Ну, капец!

Великолепно!

Просто вишенка на торте в сегодняшнем треше.

Лежу на обледенелой дороге, перед этим так смачно поскользнувшись и шлёпнувшись о землю.

Пытаюсь пошевелить ногой и вою от боли.

— Ай! Ай! Ненавижу Новый год!

А вокруг никого.

Ну, правильно, почти десять.

Все нормальные люди уже за стол садятся, и я тоже планировала.

— Ненавижу Новый год, — повторяю опять и пытаюсь собрать свою распластанную тушку, но получается плохо. А шубка у костюмчика моего тоненькая, и под шубкой я не очень тепло одета, не планировала гулять, а совсем наоборот. И я уже изрядно подмерзаю, и вопрос стоит ребром.

Либо поднимусь, либо сдохну.

— Сука! Да за что мне это?

Вопрос улетает в звёздное небо, там и остаётся.

Надо вставать либо вызывать сюда бригаду медиков, ибо не до стыда, уже страшно остаться здесь навсегда.

Смотрю на подвёрнутую ногу, обутую в белый сапожок на каблуке, и пытаюсь её заговорить, чтобы не болела, потихоньку шевелю. Нога не заговаривается, и тут же отзывается болью.

— А чтоб тебя, — чуть ли не плачу.

Да, хватанула я лишка! Выскочила из дома, в чём была, не озаботившись переодеванием, только шапку на голову нахлобучила.

Не до этого было. Ой, не до этого.

Ей-богу, как в моих любимых турецких сериалах, летела по улице, не разбирая дороги, пока не навернулась.

Блин, что же делать-то?

И ведь никого.

И вообще, где я?

Нет, можно, конечно, подождать, пока народ пойдёт на гуляние, и кто-нибудь, да и поможет, но вот как не окоченеть до этого.

От безысходности вытаскиваю из кармана телефон. И тут же понимаю, что и в этом нерпуха.

В машине тепло и играет Ленинград.

Шнуров поёт, вворачивая маты, я добавляю, когда настырный Дед Мороз, заталкивает меня на заднее сидение.

— Да ты совсем охуе… — осекаюсь на полуслове, потому что в машине ещё двое. Тоже Деды, и тоже Морозы.

— Здрас-сте, — замираю, оглядываясь по сторонам, поправляя съехавшую шапку.

— Привет, — судя по голосу, улыбается один из Дедов, поворачиваясь ко мне с переднего сидения. Лица практически не видно. Снизу накладная белая борода, сверху шапка с чёлкой. Только глаза чёрные сверкают.

— Как горка? Хорошая? — спрашивает второй.

В отличие от других, на нём просто красный кафтан с пышным белым воротником. Мне он кажется моложе остальных.

— Сходи, проверь, — складываю руки на груди.

А не фиг глумиться надо мной.

— Никаких горок! — грохочет голос рядом, и на сиденье лезет давешний Дед Мороз, который и затащил меня сюда.

Даже в этой большой машине, становится тесно, от его присутствия, такой он огромный.

— Двинься Снегурка, — говорит мне, а сам опять меня за задницу хватает, типа двигает.

Я вспыхиваю праведным гневом и снова вторю Шнурову, на что это нахал хохочет.

— Во, Снегурки пошли, борзые.

— Всё, как ты любишь, Дым, — поддакивает передний Дед, тот, что с бородой.

И они все втроём ржут.

— Да ты на себя посмотри, — не остаюсь в долгу, неуклюже отползаю от него по дивану. Дёргаю рычаг двери, надеясь на эффект неожиданности, но не успеваю, даже маленько её приоткрыть, не говоря уже, чтобы сбежать.

Меня хватают за руку и садят обратно.

— Эй, отпусти меня! — верещу, громче солистки Ленинграда, и её Лабутенов.

— Андрюх, заблочь дверь, а то сбежит Снегурка.

Как щёлкает замок, не слышу, но отчётливо вижу, как опускаются фиксаторы блокировки на обеих дверях.

— Вы охренели! Быстро выпустили меня!

Я заметалась по салону и опять была обездвижена этим противным Дедом.

Он так ловко меня скрутил и прижал к себе, что я немного ошалела, потому что впервые была так близко к мужчине такой внушительной комплекции. Он был горячий и твёрдый, а ещё становилось понятно, выражение как за каменной стеной. Даже я, со своим пятидесятым размером, была словно Дюймовочка рядом с ним.

А ещё от него одуряющее пахло, чем-то свежим, и он был горячим как печка.

Я трепыхнулась. Раз, другой, и успокоилась, пригрелась.

Неожиданно отметила, что мне совершенно нестрашно в присутствии трёх незнакомых мужиков.

Наверное, если захотели обидеть, то были грубыми, а не нахальными и вывезли бы в лес…

А машина, между прочим, ехала.

Стоп.

— Куда мы едем? — выбралась я из рук Деда Громилы.

— В лес, — ответил он мне.

— Зачем? — голос дрогнул, но я постаралась не показывать своего страха.

— Я же говорил Снегурка, за ёлкой.

Я опять затрепыхалась, призывая себя мысленно включить мозги, и искать выход из ситуации.

— Нет, нет, — стала судорожно соображать я, — мне к парню нужно, он меня ждёт.

— Это к нему ты так спешила, с горки на дорогу? — спросил молодой.

Вот пристал.

— Ага!

— Ну, ну! — не поверил он мне.

— И что? И всё? — возмутилась я и уставилась на самого главного, по моему мнению, обидчика, который сидел рядом.

Он, наконец, скинул свой капюшон, явив лохматую тёмную шевелюру, переходящую в густую короткую бороду. Среди всей этой буйной растительности выделялись светлые глаза.

Я даже подзависла, так необычно он смотрелся, весь тёмный, а глаза, словно прозрачные были.

— Слушай, Снегурка…

— Никакая я тебе не Снегурка, — огрызнулась и попыталась стянуть полы голубой шубки, на ляжках, прекрасно понимая, что всё, что хотел увидеть, он уже увидел.

— Ну, хорошо, хорошо, — мягко завибрировал его голос, — как зовут тебя?

— Евдокия, — выпятила грудь, показывая, что горжусь своим именем, каким бы смешным оно ему ни показалось.

Но Дед Незнакомец и не думал смеяться, а даже уважительно присвистнул.

— Дуня, — произнёс так, словно что-то вкусное на языке катал, и так мне от этого стало приятно, что я робко ему улыбнулась.

— А тебя, как звать, дед?

— Меня Иннокентием. Но можно Кешой, можно Кехой, можно Кеней. Друзья и вовсе зовут меня Дым, потому что фамилия Дымов.

— Вау! Как познавательно, — съязвила я.

— Что за ехидные Снегурки пошли? — возмутился он.

— Что за наглые Деды Морозы пошли, которые девушек похищают посреди улицы, — парировала, плюнув на расходящиеся полы шубки, и сложила руки на груди.

— Да, не такого, ты Дым ожидал, когда с радостью за ней помчался, — рассмеялся бородатый Дед Мороз, повернувшись к нам.

— А вы тоже, много можно? — посмотрела на него.

— Нет, я просто Саша.

— Ну, слава богу. А пытливого юношу за рулём зовут Андреем, насколько я помню?

— Юноша!!!

Мужчины рассмеялись, и даже Андрей, которого я обозвала юношей, и который на него, естественно, совсем не походил, просто обозначен мной как самый молодой из них.

— Тебе сколько лет Снегурка Дуня?

— А это не важно! И не сбивай меня с мысли Иннокентий, Кеша, Кеха, Кеня, Дым, а также просто Саша и Андрей. Если вы сейчас не остановитесь и не выпустите меня, я так быстро вызову полицию, и вас всех повяжут, и будете сокамерникам рассказывать про производные своих имён.

Говорить всё это я старалась уверенно, чтобы прониклись и не усомнились в моей решительности.

Мужчины переглянулись. Снова заржали.

Машина продолжила ехать.

Дед Мороз Кеша и прочее, порылся за пазухой и вытащил оттуда красную корочку, распахнул перед моим носом.

— Вызывай, Снегурка, — соблаговолил он.

А я с досадой смотрела на фото удостоверения, узнавая в нём этого Деда Нахала.

Он оказывается майор полиции.

— И что? — не сдавалась я. — Вам можно людей похищать?

— Ну почему сразу похищать, — снова смягчился его голос.

Зазвучал так приятно, низко, и хрипло.

Как он это делает?

Так и хочется прижаться к его широкой груди, и слушать, как его голос вибрирует низкими переливами.

— Какой Новый год без снегурочки, — продолжил Кеша, и очень ловко для своей комплекции подвинулся ближе.

— А я поняла, — я же, наоборот, вжалась в дверцу, — вы маньяки!

Они опять принялись смеяться.

— Да хватит ржать! — разозлилась я.

— Ладно, ладно, — примирительно поднял руки вверх Кеша. — Не переживай, мы не маньяки, и ничего плохого тебе не сделаем. Расслабься Снегурка Дуня. Просто понравилась ты мне. Смотрю, на дороге валяешься, значит, никому не нужна. Вот и решил подобрать.

— Да иди, ты знаешь куда! — заорала я, уязвлённая его замечанием, причём обидно стало вдвойне, оттого, что он попал в точку.

Я действительно, никому не нужна!

— Ну, тихо, бузилка, — снова включил свой супер тембр Кеша, и притянул меня к себе.

Я начала отбиваться, но, как и раньше, не преуспела, тогда начала его материть.

Это я умела.

У меня батя всю жизнь на стройке проработал, иногда так вворачивал, что непонятно было мат это или иностранное слово.

Деды прислушались, видимо, прониклись, а потом Кеша неожиданно стянул с моей головы шапку, и больно прихватил меня за волосы, впечатался в мои губы своими. Я пискнуть не успела. Да вообще ничего не успела. Даже полное охреневание от ситуации пришло постфактум, когда он отстранился, оставив после себя, приятный вкус хмеля.

Он смотрел на меня с торжеством и иронией. На то, как я беззвучно открываю рот, силясь найти слова. Потом снова склонился и поцеловал, уже не так напористо.

— Сладкая Снегурка, — пробормотал он, обнимая меня, так что я впечаталась в его тело, всё ещё прибывая в прострации.

— Да, Дым, умеешь ты с девушками обращаться, — посмеивались его друзья.

— У вас есть выпить? — подала я голос.

Передо мной возникла открытая фляжка.

Я глотнула, толи — коньяк, толи — виски. Жидкость обожгла пищевод. Стало жарко и хорошо. Я прижалась к тёплому боку деда и смиренно затихла.

В лес, так в лес.

— Снегурка Дуня, — врывается в мой сон, низкий, бархатный баритон.

К щекам прикасается что-то шершавое и горячее.

Приоткрываю один глаз, морщусь, и несколько секунд соображаю, кто этот бородатый незнакомец.

Иннокентий, Кеша, Кеха, Кеня, Дым, в таком порядке выдаёт мне память, а ещё вкус хмеля, и неожиданный поцелуй, от воспоминания которого, меня опаляет жаром.

— Мы пошли за ёлкой, — продолжает Кеша, — сиди здесь. Не очень ты одета для зимнего леса, да и вообще для зимы, — хмыкает.

Я поспешно оглядываюсь, с досадой понимая, что шубка моя ничего не скрывает, уже давно. Ни чулок белых, всех изодранных, ни шёлково пеньюарчика под ней.

С сожалением вспоминаю, какой классной казалась мне эта задумка. И что от неё осталось.

Я поспешно, и, понятно, что запоздало, пытаюсь привести себя в порядок. Стягиваю полы шубки, невзначай опираясь на раненую ногу.

Она отзывается болью, но вполне терпимо, и это внушает хоть какую-то надежду.

— Расскажешь, куда собралась в таком виде? — чуть ли не облизывается Кеша, глядя на мою грудь, которую я тоже, стремлюсь призвать к порядку, застёгивая верхние пуговки.

Хмель сошёл вместе с теплом, которое убаюкивало.

И я чувствую себя не так уверенно, как прежде, оказавшись в лесу с тремя незнакомыми мужчинами.

Один Кеша чего стоит.

— На охоту за Дедами Морозами, — тем не менее, огрызаюсь в ответ и пытаюсь отползти, потому что уж слишком хищно трепещут его ноздри, а в глазах пляшут черти.

— О! Ну тогда удачно, — веселиться Кеша, — целых три Мороза тебе.

— Мне столько не надо, — фыркаю в ответ.

А он вдруг резко склоняется, так что наши лица в миллиметре друг от друга, и я чувствую, как мой пульс зачастил.

Он смотрит, вроде всё так же весело, но только взгляд его жжётся, тяжелеет. Хочется отвернуться, но я не могу, затягивает.

— А ты всех и не получишь, — говорит просевшим голосом Кеша.

— Что так? — не остаюсь в долгу, чувствуя непреодолимую потребность позлить этого бородача, да и коробит меня, то, как он без обиняков и по-хозяйски распоряжается мной.

— Ты не вывезешь, Снегурка, — хищно оскаливается Кеша.

— Откуда ты знаешь, что я вывезу, а что нет, — продолжаю нарываться, уже входя в раж.

— Вижу, Дуня, — усмехается Кеша, но так по-доброму, сбивая мой воинственный настрой.

Проводит костяшками по щеке, зажигая в месте соединения кожу.

— Ты хорошая девочка, — продолжает он, — поверь мне, я на своём веку много шмар повидал, ты не из них.

— Вот спасибо! — меня вдруг развеселила его оценка. — А я-то думала, ты меня в машину затолкал, приняв именно за такую.

— Говорил же, — Кеша отстранился и надел на руки варежки, — показалось мне, что нужно было тебе, чтобы кто-нибудь подобрал тебя. Или ошибся я?

Я вмиг утратила своё напускное веселье, вспомнив весь предшествующий этим событиям вечер, и вдруг громко всхлипнула, расплакалась.

Ну, наконец-то прорвало!

Сама от себя не ожидала такой стойкости, видимо, все мои приключения отлично отвлекали, а вот теперь…

— Ну, ты чего Снегурка, — заурчал Кеша, снова склоняясь надо мной.

— Ничего, — шмыгнула носом, — всё нормально-о-о… — разревелась ещё больше.

— Дунька, кончай слёзы лить, — встряхнул меня Кеша, скидывая рукавицы.

Я утёрла мокрые щёки.

— Говори, кто обидел? — потребовал.

— Никто, — попыталась отвернуться, но он не дал.

— Чего тогда сырость разводишь? — было понятно, что не поверил, но вот так сразу выложит правду, я была не готова.

Вот если бы он поумолял бы ещё, повыстрашивал…

— Всё отлично, — насупилась я, — разве не видишь.

Я развела руками, показывая, как у меня всё хорошо, при этом пуговичка на моей пышной четвёрке не выдержала и расстегнулась, снова являя под очи Иннокентия мою грудь.

Его взгляд тут же переместился туда, и, мне кажется, он даже уже картинки видит с моим участием.

Порнографические.

Было одновременно лестно, что такой мужчина, мной заинтересовался, ну пусть не мной, а отдельными частями моего тела. Но с другой стороны, стало обидно, что он так быстро утратил интерес к нашей беседе. Мог и настоять, чтобы душу ему излила.

— Слушай, Снегурка, — вопреки моим мыслям вполне осознанно посмотрел мне в глаза, — я же понимаю, что так одеваются не для прогулок в минус двадцать. Если обидел кто, ты не стесняйся, скажи. Я его накажу.

— Накажешь?

— Ага, — коварно улыбнулся Кеша.

— Как?

— А как ты хочешь?

Я призадумалась, вспоминая самые обидные моменты сегодняшнего вечера.

— С особой жестокостью, — скопировала его улыбку.

— Замётано, — кивнул Кеша и резко притянул меня к себе. Я даже моргнуть не успела, вжатая в его твёрдое тело.

— Как расплачиваться будешь, Дуня? — обагрил моё лицо горячим дыханием, пристально разглядывая меня.

— А что бесплатно не помогаешь? — замерла, как кролик перед удавом.

— Бесплатно нерезультативно, нужна мотивация, — его голос просел ещё ниже, включая супер-режим.

Я не растекалась перед ним лужицей, только на одном упрямстве.

— И что ты хочешь?

— А как ты думаешь, Дуня?

— Ты же сказал, что я хорошая девочка, а сам со шмарой путаешь, — выставила ладошку, затормозив его приближение.

— Хочу хорошую девочку, — не стал перечить, и спокойно преодолев моё сопротивление, прижал своим телом, практически повалив на сидение. — Аванс можно?

Ответить не успела, он снова вжался в мои губы своими, в этой наглой собственнической манере. Было непривычно и очень волнительно. Я даже не сопротивлялась, стремясь снова ощутить весь спектр чувств, что вызывал во мне его поцелуй.

Моей инициативы, Кеше и не требовалось.

Он доминировал во всём, мне оставалось только подчиняться, и это, чёрт побери, было приятно, и правильно.

Целовал без особенной нежности, но так, что я отлетала, расслабляясь, и позволяла заходить дальше.

Его огромные ладони скользнули в вырез моей шубки, и накрыли обе груди. Большие пальцы тут же огладили напрягшиеся соски, посылая по всему моему телу горячие импульсы.

Я застонала.

Он зарычал, сжимая грудь ещё сильнее.

К общей твёрдости его тела прибавилась ещё одна, которая упёрлась чётко между моих ног, но и тут я не тормознула, одурманенная его умелыми ласками, и даже выгнулась, немного разведя ноги.

Кеша спешно начал комкать мой бедный пеньюар, оголяя бёдра. Завёл одну ладонь под меня, и сжал ягодицу, толкнулся, будто я не чувствовала, всю степень его желания.

Я снова застонала, от того, как сладко свело низ живота, когда он вжался в меня. А Кеша, не разрывая нашего поцелуя, продолжил исследовать моё тело руками.

Не знаю, куда бы всё это зашло, но в дверцу машины что-то громко стукнуло.

Мы синхронно замерли и выгнули шеи, выглядывая в окно.

Вид загораживала ёлка, прислонённая к машине.

Потом и вовсе открылась передняя дверца, и в салон ворвался морозный воздух, и просто Саша.

— И это тот человек, который орал громче всех, что хочет ёлку, — посмеиваясь, сказал он, совершенно не смущаясь того, чему стал свидетелем.

Я таким хладнокровием не обладала, тут же забарахталась, чувствуя, как жар приливает к щекам.

— Прости, Снегурка, — Кеша стал спешно одёргивать на мне, всё, что успел задрать, поднять, оголить. — Чёт голову мне повело…

Я просто горя от стыда, путалась в пуговицах, не смела даже глаз поднять.

Не одному тебе голову повело. У меня тоже временное затмение случилось.

— Пошли, поможешь загрузить, в то мы с Андрюхой не справимся, — продолжал глумиться просто Саша.

— Ты не переживай, Дуняш, — потянул ко мне руки Кеша.

— Иди, — процедила я, увернувшись от его лап.

Он пробуравил меня взглядом, но, не дождавшись ответа, вышел следом за другом, оставив меня одну.

Это чего такое происходит?

Чуть не дала себя осквернить чужому мужику, ещё и в машине! Совсем крыша поехала!

— Ненавижу Новый год, — процедила сквозь зубы, застёгивая злосчастную пуговицу на груди.

Было очень тепло.

В загородном доме, куда мы приехали после леса, было отлично натоплено, и поэтому мне в моей шубке, несмотря на то, что под ней почти ничего и не было, всё равно становилось жарко.

Шапку я давно уже сняла, а вот шубку хрен снимешь.

Вот и сижу, стираю пот с висков и подбородка, смотря на творение рук своих.

Мне поручили нарядить свежесрубленную ёлочку, пока мужчины занимались приготовлениями на стол.

А юноша Андрей, и вовсе укатил куда-то.

Кеша, каждый раз, когда притаскивал в гостиную, где я наряжала ёлку, что-нибудь съестное, и, ставя на большой стол, находил кучу комплиментов мне.

Не унимался, пока я не нарычала на него, и он стал заходить, молча, но сверкал восторженными глазами, так что и слов не надо было.

После произошедшего в машине смотреть на него спокойно, я не могла. Чувствовала, что щёки горят, стоит только вспомнить, где были его руки, и как близки мы были.

А он, то ли не понимал, то ли ему нравилось моё смущение, но то и дело норовил, попасться мне на глаза, задеть, заговорить.

И ему тоже было жарко, иначе как объяснить, что он разделся до майки, которая не скрывала всей его развитой мускулатуры, и буйной растительности на груди.

Мама дорогая!

Я таких мужиков, никогда в жизни так близко не видела, а с этим даже полежать успела, ещё и под ним.

И ведь ходит, зубы скалит довольно, а мне всё больше становится тоскливо.

Не так я планировала Новый год отметить.

Ой, не так.

С незнакомыми людьми.

Непонятно где.

Непонятно в чём.

— Дуняш, ну чё ты гасишься? — заурчал Кеша, когда в очередной раз принёс огромную тарелку со всякой снедью на стол, который, итак, весь уже был, чем только не уставлен. Прямо ломился от всевозможных блюд.

Странно, но ни вид, ни аромат этой еды не вызывали у меня аппетита, хотя поесть я люблю.

Он склонился надо мной, как отвесная скала, загородив всё.

И снова этот аромат его, и супер-тембр.

Сразу чувствуешь какое-то доверие к человеку, да и понятно уже, что не обидит, но мне всё равно грустно, и почему-то до жути одиноко.

— Я домой хочу, — вышло жалобно из меня.

— Ну, Снегурка, ну ты чего, — он уселся в низкое кресло, что стояло у камина, и утащил меня к себе на колени.

И у меня даже мысли не возникло, что ему будет тяжело, и я буду чувствовать себя неловко. Вернее, она возникла, но как возникла, так и пропала, потому что в его руках, мне было очень уютно и удобно.

— Как я Новый год без тебя встречать буду, — продолжил он увещевать меня, не преминув, слегка пощупать.

Его прикосновения мной уже не воспринимались враждебно, было даже приятно, но когда рука этого нахала, полезла под мою шубку, я вцепилась в неё, стопоря, и забарахталась, в попытке встать.

— Иди на хрен, Дед Мороз! Тебе всё равно ничего не светит! — зашипела, выбираясь из его рук.

— Ну вот, — довольно ухмыльнулся он, вставая следом, — а то, что за кисляк на лице?

— Так ты это специально? — офигела я, не веря, что Иннокентий, Кеша, Кеня, Кеха, Дым, такой уж тонкий психолог.

— Почти, — подтвердил он мои догадки, нисколько не смутившись, что его раскрыли.

— И почему это, мне ничего не светит, — продолжил он, — по-моему, мы договорились, я наказываю твоих обидчиков, ты платишь. А Дуняш?

Хитро улыбнулся, и чуть ли не облизался, видимо, представляя, как буду платить.

Ну что ж, лестно, конечно, что такой мужчина, предвкушает нашу близость, ведь он именно её имеете в виду. Некоторые вот считают, что я недостойна любви, мне до неё килограммов двадцать ещё.

При воспоминании того, что стало отправной точкой в сегодняшних приключениях, и, глядя на Кешу, я поняла, очень хочу наказания и мщения.

— Серьёзно? Будешь бить морду за меня? — решила уточнить, а то, что только не скажет мужчина, когда хочет заарканить девушку.

— Серьёзно, — усмехнулся Кеша.

— Тем более, аванс-то я уже взял, надо отрабатывать, — дополнил, чем вогнал меня в краску, и, видя это, подмигнул.

— Тогда поехали, чего ждать? — решила взять его на слабо.

— Ну, во-первых, Новый год, через полчаса, — особо не разбежался Кеша, — отметим и поедим. А во-вторых, ты мне ещё ничего не рассказала, чтобы предпринимать какие-либо действия.

— Прости, но позволь усомниться в твоих словах, — обошла я и Кешу, и ёлку, и посмотрела с тоской в окно, — а значит, и рассказывать не о чём.

— Вот сейчас обидно было, — заворчал Кеша, хотел продолжить, видела в отражении окна, как он буравит меня глазами, но в гостиную вошёл Саша.

— Дым, ну какого хрена пропал? Скоро уже Андрюха приедет…

— Подожди Сань, — перебил его Кеша, — тут кое у кого есть сомнения, что я слово держать умею.

Я развернулась, глянула на ещё одного моего случайного знакомца.

Тоже разделся, правда, до футболки, и приблуды карнавальные снял. И тоже симпатичный, и очень даже крепкий.

У них там, в полиции специальный отдел с секси-сотрудниками, что ли?

Где Дукалис?

Где Вася Рогов?

И почему такие мужчины одни?

— Ребят может потом, — сделал страдальческое лицо Саша, — Новый год на носу.

— Да не надо ничего, никому доказывать, — закатила я глаза, и, расстегнув пару пуговичек шубки сверху, помахала ей.

Пипец, как жарко!

— Может, ты разденешься, Снегурка, — тут же предложил Кеша, уделяя повышенный интерес моей груди.

— Нет, спасибо, — процедила я.

Кеша так тяжело вздохнул при этом, словно я ему в глотке воды отказала.

Саша же спокойно взирал на нашу пикировку, сложив руки на груди.

— Так, — сказал он, — до Нового года совсем чуть-чуть, и рассказывать какой Дым офигенный и правильный, у меня точно займёт времени больше, поэтому давай так. Если он сделает, то, что обещает, ты должна ему желание, а если наоборот, то он тебе. Жмите руки, я разбиваю. Заодно и слово его проверишь.

Кеша тут же плотоядно улыбнулся и протянул ко мне свою лапищу. И даже ещё не пожав ему руки, я поняла, что теперь точно он сделает всё возможное, чтобы выиграть спор, вон как глазки заблестели.

Это непривычно, вызывать такой интерес у мужчины, а ещё и пользоваться этим. Впервые со мной такое.

Это, как стать принцессой, на вечер.

Ну да, раз роль Снегурочки не удалась.

Я жму горячую ладонь Кеши, а он ещё и притягивает меня к себе, и целует, непродолжительно, но след от этого поцелуя ещё долго горит на моих губах.

В двенадцать вдруг ожил мой телефон.

Завибрировал в кармане, давая понять, что ещё работает.

Мы только и успели выпить и закусить, а Кеша меня ещё поцеловал, заливая про американскую традицию, обязательно целоваться под бой курантов, как в кармане проявил себя мой девайс.

— М-м-м, — замычала я, обрадованная тем, что трубка ещё рабочая, и попыталась высвободиться.

— М-м-м, — недовольно ответил Кеша, не желая меня отпускать.

— Н-да, — изрёк просто Саша, явно чувствуя себя лишним в нашей компании. — Скорей бы Андрюха приехал, — тоскливо добавил он.

— Кеша, — сдавленно произнесла я, стараясь вывернуться, потому что трубка настойчиво вибрировала, но Кеша был настойчивее.

— Дуня, — повторил он в той же манере, и снова накинулся на мой рот.

Я на секундочку отключилась, вдруг задумавшись, что если он так божественно целуется, то и остальное должен делать хорошо…

От дальнейших мыслей меня отвлёк грохот распахнутой двери, шаги и многочисленный смех, преимущественно женский.

Кешу, слава богу, тоже.

Он отлип от меня, хотя из рук не выпустил.

— Ну, наконец-то, — Саша аж подскочил из-за стола навстречу входящим в гостиную.

— С Новым годом! — проскандировала вошедшая компания.

Юноша Андрей привёз девушек.

Их было трое.

И улыбка одной из них сразу же скисает, когда она смотрит на то, как близки мы с Иннокентием.

Меня это неприятно царапает.

Я ревную этого косматого Деда Мороза, к незнакомке, потому что отчётливо вижу, что они знакомы и возможно ближе, чем мы.

Девушка сжимает ярко напомаженные губы. Переводит на меня холодный взгляд, и там скользит такое пренебрежение, что мне становится не по себе.

Остальные тоже смотрят с неприкрытой неприязнью, хоть Андрей с Сашей, и пытаются отвлечь их, помогая им снять верхнюю одежду, и рассаживают за стол.

— Кеша, дай я встану, — барахтаюсь в его руках.

— Дуняш, куда ты? — спрашивает таким наивным тоном, заставляя усомниться в его умственных способностях, потому что наши переглядывания с вновь прибывшими не заметил бы только слепой.

— Носик припудрить, — цежу сквозь зубы, раздосадованная всей этой ситуацией.

Насилу вырываюсь из его рук.

Достойно поправить свою шубку, по-моему, не вышло.

Тяжело оправляться, когда на тебя так пристально и оценивающе смотрят.

— В конец коридора и направо, — инструктирует меня Кеша.

— Ага, спасибо, — даже не оборачиваюсь, иду прямиком на выход.

Как я буду отсюда выбираться, не знаю.

Пешком пойду.

Пока где-нибудь не околею, в своём-то наряде.

Но оставаться точно не вариант.

Совершенно очевидно, что я здесь лишняя.

Во мне сейчас много гордости, и даже то, что она стала причиной всех моих неприятностей, нисколько меня не останавливает совершить их заново.

А к ней ещё и примешивается обида.

Ой, взрывная смесь!

Ещё чуть-чуть и вновь турецкий сериал!

Понесёт меня, не остановишь!

А вот вновь завибрировавший телефон, останавливает.

Звонок застаёт меня на крыльце, и я решаю ответить, ведь уже первый час, наверняка это мама.

Ухожу в тёплые сени, отлично чувствуя контраст температур, и мой пыл слегка угасает.

Как же там холодно.

Далеко я точно не убегу. Если в городе ещё был шанс, что кого-нибудь встречу, пока не замёрзну, то тут, навряд ли.

Придётся вернуться.

Жить очень хочется. Хотя она не справедливая эта жизнь.

Достаю из кармана разбитую трубку.

Естественно, кто звонит не видно, а вот принять вызов получается.

— Да, алло, — говорю в трубку.

— Дуняша, — несётся мне в ответ приторно-ласково.

— Иди на хрен, Наташа! — тут же отзываюсь я.

— Дуняша, ну, прости…

— Прости? — офигиваю я. — Ты, за моей спиной, с моим парнем спала! И ты говоришь мне, просто прости? На хрен тебе моё прости? У вас же любовь! Бедный Виталик! Ведь ему так противно было со мной! С такой коровой! А ты, конечно, королева красоты, Наташенька. Я всё слышала, и то, как вы обсуждали меня. И то, как он несчастный страдает, потому что ты боишься признаться. Передай ему, пусть не страдает. Собирает вещи и к тебе валит. Чтоб к утру духу его не было!

— Но, Дуня, ко мне-то как? В общагу? — заблеяла Наташка.

— А ты считаешь, что мне есть дело? — охренела я в очередной раз, от наглости подруги. — Или вы будете встречаться в моей квартире?

— Ну хотя бы пока, Виталя, не найдёт новое жильё, — без обиняков заявила Наташа.

— Наташ, ты гонишь? — у меня слов не хватало от такой борзоты. — Вам мало того что вы оба меня предали? Так вам ещё и поглумится охота?

В трубке молчание.

А мне хочется, чтобы эта предательница, продолжила пререкаться. Потому что, я заведена до предела, и я только начала.

— Дунька, — раздаётся в трубке голос козла Виталика, — ну чё ты подругу до слёз довела?

Охренеть! Он меня ещё стыдить будет.

— Тебе что жалко жилплощади? Ну, если не люблю я тебя. Наташку люблю. Что теперь сделать?

— Я тебе скажу, что делать, — цежу сквозь зубы, стараясь собрать все мысли, чтобы выдать этому мудаку всё, что я о нём думаю. — Если, как ты говоришь у вас любовь, то по-человечески надо было поступить. Просто всё рассказать, а не трахать мою подругу у меня же дома. И уж точно стоило, хотя бы двери закрывать, если вы так боялись, что всплывёт правда. А теперь валите оба!

— Ой, Дунька, что ты выделываешься. Подождёшь, никуда не денешься. После праздников, найду жильё и съеду, — отмахивается Виталя.

— Сегодня съедешь! — рычу в трубку.

— А если нет. Что ты сделаешь? — откровенно глумится он.

— Я ничего. А вот мой новый парень… — вспоминаю про Кешу, он ведь обещал мне помочь. Пусть выполнит, а потом возвращается к своей девушке, или кто она ему там.

— Кто? — ржёт бывший.

— Па-рень, — повторяю по слогам.

— Ну-ну, — продолжает глумиться. — Дунь, ты себя хоть реально оценивай. Я тебе говорил, твоя самооценка завышена.

Открываю рот, чтобы уже просто обматерить это хамло, но он скидывает вызов.

Я в бессильной ярости смотрю на разбитый экран телефона, понимая, что перезвонить и договорить не получится, да и даже бы, если трубка была исправна, детский сад какой-то.

Разворачиваюсь на каблуках, с намерением призвать Кешу к выполнению обещанного, и утыкаюсь в твёрдую грудь.

— Поехали, — говорит Кеша.

А просить и объяснять ничего и не понадобилось.

Даже рада, что он подслушал этот разговор.

Унизительно, конечно, но что поделать.

Молча, киваю, даю ему, несколько минут, чтобы объясниться с друзьями и одеться.

Сама в дом не прохожу.

Я, итак, сейчас заряжена по самое горлышко, только тронь и хана тому, кто рядом.

А мне сберечься надо, всё для любимого Виталика донести.

Мы выходим на улицу.

Идём.

Вопросов я не задаю, полностью положившись на Кешу, за это короткий срок, научившись ему доверять.

Везде гуляют люди.

Хлопушки, петарды, смех.

Я рада, что так шумно, и я не слышу пока всех своих мыслей, потому что наступает откат, и мне уже не хочется никакой мести. Просто пусть они оставят меня в покое.

— Замёрзла, Дуняша?

Кеша берёт мою ладонь в свою, сжимает, греет.

Словно чувствует, моё упадничество, и старается поддержать.

— Нет… — бормочу, вся в своих мыслях, потом передумываю, -да…

Кеша, кивает, как будто что-то понял.

Виталика, всегда злила эта, моя манера, неопределённость, то, как я не могла сразу и чётко ответить ему.

А Кешу вот не злит.

— Сейчас в машине погреешься, — продолжает он, и пальцы мои замёрзшие сжимать, и доброжелательно улыбаться, без намёка на жалость.

Приятно.

Хороший мужчина Иннокентий, Кеша, Кеха, Кеня, Дым.

Вот если по-серьёзному, я бы хотела, чтобы моим был.

Добрый, весёлый, конкретный, сильный.

А целуется как!

«Говорят под Новый год, что не пожелается…» — вспоминаю я.

Жаль, что я ненавижу Новый год.

Навряд ли мироздание, после того как я его хаяла, исполнит моё желание.

Ладно, я шёпотом.

Ещё и пальцы скрещу.

— Ты чего, Дуняш? — озаботился Кеша, видя, как я пыжусь.

— Ничего, — рассказывать-то нельзя, не сбудется ведь.

— Угу, я вижу, — улыбается Кеша.

Что он видит, уточнять не стала, тем более к нам подъехала ранее упомянутая им машина.

Полицейский бобик.

Как по-другому называется этот автомобиль, я не знала, но это был именно он.

— Ну вот и транспорт, — довольно проговорил Кеша, подводя меня к задней дверце и галантно открывая её передо мной.

— С Новым годом, товарищ майор, — прозвучало из-за руля, пока Кеша, помогал взобраться мне в машину, и вопреки моим ожиданиям, залез следом, чтобы сесть рядом.

— С Новым годом, Петров, — отозвался Кеша, устраиваясь удобнее.

Я тоже уселась, призвала к порядку одежду и посмотрела на водителя.

Молодой совсем паренёк.

По форме.

С интересом смотрит на меня.

— Здравствуйте, — подала голос.

— Здравствуйте, — кивнул он.

— Ну, всё Петров, харе мою Снегурку разглядывать, поехали, — заворчал Кеша.

— Куда едем? — спросил парень с готовностью, сжимая обод руля.

— Куда едем, Дунь? — Кеша повернулся ко мне.

Я на секунду задумалась, а нужно ли мне всё это. Ведь, по сути, я хочу просто забыть всё это, как страшный сон.

Но потом я почему-то представила лицо Виталика, когда он увидит Кешу.

И слова все обидные вспомнила.

Не, будем мстить!

— Химиков, шестнадцать, — решилась я.

Поехали.

— Почему ты ничего не спрашиваешь? — интересуюсь, после долгого молчания.

В машине у Петрова тепло, из динамиков играет музыка, что-то про снежинки и Новый год. Кому сказать, что мне уютно в полицейском бобике, засмеют. Но это действительно так, и поэтому долгое время мне самой не хотелось нарушать молчания. Просто ехать смотреть в окно, на тёмные деревья вокруг, и снег, и ловить свет от фар редко проезжающих машин.

Но чем ближе мы к городу, тем отчётливее я понимаю, что нужно прояснить некоторые моменты.

Кеша, судя по ленивому взгляду, тоже прибывал в лёгкой дрёме. Он привлечённый моим голосом поворачивает голову, и долго, молча, смотрит. И почему-то впервые с нашего знакомства, мне кажется, что он грустит.

— Кеш? — не выдерживаю я.

Он моргает, и наваждение пропадает.

— А что спрашивать Снегурка, — улыбается — всё и так понятно. Твой бывший — козёл, изменял тебе. Ты застала его со своей подругой. А он теперь съезжать не хочет, — перечисляет Кеша, но мне недостаточно.

— Я же ему сюрприз приготовила, — решаюсь на откровение, — ну ты понял, — обвела свой наряд.

Кеша понял.

— Я сама, наверное, виновата, — досадливо скривилась. — Кто хочет быть обманутым, тот им будет.

Кеша молчал, внимательно слушая. Даже Петров, перестал подпевать радио.

— Ведь нужно быть идиоткой, чтобы не замечать, что тебе изменяют у тебя под носом, — вздохнула я, вместе с тем как, говоря это, вспоминая все нелепые отмазки Виталика, все его оправдания, все, чем он прикрывался.

Как можно быть такой слепой?

— Я ещё и с Наташкой делилась, что у нас проблемы, — совсем скисла я, представляю, какой дурой было в их глазах.

— Ты любишь его? — вдруг спросил Кеша.

И так требовательно, что я передумала уходить в самобичевание, с подозрением посмотрела на него.

Ждёт, не намёка на улыбку. И все жеманные ответы тут же вылетают из головы. Под таким взглядом волей-неволей, правду скажешь.

— Нет, — отвечаю.

Он оттаивает.

— Это главное, — он притягивает меня к себе и треплет по плечу, но как-то по-дружески, стремясь поддержать. — А то, что другие люди, подлецы, в этом нет твоей вины. Поняла?

— Поняла, — вяло улыбаюсь, потому что вся эта ситуация близка к завершению, и почему-то запала не хватает.

— А насколько у нас Петров сажают лиц нетрадиционной ориентации, да ещё которые сеют в массы свою ересь? — Кеша же, наоборот, приободрился.

— На год, товарищ майор, — ответил Петров.

— Ну вот видишь, Снегурка Дуня. Такой подарок людям везём. Год целый дадим им, чтобы они справились.

— Серьёзно, — не поверила я, — может это чересчур, Кеш?

— Чересчур, хороших девочек обижать, — отрезал Кеша.

А ничё так Новый год, вроде налаживается.

Стою в своей гостиной.

Вокруг погром, который учинила я сама.

Зря думала, что меня отпустило.

Ни фига!

Как увидела их вдвоём, за праздничным столом. Сидят, счастливые, телевизор смотрят и то, что я наготовила, едят.

Так, сразу присоединиться захотелось, кусочек счастья себе отломить, а может и оторвать с корнями.

Виталик, не усмотрев во мне опасности, опять начал нести всякий обидный бред. Но потом зашёл Кеша, и вот рожа бывшего, навсегда в моём топе лучших моментов в жизни.

Шавасана, его рожа перед лицом и намасте!

Буду в астрал выходить на йоге, и её представлять, потому что так мне хорошо в тот момент стало, когда он заикаться от неожиданности начал, просто стоп-кадры нарезай и в Пинтерес!

А ведь Виталик не маленький.

Высокий, и как мне казалось, крепкий. Но то было раньше, пока я в этот Новый год, Дедов Морозов из полицейского отдела красавчиков не встретила. И самого главного — Кешу.

Вот где сила.

Вот где стать.

— Дуня, а это кто? — сглотнул Виталик, не отводя взгляда от Кешы, видимо, понял, что рожу ему сейчас, бить будут.

— Это мой парень, — никогда ещё я так не гордилась наличием второй половины, пусть и фейковым.

Плевать!

Ради произведённого эффекта можно пойти и на подлог.

Тем более, Виталик поверил, сразу засуетился, начал оправдываться, потом кинулся в обвинения. Мол, Наташка его соблазнила, а так ему со мной очень хорошо жилось.

А ведь Кеша даже бровью не повёл. Стоял позади, мрачно наблюдая спектакль одного актёра, моего бывшего.

Но Виталик, видимо, и сам понимал степень своей вины.

Наташка, услышав поклёп на себя любимую, тоже причитать начала, что это он её подговаривал мне изменять, обхаживал и соблазнял, а она, между прочим, держалась до последнего.

В общем, охренная у них любовь, а главное, крепкая.

Оба начали просить у меня прощения, обещать исправиться, и никогда больше такого не совершать.

А мне так противно стало, не за них, они со своим нутром пусть сами разбираются.

Противно стало за себя.

Как я могла не рассмотреть всего этого в людях, которые ещё вчера, были близкими. Неужели я такая идиотка. Ведь сейчас я отлично вижу всю фальшь на их лицах. Слышу лицемерие в их словах.

Я просто и предположить не могла, что такое возможно.

Анекдот, который случился со мной.

Смотрю на них и отступаю.

Шаг.

Ещё шаг.

А дальше крепкое тело, которое не даёт спасовать.

Горячие ладони ложатся мне на плечи.

Оборачиваюсь.

Кеша глядит спокойно и уверенно.

Всматриваюсь в его светлые глаза, ищу там поддержку.

Он ободряюще улыбается, склоняется и целует. Нежно и ласково, оставляя нас в этом мире одних.

Отгораживая от всех передряг. Пряча в своих больших и чутких руках.

Выказывая, таким образом, самую весомую поддержку.

Затыкается Наташка, заново взявшая старт в покаянии.

Недовольно хмыкает Виталик, и тоже от него ни слова больше не звучит.

Да ерунда всё это!

И ситуация, и люди эти. Пусть идут на все четыре стороны и больше никогда не возвращаются.

Я прячу лицо на груди у Кешы, когда он прерывает поцелуй.

Не хочу смотреть на них.

Портить впечатление.

Кеша опять понимает всё без слов, прижимает крепче.

— Так, пять минут, и свалили оба, — отдаёт он распоряжение.

— Да кто ты такой? — капризно выдаёт Наташка.

— Ты если сейчас не слиняешь, в камере у бомжей, узнаешь, кто я, — отвечает он.

Наташка больше не рискует ничего говорить. Но меня забавляет, что даже у неё хватает смелости хоть что-то сказать, а вот Виталик больше ни слова не произносит. Ведь если бы со мной не случился Иннокентий, Кеша, Кеха, Кеня, Дым, наверняка я их так легко не выгнала бы.

Что я там говорила?

Ненавижу Новый год?

Да нет же!

Люблю, люблю.

Прекрасный Новый год.

Такого мужчину встретила, и явно уже влюбилась.

Да и как в него не влюбиться. Красивый, сильный. За его плечами действительно можно от всех невзгод спрятаться.

Слышу, как шуршит одежда. Как сопят оба.

Бряцают ключи, брошенные на тумбочку. Жужжат замки курток.

Продолжаю прятать лицо, обняв Кешу за талию, слушаю стук сильного сердца, и греясь от жара тела.

Наконец, хлопает дверь.

Тишина.

Не шевелюсь, наслаждаясь нашей близостью.

— Дуняш, — вибрирует в груди его голос.

Опять это супер-режим, от которого растекаюсь лужицей.

— Дуняш, — повторяет Кеша, и руки мои мягко расцепляет. — Мне надо Петрова отпустить, а то он на дежурстве. И твоих друзей проверить, чтобы дорогу правильно нашли.

Тяжело вздыхаю, поднимаю глаза.

— Да не трогай ты их…

— Ты Дунь добрая очень, — журит, и мягко за нос треплет. — Такие люди за слабость его держат, добро твоё. Поэтому пойду, проверю, чтобы точно дорогу сюда забыли.

Что ж делать? Отговаривать против карательных мер не стану больше, пусть поступает так, как считает нужным.

С сожалением отступаю.

— Кеш, а ты не сбежишь? У тебя там, в домике поклонница осталась, — не преминула поддеть его.

— А я думал, ты моя поклонница, — нисколько не смутился Кеша. — И у нас спор был, не забыла? — ловко меняет тему, оглаживая мою фигуру, особенно грудь, голодным взглядом, вызывая прилив жара.

— Желание? — вспомнила я.

— Ага. Одно сплошное, — лыбится довольно, явно предвкушая выигрыш. — Так что не надейся Снегурка, отвечать придётся.

Помимо воли, на лицо наползает застенчивая улыбка.

— Хорошо, я буду ждать, — смущённо проговорила я.

Кеша подмигивает, и, прихватив оставленные Виталиком ключи, выходит, захлопнув дверь.

Разворачиваюсь к накрытому столу.

Вот сволочи! Чтобы он их там обоих прикопал!

Мой фирменный оливье!

Неужели весь съели?

И от утки запечённой, в соевом соусе, тоже по окорочку отрезано. Самый смак.

Тянусь за салатником, чтобы убрать остатки, и нечаянно смахиваю фужер на пол.

Бьётся на мелкие осколки.

От моей любимой пары бокалов остаётся один.

В негодовании бухаю миску на стол. Ошмётки салата летят в разные стороны, салатник пополам.

Пару секунд, обдумываю сложившуюся ситуацию, а потом хватаю второй любимый фужер и со всего размаха кидаю об стену.

За ним летит тарелка, и ещё одна.

Какое-то больное остервенение охватывает всё тело.

Перед глазами воспроизводятся картинки ушедшего вечера, и я крушу остальную посуду, наслаждаясь этим раздраем, вспоминая особенно обидные моменты.

Осколки, еда, ложки, всё, что попадается под руку, летит в стену и на пол.

Это уже не турецкий сериал.

Это уровень выше.

Дорама, мать его!

— Дуняш! Ремонт затеяла? — в слаженную работу вклинивается Кеша и спасает последнюю тарелку, вытащив её из моих пальцев.

Выдыхаю, сдув с лица прядь волос.

Умаялась.

— Ужина не будет, — объявляю я.

Кеша не выказывает беспокойства моим буйством. Закалённый он, конечно. Я и сама сейчас себя не понимаю, а он ничего, так спокойно смотрит, и вроде санитаров не спешит вызывать.

Откладывает тарелку, на тумбочку, и резко притягивает меня к себе.

— Ничего, я потом поем, — говорит, вжимаясь ртом, сразу толкаясь языком, заставляя раскрыть губы, и забыть вообще обо всём.

Зачем какие-то санитары, когда есть очень эффективные методы истерико-подавительные.

— Кеш, серьёзно, он очень большой!

— Дуняш, ты преувеличиваешь!

— Я приуменьшаю! Он огромный! И не поместится в меня!

— Поместиться! Давай, открывай ротик!

— Нет! Я больше не могу!

— Дуня!

— Кеша!

Мы замираем друг перед другом в противостоянии взглядами.

Не собираюсь сдаваться.

Кеша, очевидно, тоже.

— Зачем тебе это? — не выдерживаю его взгляда.

— Мне нравится, когда женщина сытая, — пожимает он плечами.

— Тебе нравится, когда женщина толстая и объевшаяся, — недовольно ворчу в ответ.

— Не говори глупостей, — Кеша, наконец, убирает от моего рта кусок пирога, который старался запихнуть, — ты не толстая.

— Ну да, — скептически тяну я.

— Ну да, — повторяет за мной. — Позволь мне судить об этом.

— О чём тут судить…

— О том, — он сам откусывает от злосчастного пирога, и жуёт, — у тебя очень красивая, женственная фигура.

— Ты не можешь быть объективным, после всего, что здесь было, — обвожу взором, смятую постель, в которой мы, помимо прочего, ещё и поужинали.

— Я и до этого так думал, — хмыкает он невозмутимо.

— Ага, особенно когда из машины за мной кинулся, — не поверила я.

— Дуняш, а я не пойму, что опять за недоверие? — Кеша обиженно воззрился на меня.

— Кеш… — попыталась я вставить.

— Может, я где-то обманул тебя? — продолжил он таким тоном, словно я не в честности его усомнилась, а в ориентации.

— Кеш, ну что ты, в самом деле?

— А может, я не выполнил, что обещал, — опять двадцать пять.

Какие ранимые, эти бруталы.

Я сползла с кровати, поправ футболку, взятую напрокат у него же. Обошла и встала напротив… обиженного, язык не поворачивается сказать, задетого за самолюбие Кешы.

Сидит, плечищи свои опустил, тоже не особо одет, только джинсы натянул, вся скорбь мира в глазах.

— Кеш, ну прекращая, — попыталась поймать его взгляд, — ты же мне веру в людей вернул… А фигура? Ну, прости! Это моё уязвимое место. Кроме тебя, ей ещё никто не восхищался, я не привыкла…

Потянулась погладить склонённую голову, а он ловко сцапал меня за руку, откинулся и завалил на себя.

— Привыкай, Дуняша, — лыбиться, видимо, очень довольный собой.

— Ну и что ты веселишься? — не прониклась я его приёмами дешёвыми. — Что за спектакль? Я думала ты реально…- опять запнулась на слове, обиделся, но как ни крути, не применялось оно к Кеше, — оскорблён, — нашла слово.

— А я и оскорблён, — заурчал он, потому что его руки, уже давно были под футболкой, преимущественно концентрировались на моей груди, — тебе теперь вовек прощения не выпросить.

— Так уж и вовек, — я тоже заворковала, потому негодовать, когда в теле столько эндорфинов сложно.

— Вовек, — подтвердил он, задирая, а потом и скидывая с меня футболку, — и ещё учится, комплименты будем принимать, и много всего…

Он недоговорил, а я и не слушала уже, потому что его горячий рот переместился на мою грудь.

С первого взгляда заметила, что он неровно дышит к этой моей части тела, и теперь ей уделялось повышенное внимание, особенно губ и языка.

И было мне так несравнимо хорошо, от всего, что он делал со мной, что я беспрекословно гнулась, так как ему надо было, отзываясь на все его ласки.

Если я буду просить прощения таким способом, то я готова, тем более это должно длиться век.

Кеша тем временем переместился с поцелуями, к моим плечам и ключицам, вжимаясь снизу твёрдым и неприкрытым желанием.

В нашу слаженную работу вклинивается мелодия.

Это кажется, телефон. Не мой.

— Кеш, это твой, — с неохотой отрываюсь от него.

Он, по-моему, вообще ничего не услышал, потому что смотрит снизу, расфокусированным, тёмным взглядом.

Но потом я вижу, странную реакцию на его лице, понимаю, что он узнал мелодию, и даже обрадовался, но через краткое мгновение, словно скинул эти эмоции, как звонок скидывают.

— Кеш? Не будешь брать, — удивлённо тяну я.

— Нет, — коротко отвечает он, и, крутанувшись, меняет нас местами, и сам как-то неумолимо меняется.

В его движениях теряется тягучесть и нежность. Наоборот, появляется какое-то странное остервенение, алчность.

Я не дура, и понимаю, что произошло это после этого звонка, но уточнить свои догадки не успеваю, потому что Кеша переходить к более решительным действиям.

Он садится на кровати, быстро разделывается с презервативом, и резко притянув меня к себе, входит. И особо не раскачиваясь, задаёт такой темп, что я вообще ни о чём не успеваю думать, а только ловить яркие вспышки, и хищный отблеск глаз Кеши.

Сейчас он мной воспринимается совсем другим.

Не здоровенным весельчаком, нежным и чувствительным, как было после первых двух раз.

Сейчас что-то животное и неотвратимое проглядывает под образом доброго брутала. И это пугающе, конечно, но и ещё настолько колко-возбуждающе…

Вот эти его тяжёлые прикосновения, граничащие с грубостью.

Чёткие и быстрые движения.

Жёсткий взгляд.

Мне совсем нелегко отвернуться, да что там, я не могу, а может, и не хочу этого делать, постигая новые грани этого мужчины.

Кеша склоняется ниже, не замедляя движений. Упирается на кулаки по сторонам от моей головы, и мышцы на его руках кажутся ещё больше, бугрятся, перекатываются.

Он смотрит так, словно сожрёт сейчас.

А у меня не возникнет желания противиться этому, чёрному водовороту, пусть поглотит.

Но неожиданно, даже для себя, тянусь к его косматой щеке, глажу. Потом перехожу на глаза, прижимаю ладонь к закрытым векам, и он вдруг шумно выдыхает и замедляется.

Замирает.

А я продолжаю, притягиваю его к себе, и целую, ощущая, как опять всё стремительно меняется.

Он снова двигается, но уже по-другому.

Медленно.

Уходит из движений чёткость, и появляется плавность.

Кеша отвечает на поцелуй, сжимая меня крепче, и в этой вязкой чувственной неге, мы синхронно кончаем.

В голове теплится мысль, выяснить, что же произошло, но она гаснет вместе с сознанием, когда большие руки притягивают к себе.

И устроив удобно голову на плече Кеши, я засыпаю.

Завтра всё узнаю.

Но совместного завтра не наступает.

Меня будит его тихий голос. Я отзываюсь на него, даже из глубин сознания.

—… Жень, я готов, ты же знаешь…- говорит Кеша.

Он в гостиной, но я отчётливо слышу каждое его слово, и понимаю, что с кем-то говорит по телефону.

— Ты же сама хотела этого, — опять голос Кеши.

— Я тоже хочу сохранить нашу семью.

По мере того как я всё это слушала, я понимала, что в очередной раз оказалась в дураках.

Ну как такой мужчина может быть одинок?

Вон, семья у него.

Наверняка это она звонила, когда мы…

Странно, но я не чувствовала сейчас ничего.

Ни обиды.

Ни досады.

Ни разочарования.

Принимая, сей факт как данность.

Возможно, у меня уже атрофировалась та часть сознания, которая должна отвечать и как-то реагировать на предательство людей.

— Хорошо, я сейчас приеду, — снова голос Кеши, и шаги.

Он идёт сюда.

Я прикрываю глаза и выравниваю дыхание.

Не хочу твоих оправданий.

Просто уходи.

Ты же Дед Мороз. Вот и вали к себе, и своей Морозихе.

Кеша, словно читает мои мысли.

Стоит, сопит рядом, но не делает никаких попыток разбудить и объяснится.

— Прости, Дуняш, — говорит совсем близко, и на щеке загорается поцелуй.

Пусть даже и понял, что я не сплю, всё равно не открою глаз, даже когда хлопнет дверь, и пройдёт достаточно времени. Не открою.

Потом…

Завтра…

Ненавижу Новый год!

КОНЕЦ