в Выкшич, учиться святому делу.

– Лишь по своему настоянию я ехал.

Отец Тодор попытался отойти от стены, но сделать это ему не удалось. Агнешка каким-то образом умудрилась задержать его. Удивительная, огромная и необъяснимая сила исходила от неё. Вдруг ощутив эту силу всецело, священник окончательно растерялся.

Так кто же перед ним?..

Мутный разум пытался стремительно протрезветь. Но трезвость отчего-то являлась дикими вспышками имён, лиц и тел. Все они были женскими. Все они были порочными. Имя Сарики Тодор помнил много лучше всех остальных. И с этим именем его связывало немало бед. Конечно, Тодор не был в том виноват. Просто дочь кузнеца сама игралась с ним, сама разводила блуд.

Но вот конфуз – отец Тодора и впрямь, кажется, ругался. Вроде причитал, что скандал грядёт, что люди всяко насочинять могут… И ведь наверняка всяко сочинили.

– Я хотел всё исправить, – истово заверил Отец Тодор. – И исправил. Исправил.

– Да-да, – поддакнула с лукавой улыбкой черноволосая негодница. – Женился на Ксилле, принял священный сан. Но против нового соблазна не устоял, – Агнешка вздохнула. – Может, оттого что я слишком напомнила тебе Сарику. Как считаешь? Похожи мы с ней али нет?

Святой Отец с трудом проглотил комок, вставший поперёк горла. Комок тот будто из шершавого камня образовался. Да так больно стало в глотке, точно кожу живьём содрали.

Тодор глядел на Агнешку. Она улыбалась.

И смотрела на него чёрными-пречёрными глазами. Точно такими же глазами, как у него самого.

Её чёрные волосы прожигали насквозь тьму. И хотя в волосах святого Отца давно обнаружилась седина, он ещё помнил, каким жгучим дёгтем отливала по молодости его голова.

Но губы Агнешки – ягоды красные, спелые – нет, не от Дьявола. От Сарики, дочери кузнеца, что слыла красой на всю деревню.

И нос у Агнешки – мягкий, чуть вздёрнутый, аккуратный – нет, не от чёрта пятачок. Материн нос – один в один, какой был у Сарики.

И овал лица.

И стройный стан.

И голос, если чуть вслушаться, всё тот же.

– Нет, – испугался Тодор. – Нет. Не может такого быть…

– Ну, что же ты, Отче, робеешь? – издевательски промурлыкала Агнешка. – Теперь-то ты узрел свою святость?

– Нет! – заорал священник, отталкивая от себя прочь безумную девицу. – Нет! Ты лжёшь, ведьма! Лжёшь! Я следую закону божию! Я делаю богоугодные дела!

– Богоугодные! – ведьма захохотала.

Так ещё недавно хохотала Каталина. Каталина… Доченька…

– Богохульные! – глумилась ведьма.

Тодор с силой заткнул уши ладонями.

Ему хотелось проткнуть себе перепонки, чтобы только перестать слышать ведьму. Хотелось выколоть себе глаза, чтобы перестать видеть ведьму.

Но ведьма будто становилась только сильнее. Сначала её тело распалось на два, затем – на четыре тела, а потом – на восемь, на шестнадцать…

Шестнадцать хохочущих голых ведьм окружали Отца Тодора. Все они горланили в унисон, и от их голоса вращался пол под ногами. Тодор не знал, как выбраться из круга. Его носило и швыряло, вкривь и вкось.

– Убийца! Насильник! Прелюбодей! Лжец! Кровосмеситель! – талдычили ведьмы хором. – Гореть тебе в аду! Гореть тебе в аду!

Ведьмина карусель всё ускорялась и ускорялась. Тодор упал на колени и закричал. То был крик полнейшего отчаяния, следом за которым должно было бы остановиться сердце.

Однако сердце Отца Тодора продолжало биться. Дикие спазмы простреливали с ног до головы бренную плоть. Боль ощущалась так, будто в тело святого Отца залетела шаровая молния и теперь расшибала его изнутри.

– Кайся, Тодор! Кайся! – содрогался над ним купол ведьминых голосов. – Кайся перед людьми! Кайся перед богом! Кайся перед собой!

– Я не виноват… не виноват…

– Ты виноват! Ты виноват! Ты виноват!

– Нет!

Тодор сорвался с места. Он помчал к двери – вон из хаты.

Он кричал набегу. Он взывал о помощи. Он месил необутыми ногами снежное крошево. И в безумном его взгляде отражалась луна.

Одним из первых на крики вышел голова Шандор. Святой Отец пролетел мимо него, и деревенскому старосте с чего-то вдруг почудилась, что бежит настоящий живой мертвец – настолько был бледен и страшен священник.

Боровчане покидали дома, стягивались потихоньку к площади, куда нёсся Отец Тодор. Его крики зазывали не хуже церковных колоколов. И люди шли на зов, ещё толком не понимая, зачем им снова выходить на холод. Без того этот день выдался и холодным, и горестным, и жестоким.

– Я виноват… Я виноват… Я виноват… – монотонно бухтел Отец Тодор.

В какой момент он стал повторять эти гнусные словечки, он и сам не упомнил. Они словно приклеились к языку. Но было в них и какое-то особое удовольствие: Тодору становилось будто бы немного легче. Как по зёрнышку пустеет мешок, полный овса, так же по слову, по капле таяла вина Отца Тодора.

– Я виноват… Я виноват… – говорил он почти радостно, пока сельчане собирались в круг. – Я виноват…

– Что ты сделал, Тодор? – обратился к нему голова Шандор.

Остальные присутствующие затихли и дышать почти перестали. Многие держали в руках факелы, оттого вместо человеческих голосов и дыхания сейчас был слышен треск огня.

– Я виноват, – сам себе кивнул святой Отец.

– Что ты сделал, Тодор? – с нажимом повторил свой вопрос староста.

– Убил, – негромко, но твёрдо сказал священник.

Вдова Юфрозина, вся в чёрном трауре, вся бледная и измождённая, поймала взгляд кающегося. Таисия, Илкина матушка, зачем-то отделилась от общего скопления и двинулась в центр круга.

– Кого ты убил, Тодор? – требовал ответа Шандор.

Тишина мёртвым крылом накрыла площадь.

Никто не говорил. Никто не двигался. Никто не дышал.

– Всех, – сказал Тодор. – Я убил всех, – он огляделся, ощущая на себе взгляд каждого боровчанина, и ещё раз утвердил: – Я убил всех. Илку. Лисию. Каталину. Это я их убил. А Агнешка не виновата. И отец её, Штефан, не виноват. Это я. Я виноват.

Снова молчание. Снова тишина.

Первой эту тишину нарушила Юфрозина. С диким воплем она кинулась на священника и вцепилась ему в уши. За ней следом подлетела Таисия. А там и остальные подтянулись, один за другим.

Кто-то пинал сапогом. Кто-то драл волосы. Кто-то ломал суставы. Кто-то стягивал до предела золотую цепь на шее.

Вся деревня раздирала на клочки рукоположённого Отца Тодора. А на всю округу ещё целый час разносились мученические стоны и мольбы о смерти. И каждый сельчанин внёс свою лепту в народный самосуд.

Только голова Шандор глядел на творящееся со стороны. Глядел отчуждённо и без удивления. Его не покидала мысль, что он откуда-то знал, знал давно и уверенно, что в Боровице происходит нечто неладное. Сейчас просто всё окончательно встало по своим местам.

Правда, даже такое знание не вернёт погибших женщин. Да и сына Шандора, Янко, это тоже, скорее всего, не вернёт.

Голова глянул чуть в сторону от кровавой орущей кучи людей и вдруг встретился взглядами с Янко. Тот был не один. С ним рядом стояла какая-то девушка. Лица её Шандор не разглядел. Лишь заметил, что эта девица и Янко держатся друг с другом за руки, а от толпы – подальше.

Они, как и деревенский староста, оставались безмолвны и безучастны к очередной деревенской трагедии. Но, возможно, как и староста, они в тот момент надеялись, что эта бойня всё-таки положит конец круговороту чудовищных событий.

Юстына подбросила несколько брёвен в очаг, поворошила их кочергой и, оставшись довольна проделанной работой, улеглась на медвежьей шкуре. Сладко потягиваясь, она наслаждалась долгожданным теплом и собственным телом, по которому успела соскучиться.

Всё-таки хлопотное это дело – оборачиваться кем-то другим. Особливо ей не нравилось принимать облик других женщин. Было в этом что-то оскорбительное. Хотя то, как поглядывал на неё всю дорогу Янко, пока Юстына была неотличима от Агнешки, оказалось очень приятным.

Но, как только они разъединились и молодая вештица вновь стала сама собой, Янко тотчас прекратил смотреть в её сторону. Сейчас он сидел в углу и ждал, что скажет Космина. Ждал нетерпеливо.

Агнешка находилась здесь же – ни печальная, ни радостная, а какая-то уставшая. Должно быть, ей тоже трудно пришлось – у мавок свои заботы.

Одна лишь Космина казалась безупречно счастливой. Она зачарованно приглаживала синие цветы хладной руты, не желая с ними расставаться ни на секунду.

– Всё ли готово для ритуала? – спросил Янко.

– Всё, – улыбнулась старая вештица. – Всё давным-давно готово.

– Так что ж мы ждём?..

Космина тихонечко вздохнула, как иногда украдкой вздыхает родитель, намучавшийся объяснять что-то своему неразумному чаду.

– Некуда торопиться, – ответила Юстына. – Вся вечность ещё впереди.

– Какая вечность?.. – удивился Янко.

Он посмотрел на Агнешку, тихую и кроткую. Возможно, память снова подводила её и она иногда проваливалась в небытие, переставая понимать, где и почему находится.

– Самая обыкновенная вечность, которая никогда не заканчивается. – Юстына перелегла на бок, чтобы ей было удобнее рассматривал влюблённую пару.

– Что ты знаешь о цветах хладной руты? – спросила Космина у Янко.

– Ничего не знаю. Совсем ничего. А прежде не знал, что они вообще бывают.

– Да… – седая голова вештицы стала покачиваться, точно горшок на заборе при ветре. – Не мольфарово это знание. Мольфары держатся подальше от хладной руты. Ведь её цветы – провожатые между мирами. Мольфары ведают, как сохранять жизнь тут, в мире телесном. А вештицы могут глядеть глубже – в иной мир, бестелесный. В этом наше главное отличие. Разумеешь?

Янко кивнул, хоть и не понял ещё, к чему столь долгое вступление.

– Есть ещё одно отличие, – продолжала Космина, направляя свой рассказ к огню. – Мольфары легко переходят в Навь, особенно если умирают сами по себе и отдав другому свой дар, тихо и спокойно. Вас меньше тяготят мирские ниточки. Вештице же трудно уйти в бесконечный покой. Мы беспокойные, оттого посмертно не уходим из суетного мира, а остаёмся с ним связаны, даже если не желаем этой связи. И, чтобы достигнуть Нави, нам нужны проводники. Вот как цветы хладной руты, – колдунья облегчённо улыбнулась. – Давно я за ней охотилась, не знала, как добыть… И тут ты вдруг сам явился…

Янко переглянулся с Юстыной. Та лишь спокойно подтвердила сказанное Косминой, но давать новых объяснений не стала. Возможно, сочла рассказ старой вештицы исчерпывающим.

Однако у Янко оставалось немало вопросов:

– Как это понимать? Что же, я хладную руту для тебя добывал, а не себе?

– Мольфар ничего себе добывать не должен, – тихо хихикнула Юстына.

Старая вештица слегка приподняла пальцы со стеблей волшебного растения. И такого жеста приёмышке было достаточно, чтобы перестать хихикать.

– Ты для всех сделал большое дело, – сказала Космина. – Я смогу наконец-то отправиться в Навь. Моя приёмышка станет тут главной хозяйкой, единоличной. Ей давно пора. Да и Агнешке нужна помощь, чтобы спокойно пройти по последней лунной дороге…

Янко подскочил на ноги:

– Ты что говоришь такое?! Ты обещала, что вернёшь мою возлюбленную в наш мир! Живой!

– Я обещала, – тихо и благожелательно ответила старая вештица, – что вы сможете быть вместе. И вы сможете. Но не здесь. В этот мир Агнешку никто уже не вернёт. Но я могу сделать так, чтобы вы вместе ушли в Навь. И там останетесь навсегда. Неразлучно.

Янко застыл, поражённый этими словами. Юстына смотрела на него, смотрела с грустью. Агнешка ни на кого не смотрела. Её отрешённый взгляд был будто бы далёк от всего происходящего в комнате вештицы. Может, и не слышала она ничего, а может, слышала, но не понимала…

– Стало быть… – заговорил мольфар и тут же стих.

– Тебе придётся умереть, – договорила за него Юстына.

Она знала, что именно ей предстоит провести ритуал. И для Космины, и для Агнешки, и для Янко, если тот пожелает последовать за возлюбленной. И тогда руки Юстыны снова обагрит чужая кровь. Но ей претила мысль, что кровь эта будет кровью Янко.

– Это единственный способ, – сказала Космина. – Ты должен решить, готов ты на такую жертву или нет.

– А какова плата? – спросил Янко.

– Моё освобождение – и есть плата, – улыбнулась колдунья. – Я в любом случае уйду. Мне жить давно в тягость. А вот тебе… тебе ещё многие лета жить и удивляться этому миру…

– Одному? – Янко встал из кресла и до боли сжал кулаки. – Нет. Не буду я один. Я хочу быть с любимой. И не важно, в этом мире или в том. Я согласен…

– Нет! – внезапно перебила всех Агнешка. – Нет, – громко и решительно повторила она. – Нет. Ты должен жить. Ты должен.

– Что ты говоришь?.. – Янко бросился на колени перед возлюбленной. – Мы будем вместе, как хотели. Нам никто больше не указ. Никто нас больше не разлучит. Агнеш, люба моя! Послушай меня!..

– Нет. Не буду слушать, – печально ответила Агнешка, потупив взор. – Не буду. Отныне ты не принадлежишь только себе или только мне. Отныне ты принадлежишь людям. Как мой отец. Ты произнёс клятву. И ты должен её исполнить. Ты обещал служить каждому сущему. Такими словами не бросаются по ветру.

– Да как же я могу служить людям? Как?! После всего, что они сотворили с тобой?! После всего, что я видел в них?! После всей их злобы и черноты?!

Агнешка глянула ему в очи – пылкие, молодые, страстные очи, так непохожие на взгляд мудрого и несокрушимого, как сами горы, Штефана. Раньше Агнешка совсем не понимала отца, раньше даже осуждала его за мягкосердечие, за незлобливость. И лишь перешагнув порог жизни, она вдруг открыла иные смыслы, иные понятия о добром и дурном, о правде и кривде. О том, почему и за что можно продолжать любить всех людей, даже жестоких, даже неправедных, даже безумных.

Любить той любовью, которой учил Спаситель. Истинной любовью.

– Ты поймёшь, – пообещала Агнешка, – ты однажды всё поймёшь. И согласишься с тем, что я права. И однажды мы будем вместе. Точно будем. Вечность. Всю бесконечную вечность. Но до этого следуй своему пути, исполняй свой долг и не гляди назад. А мы ещё увидимся. Увидимся, чтобы уже не расстаться никогда.

– Но ведь я хочу быть с тобой сейчас, – обречённо выдохнул Янко.

Его рука потянулась к руке Агнешки, но, не успев коснуться, провалилась в пустоту. И оттого по сердцу будто полоснуло чем-то острым. Возлюбленная покидала его. Снова. Снова оставляла одного.

– Я тоже хочу быть с тобой, Янко, – сказала Агнешка. – Больше всего на свете я этого хочу. Но пока есть у тебя возможность, оставайся человеком. Оставайся человеком как можно дольше. И совсем скоро я приду за тобой, чтобы нам повязали ленты на запястья. Чтобы нас обручили смертью, одной на двоих. Ты только дождись, Янко. Только дождись. Обещай, что дождёшься.

– Я дождусь. Обещаю. А ты обещай, что придёшь за мной.

– Обещаю. Обещаю, что приду.

На несколько мгновений пальцы Агнешки обрели тяжесть. Янко осторожно сжал их – уже не воздух, но и не живую плоть. Он понимал, что даже эти секунды явились ему великой наградой. И всё-таки истинное желание его было иным. Увы, это желание оказалось недостижимым.

Ему вновь предстояло смириться с судьбой, с обстоятельствами, вновь предстояло ждать и надеяться.

Он смотрел в глаза любимой. Он пытался запомнить, впитать в себя каждую её чёрточку, чтобы оставить хоть что-то от Агнешки рядом с собой. Ему казалось, что он уже сам слышит, как зовёт её Навь. Или же снова ветер расшалился?..

Юстына дала им немного времени попрощаться, но даже тогда, когда она спросила, готовы ли они к прощанию, Янко и Агнешка так и не сказали друг другу: «Прощай». Ведь они не прощались, а лишь расставались на время.

На долгое-долгое время.

Обратный путь часто кажется немного короче. Вроде бы уже всё знакомо, понятно, хожено. Но если в одну сторону отправляешься с надеждой, а в обратную – с пустотой на сердце, то уже не столь важно, насколько известен маршрут. Пустота пожирает всякий смысл. И подчас вместо смысла приходится опираться на долг. Кто знает, правильно это или нет. Иначе-то всё равно не выходит.

Янко думал о своём долге и обещании, данном Агнешке, думал о том, что жизнь его отныне как это снежное поле – совершенно чистое и пустое. Ни людей, ни построек впереди. Гуляют сквозняки, но даже зверь не пробежит, и птицы все давно улетели. Девственно-чистый умытый слезами мир.

Может, это возвращение было бы в тягость, реши Янко действовать как-то наперёд. Но он не стал городить планов, не стал тешить богов своими чаяниями. Ибо чем больше надежд, тем громче хохочет судьба, когда все эти надежды рассыпаются прахом.

К середине дня Янко добрался до обугленного остова дома – того, где раньше жил добрый мольфар и его приёмная дочь. Раньше Янко нечасто тут бывал, но теперь вознамерился поселиться. А почему нет?.. Место тихое и всем известное, и памятное к тому же.

Он обыскал всё кругом, ища хоть что-нибудь, что не успел облюбовать огонь. Нашёл немногое: кое-что из инструментов, грубо выструганное корыто, глиняную посуду, полотенце, вышитое простым синим крестом. Янко провёл пальцами по ниткам и подумал, что это наверняка вышивала Агнешка. Он бережно сложил полотенце и спрятал у сердца – туда же, где хранил деревянный гребень. Такое вот нехитрое наследство.

А затем потихоньку начал разбирать завалы да обдумывать, как заново выстроить тут дом, с чего начать и чем продолжить. Работы, само собой, предстояло немерено. Но трудности Янко не беспокоили. Он всего лишь делал одно за другим, и так продвигалось понемногу общее большое дело.

Через пару дней кто-то из боровчан прознал о том, что мольфар вернулся на прежнее место. Уже новый мольфар, молодой. И потянулись к былому пристанищу паломники, сначала лишь ради любопытства, но затем стали приходить с помощью.

Селяне приносили Янко еду и кое-какие материалы для стройки. Кто-то делился знаниями, а кто-то помогал собственными руками. Никто не спрашивал, как так вышло, что был один мольфар, а теперь другой. Многое понималось и принималось само собой. И также никто не спросил, почему Янко выбрал такую жизнь, потому что он её не выбирал. Он выбрал лишь возвратиться к тем же людям, с которыми жил всегда.

Приходил к мольфару и голова Шандор. Приходил он повиниться, попросить прощения у сына. И сын простил. Конечно, простил. Янко заведомо простил всех, потому что не мог иначе.

Мало-помалу возводился мольфаров дом, мало-помалу старое место скорби обретало черты нового места-пристанища. К первому зимцу[21] с этой стройкой было покончено, зато настала очередь отстраивать церковь, которую было решено перенести ближе к деревне.

А с приходом капелей в Боровицу пожаловал церковный служитель. Простой дьякон по имени Юхим – молодой, тихий, добросердечный, внимательный к пастве и терпимый к мольфару. О том, что случилось в прошлом году в селе, он, конечно же, знал и не старался как-либо очернить павших жителей. Даже Отца Тодора не клеймил.

– Всем нам один лишь бог судья, – объяснял Юхим.

Он, вообще, много разного объяснял. И крестьяне любили ему внимать, и никто Юхима не боялся. Янко тоже иной раз приходил послушать псалмы, находя в этом особое духовное утешение.

От года к году что-то изменялось, но что-то оставалось неизменным и прежним. Народились в Боровице новые дети, сыграли множество богатых, шумных свадеб, проводили в последний путь тех, чьё время уходить пришло.

Иногда, совсем редко, Янко думал о том, что хотел бы проведать Юстыну, узнать, как она поживает, здорова ли, не одолела ли её какая хворь. Но откуда-то знал, что Юстына на здоровье не жалуется и после ухода Космины чувствует себя ничем не хуже. Да и вряд ли скучает она. У многоликой оборотничихи всегда полно забот и приключений. Жизнь вештицы в чём-то веселее жизни мольфара.

Однако не навещал Янко Юстыну по другой причине. Он помнил, что лишь колдунья-вештица сможет однажды соединить влюблённых и сопроводить их в Навь, где им предстоит прожить остаток вечности вместе. Но исполнит свой долг Юстына только тогда, когда Агнешка позовёт к себе суженого.

А Агнешка всё не звала и не звала.

Янко не видел её наяву, не видел её во сне и начинал забывать в памяти. Со временем его воспоминания стали настолько кусочными, как мозаика из крупных фрагментов: большое чёрное пятно – волосы, алое пятно – рот, белое пятно – лицо. Но ни черт, ни особых примет Янко уже не помнил. Он думал, что, если будет вспоминать дважды в день – после пробуждения и перед сном, память вернётся. И снова зазвучит в мыслях любимый голос, снова почувствуется в ладонях тепло нежной девичьей кожи.

Увы, ничего из этого не вышло. Попытки вспомнить любимую причиняли Янко лишь боль, но оттого ярче они не становились. Вся прошлая жизнь рассыпалась как ветхая тряпка. Мольфару ничего не оставалось, кроме как проживать то, что он имел сейчас. А по правде сказать, имел он немало.

Янко разжился небольшим садом, завёл единственную козу. Летом ходил в горы и в лес собирать травы, вечерами врачевал людей и животных. А ещё в самые звёздные летние ночи ходил к ущелью, где протекала шумная горная река, чтобы поговорить с ветром и дождём.

Постепенно мольфар привык жить так и даже ничего уже не хотел менять. Он знал, где его место и чем ему должно заниматься. Он знал, что приносит пользу и делает важные вещи. Пожалуй, так бы можно было спокойно дождаться смерти, спокойной и гостеприимной, вот только Янко так и не научился не думать о своей Агнешке. Даже такой вот стёршейся и почти забытой, она оставалась для него тем единственным, ради чего всё вокруг обретало настоящий смысл.

Она оставалась его любовью. И с этим мольфар уже ничего не мог поделать.

Может, так было всегда, а может, случилось только с возрастом, что в тихие ночи старику обычно не спалось. Он всё ворочался и кряхтел. От нечего делать иногда шёл в лес, поболтать с Чугаем.

Тот как-то спросил у старого друга:

– Который тебе годок-то стукнул?

А Янко ничего не смог ответить вразумительного. Не считал он, а если и считал когда-то, то давно уже сбился со счёту.

Знал лишь, что почти все знакомые ему по молодости давно почили. Даже отец Янко, голова Шандор, уж на что крепкий мужик был, и тоже много лет как отошёл к праотцам. Года три назад не стало дьякона Юхима. А дворовых псов мольфар и подавно перехоронил видимо-невидимо.

Это всё возраст. Точно возраст. С возрастом спать меньше стал, а лучше всего спалось в самые шумные ночи. Отчего так – неясно. Разве что старый мольфар слышал в раскатах грома и грозном завывании ветра какую-то одному ему понятную музыку? Может, так. А может, не так.

Янко мало задумывался над такими вопросами. Если уж что-то хоть чуть-чуть радовало, то уже было за радость. Дождь его радовал. А дождь с грозой и молниями радовал вдвойне. Тогда-то старику спалось удивительно приятно и глубоко. Янко видел сны, пока на небе играл лучший оркестр. Тогда видения обретали особую мягкость и пластичность, Янко вновь становился ненадолго молодым и сильным и обязательно видел нечто важное, очень и очень важное. Правда, что он видел, по пробуждении тут же забывал. Оставалось лишь одно ощущение важности.

И однажды мольфар решил, что обязательно запомнит это «что-то». В одну из рябиновых ночей он блаженно заснул, твёрдо намеренный, что ему надобно проснуться, как только придёт важный сон.

У него получилось.

Янко подскочил на кровати весь в поту, взволнованный и всклокоченный. Уже давно ничто не заставляло его сердце так громко стучаться, а сейчас оно стучалось не многим тише мощных ударов грома.

Тряхнув полностью седой головой, Янко быстро выбрался из кровати. Теперь он торопился поскорее одеться. Собирался так, будто судьба всей Боровицы, да что там – целого мира, зависит от того, насколько проворно мольфар облачится в дорожный наряд.

Его совсем не смутило, что дождь и не думал угомониться, что молнии летят куда попало, а от небесного грохота в горах то и дело сходят небольшие оползни. Зато под грозовыми вспышками была видна дорога, зато идти было нескучно.

Янко шёл бодро, ничего не боясь, не скрываясь от непогоды. Он шёл и улыбался наполовину беззубой стариковской улыбкой. Хромый на одну ногу и тугой на одно ухо, чуть подслеповатый и давно ссутуленный, сейчас Янко чувствовал себя вновь по-настоящему молодым.

Он шёл час, шёл другой, шёл третий.

Дождь промочил его одежду и обувь. Ветер выхолодил его тело до костей. Тем не менее Янко дрожащей от старческого тремора рукой уверенно постучал в потайную дверь.

Появившаяся на пороге Юстына не выказала ни капли удивления. Будто именно сейчас и именно Янко она ждала с минуты на минуту. Вештица отступила в сторону, давая гостю проход и заодно осматривая его.

– Дряхлый ты какой, – проскрипела Юстына.

В отличие от Янко, она выглядела намного моложе, хотя время не пощадило и её. От прежней дородной красы остались лишь скромные воспоминания. Юстына исхудала, но худоба не красила её, а по всему лицу и шее уже начали расползаться морщины, точно такие же, как у её предшественницы Космины.

Юстына повела мольфара к огню, усадила в кресло, принесла тарелку супа и чашку травяного чая. И покуда гость согревался, вештица не спускала с него внимательных глаз. Она не стала спрашивать, зачем пришёл к ней мольфар спустя столько лет.

Она лишь спросила:

– А как думаешь, Янко, могло у нас выйти что-то путное?

– Если б могло, вышло бы, – спокойно ответил Янко.

– И то верно, – согласилась Юстына. – Я только об одном жалею – что детишек у меня не получилось. А с приёмышками как-то не свезло.

– Может, ещё свезёт.

– Может, – она грустно вздохнула. – Наелся?

Мольфар утвердительно кивнул. Юстына поднялась со стула, забрала у гостя опустевшую посуду и помогла ему подняться на ноги.

Они пошли в тёплый уединённый зал в самой дальней части дома. Янко уже бывал тут – в ту ночь, когда Агнешка и Космина ушли в Навь. Янко наблюдал за их уходом. И, конечно, больше всего ему было жаль отпускать Агнеш.

С тех пор прошло много-много времени. С тех пор переменилось несколько поколений людей. Однако дом вештицы стоял на прежнем месте, и гора, которая его объяла, тоже никуда не делась. Также и любовь Янко к Агнешке – осталась незыблемой, нерушимой, как что-то почти невозможное постоянное в этом переменчивом мире.

В конце концов, всюду ведь найдутся исключения.

– Готов? – спросила Юстына.

– Давно уже готов, – ответил Янко.

В эту ночь он впервые увидел во сне Агнешку. И пусть знание о её красоте не могло стереться даже временем, Янко в самом деле успел позабыть, насколько же она была прекрасна. У него захватило дух при виде любимой, и каждая клеточка его тела запела и ожила, напоённая любовью.

Агнешка ничего не сказала губами. Но руки её сообщили доподлинно и красноречиво о том, что она призывает к себе своего возлюбленного.

– Настал час, Янко, – улыбнулась вештица.

Она перетирала в ступе засушенные цветы хладной руты вместе с разными иными травами, пока не превратились они в ароматный, тончайший порошок, из которого Юстына заварила напиток.

– Пей, – она передала Янко котелок с пахучим варевом.

Мольфар вдумчиво и неторопливо сделал несколько больших глотков. И когда он отнял котелок от лица, Юстына увидела уже иное лицо – молодое и светлое, без морщин и бородавок, с ясными глазами и тёмными бровями. Плечи Янко распрямились удальски, руки и ноги перестали трястись, губы наполнились алым соком.

Вештица хлебнула отвар следующей, а потом попросила у Янко гребешок, который когда-то давным-давно принадлежал Агнешке, но всё ещё помнил шёлк её волос. Юстына распустила свои косы и мягко расчесала их гребнем.

– Агнешка… – Янко произнёс любимое имя всё ещё опасливо, всё ещё неуверенно. Но сразу после одного раза нестерпимо захотел повторять ещё и ещё: – Агнешка… Агнешка…

Агнешка предстала перед ним. Родная и нетленная. Настоящая, живая. Чернобровая, белолицая.

Янко чувствовал её дыхание, чувствовал тепло её кожи, чувствовал, что сердце его вот-вот разорвётся от счастья.

Они взялись за руки. Они повязали друг другу ленты. Они произнесли клятвы – друг для друга и не для кого иного. Не нужны были ни свидетели, ни благословители, ни плакальщицы, ни весёлый оркестр. Никто и ничто было ненужным.

– Отныне и довеку клянусь идти за тобой, куда бы ни повела нас жизнь. Отныне и довеку клянусь беречь тебя ото всех напастей. Отныне и довеку клянусь в чистоте своих помыслов, что не задумаю дурного, не изреку ложь, не утаю правды. Отныне и довеку мы есть друг у друга, а иному уже не бывать.

Вот и настал этот миг. Миг целования.

Агнешка взялась за ленту на руке Янко, осторожно и трепетно приложила к губам, оставляя на атласе нежный поцелуй.

Янко взялся за ленту на руке Агнешки, медленно и аккуратно приложил к своим губам, замирая от переизбытка чувств.

– Навечно твоя, – произнесла Агнешка.

– Навечно твой, – произнёс Янко.

Их губы нашли друг друга, слились воедино, прижались сильно-сильно.

Гром радостно ухал в горах. Молнии весело рассекали небо. Дождь смывал все грехи и все следы, чтобы к утру никто уже не смог догадаться, куда и зачем убрёл старый мольфар.

Целый мир, целая жизнь уместились в этом поцелуе. И любые сожаления, любые горести, любые обиды улетучились без следа. Как улетучились и последние сомнения, стоило ли того ожидание.

Сейчас Янко знал твёрдо – стоило. Каждой минуты, каждого часа, каждого дня.

Он прожил одну хорошую жизнь мольфара. Настало время прожить одну хорошую жизнь простого человека.

– Любимая… – прошептал Янко, плача от счастья и нежности.

– Любимый… – ответила Агнешка, эхом отражая его волшебные интонации.

Через мгновение в её руках сверкнул острый кинжал. Влюблённые обнялись крепко-крепко. Тонкое острие вошло в горло Янко сразу по самую рукоять.

Мольфар захрипел. Брызнула фонтаном кровь из артерии. Полумрак комнаты затопило алыми брызгами и предсмертными стонами. Слабеющее тело конвульсивно дёргалось, глаза выкатились из орбит.

Всё продолжалось не дольше минуты. Но даже эта минута показалось умирающему целой вечностью.