«Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?»

Именно эта фраза, сказанная добродушным тоном Деда Мороза, из старой сказки сейчас вспомнилась мне.

Может, потому, что я, окончательно и бесповоротно замёрзла. И если бы явился сейчас этот Морозко, я бы не стала деликатничать, а прямо заявила, что ног я не чувствую, рук тоже, да блин, я вообще ничего не чувствую. Я окоченела. Пускай сажает меня в свои сани и тащит в терем, и не надо мне никаких подарков за скромность и кротость. Я хочу лишь тепла для моих окоченевших конечностей, и сама уже готова приплатить любому, у кого есть печка…костёр…телогрейка…

Глупая была идея, ехать не пойми куда, почти перед самым Новым годом, надеясь на какое-то чудо. Да ещё в такой буран.

Сказки мне захотелось. Романтики. А вышло как вышло.

Шмыгаю замёрзшим носом и в сотый раз пытаюсь завести мотор. Но моя малышка даже уже не издаёт никаких звуков. Видимо, аккумулятор совсем сдох.

Машину неумолимо заносило, и скоро её не отличишь от огромного сугроба. Что делать, ума не приложу.

Выхожу из машины, но валит такой плотный снег, что понять, где я, невозможно.

Час назад, ещё, когда только начиналось всё это безобразие, меня обогнал автобус, и две легковушки, но больше на этой проклятой дороге никого не было.

Я до рези в глазах всматриваюсь в темнеющую даль, но кроме плотной пелены снега ничего не увидела. Кутаюсь в шубку и сажусь обратно в свою ласточку.

Тело пробирает озноб, когда задница в тонких джинсах касается холодного сидения. Воздух в машине стремительно остывает, и мои бедные конечности вместе с ним.

Я всё надеюсь, что кто-то проедет мимо, и мне помогут. Глупая надежда. Здравый смысл подсказывает, что надо брать окоченевшие ноги в замёрзшие руки, и валить по дороге пешком, хотя бы в ту сторону, куда ехал автобус, глядишь, куда-нибудь и выйду.

Но даже когда было видно, и снег не шёл так плотно, вокруг была сплошная целина снежных полей, с темнеющей полоской леса, и по данным навигатора, пока он ещё работал, ехать до «Глухарей» оставалось ещё не меньше нескольких километров. Осилю ли я их, в тонких джинсах, осенних ботинках, и искусственной шубке, на лёгкую кофту? Навряд ли.

Но сидеть здесь и медленно замерзать тоже не вариант.

Отличные перспективы, ничего не скажешь.

Ехала к жениху и померла по дороге.

Какая я идиотка! Помчалась в это захолустье, не подготовившись толком.

Экспромт наше всё.

Теперь вот замёрзну здесь насмерть.

Выудила заледеневшими пальцами из кармана телефон, обдумывая, кому звонить, брату, жениху, или лучше сразу в МЧС. Но пока я думала и вертела замёрзшими пальцами девайс, он приветливо моргнул и потух. Я только и успела на главном экране время увидеть и виджет температуры.

Семнадцать тридцать, минус восемнадцать.

Капец!

Ой, что делать-то?

Я постаралась реанимировать трубку, прижала к груди, надеясь, что он отогреется и оживёт, но что-то мне подсказывало, так просто я не отделаюсь.

Вот сейчас мне стало по-настоящему страшно. Нет, до этого тоже было, конечно, но сейчас, когда пропала связь, чувство обречённости достигло наивысшей точки, и я тоненько завыла, глядя в запорошенное окно машины.

Прав был мой братец, крутивший пальцем у виска, когда узнал, что я собираюсь встречать Новый год со своим, по его мнению, "малознакомым приятелем", так он выразился, и как я надеялась, в перспективе женихом, да ещё и сюрпризом решила нагрянуть к нему.

«Алёныч, ты крышей поехала!» - говорил Федька. - «Ты знаешь его всего три месяца, и то по переписке!»

«Да много ты понимаешь, Федька!» - фыркала я в ответ. – «Тоже мне знаток. Это любовь с первого взгляда!»

Ну, в нашем случае с Борисом, она была с первой строчки.

Мы нашли друг друга в одном чате, в обсуждении под книгой, жутко модного писателя. Наши взгляды совпадали во всём. Только я печатала своё мнение, не успевая его отправить, как то же самое прилетало от Бори. И наоборот.

Нам нравились одни и те же книги и фильмы. Мы слушали одну музыку и казались, были половинками одного целого.

Я не представляла себе утро, без его сообщений с пожеланиями доброго дня и вечера, без его милого «Спокойной ночи!». Не было ни дня, спустя три месяца, как мы начали общаться, чтобы мы не обменялись сообщениями и войсами. И голос у Бори был такой приятный, спокойный, уверенный.

И прав был мой братец, я немного поехала крышей и влюбилась в него по уши.

А совсем недавно, Боря спросил у меня разрешения позвонить по видео, и мы, наконец, увидели друг друга вживую, хотя я до этого не утерпела и порылась в его соцсетях, но там, на удивление было очень мало информации о нём, и фото, все которые были, оказались пейзажами дикой природы. Теперь понятно почему, Боря жил за городом, в посёлке «Глухари», и именно туда я сегодня не добралась.

По моим расчётам, даже если бы Боря и не обрадовался такому сюрпризу на Новый год, я могла легко вернуться домой. Но об этом я предпочитала не думать. Мне казалось, он только увидит меня на пороге, обрадуется, сгребёт в охапку и… И дальше я представляла себе идеальную встречу Нового года, в его объятиях, в тёплых огнях гирлянды, рядом с наряженной ёлкой. Наш первый поцелуй…

Для меня стало приятной неожиданностью увидеть его, наконец, пусть и через экран телефона.

Симпатичный парень, казался слегка моложе своих двадцати пяти. Тоже блондин, как и я, мы и здесь совпали.

Открытое скуластое лицо, тонкие губы. Улыбался приветливо, выражался учтиво и вежливо.

Голубые глаза смотрели внимательно и по-доброму.

Мне он тоже признался, что искал мои фото, и поэтому уже знал, как я выгляжу, и я очень красивая.

Федька не проникся моим настроением и стребовал все приметы Бори, всё тщательно записал и предупредил, что если хоть раз я не выйду на связь, или не отвечу на его звонок, он понесёт всё это в полицию.

И теперь есть хоть крохотная надежда, что Федька, не дозвонившись до меня, предпримет поисковые действия, хотя…

Новый год на носу, и всё может затянуться, и пока меня найдут, я превращусь в сугроб, запертая в собственной машине.

А Боря, он вообще не подозревает, что я к нему отправилась, и тоже не дозвонится, если даже захочет.

Никто не дозвонится.

Я опять завыла, впадаю в панику. Мокрые дорожки на щеках быстро остывали, я даже не стремилась их вытирать, понимая, что весь наведённый марафет, причёска, макияж, уже не имеют смысла.

- Так, ладно, Алёныч, - сказала сама себе, специально назвав себя так, как меня величал братец. – Соберись! И думай уже, наконец. Как говорил наш папка, царствие ему небесное, даже если вас проглотили, у вас есть два выхода.

Первым делом я выпотрошила свою сумку и похвалила себя, что помимо всяких баночек, скляночек, и откровенного бельишка, всё же прихватила термобельё, с расчётом на то, что мы в моём идеальном представлении, пойдём гулять. Также там нашлась шапка. А ещё на дне лежал подарок для Бори. Мягкая уютная пижама, конфеты и коньяк.

Что же! Думаю, он не обидится, если часть его подарка пойдёт на спасение моей жизни.

Я с трудом, сбивая свой идеальный маникюр, откупорила пробку, и недолго думая, глотнула обжигающую жидкость.

Дыхание перехватило, и коньяк пошёл носом, я закашлялась, облившись доброй порцией.

По машине тут же пополз хмельной аромат, а в животе у меня образовался сгусток тепла, который всё расходился и расходился, согревая меня.

Как-то сразу все мои проблемы показались не особо серьёзными. Ну, снег. Ну, холодно. Ну, машина заглохла.

Да где наша не пропадала! Сейчас переоденусь и пойду пешком, от этого и согреюсь.

Я глотнула ещё коньяка, уже аккуратнее и начала раздеваться, чтобы утеплиться.

Настроение заиграло новыми красками. Я опять представила, как встречусь с Борисом, как расскажу ему про свои приключения. Он обязательно меня отругает, но потом признается, что рад, что я решилась на такое, и поцелует…

Как-то резко, снова накатил холод.

Я быстро переоделась в термобельё, накинула на себя шубу, совершенно забыв, что пыталась реанимировать телефон. Трубка валялась в ногах, но поднимать её было неохота. Наоборот, тянуло свернуться комочком, сжаться и поспать. Так, я и сделала, накрылась шубой и под шорох снега потихоньку утекла в сон, представлял раз за разом, как обрадуется Борис, когда я, наконец, до него доберусь.

- Емельян, останься, - ворчала тётка, любовно трепля у Гришки лохматую гриву. – Не видишь, какой буран надвигается?

Гриня, хоть и был уже взрослым, десять как-никак, а к тётке ластился. Не хватало ему всё же женского тепла, материнской любви.

- Не, тёть Маш, поеду. Заморожу дом, потом не отогрею. После праздников приеду, пацанов заберу.

Тётка только вздохнула, знала, что меня хрен уговоришь. Да и реально, застрять у неё на все праздники, это значит слушать стенания по поводу моей неправедной холостяцкой жизни, Катьки-вертихвостки, что похерила всё на свете, и, бросив детей, смоталась с олигархом в Дубай.

Мне это всё на хрен не упало. Я и сам всё знаю, и про жизнь свою, и про жену непутёвую.

И дом, конечно, это отмазка, нормально я его протопил, на день, а то и на два, тепла хватит. Но я уже и с Анькой договорился, разврат под ёлочкой устроить. Она, затейница такая, и неприхотливая, мозг не ест, даёт во все места и в жёны не набивается.

Отличный Новый год, я считаю.

Притянул старшего сына к себе, сжав в объятиях.

- Тётю Машу слушать, как меня. За братом следить, - напутствовал я.

Гришка кивал, тяжко вздыхая.

Тётка строгая у меня, им с Никиткой здесь никакого раздолья.

- Никита! – крикнул я, отпуская Гриню.- Спустись, попрощаемся!

Но младший, как надулся с самого утра, когда узнал, что Новый год они у тётки зависнут, так и не разговаривал.

Никита чисто моя порода. Сам иногда страдаю от этого, и себя всегда в его упрямом характере узнаю́. Не сдвинуть, если что в голову вбил.

- Ладно, подуется и перестанет, - заворчала тётка, больше досадуя на меня, чем на мальчишек. – Езжай уже, а то занесёт по дороге.

Коротко прощаюсь с ней и Гриней, кричу Никитосу, но он так и не отзывается. Плюнув, выхожу на улицу.

Погода на изломе. Тучи налились тяжестью, уже даже немного прорывает, пока, правда, только мелкой шелухой, но впереди и вправду буран. Надо успеть до дома добраться. Дорога хоть и не дальняя, но ехать наугад, если пойдёт снег, то ещё удовольствие.

Подхожу к машине, стоящей во дворе.

Стягиваю короткую дублёнку, кидаю на сиденье, рядом с водительским, встаю на высокую подножку своей Тундры, и, оглянувшись на тёткин дом, замечаю в окне на втором этаже, лицо Никитки.

Смотрит так надрывно, что даже моё чёрствое сердце вздрагивает.

Чёрт, может остаться. Хрен с этой Анькой.

Машу сыну, а он мне в ответ язык показывает.

Вот засранец!

Сжимаю кулак, выставляю напоказ, и Никита тут же скрывается из виду.

Ладно, я всего лишь на пару дней их оставляю. Что им со мной делать? Смотреть по телеку новогоднюю фигню?

Не приготовлено ничего, не украшено.

А у тётки им лучше будет. Она их и на ёлку вытащит, и накормит всякими угощениями.

Скрепя сердце, сажусь в машину, скидываю шапку на дублёнку, оглаживаю бороду, на которую уже осел мелкий снежок, и проверяю трубку.

Со службы тишина.

А вот по прогнозу, в ближайший час, ожидается снежный буран, заносы на дорогах, плохая видимость.

Завожу мотор, врубаю радио.

Авось проскочим.

Но как только выезжаю на трассу, понимаю, что ни хрена мне не повезёт. Мелкий грох, постепенно превращается в лохматые хлопья, увеличивает плотность, и вот уже через пять минут видимость почти нулевая, впереди завеса снега.

Сбавляю скорость, убираю звук, до боли в глазах всматриваюсь в даль, слежу за дорогой. Но на трассе пустынно, и, слава богу, глядишь, таким Макаром и доеду.

Вокруг всё белым-бело, одни сугробы по обочинам…

Что за?!

Торможу и сдаю назад.

Один из сугробов чёт огромный очень, непропорционально.

Паркуюсь у обочины, и, накинув дублёнку, осторожно иду к подозрительной куче снега.

Видимости, конечно, никакой, — накаркала тётка. Пару шагов от моей Тундры, и её почти и не видно.

Подхожу к сугробу, который на поверку оказывается малометражной тачкой, типа дамская такая.

Счищаю снег с окна, пытаюсь рассмотреть, что внутри, может, просто бросили тачку.

Ни хрена не вижу и навскидку дёргаю ручку, и дверца поддаётся, и на меня тут же ухает спёртым воздухом и перегаром, который вырывается из салона машины.

На водительском, под пушистой шубой, свернувшись калачиком, спит баба.

Наклоняюсь над ней, параллельно оглядываю обстановку: развороченная сумка, раскиданные вещи, початая бутылка коньяка, рассыпанные конфеты. Нахожу пульс на шее.

Есть. Живая.

Дура! Нашла время бухать!

- Эй! – толкаю её, но она не реагирует.

- Ну, пиздец, дорогая ты ушаталась, - вырывается из меня.

Подцепляю под мышки, держать ни хрена неудобно, она хоть и не тяжёлая, но в расслабленном состоянии выскальзывает, падает кулём обратно на сидение, и именно в этот момент, я слышу нарастающий гул.

Соображаю секунд пять, потом рывком наваливаюсь на неё, придавив собой.

Мимо проезжает здоровый грузовик. Водила жмёт на клаксон, и скорость небольшая, но чтобы меня размазало по тачке, хватило бы.

– Одни долбоёбы, - ругаюсь, пытаясь слезть с кряхтящей бабы, которая пришла в себя и вытаращила на меня свои плошки.

- Ой, а вы Морозко? – выдаёт эта дура, смотря с благоговейным трепетом на меня, своими глазищами голубыми.

Вокруг узкого лица растрёпанный ореол светлых волос. Хорошенькая, молоденькая, но всё равно дура.

- Ага, - встаю, наконец, на ноги. – Морозко. Морозов, - поясняю зачем-то.

- А меня Алёнушкой звать. Ой, а увезите меня, пожалуйста, в свой терем и обогрейте, а я для вас всё-всё сделаю.

Ну, я же говорю, идиотка. Херню какую-то порет. Предлагать такое взрослым, незнакомым дядям.

Но делать и вправду нечего. Не бросать же её здесь. Это хорошо, что я её вообще заметил, в этом буране. До утра бы точно не продержалась. Судя по всему, тачка её сдохла, а она, вон грелась коньяком, который её просто усыпил. Так бы и спала, пока бы не померла, тихо и безмятежно.

Сколько мы таких спасаем каждую зиму, и скольких не удаётся.

Выныриваю из малометражки, прислушиваясь к звукам, вроде тихо.

Самое паршивое, что обманчиво всё это. Плотный снегопад сильно скрадывает звук, и видимость, и поэтому я напрягаю слух, и тяну из машины алкашку-смертницу.

- Ой! – говорит эта идиотка и смотрит себе под ноги.

Она стоит на заснеженной дороге в одних носках.

- Да, блядь, - реву на всю округу. – Ты ёбанутая что ли, Алёнушка? Где обувь-то твоя?

- Вы злой Морозко, - насупилась в ответ, и, толкнув меня, чуть не улетела обратно, я её вовремя придержал, перехватив за руку.

- Ты даже себе не представляешь какой, - у меня иммунитет на всю эту срань.

Никитос с Гриней, и не такое придумывают, и ни хера не помогает им от батиного гнева, и этой идиотке тоже не поможет.

Взваливаю её на плечо, потому что она уже начинает крупно дрожать, и захлопываю её машину, несу к своей.

Она покорно висит, не отсвечивает, лёгкая такая, дрожит только очень сильно, видимо, коньячок ей все рефлексы хорошо придавил, так что она не беспокоится даже, что её тело просит о помощи.

Открываю свою Тундру и укладываю на заднее сидение, потом дублёнку с плеч тяну и заворачиваю её в неё.

Она смотрит осоловело, расфокусировано, слабо улыбается.

Зависаю чёт на девичьих нежных чертах. Губки пухлые, носик вздёрнутый, глазки красивые. Да и задница на месте, пока нёс, потрогал, и вид такой беззащитный, слабый, будит во мне все самые тёмные и потаённые фантазии.

Дура!

Ведь кто угодно мог быть на моём месте. Какого хера вообще запёрлась сюда, в нашу глушь.

Сплёвываю и шваркаю дверью. Оглядываюсь по сторонам, опять прислушиваясь к звукам.

Тихо и белым-бело, куда ни глянь.

Ловлю своё отражение в окне машины.

Борода, волосы, плечи, всё покрыто снегом, так что в реале, с пьяных глаз, примешь за йети, не то, что за Морозко.

Ох, тётка Маня, накаркала ты!

Обхожу машину и сажусь за руль, кидаю взгляд назад.

Спит.

Алёнушка, ёптить!

Мне снится странный сон, что вокруг всё белым-бело, хрустко, сверкающе, и совсем не холодно.

Наоборот, мне так хорошо, тепло и мягко.

Я лёгкая и пушистая, как тот снег, что повсюду. Я падаю вместе с ним, но земли так и не достигаю, с каждым разом взмываю в белую хмарь, ловя снежинки языком, и глотаю их, совсем не боясь простыть. И на вкус они фруктовые, сладкие, сочные…

А потом внезапно падаю на землю, и меня придавливает чем-то тяжёлым, так что я вздохнуть не могу.

Разлепляю глаза, но понимаю, что всё ещё сплю, потому что, на меня сверху сердито смотрит… Морозко! Да тот самый, как в советской сказке. С белой бородой и кустистыми бровями.

Только вид у него несказочный совсем, и ни разу не дружелюбный, как положено всем добрым героям. Это не тот Морозко, от которого я ждала помощи, замерзая в машине. Нет. Этот оказался злым и грубым, а ещё лапал меня за зад, когда нёс в свои тёплые сани. И ругался так забористо, что у меня уши в трубочку сворачивались, и всё время что-то хотел, что-то требовал.

Странный какой-то.

Ворчал, хмурил свои косматые брови, а из-под них глаза карие, добрые. Да и руки у него сильные, ладони широкие и горячие, а сердце так гулко билось в груди, когда к себе прижал, и пахло от него вполне по-человечески и по-мужски. Бензином, ментолом и потом. И почему-то очень притягательно для меня. Хотелось прижаться теснее к широкой груди и греться дальше, положить голову на плечо. И чтобы он не ругался, а спел мне что-нибудь, своим низким красивым баритоном.

Нам с Федькой, папа, в детстве часто пел.

Но этот не пел. Закутал меня в свою шубу, терпко пахнущую им самим, и уложил в свои сани, и так мне стало уютно и хорошо, что я провалилась в это тепло, думая о том, что, наверное, у Морозко, что-то случилось, раз он превратился в такого грубияна.

Голова немного кружилась, и я прикрыла глаза, вспоминая вальс снежинок, и в их неспешном танце, то и дело, всплывало его хмурое лицо. Я тянулась к нему, чтобы разгладить эту глубокую морщинку на его лбу, и каждый раз оно растворялось в снежной хмари, неуловимое и неизменно строгое.

А потом как-то резко всё прекратилось.

Стало тихо и душно.

Глаза открыла. Ещё и темно.

Где я, непонятно. Но то, что это реальность, сомневаться не приходиться. Ни тебе причудливых видений, ни снега сладкого и тёплого, ни…Морозко красивого и сурового.

Вся та восторженная галиматья, навеянная коньяком, моментом выветрилась из моей головы.

Ёкарный бабай, Алёна!

Так, папа говорил, когда я влипала в очередную передрягу. А влипала я в них часто.

Ох, папочка, опять твоя доченька по самые помидоры вляпалась.

Только сейчас поняла, что не могу пошевелиться, вообще, как младенец спутана, каким-то жарким одеялом.

Божечки!

Ничего не видно, ни звука вокруг, только запах знакомый, не пойму что это. Что-то тёплое из сна.

- Эй, - почему-то шёпотом проговорила я в темноту. – Тут кто-нибудь есть?

Темнота не ответила, но рядом, явно кто-то пошевелился. И от этого стало так страшно.

- Эй, - решилась прибавить громкости и попыталась дёрнуться, да только не рассчитала и свалилась.

Оказывается, я лежала на чём-то невысоком, но неожиданное падение оказалось малоприятным. Тело надёжно было защищено одеялом, а вот голова, лицо.

В общем, шмякнулась я лбом обо что там, об пол, наверное, не видно же ничего, неожиданно и больно.

- Ой-ой-ой! – завыла, забившись всем телом, в желании дотянуться до раненого места и вдруг распуталась.

Скоропостижно обретённая свобода обрадовала так, что я забыла о боли, и замерла, ощупывая себя, в желании убедиться, что всё на месте.

Руки, ноги целы.

Одета.

Голова немного болит, то ли от удара о пол, то ли от коньяка. А может, всё разом.

Хочется пить, но терпимо.

Рядом кто-то мягко приземлился, муркнул, вмешиваясь в мою самодиагностику, и я слепо посмотрела в ту сторону.

Кот или кошка.

- Кис-кис, - позвала навскидку, протянув на звук руку.

Мягкая башка боднула меня совсем с другой стороны. Я почувствовала, как прижалось горячее шерстяное тельце к моему боку, и в пространство полилось громкое урчание. Я на ощупь, провела по мягкой шёрстке, громкость добавилась, и трение тоже стало интенсивным.

- Хороший, хороший, - гладила я невидимого кота, забыв совершенно, про своё положение.

А ведь я, не пойми где. И как я сюда попала?

А вдруг это Борис, приехал и спас. И сейчас я у него?

Чушь, конечно!

Он и знать не знает, какой я ему сюрприз решила устроить.

Ну а с другой стороны, вдруг Федька, не дозвонившись до меня, позвонил Боре, всё ему рассказал, и тот пустился, преодолевая метель на мои поиски. Нашёл меня, замёрзшую, без сознания, и привёз к себе. А сейчас уже ночь.

Я не заметила за своими внутренними рассуждениями, как уселась по-турецки, а животинка улёгся в ложбинку между ног, млея под моими руками.

- Надо идти на разведку, - сказала я вслух, аккуратно поднимаясь, покачнулась, дезориентированная в пространстве, чувствуя, как одеяло, в которое была замотана, кольцом лежит возле ног, аккуратно его перешагнула.

Но первым делом надо найти, где здесь выключатель. Не блуждать же в темноте.

Короткими шажочками, сжимая в руках урчащий комок, я двинулась… куда-то, в общем, двинулась.

Но, как ни странно, препятствия на моём пути всё никак не возникало, да и глаза привыкли к свету, стали худо-бедно различать более густые тени предметов. И я сделала вывод, что я просто напрямик преодолела ту комнату, в которой находилась, а сейчас, видимо, в коридоре.

- Вот бы мне твоё зрение, - проговорила, урчащему коту.

Кот уркнул громче, как будто соглашаясь со мной, и спрыгнул с рук.

- Эй, не уходи! - жалобно вышло из меня, но урчание удалялось, и я поспешила за ним, тем более что глаза уже более-менее привыкли к темноте, и я могла различить палитру чёрного и серого. Впереди как раз виднелся отличающийся по цвету чёрный прямоугольник, наверное, выход. И если судить по звукам, кот шмыгнул туда.

Но как только я подошла ближе, раздалось недовольное низкое ворчание.

- Сгинь, зараза!

Я замерла на месте.

- Кто зараза? – спросила я темноту. – Я?

Послышался скрип, потом недовольное шипение кота, и наконец, зажёгся свет, опаляя меня до слепоты. Я зажмурилась, успев выхватить огромный силуэт, и от страха попятилась назад.

- Проснулась, алкашка-Алёнушка, - услышала над собой, хриплое и насмешливое, и, прежде чем вспомнить этот красивый баритон, узнала запах.

Ментол и бензин.

Прищурила один глаз, посмотрев на высокий силуэт мужчины.

Морозко из моего сна!

За первым открылся и второй глаз, я уставилась на него, робея и изумляясь одновременно.

Хмурый и заспанный, на меня недовольно взирал огромный, по пояс голый мужик. Он упёр руки в бока, нависая надо мной, недовольно разглядывая, и кривил в косматой бороде свои губы. Мышцы на его груди и плечах, ходили тугими жгутами, а на животе, отчётливо виднелись кубики. А ниже я не стала смотреть, мне и этого хватило, потому что ниже, были тонкие пижамные штаны, и…и мельком всё равно глянула, и щёки обожгло жаром.

Как-то анатомично всё там у него. Прямо вот видно хорошо.

Наше переглядывание прерывает скрипучий мяв кота.

- Брысь, Люська! – хрипит этот великан, не сводя с меня хмурого взгляда.

- О, так это кошка, - промямлила я. – А вы не Морозко? – почему-то с надеждой спросила я и вдруг вспомнила, под его взглядом, что я тоже не особо одета.

В тонком облегающем термобелье, и в определённых местах, очень структурная.

- Прикинь, - недобро усмехнулся он. – Вот ты попала, да!

- Ага! – затравленно втянула голову в плечи, прикрывая горевшие щёки растрёпанными волосами.

Ёкарный бабай, Алёна!

Вот смотрю на эту идиотку, и пожалеть хочется, и напугать так, чтобы в следующий раз думала, что делает.

Стоит, трясётся, только глаза из-под волос сверкают.

Ещё Люська, зараза облезлая, опять в дом пробралась, наверняка Гриня её запустил тишком, чтобы я не знал. Пожалел ветошь эту, всё никак не сдохнет. Старая, худющая, ей, наверное, лет пятнадцать. Я этот дом строил, ещё пацанов и в помине не было, она уже вот такая была, облезлая да худая, а сейчас и подавно. Гриня с самого младенчества её приручить пытался, да что там, первое слово у него было «мяу». А Люська, которая может и не она совсем, это я так её навскидку назвал, да привязалось, то приходит, то уходит. Кошка, что с неё взять.

- Ой! – громко вякает идиотка и падает на свой зад.

Она всё это время пятилась от меня, вот и запнулась об порожек.

Как в темноте-то не расшиблась, когда сюда пёрлась?

Сидит, потирает свою пятую точку, в глазах слёзы застыли, и опять во мне это странное смешанное чувство, жалости и умиления её хорошеньким личиком, а если посмотреть пониже, где тонкая кофта облегает плотно её грудь, то и вообще всякая пакость в голову лезет.

Чёт я голодный такой! Затянул с воздержанием, на детей встаёт.

- Тебе лет-то сколько, Алёнушка? - вдруг решил прояснить, а то припрут за малолетку.

- Двадцать три, - пролепетало это восторженное создание, сейчас, правда, немного пожёванное.

- М-м-м, - протянул многозначительно и подошёл ближе.

Свет падал в коридор из моей комнаты. И её лицо было особенно бледное в этом полумраке, а глаза как два омута, в которых плескался ужас и надежда.

- Взрослая уже, - улыбнулся криво.

Мне Катька всегда высказывала. Говорила, что стоит мне так улыбнуться, и у неё вкус лимонов во рту появлялся.

С того времени много воды утекло, и я своё умение отточил до совершенства.

Вижу по дрогнувшим плечам Алёнушки, что её пробрало.

- Уважаемый, Морозко… - начинает она дрожащим голосом.

- Слушай, ты блаженная, что ли? Какой я тебе Морозко? Ты сказок в детстве пересмотрела или реально ку-ку?

- Я просто не знаю, как к вам обращаться, - заикается от страха.

Чёт я перестарался. Вон, аж трясётся вся.

- Обращайся ко мне Емельян Константинович Морозов, - отступил на шаг, а то ещё кони двинет от страха, тогда точно посадят.

- Морозов, почти Морозко, - вдруг нервно хихикает эта дурочка.

- Реально долбанушка, - обречённо выдыхаю я.

- Сами вы…- насупилась Алёнушка и стала походить на маленького взъерошенного ёжика, и снова это желание утешить, успокоить, а там и пожамкать можно.

Тьфу ты! Ересь всякая в голову лезет!

- Ты давай не зубоскаль, не доросла ещё, - ворчу на неё, а сам на себя злюсь, что какие-то непонятные вибрации к этой пигалице чувствую.

Несуразная же какая-то, несмотря, что есть выдающиеся части фигуры, но как рот откроет, хоть стой, хоть падай.

Заладила, херню какую-то! Морозко! Морозко!

Выползла чего-то посреди ночи. Спала бы и спала. Но нет, она по всем заветам алкоголиков, решила пошататься ночью, нервы мне сделать.

Еле до дома добрались сквозь этот снегопад. Сыпало так, что наверняка тётка Маня, смотрела в окно и крестилась, поминая бога всуе. Я же просто матерился, потому что не видно ни хера, и я пёр на одном упрямстве, да ещё благо, что машина у меня, танк, и всё равно чуть поворот не пропустил. Хорошо, что я эти места, как свои пять пальцев знаю, а то до сих пор бы по лесу плутали.

Вымотался с дорогой так, что когда добрались, сил хватило, достать из машины, находку свою, отнести в комнату к Никитке, замотать в одеяло, и самому уволится спать.

И чего подорвалась, и исполнять начала? Утром бы всё прояснили.

- Отпустите меня, пожалуйста, Емельян Константинович, - проблеяла Алёнушка, тонким просящим голоском.

- Да кто ж тебя держит? – хмыкнул я и потянулся до хруста в костях, и случайно взгляд её поймал заинтересованный на одном моём конкретном месте.

Вот же зараза. Ну, на хрена так смотреть, ещё и снизу вверх.

К члену моментально прилила кровь, и я решил ретироваться от греха подальше.

- Можешь валить на все четыре стороны, - кинул ей на ходу, пытаясь привести в норму разбушевавшуюся фантазию. Перед глазами так и стояла картина того, как я подтягиваю эту пигалицу за подмышки, усаживаю на свои бёдра и, стянув тонкую кофту, прижимаю к стене.

Пиздец, надо срочно потрахаться.

Возвращаюсь в свою спальню, вырубаю свет и заваливаюсь на развороченную кровать, зарываюсь головой в подушки и пытаюсь воскресить образ Аньки. Но вместо сисястой брюнетки, перед взором только бедолага-Алёнушка, со своими голубыми глазками, да ладони мои на её белом теле.

Даю волю фантазии, представляя, в деталях все её прелести, наслаждаясь колким возбуждением, воображая, как туго и горячо в этой пигалице.

- Емельян, - спины касаются холодные пальцы, - там же ночь и снег…

Рычу на эту дуру, и в одно мгновение, перехватываю тонкое запястье, дёргаю на себя, переворачиваю и подминаю под себя, она даже пискнуть не успевает.

В темноте отчётливо вижу овал её бледного лица, и провалы глаз. А тело торжествует от упругих девичьих форм. И пахнет она так правильно, сладко, зовущее. Всё тёмное наружу лезет от трепета этого, и ощущения беззащитности и нежности, что в моих руках сейчас.

Шумно втягиваю её запах, коснувшись носом виска.

- Не надо, - пищит Алёнушка.

Несколько секунд ещё наслаждаюсь этим положением, приходя в себя. Сам себя сейчас не понял. Чисто инстинкты сработали.

Отстраняюсь, выпуская её.

- Спать вали! – рычу просаженным голосом. – А вздумаешь уйти, дверь закрой за собой.

Алёнушка, неуклюже падает с моей кровати, и, по-моему, передвигается на карачках, в темноте не видно, слышно только её удаляющее пыхтение.

Пиздец повело меня. И ведь казалось, что слегка надавить и сдастся.

Надо завтра, вытаскивать её тачку и пусть валит туда, куда ехала.

Недоразумение глазастое!

Тщетно пытаюсь найти удобное положение и выгнать из головы образ Алёнушки, её сладкий запах повсюду, и я сдаюсь, представляю, себе, что совсем другие слова мне сказала, наоборот притянула и одобрительно замурчала, и я не медлил больше.

Что-то гремит так, словно рухнула крыша, вырывая меня из сна. Моментально вспоминаю, где я, и всё то, что было ночью.

Жмурюсь, наполняясь жарким стыдом. Щёки обжигает румянцем.

Полночи уснуть не могла, всё шаги мерещились, и самое непонятное, что не понимала, страшно мне от этого или же я хочу, чтобы этот странный большой мужчина, завершил то, что начал.

Пугающий и такой притягательный незнакомец.

Емельян.

Надо же, имя, какое редкое. Я за всю жизнь, ни разу не встречала, ни одного Емельяна.

И память услужливо подкинула то, как я лежала под ним, таким горячим и большим, и как чувствовала всю его силу и мощь, которую он очень старательно сдерживал.

Волна тепла и щекочущего возбуждения пронеслась по телу. Что-то запретное, но такое притягательное, к которому ты можешь прикоснуться только в своих фантазиях. Хотя и в них трудно представить, что вот этот грубиян на меня ласково посмотрит, поцелует...

Опять грохнуло, воображение моё испугалось, но дальше того, что было вчера в темноте, никак не шло, и перед глазами так и замерло лицо Емельяна, с кривой ухмылкой, и сильное тело, прижатое ко мне, со всеми его выпирающими частями.

Да, дела! Грезила об одном мужчине, а попала в руки к другому. Не руки, а ручищи. Мне кажется, он легко может ими обхватить меня за талию и…ух…

Тут же мелькнула картинка, как его ладони легли на мой живот, сомкнулись вокруг, в попытке прижать крепче.

И откуда в моей голове столько похабщины?

Даже стыдно как-то, а если учесть, что многое из того, что мне сейчас представилось, взято из книг и фильмов, и у меня был-то один парень, такой, без фантазии особо, то очень странно, почему так живо работает моё воображение, воспроизводя, точно наяву прикосновения нового знакомого.

Я крутанулась на кровати, в желании вжаться лицом в подушку, чтобы уже прогнать из головы пикантные картинки, и, как и ночью свалилась на пол и опять приложилась лбом.

И без того, больная от похмелья голова, закружилась сильнее, и просто ужасно захотелось в туалет.

- Ай-ай! Да, что же такое? – разозлилась и на себя, и на жилище этого развратного Морозко, отлипла от пола, и, наконец, огляделась.

Света ещё было мало, утро, судя по всему, было ранним и комната вся была в серой дымке.

За окном лениво кружились снежинки…

Это что же, до сих пор идёт снег?

Ужас! Это же, аномалия какая-то!

Забыв о своих метаниях по всем поводам, подскочила на ноги и понеслась к окну, чуть ли носом в него не клюнула.

Всё вокруг белое, пушистое, нетронутое. Снег с холодным сияние покрывал всё, куда ни посмотри. Его было так много, и возникает такое ощущение, что кроме этого дома, ничего в окру́ге. Но стоило приглядеться, и я увидела высокий занесённый снегом забор, а потом и покосившуюся постройку, рядом, а затем опять бахнуло, и сверху приземлился сугроб. Нет, сугробище, почти скрыв от меня вид на двор.

Где-то рядом что-то зашаркало, а потом и вовсе затрещало, словно кто-то решил поработать бензопилой.

Я отпрянула от окна и осмотрелась.

Комната, явно была детской, потому что взять хотя бы кровать, с которой я слетела уже два раза. Она, несомненно, детская, поэтому мне и не хватало манёвра. Вокруг по стенам и даже на высоких створках шкафа висели постеры с мультяшными героями, но не милыми, а какими-то странными, агрессивными.

Рядом со мной, стол заваленный рисунками, и высокий стакан с карандашами.

На рисунках всё те же герои, только немного искажены художником, но в целом красиво.

Дальше – стеллаж, здесь тоже очень разнообразно и много всего: книжки, фигурки, конструктор, наушники, какие-то обрезки, фантики и даже один скомканный носок.

На кровати, на которой я спала, бельё постельное, с теми же героями, что и на стенах, и на рисунках, рядом сброшенное мной одеяло. А открыв шкаф, я обнаружила бардак из мальчишечьих вещей.

Итог напрашивается сам. Здесь живёт ребёнок. Мальчик. Возможно, сын Морозко. Только интересно, почему его нет тогда.

Но что самое удивительное для меня, если здесь живёт ребёнок, почему ничего нет из атрибутов Нового года. Ничегошеньки, даже самой захудалой мишуры. А ведь сегодня уже тридцать первое.

И вдруг это понимание привело меня в чувства.

Тридцать первое, а я застряла здесь. А должна была уже быть у Бориса.

Я вылетела из спальни и понеслась по пока единственно известному мне маршруту, в комнату Морозко, спотыкаясь о невысокий порожек, на который налетела вчера.

Но, как и ожидалось, там было пусто.

Огромная кровать, серое постельное бельё в беспорядке, всё скомкано и разбросано, прямо чётко под стать характеру хозяина.

Меня снова обожгло воспоминаниями прошедшей ночи.

Я зачарованно смотрела на то место, где виднелся слегка вдавленный след от большого тела, вспоминая, как вчера лежала под ним, боясь шелохнуться, и как он нюхал меня.

Здесь витал аромат хозяина, и, казалось, обернись, и он окажется за спиной.

Позади что-то хрупнуло, я обернулась и вздрогнула.

Передо мной сидела моя новая знакомая. Кошка.

Она замурлыкала, поняв, что привлекла к себе внимание, и, зажмурив глаза, противно и скрипуче мяукнула.

- Ну, иди – присела на корточки, подставляя руки. – Мявкни, где здесь туалет? – попросила у неё, когда она забралась ко мне на руки, но, само собой, на неё в этом вопросе положиться было нельзя, и поэтому пришлось шлёпать дальше по тёмному коридору, открывая все двери.

Сперва я нашла кладовку, уставленную коробками и пластиковыми ящиками.

Кошка, кстати, мяукнула.

- Благодарю за подсказку, - усмехнулась я. – Но если ты сюда ходишь в туалет, это не значит, что и я смогу.

Пошла дальше.

За следующей дверью оказалась ещё одна комната, тоже детская, только без рисунков, зато с телевизором и приставкой. С другой стороны был приделан турник. Такое же большое окно, из которого тоже, кроме снега, не видно ничего.

Это что же, ещё один ребёнок?

А ведь вполне и жена есть, а я здесь со своими фантазиями, ментально предаю Борю.

А этот развратный Морозко, ко мне ночью вполне неженато приставал.

А я разомлела.

Соберись, Алёныч!

Надо валить из этого гнезда порока, странного несказочного Морозко!

Вот только сперва неплохо было бы туалет найти. А то как-то с полным мочевым, трудно быть гордой и независимой, походка не та.

Примерно как у меня сейчас, когда я рысцой, скинув кошку на пол, пошла, шуршать по остальным комнатам.

Остаётся, конечно, ещё вариант кошки, но это как-то не тянет на образ оскорблённой гордости. Зашквар, как сказал бы Федька.

Благо санузел нашёлся быстро, и кладовая осталась целой, только для нужд кошки.

Оценить стиль и вместимость ванной комнаты, совмещённой с туалетом, пришлось чуть позже. Я даже свет не включила, некогда мне было.

А вот когда включила, и когда глянула на себя в зеркало над раковиной…

Соблазнительница, ёлки-палки. Напридумывала себе!

Опухшее лицо с потёками туши.

Глаза красные.

На лбу ссадина.

На голове гнездо! Натурально мешанина из волос.

Да в таком виде не страшно в самый глухой лес, всё зверьё распугаю.

До кучи наклонилась и обнюхала себя, а то этот-то вчера нюхал. От кофты немного пахло коньяком и потом. Ничего критичного, но помыться с ног до головы захотелось.

Я покосилась на широкую душевую кабину.

Нет, ограничимся, обыкновенным умыванием и распутыванием колтунов на голове.

Почистив пальцем зубы и разодрала волосы, добрую часть которых я скинул в унитаз, я осталась более-менее довольной. Пойдёт. Лоск можно и у Бори навести.

Я вышла из ванной, прислушиваясь к звукам вокруг.

На улице замолкла «бензопила», но в доме было тихо.

Оставалась одна неизведанная часть пути, туда, куда уводил коридор, от спален.

Либо можно вернуться в детскую, и подождать там.

Эту мысль я уже додумывала и отметала на пути, с интересом разглядывая, открывшуюся гостиную, и совмещённую с ней кухню.

Неприхотливый интерьер, немного бардака и полное отсутствие праздничных атрибутов.

Всё-таки навряд ли, Морозко семейный. Ладно, он злющий, ему праздник не нужен, но дети и жена, наверняка захотели бы, хотя бы ёлку нарядить.

А тут ничего. Один телек да диван, пустой камин, и всё такое мрачное, особенно в предрассветном сером свете.

Я бы не смогла так жить, да мне, конечно, никто и не предлагает, но всё же.

Между ног пробежала кошка, запрыгнула на диван и начала драть когтями подлокотник.

- Эй, ты чего творишь? – возмутилась я.

Очень сомнительно, что хозяину понравится такое.

Но кошка нисколько не убоялась меня, продолжила своё чёрное дело, просто вынуждая меня принять меры.

- Дурочка, - заворчала я, подходя к ней и оттаскивая от места порчи, - я же за тебя переживаю. Ты, что не видишь, у кого живёшь?

Кошка, опять надсадно мяукнула, и, выбравшись из моих рук, спрыгнула на пол, оставив после своих когтей затяжки и борозды.

Я постаралась пригладить это непотребство, но моя ладонь соскользнула вглубь между сидением и подлокотником, и там я что-то нащупала. Ухватила пальцами, вытащила.

В руке была фотография. Я подошла к окну, чтобы лучше рассмотреть её.

На фото было запечатлено лето. Яркое, зелёное. И Морозко, молодой и улыбающийся. Совсем не такой суровый, каким узнала я его. Он обнимал красивую девушку, прижимая к себе, сминая немного её летний сарафан, и его широкая ладонь, почти полностью, обхватывала её талию.

В груди неприятно кольнуло, но не успела я обдумать, что это за странная ревность проснулась во мне, как в прихожей жахнула дверь, и собственной персоной вошёл Морозко.

Я только и успела спрятать фотографию за спину, и воззрилась на него.

С самого утра позвонил Петрович. Ещё даже светать не начало.

Мне кажется, я только, наконец, заснул, а то всю ночь, на краю балансировал, с собой боролся.

Очень уж мне эта Алёнушка в мозг засела, все мысли только об этой пигалице. Ничем не перешибить. Самой развратной и сисястой шмарой из порнхаба.

Страшная сила, мужик на воздержании. Вот на таких восторженных дур кидаться начнёшь.

А когда позвонил Петрович, вырывая из сумбурного сна, я даже обрадовался, хотя понимал, что начальник звонить, просто так не станет.

И верно, оказывается, шатун проснулся, на окраине видели вчера местные. Бродил, к людям не подходил, но это до поры до времени.

На носу праздник, как начнёт народ по посёлку гулять, да песни орать, кто-нибудь отстанет, уединится и беды не миновать.

А если побоится здесь выйти, то на прорубь мужики пойдут на рыбалку, может там их поджидать.

Мишка же явно не в адеквате, раз сон его прервался, посреди зимы, и настроение у него соответствующее, голодное. Если летом ещё можно избежать беды, при встрече, следуя правилам, то зимой, когда зверь голодный, они не действуют.

Петрович прокряхтел в трубку, извинения, мол, помню, что ты в отпуске, но сделать ничего не могу. Один лесничий на весь округ, сам должен понимать.

Мне его извинения, конечно, не упали, но мысленно я себя поблагодарил, что от тётки всё же свалил. По такому снегу, даже моя Тундра не пройдёт, а снегоход в гараже, на нём сподручнее, да и эту спас.

Мысли метнулись к Алёнушке.

Как из другого мира девка, и уж точно не из моего.

Помню, Катька, всё книги читала про попаданок в другие миры. Вот эта, реально попаданка. Из своих восторженных розовых соплей, в реальный мир.

Ведь замёрзла бы, как пить дать, замёрзла.

Прошлой зимой, мы с МЧСовцами, двоих таких искали, да поздно нашли.

Почему-то люди думают, что алкоголь - выход из ситуации, сперва тепло, и даже жарко, а потом апатия и сон, порой смертельный.

А таким девочкам, с голубыми глазищами и вовсе нужно дома сидеть у родителей за пазухой, потому что помимо морозов и буранов, есть и другие опасности.

Злые дяди, которым по хер, что девочки ещё верят в сказки.

Куда вот её понесло?

Надо хоть спросить, куда ехала-то, да за тачкой её слётать, ведь стоит открытая.

И вот так, каким-то чудом, эта пигалица, целое утро в моей башке, пока собирался, наскоро позавтракав, пока технику завёл.

Снега просто до хренища.

Это, наверное, самое большое количество осадков, за всю мою жизнь.

И он ещё идёт!

Мелкий, редкий, но сыпется со светлеющего неба.

Но делать нечего, шатун — это не шутки, надо найти его не смотря ни на что. Есть крошечный шанс, что косолапый сделает себе лежанку, и уляжется обратно, но, скорее всего, его придётся пристрелить. Велик риск, что могут пострадать люди, и тут без вариантов.

Снарядился, вывел из гаража снегоход, проверил всё ли на месте, и по инерции, кинул взгляд на окно Никитки, где сейчас спала Алёнушка.

Когда такое было, чтобы меня дома женщина ждала?

Давно такого не было.

Да что там, как Катька сбежала, так и не было такого.

И как-то греет сердце, сей факт, пока я несусь на снегоходе по кромке леса, остановившись на опушке. Потом ищу следы, бороздя барханы снега, вслушиваясь в лесные звуки, где-то на подкорке, картинка, как Алёнушка сладко спит в кроватке, и я не сопротивляюсь, своим непонятным, а может, просто забытым чувствам, не гоню её образ из головы, так и мусолю эти мысли.

Приятно. И думать о ней приятно, и представлять, какая она разомлевшая и горячая со сна…

Надо следы искать, а я девицу эту восторженную в мыслях, уже, как только не разложил…

Медведя нахожу спустя час. Шатается неприкаянно среди деревьев и кустарников, худющий, весь в снегу запорошён, шкура висит. Из чащи не выходит, правда.

И хоть он кажется доходягой, он очень опасен, именно такой, измождённый и дезориентированный.

Делать нечего.

Вскидываю винтовку, навожу прицел…

Из-за бурого бока медведя показалась маленькая морда медвежонка, а там и сам детёныш. Тоже худющий, но всё равно игривый. Пытается ухватить мамку за бок, валится на спину, машет лапами, молотя по воздуху, потом в снег мордой зарывается, фыркает, отплёвывается, и крутиться возле мамки. Ему невдомёк, то, что мать знает наверняка, зиму они не переживут.

- Как же тебя угораздило, - шепчу, убирая винтовку.

Родила наверняка под самую зиму, прокорма не хватило, вот и шатается. И никто из зверей не может быть опаснее, чем медведица, ищущая прокорм для себя и своего детёныша.

Медведица, словно почуяла что-то, а может, и реально уловила мой запах, развернулась, и, покачиваясь, пошла вглубь темнеющего леса, а за ней, порыкивая, поскакал медвежонок.

Я тоже развернулся и зашагал, к оставленному неподалёку снегоходу.

Выбрался к трассе, притормозил на выезде.

Скинул верхонки, оставшись в одних митенках, нашёл за пазухой, телефон.

К Петровичу обращаться не вариант, ему легче будет пристрелить зверей, нежели отловить и отправить в заповедник.

Так что, есть единственный человек, кто поможет.

- Отец, - вместо приветствия выдаю я в трубку, выпуская из-за рта парок.

- Емельян, - отвечает он мне в тон.

- Привет! Нужна твоя помощь.

- Мне страшно узнать, что за помощь тебе потребовалась от полковника юстиции, особенно если учесть, что ты звонишь раз в полгода.

Пропускаю мимо ушей привычное брюзжание отца и перехожу сразу к делу, выкладываю всё по пунктам.

- И что ты предлагаешь? – хмыкает отец, явно не проникшись моей проблемой.

Я без обиняков выдал план действий, который состоял из отлова медведицы и её медвежонка, и транспортировки их в ближайший заповедник, где медведица найдёт прокорм и уляжется, наконец, на зимовку, и желательно скорее, пока она никого не убила.

- Вечно ты со своим лесом, Емельян, - заворчал отец, но по его тону я понял, что он прикидывает варианты. – Ещё и под самый Новый год…

Я молчал, знал, что это в его силах, иначе бы не обратился к нему.

- Предлагал же отличное место в городе, сейчас бы жил, не тужил…- продолжал он, тоже из его привычного репертуара. – Нет, понесло в эту глухомань…

- Сделаешь? Нет? – не выдержал я.

- Пацанов ко мне на каникулы отправишь, - тут же выдал он условие. – Уже, поди, забыли, как дед выглядит.

- Идёт, - ответил я.

Гриня и Никитос, и сами уже про деда спрашивали.

- Жди, - коротко ответил отец и сбросил.

По моим прикидкам потребуется, чуть ли не день на согласование, и остаётся только надеяться, что за это время медведица не сдохнет и сама, кого не убьёт.

Снова зачехлялся и вывернул на заснеженную трассу. Дорога пустая. Никто не рискует ехать, пока не почистят, потому что можно крепко застрять.

Машину Алёнушки увидел сразу, притормозил, но даже трогать не стал этот сугроб. Пусть такой и стоит, сливается с местностью, всё равно на ней сейчас никуда, даже если бы завелась.

Глянул на время, почти десять, надо домой вертать, да немного двор расчистить и крышу от снега.

Так и делаю, не заходя в дом, переодевшись в гараже, завожу снегоуборочную машину и кружу вокруг дома, немного расчистив дорожку. Потом скидываю снег с крыши, и у самого крыльца, работаю лопатой.

Мышцы постепенно натруживаются, начинаю гореть, нехитрый завтрак, уже давно переварился, и желудок тянет и урчит.

Надо заканчивать, да идти что-то решать с Алёнушкой, она явно застрянет у меня.

Это осознание отозвалось приятным предвкушением, но только я вошёл в дом и увидел глазищи её виноватые, сразу понял, что натворила чего-то.

Я по сыновьям натренировался, и на раз определять по глазам предстоящие траблы.

Вот и эта стоит, глазками стреляет. Хорошенькая такая. Видно, что умылась, расчесалась, в этом же костюмчике срамном, в котором всё видно. И во мне снова просыпается всё то, что так давил этой ночью.

Чувствую, весёлый Новый год предстоит.

- Ну что, Алёнушка, - начинаю первым, скидывая куртку. - Похоже, как и хотела, попала ты в сказочку.

- А вы меня не пугайте, - отважно заявила я, жаль только, голос дрогнул, при виде ухмылки хозяина дома.

Кривая и какая-то плотоядная. Наверное, так смотрит волк на зайца, перед тем как съесть его.

Он медленно снимает верхнюю одежду и обувь, смотрит с каким-то непонятным выражением. Задумчиво, словно прикидывает что-то.

По дому тут же ползёт его аромат, которым здесь и так всё пропитано, но сейчас, по мере того как он приближался ко мне, запах становится ярче.

Морозный ментол и хвоя.

И в глазах его тоже стужа. Недаром Морозов.

Я под этим взглядом неосознанно пячусь назад, всё ещё сжимая в руках то фото, что нашла в диване.

- Что натворила, Алёнушка? - недобро усмехается Морозов, разглядывая меня, нависнув как скала.

Может, ничего и страшного в том, что я нашла этот снимок, но фиг его знает, может, он не хочет, чтобы кто-то знал, что раньше он был нормальным человеком, и мог улыбаться так, красиво и открыто.

- Ничего, - сглотнула я, за долю секунды решив не признаваться, и избегая смотреть в его глаза, меча взглядом то на его губы в косматой бороде, но на мощную шею с гуляющим кадыком, то на яремную впадину, что виднелась в треугольном вырезе его лонгслива.

Кожа у него, несмотря на зиму загорелая и обветренная, на вид кажется грубой, жёсткой, как и он сам, впрочем.

Большой, просто огромный, и как только он не раздавил меня вчера, когда навалился…

Щёки мои ощутимо запылали, от воспоминаний ночных приключений, и тело наполнилось опять этим щекотным нервным возбуждением.

Захотелось тут же сбежать от него, и в то же время остаться и узнать, что же кроется за его этим непонятным взглядом.

- У тебя щёки горят от вранья, - хрипнул его голос, очень близко. Горячее дыхание обагрило ухо и теплом поползло по телу.

- Это не от вранья, - выпалила я, прежде чем успела подумать, вскинула взгляд, и тут же залипла в синеве его глаз.

А он красивый.

Невзирая на весь его суровый вид. По-мужски, как-то правильно, без излишней смазливости и мягкости. Глаза вон какие глубокие, утонуть можно в этой синеве, и ресницы длинные, черты лица хоть и жёсткие, но всё равно приятные. Отросшие волосы густые и вьющиеся, обрамляют лицо точно ореолом тёмным. Да и борода с усами не такая уж и косматая, как показалось мне сначала, просто неопрятная немного.

И запах его! Как же он пахнет. Так и тянет носом уткнуться ему в грудь.

Губы его расползлись в улыбке, обнажив кромку белых зубов. Она почти была похожа на ту, что на фото, почти. Хищный взгляд Морозова никуда не делся, только немного смягчился этой искренней эмоцией.

- Отчего же ты тогда краснеешь, Алёнушка? – спросил он, выговаривая моё имя как-то по-особенному лаково, приближая своё лицо к моему, и я не в силах выдержать этого, зажмурилась.

Почувствовала, как его горячие, широкие ладони легли мне на плечи, сжали, поползли по рукам ниже.

Губы закололо, я уже почти представила, как защекочет его борода и усы мне лицо, а губы будут мягкими и горячими, и пропустила за своими фантазиями, как он ловко, добрался до моих ладошек и выхватил фотографию.

- Ну и какого хрена, ты по моим вещам шаришься? - прилетело мне, вместо поцелуя.

- А? – распахнула я глаза, и только его спину и увидела, и смятую в руках фотографию, которую он швырнул в погасший камин.

- Ну, зачем вы так? И я вовсе не лазила, - спохватилась я, - нашла нечаянно в диване…

Подскочила к камину, в желании вытащить фотографию.

- Не тронь! – рявкнул он так, что я вздрогнула.

Замерла в приседе, глядя на его искажённое красивое лицо, на смятой фотографии.

- Это всё из-за неё? Девушки…

- Это всё, не твоё дело! - отрезал он, уходя на кухню.

Упрямо потянулась к карточке, но потом одёрнула руку.

- Что же, и так всё понятно, - пошла за ним.

Стало почему-то так обидно, и за карточку, смятую, и за поцелуй не случившийся.

Очень мне захотелось высказать ему всё, что я думаю о нём.

- Н-да? - не оборачиваясь, изрёк он, споласкивая руки в кухонной мойке. - И что тебе понятно?

- Да всё понятно, - уселась я на стул, с вызовом глядя на его широкую спину. – Сбежала от вас девушка, не выдержала скверного характера. Я вас почти не знаю, и то готова тоже бежать отсюда.

Стихла вода.

Морозов обернулся, вытирая свои ручищи полотенцем. Смотрел тяжело, без всяких там подтекстов. Понятно стало, что я попала в точку.

- Ну, дак, вали, - выдал он, откинув полотенце, и шагнул ко мне.

- И уйду, - от страха, добавилось безрассудства, и я встала, выпятила свою грудь, вскинула подбородок. – Вы же невыносимый какой…

Дальше я недоговорила, потому что он больно схватил меня за руку и потащил к двери.

- Я же… Подождите…У меня же… - я спотыкалась, но упасть он мне не давал, целенаправленно тянул к выходу.

До последнего не верила, что он так поступит. Но вот он толкнул меня за дверь и закрыл её перед самым моим носом, скрипнув замком.

- Эй! Вы совсем дурак! – прошептала я потрясённо, глядя на парок, что вырвался из моего рта. – Откройте, я же раздета!

И словно в подтверждение посмотрела на свои ступни в одних носках, а потом поняла, что стою всё ещё на полу, не на снегу, и огляделась.

Это были сени. Холодные, тёмные сени.

У бабушки в деревне, в них вечно стояли какие-то сундуки да веники для бани. В этих же было пусто, холодно и темно. Свет только от окошка наверху, которое вело в дом.

Я обхватила себя руками, подрагивая от перепада температуры, и всхлипнула.

Каким бессердечным надо быть, чтобы поступить так. Никакой он не Морозко, а самый натуральный Морозов.

Оглянулась, на противоположную дверь. Аккуратно на носочках прокралась к выходу и высунула нос на улицу.

Меня тут же ослепило холодным сиянием и оглушило морозным воздухом. Повсюду, куда ни глянь, точно в сказке, снег сверкал всеми цветами радуги, переливаясь на солнце. Даже там, где были расчищены дорожки, уже успели нападать снежинки, покрыв их тонким слоем мерцания, и на деревьях, и на заборе, везде. Складывалось такое впечатление, что весь двор засыпан мелкими бриллиантами.

Красиво, невероятно!

Я даже вытянулась, высунув нос дальше, разгадывая морозную красоту.

- Совсем отбитая! – послышалось позади. – В дом вернись!

Вздрогнула от неожиданности и хотела обернуться, но не удержалась и выпала на крыльцо, поскользнувшись носками по холодному полу, да и плюхнулась в первый же сугроб.

Я даже пискнуть не успела, как меня тут же подхватили сильные руки и вытянули обратно.

- Бля, ну за какие грехи мне это наказание? – простонал Морозов, водрузив меня перед собой, на пол сеней, а я не удержалась и чихнула.

Но холода почему-то не чувствовала. Наверное, от обиды.

- А и не надо было меня вообще спасать, - шмыгнула носом и увернулась от его руки.

Что он там хотел, не знаю, но я неуклюже отскользнула от него по полу.

- Если бы я тебя из тачки не вытащил, ты бы уже кони двинула, в своём пьяном угаре и даже не заметила бы этого, - снова потянулся ко мне.

И снова я ускользнула от него, вдруг поняв, что непроизвольно крупно дрожу, но всё ещё не чувствую холода.

- Тебе в дом надо, согреться срочно, - прямо неподдельная тревога в голосе появилась.

- Да, - выдавила я, почему-то говорить было тяжело, - а что же…что же ты…выгнал… меня…

Больше он ничего не говорил и особо не церемонясь, сгрёб меня в охапку, и только сейчас, прижавшись к его горячей груди, я ощутила, как околела.

Морозов, сжал меня, приподнял и понёс в дом, а я точно опьянела снова, только не от коньяка, а от жара его тела, и от рук сильных, больше не сопротивлялась, прикрыла глаза, наслаждаясь его близостью, позволяя нести меня куда-то.

- Дура ты, Алёнушка, - ворчал Морозов.

- А вы хам, - вякнула я тихо, снова переходя на «вы». – Злой и грубый.

- Ты бы молчала, пока по жопе не отхватила, - пригрозил, всё ещё неся куда-то.

- У вас устаревшие методы воспитания!

- Зато действенные, - хмыкнул в ответ, опуская на меня на пол.

- То-то ваших детей не видно. Они тоже от вас сбежали.

Я ляпнула это без всякого умысла, но пожалела почти сразу.

Если предположить по голосу, то до этого, Морозов мало-мальски шутил, а сейчас, даже не глядя на него, я поняла, что брякнула лишнего.

- Скажи мне, Алёнушка, ты идиотка? - его голос налился таким презрением, что стерпеть обиду, стало невозможно.

Я оттолкнула его, попутно озираясь по сторонам.

Мы были в его спальне.

И какого чёрта он меня сюда затащил?

- Чего ты всё время лезешь в мою жизнь? – продолжил Морозов и подошёл к высокому шкафу, вытащил оттуда, футболку и спортивные штаны, кинул их на кровать.

- Я не лезу, - пристыженно сказала я, сама понимая, что про детей, это лишнее. Мало ли что с ними случилось. – Я нечаянно, простите. Надеюсь, с вашими детьми всё в порядке. Я просто замечаю многое. Вот, например, сегодня же Новый год, а у вас ничего, даже ёлки нет…

Морозов замер ко мне вполоборота, и я тут же замолкла, а потом и вовсе сел на кровать, прямо на те вещи, что положил.

- И откуда ты такая взялась, Алёнушка? – вдруг устало усмехнулся. – Нормально всё с моими детьми, и со мной тоже. А вот ты если не переоденешься и не согреешься, то заболеешь. А мне не светит тебя выхаживать.

Я посмотрела на свой промокший костюм, потом на то, во что он предлагал мне переодеться.

- А можно мне в своё? – жалобно простонала я, чувствуя вдруг, что нижнее бельё тоже мокрое и холодное.

- Можно, - кивнул Морозов. – Сейчас лыжи выдам и лопату, и пойдёшь свою тачку откапывать, но учти, она сдохла, и без эвакуатора, не сдвинется, но ты можешь попытаться.

- Какой вы всё-таки…- недоговорила, уловив в его глазах, опасные огоньки.

- Переодевайся, - встал он с кровати, - и в одеяло закутайся, и чтобы я тебя не слышал и не видел.

Морозов вышел, хлопнув дверью. А я вдруг поняла простую истину. Я же застряла у него на все праздники.

- А ещё я совсем забыла про Борю, - проговорила сама себе, но почему-то шёпотом, видимо, настолько меня потрясла эта новость.

Разжёг камин.

Приготовил нехитрый обед, макароны по-флотски. Быстро и вкусно. Пацаны, правда, стонут порой, когда на неделе в третий раз кормлю их ими, но ничего, моськи поворотят, а потом всё равно съедают.

Из моей спальни не доносилось ни звука.

Угомонилась, наконец, Алёнушка.

Взбесила основательно. Пигалица.

Всё-то она знает. Дурында!

Напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. Мало того что наедине с незнакомым мужиком, так ещё и гадости смеет говорить.

Хватанул лишка. Проучить захотел немного. А эта дурочка в сугроб свалилась. Хоть бы не разболелась.

Отважная такая, безрассудная, конечно, но вот ладони до сих пор помнят, ощущение девичьего тела, её лёгкий вес, а в носу так и сидит сладкий, морозный аромат.

Сюрприз ниоткуда. Развлекуха, чтобы не скучал на Новый год.

Вот только не доводят до хорошего такие игры, границы стираются, хочется большего…

Как вспомню, щёки её красные, когда отважно фотку прятала за спиной, да грудки свою пялила. И моё, прожжённое насквозь цинизмом, воображение подкидывает картинки, на которых Алёнушка, так же краснеет, только не от стыда, хотя от него тоже.

Я уже её в уме раздел раз сто, а уж что сделал в своих мыслях…

Под столом хрипло мяукает Люська, выпрашивая новую порцию макарон, отвлекая от очередного порнушного ролика с участием Алёнушки.

Люська-зараза так и не свалила, всё трётся у ног, паршивка. Худющая, но прожорливая. Видимо, не прельщает её погодка, раз задержалась у меня так долго.

- Получай, - накладываю ей в миску, возле стола, выбирая побольше фарша. – Но учти, милая, ещё раз нагадишь мне в кладовке, и твой вход я законопачу, и даже Никитос тебе не поможет.

Люська, повернула ко мне облезлую морду, громко заурчала.

- Вот и славно, - хмыкнул я, принимая это за согласие, продолжая обедать, глядя на смятую фотографию, и на себя с Катькой, на ней.

Кто-то из сыновей поди достал. По кукушке этой соскучился. Всё-таки мамка.

Никитка, только по фото и помнит, ему-то было совсем ничего. Это Грине на тот момент почти четыре было, а младший малец был, когда Катюха вкус свободы почуяла.

Как вспомню то время, чуть не ебанулся, хотя возможно необратимые последствия всё же остались.

А уж дети, и подавно, более чуткие и ранимые, и такое событие, как уход из семьи матери, не может не оставить последствий. Вот и тырят по углам фотки, знают, что я не оценю.

На смятой фотографии, Катька беременна Гриней, только сказала мне.

С нарастающим раздражением чувствую, как накатывает отвращение, к себе, тому, что на фото. Влюблённый дурак, счастливый идиот. Но как бы тошно мне ни было, я до сих пор помню это чувство всеобъемлющего счастья, и в сердце щемит от понимания, что никогда больше не повторится этого.

Высыпаю остатки своей порции Люське, и, кинув тарелку в мойку, иду в гостиную, прихватив фотку, и по пути кидаю её обратно в камин.

В кармане вибрирует трубка.

Отец.

Пишет, что всё организовал, но на дорогу может уйти больше времени, так как спецтехнику нужно вызывать. Всё занесено.

Остаётся только надеяться, что медведица протянет это время.

Ни одним словом не упоминает, что Новый год вот-вот, видимо, бате, как и мне, похуй, на этот праздник.

Мысли непреднамеренно тут же метнулись к Алёнушке.

Как она всё подметила зараза, и на больное надавила.

Невыносимый. Хам. Все сбежали от меня.

Можно подумать, блядь.

Но как не пыжусь, понимаю, что цепанули меня её слова, и отношение её задело.

И ведь ни хера не знает обо мне, а всё туда же, оценки раздавать.

Со психа одеваюсь и иду во двор, покидать снег, который опять зарядил с новой силой.

Тяжёлая работа немного примиряет меня с реальностью, остужает пыл.

И, в конце концов, решаю, что наряжу ёлку, раз ей так важно это. Как раз за домом, растёт подходящая.

Рублю тонкий еловый ствол в три замаха, отряхиваю ёлку, заношу в сени.

Вспомнить бы ещё, где в этом доме хоть какие-то игрушки да мишура.

Навожу порядок во дворе и иду в дом, прихватив из сеней ёлку, и ставлю её пока у входа. Первым делом надо в душ сходить, а то весь мокрый.

Шутка ли, часа три упражнялся.

Подходя к своей спальне, с досадой вспомнил, что свой душ не вариант, разбужу. Пусть лучше спит, а то начнёт зубоскалить.

Крадусь мимо, поглядывая на кокон из одеяла, из которого торчит личико Алёнушки, и, не удержавшись, подхожу ближе, трогаю её лоб, чтобы проверить всё ли в порядке, после её приключений.

Лоб прохладный.

Моя ладонь и то горячее.

Алёнушка улыбается во сне. И без того хорошенькое личико, преображается.

Залипаю в очередной раз на девичьей красоте.

А вместе с любованием приходит горечь и досада.

Не про меня красота эта.

Молодая слишком, наивная, в сказки верит.

Где я, и где сказки.

Она меня вон Морозко зовёт, а я только и думаю, как вкусно будет присосаться к её губам, и потрогать везде.

Взяв смену вещей, иду в душ к сыновьям, преисполнившись решимости, как только расчистят дороги, помочь Алёнушке выбраться и забыть как сон, что была в моей жизни. Пусть едет, куда она там собиралась.

Пока обтираюсь полотенцем после душа и раздумываю, ставить ли эту злосчастную ёлку, вдруг хлопает дверь, и раздаётся топот.

- Емеля, - доносится из гостиной мелодичный женский голос.

Бля! Про Аньку я совсем забыл.

Наскоро обматываюсь полотенцем и выхожу.

Любовница уже расчехлилась, выставив в пороге две большие сумки.

На Аньке короткое красное платье. Вся пышная фигура напоказ.

Яркая помада, словно пятно на лице. Длинные волосы стянуты в хвост.

Видно, что расстаралась, принарядилась. И раньше бы мне зашло, что резинки от её чулок, торчат из-под подола платья. Но сейчас, она мне кажется, вульгарной и какой-то чрезмерной.

- Емеля! – замечает меня, и, скинув сапоги, спешит, прижаться, обдав приторными духами и холодом.

На макушке таят снежинки. Без шапки шлёпала, дурында.

- Еле добралась, - сообщает она, - наготовила столько, думала, не дотащу.

Жмётся холодным телом, целуя мою грудь, оставляя следы от помады.

- А ты, я смотрю, решил ёлочку нарядить, - продолжает тараторить, и как-то незаметно стягивает с меня полотенце, и сама на колени опускается.

- Анька, чё творишь? - пытаюсь её притормозить.

- Ой, соскучилась я, Емеля, - откидывает полотенце, облизываясь, глядя на мой член.

Позади раздаётся грохот, и Анька замирает на полпути.

А мне даже оборачиваться не надо, и так понятно, что Алёнушка проснулась и решила запереться в самый неподходящий момент.

- А я не поняла, - голос у Аньки наливается грубостью, масленый взгляд тяжелеет, - это кто?

Оборачиваюсь, отцепив от себя красные ногти любовницы, а то метят в самое ценное, по пути поднимая полотенце, прикрываясь им.

Алёнушка сидит на полу, в ворохе одеяла, которое, видимо, тащила за собой. В моей футболке, съехавшей с одного плеча, и даже немного видна высокая девичья грудь. Из-под слоёв тёмного одеяла белеют стройные ножки.

Вся растрёпанная, сонная, взгляд растерянный, и я чувствую, что у меня встаёт именно на неё.

Сюрприз, блядь.

Не знаю, что меня поразило больше.

Поджарый голый зад Морозова. Или размалёванное женское лицо, выглянувшее из-за него.

Я даже осмыслить ничего не успела.

Увидела мощную спину Морозова, потом его зад, попятилась, сообразив, что не очень вовремя проснулась и вышла, если мужчина голый решил погулять по дому. Наступила на край одеяла и брякнулась на пол, несомненно, привлекая к себе внимание, и не только Емельяна.

- Я…я… простите…- забормотала я, не зная, куда деть глаза, то ли смотреть на испепеляющую меня взглядом брюнетку, которая вставала с колен, и я даже думать не хочу, чему стала свидетелем. То ли на раздетого и огромного, как атлант, Морозова, и его… я всё равно глянула на его пах, пока он не успел прикрыться, и почувствовала, как жар пробежался по всему телу, опять защекотало возбуждением, и я смутилась ещё больше от своей реакции, облизала пересохшие губы.

- Ты, - Морозов тем временем прикрылся, ткнул в меня пальцем, и я закуталась в одеяло ещё сильнее, даже не предпринимая попыток встать, - поднимайся и марш в спальню.

- Ань, подожди, здесь – обратился он к брюнетке, - я сейчас оденусь…

- Емеля! – выдохнула она возмущённо, переводя взгляд то на меня, неуклюже барахтающуюся, в попытке встать, то на него.

Мне особенно доставалось от неё. Её горящий взгляд прямо огрел меня, такой ненавистью, что я поперхнулась очередным извинением, стараясь не смотреть на неё, и совладать уже, наконец, с одеялом.

- Я сказал, подожди здесь, - резанул Морозов недовольством, и, подойдя ко мне, одним махом поставил на ноги и задал направления, подтолкнув в коридор.

Немного не рассчитал, а может, и специально толкнул сильно, так, что я чуть не упала опять.

- Можно поаккуратнее, - засопела обиженно, сама не понимая всех тех чувств, что меня охватили при виде игрищ этих двоих. Хотя всё-таки, наверное, знаю, но не признаюсь даже себе.

Емельян смолчал, только тяжёлой поступью шёл позади, неумолимо меня настигая, потому что я тащила на себе одеяло, и постоянно в нём путалась.

Опять чуть не сверзилась, запнувшись об порожек, который вечно норовил попасть не вовремя под мои ноги, но он успел ухватить меня за плечи и придержать.

Я же гордо дёрнулась, скидывая его руки, а он только криво усмехнулся и прошёл в свою спальню, а я встала на пороге.

- Теперь понятно, чем вам дети помешали, - выдала ядовито.

Морозов обернулся от шкафа ко мне, всё ещё светя своей полуобнажённой фигурой, и задрал вопросительно бровь, нехорошо так сверкая глазами.

Честно, старалась смотреть ему только в лицо, но это практически было невозможно.

Я в принципе не привыкла к мужской обнажённой фигуре, хотя и выросла с папой и братом. А мой первый и последний парень Женька был среднестатистическим, нормальным. И тот единственный раз, когда я могла наблюдать его без одежды, был сумбурным. И, честно говоря, ни то, что я увидела тогда, ни то, что почувствовала, ни в какое сравнение не идут просто с одним созерцанием Морозова, даже в одежде, а уж вот так, когда он стоит передо мной сейчас в одном полотенце, причём там я тоже всё рассмотрела.

Он весь как ожившая античная статуя, только он не мраморный, не холодный, хоть и злющий постоянно, он горячий и живой, и прижиматься к нему мне очень понравилось, поэтому и грызёт меня сейчас чувство ревности к этой брюнетке-Ане.

Она вон какая. Яркая, взрослая, умелая, с ходу на колени перед ним.

И я.

Он же никогда меня не воспринимает всерьёз, смотрит вечно как на лохушку. С поцелуем, и с тем обломал, а уж про большее.

А я и есть лохушка, придумала что-то, про незнакомого мужчину, которого знаю сутки.

Идиотка, ты Алёныч!

Влюбилась в этого злого Морозко, который кроме как морозить, ничего и не умеет.

- Ну! Договаривать будешь? – не выдержал он паузы.

- Не буду, - скисла я совсем, - делайте что хотите.

Подошла и упала на кровать, закутавшись в одеяло.

Хороший Новый год будет, ничего не скажешь. Я, Морозов и его брюнетка. Они ещё уединятся где-нибудь, и вообще край.

- Неужели у тебя заряд закончился? – усмехнулся Емельян.

Искоса глянула на него, и тут же отвернулась, но выхватить его обнажённую фигуру успела, когда он на мгновение показался из-за приоткрытой дверцы шкафа.

- А я, кажется, понял - продолжил он.

Матрас рядом прогнулся, и подозрительность взяла вверх, я вытащила нос из одеяла. Морозов присел на кровать и натягивал носки, уже, будучи одетым.

И вот не знаю, огорчало это меня, или радовало.

- Что вы поняли?- пробурчала, разглядывая его.

Емельян обернулся, одёрнул футболку и посмотрел в ответ как-то снисходительно, без злости, как на дитя малое, и от этого его взгляда стало ещё горше.

- Ты ела-то когда, Алёнушка?

Упоминание о еде отозвалось урчанием желудка.

- Не помню…В машине вчера коньяк конфетами закусывала…

- А вот это, мы с тобой ещё обсудим, - сразу стал строгим.

Я уползла обратно под одеяло, вдруг ощущая удовольствие, оттого, что он хоть немного беспокоится обо мне. Но моё укрытие неумолимо стало уползать, и вот передо мной снова строгое лицо Морозова.

Опять теряюсь в его глазах синих.

Тону.

Сама себя не помню.

И все мои непонятные и противоречивые чувства гремят, оглушая и смущая.

Этот странный и незнакомый мужчина кажется мне сейчас самым родным, самым красивым, самым нужным. Мне так хочется упасть в его объятия, в его крепкие руки, чтобы он огородил меня от всего мира, чтобы он стал этим миром.

- Ты зря это делаешь, Алёнушка, - я вздрагиваю и от его слов, и от прикосновения его шершавых пальцев к моей щеке.

Прикрываю на мгновение глаза, наслаждаясь неожиданной лаской, и осторожно накрываю его ладонь своей, прижимаюсь.

Замираю.

Внутри всё ликует и одновременно топит в горечи, потому что я понимаю, что это прикосновение оборвётся в любой момент.

- Ты маленькая ещё, Алёнушка, - режет ласковыми словами, но я упрямо прижимаю его ладонь и не открываю глаз, верчу головой.

- Маленькая, наивная…

- А вам какая нужна? - вспыхиваю от его уничижительного тона и заставляю себя посмотреть на него, и отпустить его ладонь, которая тут же исчезает с моей щеки, забирая с собой тепло.

Емельян смотрит устало, снисходительно.

- Вот такая, - киваю на гостиную, в которой осталась его гостья. - Или та, что на фото?

Мои слова запускают реакцию. Его лицо каменеет, глаза остывают.

Он отворачивается.

- Ну, уж точно не наивная дурочка, которая верит в сказки, - выплёвывает он.

- Вы думаете, вы меня этим обидели? - скидываю окончательно одеяло, и, поправив сползающую с плеча футболку, соскакиваю с кровати. – Да уж лучше быть, наивной дурочкой, чем злющим, циничным мужиком, который растерял всю свою семью! – выпаливаю на одном дыхании, как обычно, сперва всё сказав и потом только подумав.

- Ещё одно слово, - грозит, - и ты будешь встречать Новый год на улице в своей заледенелой тачке.

- Да и, пожалуйста, - бесстрашно кидаюсь на выход, но Морозов ловит меня на излёте, перехватив за талию, и толкает обратно на кровать, ещё и сверху придавливает своим телом.

- Да ты, блядь, кто такая? - рычит мне в лицо, обжигая взбешённым взглядом. – Ты откуда взялась? Ты знаешь меня сутки, а уже оценки раздаёшь, девочка!

- Да что тут знать? – барахтаюсь бесстрашно, тоже злясь и пытаясь выбраться из-под него. – Обиженный жизнью злой мужик, который ненавидит всех вокруг, и даже собственных детей, если в Новый год их нет с вами!

- А ты-то сама, куда попёрлась в свой любимый Новый год? Если бы я тебя не нашёл, кто бы тебя вытаскивал из твоей холодной тачки?

- Жених бы спас! – выпаливаю, вжав ладони в его плечи, понимая, что волнение от его такого близкого присутствия, перевешивает гнев.

Емельян криво усмехается.

- Жених? – ядовито выговаривает. – Что же ты тогда влюблёнными глазами на меня смотришь?

- Я?!

- Ты, - кивает. – Хочешь сказать не так?

- Да разве вас можно полюбить? За что? За то, что вы постоянно ворчите и смотрите так, словно готовы убить? Вы же бесчувственный. И вместо улыбки у вас давно усмешка. Вы циничный хам, Морозов Емельян Константинович. И даже если я испытывала к вам мало-мальскую симпатию, вы её уже задушили в зародыше. Так что успокойтесь, я не посягаю на вас, можете возвращаться в свою чудесную жизнь, границы которой вы так оберегаете, даже от собственных детей!

Емельян замер, вперив злой взгляд в меня. Его трудно было прочитать, как я не силилась, через секунду пожалев о сказанном, и поэтому мне были непонятны, последствия от своих слов.

Он моргнул, сжал челюсти и выдохнул.

- Значит так, - он поднялся, встал спиной, даже для разговора не поворачиваясь, - слушай внимательно, Алёнушка. Сидишь здесь, тише воды, ниже травы, не отсвечиваешь, иначе запру в кладовке. Уяснила?

И не дожидаясь ответа, вышел.

- Уяснила, - обречённо вздохнула я, чувствуя, как щекочутся в носу слёзы, но упрямо даже перед собой делала вид, что так и надо, и мне не стыдно и не больно.

Кто он?

Никто!

Как свела нас судьба, так и разведёт, только подождать надо немного, и заживу я дальше спокойно, без всяких злых Морозовых…

Из гостиной послышались крики, в основном женские. Слов не разобрала, но судя по тону, брюнетка очень рассержена, и опять виной всему я. Сидела бы себе тихо, пока они там…

Всхлипнула, притянула к себе коленки, обняв руками, невидяще глядя в окно, на падающий снег.

Впервые за всё время пребывания здесь, ощутила себя одинокой. Так захотелось домой к Федьке. Сидели бы сейчас возле ёлочки, хрумкали папин любимый оливье, и вспоминали, как он нас в детстве на горки водил. По всем дворам проходили, выбирали, где самая быстрая, а к вечеру, сидели все вместе на кухне, резали оливье, а папа пел нам романсы.

Надо было дома оставаться, послушаться брата, а теперь я не пойми где, и не пойми с кем.

Слёзы обожгли щёки, скатились на ладошки и коленки, и я за своими страданиями, даже не заметила, как стало тихо, ругань прекратилась. А потом открылась дверь, и я постаралась украдкой стереть слёзы, оглянулась.

На пороге стоял Емельян, держа в одной руке тарелку с горкой макарон, во второй большую кружку.

Он сжал губы, при виде меня, прошёл и молча, поставил всё это на тумбочку рядом, не забыв воткнуть ложку в вершину макаронной горки.

- Ешь, - велел он и вышел.

Я честно сопротивлялась, нарастающему голоду, но мясной аромат, исходивший от тарелки, победил, и я, плюнув на гордость, умяла всю порцию, запив сладким чаем.

И как-то сразу жизнь заиграла новыми красками. Хандра отступила, и я отважилась пойти на разведку. И каково же было моё удивление, когда я поняла, что ни злого Морозова, ни его подруги брюнетки нет. Я одна.

Зря я переживал, что моя Тундра не пройдёт.

Пёрла родимая, рассекая снег, точно волны, по пустынной дороге, забуксовав лишь на повороте. Но обошлось. Немного качнул взад-вперёд, и она выехала, и дальше уже шла без запинок.

Анька обиделась жуть. Орала. Впервые, наверное, за всё, то время, что мы знакомы, показала своё истинное лицо. Раньше кроткой прикидывалась, но наличие непонятной бабы, пусть и мелкой в моём доме не оставили ей шансов на спокойствие.

Всё подряд припомнила. И что я её пользую по-всякому, и ничего взамен она не получает. А я ещё смею притаскивать под её носом потаскух, которые нагишом бегают по дому.

Ну и в итоге свалила, конечно, забрав всё наготовленное, и никакого разврата под ёлочкой мне не светит.

А светит, ебануться от злости на одну кочерыжку дерзкую, которая и бесит меня, и возбуждает.

И в принципе, я понимал Аньку, ей обидно, а вот себя, и то, что во мне шевелится, когда рядом Алёнушка не понимал.

Каждый раз, когда рот открывает, прибить охота, потому что давит на больное, непонятно как угадывая мои слабости, и в то же время такая непосредственная, искренняя, ранимая…и соблазнительная.

Тьфу ты! Ну что со мной?

Какого хрена происходит?

Почему это дерзкая пигалица мне так запала в душу. Я знаю-то её всего ничего, а под грудиной давит.

Вдруг сбежит, пока меня не будет?

Или не поест, взбунтуется?

Или вообще учудит чего-нибудь похуже. Дом спалит? Причём не специально. Она же бедовая.

В тачке посреди дороги застряла. Напилась и заснула. Вечно спотыкается. В сугроб загремела.

Пиздец, а не Алёнушка.

И выкинуть всю эту хмарь из головы не могу, только задвинуть немного.

Врубил радио, чтобы хоть чуть-чуть заглушить мысли и пропустил звонок от отца.

Набирать не стал. Видимость херовая. И хоть трасса пустая, никто не отменял, вот таких добоёбов, как я, которым вздумалось под Новый год херачить по занесённой дороге. Приеду, перезвоню.

Но я так никого и не встретил.

Пустота, снег, да Алёнушкина тачка, всё больше напоминала сугроб, а я с облегчением отметил, что хоть немного мои мысли сменили вектор, на отца, и на дорогу, и на то, что скажу тётке, когда завалюсь, уже, наверное, часам к семи, за пацанами.

В посёлке, там, где начиналась грунтовка, тачка опять пасанула, забуксовал, попав передним колесом в ямку. В принципе для Тундры это не проблема, но когда повсюду снег, и его до хренища, даже такие вездеходы пасуют.

Раскачка не помогла. Машина только больше увязла, уже всеми колёсами.

Ну вот и приехали, блядь.

Знал же, что не надо ехать, нет, надавила, зараза мелкая, на совесть. Вот теперь будет сидеть одна все праздники, пока отец технику не пригонит, а судя по тому, что тишь и благодать вокруг, то нескоро.

Сзади, вопреки всем моим проклятиям, посигналили.

- Ух ты ж! Это кто у нас такой смелый? Кроме меня? – усмехнулся сам себе.

Оставил свою старушку, больше не терзая движок, и вышел на улицу.

Сзади меня подпирал пошарпанный уазик.

Светил фарами, хоть ещё и не совсем стемнело, и кроме квадратной морды машины отечественного автопрома, я ничего не мог разглядеть.

- Ну, пригаси, - махнул водиле рукой, подходя ближе.

За рулём сидел молодой паренёк, как-то напряжённо вглядываясь вдаль, весь всклокоченный и нервный.

Стукнул ему в окно, и он начал наматывать ручку, опуская стекло.

- Я застрял, - сказал без приветствия, рассматривая его бледное лицо. – Ты навряд ли проедешь, по обочине, скорее всего, рядом встанешь.

- Чёрт! – выругался он, поглядывая на приборную, на которой горел экраном телефон.

- Опаздываешь?

- Не знаю, - выдал нервно, зажмурился и сжал переносицу. - До «Глухарей» далеко? – спросил он.

- Да нет, час, может, полтора, - пожал я плечами раздумывая о своём. Если Вовка Коновалов, не успел ещё пригубить, у него трактор есть, можно его попросить дёрнуть мою ласточку.

Парень задёргал ручником, готовясь сдать назад.

- Только там ещё большая жопа, - не стал подбирать слова я, - трасса занесена. Если есть где переждать, то скоро обещали почистить.

- Нет времени, - кинул парень и поднял стекло, с рокотом развернулся и выехал на трассу.

Может, и прорвётся. Уазик недаром называют отечественным внедорожником, в нём сила и закалка русского народа. Авось и проскочит. А вот Тундра моя встала. Закрыл машину, пошёл месить снег ногами.

Добрёл до Вовки. Уже стемнело окончательно, но в посёлке светло, празднично, Новый год всё-таки.

Главное, чтобы шатунья моя, не приплелась, на свет и звук, хотя наш посёлок, конечно, ближе к лесу, но мало ли. Она же голодная, шальная.

Не забыл и Коновалову об этом сказать, но Вовка, по-моему, мимо ушей всё пропустил. Я же его на излёте поймал, с рюмкой в руке, за столом новогодним. Он отказать мне не смог, хоть и кряхтел всю дорогу, но думал понятно об одном, благо тачку мою вытащил, и ту яму поворочал, ведь обратно ещё путь держать.

- Емельян? – вытаращилась на меня тётка, когда я, войдя в дом, окрикнул её. - Случилось чего? – она суетливо обтирала руки о фартук.

- Нормально всё, тёть Мань, - поспешил её успокоить, скидывая ботинки и дублёнку.- Пацаны где?

-Да вон на кухне, пельмени мы лепим, - она подозрительно понюхала воздух вокруг меня.

- Тёть Мань, - возмущённо посмотрел на неё.

- Ну, знаешь ли, - развела она руками, объясняя этим свой поступок, - всякое бывает.

- А ты к нам? Или проездом? - засеменила следом, вдруг крепко ухватив меня за руку, придержала у входа в кухню.

Оттуда несло аппетитными запахами, слышался говор пацанов и музыка.

- Тёть Мань, чё творишь? - выразительно глянул на её сухонькие, но неожиданно крепкие пальцы, что держали меня.

- Слушай, Емельян, если ты проездом, то езжай дальше, - застрожила она, - я только Никиту успокоила, он вчера весь день не выходил из комнаты. Ежели к нам на праздник тогда проходи. Но просто так не береди пацанов, они только смирились, опять всё настроение им испоганишь.

Пиздец! Вот что за бабы вокруг меня. Только и норовят носом ткнуть.

Сжал челюсти, чтобы тётке не наговорить лишнего, и аккуратненько отцепил от локтя своего её пальцы.

- Ты, тёть Мань, пыл поумерь. Сам знаю, что и как. Я за сыновьями. Домой поедем, Новый год встречать.

Тётка подозрения во взгляде не пригасила, только губы тонкие поджала, да платок на голове поправила, убирая за ухо выбившуюся седую прядь.

- Домой? – переспросила она.

- Домой. Домой, - кивнул я, читая в её глазах уйму незаданных вопросов, вот только отвечать на них и некогда, и не очень-то хочется.

- И ещё скажи, кому сможешь, чтобы не шатались по улице шибко. В лесу медведица бродит. В спячку не ушла, видимо, беременная была. С ней медвежонок. Хоть и Новый год, а лучше дома переждать. Коновалову сказал, но он, по-моему, ни хрена не внял. Отец обещал в короткий срок решить с её транспортировкой, убивать не хочу, но сама понимаешь, как карта ляжет, праздник, пока дорогу расчистят, пока людей соберут... – говорил и параллельно вспоминал, что отцу я так и не перезвонил.

Тётя Маня кивнула.

- Ладно, сделаю, - пообещал она. – А ты чего передумал? Вертихвостка твоя не пришла?

- Ага, - хмыкнул я, естественно, не став уточнять, почему передумал, вытягивая трубку из кармана, и увидел сообщение от отца «Ближе к утру. Жди»

- Ну, молодец, что про детей вспомнил, - продолжала раздобревшая тётка. - Только как вы поедите-то, там же снега намело столько. Оставайтесь уже, тем более дорогу расчистить обещали.

- Нет, надо дома быть, - отрезал я, вспоминая, про Алёнушку.

По-любому что-нибудь натворила уже. Внутри аж всё зазудело, захотелось метнуться немедленно в обратный путь.

- Ну, надо так надо, - вздохнула тётка, отступая. – Только подождите, я хоть соберу чего-нибудь, у тебя же там шаром покати. Или вертихвостка твоя приготовила чего? - заворчала она, проходя, наконец, на кухню.

- Собирайтесь, - это уже пацанам, - папка ваш приехал.

Я прошёл следом, как раз Никитос лицом ко мне сидел, вылепливая пельмень.

Он так на меня посмотрел.

Столько радости было в его взгляде, что за один только этот миг, можно было всё это пережить.

- Пап? – обернулся Гриня, тоже светя улыбкой.

- Ура! – завопил Никита, швыряя недоделанный пельмень.

- Так, быстро приберите тут… - начал я, не умея, а может, разучился реагировать на такие эмоции, мне их легче было игнорировать.

- Да не надо, - шуршала тётка возле холодильника, - пусть идут, собираются, вам ещё ехать.

Мальчишки покидали пельмени, наскоро обтирая ладони от муки, помчались на второй этаж.

Никита, проходя мимо, обнял, прижался, снова плавя меня своей искренней радостью. Я потрепал его по лохматой макушке, улыбнулся, когда он задрал свою мордашку.

- Давай, - сказал просевшим голосом, потому что топило в этой непонятной сентиментальности, - собирайся, Никит…

- Я знал, что ты приедешь!

- Откуда? – удивился.

Я и сам ещё два часа назад никуда не собирался.

- Желание заветное загадал. На ёлку с тётей Машей ходили, там и загадал, чтобы ты в Новый год был рядом.

Блядь, не сдохнуть бы сейчас от чувства вины, что детей променял на потрахушки, и трогательности этого момента.

- Я рад, - прохрипел, стараясь справиться со всей той бурей, что поднялась в душе, понимая, что никого нет важнее моих сыновей. Даже я на втором плане. Они и так мамки лишились, и я туда же.

А ещё, если бы не Алёнушка, со своими закидонами, не психанул бы я и не поехал за сыновьями.

Приеду, спасибо скажу.

Как она там, пигалица вредная? Наворотила, наверное, дел.

И без того благодушное настроение, перевалило за край, отогревая застывшее сердце.

Что-то горячее и непонятное расползалось под грудиной, наполняло тело жизнью, радостью…

Хотелось сворачивать горы, и переть как бульдозер, чувствуя, что всё проблемы по плечу.

Выдвинулись только через полчаса, нагруженные тёткиными гостинцами под завязку.

До Нового года оставалось всего ничего, тройка часов. Если не застрянем, успеем, и на периферии мысли об Алёнушке, щёкотным теплом бродя по телу.

Впервые за херову тучу лет, я верю, в это пресловутое чудо на Новый год. Верю и смакую отличное настроение, радость, предвкушение праздника.

Пацаны рядом галдят, наперебой рассказывают, как провели время у тётки, невзначай выдавая свои косяки, но меня это только забавляет. Я подтруниваю над ними, совсем не сердясь, за то, что Никитка, со злости пнул тюки на кухне и рассыпал весь тёткин чеснок, а Гриня помогал ему спрятать это непотребство, половину тёткиных запасов выкинул в печку. А тётка их вычислила на раз, потому как воняло знатно. И ведь не выдала их, ни слова мне, не сказала.

И вдруг в сумерках дороги, в свете фар мелькнул знакомый бобик. А потом и понимание пришло, что стоит он у занесённой Алёнушкиной машины.

Идея о побеге постепенно сошла на нет.

Во-первых, я же практически раздета, ни одежды, ни обуви. Тем более, сейчас, вообще в футболке шастаю.

И одно дело, это когда со психа, вылетаешь в дверь, готовая хоть босиком по снегу бежать от этого хама, а другое, когда остыла, поела и подумала, вспоминая про все те факторы, что тормозят исполнения такого плана.

Да, Морозов, не подарок, но если на минутку включить голову, и выключить гремящие обидой и досадой чувства, то можно принять тот факт, что он всё же меня спас. И даже представлять не хочу, чтобы со мной было, если бы не он.

Нет, не хочу…

Ну а во-вторых, куда бежать-то?

Я ведь ни разу, за все наши перепалки с Морозовым, не поинтересовалась, где я вообще нахожусь.

Может, это те самые «Глухари», в которые я так рвалась, и тот, к кому я ехала, живёт в соседнем доме, а может быть, и нет.

Надо спросить у Емельяна, когда он появится, и вообще нормально поговорить, может, даже извиниться перед ним…ну это неточно, конечно, но в голове зарубочку сделаю.

Меня всё ещё терзала ревность и обида, особенно когда я начинала догадываться, куда сбежал Морозов, перенеся свои брачные игры.

Но день неумолимо таял, превращаясь в вечер, и тот потихоньку наливался темнотой. За окном опять зарядил снег, время неумолимо бежало вперёд, а Морозова так и не было.

Я от безделья перемыла посуду, прибралась в гостиной и кухне, нажарила картошки, потому что как кроме неё, и остатков макарон, ничего не нашла, включив огромный телевизор и больше слушая, чем смотря, новогоднюю «Иронию судьбы».

Настроение было отвратительное и какое-то тревожное, совсем не праздничное, когда предвкушаешь начало будущего года, и загадываешь желание, зная наверняка, что всё будет отлично, несмотря ни на что.

А вот сейчас такого наития не было, может виной тому этот мрачный дом с таким же хозяином. А может осознание того, что я настолько опостылела ему, со своими выкрутасами, что он сбежал из собственного дома, прихватив с собой любовницу.

И даже кошка куда-то пропала, за весь вечер ни разу не показавшись.

Но, тем не менее, надо самой быть ответственной за своё настроение.

Папа всегда говорил, что никто не сделает нас счастливыми, мы сами должны прикладывать к этому руку.

Поэтому оглянувшись и подбадривая себя песней «про вагончики», я решила, что празднику быть, тем более неизвестно, вернётся ли вообще хозяин, а мне хотелось хоть немного привычного ощущения сказки.

Возле входа лежала опрокинутая ёлка. И я всё ходила, вокруг да около неё, когда наводила порядки, и вот, наконец, решила поднять, прислонила к стене. Не очень, конечно. Перетащила к другой, рядом с камином, там она смотрелась лучше.

Интересно, Морозов сильно разозлится, если я пошарю и поищу игрушки и украшения.

И решив, что куда больше ему злится, и вообще не следовало меня бросать одну, я пошла, шарить по дому.

Первым делом это была кладовка, в которой явственно почувствовала, что кошка здесь была совсем недавно, значит, тихарится где-то в доме.

Включила свет, но никаких явных следов не обнаружила, кроме характерного запашка.

Интересно, Морозов в курсе, как кошка использует его кладовку? И в курсе ли кошка, что дни её в этом доме сочтены? До первого посещения хозяином кладовки.

Стараясь не пускать развратные картинки в голову с участием Емельяна и его брюнетки, при воспоминании о нём, я огляделась по сторонам.

Здесь на открытых стеллажах, стояли разные коробки.

С другой стороны стены были прислонены санки, лыжи, и даже сноуборд.

Я слегка зависла, представляя Емельяна, рассекающего снег на этой яркой доске, и вот, честно говоря, даже в моих фантазиях это зрелище впечатляло.

Ладно, я сюда пришла украшения для ёлки искать, а не мечтать об одном злом и вредном мужчине.

Скверно, наверное, вот так рыться в чужих вещах, но мы уже не такие и чужие друг другу, и поругаться несколько раз успели, и полежала я под ним, и выяснили, что я маленькая, а он циничный хам, поэтому небольшая ревизия по его залежам, уж точно не испортит наших отношений.

В ближних коробках были сплошь какие-то инструменты, и прочие мужские прелести.

Потом пошли старые вещи, куртки, обувь, одежда.

Стопки каких-то бумаг.

Опять одежда, уже детская. Футболки, штанишки, шорты.

Тоже всё аккуратно разложенное по коробкам.

Я заглянула в несколько таких, отодвинула их, углубляясь в недра кладовой, уже честно и забыла, для чего сюда полезла, пока не обнаружила, большой пластиковый контейнер, в котором через прозрачные стены поблёскивали мишура и дождик.

Еле стащила его с верхней полки, чуть не загремев на пол, но справилась и выволокла свою находку в коридор, так волоком и потащила к ёлке.

Но не успела я, и части разобрать украшений, а Ипполит в телевизоре, только-только замахнул одетый в ванную к Наде, как послышался топот.

Я встрепенулась, ожидая увидеть Морозова, мигом наполнившись радостью, что он, наконец, пришёл.

Хлопнула первая дверь, потом открылась вторая.

На порог, оббивая снег с сапог и стряхивая его с капюшона шубы, появилась брюнетка-Аня.

Она огляделась, тут же взяв меня в ракурс. Злобно прищурилась и сжала ярко накрашенные губы в линию.

- Где Емельян? – спросила она, проходя не разуваясь.

Меня почему-то так это покоробило. Идёт, с сапог снег летит, который тут же тает и остаётся лужами на полу, что я даже не сразу поняла суть вопроса.

- Вы бы разулись, женщина, - как-то само собой резко вышло из меня.

- А ты бы оделась, девочка, - не осталась она в долгу, но притормозила и заозиралась по сторонам.

- Емеля! – приторно-сладким голосом позвала она, и до меня вдруг дошло, что он не с ней.

На лице непроизвольно растянулась улыбка.

- Чего ты лыбишься? – тут же приняла на свой счёт брюнетка, и, распахнув шубу, демонстрируя короткое красное платье, и пышную фигуру, упёрла руки в бока.

Снова заскребла ревность, при виде всех тех прелестей, что она готова была предложить Морозову. По сравнению с ней я казалась себе невзрачной и действительно какой-то безмозглой малолеткой. Потому что только безмозглая малолетка, могла вляпаться во всё это, и влюбиться в постороннего взрослого мужчину.

Конечно, зачем ему я? Когда вон, какие формы в доступе.

Чтобы скрыть досаду, я отвернулась, продолжив разбирать украшения, теперь, не видя и не слыша ничего вокруг.

Как не было новогоднего настроения, так и нет.

Прости, папа, но тут я бессильна.

- Емеля! – снова заорала она, противным голоском.

- Его нет, - ответила я, не оборачиваясь, силясь разобрать запутанный дождик.

- А где он? - послышалось позади требовательное.

- Не знаю, - пожала плечами, – он же ваш парень, не мой.

- А ты вообще кто такая?

Я всё же обернулась и, сжав в руках, мешанину из серебра, прямо посмотрела ей в глаза.

Они у неё были карими, тёмными и какими-то жёсткими. И черты лица, тоже острые, особенно усугубляло отталкивающее впечатление, чёрные стрелки на глазах и красная помада на губах. А в ноздри ударил тяжёлый аромат её духов. Вся она была какая-то слишком вычурная, граничащая с вульгарностью.

Хотя почему вульгарная? Морозову вон заходит.

- Никто, - ответила, наконец, - разве не понятно.

- Непонятно, - прищурилась она. – Слишком ты смазлива и раздета, для никого.

- И тем не менее…

- Что у тебя с Емельяном? – настойчиво допытывалась она, давя меня взглядом.

- Говорю же, ничего, - скопировать её хамский тон не получилось, мой голос звучал глухо и подавленно.

Она презрительно оглядела меня с ног до головы.

- Ну и шуруй тогда отсюда, - бросила Аня, наконец, отступив, и дышать стало легче.

- Вас не спросила, - буркнула я, и, обернувшись, бросила так и не распутанный дождик на ёлку.

Он повис блестящей мочалкой на иголках. Не празднично и не красиво, совсем как предстоящий Новый год.

Аня тем временем скинула шубку, сложила её любовно, перекинула через спинку дивана и уселась туда же, вальяжно закинув ногу на ногу.

- А ты не местная, - выдала она.

- Так, заметно, - фыркнула я, под её пристальным взглядом, не зная, чем себя занять, и начала дальше разбирать новогодний скарб Морозова.

- Заметно. Не пойму только, в чём твоя проблема? Или тебя не смущает, что у него есть женщина. Или ты из этих?

- Из каких этих? – обернулась к ней.

- Из непринципиальных дур, которым по фигу, что мужик её пользует. Что, так запала на него?

- Вы женщина, меня с собой не спутали, - вырвалось, прежде чем я успела подумать.

- Не такая, - снисходительно улыбнулась Аня, не среагировав на мой выпад.- Веришь в любовь до гроба?

- Да мне вообще плевать и на вас, и на вашего Морозова.

- А ты борзая, - она хищно сверкнула глазами и поднялась с дивана, поправляя платье, огладив свои пышные бёдра. – Только спешу тебя огорчить. Морозову никто не нужен. Он давно разочаровался в любви. Так что ты зря теряешь время, изображая из себя наивную кротость. Ему нужно только одно, и уж явно я, в этом опытнее тебя.

- Не сомневаюсь, - фырчу в ответ, и без неё тошно.

Пришла тут, масла в огонь подливает.

- Деточка, - не унимается она, подбираясь ближе. – Емельян – взрослый дяденька. Его твоими наивными глазками не проймёшь. Так что давай ноги в руки и вали.

- Да без проблем! - ведусь я на её уговоры, вспоминая, что в кладовке видела какую-то одежду, сейчас совершенно не соображая, что она может мне не подойти.

Аня скорчила гримасу, стараясь, видимо, передать этим выражением лица, всю степень и глубину моего идиотизма.

Может так и есть, и она вот нормальная, и Морозов в своей суровой грубости, нормальный. И реальность, в которой они живут тоже нормальная. А я нет. Ненормальная. Я самая настоящая идиотка, что вообще высунула нос из дома, поверив, что впереди обязательно сказка и чудо, и шмякнулась в эту реальность, как в тот сугроб.

Глаза жалили слёзы, но плакать при ней, совсем край. Я отвернулась, звезданув косой по спине, шмыгнула носом и зашагала к кладовой.

Без неё вдруг немного прояснилось в голове.

Я погорячилась.

Куда идти-то?

Я же здесь никого не знаю, и даже машина моя, в какой стороне стоит, не предполагаю.

Запал поумерило и то, что моё термобельё не до конца высохло, и было влажным и холодным, такие же носки.

А потом, порывшись в тех вещах, что видела в кладовой, я поняла, что они мне велики. Да, зимние, тёплые, но толку от них. Наверняка это одежда Емельяна. Где он, где я.

- Эй, ты там не воруешь часом? – послышался голос Ани из гостиной.

- Да пошла ты! - враз вернулась злость.

Напялила штаны, подкатав их, сверху куртку, точно пальто, нашла какую-то шапку, не думая, о том, что выгляжу как чучело, и следом валенки.

Сто лет их не носила. Как, оказывается, неудобно, но зато тепло должно быть.

Про себя решила, что постучусь в любой другой дом, попрошусь на ночлег, а утром позвоню Федьке.

План мой обратился прахом, стоило мне ступить на крыльцо.

На меня пристально и мрачно, и тени двора смотрел медведь. Света от окон хватало, чтобы увидеть, что он очень большой, хоть и худой, и облезлый.

Он подозрительно буравил меня чёрными глазками, нюхая воздух вокруг, и фыркал, от падающего на нос снега. В глотке его зарождался рык, словно он не решил, стою ли я того, чтобы на меня орать.

Я замерла. От моего запала не осталось и следа. Снег, падал мне на лицо и тут же таял. Оно горело, хотя внутри всё оцепенело от страха.

Я ничего не знала о правильном поведении при встрече с медведем, одно помнила железно, поворачиваться спиной и бежать нельзя.

На ветру вдруг звякнула незакрытая калитка, и медведь, обернулся на звук, я, воспользовавшись этим, попятилась, соображая, что медведи же зимой спят. Что с этим не так?

И вдруг между лап зверя выкатился меховой комок, закряхтел, зафыркал.

Медвежонок. Маленький и тоже худой.

- Медведица, - озарило меня, и я даже не заметила, как произнесла это вслух.

Медведица среагировала мигом, понеслась на меня, и я поняла, что не успеваю, хоть и стою практически с дверью.

Она одним прыжком преодолела почти всё разделяющее нас расстояние.

Я неуклюже поскользнулась, силясь не упасть, замолотила ногами, в огромных валенках, въехала в дверь и зажмурилась, приготовившись к страшной боли.

Но в этот момент произошло два события.

Меня кто-то цепко ухватил за шиворот и потянул назад, а спереди раздался оглушительный рёв гудка машины, и весь двор осветило светом.

А потом дверь захлопнулась, и позади меня выдохнули:

- Ненормальная!

- Вы ебанутые? – орал я, уже не сдерживаясь, разглядывая, стоящих передо мной Алёнушку и Аньку.

Пацаны и Фёдор, притихли на кухне, шурша и разгребая тёткины гостинцы.

Все были, мягко говоря, в шоке.

А если выражаться прямо, то все охуели.

Благо у меня сработала чуйка, и мне показалось подозрительным приоткрытая калитка, хотя я чётко помнил, что всё закрывал. Ведь секундой раньше хотел пацанов отправить открывать ворота.

Блядь, даже представлять не хочу, что произошло бы. А когда сам подошёл и увидел, что творится во дворе родного дома, то, наверное, поседел, во всех местах.

Пока рысцой бежал обратно до машины, костеря себя последними словами, за то, что пожалел медведицу и не пристрелил, когда у меня был шанс, и чего только не представил, какие только сценарии в башке не проиграл, обливаясь холодным потом от страха.

Да и делать чего, толком сообразить не мог. Шуметь, светить. Всё это могло сработать, а могло, наоборот, подстегнуть медведицу стать ещё агрессивнее.

И думать-то времени не было, надо было решать. Здесь и сейчас, пока есть хоть мизерный шанс спасти эту дурочку, что за каким-то хером выперлась на улицу.

Вдал по клаксону, решившись, зажёг дальним светом.

Медведица ломанулась с перепугу, за дом, расхерачила всю поленницу, стараясь вскарабкаться, по ней, заметалась по двору, забор-то везде высокий.

Выход только через калитку, через которую они забрели. Отъехал подальше, молясь богу, чтобы Алёнушка сообразила, спрятаться, и вырубил фары, заглушил мотор. Приказал всем молчать. Долго ждать не пришлось, медведица хоть и настороженно вышла в калитку, а следом за ней, посеменил медвежонок.

Он уже не был таким шустрым, и как мать, сильно похудел. Не ровен час, она его задавит и возможно сожрет. Почему это ещё не произошло, мне непонятно.

Но это всё я потом увидел, когда к дому, наконец, подъехал, страшась заходить во двор. И с каким же облегчением увидел, что нет нигде Алёнушки и частей её отдельных.

Выдохнул, наказав пацанам, и Фёдору сумки в дом тащить и пошёл трахать разборки, ещё не зная, что баб в моём доме прибавилось.

- Вы хоть понимаете, что могло произойти?

Алёнушка шмыгнула носом.

Анька закатила глаза.

Но обе молчали, даже не пытаясь оправдываться.

- Куда ты попёрлась? – навис над этой пигалицей, нацепившей чёрт-те что. – Я же сказал сидеть и не отсвечивать.

- Да я…- начала Алёнушка, злобно зыркнув на Аньку.

- А ты чего вернулась? – напустился на любовницу.

- Да если бы не я, эту идиотку уже бы медведь доедал, - зафырчала Анька, выпячивая свою грудь.

- Если бы не ты, Аня, то медведь бы во двор не зашёл. Калитку ты не закрыла?!

- Ой, ну давай во всём меня обвиним, конечно, - насупилась она в ответ, сложив руки на груди.

- Обе хороши, - выдохнул я, всё ещё негодуя, но меня уже отпускало.

Вся та ужасная морось, что пронеслась минутами ранее, когда я думал, что не увижу больше никогда Алёнушку, отступала.

- Где ты это тряпьё нашла-то? - устало потёр переносицу, желая, чтобы этот день уже закончился.

- В кладовой, - снова шмыгнула носом Алёнушка, жалобно поглядывая на брата, который держался молодцом и не вмешивался, прочувствовав всю серьёзность ситуации, и горячее приветствие с сестрой, которую, оказывается, потерял, отложил на потом.

- Какого хрена ты там делала?

- Ёлку украсить хотела.

Я посмотрел на ёлку, прислонённую к стене возле камина, на которой красовалась одинокая мочалка из спутанного дождика, а рядом, и вправду стоял контейнер с игрушками, и новогодними приблудами. Сто лет его не доставал. А эта, гляди, нашла.

- Отлично получилось, - не удерживаюсь от издёвки.

- Да если б не эта… - Алёнушка стянула с головы уродскую шапку. Растрёпанные волосы тут же обрамили её несчастное личико, светлым ореолом.

Она снова глянула на Аньку.

- Вот мне интересно, - перебил её, заводясь по новой, снова чувствуя это двоякое, когда хочется и прибить, и зацеловать.

И ведь только к ней такой диссонанс у меня с чувствами.

- Ты вот куда пошла бы?

- Да отсюда подальше! – выкрикнула Алёнушка и бросилась из гостиной в коридор, в известном ей направлении. Либо в кладовку, либо ко мне в спальню, хорошо, что опять не на выход.

Правда, не рассчитала малёха. Одежда-то здоровая, и валенки на размеров пять, больше. Поскользнулась на повороте, загремела.

Анька прыснула, вертя головой, с таким бесячим выражением на лице, что до зубного скрежета, захотелось ей чего-нибудь обидное сказать. Еле сдержался.

Но и к Алёнушке не пошёл, опасаясь как бы не утащить её, в дальний угол для профилактической порки, а там и больше, отпустить уже все свои чувства на волю.

Глупо это всё, конечно, поэтому и стою как вкопанный.

Тем более Алёнушка уже поднялась и поковыляла дальше. Да и Фёдор, подхватил её сумку, что мы прихватили из её машины, и поспешил к сестре.

- Ты чё припёрлась? - потащил Аньку в сторону, чтобы пацаны мои уши не грели. - Я же тебя и в хвост, и в гриву? Или передумала?

Анька сперва с возмущением посмотрела на меня, потом жеманно улыбнулась.

- Ой, передумала, Емеля, - полезла обниматься, но я быстро это пресёк.

- Ну, так и я передумал, - отстранился от неё.

- Это из-за пигалицы это? - зашипела рассерженно, сверкая глазами.

Странно, что раньше, она мне вполне красивой бабой казалась. Может, даже в чём-то Катьку напоминала. Тоже темноволосая, характер, огонь. А уж что в постели вытворяла, так и вовсе Мисс Мира.

Но вот сейчас смотрю на лицо её, размалёванное, и почему-то вижу перед собой вульгарную бабу.

И ведь права она, сбила мне все ориентиры Алёнушка. Запал я на пигалицу эту бедовую. За пару неполных суток втрескался по уши. А она, между прочим, к парню ехала, и не должны были мы, никогда встретится в этом мире. Если бы не буран этот. Если бы не заглохшая машина. Если бы…

- Слушай Аньк, мы же в любви друг другу не клялись, - напомнил без обиняков, наблюдая, как она вся скисла.

- Я тебе сразу условия озвучил, а ты согласилась, что без обязательств у нас, а сейчас, по-моему, на что-то надеешься.

Она злобно глянула на меня из-под ресниц накрашенных, скривила рот в некрасивой усмешке.

- Да всё у нас отлично было, Емеля, пока ты потаскушку малолетнюю в дом не привёл.

- А мы сейчас не о ней, дорогая, - не ведусь на эти провокации, придерживая её, когда она собралась меня обойти, демонстрируя, что за ней останется последнее слово. – Сейчас собираешься и трусцой валишь до дома. И оглядывайся почаще, в округе шатун бродит.

- Да видела я, - дёргает свою руку. – Зря только эту лохудру спасала. Пусть бы её медведь разодрал.

- Дура, ты, Анька!

- А ты, Емельян, умный прямо. Как сыч живёшь. Всё по Катьке своей сохнешь. Я теперь понимаю, почему она тебя бросила! От тебя же отзывчивости днём с огнём не дождёшься.

Смолчал, придерживая все обидные слова, что рвались в ответ. Она всё же женщина, ещё и обиженная.

Спокойно наблюдал, как она оделась и пошла на выход.

- Так, Гриня, Никитос, - позвал я сыновей. – Ёлку нарядить, на стол накидать провизии. Я быстро округу проверю и вернусь. Будем Новый год встречать.

Пацаны у меня понятливые, тем более радостные, что дома, а не у тётки, закивали.

Глянул на часы, почти десять.

Успею.

- Ну, Алёныч! Ты, как всегда! – выдал брат, зайдя за мной спальню Морозова.

Я только успела стянуть с плеч здоровый пуховик, бросив его тут же, на широкую кровать, всё ещё стояла в длинных штанах и валенках.

Развернулась к нему, и неожиданно даже для себя расплакалась.

Родное лицо брата, пережитый стресс и страх, злой Морозов, эта Анька, да вообще этот дурацкий Новый год, в который я верила, ждала чего-то… Всё это сейчас выплеснулось в горькие слёзы и жалость к себе, что я такая несчастная.

- Ну, ты чего, сестрёнка, - спохватился Федька и поспешил меня обнять и успокоить. – Всё обошлось…

- Ничего не обошлось, - всхлипывала я, - этот злющий Морозов, вечно орёт, вечно недовольный. То ему не так, это ему не так…А я чуть не умерла…

- Да? - задумчиво тянет Федя, поглаживая меня по голове, - а мне нормальным мужиком показался. Только взрослый он, Алён! У него вон дети…

- И ты туда же, - оттолкнула брата и, размазав слёзы по щекам, стала остервенело убирать с лица налипшие волосы.

- Ну, я же тебя знаю, и видел, как ты на него смотришь. Уже наверняка влюбилась, - Федька потянулся ко мне, желая опять обнять, но я оттолкнула его, уперев руки в бока.

- С чего такие выводы?

- Ой, Алёныч, а то я тебя не знаю. То к этому Борису сломя голову помчалась, то теперь Морозов у тебя на уме. А Владик твой до этого? Тоже в грудь себя била, что любишь, не можешь

- Да плевать мне на этого Морозова, - возмущённо вставила я, раздосадованная такой оценкой брата, который, даже парня моего первого вспомнил.

И пусть не плевать, это моё дело. Личное! Я сама с собой разберусь.

Обида, так и жгла меня, за слова Емельяна, такие резкие, и за то, что отчитывал при этой, своей Ане.

- Ну, ты знаешь, Морозов ещё ничего, по сравнению с твоим Борей.

- Что? – встрепенулась я. – А что с Борей?

Федька пригладил свои светлые лохматые волосы, но они всё равно топорщились на затылке. Оттянул ворот свитера, потом подкатал рукава, намеренно мешкая, а может, слова подбирал.

- Ну, Федя, - затянула я, скидывая, наконец, валенки, потому что уже и жарко было и неудобно жуть.

- Да гад твой, Боря, - произнёс Федька, и столько решительности в его голубых глазах было, что стало понятно не переспорить его. А ещё так отца напомнил сейчас. Просто вылитый папа. Такой же высокий и статный. И волосы вихрастые, светлые как у него. Симпатичное доброе лицо, с яркими голубыми глазами. От девушек отбоя нет. Это я, пошла в материнскую породу, причём в тётку, низкая и маленькая, и от папы у меня только голубые глаза, светлые волосы и оптимизм. А вот Федька, очень похож на отца, а когда вот так порой посмотрит, прямо вылитый.

- Федь, давай без предисловий, - уселась я на кровать, вдруг враз почувствовав, как устала. За двое суток, моя жизнь закрутилась так, что и не вспомнишь, с чего всё началось. И уже хочется остановить этот вихрь, а он всё крутит и крутит.

- Ты когда не позвонила вчера, я сразу почувствовал неладное, - Федька присел рядом и притянул меня к себе. – Знаешь, Алёнка, отходить бы тебя по заднице, - вдруг перескочил он с темы, - на правах старшего брата. Я за эти сутки, чего только не надумал! А Боря твой… Увижу, рожу ему начищу!

- Федь, - одёрнула его. – Давай по порядку.

- По порядку, - заворчал он.- Вот выдам тебя замуж за Морозова этого, чтобы при деле была!

Он сжал мои плечи, вжал в свой бок.

- Дура-дурацкая! Говорил же, сиди дома. Думал, не увижу тебя никогда. О себе не думаешь? Обо мне бы тогда подумала, как я жил бы дальше, зная, что не сберёг тебя!

Стыд затопил моментально, вытеснив все остальные чувства, а гаже всего стало, что за это время я ни разу не подумал о чувствах брата. На первом месте у меня были собственные переживания, а подумать как там Федька, который действительно ни сном ни духом не знает, куда я пропала, даже не потрудилась ни разу. А ведь могла попросить у Емельяна телефон и позвонить ему. Но я настолько была оглушена всем произошедшим.

Сперва я непреднамеренно напилась. Потом ночью наткнулась на злого Морозова, который напугал меня до чёртиков, потом опять злой Морозов, взбесил меня. Следом из дома выкинул и тут же пожалел. Потом пришла эта Аня его, и снова он меня взбесил и расстроил. Ну и моя фееричная встреча с медведем, и снова злой Морозов на первом плане.

Где там были мысли о Федьке?

Нигде.

- Федь, - я уткнулась ему в грудь, в колючий свитер, пахнущий бензином и котлетами, которые брат жарил накануне перед моим путешествием в "Глухари", и я ворчала на него, вынося все свои вещи, приготовленные к отъезду, на балкон, боясь, что всё пропахнет жареным фаршем. А сейчас этот запах был таким желанным и родным. Из того нашего мирка, где всё ещё понятно и спокойно, и где глупая я, с горящим сердцем собирается на встречу к любимому мужчине, чтобы как в сказке встретит с ним Новый год.

- Федь, - повторила жалобно, слушая, как бьётся его сердце, - прости меня!

- Бедовая ты у меня, сестрица, - вздохнул он, гладя меня по голове.

- А ты добрый! – просияла я, сжимая его в объятиях. – И самый лучший брат.

- Эх, Алёныч, - голос у брата подобрел окончательно, он никогда не умел долго злиться, а тем более на меня.

Федька всегда был отходчивым, да и не строжил сильно. Я его понимала. Когда не стало папы, ему, восемнадцатилетнему парню, пришлось заботиться обо мне, пятнадцатилетней шалопайке, которая, вечно во что-то влипала. Я старалась не косячить, честно, но оно, само собой, как-то выходило.

- Вечно приключений ищешь. Доверчивая ты сильно, нельзя такой быть. И знаешь, я рад, что ты к Борису не доехала, и Морозову этому благодарен буду по гроб, что тебя вытащил, не дал замёрзнуть.

Ну, с Морозовым спорно, но я прикусила язык, не желая перечить брату. А вот с Борей стало очень интересно.

- Да что там с Борей?

- Да женат твой Боря, - вздохнул Федька и не стал препятствовать, когда я выбралась из его объятий, и удивлённо уставилась на него.

- Что?

- То, - снова вздохнул брат.

- Ты когда не отзвонилась, я первым делом ему набрал. Представился, так и так, ситуацию объяснил, думал, может, ты у него, да забыла позвонить, а он как завопит, чтобы я сейчас же тебя возвращал. Всего пересказывать не буду, незачем тебе знать. Козёл он, только за свою задницу переживал, а то, что ты пропала, даже не побеспокоился.

Странно, но эта новость не вызвала во мне никаких особых чувств. Ну, неприятно. Больнее всего было бы, наверное, если бы я всё же доехала до Бори и увидела всё сама, а теперь, честно всё равно.

- Федь, а давай домой уедем! Прямо сейчас! – встрепенулась я.

Федька посмотрел на меня насмешливо, и немного свысока.

- Алёныч! Ты погоду видела. Да и не на чём нам с тобой ехать. Бобик, что я у дяди Миши одолжил, сдох, аккурат с твоей малюткой. Я так торопился тебя найти, что заправиться забыл. Да и Новый год, через пару часов. Не говоря уже о медведе. Теперь всё от Емельяна зависит.

Опять этот Морозов!

-Медведице, - поправила его, не желая, говорит о Емельяне, особенно про то, какой он хороший. – Она спать должна. Зима же. А она бродит, и медвежонок у неё.

- Шатун, - пожал плечами Федька. – Бывает.

- Жалко мне её.

- А себя не жалко, - хмыкнул Федька. – Если бы не Емельян, не факт, что разговаривали бы мы.

- Вообще-то, меня спасла Аня, - вставила я, не желая, чтобы все почести доставались Морозову.

- Ни чё такая, эта Аня, - цокнул Федька, заулыбавшись.

- Серьёзно? – офигела я, и тут же поспешно подняла руки, пресекая дальнейшие объяснения, чем так понравилась моему брату эта вульгарная особа. – Избавь меня от упоминаний о ней.

- Да я и не собирался, - хмыкнул Федька, поднимаясь с кровати, и потянулся, захрустел косточками. – Но когда я к тебе пошёл, Емельян её как раз выгонял, - добавил он, хитро поглядывая на меня.

- Да мне плевать, - постаралась сказать это как можно беззаботнее, но внутри разлилось тепло.

- Да я так и понял, - Федька не подал вида, что уловил, как порадовала меня эта новость.

- Ладно, пойду, помогу на стол накрыть, всё же Новый год.

- Ага, - я уже слушала вполуха, роясь в своей сумке, прикидывая, что надеть и как накрасится.

А через полчаса, вышла в гостиную при полном параде, надев облегающее платье, которое готовила к Борису.

Привела в порядок волосы, сделала лёгкий макияж и даже нанесла духи, что купила за баснословные деньги, экономя и откладывая с каждой зарплаты, целые полгода.

И каково же было моё разочарование, когда за праздничным столом сидели только сыновья Морозова и Федька.

Дом ожидаемо встретил тишиной и темнотой.

В гостиной, в тусклом свете ночника, блестела дождиком наряженная ёлка. Пустой стол с аккуратно сложенной скатертью, стоял в углу. Пахло мандаринами и чем-то неуловимо сладким и нежным. Было тепло и уютно. И это странно, потому что кроме наряженной ёлки, здесь ничего не изменилось, а такое ощущение, что жизнь перевернулась с ног на голову. Да так и оно и было собственно.

Жил, не тужил злой Морозко. Всё его устраивало в этой жизни. Ну как всё. Многое. Ну, это так он думал, пока не встретил дерзкую пигалицу Алёнушку, и понял тогда Морозко, какой ущербной была его жизнь. Как он задвигал свои чувства, чувства своих детей. Какой серой и пресной была его жизнь, без неё, потому что всего за двое суток понял он очень многое, и уже не хотелось ему назад.

Хорошая сказка. Надо будет Алёнушке рассказать, ей наверняка понравится.

На сердце вдруг стало так тепло при понимании, что где-то здесь, совсем рядом есть эта мелкая зараза, которая вскружила мне голову, и скоро я до неё доберусь.

Часы на стене напротив камина показывали четыре утра.

Затянулся мой рейд.

Хотелось спать, есть, и Алёнушку.

Но первым делом, я проведал пацанов. Гриня сладко спал, обняв подушку, Никитос, наоборот, всё разметал, и подушку, и одеяло. Но оба они были рядом, и, возможно, я только сейчас понял, как здорово, что они дома.

Всё завертелось вчера. Как только свернул на лесную дорогу, проводив Аньку, поодаль наблюдая, как доковыляла по сугробам до дома, позвонил отец, сказал, чтобы встречал гостей.

И конечно, мне не улыбалось посреди ночи шастать по лесу, по полуметровому снежному покрову. Но выбирать не приходилось. И я твёрдо понял, что Новый год буду встречать в лесу.

Набрал Грине, короткое сообщение, чтобы не ждали и не беспокоились, праздновали без меня, и поехал навстречу нарастающему гулу колоны разнокалиберных машин, что тянулась от посёлка к лесу.

Первыми шли тяжёлые МАЗы с прицепами, для медведицы и медвежонка. Там наверняка отсек с клеткой, куда их пометят, пока они будут спать, потому что, скорее всего, будут использовать сильные транквилизаторы, чтобы звери в покое добрались до самого места назначения.

Куда их повезут, я не знал, но предполагал, что это будет какой-нибудь заповедник, где о них позаботься должным образом.

Народу прибыло очень много, и я только удивлялся, как отцу в такой короткий срок удалось организовать столь масштабную операцию. Даже репортёры были, мешались, правда, под ногами и были не раз посланы на три буквы, но упорно делали своё дело. И в лес лезли по метровым сугробам, и в снегу лежали, когда выслеживали медведицу, и за успех операции, и за Новый год пили горькую водку, наравне со всеми.

С такой техникой, как у прибывших спецов, выследить медведицу не составило труда. И не знаю, можно ли это считать новогодним чудом, но успели мы вовремя. До утра бы не дотянули ни мать, ни детёныш. Медведица была настолько слаба, что, даже почуяв нас, не смогла встать и уйти, так и лежала бурой массой, в сугробе, только рычала на ходившего вокруг неё медвежонка, явно опасаясь за его судьбу. Но тот тоже от голода был слаб, да и куда он мог пойти без неё. Шансов выжить без матери, даже в летнем лесу у него маленькие, а уж зимой, сводятся к нулю.

И видавшие многое, прибывшие охотоведы и специалисты из Росприроднадзора, были удивлены и поражены тому, что медведица, родившая накануне спячки, не задавила потомство. В природе же жестокие законы, и по ним, она должна была избавиться от детёныша и впасть в спячку, потому что по этим же законам не выжить зимой ни медведице, ни медвежонку. А эта каким-то образом пошла против природы, ради потомства. Один случай на миллион.

Но всё это лирика. Работали ребята слаженно и чётко, я только наблюдал, на правах покровителя моей шатуньи, чтобы не навредили ни ей, ни медвежонку. Но всё прошло слаженно. Усыпили, сгрузили и отчалили, только развороченный шинами снег остался. Я ещё долго смотрел за утекающей вдаль колонной, потом набрал отцу сообщение, поздравил с Новым годом и поблагодарил его, поехал домой.

После сыновей вернулся в гостиную, и только сейчас увидел развалившегося на диване Фёдора, который тихо похрапывал, уткнувшись лицом в подушку. Парню явно маловато было места, его ноги свисали с дивана. Интересно, что Алёнушка, такая миниатюрная, а брат у неё высокий и плечистый. Я усмехнулся про себя, вспомнив, как он чуть ли в драку не кинулся, когда я его засёк в машине Алёнушки. А эта зараза даже позвонить ему не догадалась, парень весь извёлся, поехала к жениху и пропала. Жених, правда, с душком оказался, это мне уже потом Фёдор рассказал, когда страсти поутихли, и мы выяснили, кто есть кто. Но это даже лучше, теперь я её и к нормальному не отпущу. Всё промотала своё время, не сбежать ей.

В холодильнике нашёл тёткины гостинцы, и, ополоснув лицо и руки тут же в мойке, с голодухи даже не понял, как смёл всё подчистую.

На сытый желудок, усталость навалилась просто неподъёмной тяжестью, и я, позёвывая, развалившись за столом, думал о многом, сменяя лениво мысли и картинки в голове.

О Катьке и наших лучших годах.

О сыновьях, как тяжело им было без матери, и как я душил в себе все чувства, обозлившись на весь мир, и в них пытался тоже душить, слава богу, не получилось.

Про медведицу, что, несмотря ни на что, отчаянно боролась за жизнь, свою и детёныша.

Про отца, который так и не простил мне затворничество, после неудачного брака, всё равно помог.

Про себя, о том, как хорошо, снова чувствовать и признавать, что есть любовь, и что она греет, оживляет.

И, конечно, про Алёнушку. Наивную и такую настоящую. Маленькую, бойкую, непосредственную и очень красивую.

На щеке замерло лёгкое прикосновение. Тонкие пальцы прошлись по бороде, прохлада от нежного касания перетекла на мои веки. И сладкий аромат вполз в ноздри.

Я, оказывается, так и отрубился за столом, а будить меня пришла Алёнушка.

Я не глядя, ориентируясь только на ощущения, сгрёб её в объятия. Она тихо пискнула и немного повозилась, замерла в моих руках. А я блаженно выдохнул, уткнувшись носом в нежный изгиб её шеи, втягивая тёплый аромат, чувствуя, как наполняюсь всем сразу: радостью, от её присутствия; щекотным волнением, что ползёт по позвоночнику; ленивым желанием, потому что её горячее, нежное тело, наконец, в моих руках, и забытой нежностью.

Хотелось всего и сразу. Продолжать баюкать её, и тут же положить перед собой на стол, и исследовать её тело губами. Длить этот момент, и прервать его, утащить в спальню, и дать волю всем своим фантазиям, которые терзают меня, с момента нашей встречи.

Быть нежным и грубым, потому что нетерпеливо, внизу живота, кололось желание, сердце разгоняло кровь, и плоть перевешивала, все эти трепыхания.

- Где ты был? Твои сыновья сказали, что у тебя важное задание,– шепнула Алёнушка, неожиданно на «ты», легонько коснувшись губами уха, и я вздрогнул от щекочущего чувства, приоткрыл один глаз, посмотрел на неё.

В утреннем холодном свете, что лился из окна, черты Алёнушки были смазанные, мягкие. Она была растрёпанная, сонная, и до одури хорошенькая, намного лучше, чем в моих фантазиях.

- Медведицу спасал, - ответил я, двинул руками ниже, проверяя границы дозволенного.

Огладил тонкую талию и повёл ладони по бёдрам, наблюдая за Алёнушкой. Сжал круглые ягодицы, под тонкой футболкой, придвигая ещё ближе к себе.

Жаль, что на мне столько одежды. Я так и остался в карго и тонкой водолазке.

- Что с ней? – встревожено, заговорила она, но руки не оттолкнула, лишь плечи мои сжала крепче.

- С ней всё в порядке, - пробормотал, чертя носом по её щеке и виску, позволяя, наконец, себе, наслаждаться её близостью. – Её и медвежонка отвезут в заповедник, где у них будет достаточно корма, и они успешно перезимуют…

Не договорил, потому что Алёнушка, взяла в ладони моё лицо, подняла его, огладила пальцами щёки, смотря так пронзительно на меня.

- Ты не злой, - сказала она, наклоняясь ближе. – Ты самый добрый и хороший! – и сама аккуратно поцеловала меня.

Её нежное прикосновение запустило цепную реакцию, сбивая все мои стопоры к чёрту.

Я притянул её к себе так близко, захватывая всё больше плоти, вжимая в себя, так сильно, и целовал так неистово, что и самому вскоре стало не хватать кислорода.

Она была невероятно сладкая, отзывчивая. Сшибала мою голову на раз, когда пыталась поспевать за мной, несмело отвечая на мой напор.

И вот я делаю с ней то, что хотел, чего так страстно желал, касаюсь там, где хотел, веду борозды ладоням по нежной коже, сдирая с её тела одежду, всё больше набираясь чёрным влечением.

Алёнушка тихо застонала и послушно выгнулась в моих руках, позволяя всё, что мне так хотелось, с самой первых минут нашей встречи.

- Э-э-э… - раздалось совершенно неожиданно из гостиной. – Если вы забыли, то я здесь сплю. И вообще, хватит осквернять мою сестру, практически на моих глазах.

Мы с Алёнушкой замерли.

В ушах набатом стучал пульс.

Тело содрогалось от желания получить немедленно всё, что ему было обещано разумом.

Алёнушка неуклюже поправила задранную мной футболку и тихо рассмеялась, пряча лицо на моей груди.

- И вообще, - продолжал бухтеть Фёдор. – Сперва гарантии, потом сестру. А то был уже тут один…

- Федя, - взмолила Алёнушка. – Не слушай его, - взглянула на меня, стремительно краснея.

- Нет, он прав, - выдохнул я, усмиряя все свои чувства. – Прав.

Я помог ей спуститься со своих колен и окончательно оправиться.

- Замуж тебя возьму. Пойдёшь!

Сам не ожидал от себя такой поспешности, но произнёс и понял, что всё верно говорю.

- Сумасшедший, - рассмеялась Алёнушка. – Я же могу согласиться, потом не жалуйся.

- Вот это другое дело, - в кухню зашёл помятый Фёдор, потянулся и пожал мне крепко ладонь. – Отдаю. Но должен предупредить, хлопот с ней много.

- Федя, - насупилась Алёнушка.

- Да я уж понял, - притянул её к себе и снова поцеловал. – Тест-драйв пройден.

- Ну, тогда с Новым годом! – отсалютовал Фёдор.

- Люська, стой!

В кухню вбежала кошка, громко заявляя о себе хриплым мяуканьем, за ней заспанный Никита.

Опять подобрал поганку эту, пожалел.

- Привет! – смущённо заулыбался сын. – Прости, пап, мне жалко её стало.

Притянул младшего к себе.

- Ничего страшного, - потрепал его по лохматой гриве. – Куда нам теперь без неё. Но кладовку за ней сам убирать будешь.

Никитка сморщился, но отказываться не стал.

- Никита, садись, - захлопотала Алёнушка, включая свет, и повязывая на себя, неизвестно откуда взявшийся фартук. - Я сейчас чайник поставлю, там ваша тётушка такие вкусные булочки передала.

Никита, довольный приземлился за стол, к нему тут же на колени запрыгнула кошка.

Рядом сел Фёдор, расспрашивая меня про медведицу.

В кухню вполз сонный Гриня, и тоже уселся рядом со всеми. Правда, тут же положил голову на сложенные руки, но как только Алёнушка поставила перед ним тарелку с булочками, и ласково потрепала по голове, тут же ожил, разулыбался, жуя сдобу.

Все болтали наперебой, даже Люська вставляла свой хриплый мяв. А я сидел во главе стола, слушал этот нестройный ропот и ловил себя на том, что наконец-то счастлив.

Конец.