Творческая биография Виктора Коваля (1947–2021) — одного из важнейших героев советского андеграунда 1970–1980-х — во многом отражает характерный для той эпохи поиск нового в литературе. Обратившись к перформативным жанрам — «речовкам» и песням, он сумел найти форму, в которой сочетались языковое и телесное, фольклор и поэтика абсурда, ирония и трагизм.
В этот сборник вошло большинство текстов В. Коваля — от песен и афоризмов до стихов и короткой прозы, также занимающей маргинальную позицию среди жанров. Карнавальная, на грани скоморошества экспрессивность этих текстов, даже оторванных от живого исполнения, для которого они были предназначены, в сочетании с их экзистенциальной глубиной и пронзительностью производят впечатление мощной стихии, ломающей как жанровые и дискурсивные границы, так и любые читательские ожидания.
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
Серия «Художественная словесность»
Редактор серии —
Предисловие
В оформлении обложки использован рисунок В. Коваля «Не засну пока не согреюсь. Не проснусь, пока не замерзну».
© В. Коваль, наследники, 2025
© М. Айзенберг, состав, предисловие, 2025
© Н. Агапова, дизайн обложки, 2025
© ООО «Новое литературное обозрение», 2025
Этот текст следовало бы назвать «Вместо предисловия», потому что нормальному предисловию положено по закону жанра быть сдержанным и несколько отстранённым. У меня это точно не получится.
Познакомились мы с Виктором Ковалем осенью 1966 года. Следующие почти 55 лет я удивлялся ему, как чуду, и радовался, что на свете есть место таким чудесам. Само это удивление давно уже стало частью моей жизни — одной из самых счастливых её частей.
То, что к Вите так же относились не только давние друзья, стало окончательно ясно в феврале 2021 года, когда коронавирус вырвал его из жизни в возрасте (всего лишь) 73 лет.
Это ужасное событие вызвало такой взрыв отчаяния и горестного недоумения, такой неостановимый поток восклицаний и воспоминаний во всех доступных СМИ, как будто именно смерть навела всё на резкость, показав настоящее значение Коваля и его подлинный рост.
Сложность задачи (и, кажется, непреодолимая) в том, что, описывая этого невероятного автора, нужно вести, как одно, сразу четыре описания: Коваль-поэт, Коваль — соавтор песен, Коваль-кабаретист, Коваль-прозаик (а ведь есть ещё и Коваль-художник). Но и затасканный эпитет «человек-оркестр» к нему совершенно неприложим: все многочисленные виды его деятельности — не разные профессии одного человека, а разные отражения одного источника света. И существовали они не порознь, а совместно. Именно стыковка, взаимодействие видов и жанров порождало своеобразную драматургию, в которой можно заметить много долитературного, из практики скоморохов и шаманов.
Но ведь всё перечисленное выше — ещё не начало биографии Виктора Коваля. А в её основании мы видим дошкольника, потом младшего школьника Витю, играющего заметные роли в популярных советских фильмах середины 50-х — начала 60-х годов. Карьера этого мальчика-актёра была совсем не короткой и вполне успешной. Его лицо, например, занимало большую часть огромной афиши фильма «Дружок» на фасаде «Стереокино» буквально в двух шагах от Кремля. (Мне мерещится, что я даже помню эту афишу.) А ведь это далеко не самая известная роль Коваля, её не сравнить с Сашкой Евдокимовым из «Дела Румянцева», известного решительно всем советским людям.
Обычно на этом всё и заканчивается, творческая жизнь вундеркиндов и детей-знаменитостей часто коротка и не слишком завидна. Но Коваль избежал этой участи и прожил ещё несколько жизней под самыми разными звёздами. Для начала стал художником-графиком, окончив Полиграфический институт (а до этого послужил в армии).
После его окончания он довольно быстро создал оригинальный, очень узнаваемый графический стиль, соединявший рисунок и рукописный шрифт в остроумное живое единство. Быстро нашлись ценители такого стиля, и рисунки Коваля стали появляться в газетной и журнальной периодике.
В 70-х годах Коваль работал художником в газете «Пионерская правда», и мы неожиданно стали постоянными покупателями этой газеты, вовсе не нам предназначавшейся. Дело в том, что Витя в основном иллюстрировал маленькие рассказы на последней странице, а в их героях легко узнавался сам Витя (с непременными усами) и его приятели — то есть мы. Это было очень забавно: открывая свежую страницу официального органа печати, ты попадал на какую-то частную вечеринку.
Скоро обнаружилось, что и актёрство, и художество Коваля должны потесниться, давая место тому, что постепенно становилось для него главным: литература, в первую очередь стихи. Витя был, конечно, литературный человек, только его «внутренняя» литература была ни на что не похожа и долго искала себе подходящее воплощение.
«Поиски жанра» — так называлась повесть Василия Аксёнова, написанная в 1972 году, всеми потом прочитанная. И не случайно: именно поиски жанра были в то время занятием крайне актуальным во всех отношениях, а наличные жанры никого особенно не вдохновляли.
Для Виктора Коваля эта задача, и вообще очень трудная, ещё осложнялась тем, что он сам был произведением неведомого рода и вида. Свою уникальную в художественном отношении личность требовалось совместить с литературой: найти для неё, так сказать, литературную проекцию.
Решалось это поэтапно, и на каждом этапе Коваль находил особое взрывное решение, которое потом не повторялось.
Началось — ещё в 60-х годах — впрочем, не так громко: с небольших пьесок в духе Ионеско, которым Витя был тогда очень увлечён. Ионеско описывал мир, в котором абсурд получает преимущественные права и становится нормой. Коваль, имеющий, как выяснялось, врождённое знание именно о таком мире, не мог не признать
Длинные поэмы, точнее пьесы в стихах, которые он стал писать в последующие годы, были тоже в несколько абсурдистском духе. Но всё это были именно поиски: подходы к чему-то другому, позже отброшенные. Пробы пера.
Первым очевидным удачам помог счастливый случай: дружба с Андреем Липским, замечательным певцом, гитаристом и песенным композитором. Дружба была очень давняя, ещё детская. Их многолетняя слаженность, сыгранность очень чувствовалась, они прекрасно работали в паре. Один начинал, второй подхватывал, потом менялись ролями (персонажами). У обоих был зоркий охотничий глаз, нацеленный на всё комическое: способность заметить неявный комизм в повороте разговора или в бытовой ситуации и немедленно его обыграть, на ходу превратив в импровизированный скетч. Шёл непрерывный спектакль, а неожиданная роль зрителя — и только — никого как будто не угнетала. Наша несостоятельность по части импровизации при этих двух профессионалах была слишком очевидной.
То есть оба, и Липский, и Коваль, были люди вполне серьёзные, а в то время даже — не в пример остальным — политизированные. Но, оказавшись на близком расстоянии друг от друга, они неизбежно начинали вырабатывать некое электричество, летели искры веселья и комизма. Из этих искр постепенно стало что-то возгораться.
Всё, что делали Коваль и его друг-соавтор для себя и для нас, вспоминается сейчас как настоящее счастье. К очередному дню рождения Андрея Витя непременно писал новую серию маленьких рассказов, очерняющих новорождённого, а иногда прямо клевещущих на него. Но и для каждого большого сбора друзьями сочинялся — всякий раз по-новому — какой-то спектакль или слайд-фильм, и мы шли в гости как на театральный праздник.
Главным праздником был, конечно, сам Коваль. После небольшой разминки начиналось что-то невероятное: многочасовой фейерверк острот, комических сценок, импровизированных скетчей…
Мне кажется, что я не видел в жизни ничего более восхитительного.
Следующим этапом была песенная лирика с метафорическим уклоном, сложная в музыкальном отношении и на наш слух принципиально отличная от общего потока подобной продукции. Длилось это недолго: стадии эволюционного развития соавторы проходили замечательно быстро. Но тогда вообще все личные движения шли с большой скоростью.
Ближе к середине 70-х Коваль и Липский начали писать песни, которые мы сначала по глупости тоже считали высококачественным продуктом для домашнего музицирования и дружеского застолья. Переход от горячей симпатии к восхищению перед
В январе 1975 года мы услышали несколько новых песен Коваля — Липского, среди прочих «Товарищ подполковник» и «Паровая баллада». Сейчас уже трудно полностью реконструировать впечатление. Исполнение длилось не так долго, но слушатели успели слегка заиндеветь. Это было очень смешно, но почему-то страшно. Это было страшно, но очень радостно.
Оно и не обмануло. (В частности, «Подполковник» оказался произведением вполне пророческим: точно и ёмко определяющим состояние общества через четверть века после своего написания.)
Мы услышали нечто в том роде, которого раньше не существовало. Не существовало вещей, в которых музыка нового покроя и русский текст находились бы в таком удивительном соответствии — в таком ладу. Они не только не мешали друг другу, но из их соединения возникало ещё одно новое измерение: что-то тут сошлось и переродилось. Можно даже предположить, что именно. Стихийный абсурдизм текстов Коваля впервые принял облик такого, условно говоря, неофольклора (фольклор и абсурд вообще побратимы). И вот этот-то фольклорный строй оказался совсем не чужд его соавтору-композитору.
Как понимается
Похоже, что так. Это были именно вещи настоящего времени, плоть от плоти. Всё замечательно точно совпало в этих песнях: оригинальность обоих талантов; ироничность и неявная пародийность и стихов, и музыки. Привычка подхватывать шутки и импровизации друг друга получила новое — глубинное — основание.
Песни-шедевры с тех пор обычно появлялись парами (как будто появление одного шедевра ещё не повод для того, чтобы захватить в гости гитару). «Паровая баллада», «Товарищ подполковник», «Эй, касатка», «Баллада о Басаврюке», «Парад», «Японский городовой», «Тётя Катя», «Хек серебристый», «Монолог знатока», «Всё хорошо, что хорошо кончается»… Целый сад чудес.
Прошедшее время не так просто датировать, особенно наше прошлое (70-е годы) — почти лишённое событийного ряда. Событий как бы не было, их приходилось организовывать собственными силами. В этом плане Липский и Коваль незаменимы, они лидеры подобной организации. Первое исполнение каждой песни из основного корпуса становилось событием, запоминавшимся надолго (надеюсь, навсегда). Становилось вехой, к которой можно теперь привязывать другие события — для ориентации во времени. Каждую новую вещь сопровождало долгое эхо обсуждений, припоминаний строчек и кусков, неизбежно кончающихся общим запоминанием наизусть. Только исполнять никто не решался, по крайней мере при Андрее.
Сочетание этих двух талантов и человеческих темпераментов сейчас представляется невероятной удачей: счастьем для них, счастьем для нас — их друзей. Не будет преувеличением сказать, что они сделали нашу молодость счастливой.
«Наша первая песня была написана в 1970 году, а последняя — в 1988», — записал Коваль. Бог весть, почему это закончилось. То, что могло осчастливить целое поколение, досталось нам одним.
Со временем тексты Коваля становились всё тоньше и «страньше», а внутреннее их движение напоминало род духовного искания в формах совершенно нелегальных, оборотных, хотя по-своему прямых и, главное, очень здоровых. Прямизна, конечно, несколько необычная. Этим вещам присуща особая винтовая драматургия, когда высказывание как бы кружится на месте и воспринимается в ускользающем развороте. Разговор о рыбе? Разговор о Боге? Понимай как знаешь.
Где-то в середине 80-х, когда песенная эпопея ещё не закончилась, Коваль уже придумал себе (точнее, в него вселилось) совершенно новое амплуа — самое, вероятно, яркое, самое невероятное между всеми прочими: он стал писать тексты для собственного исполнения. Слово «писать» здесь как раз не подходит, потому что тексты эти автор не записывал. Он их разнообразно скандировал, выкрикивал, отхлопывал и оттанцовывал. Сохранялись они только в памяти автора и не предполагали другого бытования, кроме ярко артикулированного и неотделимо соединённого чуть ли не с пантомимой актёрского исполнения.
Два параллельных исполнения — голосовое и телесное — образовывали некоторую симфонию: смесь скоморошества и профессиональной актёрской грации, тщательная проработка интонации и природный комизм. Коваль прежде всего артист, но его артистизм во многом проявлял себя по-актёрски. Это — в том числе — актёрский, исполнительский артистизм.
Своего рода гениальность была заложена в самой его телесности, его физике. Какое-то сияние. Можно было только любоваться тем, как он это делает, теряя представление о времени и о себе. «В лад его камланию у меня начинали дрожать поджилки, меня охватывало какое-то физиологическое веселье», — признается Сергей Гандлевский.
Называлось всё это «речовки». Однако на лондонских гастролях 1989 года наш старый друг Зиновий Зиник (но уже с обширным заграничным опытом) опознал в Ковале «рождение российского панка и рэпа одновременно, но только не мрачного и воинствующего, а комического, пародийного и издевательского… Я услышал артиста, взявшего на себя целые слои речи, которые у всех на слуху, однако никто не решается произнести их вслух, разыграть подобные словесные ходы и интонации на сцене, публично». То есть никакие, как оказалось, не «речовки», а самый настоящий
Есть художники, которые почему-то не в состоянии следовать правилам. И рады бы, но никак это у них не получается, легче придумать свою игру с собственными правилами. Такие стихийные новаторы. Каждое следующее произведение Коваля почти всякий раз заявляло новый, небывалый жанр. «Что это — лирика, кабаре, балаган, шаманское камлание? Он кто — поэт, художник, артист, чтец-декламатор, базарный зазывала, полесский колдун из Неглинной коммуналки? Это ни то, ни другое, ни третье. И это все вместе» (Л. Рубинштейн).
Нужно пояснить, откуда взялись лондонские гастроли. Когда в конце 1987 года несколько авторов объединились ради регулярных выступлений на театральных площадках в группу (точнее, концертную труппу) «Альманах», туда вошли Коваль с «речовками» и Липский с их общими песнями. Компания была представительная: Сергей Гандлевский, Денис Новиков, в. п. с., Тимур Кибиров, Д. А. Пригов, Лев Рубинштейн, Виктор Коваль, Андрей Липский.
Перечисляю в порядке выхода на сцену. Выступление Коваля сначала стояло где-то в середине программы, но после первых же представлений общим решением сдвинулось в самый конец. Выступать
Тексты Коваля: в оболочке уморительного капсулирован ужас. (Время пока не растворило эту оболочку.) Такое соединение свойственно фольлору, и это сходство не случайно: Коваль органически фольклорен.
Свои сентенции особого рода он сам назвал «Моя народная мудрость». Это очень точное самоопределение: мудрость Коваля фольклорна — то есть именно народна. Без этих сентенций сейчас уже трудно обойтись в разговоре: они вошли в язык (в
«Алё! Милостыню попросите, пожалуйста!», «Увидел недостаток — скажи: „Нельзя так!“», «Нам жить — вы и решайте», «У настоящего ящера нету будущего» (что мнится иногда политическим предсказанием), «Думайте не над смыслом сказанного, а над жизнью услышавшего».
Всё это уже записано и напечатано. Это уже литература. Но есть ещё фразы, которые Витя бросал в разговоре походя, как будто не понимая их ценности. Он бросал, а мы подхватывали. Вот одна из таких фраз: «Маленькая истина, возникшая вопреки реальности», — сказал Витя о чем-то, уж не припомню, о чём именно. Мне эта фраза кажется по совместительству ещё и точным самоопределением. А по другому совместительству — локальным определением искусства. И тут нет никакого противоречия.
С языком, с его корнесловием Коваль находился в глубинно-доверительных отношениях. Это становилось особенно очевидным во время экстатического исполнения песенных (скорее гимнических) импровизаций на смеси несуществующих языков. Там всплывали иногда, как рыбы со дна, смутно-знакомые речения, звучания, но в основном это была в чистом виде глоссолалия: «говорение на языках». Поскольку слушатели всегда находились примерно в том же состоянии, никому не пришло в голову это хоть раз записать — да и средств таких под рукой не оказывалось.
Очень жаль. Был бы, я полагаю, бесценный материал для лингвиста или, например, для специалиста по зауми.
Принятое в отношении поэтической речи выражение «птичий язык» для Коваля звучит на редкость убедительно. В своих больших вещах («Гомон», «День глухаря») он успешно обучал птиц русскому языку, но и те в свою очередь подарили нам прививку своей свистящей, кукующей, курлыкающей речи.
Птицами Коваль всю жизнь пристально интересовался и внимательно их изучал. Был таким домашним орнитологом. Этот его постоянный интерес явно неслучаен. В юности он и сам походил на небольшую лесную птичку — внимательную и быструю.
Кажется, птицы отвечали ему взаимностью. Сейчас я слышу, как они окликают со всех сторон: «вить-вить». Тоже, наверное, скучают.
Очередной взрывной tour de force случился у Коваля уже в последние годы, когда проза, поэзия, стихийный абсурдизм и сновидческая зоркость, объединившись, дали возможность преображать бытовой материал в некую особо тонкую художественную материю. Там тоже был момент «говорения на языках», но уже осмысленный и литературно оформленный. Собственно, вариант сказа, только сказителем здесь становится какой-то природный дух.
Большой корпус этих новых вещей мы услышали на выступлении Коваля в Музее Цветаевой (23.11.16). В процессе чтения он постепенно нагнетал, накачивал какой-то воздух восхищения, который к концу уже было трудно выдержать, — и в то же время очень не хотелось, чтобы это кончалось. Выходили все с перевёрнутыми лицами и спрашивали друг у друга: «Что это было?» А потом ещё гудели друг в друга: гений, гений, гений. Как-то это было слишком очевидно.
Я знаю, что слово «гениальность» имеет слишком много расплывчатых значений и лучше бы им вообще не пользоваться. Но как быть, если постоянно ощущаешь
Не могу решить и сказать с уверенностью: действительно ли (то есть сознательно ли) Коваль стремился стать в литературе таким артистом оригинального жанра? До конца ему это, пожалуй, не удалось: оригинальности в нём было столько, что никакой жанр её не вмещал.
Всё это было не чем-то отдельным и существующим только в границах литературы, а просто естественным следствием его природы. Переход от жизни к искусству был почти неощутим, потому что сама Витина природа, его естество в значительной мере состояли из художественности. Между застольной репризой, оставленной на столе запиской и новой юмореской не было разрывов.
Но как хорошо и точно подходит Ковалю мандельштамовское определение искусства: «игра детей с Отцом». Искусство обитало в нём и своевольно развивалось, превращая своё обиталище в особого рода художественный объект. И уже этот «объект» заражал своей природой всё, к чему прикасался: всё превращалось в искусство, высвечивалось радужно, диковинно, — и как будто инородно.
«Через Витю в этот мир по всем возможным каналам проливалась божественная радость», — написал общий друг. Мы всегда относились к Вите не совсем как к человеку, скорее как к маленькому божку. Было совершенно очевидно, что это представитель какой-то другой природы, занесённый сюда случайным ветром. Какой-то эльф.
Казалось, что этот чудесный, невероятно милый, наделённый весёлым и несгибаемым смирением человек и не человек вовсе, а сам дух игры — непредсказуемый, обаятельный и настолько подвижный, что ни одно отражение не способно схватить его целиком.
Мы предполагаем, что большинство произведений Виктора Коваля сохранилось. Доступны его журнальные и газетные публикации («Знамя», «Новая газета», «Большой город», «Цирк „Олимп“» и др.). Изданы четыре книги: «Участок с Полифемом» (СПб.: Пушкинский фонд, 2000), «Мимо Риччи» (М.: Клуб «Проект ОГИ», 2001), «Особенность конкретного простора» (М.: Новое издательство, 2011), «Персональная выставка» (Самара: Цирк Олимп, 2014). Существует и домашний архив, по большей части оцифрованный.
За рамками настоящего издания остались ранние, юношеские тексты и некоторое количество поздних — не первого ряда, — включение которых сделало бы книгу чересчур объёмной. Мы всё же рассчитываем на знакомство с ней того читателя, которого принято величать «широким». (Коваль, право же, заслуживает такой «широты».)
Сложность разговора о Викторе Ковале, о которой говорилось в начале предисловия, прямо касается и составления книги такого автора. Но основная проблема даже не в этом, а в определении основы его множественного авторства, в котором соединялись, переходя друг в друга, не только разные жанры, но и разные виды искусства.
Очень естественным было его существование в 70–80-х годах, когда определившийся к этому времени андеграунд искал особые способы презентации и часто находил их именно в устных формах и видовом смешении.
Но то время давно ушло. Проблема существования устного в письменной культуре — во многом и проблема этой книги. Её читатель должен хотя бы отчасти представлять себе, как Коваль
Хотелось бы показать такого сложного для публикации автора наиболее отчётливо. Для этого, отступив от хронологии, мы решили начать книгу с наиболее представительных его текстов («речовки», песни, афоризмы из цикла «Моя народная мудрость»), вошедших когда-то в программу «Альманаха».
Дальнейшая последовательность давалась составителю крайне трудно и решалась, надо признаться, скорее волевым усилием. Впрочем, следующая за вещами для устного исполнения стиховая часть соответствует вышедшим книгам, но хронологическая последовательность отдельных вещей в них не прослеживается, и определить её сейчас невозможно. Многие стихи из «Мимо Риччи», пожалуй, самые ранние. К тому же периоду (1970–1980-е) относятся первые четыре стихотворения из следующего раздела «Стихи, не вошедшие в книги», а другие вещи из этого раздела написаны уже в новом тысячелетии и развивают жанровые эксперименты нашего автора.
Самым сложным оказалось составление последней, условно «прозаической» части, где в конце концов образовались несколько групп, в которых произведения притягиваются друг к другу на разных основаниях: условно-тематических или интонационно-мелодических. Такие группы постепенно выстроились в (условно) логический ряд, начиная с вещей, имеющих какую-то плавающую, промежуточную видовую принадлежность — между прозой и поэзией, и кончая текстами биографического характера. Хотя и в них тематика так сплетена с уникальной авторской интонацией, что подобное разделение остаётся достаточно условным.
Моими самыми ранними песенными впечатлениями были патефонные песни Вертинского и Лещенко, апологетов мещанства: один — кабацкого, другой — салонного. «А до войны они были запрещены, — говорила мама, — за них сажали!»
Кто сажал? Теперь знаю — апологеты сталинского ампира. Сам же Сталин, говорят, втайне от общественности любил слушать обоих, одного из них — особенно.
До сих пор помню их песни наизусть. И «Дуня, люблю твои блины!», и «влюблённо-бледные нарциссы и лакфиоль». Что такое лакфиоль, я тогда не знал. Да и зачем? И так всё было понятно. Теперь знаю: красно-жёлтая фиалка.
Ну и: «Рысью марш! — команда подана. Слышен шашек перезвон…»
Сейчас, когда по телефону иногда говорят: «Пока, до созвона! — или — перезвона!» я понимаю сказанное именно в том, вертинском духе — маршевом (легко и бодро). И появление «лилового негра», который подаёт манто, я понимал правильно: как страшную трагедию.
Потом я узнал, что в этом месте Маяковский смеялся: «Еловый негр!»
Ещё я узнал о том, что Вертинский как попсовый певец грубо задвинул в тень некоторых поэтов Серебряного века. Кто так мог сказать?!
Лиловый нэгр!
В кругу моих школьных друзей, впоследствии расширенном за счёт новых друзей — из художественных вузов, и в первую очередь из Архитектурного института, — застольное пение было делом привычным. Пели советские песни, в основном довоенные и послевоенные; слушали записи Окуджавы, Кима, Галича, Высоцкого, пели вместе с ними. В этой застольно-песенной обстановке и возникло желание спеть свои собственные, «личные песни — об общей бездне».
К тому времени я уже сочинил одну песню — «Пишет вам Маевский, пишет вам Журавский». О вводе войск в Чехословакию. Песня оказалась подражательной — в духе Высоцкого, да и певец из меня был — так себе. А вот Липский хорошо играл на гитаре и пел хорошо: «Свеча горела на столе, свеча горела». «А ты попробуй, — сказал я однажды Липскому, — спеть что-нибудь своими словами. То есть — моими». Вот мы и попробовали. Не верится, что с тех пор прошло 43 года.
Признаюсь, что мне, автору слов, слушать эти песни трудно. По причине невозможности исправить многие слова. Ибо из песни, как говорится, их уже не выкинешь. Поэтому-то я и предпочитаю к этим песням не возвращаться. Невыносимо выслушивать сотню плохих строчек, чтобы выслушать затем несколько хороших. Каких? Ну, например:
Или:
Не помню, чтобы мы за столом пели хором Дилона, Битлов (кроме «Yellow Submarin») или Саймона с Гарфанкелем (Гарфункелем — так мы его дразнили). Хотя их песни также вдохновляли нас на сочинительство. И — песни Рахманинова, например «Песня разочарованного». У нас — «Песня разочарованного идиота». И — песни Мусоргского. В одной нашей песне про Мусоргского пелось: «По нему всему видать, что, видно, это — очень скромный человек» (Модест). Затем: «По его лицу видать, что, видно, это — очень грустный человек» (портрет кисти Репина). И: «По его глазам видать, что, видно, это — очень страшный человек» («Песни и пляски смерти»).
Нашему совместному сочинительству сопутствовала территориальная близость Сретенки Липского и моей Неглинки. И — родственная служба наших родителей.
Наши с Андреем отцы были кадровыми военными, прошедшими всю Великую Отечественную войну и в частности — Финскую, где мой отец был танкистом, а дядя Женя Липский — автоматчиком в белом маскхалате. Не исключено, что их пути пересекались — там, в Финляндии, в 39-м.
Однажды я предложил дяде Жене такую гипотетическую картинку: дядя Женя вместе с другими, такими же, как он, автоматчиками, бежит на лыжах вслед за нашим танком.
— Ребята! — умоляюще кричит дядя Женя танкистам, и в их числе — моему отцу, водителю танка. — Возьмите нас на борт! Ну что вам стоит?!
— Беги, беги! — отвечает мой отец. — Нельзя, чтобы пехота наши смотровые щели загораживала!
Дядя Женя сказал, что тогда, в Финляндии, всё было с точностью до наоборот: автоматчики бежали прочь от наших танков, потому что танки горели и трещали, как «сухие ёлки»!
Как-то пришлось мне бежать на лыжах вместе с дядей Женей и Андреем Липскими — по заснеженным просторам пансионата «Клязьма». Бегу, чувствую, что не моё это дело — лыжи. А те — Липские — ну точно как автоматчики в Финляндии. Несутся как угорелые.
Несмотря на то что певцом я был никудышным, однажды мне всё-таки пришлось спеть на широкой публике — по замыслу режиссёра Юрия Степановича Чулюкина («Девчата», «Неподдающиеся», «Королевская регата»).
Тогда (в 1963 году) я играл в его телевизионном спектакле «Волшебная шкатулка» по мотивам повести Короленко «Дети подземелья». Трактирный мальчик за мытьём посуды поёт о своей безрадостной участи. Спектакль шёл в прямом эфире, но пел я под фонограмму — свою же собственную. Песня записывалась на Пятницкой, в Центральном доме звукозаписи. Автор слов — Ю. Чулюкин, композитор — А. Островский («А у нас во дворе»). Он же, Аркадий Ильич Островский, дирижировал оркестром и одновременно играл на рояле и в особо лирических местах — на клавесине. Я пел: «На дворе бывает дождик, и теплее жить в дому. Очень плохо, очень плохо человеку одному». Среди прочих запомнилась строчка: «Изловить бы мне синицу — не отдал бы никому!» Ну и припев: «Очень плохо, очень плохо…» Песня замолкает — в трактир входит роскошный бродяга (артист Яковлев), весёлый фокусник…
До сих пор пребываю в ужасе от этой экзотики: в 1987 году Юрий Степанович Чулюкин трагически погиб без объяснённых обстоятельств — в Мапуту, в Мозамбике.
Вспоминаю домашний театр на квартире у художников Димы Константинова и Лены Андреевой. Игралась пьеса «Репа» моего сочинения. Липский как действующее лицо («Пёс») поёт: «Репа — источник жизни и света, репа — метафора гроба и склепа! Репа — сжигает сердце дотла, у Репы — мохнатая сверху ботва!»
«Пёс» и «песня» — эти слова мне давно хотелось соединить в каком-нибудь литературном виде, подчеркнув их поэтическое родство. От таковой затеи остался один лишь мой рисунок на папке с песенными текстами: пёс воет на луну. Похожий по сюжету рисунок я наблюдал на крышке нашего трофейного патефона «Victor» — у граммофонного раструба сидит пёс, слушающий голос, оттуда исходящий. «His Master’s Voice».
До 1988 года песни исполнялись в домах друзей, в мастерских художников и однажды — на сцене Правления Союза художников СССР на Гоголевском бульваре. Затем, уже в составе поэтической группы «Альманах», наши песни вышли на широкий простор всамделишных театральных площадок — Театра им. Пушкина, ДК Зуева и Театра кукол на Спартаковской.
Об их ненамеренной театральности скажу, что да, во многих песнях имеются свои кулисы, задник, вертящаяся сцена и dues ex machine.
Некоторые песни после долгой над ними работы выкидывались в мусорную корзину. Оттуда, из этой корзины, до меня до сих пор доносится одна, самая навязчивая и ненавистная мне строчка: «Меня пугают все мои знакомые: — Нас одолеют скоро насекомые!» И — к сожалению, строчка, актуальная до сих пор: «И даже тот, кого не понимают, при встрече мне руки не подаёт».
Наша первая песня была написана в 1970 году, а последняя — в 1988-м. Получается так, что возникли эти песни в период безнадёжного застоя, а иссякли в разгар перестройки, дарующей надежды.
Не нравится мне такая зависимость.
«Но Бог судил иное».
В этой книге собрана многовековая мудрость народа, изречённая по его воле от имени автора.
Это притчи, заговоры, скороговорки, пословицы, поговорки и некоторые другие выражения автора, которые со временем станут крылатыми.
Живём в такое интересное время, что неизвестно — началось оно или уже кончилось.
Нам жить — вы и решайте.
Под счастливой ёлкой маслята в холодильнике.
Никто не знает, что все известно.
Все знают, что всё — неизвестно что.
На чудо надейся, но Бога не забывай.
Поднять Нечерноземье!
Подняли Нечерноземье, а там — Средиземноморье.
Мы, атеисты, не обожествляем хорошие новости, но дьяволизируем плохие.
Алё! Милостыню попросите, пожалуйста!
У меня на сберкнижке — герб Советского Союза!
Не засну, пока не согреюсь, не проснусь, пока не замёрзну.
Баста-то сказали в Кузбассе, а забастовали-то в Экибастузе.
У настоящего ящера нету будущего.
Не у всякого веника совок стоит.
Думайте не над смыслом сказанного, а над жизнью услышавшего.
Я тебе: сняли Гришина, а ты мне: с нами Кришна.
Паша Ангелина пашет как велено.
Курс рубля настолько твёрдый,
что хожу с натёртой мордой.
Мне говорил тичер,
Что главное — это фьючер,
А паст перфект континиус —
Опасно оскотинилось!
Опочки, опочки,
Не буду ни полстопочки!
Очнувшись с бодуна в Твери,
что дрянь Тверь — так не говори.
С прохожим выпил я по-русски
экономично, без закуски.
Приду домой под мухою —
кулак жены понюхаю.
Живём мы в комнате унылой,
чтоб не побрезговать могилой
и, невзначай попавши в гроб,
не тосковать о жизни чтоб!
Уходя на тот свет, не забудь выключить этот.
Отличайте инородцев: суздальцев от новгородцев.
Эй, янки, ховайтесь в ямки!
Монгол — китайцу хохол.
Корей — китайцу еврей.
А Китаю Вьетнам
Как Китай нам.
Увидел недостаток —
скажи: «Нельзя так!»
Коль в этом деле не ахти,
об этом ты не тарахти!
Чтоб такое придумать, чтобы не соврать?
Эт Джеймс Ласт, бат нот Ференц Лист.
Всё имеет свою причину. И даже не всё!
Вставлю морковку в снежную бабу.
Тотем унд табу.
Плохо Вове во Львове, а Льву — во Владимире.
Я тебе — Артемида,
А ты мне — Артмедиа!
С виду такой обаятельный,
Матом кроет для виду.
Ты не тупи:
Ту би — не ту би…
вчера мне снилось
что нельзя
сегодня снится
всё что можно
— Как живёте?
— Как у Родена:
Мыслитель — сидит,
А идущий — без головы!
Шла Саша по шоссе,
А за ней — шахсэ-вахсе.
— Сыночек, а у тебя есть мелочь на метро?
— Какая мелочь, мама?!
У меня — пенсионное удостоверение!
Говорит Наталия:
Знаешь, Вася,
Или я, или
Зашивайся!
Интересно в высшей мере,
Хоть какая — неказиста,
Есть ли жиче на Венере
С точки зрения экзиста?
Айзенберг Михаил — поэт
Алик — защитник
Алла — училка
Анарбек — студент Полиграфа
Анубис — бог царства мёртвых, изображ. в виде шакала и собаки
Аполлон — бог покровитель искусств
Аристов — член Президиума ЦК КПСС
Афина — воительница, богиня мудрости
Афродита — богиня любви
Баранов — шестерка, шпана
Баталов А. — киноактер
Беляев — член Президиума ЦК КПСС
Брежнев Леонид Ильич — генсек КПСС
БТ — быстроходный танк, Болгартабак
Буонапарт — см. Наполеон
Валера — брат Поликарпова
Вера Порфирьевна — литред
Виктор — победитель
Вовка — сын офицера, курил дубовые листья
Всяк — Всеволод Якут, народный артист СССР
Гагарин — был в космосе
Гекуба — героиня Троянской войны, мать говнюка
Гера — богиня супружества
Гермиона — дочь Елены и Менелая, брошенная матерью ради говнюка
Горбачёв — президент СССР
Декабристов — универсам на
Джавахарлал — премьер-министр Индии
Джугашвили — вождь СССР
Дорифор — копьеносец
Дюма — отец, писатель
Евдокимов Сашка — герой фильма «Дело Румянцева» (реж. И. Хейфиц)
Елена — жена Менелая, любовница говнюка
Жаботинский — олимпийский чемпион, штангист
Жан-Жак — типовой француз
Зевс — глава Олимпа
Игнатов — член Президиума ЦК КПСС
Казаков — нападающий
Кальтенбруннер — начальник Главного управления имперской безопасности имперской канцелярии Третьего рейха
Карпов Павел — режиссёр с матюгальником
Кириченко — член Президиума ЦК КПСС
Ковальчук — ошибочно, надо Коваль
Козлов Мишка — герой фильма «Дружок» (реж. В. Эйсымонт)
Козлов Фрол — член Президиума ЦК КПСС
Кондакова — см. Алла
Коперник Николай — астроном
Куусинен Отто — член Президиума ЦК КПСС
Ленин В. — совершил ВОСР
Мак-Дональд — основатель мирового общепита
Марина — дочь Поликарпова
Мережникова Муся — хорошенькая
Мидас — царь с ослиными ушами
Микоян — член Президиума ЦК КПСС
Минаев — диспетчер РЭУ
Морозов — шестёрка, шпана
Набоков — не был в Москве
Наполеон — был в Москве
Николай I, II — цари: Палкин, Кровавый
Одиссей — герой Троянской войны, хитрожопый
Паганини — скрипач
Паламед — герой Троянской войны, убит своими
Паллада — опора для вороны
Парамонов — нападающий
Парис — герой Троянской войны, говнюк
Переверзев — киноактёр
Подколёсин — герой Гоголя
Поликлет — скульптор
Полупанов — нападающий
Пономарёв — защитник
Постников — художник
Постолуполз — см. Христос
Приам — герой Троянской войны, отец говнюка
Пригов — Дмитрий Александрович
Прокудина Тамара — пучеглазая
Протопопов — министр внутренних дел
Пушкин — был в Турции
Роммель — генерал-фельдмаршал
Руставели — грузинский поэт
Стопани — делегат II съезда РСДРП
Сукарно — президент Индонезии
Суслов Мих. — член Президиума ЦК КПСС
Тауринь Айвар — герой фильма «К новому берегу» (реж. Л. Луков)
У-2 — кукурузник
Фёдорова З. — киноактриса
Федотов — нападающий
Фриц — типовой немец
Фурцева Екатерина — член Президиума ЦК КПСС
Хайм — старый, герой анекдота
Христос — преподаватель политэкономии
Хрущёв Никита — был на Потомаке
Ху Яобан — председатель ЦК КП Китая
Че Гевара — герой кубинской революции, аргентинец
Шверник — член Президиума ЦК КПСС
Шестернев — см. Алик
Эрида — богиня раздора
Яхин — во дворе татарин
Но слушай: мне являться начал
Другой, другой автомобиль…
люли-люли, betula,
люли-люли, pendula[4].
Я верю в чибиса, а не в чудеса.
У дороги чибис.
Эвельпид
— А что насчёт пути ворона думает?
Писфатер
— О Зевс, она по-новому закаркала.
Первая птица
Торо-тикс, торо-тикс!
(
(
(
(
Махаон водится во всей Европе, кроме Ирландии.
пики или крести (крики или песни)
4. Ангел-Истребитель.
Персонально его нет. Но он присутствует как террор невыявленной сути.
Как эту суть понимать? Вот, например, все слуги, как крысы с тонущего корабля, вдруг сбежали, а праздные господа остались запертыми в доме. Никто их не запирал, но выйти наружу они не могут. Нет выхода? Есть. Только выйти им нельзя. Почему — неизвестно.
Все спят вповалку в гостиной на ковре. Съестные запасы кончились, от жажды и голода возникают: грязь в отношениях и, как бы сам по себе, покойник. Куда его деть, чтоб не вонял?
Вот он — высший свет, — говорит режиссёр. А по-моему, это просто хорошо одетые люди. Были в опере, решили заглянуть после оперы к Эдмондо — пропустить по рюмочке да и разъехаться по домам. Но застряли в проклятой гостиной.
Нет, все они — порочные мрази, говорит режиссёр, чрезмерно сердитый. Вот зачем ему (режиссёру) здесь медведь, хоть и прирученный? Чтобы сказать, как они с жиру бесятся? По-моему, он сам бесится. А овцы? Не только метафора (бараны, стадо), но и жратва троглодита — прямо на паркете в гостиной, как в пещере.
И с внешней стороны сюда нет ходу. Дом окружен полицией, все толпятся возле ограды, но никто за ограду не идёт. Вход, конечно, существует, но войти в него невозможно. Просто ждут. Чего? Тут я согласен с режиссёром: идиоты.
Вечерние наряды точно не скажут, где именно происходит действие и когда. Они интернациональны и вне времени. Военная форма — тоже. Ну, не наша.
Говорят по-испански. В Испании? Нет, в Мексике. Хотя для Мексики — блондинок перебор. Толстяки с сигарами. Как в карикатурах на чужую жизнь в старом «Крокодиле».
Ну, наконец-то — вырвались, побежали! Жалкие, оборванные. На лицах написано: больше никогда — ни в оперу, ни в гости! Тема террора невыявленной сути заявлена, но не раскрыта. Прав был я, когда-то сказавший, что у Луиса Бунюэля света нет в конце тоннеля.
5. Антихрист.
Или антихристка?
Шарлотта — так называет публика антихристку по имени её исполнительницы — актрисы Шарлотты Генсбур, потому что у героев «Антихриста» имён нет, кроме подозреваемых — Адама и Евы. Убийственна её природа. Самоубийственна? В фильме много ужасного физиологизма, в том числе: кровавая эякуляция её мужа и сцена, где Шарлотта уродует себя ножницами, кажется, слесарными.
Она одержима. Одиумом генерисом хумани, переходящим в аутоодиум. Верно и наоборот. Сему сопутствуют: олень, лисица, говорящая по-латыни, и ворона. Кто они: жертвенные животные или вдруг (с какой стати?) наряду с ангелом — бык, лев, орёл — Тетроморф — крылатое четырёхобразное существо, хранитель четырёх пределов рая? И лес как живой организм — не дружественный человеку — кто он? Титр (и Триер) говорит, что фильм посвящён Тарковскому. Режиссёр «Антихриста», словно приглашая Тарковского в единомышленники, воспроизводит у себя его тревожный лес, помните — предураганный?
6. Л’Аввентура. Приключение.
Пропала. Средь бела дня, при ясном солнышке — как корова языком. Анна, ты где? Нет её. Упала? Без всплеска. Сгинула. Или её убили и спрятали в пещере? Кто? Зачем?
Если б режиссёра звали иначе, он не был бы таким мучителем. И не терзал бы нас множеством бездоказательных версий. Возможно, предполагает Микеланджело, она тогда затаилась и наблюдала из укрытия, когда же наконец её хватятся? И хватятся ли? Видит — всё вокруг происходит так, как будто и без неё всё в порядке. Тут-то она и решилась. На что?
Все вспоминают её прошлую жизнь — было ли там такое, что повлекло бы за собой её исчезновение. Вроде ничего такого. Или вдруг — было! — много разного, что можно понимать и так и этак. Все мучаются и устают от этого. И в конце концов в сердцах говорят: да пошла она куда подальше! Всё! Забыли — нет такой!
Но свербит подспудная мысль: а вдруг выявится?
Как в Аргентине Кальтенбруннер?
28. Внимание! Начало записи.
Как хочешь, а я ухожу. Не уходи! Пойми, жена моя спит с моим братом. Прошу, не отталкивай меня: я — твоя связь с этим миром. Хорошо. Отведу лошадь и вернусь.
Конец записи. Понимаете?
Да. Чтобы найти тут связь, надо ждать ещё тело.
А лошадь?
Сотрём.
29. Вот, нашли в дневнике.
Боже, ты жива? Жива. А на что жила? Ходила на станцию. По мужикам? На разгрузку — по каким мужикам, мама? Куришь? Угостишь — закурю. А ты где была? Ходила на буровую. А сейчас? Угостишь — выпью.
Заметь: даже в спешке пишет печатными.
Иностранка?
30. В письме были подробности, известные только мне:
леди Гага и гусыня Айога.
31. Мы забирались в дома людей и передвигали там мебель.
32. Видишь ли, Северные Звёзды откопытились, когда их перевели на Юг!
Вижу.
33. Чушь! Коньяк вообще не закусывают, а лимон — это противозачаточное средство. Вот как?! Значит, ни Гомера, ни Шекспира, но хоть что-то осталось? Знакомьтесь: этот чувак попросил у меня руки. Не преувеличивайте! Я всего лишь сказал, что пластика ваших рук мне напоминает изгибы моей Луары! Сержант, по тебе видно, что ты гондон из участка. Расслабь галстук! Здесь — непринуждённая обстановка: хохочут, болтают о пустяках. Не выделяйся! Докладывай вполголоса так, будто по пьяни ты меня с кем-то спутал. Стоп! Уронил — не поднимай. Повторяю! В грубом вопросе: ты индеец или ковбой? — слышится ещё один грубый: револьвер или сержант? И только потом разумеется: Линда! — в смысле не Йоко. Но до этого вас могли уже трижды пристрелить. Не надо! От шампанского у меня Угрюм-Бурчеев! Ваше величество, объект исчез — куда? — ищите сами, я вам не мама, но могу тебя отхлестать — по жопе крапивой.
45. Мост Ватерлоо. За кадром война.
В детстве смотрел, происходящего на экране не понимал, но плакал.
Сейчас можно посмотреть — что там было — не выходя из дома. Но — нет, не могу. Даже читать: действие фильма происходит…
1966 год. С радостью и огорчением прочитал у Катаева о том, что в бульканье воды ему чудились голоса. И мне тоже такое чудилось. Почему с огорчением? Всё-таки автор продал нашу тайну, растиражировал.
В отместку сочинил: «Святой комодец» и «Трава заблеяла».
Вода течёт из неплотно закрученного крана:
— Говорит Москва, говорит Москва, — доносится оттуда едва слышный и, кажется, знакомый голос.
Неужели: «Работают все радиостанции Советского Союза!»?
Нет, другой голос. Бегло бормочет одно и то же:
— Говорит Москва, говорит Москва. — А потом: — Тучкус падает!
Дальше — неразборчиво.
Открываю кран на полную мощность — голос исчезает.
Одна вода шумит. Брызжет.
На днях за мытьём посуды снова услышал:
— Говорит Москва, говорит Москва…
Замер. Боюсь пошевелиться, вспугнуть голос:
— Наш микрофон установлен на Северной трибуне, — трибуны ревут, заглушая голос, — Центрального стадиона «Динамо». Тучкус падает!
Треск, помехи. Прижав ухо к тарелке, пытаюсь…
Разобрать тарелку. Мне велели протереть её тряпкой, а я стал её мыть. Порвал чёрную бумагу. Обнаружил говорящую сердцевину — магнит, обмотанный проволокой. С трудом разбираю: — Говорит Москва, говорит Москва! По краю прорывается… Тучкус падает! — и всё! Голос исчезает.
Понимаю: тарелка — связующее слово, а вода способна сохранять и передавать информацию, но — только до падения Тучкуса. После него — одна вода. Журчит, перекрывая треск и помехи.
Шучу: «Уточка информации». В смысле — утечка.
Пока, кажется, одной и той же.
Приснилось мне, что я оказался в районе сербско-хорватских боевых действий, на стороне сербов. Возмущённый идиотизмом братоубийственной войны, я предложил сербам миротворческие услуги. Особая радость сна: чтобы быть понятым, мне не надо говорить по-английски.
— Эскалация боевых действий привела к тому, — говорю я сербам, — что ни одна из воюющих сторон не желает первой идти на мировую. Тупик. Дайте мне депешу, я отнесу её хорватам. В ответ хорваты дадут мне свою депешу — так завяжутся переговоры, а это — первый шаг на пути к миру!
Сербы отнеслись к моим словам с суровым непониманием: какую такую депешу? И что такое есть депеша вообще?
С точки зрения моего сна депеша — это то, что не требует никаких объяснений.
— Ладно, — сказали сербы, — вот тебе депеша, иди!
Размахивая депешей над головой, как белым флагом парламентёра, вышел я из сербских окопов и пошёл через поле боя к окопам хорватским.
Не дойдя до них, я был сбит пластунами и отволочен куда-то в таком же пластунском виде.
— Это делается для вашей же безопасности, — сказали мне хорваты по-английски. Я вручил им депешу, и они, посовещавшись, решили отправить меня домой через Австрию.
— При чём тут Австрия? Мне нужна ваша депеша для передачи сербам!
— Мы сожалеем (It is a pity), но вы, наверное, не знаете, что содержится в депеше.
— Разумеется, сэр!
Они показали мне депешу. Там было написано: «Подателя сего — расстрелять!»
В этой истории переплелись две кровавые линии: гамлетовская — казнить подателей двух грамот и корлеоневская: «Кто первый предложит мириться с врагом — тот и предатель». Так говорил Крёстный отец в одноимённом фильме. Проснулся в муках: как сказать по-английски «При чём тут Австрия?».
В ЭСТОНИИ ЖЕНЩИНА ВЫПАЛА ИЗ КОРЗИНЫ ВОЗДУШНОГО ШАРА. УПАВШАЯ НА КРЫШУ ДОМА КОРОВА УБИЛА БРАЗИЛЬЦА.
Эти два события произошли в 2013 году в разных полушариях, но в один и тот же день — 14 июля — и были записаны мной на листочке в том виде, в каком их донесла до меня Лента новостей, — в тенденциозно подобранном, как мне тогда показалось, анекдотическом виде. Подобным новостям доверять нельзя. «Фейк!» — подумал я.
На днях, разбирая черновики, я обнаружил этот листочек. Задумался: «Почему фейк?» И вот что я узнал в Сети о тех событиях, действительно произошедших два года назад.
Эстония. Женщина выпала из корзины воздушного шара на празднике клубники — в городе Альтмыйза. С высоты 10 метров. Пишут: «Пострадала, но состояние стабильное». Дай ей Бог здоровья! Как зовут женщину — неизвестно.
Хуже — в Бразилии, в городе Каратинга. Там корова, пробив крышу, рухнула на спящих супругов. Муж скончался, жена отделалась лёгким испугом. Пишут, что корова, пощипывающая травку на холме, расположенном над домом несчастного, вдруг сорвалась, но при падении не пострадала. Имена супругов не сообщаются. «Падение произошло во время сиесты, — сообразил я, — ночью коровы травку не щиплют. Даже в Бразилии».
Тут же публикуются свидетельства о похожих происшествиях, например — фотография коровы, гуляющей по крыше дома в Швейцарии; автор фотографии — некто Рольф Штайнер (проезжал мимо на велосипеде).
И — множество новостных заголовков с ключевым словом «корова»:
«Корова и бык в порыве страсти забрались на пятый этаж».
«Хозяйка коровы избила главу райцентра».
«Божья коровка 3 года жила у девушки в ухе».
Все эти, уже неактуальные новости подстраивались к двум основным — эстонской и бразильской, которые требовали от меня посильного их понимания.
Эстонский эпизод я поместил в уме как «корзину с клубникой», а бразильский — как «летящую корову» — по химерической линии родственницу Пегаса, возможную в детских играх и на картинах Шагала. Ещё, говорят, существует вертолёт с таким прозвищем.
Ну а Эстония с Бразилией символизируют собой глобальный характер произошедших полётов, точнее — падений. И тут меня осенило: — 14 июля — День падения Бастилии! И всё как будто встало на свои места.
Но — как-то непрочно, необязательно.
Что же теперь мне не даёт покоя? Возможно — взаиморасположение холма и дома в бразильском городе Каратинга, чреватое тем же падением той же коровы. Также настораживает отсутствие имён у моих новостных героев. И одно имя — случайного прохожего — Рольфа Штайнера.
Что за чёрт такой? С велосипедом! Сначала-то я его принял за Рудольфа Штайнера, антропософа. Так нет, именно Рольф! Рольф Штайнер, известный, как говорит Википедия, авантюрист, когда-то приговорённый к смертной казни за военные преступления в Африке, живёт до сих пор где-то в Европе, пишет мемуары.
Мне показалось, что «мои», вышеописанные новости вдруг стали сами по себе, вопреки моему желанию, обрастать ненужными подробностями — такими, как «маяковские» бородавки в Бразилии, женщина с коровьей головой, изображающая небо у древних египтян, и на воздушном шаре воздухоплаватели, нарисованные художником палеолита.
Ниже публикуется фотография той самой памятной записки, которую на днях я нашёл среди своих черновиков.
Скучная…
И вот однажды влиятельные люди Бостона, забавы ради, попросили меня исполнить что-нибудь из Бетховена.
— Только не «Бебе, бе-бе»!
Я отказался, сославшись на отсутствие музыкального слуха.
— А мы вам дадим 100 долларов, — сказали они.
— Хорошо! — сказал я, взял 100 долларов и уехал в Филадельфию.
В Филадельфии мне сказали:
— Не могли бы вы сыграть концерт у нас в Филармонии? Только не «Бебе, бе-бе!». Вот вам 500 долларов.
Я взял 500 долларов и уехал в Нашвилл.
В Нашвилле я даже не выходил из поезда. В окно купе мне передали чемодан с деньгами, сказали: «Только не „Бебе, бе-бе!“» — и отправили в Мемфис.
«После Мемфиса, — подумал я, — должно быть Эль-Пасо». Но в Эль-Пасо меня не пустили, потому что у меня был мятый галстук, дали мне по ушам и в зубы, потому что я их якобы не почистил, велели сказать «Бебе, бе-бе», но я не сказал.
Долго пытали, отбили. Но я всё равно не сказал.
— Ну почему? — спрашивали они.
Потому что это было единственное, что осталось у меня от Старой Англии.
проникший в Королевский музей изящных искусств в Брюсселе, подверг вандализму картину Брейгеля «Падение Икара».
На борту уплывающего из бухты корабля без имени он написал: «Federico Fellini».
— Теперь я могу умереть спокойно, — сказал вандал полицейским.
Но Его Величество Король бельгийцев Филипп, учитывая креативность поступка, даровал вандалу свободу, а парламент Италии присвоил ему звание почетного гражданина Вечного города Рима.
Все ждали, что скажет Москва.
Москва сказала:
— Они никогда не дадут человеку умереть спокойно!
Утверждаю: кукуруза космического происхождения. Основания: инопланетная ДНК кукурузы и отсутствие промежуточного звена. Да, она упала с неба. На метеорите. Кукуруза — но не большие слепыши, выползающие из треснувшей земли возле её корней — как аборигены у ног пришельцев.
Кто она, откуда, зачем?
Эти, пока безответные вопросы ставит перед собой наука. А отвечать на них приходится лженауке. Но — безосновательно, невежественно. Кривобоко. А другой лженауки у нас нет.
Площадь картины Иванова «Явления Христа народу» в Третьяковке равняется жилой площади трёхкомнатной квартиры без лоджии и подсобных помещений (6 на 8). А её значительно меньшая копия, находящаяся в Русском музее в Питере, равняется площади кухни в двухкомнатной квартире (2 на 4). Теперь о литературе. Гоголь сравнивал Русь с тройкой (коренник и две пристяжных), Блок — со своей женой, а Гончаров — с «Великой „бабушкой“» — в последних словах своего «Обрыва». Далее: Чернышевский — простая змея, а Добролюбов — очковая. Кто так сказал? Тургенев!
Если ученик в своём ответе сумеет вставить эти знания, то любой учитель поймёт, что отвечал он не по шпаргалке, а на основе своего личного опыта и интереса.
Если ученику покажется, что указанные знания не соответствуют заданному вопросу и в нужный ответ они никак не вставляются, он должен сам задать вопрос — учителю:
— А почему вы смотрите на меня как Тургенев на Чернышевского?
— Это как? — не поймёт учитель.
Вот тут пусть ученик и вставляет.
Есть такая оздоровительная практика: сразу после пробуждения не вскакивать спешно с кровати, но, лежа (ноги вытянуты, руки по швам), повернуть голову в сторону до упора и там — зафиксировать взгляд, а затем — в другую сторону до упора и там — зафиксировать взгляд. Это — в горизонтальной плоскости. Потом так же — в вертикальной: головой вверх и вниз, фиксируя взгляд. Получается — Роза ветров: с Востока на Запад — от Кронштадта до Владивостока. И по вертикали: от северных морей до южных гор. Много раз.
Вот так ежеутренне я утверждаю себя в пространстве — с помощью восстановленных координат, утраченных во сне.
Похоже на крестное знамение, но — одной головой.
Всю жизнь валялся, пылился — отпиленный кусок дугообразной лопасти с бахромой. Китовый ус — роговая ткань. Гравировки не поддаётся, крошится, захламляет балкон. Во время остекления ус был выкинут. И — навсегда забыт, если б не вдруг возникший вопрос:
— А откуда он взялся?
Недавно увидел по телевидению передачу про Антарктиду.
Был поражён догадкой: «Из Одессы! Где я бывал в детстве. И где базировалась китобойная флотилия „Слава“ — говорят, доставшаяся нам по репарации после разгрома Германии».
Непростая история. Причудливая география. Безжалостное остекление.
Не всякая очевидная правда является уместной, а следовательно — безусловной правдой, потому что это условие существует — уместность.
Попробуйте остановить любого прохожего и сообщить ему какую угодно бесспорную правду. Например: «Кит — животное, а не рыба!» Или — остановить смеющихся прохожих со словами: «Увы, господа, как бы вы ни были веселы, всё равно найдётся какой-нибудь гад, который испортит вам настроение!» И даже если вы сообщите прохожему что-то для него очевидно полезное: «Курить вредно!» — или дружески приободряющее: «Вы продвигаетесь в верном направлении!» — всё равно прохожий воспримет эту правду исключительно как помеху на его пути. Ибо называется этот путь — прайвиси, в смысле — не твоё дело, то есть — его частное дело. Во что невозможно поверить, когда прохожих вокруг — целая армия!
Прощаемся в передней. Объятия, поцелуи в щёку. Зачем? Скоро же увидимся — снова расцелуемся. Зачем? Вот если бы мы, расставаясь, вдруг надавали друг другу по щекам — тогда при встрече наши поцелуи были бы искренними. А так — пустая формальность. Бездушная.
Читаю объявление на стене нашего дома «Куплю волосы дороже всех» и чувствую в этих словах некую недосказанность. Какую?
Слова «Куплю волосы» адресуются широкой публике, но затем их интонация резко меняется на проникновенно личную: «Дороже всех… для меня — только ты!»
Именно так и звучат слова бессмертной души, обращённые к каждому, кто желает в повседневности расслышать её голос.
У меня над кроватью висит фляжка, вставленная в высокохудожественный кожаный кожух. Всякий раз, при пробуждении, мне кажется, что это — бинокль. В футляре. На секунду: «Бинокль!» — но потом: «Конечно же, фляжка!» Интересно, с какой такой высшей целью мне дано это ежеутреннее неузнавание?
А что там висит во снах моих на этой стене — я ни разу не видел, сколько бы ни смотрел (бинокль!). Выпью вина — может, увижу (фляжка!).
Когда в поликлинике мне крикнули в ухо: «Вы — к сурдологу?» — я переспросил: «Какие сорок долларов?» Так я обрёл старый положительный опыт: понимать не то, что слышится, а то, что подразумевается. Например, слышу я голос диктора в метро: «За несанкционированное растление — штраф!» — и понимаю: «расклеивание». Слышу: «граница жижи» — и понимаю: «страница жизни». Слышу: «здесь и теперь» — и понимаю: «надо терпеть». Слышу: «А чем прикажешь платить за квартиру?» — и ничего не понимаю. Абсурд какой-то!
Жука кладут в центр стола. Все играющие пьют стоя: «За встречу с жуком!», затем садятся. Как правило, жук сначала неподвижен. Так он притворяется мёртвым. Поэтому все пьют: «За здоровье жука!» Тост повторяется до тех пор, пока жук не оживёт и не начнёт ползти. Здесь все играющие пьют: «За отбытие жука!» и «За удачу в пути!». Когда жук доползёт до края стола, все пьют: «За прибытие жука!» Если после этого жук свалится кому-нибудь на колени, то тогда отмеченный жуком счастливец провозглашает тост: «Спасибо за то, что он меня заметил!» Пьют все, а сам счастливец — двойную дозу. Если жук упадёт на пол или уползёт неизвестно куда, то тогда все пьют со словами: «Мы тебя не забудем!» и «Ты всегда с нами!». Здесь кто-нибудь должен поднять жука или взять другого и снова положить жука на стол со словами: «Спасибо тебе за то, что ты есть!» Все, встав, пьют: «За встречу с жуком!» Далее игра повторяется, предполагая, что жук, как и прочие участники игры, способен на импровизацию.
В городских условиях, за неимением жуков, можно использовать тараканов. Конечно, бешеная подвижность последних способна испортить игру. Поэтому таракану оставляют только две лапки, остальные — удаляют.
Известно, что многие фанаты специально для этой игры приобретают особых, экзотических жуков, таких как жук-носорог, жук-олень и скарабей.
Кстати, исторические корни этой игры находятся как раз в Древнем Египте, где упомянутый скарабей играл отнюдь не увеселительную роль, но исключительно религиозно-мистическую. Это значит, что во время такой игры многие древние египтяне рисковали своей жизнью. Например, после слов «Спасибо за то, что он меня заметил!» счастливчик, здесь — несчастный, приносился в жертву жуку.
Современный вариант игры с жуком, несколько издевательский по отношению к последнему, является естественной реакцией людей на произвол насекомых.
Подъезжая к станции и глядя на природу, у меня слетела шляпа.
«Ха, ха, ха!» — кричат крашеные попугаи.
А что тут особенно смешного?
Ну, слетела шляпа с головы подъезжающего к станции созерцателя.
И что? Неловкость житейская и неловкость сказанная — всего и делов-то! Да. Станция — смешное слово, необязательное. Возьмите другое — остановка. Пункт.
Но крашеные попугаи заранее, ещё «до опыта», до того, как она слетела, издевательски хохочут и издалека меня приветствуют: «Эй, шляпа!»
И я их — также — приложив ладонь к козырьку. Но тут ветер — срывает фуражку и укатывает её прочь с ускорением. Не прямо, но дугообразно; мчусь за ней по кривой.
Слышу, как крашеные попугаи ухохатываются: «Вот так — и ЧЧ!»
А что ЧЧ?
В «У моря» ЧЧ носил свой котелок на привязи (к воротнику) — чтоб котелок взлетал, но не укатывался. В «У моря» также были представлены укатывающиеся: канотье деревенского дурака и цилиндр бегемотоподобного злодея. Правильный вопрос: «У моря — какого? Атлантического или Тихоокеанского?»
Написано: «At the sea». И всё. Знающий поймёт.
Крашеные передразнивают: «Какое море? Какое!?»
Кажется, море их не интересует. Им нравится кричать: «Какое море? Какое!?» — с разными интонациями.
И слышать в ответ: «Какие какаду, какие!?..»
Щекастые, в леопардовой шапочке адмиралы. Губки поджав, в гипюровой кофточке пеструшки Сафо.
Бесстрастные клоуны, боже мой, в мантии жёлто-белой, как флаг Ватикана, — подплывают. «Смотреть привыкни равнодушно» — так им велели, вот они и уставились — нарисованными циркулем окружностями с жирной точкой внутри.
Не то что мой Верлиока — яростным оком вращает, налитым кровью.
Единственным, как у циклопа.
Есть там место, куда я больше — ни ногой! Там обрываются рифы и текут два потока. Они не смешиваются. Одно течение — кобальта голубого, другое — ультрамарина. Плаваешь в одном потоке — не видишь другого. Это очень тревожное место, где болтающаяся нога не чует под собой никакой опоры, даже мыслимой.
Есть место в «Тихом Доне», где мужик, заснув по пьяни, проваливается под лёд — вместе с телегой и лошадью. Едва успев выскочить из телеги, встал мужик у полыньи с кнутом — зачем ему кнут? Вот и кинул он его в полынью со словами: «Иди и ты туда же!» Иногда я вижу эту картинку — в «размагниченном» состоянии и в необычном ракурсе: лошадь медленно падает на меня, но только падает, не упала.
В коралловых рифах важно не задеть калошу. Много здесь застревает разного барахла — древнего и новейшего. Например, чёрные очки, свежие. Волна ли их с берега утащила, или они выпали из яхты. Но если калоша — то это мурена. Угнездила своё змеиное тело в глубокой расщелине, наружу выставила пасть, как сапог с надорванной подошвой. Для самообороны я сделал себе острогу. Сам смастерил крюк и наточил его. Но в солёной воде острога мгновенно заржавела, как ружьё Рип ван Винкля.
Не рекомендуется: смотреть из воды наверх — что там.
Высокий купол. Как в хрустальном магазине — люстры с длинными подвесками.
Тихо позвякивают.
Ныряю за вторым глазом.
Первый — в склеротических прожилках глаз гипертоника.
Он же — глаз козла желтоокого с вертикально сузившимся зрачком.
Он же — с горизонтальным зрачком в виде правильного чёрного прямоугольника. В нептуньем царстве лекальных форм и арабесок такой угловатый геометризм воспринимается как дьявольщина.
А рожа?!
Нашенская. С арабесками. И с гипертрофией кожи носа и щёк, кажущихся (есть гипертрофия, всего остального нет).
И с обезображенными подглазьями — без глаз. Нет, один имеется — где-то там, в изнанках этого олицетворённого мешка. Но и он исчезает, вдруг сокрытый чёрным облаком. Ядовитым (я весь чешусь).
Облако рассеивается. Никого.
Водоросли…
однообразно переплетаются и вдруг устремляются в сторону — это здешний ветер — течение — их треплет, но я этого не чувствую. Нет, вдруг что-то прижимает меня к скале, мягко придавливает. Вижу разные стайки — перечёркивая друг друга в одном потоке умчались. Вот он.
Боится, угрожает. Разноцветен, блёкл, пятнист. Прячется, но для вида.
Прыгает одним боком, глядит одним глазом. Где второй?
Любопытен. А ну-ка брошу ему кольцо — подымет ли, уволочёт ли, как сорока, в своё гнездо? Наденет ли?
Мысль:
если человек способен утонуть в ванной, то для чего ему дана глубина в 12 километров?
Я ныряльщик не опытный, но настырный. Вынырнул — вдохнул — нырнул снова. Но от этого лёгкий шум слышится, белый: «Где второй глаз?» Это навязчивая идея. Но безобидная. Хуже — навязчивая мелодия. Какая? «Где-то за рекой, где-то за рекой кто-то громко крикнул что-то, вроде „раз-два-три!“. Раз-два-три! Раз-два-три! Раз-два-три меня погубит. Раз-два-три! Раз-два-три! Раз-два-три меня спасёт».
Рыба «Турецкого марша» Моцарта. Всякий раз, когда я её прослушиваю, некоторые такты оказываются лишними, но потом — недостающими. Заглушается не «Турецким же маршем» Бетховена — там ничего запоминать не хочется, — но «Болеро» Равеля:
«Стой, кто идёт?!.. Я кому сказала: — Стой, кто идёт?..» И так бесконечно, но с нарастанием.
Доныриваю до знакомого камня.
Различаю на камне какую-то расползающуюся жидкость, не смешивающуюся с водой. Как различаю? Особая среда, иное преломление. Ртуть!
Затекает в трещины и вытекает оттуда, группируется в комок — это он! Видит ли он стеклянных червячков? Как гипертоник? Одним глазом? Нет — двумя! Ура! Второй открылся. Проморгался! Отличный от первого — прозрачный, новорождённый. Такой незамутнённый взгляд я видел на фотографии одного паралитика в плетёном кресле.
Всё! Дело сделано, можно уходить.
Эй, а ноги?
Сколько их, клубящихся конечностей — да восемь ли? Как спичек в спичечном коробке с этикеткой «75» — да семьдесят пять ли? И в рулоне туалетной бумаги «24 метра» — двадцать ли четыре? Нет, не счесть тьму их бездн — кипящую в водорослях и в песке. Чёрном!
Это он опять своё маскирующее облако испустил.
Похожее облако с амёбообразными краями мы вырезали из чёрной бумаги, виртуозными движениями набивая руку силуэтчика.
На чёрную бумагу накладывали белую. Закон ремесла. Кривыми ножницами. Потом получался профиль Пушкина. Вершина мастерства — многофигурная композиция — держатся за руки, болтают ногами, у третьей фигуры в руке гарпун с камбалой.
Камбала — двуока, но — только в одном профиле, как на рисунках кубистов. А с другой стороны — абсолютно безглазая. Слепая сторона — всегда белая, зрячая — чёрная. У палтуса — глаз на ребре головы. Он на грани.
В последний раз нырнул — увидел его в шляпе. Он уплывал, придерживая, как шляпу на голове, осколок какого-то сосуда с горлышком и ручкой. Словно хвастаясь: вот, мол, какое приобретение!
Вынырнул. Кажется, будто небо — тоже вода, но с меньшей, чем в море, плотностью. Всплыло на самый верх. Между небом и водой проходила слюдяная полоса сплошных медуз. Внутри каждой — лиловая нить слабого накаливания. Они-то, наверно, меня и обстрекали. А я на этого думал — в шляпе. С облаком.
Всесильный ветер, туч собиратель и гонитель, срывает шапку с моей буйной головы, фуражку — с головы полицейского в фильме ЧЧ «У моря», с домов — крыши, как с молока пену, опрокидывает и молоко — в «Зеркале» у Тарковского, — смеясь, как ветреница у Тютчева.
Скандальным образом во время поклона высокого лица накрывает его вечнозелёным венком. Шмяк!
С его, ветра, лёгкой руки вьются все вымпелы, а за окном колышется черёмуха.
Тёплый, летний — он качает могильную траву.
Весёлый — обшаривает все на свете моря и горы.
Весенний — веет над пашнями и над страной.
Холодок за ворот веет, веет во всё любимое.
— Стой, кто идет-гудёт? — слышится за рекой знакомый голос. И в ответ — затихающий смех: — Золотая роща!..
Не гони меня, ветер — ветер перемен, солнечный ветер, чёрный ветер, ветер верховой. Вейся, ветер, возле-около.
Нет, я не стану тебя понукать: «А ну-ка песню нам пропой!»
Или настырно призывать твоих адептов — куст ракитовый, камыш, деревья: «Гнитесь, шумите!» Ну разве что чубчику скажу: «Вейся, кучерявый».
Прости нас, ветер, за приказной тон: «Буря! Пусть сильнее грянет буря!» К сожалению, эти повелевающие «ну-ка, а ну-ка» у нас в крови: «Ну-ка солнце, ярче брызни!» Хотя среди прочих «а ну-к» есть одна — моя любимая: «А ну-ка мне садиться на коня!» Я всегда так себе говорю, когда надо принимать решение. Прости меня за вовремя не принятые решения.
Прости меня, ветер, за отклонение от главной темы.
Ветер в моей голове говорит не о том, что я пустой человек, а о том, что в моих мыслях происходит движение!
Никогда не скажу, что это ты склонил ветку и оттого зашумела вся дубравушка, — нет, это так застонало моё сердце, ты здесь ни при чём. Виновата гадюка. Какая — не спрашивай, не терзай душу. Ну — подколодная…
Никогда не забуду, как ты, бесчувственный, мучил нас во дни засухи. Как мы молили тебя о снисхождении, как бурлаки на Волге, ласково призывая тебя: «Эй, ветерок…»
Увы, так же, как вешние, нежные ветры, над нами веют и твои враждебные вихри, преимущественно с восточной стороны. Ладно, забудем.
Ветре!
С некоторых пор к твоим естественным источникам прибавились искусственные, но всё равно ты — ветер! — экспрессивный эфир — откуда бы ты ни дул, с моря или из вентиляционной решётки.
Пока ты жив, живёт и наш подспудный страх: а вдруг порыв твой, внезапный и резкий, выдует всё, что мы не успели прижать пальцами.
Что именно? Домашнее задание: составить список.
Мимо нас по узкой дорожке между сугробами проходят ученики. Вереницей. Слышу голос учительницы: «Дима, не ешь этот снег! Дима, я кому?!»
Последний из учеников задевает ранцем прохожего. Прохожий, пошатнувшись, говорит — мне: «Дима, ты чё?» — шутит.
И вспомнился мне ветер весёлый, что прохожих косит, рвёт, мнёт и носит большой плакат: «Вся власть…» А ведь правильно, наверно, «несёт», не «носит». И слова доносит: «И у нас было собрание».
Было, было.
Кто как спит? Далай-лама 14-й — подложив обе ладони под левую щёку, на левом боку, как теперь советует и медицина: «Такова исходная поза Гипноза».
В ней — засыпают, но спят — в разных, в том числе в неудобных позах и даже невозможных для сна.
Околоспортивных.
В позе бегуна, перед финишной ленточкой выдвинув грудь, опережая на какие-то доли.
Баскетболиста, в прыжке закладывающего.
Хоккеиста, на замахе перед щелчком от синей.
Или из мира искусств — восставшего раба Микеланджело — со скованными сзади руками и во многих осях своей телесности перекрученного,
и — Геракла, раздирающего пасть Горгоне Медузе.
На спящих смотреть нельзя, но тот, кто осмелится, увидит, что мои догадки верны.
Маловероятно спать в одиозной позе усопшего — на спине, руки сложив на груди. Предрассудок во сне тебе разбросает руки.
Спи не стыдясь, обнимая подушку и слюнку пустив. Так спали многие славные. И всеблагие.
Смело спи, подперев левой рукой, правую руку с кулаком, подпирающим подбородок, — в позе «старушка в окне». Так спал Дмитрий Менделеев.
Спи неустанно на одном колене — «клянусь!» — у знамени части, целуя целое и смеясь над собственной выдумкой, и позабыв её после пробуждения. Обливаясь слезами.
Не спи в позе кричащей Лилии Брик, ладони сложившей рупором: «Иди к нам в колхоз!»
Не спи, если за занавеской блеснули очки. Это уже не занавеска!
Спи сладко-сладко, если в пепельнице, тесно набитой окурками, тлеет один. Это иллюзия. Ничто не тлеет.
Спи, ног не перекрещивай. И — никогда — свесив руку до пола. Там выпавшие волосы сами собой заплетаются в косички.
— Какое «ВДНХ», если следующая — «Ботсад»?!
Все:
— Мысль!
Поставил на диван чертёжную доску. Не глядя накинул на доску белую льняную драпировку — так, чтобы складки сами упали с доски и распространились по горизонтальной плоскости. Положил в складки кораблик, сложенный из газеты. Поставил бутылку из-под шампанского, выкрашенную белой гуашью. Рядом — белую вазу, матовую. Рядом — такую же белую, но — глянцевую, с бликами. Поставил белый фарфоровый кувшин, повернув его так, чтобы незабудка на его боку не была видна. Мысль: «А не бросить ли пару клубничек на втором плане?» — посчитал кощунственной. Поставил два прозрачных стакана — гранёный и тонкий. Тонкий — повалил на бок. Кажется, всё. Одна группа предметов — выстроена, другая — в произвольном небрежении. Нет, чего-то не хватает. Налил немного воды в гранёный стакан, положил в глянцевую вазу три яйца — белых. Кажется, что-то лишнее. Убрал тонкий стакан. При этом задел складки. Поправлять их нельзя — будет хуже. Всё! Натюрморт установлен! Мысль: «А зачем его рисовать, если он уже — готов?» — посчитал кощунственной и дилетантской. Мысль профессионала: «Поди приляг, сосни — натюрморт должен как следует отстояться».
Наказание — рисовать по памяти велосипед. Помню, что он где-то вписывается в ромб. «А конь — в квадрат», — сказал аниматор Юрий Норштейн. Нас познакомили в вестибюле метро «Водный стадион». Сказали про обоих: «Вот, тоже художник». Мысль: «А вот велосипед!» Ответная: «Конь!» Сошёл сразу же, на «Войковской». Ничего, когда-нибудь договорим.
Мысль: «А вдруг сказанного — достаточно?»
Как-то, засыпая, стал вспоминать, как ноги у коня сгибаются. Задние — так же, как передние? Мысленно нарисовал, расхохотался. Нет! Сделал ещё несколько набросков и пришёл к такому выводу: передние конечности у коня сгибаются так же, как ноги у человека в коленях, а задние конечности у коня сгибаются так же, как руки у человека в локтях!
Мысль: «Скажешь: „Всё не как у людей!“ — и ошибёшься. Скажешь: „Всё как у людей!“ — людей насмешишь».
Прочтёшь: «Марш водолазов» — и в твоём сознании сразу же возникают водолазы в медных шлемах, со свинцовыми грузилами на груди и спине. Они идут медленным строем в свинцовых же калошах, волоча за собой шланги для подачи воздушной смеси. Видимость — нулевая, но ты их всё равно видишь.
Наверное, «Марш водолазов» как моностих — самодостаточен. Коротко сказанное будит воображение. Не нуждаясь в прочих словах и тем более — в музыке.
Увы, бодрая маршевая музыка Дунаевского никак не соответствовала «лунной походке» водолазов. И — словам Саянова: «Ходим мы среди тьмы под тяжёлою водой».
Мысль: «Имел ли в виду автор — подспудно — тяжёлую (дейтериевую) воду, подавляющую всё живое?»
Не исключено. «Марш» был написан в 1933 году, как раз тогда, когда и была впервые получена тяжёлая вода — из обычной воды — в результате длительного электролиза.
Конечно, точнее было бы не «марш», но «очень медленное танго водолазов». Но состоялся-то — марш! Со своими неуклюжими особенностями и тёмной историей. Получается — уникальная песня. А другой — с таким же названием — не будет никогда.
Был «Марш аквалангистов» — у Высоцкого — как реплика на «Марш водолазов». И — те же трудности: в ластах маршировать не легче, чем в свинцовых калошах.
Мысль: «Ходим мы среди тьмы под тяжёлою водой, а над водой — Дух Божий витает!»
Повторная: «Почему — только над — витает? Дух везде. Под — тоже!»
Посмотрел в окно — в чём люди ходят? Никого.
Пошёл на кухню, посмотрел оттуда. Никого.
Вышел на балкон, дождался мужика в майке и тренировочных штанах. Не показатель. Дождался другого — в пальто с поднятым воротником.
Мысль: «В майке — собаку выгуливает, а с воротником — дед Антон с 14-го — он всегда мёрзнет».
Оделся соответствующе. Вышел. Народу — тьма!
Убитые жарой, возвращаемся с речки. Я отстал. Гляжу, как мои попутчики бредут, едва передвигая ноги.
Мысль: «А не рвануть ли мне вперёд изо всех сил — со словами: „Собака! Бешеная собака!“»
Предыстория: однажды на съёмках кинофильма «Дружок» (1958 год) режиссёр попросил меня показать вялым ребятам из массовки, как им надо правильно отыграть эпизод со словами: «Собака! Бешеная собака!» Я показал.
Показал и сейчас — своим попутчикам. Те — в недоумении. Но не в том смысле, что: «Рехнулся? Какая бешеная собака?» А в том смысле, что: «Какая же это — бешеная собака?»
Смотрю, за мной, бегущим и на бегу кричащим: «Собака! Бешеная собака!» — действительно понеслась неизвестно откуда взявшаяся собачка — вроде японского хина. Яростно тявкает. Бежевая.
Мысль: «Нашлась божья тварь — отозвалась на мою мысль. Невольно. Посильно».
Спасибо.
«Снежок» — так мы назвали белого котёнка с маленьким сероватым пятном на груди. Пятно со временем увеличилось и потемнело. Сейчас «Снежок» — абсолютно чёрный кот с едва заметной белой звёздочкой на лбу и с новым именем — не связанным с его цветом — Лакки (удачник). Но я, шутя, называю его по-прежнему: «Снежок».
Мысль: «Чтобы не умножать лишних сущностей!»
При моём появлении он ничем не выказал своего беспокойства, продолжая лежать с закрытыми глазами. Знаю: так он зрит сквозь дрёму.
Это значит, что ему понравился обжитый мной уголок, тщательно мной продуманный и прочувствованный и вроде бы — специально для него приготовленный.
Все важные, с его точки зрения, детали натюрморта остались стоять на своих местах, не сдвинувшись ни на миллиметр. Кроме — газетного кораблика. На нём Снежок и улёгся. Складки тоже оказались смятыми. И — безнадёжно испорченными. Ну и как это всё называется?
— Сучара лыбится! — сказал я, опережая мысль.
Мысль: «Анимация натюрморта!»
Считается, что облака — воздушная стихия. Хотя они — водная. Как и радуга. Как и человек — на 75 процентов.
Мысль: «Что есть наибольшая иллюзия: радуга или облако, похожее на Черчилля? Курящего сигару?»
Мысль: «Облако, похожее на Бога».
То есть просто облако, ни на кого не похожее.
Таких большинство.
Пишем этюды в городском парке. Докудовская из старшей группы говорит, что бог — это природа. Дрокин задумывается. Затем подбегает к берёзе и громко, подобно глашатаю, объявляет ей, что бог — это берёза. Таким образом он обращается к небу: бог — это небо, кустам: бог — это кусты, траве, машинке для стрижки газона, а когда я велел ему прекратить валять дурака, Дрокин крикнул, что бог — это Виктор Станиславович.
— Ну и дурак же ты, Дрокин! — хохочут учащиеся всех групп и тихонечко просят, чтобы Дрокин отмочил ещё что-нибудь.
И Дрокин прячется под садовую скамейку и орёт оттуда намеренно противным голосом, что никакого бога нигде нет.
— Иду я по улице Шмита, — говорит Дрокин. — Вижу, ворона клюёт на помойке ученическую линейку. И никак она не может её ухватить. Стукает, а она не подпрыгивает. Тогда я ей карандаш кинул — «Конструктор 2М». Ворона схватила его и полетела к себе гнездо строить. А линейка — вот она. — Дрокин достаёт из портфеля линейку, хватает её зубами и, сдавленно каркая, летает вокруг учительского стола.
— Дрокин, дурак, выплюнь линейку, — кричат дети, — она же с помойки!
Дрокин смеётся:
— Это я просто так сказал про помойку — ради красного словца!
— Иду я по улице Шмита, — говорит Дрокин. — Вижу, две тётки — тоже идут! У одной на воротнике лиса, а у другой — живая курица в авоське. — Дрокин показывает, какое у курицы надменное лицо. — Ей в авоське неудобно, у неё нога провалилась и — по земле. И этой ногой она ещё ходить пробует. — Дрокин показывает — как. — А за авоськой собака бежит, курицу нюхает. — Дрокин показывает. — А за этой собакой ещё собака бежит, собаку нюхает. А я по другой стороне улицы иду, показывает, — но теперь уже не отдельно, а вместе с ними со всеми.
— Его надо обрывать, — говорит Дрокин-отец, — останавливать. А то: пнул щепку в ручей и вместо того, чтобы домой пойти, пошёл вслед за щепкой. Нет, ничего он не начитался. Он у нас вообще не желает ничего делать. Но вы его по затылку не бейте — не поможет. Только за ухо! Берите его вот здесь и вот так. — Дрокин-отец показывает на себе. — Тут он цепенеет, понимаете, ну абсолютно оцепеневает. — И Дрокин-отец показывает, как он оцепеневает, — с какой-то непонятной для него мечтательной улыбкой на неизвестно чьих устах — его или сына.
Недавно я узнал, что в человеческом ухе содержатся такие забавные точки и зоны, как, например, подкозелок.
Массируя эти точки, человек становится лучше, у него пропадает усталость, он сосредоточивается и может сделать больше, чем думает.
Я понял, что драньё за ухо имеет своей высшей целью не устрашение и не обрыв уха, но стабилизацию всего человеческого состава. Ухо при этом желательно иметь с особо чувствительным подкозелком, как у Дрокина.
Купил десять сирийских карандашей 3В. По нашему — 3М. Золотом по синему фону латинские буквы: «Сирия». Десять копеек каждый. Мне нужны или очень мягкие, или очень твёрдые. Я не максималист, специфика такая. Очень мягких у нас нет, 6В не достать. Только если кто куда поедет. Но никто, как говорится, не обязан. У каждого свои недостатки. А тут — 3В, не ахти какая мягкость, но если «Сирия», то, значит, не «Сакко и Ванцетти», должны быть получше, помягче.
Так думаю и чиню.
Чиню.
Древесина розовая, пахнет приятно, должна как по маслу. Нет, крошится. Крошится, как хлеб, а потом вдруг каменеет, как стекло суковатое. Наконец вроде очинил — кривой такой, неотёсанный конус получился, и из него кусок грифеля выпал, как мышкин кал. Чиню дальше, думаю, дальше будет лучше, нет, и там выпал. Чиню ещё дальше, думаю, что этот сирийский карандаш был ощупан при таможенном досмотре на турецко-советской границе и от этого у него в двух местах грифель преломился, нет, чёрт подери, теперь в трёх, оказывается. Думаю, Сирия, деревяшка поганая. А какая ещё там может быть деревяшка, в пустыне-то? Только саксаул. Зачем же я его тут, в умеренной полосе, строгаю?
Думаю, нет, это ливанский кедр, там президент христианин. Чиню его дальше, а он уже до надписи «Сирия» укоротился, едва в руке помещается, думаю, не может быть, чтобы он весь состоял из кусочков на выброс, президент не позволит, Дамаск не допустит. Нет, сволочь, опять допустил. Ну и катись он к чёрту, швырнул карандаш.
Думаю, так нельзя. Это ведь проверка на вшивость, очинка такая. Мне чинятся обыкновенные житейские препятствия в виде этих басурманских карандашей, и я должен их очинить, то есть преодолеть своим трудом, терпением и остро наточенным скальпелем. А? Острым ли? Пробую скальпель. Туп.
Значит, вот брусочек, плюнь и круговыми движениями вжиг-вжиг — так думаю и скальпель правлю. Главное — нервы при себе держать. Тьфу. Вжиг-вжиг. Тьфу, вжиг-вжиг. Беру другой карандаш, чиню и думаю.
Думаю.
Вот он уже другой, а такой же, как первый. Трудно строгаемый. Вот и грифель выпал, здрасьте. Спокойно. Выпал, туда ему и дорога. Кому он нужен, такой дискретный? Чиню дальше, думаю, вот сейчас появится новый грифелёк и выпадет. Вот он уже появился и не выпадает. Что это с ним? Что это он себе думает? А сам думаю: держись, браток, не шатайся, ещё немного осталось, крепись. Нет. Выпал. Ну что ж, не беда, чиню дальше, думаю: тяжёлые испытания для того и существуют, чтобы не замечать лёгких и относиться к тяжелейшим как к лёгким. Тяжело в бою, зато учения воспринимаются как отдых. Опять выпал. Думаю, стоп! — не надо думать. В том-то вся и беда, что я слишком крепко думаю и держу карандаш так же крепко — вон пальцы даже побелели и ногти в ладонь вонзились, и лицо, чувствую, окаменело — со сведёнными бровями и прикушенной губой. Надо расслабиться, снять окаменелость и не думать, что вот я чиню уже третий карандаш и должен сохранять при этом неискреннее спокойствие. Отсюда и судорожная хватка, и давление на карандаш, и грифелёчки эти выпадающие, и синие стружки по всему столу. Сгребаю стружки со стола в одно место. Так, правильно. Ссыпаю их в большую пепельницу. Теперь только туда, и не думать. Беру четвёртый карандаш — с третьим явно новую жизнь уже не начнёшь — продолжаю чинить, но иначе — механически, как бы между делом, не думая.
Не думаю.
Не думаю.
Не думаю.
Индия обвинила Пакистан. Ничего, так можно. Пакистан разрабатывает ядерное оружие. Вот, вот, очень хорошо. Плюс доля взаимной подозрительности. Понятно, а сикхи? Сидят в золотом храме — до зубов. Беру пятый, первые монастыри появились в Египте. Не нравится мне этот район. Без малых радостей жизни легко любить бога. Любить бога тяжело. Меняют одни тяготы на другие. Предвзятые представления. Бенедиктинцы и кармелиты. Весёлые женщины. Монастыри не благотворительная организация. Они должны сами себя. Тракторы. Выпечка хлеба. Продажа свечей. Несложная работа, чтобы во время молитвы голова была свободна. Монахи молятся за весь мир. А вот Афон. Седьмой пошёл. Десять веков не ступала нога дамы, кошки, курицы. Захотел увидеть чуждый мир — две мухи в фасолевом супе. Гигиенический и физиологический уровень ужасный. Кожа воспалилась, лоб пошёл волдырями. Мне они не нужны, они не мои друзья. Иногда следует делать то, что тебе не нравится. Надо уметь ходить с другими. Восьмой готов. У него нет выбора, если бог хочет, чтобы он пошёл в монастырь. Если бог захочет, то и веник выстрелит. Закурил — запахло воском. Нет, неврастеники им не нужны. Хотят, чтобы туда шли лучшие. Восьмой дошёл до половины. Период послушания 5–10 лет. По выбору, а не по слабости. Предполагает крайнюю концентрацию эго. Эго в монастыре должно быть размагничено. Ты молишься не за себя, за весь мир. А вот и десятый. Не унижайся до ненависти к ним. Поддержать бастующих мусорщиков. Зарезали белого аспиранта и задавили негра велосипедом. 99 лет тюрьмы. Бросают крошки голодным в Эфиопии и птицам повсюду. Едва достал до полицейского на очень красивой лошади в яблоках и нажал. Думать можно, выдумывать грешно. Сибирь — источник корейского шаманизма. Красноярска тогда не было. Церемония бракосочетания между духами умерших, сбитых в южнокорейском «боинге». Ну, готово. Все десять.
Слава богу, все десять сирийских карандашей преодолены и оструганы до упора — до золотой по синему надписи «Сириус». Как? Была же «Сирия». Нет, «Сириус». Все десять — «Сириусов». Выходит, что я обманулся, предположив лучшее. Сириус — это никакая не Сирия, а родная «Сакко и Ванцетти». Думаю, экспортный вариант, может быть для той же Сирии или Никарагуа, партия только явно бракованная. Для внутреннего пользования. А я-то всю дорогу на Сирию грешил. Тьфу!
От громко выдохнутого «Тьфу!» стружки десяти «Сириусов» вылетели из пепельницы и, повиснув в воздухе неизвестно на какую долю секунды, остались там висеть в неведении до сих пор.
Сплошная — потому что беспросветная. Сплошь — втыки, летучки, текучки и снова втыки. Им втыкивают, и они втыкивают. Теоретически — юмористически, а практически — «Все замудоханы, дело сделано!».
И вот я показываю Владимиру Робертовичу рисунок бюрократа. Он, Владимир Робертович, старший администратор «клуба ДС», воевал, пишет эпиграммы на известных людей, сам немного похож на Ясира Арафата. Лицо бюрократа исполнено в стиле детский наив или базарный примитив, но рисунок, видимо, не «пройдёт», потому что нос бюрократа вместе с его глазами похож на мужские гениталии, а рот бюрократа — на женские.
Я возражаю. Я говорю, что это неправда, что чёрточка и кружочек — это не обязательно то, что имеет в виду Владимир Робертович.
— Виктор Станиславович, — говорит мне Владимир Робертович, — только не надо мне мозги, ей-богу… Если бы вы нарисовали их раздельно, то тогда бы ещё куда ни шло. Но в такой позиции это как раз то, что я имею в виду.
— Пошли к Яхонтову.
Яхонтов — зав. отделом юмора «Литературной газеты».
— На что это похоже? — Владимир Робертович показывает ему нос бюрократа.
Яхонтов мрачно:
— Он, как пить дать — он.
— А это? — Владимир Робертович показывает на рот.
Яхонтов:
— Вылитая, как две капли.
Итак, требуется переделка. Надо нарисовать нос более реалистическим, таким, чтобы он не вызывал никаких паразитических ассоциаций. Чтобы было видно, что это именно нос или рот, а не то, что я имею в виду. Я нарисовал нос реалистически объёмным, с проработкой деталей и даже морщинками. Ещё я пририсовал бюрократу усы и бороду, ибо это лицо, а не то, что вы думаете, и вставил ему в рот зубы, чтобы не возникало никаких паразитических ассоциаций.
— Виктор Станиславович, — сказал Владимир Робертович, — вы патологический тип. А Яхонтов сказал, что теперь она зубастая.
Ещё один случай. В тексте ребёнок кушает сардельку. Я так и нарисовал.
— Что это у него на вилке? — спросил Владимир Робертович.
— Сарделька.
— Виктор Станиславович, вы опять за своё?
— Но в тексте-то сарделька.
— Не важно. Текстуально сарделька не вызывает паразитических ассоциаций. Но визуально это как раз то, что я имею в виду. Запомните: сосиска, сарделька, банан, палец, взятый отдельно от руки, — всего этого изображать не следует — и вам в первую очередь.
Пошли к Яхонтову.
Яхонтов:
— В стране не хватает мяса, сардельку надо убрать как злопыхательство.
— Сосиску тоже нельзя, тоже мясо, — сказал Владимир Робертович.
— И банан нельзя, — сказал я, — в стране не хватает сарделек, а тут кто-то бананами обжирается.
— А что можно? Всё что угодно, из-за чего не давятся в очередях. Например, картофель.
— И картофель нельзя, — мы его у Польши закупаем и у Кубы — намёк на национальный позор.
— Тогда пусть будет морковка. Её везде навалом, и не мясо.
Морковка так морковка. Я нарисовал её реалистически объёмной, с проработкой деталей и ботвой — самому потом было стыдно смотреть — так похоже получилось.
Друзья! Цель нашего ко всем обращения — сбор средств.
Собравшись, они пойдут на отливку копии Мариинской впадины — уникального, но отдалённого уголка нашей природы, гигантски провалившейся в Тихом океане.
Другой такой впадины нет, но и эта, единственная, к сожалению, может исчезнуть: впадина осыпается, даёт трещины, на её стены и дно давит 11-километровая толща не всегда чистой воды; она протекает.
Нуждается ли впадина в реставрации? Нет, не нуждается. Впадина должна жить своей естественной жизнью и, сообразно с общим стратегическим планом природы, так же естественно стариться, сглаживаясь или вспучиваясь, — образуя или подводные равнины, или новые архипелаги.
Наша задача заключается в том, чтобы донести до потомков облик впадины в пору её увядшего, но ещё не опавшего цветения, в пору последних отсветов её звёздного часа.
К сожалению, вопросы экспозиции впадины пока ещё не решены. Будет ли впадина стоять под открытым небом, или в зале, или, как того требуют архитекторы, в её естественной среде — неизвестно. Впрочем, проблем бездна, а времени в обрез.
Друзья! Мы рассчитываем на ваше материальное участие, соответствующее масштабам проекта и размерам впадины.
ДАЙ НА ВПАДИНУ!
С детства я умел отличать Бенин от Бутана. Другое дело — Камчатка и Чукотка. Сразу не сообразишь, кто из них идёт вперёд, к Аляске, а кто — вниз, к Японии. Так же, до сих пор, я путаюсь среди станций метро «Арбатских» и «Смоленских». Но хуже всего, оказывается, вдруг забыть, в какой стороне Ленинградского проспекта находится метро «Динамо».
Я так и ответил прохожему: «Забыл. Знаю, что „Аэропорт“ вон там, через дорогу», за что и получил от прохожего удар по морде, со словами: «Когда же ты будешь человеком?!»
От удара моя кроличья ушанка слетела и покатилась, увлекаемая мощным автопотоком, как я узнал позже, в сторону от «Динамо».
Мы схватились — посреди Ленинградского проспекта, такого же, как и сейчас, бесконечного и жизнеопасного. С теми же словами: «Когда же ты будешь человеком?!» — прохожий попытался ударить меня ещё раз. И ещё.
Я боролся с ним по мере моих сил — без резких движений. Со стороны мы, наверное, напоминали давно не видевших друг друга дядю и племянника — обнимающихся и похлопывающих друг друга по спине; два шага — и мы в потоке.
В недопустимой близости от моего лица находилось лицо моего обидчика, не старое, но стариковское. Пышущее ненавистью. И дышащее.
Изловчившись, я бы мог это лицо, впоследствии замеченное в борьбе за трезвость в общесоюзном масштабе, зашвырнуть под самосвал или фуру дальнобойщика. Что меня остановило?
Страх. А вдруг у меня получится? А вдруг у нас обоих получится? И — эта особая, с надрывом, укоризна — «Когда же ты будешь человеком?!».
Чтобы так обозлиться, надо было следить за мной сызмальства и — с пристрастием.
Его попутчица металась по кромке проезжей части.
— Не связывайся с ним! — кричала она. Кому?
Позже это неприятное лицо возникло на газетных страницах и телевизионных экранах в качестве уже известного писателя.
В одном его произведении описывался город как чудовище, губящее своих извращённых жителей и приехавших туда простодушных провинциалов.
Отрицательным героем произведения (подозреваю, что я послужил его прототипом) являлся юноша с плеером и в наушниках. Положительный герой произведения (сам автор) вынужден обратиться к этому юноше как к случайному прохожему с неким очень важным и срочным вопросом и, не получив от него, бездушного в наушниках, ответа, мол ничего не слышу и не знаю, бьёт юношу по морде со словами, которые мне очень не хочется повторять. Я видел экранизацию этого произведения по телевизору.
Думаю, что тогда, много лет назад, этот прохожий, продвигаясь по чуждому проспекту, осознавал себя героем своего рассказа — о нестерпимом, а его попутчица ожидала от героя соответствующего поступка. Тут-то я и попался ему под руку. Наушники он мне надел позже — когда они вошли в обиход и сделались общим местом, изображающим «замкнутого на себя» эгоиста. Долго моя разбитая губа взывала к отмщению. И шапка. Пока рассудок не убедил меня в том, что я уже отмщён — тем, что великодушно спас жизнь лауреату Государственной премии и члену Президентского совета. Этих почётных званий он мог бы и не получить — шевельни я пальцем.
«Спасибо» от него я уже не услышу, но сам сказать ему «спасибо» могу:
— Допускаю, что заниматься писательством я стал именно с твоей нелёгкой руки. Спасибо, этой рукой ты как бы посвятил меня в литераторы и в герои моих будущих произведений — о наболевшем.
А что? В конце концов, Аполлон, призывающий Поэта к священной жертве, не обязан всегда являться так, как его когда-то изобразили язычники.
И Муза не обязана — в фиолетовом пеньюаре.
Рашиду не нравился лес. В каком угодно лесу — хвойном или лиственном — он чувствовал себя неуютно. Ему казалось, что спрятавшийся за деревом враг может ударить его ножом в спину. А в степи никто к тебе незаметно подкрасться не может. Но и ты виден как на ладони. И со всех сторон в тебя летят стрелы.
«Тоска зелёная» — вот точное описание этих бескрайних, как море, капустных под Дмитровом полей, куда нас, сотрудников типографии и издательства «Молодая гвардия», привезли для оказания шефской помощи. Наборщиков, фальцовщиков, переплётчиц.
«Совхоз „Борец“ без нас никого не поборет!» — так с моей лёгкой руки шутили мои друзья из цинкографии — Георгий и Рашид.
Каждый день мы загружали капусту в подъезжающие самосвалы, но бывали дни и получше: после того как бригадиры пригоняли нас на место общего сбора, мы рассыпались по капустному полю и скрывались — иные, как партизаны, уходили в лес, а я окапывался среди капустных кочанов, подложив под себя капустные листья и укрывшись ими от дождя. Грыз кочерыжки, отсыпался.
Проснувшись, я замечал, что капустное море, как натуральное море, способно изменяться в цвете — от светло-салатового утром до серо-изумрудного вечером.
Из животного мира я наблюдал изредка пролетавших надо мною ворон и вблизи от моего лица — множество гусениц, пожиравших капустные листья. Думал: «Неужели из них когда-нибудь выпорхнут бабочки-капустницы?» Жили мы в помещении местного клуба «Борец», в суровых условиях, приближенных к фронтовым, — или зоновским, — уточнил Рашид. Эти условия располагали к злоупотреблению спиртными напитками и их заменителями. Многие «молодогвардейцы» относились к принудительной работе на трудфронте как к дополнительному отпуску. Желанному! А что? На законных основаниях и с сохранением зарплаты тебя отрывают от семьи сроком на целый месяц — вот ты и отрывайся — по полной программе!
Отъезжающим домой разрешалось взять с собой картошку — сколько поместится в одной сумке.
Я по полной программе не отрывался — из-за боязни открытых пространств. Другое дело, мы выпивали с Георгием и Рашидом — в уютной рощице, под печёную картошку. Её мы выкапывали на тех же совхозных полях — что «Борцом» почиталось как воровство. Картошку охранял патруль из совхозников и наших добровольцев. Приходилось и тут партизанить. Пустое на первый взгляд утверждение «Картошка — это не капуста» здесь, в наших условиях, воспринималось как народная мудрость: «Картошка — это тебе не капуста».
За этот месяц я научился вскрывать консервную банку ножом Рашида.
— Уйди, поломаешь! — говорили мне ребята. — Или порежешься!
Этот нож был дорог Рашиду как память о зоне — с наборной рукояткой из текстолита и с сорока пятью миллиметрами в обухе. Погонялом Рашида был «Ротшильд». Ротшильд говорил, что без крайней нужды материться западло, так же как говорить: «придурок», «сообщить», «обидеться», «мужики» и «офсет». И никогда — «Ротшильд».
У костра мы обсуждали надвигающийся на нашу типографию офсет. Как более прогрессивная (плоская) форма печати офсет должен был вытеснить высокую печать и вместе с ней — добрую, старую цинкографию.
Ребятам надо было или переквалифицироваться, или уходить в другое место. Но если офсет вездесущ, то какое это — другое место? Мы грубо шутили. Помню ещё, как мы подкалывали Рашида насчет его дендрофобии и как спорили о кукурузе — действительно ли она нам чужая, с инопланетной ДНК.
Однажды Георгий отозвал меня в сторону для серьёзного разговора между нами. К сожалению, он вынужден срочно уезжать. Поэтому он поручает Рашида — мне. Рашид, известно, недавно вышел из мест заключения. Драка с последствиями. Сейчас ему надо быть особенно «тихим», чтобы из-за какой-нибудь глупости снова не загреметь в эти места, на этот раз — надолго.
Так вот, если Рашид с кем-нибудь по пьяни повздорит и вдруг достанет свой зоновский нож и станет им кому-либо угрожать, я должен подойти к Рашиду и, глядя ему в глаза, спокойно сказать:
— Рашид! Ты меня знаешь. Я твой друг Витя. Плохого тебе не посоветую. Чтобы у тебя не было неприятностей, ты понимаешь… отдай мне этот нож, а завтра я тебе его верну. Ты ведь мне веришь?
— Верю, — скажет Рашид и отдаст нож.
Ты, главное, не бойся. Я сам эти слова произносил ему несколько раз и — ничего, как видишь — жив-здоров.
Я возразил:
— Извини, Жора, но я для этого не гожусь. По разным причинам. Главная — страх перед открытыми пространствами, а значит — и перед конфликтными ситуациями. Попроси линотиписта Лунёва — он каратист.
— Ты меня не понял, — сказал Жора. — Рашид тебя уважает, а про Лунёва он подумает, что его хотят обезоружить. Может и пырнуть! Я-то ведь его знаю.
— Ладно, — нехотя сказал я, — а сам подумал: «Фиг-то!» Выяснения отношений и их разборки внушали мне ужас, даже когда возникали на экране телевизора. Если они гневно кричали в лицо друг другу, что она исковеркала его жизнь, а он загубил её молодость, я сразу же вырубал электричество. А тут ещё и нож! С обухом.
К сожалению, клубная радиорубка продолжала по-прежнему функционировать, и танцы по выходным — тоже никто не отменял. На танцы стекались местные, всегда готовые наказать обидчика велосипедными цепями. Вот они, такая их наглая демонстрация Рашиду не нравилась. По его понятиям, шпана не имела права наглеть и борзеть в его присутствии.
Разумеется, все перед танцами для храбрости выпивали. Я-то сразу после этого падал на койку…
…и вот слышу сквозь дрёму: женщины завопили, а поверх общей матерщины — голос Рашида: «Ну чё, мужичьё?»
Я подошёл к окну, вижу, Рашид стоит прижавшись к стене клуба. В его руке — зоновский нож; и выделывает он этой рукой такие кренделя, какие выделывали пираты в фильме «Остров сокровищ», — петлеобразные рубящие движения с последующими колющими движениями. При этом он ловко перекидывал нож из одной руки в другую:
— Ну чё, мужичьё, на блатного потянули?!
Мужичьё предполагало всей кодлой наброситься на Рашида, но пока благоразумно держалось от него на расстоянии. Пока. Кольцо сжималось. Нет, наблюдать это было выше моих сил. Я отвернулся…
…и услышал голос: «Когда же ты будешь человеком?» Затем — не помню как — я вдруг оказался на танцплощадке. Действовал я тогда таким образом, каким описал меня Георгий в своём сценарии. Глядя в глаза Рашиду, я спокойно сказал:
— Рашид! Ты меня знаешь. Я твой друг Витя. Плохого тебе не посоветую…
И далее — до слов:
— Ты ведь мне веришь?
— Верю, — сказал Рашид и отдал мне нож. Затем мы оба, находясь в состоянии некоего гипноза, прошли мимо таких же загипнотизированных мужиков в клубную дверь.
Утром я вернул Рашиду нож, но он велел мне оставить этот нож у себя — в знак благодарности за мой поступок. Да и на хера он ему сдался, если к этому ножу второй срок всё время цепляется?
Хорошо, что я тогда, у клубной стены, не сказал ему:
— Ротшильд! Ты меня помнишь?
А ведь так и вертелось на языке. Но окоротил меня тот же навязчивый голос. Морализирующий:
— Когда же ты?!..
Хотя сейчас мне кажется, что он-то меня и подначивал:
— Скажи «Ротшильд!» — если ты не кролик ощипанный.
Как-то, едучи из-под Дмитрова в Москву, я, чтобы не делать утомительный крюк из двух автобусов, вышел не на «Окружной», но на «Бескудниково». Там, говорят, через Бескудниковскую овощебазу можно пройти напрямик к моему «Отрадному».
Как войти на овощебазу, мне показали прохожие, а вот выйти оттуда не было никакой возможности: сплошные гаражи, складские помещения и — никого народу. Иду, иду, а овощебаза не заканчивается.
Остановил меня окрик военизированной охраны:
— Стой! Что в рюкзаке? Выкладывай!
Я объяснил:
— Это картошка, которую мне дали за работу в совхозе «Борец». Там — под Дмитровом.
— А здесь — территория овощебазы, — сказали охранники, — откуда воры уносят нашу картошку.
Вместе с картошкой вывалился и нож с наборной рукояткой и обухом в 45 миллиметров.
Охранник сказал — три года за хранение. Другой — пять за ношение.
Как им объяснить, что этот нож — не мой. Его мне подарил — не важно кто, — но я собирался его выкинуть. Почему не выкинул? Потому что он всё время спрашивал:
— А где мой подарок?
Не хотелось обижать человека. Решил, выкину по дороге домой.
«Идиот! — прервал я свои размышления. — Так нельзя говорить — громоздко и неправдоподобно! Вычурно! Говори просто: „Нашёл! Вон там — на дороге!“»
— Он нашёл! Скажи ещё: впервые вижу! Знакомые песни! Не надо нам петь эти песни! — смеялись охранники, заметно повеселевшие — в угрожающем для меня смысле: зоновская поделка проходит по мокрым эпизодам, сейчас приедет патруль и упакует меня — с песнями.
Я подумал: «Ну почему судьба всегда издевается надо мной на своих открытых пространствах?! Где я оказываюсь вынужденно, а не по своему желанию!»
«Как это не по своему желанию? — возразил я себе. — Была ведь у меня такая личная выгода — срезать крюк — через овощебазу. Вот и срезал! И ещё — если тебе не мил трудфронт — зачем принимать от него подарки?»
Всё же нормальные ребята попались — не стали задерживать. Но картошку забрали себе, гады. И нож, суки.
А рюкзак я им сам оставил:
— Подавитесь!
Смешная подробность: по словам охранников, картофель Бескудниковской овощебазе поставлял всё тот же совхоз «Борец», необъятный. Который без нас никого не поборет.
в полной форме: в серой фуражке с крылатым колесом на тулье и с чёрным околышем, в сером костюме с позолоченными пуговицами и в белой рубашке с чёрным галстуком — принес нам чай в МПСсовских подстаканниках.
Сказал, чтобы мы, перед тем как пить чай, вынули ложки из стаканов. «Иначе — ложка попадёт в глаз!»
Так он нас, «хиппарей-дикарей», поставил на место. Казах. В поезде дальнего следования Москва — Алма-Ата.
Из Алма-Аты мы предполагали пройти через горы к киргизскому озеру Иссык-Куль. По пути собирать лечебные травы и рассказы местных жителей о снежном человеке.
Ехали мы три дня. Облик проводника менялся: сначала он снял фуражку, потом ходил в одной майке, а потом — и без форменных брюк — в трениках, замызганных углём (понятно — титан). С обритой головой.
Обещал нам обрезать наши хиппарские патлы — «по-уйгурски!». Не казах, уйгур.
В степи наш поезд был обстрелян камнями. Дважды. Я видел их — промелькнувших мимо нас детей и вполне уже взрослых юношей — с рогатками в руках.
Мы спросили у проводника, почему все окна оказались разбитыми только с одной стороны? Проводник сказал:
— Потому что на другой стороне люди не живут.
Надпись фломастером на автобусном расписании: «Коля, ждала целый час. Больше не могу!»
Конечно, автобусы сюда подходили, но в основном — не те. У наших были интервалы побольше.
Стоишь, ждёшь целый час, но взор находит «Колю», и на душе становится легче. Кругом обрыдлый городской пейзаж: впереди «Золотой Вавилон», позади — «Байконур», но тут — «Коля». Вечно опаздывающий.
Правда, потом она стала раздражать. Вот это её «не могу!» — уже никаких сил не было терпеть, особенно «больше».
Она, видите ли, больше не может! Наверняка ждала каких-нибудь минут десять, а заявляет, что — целый час. Бедный Коля. Хотя сам виноват — если связался с такой истеричкой. Олей, наверное, если Коля.
— Оля, — говорит спокойно Коля, — ты уже не маленькая, должна знать — когда.
— Коля! — кричит Оля. — Ты как ребёнок! Когда — твоя забота.
Разговор заканчивается тем, что больше она не может. Ну никак! А ведь уже и расписание изменилось и доску новую повесили. Но — как ни подойду к остановке — так сразу: «Больше не могу!»
Понимаю, что лучшее средство против её визгов — новая надпись. Какая? Появилось тут кое-что несущественное. Незлобивая матерщина. И в уголке скромненько: «БИРЗА СРОЧН». Бирюза? Действительно, тут в подземном переходе, бывало, таджики бирюзой торговали. Кучками на газетках. Бусы из мелких ронделей. Или Бирза — Берз. а. Берёзовая аллея? Это — там, если проехать дальше по Декабристов. Или Бир — один (дом), а за — 3а (строение). Но те — фарси, а эти — по-тюркски. Что за чёрт? Как понимать эту несуразицу? Впору самому — взять ручку да и написать — что-нибудь такое…
Что?
Что-нибудь в общем плане («Всё — тщета») или примкнуть к матерщинникам?
Думаю, цензуры давно нет, а внутренний цензор остался.
Лезет в голову хрень какая-то:
— Коля, выключи утюг!
Или:
— Коля, глуши мотор!
Или:
— Коля, даёшь шасси!
Нет, всё не то, не то.
А что — то-то?
Хорошо, наши наконец подошли: 71-й и 124-й.
Когда нашему домофону был присвоен новый код, я, не надеясь на память, записал его на двери — едва заметно, но для меня — читабельно, даже при свете зажигалки.
Вскоре мою надпись кто-то из жильцов жирно и несколько раз перечеркнул. По понятной причине: секретный код — не для публикации.
Чтобы наконец-таки запомнить этот код, я нашёл в нём закономерность: 27 — это номер моей квартиры, 72 — его зеркальная симметрия, а 55 (школьная шутка) — две пятёрки за сочинение, по литературе и русскому языку. Ну а номер своей квартиры я не забуду никогда, потому что он совпадал с номером нашего участка на Ваганькове. Через этот номер — 27 — легко запомнить и номер моего дома — девятый: (2+7), дом-башня, с единственным подъездом, слева от двери — доска для объявлений.
Не уместившись на доске, объявления распространились по всему фасаду: «скорая компьютерная помощь», «куплю волосы дороже всех», «работа рядом», «сниму лишний жир», «сниму негатив» и т. д. Некоторые повисли так высоко, что прочитать их было невозможно, а дворникам — их соскрести. Как же их повесили? Да и зачем, если они не читаются? Зато не соскребаются.
Читаю: «Сниму негатив. Консультация бесплатно».
Наверное, правильно: «Консультация бесплатна». Исправляю ошибку, приписав к ней в скобках восклицательный знак. Ясно, что субъект этой услуги — не фотограф — ха-ха! — но психотерапевт, возможно, просвещённый колдун. Непросвещённый написал бы: «Сниму сглаз» или «порчу».
Конечно, я легко отверг соблазн бесплатной консультации, но так же легко представил себе, как я являюсь к этому колдуну по указанному адресу, благо, жил он в доме рядом с моим, девятым.
В квартире колдуна шёл ремонт, а на его кухне выпивали какие-то люди, один — в газетной шапке, а другой — с карандашом за ухом, — возможно, мастера. В воздухе висела извёстка. Колдун принимал меня в тёмной прихожей, в месте, где было чуть посветлей — от газет, которые покрывали сдвинутую мебель. Нет, меня он слушать не стал, но сразу же высказался сам — по существу:
— Если ты, не лукавя, дашь себе полный отчёт в том, что такое безнадёга, то рано или поздно безнадёга превратится в симпатягу! Ибо уныние — это грех. Так говорит наш учитель Василий Тёркин. — Колдун кивнул в сторону одного из мастеров.
— А разве он не…?
— Кто — он — не? Что?! — Колдун посмотрел на меня проникающим взглядом. «Сейчас пырнёт, — подумал я, — какими-то ножницами, которые блеснули в его руке. Это значит, надо немедленно уходить в точку. Например, в Ниагарский водопад. Только без шума. Это просто пауза».
Наконец я расслышал:
— Это ты — собирательный! Но за это надо платить. Ибо бесплатна консультация, но не диагностика!
Я сказал, что у меня ничего нет. Ни здесь, ни там — рядом.
Тогда фотограф срезал с моей головы прядь (вот они ножнички — ха-ха! — маникюрные), сказав, что теперь я — его раб до конца жизни.
«Чьей жизни?» — подумал я в такой надежде, что мастера, нажравшись до белой горячки и ошибочно предположив, что фотограф гребёт деньги лопатой, сегодня же вечером его и замочат — лопатой, — но ничего ценного в доме не найдут, кроме чемодана, набитого пакетиками с прядями человеческих волос. На чемодане, ветхом, с железными углами, они прочтут надпись: «Мои должники».
Чемодан они не возьмут, а пакетики рассуют по карманам. Уйдут, придавив дверь лопатой — с внутренней стороны. Мол, в доме только свои. И — с внешней — будьте дома.
Ночью мне был ужас:
— Где счемодан? — спросил колдун.
— Какой чемодан?
— Повторяю: где щемодан? — Его «щ…щ…щ» звучало вкрадчиво, но удушающе.
— Там, где и был! — крикнул я. — Никто его не брал!
— Потчему?
— Громоздкий!
Так я неумышленно сознался в убийстве.
С целью похищения. Это лучше, чем с целью мщения, — говорили друзья на прогулке. Подельники. Они все проходили по одному и тому же делу — чтению надписей перед тем, как войти.
В бараке на зоне он смотрит за порядком.
Бывает, смотрящий сидит высоко в бочке, на мачте корабля.
— Земля! — Все ожидают, когда он так крикнет.
Наблюдатель — это кто-то со стороны, вне активной заинтересованности, бесстрастный, как говорится.
Соглядатай — хуже их всех, чем-то неприятный.
Ротозей — это я. Наблюдающий за вороной. Смотрящей. И сидящей на самой верхушке дерева, здесь, у меня за окном растущего.
Никаких вороньих гнёзд на этом дереве нет. Есть — на других. Далеко отсюда. Ранней весной кажется, что они расцветают шарообразными плодами. А на моём — всё время кто-то сидит.
Дождь, снег — сидит. Ветер срывает его с ветки, но он цепляется, не улетает. Сидит.
Сменяются — или это одна и та же? Обыкновенная, как говорится, серая. Точнее — чёрные крылья, серая грудь, но со временем контраст выцветает, такая у них седина.
Что она тут высматривает? Думаю, что — чужаков, залетающих в наш ареал — между кафе «Аладдин» и домом 7 по Бестужевых. Соколов, побивающих ворон, тут нет. Ничтожно вероятен сбежавший из зоопарка степной и тем более горный орел. Вон с дальней шестнадцатиэтажки тряпка сорвалась. Большая, лохматая. Летит хищнически. А? Нет, моя и ухом не повела! А если я сейчас замахнусь?.. Ага, попятилась! Зря я себя ротозеем обозвал, самоуничижительно. Правильно — действующий созерцатель. Улетела не сразу, но выдержав самоуважительную паузу. Осталось дерево.
Это дерево выросло как-то незаметно — и заматерело. И навсегда нарисовалось в моём окне.
Сижу у окна, разложив перья, бумагу, тушь. Знаю: сроки поджимают, но торопливость делу вредит. Го-Жо-сюй говорил, что темп надо набирать только из спокойного состояния.
В целом я приветствую это дерево — как событие объёмного мира. Одетое в зелень, в «багрец и золото». Но оно, если его пристально разглядывать, кажется мне не вполне естественным.
Да. Его плакучая листва приятно обобщает его внешний вид, но при этом — скрывает его дисгармоничную сущность — непредсказуемое выворачивание прямого в кривое и наоборот!
Именно благодаря этим качествам Головоломный охотник вместе со своим псом способны стоять вниз головой — не замеченными в его ветвях. Кажется, они для того и выросли, чтобы их изобразили тушью — в разные стороны «шкрыпящим» пером. С кляксами. Однажды в него ударила молния, слегка расщепив его ствол. Загорелось не дерево, но припаркованный рядом автомобиль. Помню вой его сирены и в ответ ему — вой всех автомобилей, оставленных на ночь между «Аладдином» и домом 7. Нечеловеческий вой — потому что было в нём что-то человеческое. Так выл двигатель, уничтожающий двойников на «Солярисе».
А вот назначение вбитого в ствол железного крюка мне неизвестно. Зачем тут — крюк-костыль? Чтобы вешать? Что? Сумку уставшего прохожего? Или привязывать — что? — бельевую верёвку, собаку, припаркованный автомобиль? Ответы на эти вопросы лежат в области неустановленных, но вполне доступных мне замыслов. Другое дело — недоступные замыслы. Они-то меня и тревожат.
Мой рисунок должен иллюстрировать принятый к печати мой же рассказ — на тему, мне не вполне свойственную. Но мною предложенную. Непонятно, какая необходимость заставила эту ветку вдруг перекрутиться, как простыня в руках прачки? Вот — её набухшие вены, артритные узлы, тут же — крепкая коленка, там — дряблая. Конечно, никакой антропоморфизм тут не канает. Дерево древнее. На этом и закончим. Рисовать дальше — только рисунок портить. Похожими получились тренер Морозов Николай Петрович и капитан команды Алик Шестернёв — бронзовые медалисты чемпионата мира 1966 года в Англии. С тех пор этот почётный, но скромный результат — наш наилучший. В какой бы мы футбол ни играли — искренний футбол Малофеева или рациональный — Лобановского.
Как мы сыграем дома, «где стены помогают» — в Москве — на чемпионате мира в 2018 году, — об этом рассказ. Обзорный. К настоящему повествованию прямого отношения не имеет.
А что имеет? Сила, действующая в противоположных направлениях: вниз — растущими корнями; и вверх — растущей кроной дерева, где в каждой ветке отражается борьба этих векторов. И — в вороне, украшающей крону. Вот где она? Всю жизнь без толку глаза мозолила, а сейчас, когда надо, — её нет.
1.
Качественные продукты быстро портятся. А долго сохраняющиеся — некачественные. Годные лишь для того, чтобы их выбросить.
Было время, когда мы потребляли некачественные и плохо сохраняющиеся продукты. А соли урана добывали в магазине «Фотопринадлежности».
Шутили: «Наш „Унибром“ — всегда с серебром!» Мелочь ссыпали в большую четверть из-под проявителя, откуда достать эту мелочь можно было, только разбив эту четверть.
Пустые бутылки мы уносили с собой, а всё, что нельзя было сжечь, закапывали. Мы всегда уничтожали следы нашего пребывания — чтоб его не гневить. Хотя, говорят, он радовался, когда ему оставляли то, что в лесу не растет: пряники, стакан с портвейном.
— А водка без огня сушит! — говорил он, скорчив нарочито мерзкую рожу — мол, пошутил, начальник: — Гкха-кха!
Бывало, смех его переходил в непрерывный кашель — так, словно у него в горле вдруг что-то застряло и кто-то сейчас же должен стукнуть его по спине. Нам казалось, что когда-нибудь эта мелочь выйдет из обихода и со временем сделается раритетом — вот тогда-то мы её и разобьём.
2.
Я здороваюсь со всеми. Войдя в кабину, говорю: «Салют!» — всем, кого вижу, — из ружей и пушек! За ними — ответный ход. Молчание — на их совести. Едем. Молчим. Так кончается «Гамлет» — дальнейшим молчанием. А не хотите ли — грохотом?! Если в самом конце всё-таки: «Войскам открыть пальбу!» Нет, с грохотом двери одни отворяются — трясучие — лифта.
Раннее утро. Дуся серебряной краской урну красит. Все ещё спят, а она уже трудится. Вот и решил я её приободрить:
— С добрым утром, красавица!
— А ведь я уже и не помню, чтобы мне кто-нибудь так говорил.
— А муж?
— Муж меня бросил — первый. Другой умер лет двадцать назад. А из любовников, видишь, у меня остался один только ты. Вот и приободрил.
В следующий раз сказал я скромнее:
— Здравствуйте, Дуся!
— Здорово, молодцы!
В 1972 году на станции Полярный Урал стоял большой бетонный столб (пограничный, полосатый) с двумя указателями: с одной стороны — «Европа», а с другой — «Азия». Посередине — трёхбуквенная матерная надпись, сделанная углём. Мне сказали, что, возможно, эта надпись — дело рук не просто хулиганов, но членов секты «арктидов». Их протоисторическая родина находилась севернее Полярного Урала, в районе Арктики — Арктида. Ей арктиды и поклонялись, отвергая всё то, что связано с цивилизацией настоящей, исторической. Рядом со столбом стоял ящик с углём. Уверен, если б этот ящик отнесли куда-нибудь в сторону, никакой надписи не было бы. Не было бы и гневного перечёркивания этой надписи — тем же углём и тем же хэ-образным знаком, что ещё больше портило вид этого уникального сооружения. Или, напротив, утверждало? Аэрографы появились значительно позже.
Как каллиграф замечу, что любое произвольное движение баллончика с аэрозольной краской оставляет на стене следы, напоминающие арабскую вязь. Такие надписи, действительно исполненные по-арабски, я наблюдал в Каире на белых стенах каирских типовых застроек. Там же — граффити доморощенных монументалистов — с древнеегипетскими сюжетами: жрец поливает всходы, растущие из изображения Осириса, фараон срезает первый сноп на празднике жатвы, бог солнца Ра в виде кота убивает злого змея, символа мрака и хаоса (знакомый нам сюжет по Георгию Победоносцу). Злого Змея зовут Апоп. Всё — в стиле наивный реализм, имитирующем архаику со своими иероглифами и пиктограммами. Матерьял: аэрозольная краска, фломастеры.
Поверх этих рисунков прохожие наносили свои — протестующие — надписи, уже по-арабски: 1) «Изображать богов — западло». 2) «Это не боги, а языческая шобла». 3) «„Аль Ахли“ — чемпион!» (зачёркнуто), написано: «„Мукаулин аль-Араб“ — чемпион!»
Особую радость для моей шестилетней дочери доставил змей Апоп — прочитанный по-нашему, но справа налево.
Вчера на Ваганькове, на центральной аллее, я вдруг увидел надгробную плиту с надписью: «Амшей Маркович Нюренберг. Ум. в 1979 г.».
Он был моим первым учителем по рисунку и живописи. Преподавал в изостудии при Доме кино в 50-х. Как я мог его не заметить, когда постоянно проходил мимо этого места — по печальным поводам или, как сейчас, по хозяйственному — с метёлкой и граблями. Может, другой? Нет. Он. Узнал его по фотографии. Помню, он говорил, что был дружен с Маяковским.
Алексей Маркович (так его мы называли) был народным комиссаром искусств Одессы.
В Третьяковке хранятся его «Алые паруса» — живопись, изображающая обнажённых сущностей, лежащих у моря, где плывёт судно с красными парусами (1910). Отсюда, наверное, название повести Грина (1923).
И там же — живопись сатирическая: «Буржуазная сволочь». Невозможно представить, что автор такой картины — приятный старичок, который осторожно укладывал в вазу два яблока, а третье клал внизу. Потом написанный мною этот натюрморт он оживлял двумя касаниями кисти.
— А что нас объединяет?
Вдруг возник и такой вопрос. Толя предположил, что мы все одинаково не любим тех американцев, которые, даже сидя у себя дома в подштанниках, не снимают своих шляп.
— А ведь верно! — согласились Надежда, Вениамин и Василиса. — Толя прав! Как включишь телевизор, так они там в шляпах сидят!
Тут я вспомнил про Уитмена.
— Сообщаю для справки, — сказал я, — что великий американский поэт Уолт Уитмен с гордостью провозглашал: «Я ношу мою шляпу как вздумаю, и в комнате, и на улице».
Мне возразили:
— Нашёл чем хвастаться! Инфантилизм какой-то!
— Ничего подобного, дальше он говорит: «Я не хнычу слюнявым хныком, которым хнычет теперь весь мир».
— Опять хвастается — тем, что не хнычет! — сказал Вениамин.
— А ты на себя посмотри, — сказала ему Василиса, — такой же Уитмен.
Ещё мы единогласно понимали и оправдывали одного, забыл какого известного артиста, который выплеснул на свою любовницу, тоже известную артистку, чашку с чаем, потому что она налила его доверху, а не на два сантиметра до края. Именно так мы все и наливали чай в свои чашки — упаси бог, чтоб доверху, без воздушной шапки!
Наше первое слово, признанное всеми как обще нелюбимое слово, было «заподлицо». Иногда посреди беседы мы сообща отмечали очередное нелюбимое слово — «подрасчёт» и проблематичное, на грани — «стерлядь».
Кроме того, каждому из нас удалось съесть в своей жизни хоть какое-нибудь, да насекомое. («Встать рано, склевать таракана» — нелюбимые слова, но справедливые.) Фруктовые мушки в компоте не считались. Считались: саранча в горячей точке, таракан в солянке, муравей — на спор и — комар, влетевший в рот Надежде, когда она стремительно съезжала с горки на велосипеде. Чуть не задохнулась.
— Ничего, от этого не беременнюют, — сказала Василиса — в своём духе, не к месту циничном.
Тут я опять припомнил Уитмена: «Ближайший комар — комментарий ко мне!»
— Отлично сказано, — заметил Вениамин, — все мы — твари! А оса на крымском персике?
Василиса его надкусила, не заметив на нем осы. Все тогда, на веранде в Судаке, на неё закричали:
— Выплюнь, дура!
Давно это было.
— Не важно. Важно: укусила ли тебя оса?
Нет, оса ее, к счастью, не укусила.
— А ты ее?
— По моему — чуть-чуть.
— Ну, тогда не считается.
Я вспомнил про мотылька, каждое лето мешающего мне рисовать — ночью, у раскрытого окна, здесь, на Бестужевых. Мотылек всё время с ненарочитым треском кружился вокруг лампы, а потом, вдруг усевшись на свежеокрашенный рисунок, прилипал к нему. Привлечённый ярким ли пятном или резким акриловым запахом. Убрать его, подцепить его чем-нибудь — рисунок испортить. Вкоре он сам, усиленно взмахнув крылышками, отлеплялся. Да. Каждое лето. Считай, с 76-го года — это сколько лет будет? Нет, взлететь он уже не мог, только ползал по рисунку, оставляя на нём красочные следы.
— Ну и что — ты съел его?
— Нет, не съел.
— Тогда зачем об этом говорить?
— Виноват!
У некоторых обнаружились родственные привычки. Так Толя и я, и даже Надежда, бывало, выходя из дома, ставили ногу на оградку нашего цветника, чтобы зашнуровать ботинок или застегнуть пряжку туфли. Мы ленились сделать это у себя дома. Толя называл эту привычку «поклониться цветнику». А Василиса, перед тем как войти в дом, любила посидеть с баночкой «Джин-тоник» в том же цветнике, но возле качелей.
— «Поклониться озеру» — так теперь я буду это называть, — сказала Василиса, потому что на этом месте много лет назад находилась огромная заболоченная лужа, поросшая осокой и камышом, где мальчишки ловили сачком головастиков. Однажды здесь приводнилась пара белых лебедей. Целый день лебеди плавали у нас под носом в нашей вонючей луже, отдыхали. Юная тогда Василиса попыталась скормить им с рук булку. Все решили, что Василису «заносит», на этот раз — в сентиментальном духе, но я вспомнил этих лебедей — на фоне развёрнутого строительства — с башенными кранами и экскаваторами.
— Было такое! — сказал я. — Было!
Благодарная Василиса обняла меня так, будто теми лебедями были она и я. Ещё она подсчитала, что эта пауза занимала у неё ровно 12 минут — чтобы выпить баночку, выкурить полсигареты и, прочитав новые объявления у двери, войти в дверь. Вениамин, оказывается, об этом не знал.
— Ну и что тут такого? Стыдного-то?
А у Вениамина была привычка считать про себя ступеньки до своего этажа, когда лифт не работал. В разное время результаты подсчётов отличались друг от друга на две-три ступеньки. Нет, кроме него ни у кого такой привычки не было.
— Ну, тогда будем считать, что и разговора не было. Хотя было — желание найти у нас побольше общего.
Только благодаря такому желанию мы с Толей узнали, что носим оба непозволительно короткие брюки. Оказывается, нормальные брюки должны доходить не до каблука, а до пола. Пусть они собираются какими угодно мешковатыми складками на подъёме, как у Чарли Чаплина, лишь бы не выглядели куцыми, как у Юрия Никулина.
И много чего тогда выяснилось. Что мы все не любим произносить тосты. Но — произносим, потому что без них, увы, будет ещё хуже.
Вениамин пожаловался, что какой бы тост он ни произносил — собственный или откуда-нибудь заимствованный, — все его перебивали, уродовали его мысль, хохотали, вставляя дурацкие реплики, а потом ещё и спрашивали: «Ну, ты кончил?» А Толя однажды сбежал из-за велеречивого стола в «каком не скажу» ресторане, когда понял, что подходит его очередь тостировать. Прошёлся по Тверской туда-сюда, вздремнул в скверике у фонтана и вернулся к столу как раз, когда тамада сказал: «А заключительное слово произнесёт Анатолий».
Мы, конечно, догадались, что в «Арагви».
А «стерлядь» — всё-таки хорошее слово, без грани.
Теперь, откуда Уитмен?
Некое издательство доверило мне сделать иллюстрации к Уитмену — «Избранное» с параллельным английским текстом. Но потом, когда я тщательно изучил всю книгу и составил подробный план её оформления, издательство, возможно, справедливо передумало: зачем им тратиться на мои рисунки, если они сами могут сварганить какие-нибудь коллажики из этнографического атласа (всемирное братство) со вставками из живописи, отображающей войну Севера и Юга (борьба за свободу). Компьютер-то на что?
Плохо, что я лишился заказа, но хорошо, что я, благодаря ему, перечитал Уитмена несколько раз.
Вывод тут известно какой: нет худа без добра. Как это будет по-английски? «Every cloud has its silver lining». Буквально: «У каждого облака есть своя серебряная подкладка». Ну чем не Уитмен? Или другой вариант: «A blessing in disguise». Замаскированное благословение. Точнее — скрытое. Повторяю:
— Ну, чем не Уитмен:
— У каждого серого облака — видишь? — основа из серебра.
Это скрытое — слышишь? — благословение.
Своего Уитмена они так и не напечатали — издательство лопнуло и бесследно исчезло.
По праздникам и просто так мы собирались в Толиной квартире № 24, что напротив мусоропровода с вываливающимся ковшом. С моей лёгкой руки говорили:
— Встретимся у ковша.
Главным был Толя. Он играл на баяне и аккордеоне. Говорил:
— ЗИЛ — это сила!
Василиса и Вениамин говорили, что сейчас, пока не поздно, надо всем запасаться. Всем — людям и всем необходимым.
На вопрос «Чем занимаетесь?» Надежда, новенькая в нашей компании, отвечала: «Вяжу».
Я умел артистически изображать с трудом открывающийся ковш — со звуком заржавевшего багажника. И — с грохотом — упавшего на пол.
— Да ладно вам! — Толя включил телевизор. — Лично я, вкушая, вкусих мало мёда и се аз умираю, — сказал он, плюхнувшись на диван.
— Как у себя дома, — съязвила Надежда.
Я, Василиса и Вениамин втиснулись на тот же диван. Показывали фрагменты из записи футбольного матча СССР — Бразилия. «Москва, 1966 год, — говорил диктор под музыку тех лет. — Сто тысяч москвичей и гостей столицы пришли на стадион». Я вспомнил, что был тогда там, в Лужниках.
— Держать Пеле поручили Воронину, — сказал я, — но он его не удержал, потому что Пеле непозволительным образом растопыривал свои локти.
Я попытался показать, как он их растопыривал, но для этого надо было встать с дивана — с трудом и потревожив сидящих.
И каждый из нас, оказывается, имел какое-то личное отношение к тому, что показывал телевизор: «Здесь, в Иркутске, мой бывший тесть купил подержанную „тойоту“ с правым рулём», «Здесь Галка Фомина из Бибирева училась с Пугачихой в эстрадно-цирковом училище» и «Здесь у Сталина лисья рожа, как говорила Марья Ильинична». Ульянова, разумеется, но прозвучало как «Марья Николавна», некогда смотревшая свой телевизор на этом месте.
Разговор был такой: один собеседник утверждал, что в нашем повседневном общении на улице, дома и на работе есть своеобразная экзотика, а другой ему возражал, что никакой экзотики нет, но есть неустроенность и глупость и что он в гробу видал такую экзотику. «Значит, таковая всё-таки существует!» — поймал его на слове первый, а я задумался о некоторых частностях обыденного общения.
Вот еду я в электричке, читаю книгу. Рядом сидит старичок, заглядывает мне через плечо. «Читаете, да?» — спрашивает он так, будто не видит, чем я занят, и не знает, как это называется. «Читаю». Едем дальше. Старичок снова обращается ко мне: «А чего читаете — сами-то хоть понимаете?»
Ну, хочется человеку выговориться, и не всегда ему известно, как это сделать правильно. Сужу по себе. Как-то по пути в Восточный ещё Берлин вышел я в польском городе Познань на перрон. Погода пасмурная, вокруг ни одного поляка. А ведь мне так хотелось поговорить по-польски. Вижу, идёт железнодорожник с белым орлом на фуражке. Я у него спрашиваю как можно более приветливо и радушно: «Цо так хмарно в Познаню?» — «К сожалению, я по-русски не разговариваю», — ответил он мне без улыбки.
Печально, что иной раз общение, желаемое для одних, оказывается нежелательным для других. Расцвет нежелательного, но вынужденного для всех общения относится к периоду безумных очередей, табачного и прочего голода и, конечно, антиалкогольной кампании.
Помню, отстоял я в «Новоарбатском» за бутылкой часа три. И вот, радостный, сбегаю с Нового Арбата на Старый по лестничке с железными перилами и — о, ужас! — задеваю об эти перила пакетом с бутылкой. Вынул я бутылку, а она своей нижней частью обрушилась мне на пальто. Сразу же собрался народ. Нет, народ мне не сочувствовал, напротив, он был готов меня растерзать. Ведь я, допустив преступную небрежность, фактически надругался над продуктом, из-за которого люди до смерти давятся в очередях! Таким я, наверное, выглядел жалким и униженным, что один мужик, самый возмущённый и справедливый, вдруг сменил гнев на милость. Он сказал: «Ладно! Ты особенно-то не убивайся. Ну, хочешь, я свою долбану?» И он решительно замахнулся своей бутылкой над вредоносными перилами. Было видно, что такой — долбанёт. Нет, не долбанул, отговорили. Странно, однако: подарить мне бутылку взамен разбитой — слабо, а вот разбить свою, чтобы мне не было так обидно, — пожалуйста. Какая-то не та гуманность — ритуальная.
И жажда общения способна порождать своих химер, и боязнь общения. Героиня моего последнего эпизода — застенчивая девушка в подворотне. Дело происходило на проспекте Мира, где возле одноимённой станции метро я столкнулся с телевизионщиками.
Однажды они подловили меня в Рахмановском переулке с вопросом: «Как раньше назывался этот дом?» Крепко я тогда задумался: Дом крестьянина — на Трубной, а это… «Ну, попытайтесь вспомнить!» — мучила меня женщина с микрофоном. Мой позор фиксировала камера.
И тут они опять, но уже на проспекте Мира: «Мы займём у вас не более трёх минут!» Ну уж нет! Хватит! В результате они всё-таки задали мне несколько дурацких вопросов, получив соответствующие ответы. Двинулся я было дальше, но услышал голос из подворотни: «Молодой человек, можно вас на минуточку?» В подворотне некая смущающаяся девушка попросила меня рассказать, о чём именно спрашивают телевизионщики. Ей надо идти как раз в ту сторону, и если они её остановят, то она будет знать, как правильно отвечать. Мои слова её расстроили. Я сказал: «Они спрашивают, зачем вам такие пышные усы и что вы находите в них хорошего и плохого?»
Между прочим, упомянутый мной дом в Рахмановском переулке раньше назывался биржей труда. Говорю об этом всем, в надежде на то, что кому-нибудь таковое знание пригодится и он мысленно пожмёт мне руку за дружескую помощь.
Это ощущение я испытывал всякий раз, когда продавщицы «пасли» меня по всему универмагу, будто я вор, который вот-вот что-нибудь да украдёт.
Такое внимание меня угнетало, и я, по возможности, пытался от него ускользнуть: медленно прохаживаясь по пиджачному ряду к сорочкам, я вдруг резко сворачивал в отдел дамских шуб. Там я мог спрятаться в мехах, наблюдая в промежутках между шубами, как моя надсмотрщица мечется, подобно ищейке, потерявшей след.
Или резко броситься оттуда назад в пиджачный ряд, при этом, как бы случайно, сбив её с ног — спешащую за мной в ложном направлении.
— Могу ли я вам помочь? — Так они проявляли свою лицемерную заботу, внезапно возникая за моей спиной.
Неужели они не понимают, что слежка не предотвращает кражи, но их провоцирует?!
— Могу ли я вам помочь?.. — Несмотря на то что эти слова формально звучат приветливо, их истинное назначение — силовое — отпугивать воров и дисциплинировать ротозеев.
Как-то забежал я в небольшой лондонский магазин — просто так, погреться — и услышал со всех сторон: «Могу ли я вам помочь?»
Вначале я от них отмахивался, мол, не надо мне помогать, сам разберусь. Но радушная хозяйка магазина деликатно обратила моё внимание на то, что одет я не по погоде легко и наверняка нуждаюсь в каком-нибудь пальто, например вот в этом кожаном с замшевыми вставками или — в этом, спортивного типа, на лебяжьем пуху.
Действительно, в Лондоне вдруг задули холодные ветры — с дождём и снегом, а я только что прилетел из Москвы в одном пиджаке.
— Нет, — сказал я, — это, к сожалению, для меня слишком дорого.
— No problem! — сказала хозяйка. Вот тут у неё как раз имеется большая коллекция курток разной дешевизны. А откуда я? Узнав, что из Москвы, хозяйка вызвала со второго этажа свою помощницу — сербскую девушку Милицу. Хозяйка сказала, что сербку она держит специально ради тех случаев, когда в магазин заглядывают лица славянской национальности, ибо атмосфера повышенной дружественности располагает земляков к покупкам.
«Интересно, — подумал я, — а если придут хорваты?»
Среди обслуживающего персонала я заметил также араба и китаянку. Все они участвовали в моих примерочных мероприятиях. Хозяйка предупреждала: «Эта куртка только сейчас вам впору, а наденете свитер — будет мала». А Милица говорила про другую куртку: «Я вам не советую её брать, она без капюшона. А если дождь? Тогда надо покупать шляпу и зонтик, а это невыгодно».
Араб и китаянка подносили куртки, поддерживая общий разговор исключительно короткими высказываниями: «Great!» («Отлично!») и «Wait a moment!» («Погодите, сейчас принесём ещё!»).
Наконец мы нашли то, что мне было надо, — синюю джинсовую куртку на синтетическом меху и с капюшоном. Мне сказали, что если ей подвернуть рукава, то я буду выглядеть как король. Действительно, хорошая куртка, удобная. В этой куртке я, в сопровождении хозяйки, и вышел из магазина. Любезная хозяйка не только проводила меня до дверей, но и прошла со мной дальше по улице, объясняя, как лучше добраться до Музея мадам Тюссо. И подарила мне на память сувенирчик — брелок для ключей с английским флагом.
Хорошо, что я не задал ей неучтивый вопрос о хорватах, хотя, думаю, в этих случаях она называла сербку Милицу хорваткой Милицей, язык-то у них один и тот же. Или первоначально Милица была хорваткой, а хозяйка назвала её сербкой, думая, что так мне приятней.
По дороге к музею я заметил, что в моей куртке ходят многие. И все, по виду, приезжие из Кении, Нигерии, Индии или Пакистана. Мне показалось, что глядели они на меня с каким-то оскорбительным сочувствием: «Ну, вот и ты надел униформу гастарбайтера!»
Непонятно, почему они там, в магазине, бегали передо мной на цырлах, будто я покупал не дешёвую тряпку с плохой репутацией, а соболиную шубу со вставками из горностая?
Наверное, по причине клептофобии. Именно из-за неё — навязчивой боязни быть обворованными — они и обхаживали меня всем своим интерколлективом — заинтересованно и уважительно, вынуждая меня таким настырным образом сделать хоть какую-нибудь покупку, чтобы затем проводить меня с почётом до двери и — дальше за дверь.
Иначе — бродил бы я по магазину, а потом, усыпив их бдительность, вдруг взял да и спёр что-нибудь, чепуху какую-нибудь, ну хоть брелок с английским флагом!
Я часов не ношу. Не наблюдаю. И не потому, что я такой уж счастливый, а потому, что мне не хочется попадать в зависимость от некоего счётчика, требующего постоянного к нему внимания и ношения его при себе. Заметьте, если со счётчиком происходит что-то неладное, то его владелец вынужден чувствовать себя таким же — испорченным или потерянным.
Тот, кто носит часы, никогда не скажет просто, что он торопится. Он обязательно постучит при этом указательным пальцем по циферблату своих наручных часов — дескать, сами видите, действительно времени в обрез! Как собеседник он невыносим. Скажет слово — тут же посмотрит на часы, или демонстративно вскинув руку к лицу, или деликатно, как бы невзначай, поправляя рукав пиджака. Этот нервный тик, эти жесты изображают следующие его душевные состояния: «когда же это кончится??», «неужели — пора?», «как, уже — всё?» и «ах, завтра надо в 10!».
Часы не только нервируют, но и обезличивают. Бывает, хронометронос смотрит на свой хронометр как заворожённый — долго и бессмысленно, уподобляясь кошке, созерцающей мелькание на экране телевизора. Не нравится мне такая зависимость от часов! Многие, однако, предпочитают, чтобы их действия и мысли определялись именно этим прибором, и украшают его драгоценными металлами и бриллиантами.
Ношение часов препятствует воспитанию внутреннего, биологического хронометра, куда более точного и экологически чистого, чем хронометр механический и электронный. А пока биологический хронометр не воспитался, о времени можно узнать, набрав 100 или спросив прохожего. Кстати, как всё-таки лучше спрашивать: «Сколько времени?» или «Который час?». Не важно, как угодно. Меня гораздо больше интересуют ответы. Многозначительные ответы иного прохожего, который, как мудрец, воспринимает вопросы о времени исключительно в философском ключе.
Вопрос: «Сколько времени?» Ответ: «Много!» Реже: «А тебе сколько надо?» Вопрос: «Который час?» Ответ: «Твой!» Реже: «Без пяти минут как свистнули». Универсальный, но слишком литературный ответ — «Вечность!» — практически не применяется.
Когда говорят, что время — деньги, я всегда вспоминаю советскую пятирублёвую банкноту голубоватого цвета (реформа 1961 года). На ней была изображена Спасская башня с часами. Уверен, что никто из читателей не помнит, какое именно время показывают эти часы. Точно говорю вам: без трёх минут час.
И ещё о времени. Стою я как-то у обменного пункта в ожидании своей очереди. Подходит ко мне милицейский патруль, спрашивает документы. Ещё вчера они ходили с неловко торчащими из-под форменной одежды пистолетами Макарова, а теперь — с автоматами Калашникова на груди и в бронежилете. Паспорт они забрали себе, а меня поставили лицом к стенке. Нет, не расстреляли, но велели поднять руки вверх. Обыскали меня снизу доверху, спросили, не выпил ли я? А если да — так что? Но опыт прежнего времени подсказал мне, что такие вопросы нельзя задавать и сейчас. Обыск обнаружил: в портфеле — рисунки, а в карманах — ключи и деньги. «Так. Доллары…» — сказал один из них с нейтральной интонацией, но мерзкий страх из прошлого времени завопил мне в левое ухо: «Ага! Валюта! А откуда она у тебя?!» Здесь я всё-таки нашёлся: «Конечно, доллары. Иначе — зачем мне стоять у обменного пункта?» — «Хорошо, а где работаете?» Какая им разница? Ясно, что придираются. Я кивнул на рисунки: «Да вот…» В прежние времена я отвечал на этот вопрос так: «Художник в издательствах», чем вызывал страшное раздражение у спрашивающего: «Меня интересует, где вы числитесь? Числитесь где?!» А если я нигде не числюсь? Специфика такая! «Понятно, — сказал мент, разглядывая мои рисунки, — дизайнер».
Попробуй я сказать «дизайнер» лет десять назад, так меня менты тут же и урыли бы — за выпендрёж перед органами.
«А почему паспорт такой ветхий и ещё советский?» — «Потому и ветхий, что советский. Я его непременно на той неделе обменяю…» «На антисоветский», — чуть было по-дурацки не пошутил я, но памятуя опыт прежнего времени…
В результате меня отпустили. И денег не отобрали, и не избили. Нет, не извинились, но сказали, что я свободен. Как уже свободный человек я осмелился спросить: «А за что задержали-то? Интересно знать, чтобы в следующий раз…» Их ответ настроил меня на поэтический лад. Они сказали, что я стоял у обменного пункта в длинном чёрном пальто, а время-то у нас — сами знаете какое.
Гена был слегка похож на Пушкина, за что друзья Гену подначивали: «Гена! Скоро декабрь — пора на Сенатскую!» или «Гена! Пойдём к Коле». — «К какому Коле?» — «Первому! Твоему личному цензору!»
Ещё Гена был похож на Иммануила Канта. Поэтому его иной раз называли Моней. К этим подначкам Гена относился философски и рассказывал мне о них посмеиваясь. Уж таким он был человеком. Человеком, всегда на кого-то похожим. Я называл его: «бамбуковый медведь».
Жил он в коммуналке на Метростроевской. Старожилы называли её Остоженкой, каковой она была раньше. Интересно, что, когда Метростроевскую официально переименовали в Остоженку, старожилы стали называть её по-старому — Метростроевской. Другие старожилы? Генина комната производила впечатление нежилого помещения. В основном — из-за того, что вся она была завалена бамбуком в связках и россыпью. Отсюда и «бамбуковый медведь». Тогда бамбук стоил копейки. Любой посвящённый мог его приобрести в магазине «Детский мир» в отделе «Сделай сам».
«Сделай сам — флейту!» — говорил Гена. Технология изготовления проста: от бамбучины отпиливается флейта. Затем её сердцевину прожигают раскалённым прутом, а отверстия — гвоздём. Даже самые пожилые флейты были способны удерживать этот особый сладковато-горький запах опалённого бамбука. Непосвящённое большинство воспринимало музыку разных бамбуковых флейт как одно и то же унылое нытьё, от которого, однако, Генина стена сотрясалась нешуточным образом. В эту стену стучал сосед, лимитчик и мильтон Володя, угрожая вызвать участкового, если Гена не перестанет «тянуть кота за яйца». А ведь я застал те ещё блаженные времена, когда Володя заходил к Гене на огонёк, чтобы распить на троих поллитру — втайне от жены и в сопровождении бамбукового дуэта (вторая флейта — моя). Пробовал дудеть и Володя. Наверное, тогда, медитируя, Володя думал о том, что он со своей семьёй прозябает в тесноте, а за его стеной жирует какой-то паразит с дудками, который только тем и занимается, что делает вид, будто он — Пушкин. Вот Володя однажды и вызвал участкового. Дескать, посмотри сам, коллега, как ему присоединить Генину комнату к своей.
Коллега увидел, что среди бытовых отходов и рухляди сидит отброс общества с обрезком муфты для кабеля высокого напряжения. Подробнее об обрезке муфты: длина — 2 метра, диаметр — 4 сантиметра, способен издавать тихие, но очень низкие звуки, доходящие до инфразвука. «Эксперимент с матерьялом», — говорил Гена про муфту. Ну а для участкового такой экспериментатор — очевидный подарок. На носу — Олимпиада, и таких, как он, требуется выселять за 101-й километр.
Вот что заговорщики написали о нём в протоколе: «Без определённых занятий, учинил пьяный дебош, пытался поджечь кухню и соседей, сквернословил». Это — полуправда. Полная правда выглядела так: Гена, художник в «каких придётся» издательствах, прожигал на кухне свои флейты, а соседки шипели ему под руку: «Ты только кухню не сожги!» Гена огрызнулся: «Кухню — не буду, но вас — обязательно!» И не сквернословил он, а просто хотел сказать: «кухня», а по пьяни получилась: «хуйня»!
К этим эпизодам злодеи добавили кое-что от себя: «…с ножом оказал сопротивление участковому милиционеру». Поскольку такое могло произойти в любой день, злодеи поставили дату «от фонаря»: 20 декабря, 19 ч. 30 мин. Протокол подтверждался свидетельскими показаниями самого участкового, соседа Володи и двух соседок.
Итак, делу был дан законный ход, и завертелось оно в нужную для злодеев сторону. Гена по повестке явился в прокуратуру, где прокурор мог не глядя раздавить его, как муравья. Но всё-таки — взглянул. И — изумился: «Послушайте, вы — вылитый Игорь Юрьевич! Вы ему кем-нибудь приходитесь?» Нет, не приходится, но Гена хочет сделать заявление. Произошло чудо: палач позволил себе выслушать возражения жертвы, спасибо неизвестному Игорю Юрьевичу.
Хорошо, что дата, проставленная в протоколе, оказалась для Гены памятной. В тот день он сидел допоздна в редакции газеты «Пионерская правда», рисовал картинки к новогоднему номеру. Ёлка, волк и Дед Мороз, летят дети на ракете. Может ли это кто-нибудь подтвердить? Подтвердили: главный редактор, сотрудники газеты, фирменный её бланк и круглая её печать.
И тогда делу был снова дан законный ход, но на этот раз в обратную сторону, губительную для злодеев. Соседки сразу же отказались от своих показаний: «По принуждению, силой заставили!» Сами злодеи тоже попытались оправдаться: «При чём тут конкретная дата, если он каждый день — нарушал?!» Но тогда, наверное, прокуратуре очень уж надо было прищучить кого-нибудь из МВД. Вот и прищучили.
В результате Володя с понижением в звании был отправлен в Наро-Фоминск, а в его комнату въехал Гена, потому что, оказывается, Генина комната была действительно нежилой, а их общая с Володей стена — некапитальной. «Инфразвук сработал!» — шутил Гена.
С тех пор Гену я не видел. Однажды он мне сказал по телефону, что ни с кем, кроме как с каким-то Генрихом, не общается. Разговор происходил где-то около четырёх утра. А недавно мне позвонили его ученики: «Гена умер, — сказали они, — сердце».
Поминки по Гене мы справляли на кухне его коммуналки вместе с его соседками. Не знал я, что у него были ученики. На поминки они пришли со своими бамбуковыми флейтами, сделанными под руководством Гены. Соседки слушали их игру с сочувственным молчанием. Ученики сказали: «Если учитель и был на кого-то похож, то — на Жан-Поля Марата». И еще: «Надо бы позвать Генриха. Кто-нибудь знает, как с ним связаться?» Нет, никто не знает. На всякий случай мы перечитали все Генины записи в коридоре на стене, где висел телефон. Среди них мы обнаружили каждый свой номер, но Генрих там не упоминался. Наудачу мы позвонили по нескольким безымянным номерам. Нет, таких нет. Перед тем как нам уйти, соседки отомкнули его «жилую» комнату: «Посмотрите, как он тут всё порушил!» Мы увидели, что всё предметное в комнате низведено до состояния осколков, щепок и клочков. Соседки причитали: «Ну как один человек мог сделать такое?!» — а я подумал: «Инфразвук сработал!»
Долго мне этот Генрих не давал покоя. Что за Генрих? Наваррский? Баварский? И вдруг я сообразил, что, возможно, это сам Гена и есть. Когда-то он говорил мне, что родители назвали его Генрихом в честь какого-то антифашиста. Но когда началась война, вся дворовая шпана стала дразнить Генриха «фашистом» и «Геббельсом». Поэтому Генрих стал называть себя Геной, а когда ему исполнилось 16, потребовал внести себе в паспорт своё новое имя. Неодиозное.
Конечно, надо было бы Гене оставаться Генрихом. Например, Генрих Боровик, Генрих Падва, Генрих Нейгауз — все достойные люди, хоть и Генрихи. А вот у Гены — всё сложилось как-то не так… И теперь, когда меня переспрашивают: «Инфрамузыка? А что это такое?» — я, начиная со слов «Эксперимент с матерьялом…», пытаюсь пересказать историю Гениной жизни.
Есть люди, которые любят разговаривать сами с собой, например мастер Юра, этим летом неспешно ремонтировавший мою ванную.
Бывало, из-за приоткрытой двери до меня доносился его уверенный голос: «Отлично! Мы сделали это!» Но ему возражал другой его голос, сомневающийся: «Сделать-то сделали, а как заделывать будем?»
Насчёт своих разговоров с самим собой Юра спросил у меня: «Думаете, это какое-нибудь отклонение?» Я его успокоил: «Всё в порядке, со мной тоже иной раз происходит что-то в этом духе, особенно когда я занимаюсь сочинительством. Увы, литературные занятия неизбежно связаны с внутренним монологом, который, естественно, иногда прорывается наружу».
Однажды я сочинил сложное по ритму стихотворение — с репликами на разные голоса и притопыванием — для того, чтобы не выбиться из ритма. Нужные интонации и слова сочинялись в процессе репетиций, когда, разумеется, у меня дома никого, кроме меня, не было. Но была тетя Тоня, соседка снизу. Сначала она раздражённо стучала ложкой по трубе парового отопления, а потом вызвала милицию. «У вас тут что? — все перепились и передрались?» — спросили менты за дверью.
«Это значит, — сказал я в заключение мастеру Юре, — что наши с вами разговоры с самим собой вызваны профессиональной деятельностью, а не отклонением!»
Другое дело — «наш Вова», человек хороший, но с очевидным отклонением. Не занятый какой-либо профессиональной деятельностью, он целыми днями разговаривал сам с собой, стоя на улице Бестужевых возле магазина «Льдинка». Делал он это с чувством собственного достоинства, вполголоса и подолгу задумываясь над сказанным.
Сюда специально для общения с Вовой приезжал Игорь, подобно Вове также обречённый на говорение с самим собой. В отличие от нашего Вовы залётный Игорь был говоруном истерического типа. Любые слова в его исполнении звучали как ругань; замолкнув, он продолжал угрожающе жестикулировать.
Наблюдая за этими «не от мира сего» ребятами, я задавался двумя вопросами. Можно ли их общение назвать разговором, если собеседники говорят не друг с другом, но каждый — сам с собой в обществе друг друга? И зачем они собираются вместе, если каждый — самодостаточный? В случае плохой погоды они заходили внутрь «Льдинки» и продолжали беседовать там.
Конечно, Вова мог разговаривать и с нормальными людьми, например со мной. «Как дела?» — спрашивал Вова. Я всегда отвечал ему коротко: «Всё в порядке!» — но однажды ответил распространённо: «Всё в порядке, Ворошилов на лошадке!» Вове очень понравилось сказанное. Он пообещал запомнить эту поговорку и отвечать всем именно так.
Через несколько дней на мой проверочный вопрос «Как дела?» Вова ответил: «Всё в порядке!» — но — без Ворошилова. «А Ворошилов? Где Ворошилов?!» — спросил я. Боже мой, какая мука изобразилась на его бесстрастном лице! Как трудно он вспоминал и, наконец, с какой радостью вспомнил: «Ворошилов — на коне!»
Правильная с точки зрения рифмы, но инфантильная лошадка уступила место ошибочному, но монументальному коню — для пущего пафоса и оптимизма. Эту поправку я принял к сведению и теперь на вопрос моих друзей и знакомых «Как дела?» отвечаю именно так, как научил меня Вова: «Всё в порядке! Ворошилов — на коне!»
Забавно, что некоторые мои собеседники (молодёжь необученная) воспринимали Ворошилова исключительно как ведущего телевизионной программы «Что, где, когда?» — потому что там тоже какая-то лошадь ржёт, когда рулетка начинает крутиться.
Потерял я ключ от входной двери. Наверное, он выпал в электричке, когда я предъявлял билет ревизорам. Сосед по лестничной площадке сказал, что я, конечно, ищу приключений на свою задницу, если ношу ключ просто в кармане, а не в ключнике на поясе. Его родственник, такой же, как и я, «чудак на одну букву», как-то выронил ключ из штанов прямо в очко общественного сортира. Потом он тоже не мог в дом попасть — дверь топором вскрывали. А такую мощную, как мою, дверь никаким топором не возьмешь, тут МЧС вызывать надо!
Обидно, что ключ нашёлся — на даче, в хрустальной конфетнице. Туда мама вместе с ключом собрала всю мелочь, высыпавшуюся из моих брюк, когда маме вздумалось повесить брюки «по-человечески» — в шкаф. Лежали бы они «по-моему» — на тахте — дверь осталась бы целой. «Я же кричала тебе вдогонку, — укоряла потом меня мама, — Витя! Забери свою мелочь! — а ты только рукой махнул: да ну, глупости!»
А ведь о том, что мелочь — не глупость, мне было известно давно. Помню, как однажды нам с Иваном не хватило до двух пачек «Примы» всего лишь каких-то трёх копеек. Но без трёх копеек кассирша не выбивает. Иван сказал: «Возьми одну пачку». А я сказал: «Три копейки где-нибудь да валяются, их надо только отыскать». Дело чести! Искали мы и у кассы, и у выхода из магазина — ну никаких тебе копеек. Тогда я сподобился на крайнюю меру: попросить у мужиков. А это значит — подвергнуться унижению и, вероятнее всего, нарваться на грубость. Иван сказал: «Нищенствовать в продмаге — последняя ступень нравственного падения». И действительно: в двух случаях они мне матерно отказали, но в третьем — дали аж 10 копеек.
И вот что интересно: сразу же после этого на том же полу, возле той же кассы я увидел наши вожделенные три копейки. Заметьте: есть такое в характере искомой вещи —
10 копеек я тут же вернул.
— Да ну, какие мелочи, — сказали мужики.
— Нет, — говорю я, — тут дело не в деньгах.
— Понимаем.
Этот рыжий кот кормился в школьной столовой. По пути к метро я замечал его спящим возле дверей школы или крадущимся вдоль её железной ограды.
Однажды, поспешая на встречу с незнакомым мне Валерием Валентиновичем, я увидел этого кота висящим на дереве.
Валерий Валентинович (по описанию — среднего роста, в велюровой шляпе и кожаном пальто) ожидал меня на станции «Домодедовская» для передачи ему некой посылочки.
Вокруг дерева с котом стояла толпа. Рядом с котом на ветках сидели вороны. Нет, кота никто не повесил. Просто он сам застрял в развилке между ветвями — уж так он, наверное, разжирел на казённых харчах. Отчаявшись выбраться оттуда, кот, живой и невредимый, но пленённый, спокойно дремал в ветвях, поглядывая вокруг одним полуприкрытым глазом, как будто бы он по-прежнему лежал у дверей своей школы.
Вороны же были явно возбуждены. Понимаю: такой абсурдный кот не вписывался в их привычную картину мира. Их истошное карканье публика комментировала по-разному:
— Это они так приглашают к столу. Мол, друзья, кушать подано!
— Нет, это они так насмехаются над котом: дескать, гонял ты нас почём зря, а теперь висишь, как мешок с говном.
— Нет, это они кричат: «Люди, помогите животному, оно же страдает!»
Я решил, что мне пора сделать сегодня доброе дело. Положил я посылочку туда, где почище, да и полез на дерево.
Мое появление кот встретил враждебно. Он зашипел, ощерился, выпустил когти. Когда я попытался вытащить его из развилки, он чуть было не полоснул мне по щеке своей веснушчатой лапой. Я увернулся. Его задние конечности работали как у львицы из «Мира животных», когда та, по телевизору, раздирала ими живот у зебры.
Хуже — вороны. Они взлетели и затем, набрав скорость, дружно спикировали на меня, целя в глаз. От таких не увернёшься — сидя-то на дереве. При этом вороны издавали истошные «карки», но уже другой тональности. Публика их понимала так:
— Уйди! Это наша закуска!
— Уйди! Здесь хозяева — мы!
— Уйди! Не мучай животное!
«Вот твари, — думал я, торопливо слезая с дерева, — не ведают, что творят!» Наверное, доброе дело сегодня само не захотело сделаться.
Конечно, на встречу с Валерием Валентиновичем в метро «Домодедовская» я опоздал. Да и нашёл я его не сразу, потому что велюровым оказалось пальто, а не шляпа. Нам обоим было жутко обидно, что из-за сумбурности происходящего посылочка так и осталась лежать у дерева с котом. Мою оправдательную историю Валерий Валентинович слушать не стал — заканчивалась регистрация на его самолёт. Больше с ним я не встречался. А кота я увидел в тот же вечер — крадущимся вдоль школьной ограды.
Мораль такая: когда делаешь одно доброе дело, не отвлекайся на иные, как тебе кажется, добрые дела — не заставляй Валерия Валентиновича напрасно ждать. Странное, однако, сочетание — кожаная шляпа и велюровое пальто. Должно быть наоборот. Да и сам Валерий Валентинович, если вдуматься, — что-то не то.
В 1974 году, будучи выпускником Художественного института, я подрабатывал, как это было у нас принято, натурщиком на вступительных экзаменах по рисунку. Нет, не обнажённым. Только — голова и плечевой пояс.
Среди поступающих девушек одна мне понравилась особенно. Жаль, что рисовала она плохо. Сидя в положении «не шелохнувшись», я подсказывал ей, как надо вести рисунок, а в перерывах — сам за неё рисовал, исправляя её ошибки.
Прошло лет десять. И вот меня останавливает на улице какая-то тётка с сумками. «Я вас узнала, — сказала она, — и проклинаю!» Тётка оказалась той самой девушкой. Увы, тогда за «наш» рисунок она, оказывается, получила двойку и, разочаровавшись в искусстве, поступила в Авиационный. Но вскоре она его бросила, потому что вышла замуж за болгарского военного, а потом пошли дети, несходства характеров — и она с ним развелась, так и не побывав в Болгарии.
Помню, я выразил ей своё самое искреннее сочувствие. «Видит Бог, — сказал я, — что мне тогда действительно хотелось вам помочь. Очень хотелось!» Но эти слова, наверное, показались ей недостаточными, потому что её проклятие действует до сих пор. В начале 90-х все мои сбережения сожрал Мавроди, а в конце — дефолт. Следующее (настоящее) десятилетие продолжается в том же духе: инфляция, рост цен, пробки на дорогах. А на днях вдруг самораспустился «Актуальный журнал», так и не выплатив мне годовой долг за мои в нём рисунки.
Пользуясь случаем, я хочу на этот раз — публично — извиниться перед той, памятной мне девушкой и попросить её в конце концов снять с меня проклятие. Прости, но, по-моему, я уже получил за всё сполна!
В общественном сознании у субъективности сложилась нехорошая репутация. Какой взгляд у объективности? Всегда объективный — прямой и ясный. В свете этого взгляда мы воспринимаем субъективный взгляд как если не совсем кривой, то несколько замутнённый. Мне тоже кажется, что объективность всегда права, а субъективность — склонна заблуждаться. Ведь, говоря, что «это моё, чисто субъективное мнение», я уже заранее пытаюсь оправдать его возможную ошибочность. Конечно, я лично согласен с существованием субъективности, но хотел бы это существование ограничить, например в политике. Хотя субъективисты там сами себя и губят — своим субъективизмом.
Не всегда субъективность и объективность — такие же антагонисты, как правда и ложь. Иной раз их взаимоотношения приобретают характер тесного сотрудничества. Например, из объективного превосходства ЦСКА над «Зенитом» (3:1) следует моё субъективное счастье, а субъективная информация «Сегодня мне как-то не по себе!» преобразуется в объективную: «И это — пройдёт!»
Субъективность утверждает: «О вкусах не спорят!», а объективность ее поправляет: «Спорят! Потому что есть объективные критерии!» «Вот и получается, — резюмирует субъективность, — что если б не эти ваши критерии, то жили бы мы все спокойно, не портя друг другу нервы, каждый — при своём вкусе!» Как видите, субъективность способна вступать с объективностью в состязательный диалог, иной раз обнаруживая при этом сомнительную игривость своего мнимого ума. Действительность такова, что бывает только объективной, а если она вдруг субъективная, то это уже — иллюзия! Разумеется — субъективная. Иллюзия может быть осмеяна, а с объективной действительностью, как и с милиционером при исполнении, — шутить нельзя! Ещё субъективность — непредсказуема: «А я так хочу!», капризна: «А мне это не нравится!» — и ненадёжна: «Какое мне дело до всех до вас?» Про объективность, желая усомниться в ней как таковой, говорят: сомнительная. А вот про субъективность так говорить нельзя — получится ей похвала, ибо сомнительная субъективность в этом случае обретает черты объективности. Также про объективизм никогда не скажут, что он — крайний, а вот субъективизм бывает крайний, такой, что дальше ехать некуда! Наверное, потому, что само слово «субъект» (какой-то, в шляпе, лысый, лохматый) часто употребляется с негативным оттенком: некий крайне неприятный тип, от которого лучше держаться подальше. Этот тип всё время повторяет: «Мне лично кажется…» Здесь слово «лично» — лишнее, но такой уж он субъект — никогда не упустит любой возможности, чтобы подчеркнуть своё право на свой субъективный взгляд. Конечно, объективность признаёт это право, но — исключительно в специально отведённых для этого местах: в лирических стихах и в любой иной исповедальной литературе.
Как-то пришлось мне рисовать иллюстрации к рассказу известного музыковеда Артемия Троицкого. Его текст представлял собой простую таблицу из двух колонок. В одной колонке помещался список всего того, что автор любит, а в другой — что не любит. В частности, Троицкий любит: солнцезащитные очки, бас-кларнет, муссы и желе, платья с декольте и подушки. Не любит: галстуки, презервативы, минеральную воду без газа, мобильные телефоны, компьютеры и колготки. Что я могу сказать об авторе этих признаний? Что человек он, скорее всего, хороший, наверное — родственная мне душа, с которым, однако, могла бы поспорить моя дочь — насчёт минеральной воды и лично я — насчёт, например, солнцезащитных очков. Мне они отвратительны.
Ещё мне не нравится ледниковый период. Нравится — юрский. Не нравится XVIII век и химия, почти во всех смыслах этого слова, за исключением — «нахимичить». Нравятся рыжие женщины с зелёными глазами. Многие считают, что таковые — ведьмы и их надо сжигать, если они не утонут. Я так не считаю. Очень плохое впечатление производят на меня бальные танцы. Скуластые и мосластые создания вертятся как заводные, выставив вперёд и назад ногу, как мне кажется, едва заметного третьего партнёра. Чуть лучше — танцы на льду, потому что там они поскальзываются и падают. А хуже может быть только синхронное плавание. Другое дело — спортивная гимнастика! Эти уравновешенные и точно выписанные по силуэту фигуры находятся в размышлении перед первым шагом. И вот он сделан, а дальше происходит — невероятное! После чего они делают заключительный шаг и немного оступаются, но мы их поддерживаем!
Не нравится мне нашейный платок на шее поэта Андрея Вознесенского и шляпа на голове артиста Михаила Боярского. Нравится — берет балетмейстера Игоря Моисеева. Все артисты, обритые наголо под «крутых», мне нравятся тем, что честно встретились со своим собственным идиотизмом. Собеседник, говорящий: «Без проблем!», мне не нравится, тем более — говорящий: «Это ваши проблемы!»
Мне нравятся хорошие слова «прощай, Рио-рита!» и не нравятся плохие слова «разрыв фолликул». Хорошее слово — «отстой», плохое — «нормалёк». Эвфемизм «блин» значительно хуже, чем похожий по употреблению «японский городовой» или «японский бог». Кстати, «япона мать» — очень плохая выдумка как иронических поэтов, так и владельцев суши-ресторана «Япона мама», что рядом с Концертным залом им. Чайковского. Говорю так, несмотря на то что Екатерина, родственница моей жены, как раз по отчеству Японовна и есть. Её дед, вернувшись с японской войны, назвал своего новорождённого сына Японом. И это мне нравится. А самым лучшим эвфемизмом я до сих пор считаю забытый ныне «мать-тиас ракоши!». К самому Матиасу Ракоши я равнодушен. Так же равнодушен я и к морепродуктам (frutti di mare). Нравится — pasta (спагетти с тёртым сыром и макароны по-флотски). К слову сказать, все кулинарные телепередачи отбивают у меня аппетит, а все скабрезные, вроде «Про это», — воспитывают во мне агрессивного ханжу. Когда в разнообразном эфире говорят: «Оставайтесь с нами!» — меня тошнит. Тут я вернусь к муссам и желе Артемия Троицкого. Это каким же надо быть маменькиным сынком, чтобы в давно уже зрелом возрасте хвастаться пристрастием к такой гадости! Я, например, в детстве любил есть обгоревшие спички, а мой сверстник, сосед, — пить керосин. Солёные огурцы внушают мне ужас. Но не сами по себе, а из-за того, что ими лет пятьдесят назад я должен был закусывать постылый рыбий жир. До сих пор, съев даже кусочек солёного огурца, я тут же воспринимаю прочую еду как пропитанную рыбьим жиром. Вот ещё примеры вкусовых галлюцинаций, также чисто субъективных. А. И. Куприн, будучи эмигрантом в Париже, говорил, что французское вино пахнет мокрой собакой. Сравни с мнением моего бывшего ротного командира: «Чужие женщины всегда пахнут псиной!» Так же и Вертинский: «Фи! Ваши розы пахнут псиной!»
Мне очень нравится быть чистым, а вот мыться — не очень! Ведь помывка — всего лишь необходимая гигиеническая процедура. Но многие киношники используют её как наилучший повод для показа обнажённых актрис. Я сочувствую этим бедолагам, которые по указке придурков-режиссёров вынуждены долго и нудно тереть себя мочалками так, будто они — шахтёры, только что из забоя! Также мне не нравится, когда герои порнографических фильмов целуются.
Раньше мне нравился хоккей. Теперь — не нравится. Наверное, из-за того, что я перестал различать шайбу на телеэкране. Согласитесь, что без шайбы все эти «ледовые сражения» выглядят абсурдными. Это — как смотреть оперу без звука. Впрочем, такое занятие мне как раз нравится. Звук отвлекает внимание зрителя от нечеловеческих усилий певца, без пения ещё более выразительных. А электрическая зубная щётка? Скоро и ботинки зашнуровывать вместо нас будет электричество. Да и носить их — оно же! Мне это никогда не понравится. Не нравятся мне и наши цифры: одни — римские, другие — арабские!
Как видите, на фоне простых перечислений (люблю — не люблю) возникают и психологический портрет их автора, и образ его времени. Допускаю, что и то и другое может настолько не понравиться моему читателю, что именно с них он и начнёт список своих антипатий, а исповедальная литература — обретёт своего нового автора.
Ещё мне не нравится бездушный автоответчик и по той же причине беседы врачей о здоровом образе жизни.
В силу того, что среднестатистический доход населения возрос, а мой личный — упал, объективная действительность мне также не нравится. Но здесь я умолкаю, потому что дразнить объективную действительность — большой грех, хотя я, кажется, знаю, как это надо делать: крикнуть ей в лицо, что она — субъективная!
Перечитав настоящий рассказ, я с удовольствием констатирую, что моя субъективность как одного из его героев — подлинная, а как его автора — сомнительная!
Я имею в виду вмешательство в сферу личного обитания, когда, например, в набитом до отказа вагоне метро ты, сжатый со всех сторон народом, вдруг оказываешься в невыносимой близости от чуждого тебе лица. Такое лицо наблюдается и в лифте, и в телефонном общении.
Разговорились мы как-то по телефону с моим товарищем Леней на футбольную тему: кто именно тренировал нашу сборную в разные времена. И Качалина вспомнили, и Бескова, и многих других, за исключением одного. Очень простая фамилия. Какая? Неизвестно, как долго мы бы ещё насиловали свою память, если б в наш разговор не ворвался третий, раздражённый голос: «Да Игнатьев же, мать вашу!»
Признаюсь, что и мне приходилось, помимо своей воли, вклиниваться в чужие разговоры. При этом сразу же повесить трубку, как и подобает порядочному человеку, я не мог: таково завораживающее действие чужой жизни, внезапно пересёкшейся с моей. Сами же по себе подслушанные разговоры скучны. Например, Галина не знает, что она сейчас сделает с собой и Фёдором, потому что тот опять явился «на бровях». Ну как тут удержаться от правильного совета: «Пусть Федя выпьет ещё пару пива да и проспится как следует!» Реакцию Галины я слушать не стал.
Заметьте, если посреди вашего разговора возникли короткие гудки, то это означает, что третьему, анонимному участнику этот разговор надоел и он бросил трубку, вроде бы незамеченный, но оставив свои мерзкие следы.
Будучи жертвами несовершенных телефонных узлов, мы все обречены на взаимное вмешательство, к счастью не зависящее от нашего произвола и выбора. В случае с шепталкой таковой произвол, конечно, существовал.
Шепталка — причуда детской поры. Поэтому меня немало удивило предложение Олега, моего старшего товарища (шестидесяти лет), вместе опробовать действие недавно сделанной им шепталки. Довольно длинный кусок от рулонного ватмана сворачивается в виде конуса и закрепляется канцелярскими скрепками. Вот и вся шепталка. Это — в принципе. Уверен, что у настоящего изделия существовали свои секреты. Олег предупредил, что в шепталку нельзя рявкать, как Глеб Жеглов в свой рупор: «Горбатый, выходи!» Для лучшей слышимости и дальнозвучия в неё надо исключительно шептать. Но — чётко! Олег поднёс шепталку к губам, а я, стоя в другом конце коридора, расслышал его вкрадчивый голос: «Природа шепчет!» Потом шепталку взял я. Олег раскрыл окно, а я направил шепталку в глубину двора, где в стороне от картёжников на лавочке сидела бабуля в белом платочке. «Её зовут Пелагея Ивановна», — сказал Олег. Я шепнул: «Здравствуйте, Пелагея Ивановна!» Нам показалось, что Пелагея Ивановна кивнула в ответ, как бы говоря: «Здорово, если не шутишь!» Затем я направил шепталку в сторону картёжников. О чём шептать? Я шепнул первое, что мне пришло в голову по поводу карт, — каламбур Маяковского: «Пики — козыри, пизари — коки!» Что мы увидели? Игра приостановилась, игроки озираются. Я шепнул ещё раз: «Отбой! Учебная тревога!» Игра возобновилась.
Мегафон — это та же шепталка, но испорченная грубым электрическим усилением. Матюгальник — так назывался мегафон нашего режиссёра. Фильм с моим участием снимался лет сорок с лишним назад в плавнях Днестра, где я любил в перерывах между съёмками бродить среди местной флоры и фауны. Однажды там я столкнулся с белой цаплей — на расстоянии вытянутой руки. Мне показалось, что цапля смотрела на меня весьма приветливо и даже как-то призывно. Я захотел её погладить, но цапля кокетливо увернулась, сделав несколько шагов в сторону. Так мы и пошли: цапля — легко пританцовывая, а я — за ней, неловко спотыкаясь о мшистые кочки, пока внезапный и надсадный (с треском) голос режиссёра не остановил нас: «Внимание, съёмка! Где, чёрт подери, этот самый?!..» — прозвучало моё сценическое имя. Что есть духу я бросился назад, на съёмочную площадку.
Позже бывалые люди объяснили мне, что я тогда наверняка вторгся в неприкосновенную территорию цапли, с её гнездом и птенцами. В таких случаях (описанных в специальной и художественной литературе) цапли завлекают непрошеных гостей в болото, откуда меня счастливым образом вытащил грубый оклик из матюгальника: «Коська, ты где?!»
Обычная деловая спешка, нарастающая.
Хорошо бы остановиться, передохнуть.
Своим попутчикам я сказал: «Вы идите, а я вернусь за курткой». Или — что я там оставил?
И где.
Кажется, в киностудии им. Горького или во «Всё по душе».
Не куртку, но безрукавку зеленовато-серую. Наверное, с деньгами в нагрудном кармане. В брючных-то я проверил — денег нет. Есть — бумажки с небрежными рисунками поверх записей «что купить». «Это надо записывать!» — сколько раз я говорил так, когда записывать не было никакой возможности. А тут — что-то уже записано. Что?
Какие-то тупиковые переживания: «Как я доеду до ВДНХ (студия Горького) и до Савёловского вокзала („Всё по душе — с нашим какао и коржиком!“), если все мои деньги лежат там в нагрудном? На стуле. И документы».
А вдруг и в нагрудном нет ничего?
Зачем же тогда мыкаться-то?
— Ладно, к чёрту куртку! — сказал я попутчикам. — Идём куда шли.
А куда? Если я их давно отпустил?
?..
И действительно — куда? — если вокруг — только два места имеются: ВДНХ и Савёловский. Больше некуда.
Ну, если некуда, то и идти никуда не надо. Сами придут.
Надо только на месте стоять, чтоб не потеряться.
Жду. Но — с нарастающим чувством тревоги.
Как у ямщика, замерзающего в степи: «Только б не заснуть!»
«Не спи!» — говорю я, но сказанного не слышу.
Надо крикнуть громче.
«Надо!» — это мысль такая, громоподобная, а что именно надо-то — услышать практически невозможно — мешают посторонние, как в рации таксиста, сообщения: «Это не там, это туда», — сквозь писк (пуль) и хохот (взрывов) грязного эфира. Шучу в ответ: «Как в рации танкиста» — и, кажется, начинаю всё понимать: «В рации — в разумении».
Как-то поймали меня на крючок — в Измайловском пруду. Там я ныряла и плавала в маске с трубкой и в ластах. Однажды вынырнув, я увидела на своем плече кусающую меня тварь с хвостом-рогатиной, как у сколопендры. Я резко смахнула её с плеча, но та оказалась насаженной на крючок наживкой. И чем энергичнее я пыталась освободиться от крючка, тем крепче он застревал в плече вместе со своей мерзкой наживкой.
Я заорала, но в маске с трубкой мой крик прозвучал как невыразительное «фу-бу». Никто не обратил на меня внимания; солнце по-прежнему светило всем, все ныряли и плавали. «А там, на берегу, — подумала я, — радуется идиот, который сейчас наматывает меня на катушку».
Этим человеком оказался некто Мирон — «благоухающий, между прочим. А вы?». С помощью своих друзей он грамотно вытащил крючок, — «Ничего страшного, только кожу зацепило», — обработал края раны водкой и наложил на рану листик подорожника. Друзья шутили, что это имя у меня такое — провоцирующее к поимке меня на крючок.
— Вы меня с удачей перепутали, — ответила я, давно уже привыкшая к однообразным шуткам насчёт моего имени.
— И никакая это не сколопендра, — успокоил меня Мирон, — но личинка — лярва — стрекозы. Существо, в конце концов, привлекательное — сразу же после его превращения в стрекозу.
А когда ребята предложили мне теперь уже как следует обмыть это дело — по-человечески — в честь нашей чудесной встречи, я сказала:
— Да идите вы все!
И пошла я дальше — решительным шагом, забыв про то, что в ластах так не шагают. Далеко не уйдёшь. Споткнулась, упала.
Лежу. Вижу, как мальчишка швыряет камешки в воду с подскоками. И как его мать говорит ему из-под шляпы:
— Немедленно пре-кра-ти! — Перелистнёт журнал — «Мебель» (в спальне, гостиной, столовой) и снова: — Немедленно…
У кого ещё был такой же широкий, как у лягушки, рот? У Буратино.
Швыряет, но подскоки у него не получаются. Сердито швыряет — как бы наказывая пруд за отсутствие подскоков.
Монотонные слова матери, сказанные себе под нос, звучали как угодно, только не как запрещающие. Может быть, даже — как поощряющие. Не «пре-кра-ти», но «раз-два-три». Швыряем на «три». Мне показалось, что они так и будут — вечно: мальчишка — швырять, а мать — повторять «немедленно». Немебельно.
Но всё вдруг действительно прекратилось — когда камень, вырвавшись из руки мальчишки, полетел не в сторону пруда, но — невероятным образом — мне в лоб.
Очнувшись, я подумала: «Вот он — не мой день! А вдруг и вся моя жизнь такой будет?»
До сих пор не могу забыть, как даже какая-то несчастная наживка, последняя тварь, сама на крючке — и та пыталась меня достать! Выкручиваясь и извиваясь.
Михаилу (равному Богу), соседу по лестничной клетке, эта история не понравилась. Потому что только последние дураки плавают в масках в вонючем пруду с нулевой видимостью и такие же дураки пытаются в этой воде поймать какую-то рыбу.
— Эх, Миня, а траектория?
…Всему, что я достиг в этой жизни, я обязан выпивке. Спросите: «Ничего не достиг?» Нет! Крепко выпив и проспавшись и как бы переродившись заново и возненавидев себя за скотское состояние и бесцельно прожитую жизнь, всегда брался за достижения с удесятерёнными силами и, достигая, на радостях снова выпивал и засыпал, всегда просыпаясь от однажды услышанных и запомнившихся на всю жизнь слов, сказанных бабушкой в смысле «спи, не разговаривай» или по телевизору в смысле «субъект заинтересован не целью действия, но сопутствующими мероприятиями» или сочинённых мной самим, но — во сне и поэтому при пробуждении всегда ускользающих: «Ворчуну не спать хочется, но во сне ворочаться»…
Лабус дена[5], Таутвидас; венс, ду, трис — раз, два, три!
Грубо говоря, а мои попутчики, имея в виду голую правду, предпочитают говорить грубо, хотя, казалось бы, надо нежно, если голая, Литва по-пушкински — это ещё и Польша. Но Польша (икша, пикша) не так благозвучна, как Литва, — листва, любовь, хумор, слезы и смех.
Куда? В Литву! — и бросил трубку. В Литву! — и хлопнул дверью. А остальное я дорисую в колхозной гостинице. Штука по-польски искусство, а пенёдзы — деньги. Неверно, что пенёдзы — это китайское слово. И камикадзе — не грузинское, и сигуранца — не японское, и волк — это не самоназвание, а самочувствие.
Как вы себя чувствуете? Как волк — нормально, как шакал — спасибо, ничего, как собака — хуже некуда, как выхухоль — совсем никуда.
Они отшкурили женщину из японской мифологии — завтра они разбросают своих людей по точкам.
Они отлачили череп камикадзе с трещиной возле виска — завтра они перегрызут горло конкурентам.
Они уложили в ящики тьму богдыханов из древних сюжетов — завтра они захватят рынок и сделают бабки.
А сейчас они ощетинились в тамбурах, дымят, сплёвывают — доказывают друг другу, почём жизнь, ибо видят её насквозь, как испытавшие её на своей дырявой шкуре. Конечно, они секут с пол-оборота всё, что ни попадается им на пути Москва — Вильнюс, — меня, например, как шпиона из конкурирующей стаи вонючих интеллигентов, едущих им, крутым людям, поперёк горла в купированных вагонах.
Конкурирующая стая — волк, шакал — мои, по словам поэта, случайные попутчики по купе, просекают меня так же, как и их вонючие враги, собаки из вагонов похуже.
— Да, — говорит волк без выражения и шакал с восхищением, — мы не интеллигенты, мы — герои эпоса, и на нашей стороне — крутые предания и директор Вильнюсского рынка Валентин, и сама натура натурата.
Она-то, натурата, и призывает их во имя генетической перспективы — так мои попутчики секут европейскую мысль своими словами — показывать зубы и рыскать. Кое с кем, кстати, всегда можно договориться — в плане отстёжки, — и не только насчёт мелких гарантий собственной безопасности, но и насчёт крупной небезопасности для конкурентов, если те, конечно, не спрячут зубы и не перестанут шестерить тех, кому они должны пятки лизать, а вместо этого торчат у них в горле как кость поперёк горла. И если какой-нибудь темнила захочет вынюхать у фирмы секрет массы, то разговор тут может быть только один — крутой!
— Что это за фигуры?
— Это такие брелки, — говорит шакал, и волк его поправляет: — Брелоки, — для ключей из японской и другой мифологии.
— А из чего они сделаны?
— Грубо говоря, это такая секретная масса, имитирующая слоновую кость, — отвечают волк с шакалом, — тук, тук, тук, — трижды стуча черепом харакири по доскам и как бы показывая покупателю, что масса хоть и имитирующая, но прочна, как подлинная, — тук, тук, тук, — и что такова же их решимость — сделать нешуточные бабки, — тук, тук, тук, — то есть кости, имитирующие деньги, — тук, тук, тук, — то есть тут (тук-тук) сказано всё, и больше вы ничего не услышите — тук! — то есть dixi, и не спрашивайте, каков состав массы, потому что у каждого мастера свой секрет.
И у меня. Только я его скрываю. Только я что-то темню. Иначе — зачем я тут?
И когда я выставился рядом с волком и шакалом, когда я разложил свой товар — мои письма на всякие случаи жизни, — всем конкурентам стало ясно, что я не конкурент, что я не шпион, что я хуже, чем то и другое, что я — ублюдок, что я профанирую решённое дело их нешуточной жизни, что я, как пасынок, клевещу на грудь их матери за то, что та, естественно, отдаёт предпочтенье своим кровным любимцам — да, волку, да, шакалу, а не мне, обречённому на коммерческий неуспех выхухолю, или птичке непизди, и не еби Муму, и не спи в одном ботинке. Режим Нджамены, происки в Джибути нас не ябути. А нас ябути: террор невыявленной сути и выбор жизненного пути. Такая вот штука. Штука по-польски — искусство, по-нашему — тысяча (рублей). Пять рублей по-литовски — пенки рублей. «Золото для нас» по-латыни — Oro pro nobis. Выглядит оно и звучит как Ora pro nobis — молитесь за нас.
Золото — «Oro» — я написал, а точнее, каллиграфически исполнил чёрной тушью, для — «pro» — красной скарлаттой, а нас — «nobis» — золотом. Это письмо на тот случай жизни, когда он представится. Другие пенки (пять) писем на — как я их озаглавил — разные случаи жизни — уже готовы, но ещё не высохли. Вот они высохли.
Я знаю, жребий мой измерен, но — на фоне розового сердечка, — чтоб продлилась жизнь моя — под сердечком — я ночью должен быть уверен, что с вами днём увижусь я. Укрывшись этим одеялом, лежит золотое солнышко на белой подушке и серебряная луна на чёрной.
Написано золотом:
«Идите вы к» — ниже нарисована чёрная бабушка с рожками, хвостом и белым передником. На переднике золотом: «Чёртовой бабушке!»
Овальный портрет Казюкаса, литовского святого, покровителя праздника мелких кустарей. Сами литовцы изображают его в виде деревенского растебая — недотёпы, усатого, патлатого, в традиционной соломенной шляпе с — моя выдумка — полями-радугой из трёх полос: желтой, зелёной, красной — государственными цветами Литвы до такого-то года.
Чтобы не подпасть под подстрекательскую статью, к красной полосе я пририсовал оранжевую, усилив тему радуги, увы, в ущерб литовской самостийности.
Чёрный человек в шляпе, галстуке и с портфелем бежит внутри круга как белка: «Ей-богу, я торопился!» Белый галстук в золотой горошек.
Написано золотом: «Н. В. Гоголь». Г — красное. Чёрным: «Мёртвые души». Снова золотом: «томъ 2». Под заглавием видны отчётливые следы черновой, с зачёркиваниями и исправлениями работы писателя.
Его рукопись снизу подожжена и обуглена самым настоящим образом, как бы зачёркивая и подчёркивая эффект его присутствия — я там был и вы там были, но на полпути свернули — так сказал поэт про меня и моих покупателей, ибо я как продавец так ничего и не продал, а они, мои покупатели, так ничего и не купили, хоть и приценивались.
Видимо, их смутила цена, написанная так же, как и всё остальное, — самым настоящим, красивым образом — с употреблением золота и красной скарлатты. Любовное письмо вместе с гневным стоило 25 франков. Объяснительная записка и привет из Вильнюса — 15 долларов, а оригинал сгоревшей рукописи, как и «золото для нас», — 7 фунтов.
Многие обращали внимание только на цифры. 25 — это для них дорого. Иные смотрели в другую сторону — 25 копеек. И брали. Но я не отдавал. А если франков нет? И не надо. Это шутка. Хенки-пенки. Платите пенки. Пенки копеек? Нет, пенки рублей. С ума сойти! Идите.
Ранний, плохо проснувшийся, но уже тысячный покупатель шёл в бесконечной для нас очереди, плотно пригнанной один к другому с поворотом головы направо — туда, где в привилегированной палатке (спасибо директору Валентину) за дощатым лотком стояли волк, шакал и я.
— Будто на Мавзолее стоим, — сказал волк. Вот есть же в нём что-то человеческое. Мы скрытно выпили, потом ещё. Появилось солнышко, покупатель тоже оживился. Он брал фигурки волка и шакала и сам постукивал ими — тук, тук, тук — о лоток для подлинности. Это имитация из мифологии. Крали многие, и никто не сознавался. У меня не крали. Наверное, мой покупатель ещё не проснулся. А может быть, он уже бреется. Или натягивает чулок — тук, тук, тук — это имитация анахронизма.
Никакого, а главное — массового успеха мой товар не имел. Так что можно спокойно погулять по рынку, поглядеть, что к чему. А за товаром шакал присмотрит.
— Нет, — говорит шакал, — не присмотрит.
Неохота ему отвечать за то, что там у меня понаписано. Мало ли что…
Да и какой может быть массовый успех всего у шести писем?
— Если б они были в рамке, — говорил народ, — хотя бы…
И вот я вышел из палатки как продавец и втиснулся в толпу как праздный ротозей.
Там все свалено в кучу, и к этой куче ты не протолкнёшься, а если уже протолкнулся, то тебе хочется оттуда вытолкнуться и протолкнуться к другой, рядом с конём за штуку.
Хомут мне не нужен, но я спрашиваю, почему он потёртый, и бочка мне не нужна, но мне интересно, сколько туда влезет. И дубовая кружка мне не нужна, но я спрашиваю: «Ile to kosztuje?» Тут много польских крестьян, и можно крикнуть на весь ряд: «Nie pierdol!» — и меня поймут.
И всё мне тут не нужно, но я спрашиваю, зачем оно и не слишком ли много пан хочет? Нет, и скалка мне не нужна, и толокушка, и топор. Да! Все эти резные деревяшки, языческие чурбаны, соломенные корзины для хранения таких же корзин, но размером поменьше, с табакерками из лыка внутри, так же как и поющие соловьи, запечённые в матке неогулявшей свиньи, — всё это мне решительно не нужно, за исключением вот этой липовой ступки или вот этого изящного абажура, плетённого из такой тонкой соломы, что я вынужден был повторять неясное с точки зрения дня изречение: «А я единицу считаю по счёту!» — всё громче и громче, пока не проснулся, оглушённый страшной мощью сказанного.
— Ты слышал? — спросил волк.
— Слышал, — ответил шакал.
И я решил не засыпать. Иначе изречение забудется. Какое изречение? «А я единицу считаю по счёту, а я единицу…» — так я повторял про себя, чтобы не забыть, и, наверное, забылся, за исключением абажура из такой тонкой соломы, что она тут же вспыхнет, как только лампочка зажжётся, если до этого, конечно, абажур не раздавят в шерстяном ряду, где я продвинутый иду, то есть — меня продвигают — с липовой ступкой под мышкой вместо хрупкого абажура на голове — так тут носят все эти плетения и детей на шее, чтобы их народ не раздавил и цыгане не украли, и корзину можно было бы придерживать на голове родителя — одной рукой, а другой как флажком на демонстрации пером павлина махать, нет двумя перьями, двумя: «Хочу свитер с вырезом, хочу с глухим воротом, хочу носки полосатые, хочу всего этого многого из пуха, ворса, из серо-коричневых мотков, из всего этого блёклого, но домотканого и дома вязанного, козьего — от бабки Марыси из небесной выси и от тетки Гражины, нашей вражины. И всего этого мерзкого, розово-изумрудного с блёстками для фигурного катания — не знаю, хочу ли? — подвенечного платья с цилиндром и гвоздями на газете в трёх кучах — да, были в употреблении, но выправлены, очищены, хочу не хочу, но есть вещи и поважнее, когда надо».
— Bzdura! — говорю. — Bzdura! — а она, хлопнув себя по нижнему переду:
— Pocaluj mne tu!
И шуба у них — замасленный «цыгейк» — с чужого плеча, и платок — с чужой головы, и сапоги финские, спущенные гармошкой и с задранными носками навырост — тоже с чужой, не с той ноги.
А свой у них — золотой зуб. И то — не всегда. Зачем, спрашивается, цыгане своих девочек старят? Чтобы на них, таких рано матерящихся сутулых лахудр и мымр немытых, никто не польстился и не украл вместе с зубом, ибо зуб их принадлежит высшим целям цыганского рода и должен быть всегда под рукой у табора в случае чего.
Вот и эта, такая маленькая, а уже зараза Аза с дитём и зубом — курит по-блатному огоньком в ладонь — есть, блядь, рубашка, — говорит, — без рукавов и воротника подсунут, заговорят и червонец спиздят — «Pocaluj mne tu!». Таковы цыганки, ром-бабы, а цыгане, ром-мужики, ходят как обыкновенные нецыгане, чтобы им, неузнанным, легче было обыкновенные рубашки с лотков красть. Потом они отрезают им рукава, ворот и всучивают их через своих ром-баб всему осёдлому миру — видите, суки? Туточки мы, туточки. Дескать, есть вещи поважнее, чем зубы. И у золота были богатые родственники.
Дурак, не проходи мимо своего счастья — бери фарфоровое колечко с двумя незабудками. Дурак! Твоё счастье — в другой куче.
— Дурак! — сказал шакал. — Спишь в одном ботинке. Тут был твой покупатель, такой в чёрном берете, стоял, ждал. Может, ещё подойдёт. И подошёл.
— Замечательно, — сказал Гоша про мои письма, — такого концептуализма он ни на одном рынке не видел. Мы поговорили — немного про мой концептуализм. А больше вообще обо всём.
Где я остановился? В колхозной гостинице.
— Бедный. — Он меня пожалел, но промолчал.
А он остановился в монастыре. Я дал Гоше пирожок, не спросил — надолго ли. Гоша был коротко подстрижен, и если не берет, то наголо. И снова о моих письмах: не могу ли я, — спросил Гоша, — написать письмо съезду?
— Какому, кинематографическому?
— Нет, обыкновенному. Партийному.
Стали вспоминать, каким он будет по номеру.
Простились мы как единомышленники. Нет, Гоша ничего не купил. Просто мой покупатель — особый. Пусть к волку с шакалом пенки рекой текут, а я единицу считаю по счёту.
К сожалению, Гоша не сообразил, что мои письма на разные случаи жизни могут быть отправлены по какому угодно адресу, хоть съезду, хоть Urbi et orbi!
А я не сообразил — Гоше объяснительную подарить, где золотом: ей-богу, я торопился! Дурак, прав шакал, — сплю в одном ботинке. И тут я встал по ту сторону прилавка и посмотрел на нас с той стороны, как покупатель.
Я увидел, что так же, как гвозди, липовая ступа или павлиньи перья, мне эти письма — мои письма на все случаи жизни — не нужны. Хотя вот эти оригинальные фигурки из эпоксидной смолы, отлитые при помощи полистиролового формопласта, — вроде ничего.
— Господа почтенная публика! Перед вами японские брелоки — их можно подвешивать самим или дарить кому-нибудь в день рождения, или череп камикадзе, например, — в Мужской день 23 февраля, или женщину из мифологии — в Женский день 8 марта, или богдыхана — вашему полному знакомому или лысому мужу, если, конечно, они понимают шутки, хенки-пенки!
Глупые мои однорядники, паршивые койоты, не понимают, что пенки к ним потому и текут, что рядом с ними стою я. Паршивые койоты не понимают, что я тут не пасынок, но главное олицетворение праздника — сам Казюкас.
Не зря же литовские старушки, знакомые с Казюкасом по описаниям их прародителей, указывая на меня пальцем, смеются, может быть для кого-нибудь и обидным смехом, но для меня смехом народной признательности: «Казюк, Казюк!»
— Ты сними эти ценники с долларами, — сказал волк. Его уже предупреждали. Кто — не важно. Тут всех секут, учти. И просекают, с фотоаппаратами. А сечь начали уже в поезде:
— Где тут мой товарищ? — рвётся один такой в чужое купе, за узел галстука держится — фотографирует. И тут — каждый второй — секач, а вон за теми окнами вроде бы жилого дома — киноаппаратура, тоже сечёт. Валентину уже кое-что показывали. Говорит, многие вполне узнаваемы. Так что поди-ка лучше газет купи, а то замок замёрз, не отмыкается.
Чтобы отогрелся замок нашей привилегированной палатки, нужно было сжечь много газет. Рубля на полтора. Прежде чем они сгорели, я узнал, что в отличие от «Вечерней Москвы», из оптимистических соображений публикующей не более пяти некрологов, «Вечерний Вильнюс» допускает большую сумеречность. Я насчитал 30 некрологов, из которых шесть извещали о смерти одного и того же Павиласа Павилайтиса. Извещателями были разные предприятия, где работал Павилас до смерти, а также жильцы жилищно-строительного кооператива № 117, где теперь Павилас уже… А в основном горели речи кинематографистов на их не помню каком по номеру, но бурном съезде. Помню портрет Кулиджанова… Ещё я узнал, что по Вильнюсу бегает маньяк с топором за женщинами то ли в красном, то ли это глупые слухи, что непременно в красном, — не разобрал, сгорело.
— А вы где тасуетесь (не разобрал: или тусуетесь)? — такая милая девушка в великоватом балахоне спрашивает, тоже из Москвы, — очень рада, что я тоже, только я, видимо, из старой системы, а вот она из новой.
Не знаю, что и ответить, — так моя система состарилась. Таутвидас — имя собственное, с литовского — вождь народов. Таутвидас Монтесума потерялся в центре ГУМа. Слыхал я это словечко, кажется — понятное, но вдруг — с нюансами?
— А на какой возраст рассчитан ваш шарф?
— Мама! А канарейкам не холодно?
— Представители свободных профессий, прочистите центральный проход!
Тут очень вежливая милиция. На московских рынках этих представителей обезьянами называют, если они по-человечески не понимают. А тут:
— Товарищи художники, пожалуйста…
Один такой товарищ, глубоко нечерноземный живописец по 10 р. за дубовый лес на закате, про мои письма «очень слабые работы» сказал. И плюнул, обезьяна, и гордо пошёл к центральному проходу, как гений, столкнувшийся с пошлой действительностью.
— Их тут как собак нерезаных, — сказал волк без всякой злобы, потому что живописец мелкой пластике не конкурент. Вот и мне надо быть таким же бесстрастным, как волк.
— Не проходите мимо старых мастеров. Нет, это копии, но — авторские!
И золотые рыбки настоящие, в литровых банках, и офорты, а не перо под офорт, и в майонезных баночках какие-то невзрачные, но дорогие рыбки для посвящённых, и для них же — в правом нижнем углу знак Дюрера — А в круге и в А — Д.
И всё это кому-то нужно. И этот кто-то — я, потому что купил всё-таки что-то, и ещё что-то такое же, но на шнурке, и ещё что-то другое, как бы из фарфора, но не янтарь, и янтарь, а вот павлиньи перья все разобрали. Ничего, завтра пройдусь по пустому рынку, может подберу какое, сломанное.
А зачем тебе сломанное? Мы тебе нормальное дадим, — сказали живописцы, — в чемодане оно всё равно поломается. И сразу об искусстве, о том, что есть на свете кое-что подлинное, а кое-что фальшивое. Никто не спорит. Никто не спорит, но все разругались.
Никто их, кстати, сюда не приглашал, но получилось так, что в наш номер ввалились конкуренты волка и шакала — мириться по случаю хорошей торговли. А потом к ним их друзья подваливать стали, по разговору — живописцы. Одно дело, если мы молча сидим — ужинаем, имеем право, а другое дело, если у нас разговор, — это уже скандал, а то и мордобой. А у них за углом уже патрульная наготове — знают, что люди ужинать будут. Подождут до одиннадцати — и накроют! «А мы скинемся и отмажемся!» — громко пропел волк.
А потом мы все куда-то в гости пошли без приглашения. И там я, наверное, потерял бесстрастие, так как живописцы сказали, что теперь-то перо они лучше спустят в сортир.
И мировая расстроилась. Хорошая торговля одних, как правило, происходит за счёт плохой торговли других. И нечего тут зубы скалить. Попробовали бы они сами поработать рядом со мной, таким пугалом всему хорошему. И Валентин — тоже дерьмо, и палатка его никакая не привилегированная, а периферийная — по отношению к центральному проходу, где главные-то пенки и протекли!
Ну, ничего. Они их ещё подсидят — в Юрмале или в Киеве. Правда, Витёк?
— Как?!
Восточной философией не интересуетесь?
А что?
А то, что у него в мешке «Время и пространство» лежит. Автор Свами Прабхупада, знаете такого?
— Чисто поверхностно. Говорят, за Свами Прабхупаду (движение Кришны) дают срок. Нет уж, Свами Прабхупада, а с нами — бог.
— Арвидас Сабонис!
— Арвидас Сабонис — звезда «Жальгириса», Литвы и мира, — так я интуитивно понимаю по-литовски.
— Правильно понимаете, а купить медаль — не хотите? Гипсовую медаль, тонированную под золото с рельефным портретом Арвидаса Сабониса, лучшего баскетболиста всех времён и народов. Покупайте также рентгеновский снимок травмированной руки Владаса Хомичуса, такого же великого баскетлитовца.
Я пожал крепкую руку замечательным выдумщикам и получил в награду за широкий жест золотую медаль с Сабонисом, но и сам не остался в долгу — подарил им «золото для нас», письмо «Oro pro nobis», уверен, что оно отправится по назначению, даже если его сомнут в сумке и обольют пивом.
Какая бы ни была судьба у этого письма — теперь она уже его судьба, а не моя выдумка. Да и те пенки (пять) непроданных писем оказались неотправленными формально, не по существу, а по существу-то их читали — и не сотни, а тысячи, а может, и больше.
Даже те, кто не хотел читать, — читали, из любопытства, да мало ли из чего, — из алчности хотя бы, потому что даром — денег-то я за чтение не брал.
Ничего, в следующий раз все свои письма я буду продавать запечатанными в конвертах, — кому надо — берите за пенки, распечатывайте, читайте — тут же на рынке, или в указанный на конверте срок, например в день вашего рождения, или наоборот; или в час просветления, или в минуту отчаяния, или в минуту принятия ответственного решения, или при пересечении какой-либо границы, или после всего случившегося, или никогда.
Последнее письмо, конечно, покупатель не купит (будет думать, что там пусто) — следовательно, никогда и не прочтет. Условие соблюдено, но я внакладе.
Когда ярмарка свернулась и от праздника остались только газетные упоминания, а от газет — обгоревшие, но живые клочки по всему рынку, меня посетило настроение «шапито уехало». Я решил погулять в одиночестве по тем местам, где ещё вчера меня носила народная стихия.
Рынок, конечно, стал меньше: все конструкции и строения, от безлюдья лишившись своих опор, немного провисли в воздухе и как бы повалились на сторону. Что ещё?
Ещё боюсь ошибиться, но две-три вороны смотрели на меня без страха. Что ещё?
Ещё по центральному ряду ползли компактные снего- и мусороуборочные машины. Что ещё?
Ещё расколотый череп камикадзе (бракованный вариант с раковиной в массе). Что ещё?
Ещё по небу плыли чернильные облака каракатиц.
Ещё моя замечательная шариковая ручка, заплывающая пастой всякий раз, когда я задумываюсь, зачертила зигзагами туда-сюда несколько куч бесцветных наблюдений по поводу солнечного мартовского утра, по поводу отлетевшего от шапито ума, по поводу ума, взыскующего себя как такового, по поводу ума, алчущего себя как иного, по поводу того, что всё плохое лечит каланхоэ, что Таудвидас Бонапарт — всего лишь ваш покорный слуга обстоятельств, что, если бы не женщины, всё было бы дешевле грязи, что я видал Касавубу в белых тапочках в гробу, что хорошо, что мне не надо идти в школу. Что ещё?
Офорт на снегу с носорогом Дюрера и его личной подписью — «1 рубль» и никакого тебе павлиньего пера.
Р. S. Последние два письма на разные случаи жизни я написал так же, как и предыдущие, — в спешке, опаздывая на поезд (обратный на этот раз).
Заказчица, администратор колхозной гостиницы, Даля Вацлавна, наблюдая наш с волком и шакалом номер, заметила мои баночки со скарлаттой, золотом, тушью и серебром. Ей очень понравились мои рисованные письма.
Так вот, не могу ли я сделать надписи для туалетов — мужского и женского? — всего лишь два бумажных квадратика — «М» и «Ж», но только красиво, «как вы умеете». Таким неожиданным образом, когда основные события уже, казалось бы, произошли, моё перо созерцателя оказало практическую услугу самым крайним нуждам человека. И человек отблагодарил меня за труд двумя павлиньими перьями — «вчера из-за одного такого вы так переживали»…
И я обещал не забывать человека и поскорее приехать к нему в гости.
Ко дню рождения моей племянницы Маши
В детстве я мечтал стать зоологом — чтобы быть ближе к миру диких животных. Некоторых из них мне посчастливилось увидеть вне зоопарка.
Змеи. Их я ловил везде, где проходили натурные съёмки фильмов с моим участием. Помню, как режиссёр N возмущался на летучке: «Почему актёры являются на съёмочную площадку пьяные и увешанные гадами?!» Этих гадов вешал на них я.
В перерывах между дублями я убегал подальше от съёмочной площадки в лес или камыши, чтобы там общаться с дикой природой. Запустив руку под корягу, я вытаскивал оттуда большую гроздь перевитых друг с другом ужей. Схваченные мной, они испускали какую-то вонючую жидкость молочного цвета, то ли «обделываясь» от страха, то ли отпугивая ею от себя захватчика.
Вскоре моя увлечённость змеями сменилась на такую же болезненную змеебоязнь.
«Счастливчик», — с ужасом думал я о себе в смысле «идиот», потому что под корягами могли быть и гадюки. Впрочем, почему «могли быть»? Были.
Як. Косматый. Местами облезлый. Шёл нам навстречу — из Киргизии в Казахстан.
Сурок. Серый. Выскочил из-под земли, где-то в трёх метрах от меня. Это порода его так называется — серый, а на самом деле он коричневатый. Застыл, сложив лапки на груди, как монах. Францисканец — если коричневый. Пропал так же внезапно, но вдруг снова возник у меня за спиной, свистнув мне, мол: «Эй!» Смотрю, а их уже несколько: то выскочат, то пропадут. Посвистывают. Или это один и тот же?
Снежный барс. Точнее — его парный след в снегу — при нашем восхождении на вершину. Друзья сказали, что вот тут он лежал и слушал, как мы поём у костра и разговариваем. Пугали: ударом хвоста барс способен перерубить хребёт лошади.
Две бабочки, наши попутчицы до самой вершины. Иногда, устав от полёта, они садились рядом на снег или нам на плечи. Обыкновенные капустницы. Я видел, как тяжело они дышали.
Поднимались мы на вершину несколько дней, а спустились с вершины, как нам показалось, за какую-то минуту. Будто бы мы просто прыгнули вниз из заснеженного царства — в цветущий луг — с обледеневшими и ещё не оттаявшими усами. И там (какая плотность событий!) мы увидели, как на нас несутся длинными прыжками чёрная пантера и павиан. В ужасе мы бросились от них кто куда (а куда?), хотя хохочущие киргизские ребята и кричали нам вдогонку: «Это же наши собаки! Они не кусаются!» Долго приходил я в себя после увиденного. Не ожидал я, что здесь, где пасётся табун колхозных коней, а пастух читает «Известия», меня будут преследовать звери из другого климатического пояса (барс-то — свой). Или хуже того — какие-то аллегории, вроде дантовских.
Бывалые друзья сказали, что галлюцинации, в том числе и коллективные, вполне возможны в горах. Это нормальное явление. Такое тут случается из-за разреженного воздуха. Плюс — нервишки и магия места.
Снежный человек. О нём зашла речь, когда мы со стариком киргизом «квасили» кумыс. Он сказал, что виденный нами як был не диким, а — собственностью коневодческого колхоза, хоть и гулял где хотел и — без пастуха.
— А снежного человека вы видели? — спросили мы у киргиза. — Ведь тут он, говорят, водится.
Нет, о таком человеке он ничего не знает. Может, когда-то такой и был. Но сейчас — нет такого человека.
И, чтобы избежать продолжения нежелательного для него разговора, киргиз задал нам свой неудобный вопрос: «А кто после смерти Сталина был Председателем Президиума Верховного Совета СССР?» Киргиз помнит, что после смерти Сталина этот Председатель вручал ему в Москве медаль за коневодский труд. Но кто именно — забыл. А мы вроде люди столичные, должны знать. Так кто?
Я стал вспоминать:
— Молотов?
— Нет. Это первый заместитель Председателя Совета Министров, — отвечал киргиз.
— Маленков?
— Нет. Это…
— Хрущёв?
— Нет. Это…
Ну, так кто? Я — в замешательстве.
— А вы всё-таки подумайте, — говорили мои друзья, — такой косматый, с руками до колен или — с грудями, если это самка. Хвосты связывает лошадям! Йети!
И вот мы ему — про снежного человека, а он нам — про Председателя «после смерти». Так наш разговор зациклился и долго вертелся в том же духе, пока мы не выпили весь кумыс. Пришлось даже добавлять — посылать пацанов в соседние горы — верхом на лошадях. Заснули мы здесь же, на сочной траве высокогорного пастбища.
Этот разговор я пересказал своему зятю (мужу сестры), когда мы «крепко присели» по поводу рождения у него дочери, а у меня — племянницы. Было это 11 ноября, такое забыть невозможно. Зять сказал, что снежный человек — это табуированный тотем, а Председателем «после смерти» стал Булганин.
— Какая чушь! — возразил я, но, чтобы не застрять в этом разговоре, как тогда в горах, мы решили обратиться к соседу дяде Коле. До пенсии дядя Коля работал инструктором райкома. Пришли к соседу, а он сидит на кухне весь в слезах: Брежнев умер!
Ну и дела… У нас — радость, а у него — горе. Конечно, мы объединились и добавили, каждый — по своему поводу. Из уважения к дяде Коле мы старались об усопшем ничего не говорить. Говорили только о том, как назвать мою племянницу, и о том, как я съездил на Тянь-Шань.
— А кстати, не рассудишь ли ты нас, дядя Коля? Кто был Председателем «после смерти»?
Дядя Коля, довольный, что его знания могут кому-то пригодиться, сказал: «Шверник!» Потому что он был Председателем и «до смерти», но его очень быстро в том же 53-м году сменил Ворошилов. Их обоих дядя Коля видел живыми. А кто из них вручал медаль моему киргизу — тайна, покрытая мраком. И снежного человека дядя Коля тоже видел.
— Как? Ну и какой он?
— Ну какой… Длинный, блондин, нос — крючком, в зубах — сигара, играет на гармошке. Пошутил я, — сказал дядя Коля, — не век же горевать!
Только уснул, будят:
— Вставай, пойдёшь на охоту.
— Не пойду. Я стрелять не умею.
— И не надо! Это такая охота — под хлуд, — где ружья запрещены!
Знаю, что охота под квок — это с лодки на сома. А тут — под хлуд. Хотя, оказывается, правильно говорить: под сад. С хлудом.
Садом здесь называлось особое место на Горелом острове, куда по ночам садились утиные стаи. Усталые. Передохнуть.
Охотникам надлежало: загодя прибыть к этому саду (на лодках по извилистому притоку Вихры или — ближним путём — вброд) и там тщательно замаскироваться — в камышах и кустах. И ждать.
При себе иметь хлуд — деревянный дрын длиной в три метра. Каждый охотник сам мастерил свой хлуд — добиваясь нужной упругости в верхней его части и надёжной устойчивости — в нижней.
На вопрос командира: «Чаму без зброи?» — вместо меня ответил Калинников:
— Это — гость. Только поглядеть.
Такой ответ охотникам не понравился.
— За погляд гроши плацяць!
Я понял:
— Чужак может сглазить удачу.
Хорошо, где-то нашёлся бесхозный дрын.
— Трымай!
Я взял дрын — не дрын, а бревно; едва удержал. Командир сказал:
— Цярпи, казак! — посмеиваясь.
Тут, под Монастырщиной, все говорили слегка по-белорусски: трапка, кручок. Трус — кролик. Зброя — оружие. Пугач — филин.
В лунном свете наши плоскодонные дощаники выглядели как боевые струги с копьеносцами. Проплывая под свисающими ветвями, мы, по команде «хлуд по воде», опускали их в горизонтальное положение, что также напоминало некие воинские манёвры.
Не знаю — пошёл ли кто-нибудь ближним путём вброд. Хотя поначалу мы слышали их всплески.
— Ондатра, — сказал Калинников, — она тут всем мерещится.
«Как и треснувший сучок, — подумал я, — героям Фенимора Купера».
На месте сада нас расставили по постам, в каждом — два-три человека, не больше. Чтобы друг друга не покалечили.
Меня и Калинникова уложили между кочками, у воды. Запрещалось ходить в полный рост (кроме дозорного) и переговариваться. Никакой выпивки — сухой закон. Кто закурит — получал дрыном по шее, ввиду мирного времени; при партизанах — «кару смерци».
Об этой, «хлудной», давно забытой охоте местные жители вспомнили во время войны — как об охоте бесшумной, не навлекающей на себя карателей.
Ждём. Спать тоже нельзя. Дбай! — бди! Зевать — можно, но — удушливым зёвом…
Калинников шепчет:
— А кого склонило в сон, того утащит сом Самсон.
— Какой Самсон?
— Который в омуте живёт да усопленников жрёт!
Думаю, мрачноваты твои байки, дядька Калина. Балагур ты, но не весельчак. Другое дело — Тёркин. Его автор, говорят, родился в этих местах.
— Этта мы знаем, учёные.
Послышался всплеск.
— Ондатра?
— Нет. Пузырь лопнул. Так из омута дух Самсона выходит, ядовитый. Он и человеков помрачает, и всё вокруг губит. Потому и остров этот — Горелый, что его спалил дух Самсона.
Над головой пронеслась свистящая песня.
— Кулики! — сказал Калинников. — Наши придут позже.
Кажется, Калинников что-то жуёт. Ну и мне пора. Достал сухой паёк — кусок чёрного («лисичкина») хлеба, несколько варёных картофелин. Подумал: «Надо бы Калинникову предложить, — и ещё, — растянуть паёк на всю ночь». Но, пока думал, тут же всё и съел.
— Ка́чки! — крикнул дозорный. — Качки!
Утиная стая налетела на нас, как вражья сила. Накрыла — плотная и нарастающая.
Командир учил:
— Достаточно одного удара, чтобы вышибить из стаи две-три тушки. Так гоняют голубей — с тряпкой на шесте. Но здесь надо резче и на поражение! Кругообразно и с подсёком!
Дрын-то я взял только для вида. Подумал: «Хлудить — увольте». Нет, пришлось — для самообороны. Взял — тут же упал, посечённый крыльями, голову закрыл руками. Вспомнил: так лебеди забивают людей. Кто-то по мне пробежал, пальцы отдавил.
Улетели — вдруг — раптом! С таким воем-хрипом, который я уже никогда не назову кряканьем. Да и сама стая мне показалась не птичьей, а какой-то ящероподобной. Ещё чуть-чуть — и они бы нас доконали.
Некоторые — покалеченные, но улетевшие — наверняка в стае уже не выживут. Другие — с перебитым крылом — ползли к берегу, к воде.
— Разобрались по постам! — скомандовал дозорный. — Хавайся — зараз вернуцца!
Схавались, ждём второго прилёта. Или — второго сада.
Сейчас вернутся… но — почему, если здесь им гибель?
Командир говорил, что утки воспринимают побивающие их дрыны как природную стихию: шумел камыш, деревья гнулись. «И тут ничего не поделаешь — непогода бывает разная», — думают утки и успокаиваются.
И — в силу магии места — возвращаются. Снова под хлуд. Такая охота длится до рассвета: утки садятся и взлетают; охотники хлудят и прячутся.
Нашу добычу предполагалось увезти в двенадцати рюкзаках. Обычно их ощипывают на обратном пути, в лодках, пока кожа ещё не затвердела. Как приплывут — смолят пух и разделывают тушки.
— А крылья уткам отрезают и выбрасывают — не курица, — сказал Калинников.
Я спросил у него — не осталось ли чего пожевать?
— Жуй журавину. Она тут.
— Где?
— Усюды!
Я пошарил вокруг себя, нащупал во мху ягоды. А вдруг — не клюква? Или — ядовитая, самсоновская?
— Да брахня это, жуй!
Рядом плесканулся подранок. Крылом забил по воде.
— Тех, кто туда упал, уже не достать. С собаками — можно. Но собаки — гавкают.
Калинников вытащил папиросы, продул одну и снова уложил в пачку.
Пришёл туман — обманчивое просветление. Окутал, как говорится, снизу доверху и спеленал накрепко. В темноте-то, если приглядеться, можно кое-что различить, но в тумане — ничего. И акустика тут другая — глухая. Обманчивая. Скажешь: «Гляди в оба!» — ни одного не услышишь.
— Или тараканы, — продолжал Калинников, — откуда они тут — в лесу? «По дереву ползут?» — подумал Федзька.
— Какой Федька?
— Ну, Окурок же. Стал Федзька местность прощупывать — по тараканьему следу схрон нашел. В схроне — запас крупы на сто лет, но уже сто лет прогнившей — с тараканами из склада, до сих пор живыми. В руке у сторожа — винтарь покорёженный. Винтовка Мосина. Та самая, из которой Тёркин «мессершмитт» сбил. Федзька её выправил, стала как новенькая. Коростелька! — отозвался Калинников на внезапный треск с болота: — Тр…р…к, тр…р…к. Этта такая трашчотка, какую человек повторить никогда не сможет.
Я подумал про волчий вой: наверное, утки его воспринимают как часть природы, в отличие от собачьего лая, который принадлежит миру охотников. Правильная идея, но трудновыполнимая — приручить волков доставать из воды битых уток. Но, наверное, тогда волки — уже приручённые — начнут лаять, как собаки.
— Федзька при себе глушилку к винтарю носил — трубу, трёхсекционную, сам сделал. А брат его, Егор, винтарь носил — незаметно, под плащом. На петлях. Теперь — бугай! — сказал Калинников. Ну, про бугая-то я уже знал — выпь.
Те, кто привык говорить «выпь», думают, что она «выть» — воет, вопит. Нет. Бугай! Его низкому, утробному иканию Калинников ответил так же — крикнув утробно:
— У-броо…!
Выпь откликнулся. Или сам по себе, или на голос Калинникова.
Мы замолчали — казалось, прислушиваясь, — не ухнет ли где пугач, не замяучит ли неясыть.
— У цебе самогонки няма? — спросил Калинников изменившимся голосом. Нет, кто-то другой — подполз незаметно, уполз — так же. Да уполз ли? — Провокатор, — сказал Калинников, — из дозорных.
Командир сказал, что утки за версту самогонку чуют. А если они такие чуткие, то наверняка подумали про наш сад не совсем так, как сказал командир:
— Сдурел камыш, кусты свихнулись! И на хрена ж нам сад такой — бешеный? Вот и не летят! Почему — Окурки?
— Куркины они. Потому и Окурки. Оба на ондатру ходили. Так к нам и пришли — на хлудовище. Тайно вооружённые.
— Браконьеры?
— А кто их знает? Я с ними в одном посту стоял — здесь, на кочках. И вдруг сквозь туман синий свет полыхнул. Видим: непризнанные объекты. Летучие!
Летели они, как утки, углом. Потом рванули, как скворцы, зигзагом. Одна зависла над нами. Зачем? — ясно — чтобы взять нас на борт в качестве подопытных трусов.
— Давай, — крикнул Федька, — я её из винтаря ебану!
— Тс! Дурань! — прошептал Егор. — Не лайся!
— Заметь: не «не стреляй», но «не матюкай». Понимаешь? Если пальнуть ей в лоб из трёхлинейки, то, конечно, это ей как слону дробина, стреляй — не стреляй, а за матарызну — кто её знает? — вдруг тут же и испепелит!
— И что — испепелила?
— А кто её знает… исчезла, как не было. Но осталось — пачуцце такое… Будто она и сейчас за нами наблюдает.
— Наверно, Федька не матюкается с тех пор.
— А кто его знает? Где он теперь — Федзька-то. Может, и не лается.
Другие на постах сказали: «Ничего такого не было!» Может, перепились — а кто признается? — спали как убитые — вот ничего и не увидели. А выстрел, говорят, все слышали. Хлопок.
— Пъ! — Калинников пыкнул, изобразив выстрел. И потом ещё дважды: — Уп! Уп! Получилось громко, но, к счастью, на выстрел не похоже. Да и на человеческий голос. А на что? Пугач ухнул, или Самсон фыкнул.
— Вот так Окурки и спалили свой винтарь. А тут насчёт этого строго. В иное время их бы — нет, не пристрелили, но — вон на той бярозе… Бо стреляць — всех засвециць. Куркины они, потому и Окурки.
— Так их что — на берёзе?
— Не. Зачем на берёзе? На острове бросили. Все уплыли, а их не взяли — как злобных нарушителей. Винтарь их бандитский конфисковали, а глушитель оставили. Дряная вещь, несграбная.
— Значит, они здесь?
— А кто их знает? В Монастырщине их уже никто не видел. Наверно, ушли. На заработки в Гжатск. Но те, кто суеверные, всегда оставляют им тут хлебушка или яблочко.
Калиныч закурил. Сначала я почуял табачный дым, а потом увидел огонёк.
Тут же кто-то издалека огрел дрыном Калиныча по спине. Раза три, так что и мне слегка перепало.
Шлепок этот — словно точку поставил всем нашим разговорам.
Не знаю, сам ли я так подумал или этот голос мне приснился — как бы диктора из киножурнала «Новости дня»:
— Охотники Монастырщины вывели новую породу собак — не лающую…
И после пробуждения:
— Но летающую. В синем свете, не образующем тени.
На рассвете командир сказал, что никаких уток уже не будет.
— Отбой! Поумнела качка. Цяпер другой сад шукаць трэба.
— Ищи — не ищи, а охоте капут! — Охотники вставали, как из-под земли вылезали. Отряхивались. По привычке говорили полушёпотом.
— Чужинец сглазил!
— Охоту загубил!
Но главная укоризна досталась, конечно, Калинычу. За то, что, закурив, нашу засаду спалил. И чужинца привёл, и балабонил пустое — про Недакурков. Зроду таких никогда не было. А про то, что он крикнул как бугай, — не сказали. Значит, грамотно крикнул. И ухнул, и фыкнул.
Ещё живых добивали хлудом. Нижней частью — толчком. Те, кого не удалось зацепить с берега, — так в воде и остались. На съедение Самсону. Все тушки поместились в двух рюкзаках. Щуплые.
Брошенный инвентарь командир велел подобрать, может, ещё пригодится. Подобрали, понесли: кто — волоча за собой, кто — взвалив на плечо. И я своё бревно потащил.
— Забыли! Забыли! — приободрял командир хмурых охотников. — Про неудачу.
У всех были красные рожи — от журавины. Я отёрся.
Перед тем как отплыть, дозорный всех пересчитал — все ли сели. Все. Кроме Калиныча. Его, в наказание, оставили на острове — пусть сам вброд добирается. Неучёным — наука. «Куркины они, потому и Окурки» — долго вертелась у меня в башке эта глупость.
Охотники про него говорили:
— Балака, але не весялун.
Товарищем он мне не был, но я поклялся когда-нибудь отомстить за товарища.
На бортах разливали уже разрешённую самогонку. Плыли — одна за одной.
— Запевай! — крикнул командир из замыкающей лодки.
Теперь — самое оно — грянуть в полную силу!
Как-то поехали мы в Воркуту — рисовать людей труда и трудовые пейзажи.
— Не важно: труд — не труд, — так инструктировал нас перед поездкой известный пейзажист N, — главное — сделайте красоту. А где-нибудь в углу — поставьте фигуру с лопатой!
Как член выставкома он пообещал нашим работам «зелёную улицу».
— Если будет красота!
Почему — Воркута? Так карта легла (других не было). А нам, студентам худвуза, и Воркута — в радость.
Тогда мы справедливо полагали, что количество нарисованного перейдёт в качество. Всегда ходили с папками, делали наброски, набирали форму: Тимирязевский парк, очередь к продавщице воздушных шаров в зоопарке, церковь на Никитской, где Пушкин…
Душа художника требовала новых впечатлений и получила их сполна: полярный день, где, как говорят местные, глаза голодают без ночного неба, купеческие застройки на сваях, мощный Дворец шахтёров, похожий на Рейхстаг, потому что его строили пленные немцы, угольная шахта «Октябрьская», протекающая сверху шахтная клеть на 16 человек, людские вагонетки «Дружба», катящие нас вниз под углом в 25 градусов, штрек, ведущий нас к очередному спуску под тем же углом, полтора километра пути и полтора же часа в пути — вплоть до забоя — места, ниже которого ты уже не опустишься и дальше которого — не пройдёшь!
Всё виденное нами мы жадно зарисовывали, в спешке желая охватить как можно больше эпизодов: крепильщик Вася разбивает кувалдой глыбу, чтобы конвейер прошёл в «окно», машинист шахтных машин и установок Александр Евгеньевич — включает конвейер.
Мне удалось протиснуться туда, где непосредственно и происходил этот легендарный забой — угля в лаве. Увы, рисовать приходилось вслепую, потому что тусклый фонарик на каске, как его ни верти, не мог быть направлен на бумажный лист, а сами объекты изображения также — всего лишь смутно угадывались — в случайных вспышках массивного искрения.
Запомнились: пляшущие пятна фонарей в полутьме и угольная пыль, которая в конце концов и зачернила все наши рисунки. И — не беда. Тут главное — навык.
Чем ещё, кроме навыка, объяснялось наше безумное художество в таких непригодных для него условиях? Подспудной мыслью: никогда в жизни в забой мы уже не попадём. Надо пользоваться случаем.
После забоя я надолго утратил интерес к натурному рисованию. Старался рисовать — только из головы. По памяти.
Мысль: «Количество нарисованного перешло в качество».
К нашим творческим планам прилагалась в нагрузку обязательная работа — оформить штаб пограничных войск Заполярного округа. В порядке шефской помощи.
Штаб находился в Воркуте (автономная Республика Коми), а округ представлял собой почти всю северную границу СССР по Ледовитому океану. От Карского моря до Чукотского.
Полковник, заместитель начальника штаба по политической части, утвердив наши предварительные эскизы, сказал, что в качестве благодарности штаб может отправить нас на любую действующую погранзаставу, хоть на Чукотку. Мы были в восторге: Чукотка!
Спали мы там, где и работали, — в казарме, в отдельном кубрике, с отдельным входом и со своим ключом. Питались в армейской столовой, за офицерским столом. Офицеры вместо «Приятного аппетита!» говорили «Приятно кушать!». С тех пор я так тоже говорю.
Вместо нормального бранного восклицания говорили как-то по-стариковски невыразительно: «Египецкая сила!» Потом сообразил: здесь, в Заполярье, на умозрительном фоне Ледовитого океана — выразительно!
Мысль по ходу: «Если к Карскому морю прибавить „и“ — получится Каирское».
Четыре солдата, прикомандированные к нам из спортроты, помогали перетаскивать наглядную агитацию, грунтовать щиты, красить на щитах неответственные участки. Пользуясь нашим прикрытием, солдаты бегали в самоволку — «махаться» в тундре со срочниками из МВД (охрана зэков). Стенка на стенку — МВД на КГБ (пограничники тогда были при КГБ). Прибегали раскрасневшиеся, но не окровавленные, хотя махались ремнями с бляхами, куда был запаян свинец.
Трудились ребята старательно, безотказно. Видя, что мы зашиваемся с изобразительной частью, сами предложили набивать шрифты по трафарету и обводить карандашом эскизы, увеличенные под эпидиаскопом. Когда работа закончилась и была успешно принята самим генералом, мы их угостили — нормальной закуской и нормальной выпивкой. Разумеется — с соблюдением всех необходимых мер армейской предосторожности: после отбоя, и — при беседе вполголоса.
— Дневальные предупреждены?
— Так точно!
— Отделённый в курсе?
— Все — свои люди!
Утром нас вызвал к себе полковник, замполит:
— В штабе ЧП! Ваши помощники, напившись до скотского состояния, посреди ночи затеяли махаловку — между собой! Прямо на плацу! Ремнями до крови! Где пили? — не сказали. Но есть точные сведения, что — у художников! На территории Штаба Заполярного округа! При КГБ СССР!
Мысль: «„Свои люди“ настучали».
От нас-то уходили ребята в норме. Наверняка они потом добавили где-то еще, какой-нибудь дряни.
— Виноваты! — сказали мы. — Хотели по-человечески отблагодарить. Хорошие ребята. Вы уж их не очень-то…
— Чтобы не было хуже — вам, — сказал полковник, — наши отношения на этом прекращаются! На КПП уже отдан приказ — не допускать вас на территорию штаба. Хватит! Всё, что надо, вы уже тут оформили.
А на Чукотку, — сказал полковник, заканчивая разговор, — ребят пошлём. Дослуживать после губы.
Голосуем с вещами. Вещи — перевязанная верёвкой чеканка — для витрин в универмаге «Заполярье». Восемь листов кровельной жести, форматом 80 на 80, с бортиками. Сюжет — орнаментальный фриз в народном коми стиле и предметные вставки — чем торговал универмаг: верхняя одежда, обувь, мебель. Решили, если Чукотка у нас накрылась — сами двинемся дальше на Восток — в Сибирь, Россию посмотрим. Вот только на дорогу надо заработать. Случайные знакомые дали паяльную лампу и ключи от гаража. Гараж находился на окраине Воркуты, среди бараков, у пустыря, переходившего в тундру. Знакомые предупредили: «Рядом — зона». Там мы и чеканили и рельефы выколачивали — с разными цветами побежалости. Про наш пограничный эпизод вспоминали: «Изгнание грешников из штаба».
Стоим, ждём. Не останавливаются. Унылый вид: комары, мошка; наши серые от гнуса лица. Один остановился, спросил:
— Сколько?
— Столько-то.
— Зачем смешишь? А?
Уехал. Все остальные, если и останавливались, — также уезжали:
— Мало.
А у нас больше не было.
И тут подруливает к нам грузовичок полуторный. Спрашивает:
— Куда?
— На Маяковского.
— Ну, это мне крюк надо делать. — Задумался. — Ладно, сделаем. Загружайся. Только по-быстрому.
Помог загрузить, а потом — и разгрузить. От денег отказался, пояснил:
— Сразу видно — приезжие. А мы, местные, тут все — из ссыльных. И зона у нас тут такая — понимаешь? Тундра! Кто нарушит закон зоны — в тундре не жилец.
— Какой закон?
— Взаимовыручки.
Мысль: «В курортной зоне так не скажут».
Спрашиваем:
— А как же — те, кто проехал мимо?
— Приезжие, гады.
Из Воркуты через Полярный Урал (с остановкой на буровой) поехали поездом в Лабытнанги, а оттуда — на вертолёте геологов — перелетели на другой берег Оби — в Салехард, столицу Ямало-Ненецкого округа. Там, где, по слухам, самоеды едят блины с кровью.
Бегло о жителях Ямала: ненцы (самоеды) более округлые, ханты (остяки) — поджарые. Коми (зыряне) — как русские, только сильно веснушчатые. Слушаешь, как комяки говорят между собой, — по-детски недоумеваешь: абсолютно русское лицо произносит абсолютно непонятную тарабарщину — с невероятными интонациями и без единого знакомого слова, ну хотя бы — полузнакомого, например «якши».
Что ещё? Многие ямальцы говорили «опять-таки» в смысле «однако».
Из Салехарда по Оби приплыли на рейсовом катере в Харсаим. Хорошо сказал о своём Харсаиме прохожий ненец: «Стоит на берегу обрыва». «Ямал» с ненецкого переводится в этом же смысле: край земли.
Похоже, что именно здесь Левитан написал «Над вечным покоем». Тот же ракурс: далеко внизу, под наблюдателем — водная бездна, а над ним — небесная. По светосиле свинцово-чернильное небо значительно плотнее, тяжелее, чем коричневато-зелёная вода. Мрачный простор. И такой же покой — гнетущий, неуспокаивающий. Обнадёживает — если приглядеться — прорыв в тяжёлом небе — светлый клочок. Хотя, может быть, именно в нём и сосредоточена вся тревога. Сам Левитан говорил, что писал он этот пейзаж, слушая траурный марш из Героической симфонии Бетховена.
В этом же беспокойном духе и прошла первая ночь нашего пребывания в Харсаиме: кто-то всё время стучался в окно. Выйдем на крыльцо — никого. Ночной тьмы, повторяю, тут не было. Был — приглушённый свет, лёгкие сумерки. Только ляжем — опять стук. По звуку — ворона в стекло клювом долбит, точнее — ворон. Потом догадались — постукалка! — болт, укреплённый над окном, с привязанной к нему леской и перекинутой через крышу. Деревенская механика. В городе, с его многоэтажками, такую постукалку не приладишь. Придурки! — сами ведь тоже не спали.
Мысль: «Вес болта, однако, был рассчитан грамотно: с должным звуком, и — чтоб стекло не треснуло».
Однажды здесь, «на берегу обрыва», сошлись все собаки Харсаима. Я видел, как, растянувшись по главной улице посёлка, продвигалась их основная стая, а к ней по проулкам стекались одиночки. Собравшись у обрыва, громко выли.
Кто они?
Ездовые лайки в разной смеси, кое-кто, возможно — с полярным волком, как Белый Клык. В массе — белые, или, как говорится, кремовые. Уши торчком, хвост калачиком, правильно — полукольцом. Были тут и серо-бурые (из сторожевых овчарок), и вислоухие, и вислохвостые, и бесхвостые, и с чёрными пятнами, как у коровы. Все, задрав морду, — выли.
Зачем так воют?
На Обь воют? Как бешеные — в припадке коллективного приступа водобоязни? Или — как оборотни — в тоске о полной луне, которая взойдёт над обрывом, когда настанет полярная ночь? Или — в знак того, что тут некогда воздвиглась новая тектоническая плита — сибирская, а там, на противоположном, невидимом отсюда берегу — оборвался Приполярный Урал? Или — отзываясь на не слышимую человеческим ухом музыку, по-своему бетховенскую? Из небесных сфер льющуюся, инфразвуковую?
Местные к их вою привыкли, но, — говорят, — такие концерты случаются не каждый день. Нет, с обрыва не прыгают.
Мысль: «Над вечным покоем — посидим, повоем».
В Харсаиме мы оформили школьный краеведческий уголок и свадебный альбом жениха — в подарок жениху. Конечно, были приглашены на свадьбу — как почётные гости. Отказываться от приглашения — некрасиво, так же как и оставлять рюмку недопитой. На третий день гулянья кто-то из местных приревновал одного из нас к своей девушке — безосновательно, если считать основанием застольное ухаживание. Обычное для свадьбы недоразумение, постепенно дозревающее до крупного события. Хорошо, что как раз в это нужное для нас время баркас с медикаментами и почтой отправлялся на острова, где живут ханты. Ну и мы — туда же — вниз по течению, в сторону Обской губы.
Мысль ненавязчивая: «А на выставку-то мы уже опоздали».
Высадились на острове со стёртым в памяти названием. Запомнились другие названия, хантыйские же: Вылпосл (выл посланный) и Халасьпугор (хороший бугор).
Мысль: «А как потом назад возвращаться?» — отгонялась как пораженческая.
Жили островитяне в летних чумах, но женщины носили вполне уже зимнюю одежду — со вставками из оленьего меха. Мужчины, по-моему, ходили, как и мы, — в сапогах и бушлатах. Просто силуэт у нас был такой: в целом — мешковатый, внизу — сапоги. Ну, пимы.
Главным человеком на острове был горбун. Мысль: «Не иначе как шаман». При встрече с нами он показал свои документы — красную книжечку депутата местного Совета — и попросил предъявить наши. Мы предъявили. В том числе — удостоверение от Союза художников, говорящее о том, что мы «действительно направлены в творческую командировку с целью сбора материала для произведений к Всесоюзной художественной выставке, посвящённой 50-летию образования СССР». Хороший документ, выручал нас неоднократно. Например, в ночном Салехарде:
— Извините, мы приезжие, где тут можно переночевать? Вот наши документы.
Прочитав, дежурный милиционер сказал:
— Ночуйте тут, в отделении, на стульях. Больше, опять-таки, — негде. Не в обезьяннике же. Только я вас запру.
Утром пришёл, выпустил.
По всему острову на длинных жердях — вешалах — висели отжатые сети и разделанные рыбины — для просушки.
— Муксун, щокур, — сказал депутат. Эти названия были мне неизвестны. — Бывает и осётр, но его ловить нельзя.
— А вот — щука, — сказал я уверенно.
В толпе собравшихся посмотреть на нас мальчишек я заметил двух — европейского вида — светловолосых и голубоглазых. Депутат сказал:
— Потомки ссыльных французов, бонапартистов.
Мысль: «Дразнят ли их тут лягушатниками?»
Поселили нас в единственной на острове деревянной избе, предназначенной для ответственных собраний. Там же раздавали почту и крутили кино. В красном углу избы (справа от входа) стоял красный флаг. Спали мы на медвежьих шкурах, а укрывались — оленьими — с головой, чтобы не слышать киношную музыку. Помню, крутили «Весёлых ребят».
Ханты — народ крещёный. Но, по советским временам, говорить об этом не было принято. Говорили: «Нехристи» — про браконьеров. О местных культах депутат сказал всего лишь: «Народные привычки».
Естественно, что на рыбацком острове все питались исключительно рыбой, в том числе и сырой — строганиной. Нормальная водочная закуска, но если — питаться, то лучше — вяленой нельмой (некогда — закуска к царскому столу).
Оказывается, что уже через полтора месяца рыбакам предстояло уйти по замёрзшей Оби на Большую землю, к своим оленям. С этих пор их рыбацкий колхоз становился снова оленеводческим. Депутат уточнил: «Мясо-шкурный промысел».
Мысль: «Непонятно, как может так быстро замёрзнуть Обь — река, чьи волны в дурную погоду достигали размеров морских волн?» Контрмысль: «А как же — океан? Ледовитый. Замерзает же!..»
В пять утра нас разбудил депутат:
— Подъём! Браконьеров поймали! — Он был уверен, что нам необходимо присутствовать при их задержании.
На острове — праздник! Все женщины острова вышли на берег, смотрят вдаль — туда, где попались браконьеры. К нам они уже привыкли — лицо ладонью не закрывают. Мне удалось разглядеть их монисто в подробностях: царские монеты, в том числе и золотые, советские серебряные полтинники, отдельные детали карманных часов, медные ключики с прозеленью, гайки и никелированные гаечки.
Мужчины и взрослые пацаны — уже там, на месте. Возбуждённая мелюзга носится по острову, мутузят друг друга. Завидев нас, пытаются сообщить нам по-хантыйски что-то очень важное. Наша непонятливость кажется им жутко забавной. Отсмеявшись, они повторяют сказанное.
Мысль: «Отпрыски черноволосых и кареглазых бонапартистов. Их большинство».
Обычно браконьеры легко уходили от погони: не было у рыбаков таких мощных моторов, как «Вихрь». А тут — сами попались, в рыбацких сетях запутались.
Подъехали, депутат показал свои документы. Один из браконьеров, различив нас среди хантыйцев, крикнул в нашу сторону:
— Ну вы же — русские люди, скажите же им!
А что тут скажешь? Мы подавленно молчали. Сказал депутат:
— Русские люди у государства не крадут!
В катере лежало несколько осетров (не успели выбросить за борт). Действительно, метровых. Точнее — полутораметровых. Потом мы сфотографировались с ними, как бывалые рыбаки со своей добычей. Рыбаки сказали, что правильно у осетра — не морда, но рыло. Потому что он роет рылом пищу в илистом дне.
Составили протокол. Депутат попросил нас подписаться в качестве свидетелей. С паспортными данными. У нас с собой не было.
— У меня записано, — сказал депутат. Ну, не хотелось нам, людям тут абсолютно случайным, влиять на чьи-то судьбы, подписывая, возможно, кому-то обвинительный приговор. Наша нерешительность показалась депутату обидной. — Тут всё — правда! — сказал он строго, указав и на протокол, и — широким выразительным движением руки — на всё вокруг нас. C людьми, не понимающими слов, приходится изъясняться жестами.
Затем нарушителей ссадили с катера в моторку и отправили в ближайший населённый пункт. Конечно — в сопровождении таких же моторок — с рыбаками, вооружёнными охотничьими ружьями.
— А катер? — кричали увозимые прочь нарушители, — как нам показалось — призывая нас в свидетели.
— А что — катер? — калека! — пояснил депутат. — Сеть на винт и вал намоталась, надо распутывать. Резать — нехорошо. Имущество. Да с борта и не срежешь. Водолазы нужны.
Вскоре и мне (срочно по моим домашним обстоятельствам) пришлось отправиться по этому же маршруту — в тот же ближайший населённый пункт. Спасибо тому же Еремею Ефремовичу, депутату, — распорядился насчёт лодки. Возможно, его портреты, нарисованные мной и моими коллегами, до сих пор висят в «нашей» избе. Теперь уже — рядом с другим флагом.
Мысль: «Ну вы же — русские люди!» — этот крик о помощи мы вроде расслышали, но ему не вняли. А ведь могли — хотя бы попытаться. Дескать, может, простим ребят? А? Еремей Ефремович? Ну, кто тут без греха-то?
Лодку вёл Проша. Прохор? Нет, Прокоп. Прохор — отец.
Полдня вёл, кемарил, боролся со сном. Потом передал руль управления мне. Сказал:
— Езжай! Только — прямо! Держись берега, но — близко к нему не подходи. Учти: наскочишь на мель — мотор заглохнет, больше не заведётся.
Лёг на дно лодки, укрылся брезентом, уснул наконец по-человечески. Велел будить только в том случае, если берег окажется слева.
Плыву. Взял от берега подальше, где поглубже. Как раз — в зону нешуточного судоходства. А там: одни баржи навстречу плывут — двумя рядами, а другие — у меня за спиной угрожающе пыхтят. Со всех сторон — посторонись! Специально, конечно, не наедут, но ненароком задеть могут. Или я сам — невзначай — опрокинусь, маневрируя между ними в состоянии паники. Тут даже бакен, кувыркающийся на волнах, — опасное суперсооружение. Что же говорить о реальном гиганте — пароходе «Андрей Черкасов», свистящем и гудящем — мне в лицо?
Голос из-под брезента:
— Подстраивайся под волну, чтоб нос поперёк волны не встал.
Умник! Я об этом всю жизнь знал и без него. А как тут подстроишься, когда все волны в разные стороны бьются-дыбятся? В хаотическом порядке? И тут ударила главная — от прошедшего парохода. Мысль: «Всё!»
Нет, ничего, проехали. Значит, подстроился.
И вот в такой нервотрёпке прошёл весь день, а когда стемнело, мы въехали на кладбище затонувших кораблей. Полярный день кончился, ночь почернела, казалось бы — радуйся, вот она — пища для глаза.
На кладбище — никаких волн, полный штиль, но в темноте как-то незаметно берег утратился, как главный ориентир. Справа — затонувшие корабли стоят, накренившись, и слева — затонувшие. Голос из-под брезента:
— Прямо, прямо. Ну а куда ещё?
Держу крепко руль прямо, но чувствую, что его какая-то сила вбок отклоняет — в сторону затонувшего, ближайшего, по силуэту — танкера, а может, и конвойного катера, со времён войны. Тут и парусник XVIII века выглядел бы так же: мачты — торчат, но — обломанные, паруса истлели, корма притоплена, нос обвалился. Огромный корпус навис, притягивает. Держу лодку прямо, но её сносит влево. Сильно сносит! Это чувствуется физически, повторяю: притягивает — хоть и мёртвый! Может, потому и притягивает.
Сообразил — багром отпихнулся. Хорошо, что я про багор вспомнил. Какое-никакое, а — оружие! Тарахтим дальше — тк-дк, тк-дк, тк-дк — слышно гулко, как в подворотне. Проход между кораблями стал заметно сужаться. Кажется, они легли и поперёк. Тупик?
— Все! — сказал Проша. — Приехали. — Бодро выскочил за борт, не заглушая мотора, подтянул лодку к причалу. — Тебе — туда. — Он указал — куда. — Там трасса. Поймаешь попутку.
В указанном направлении я различил мелькающие огоньки и, кажется, высоковольтную опору — точный знак того, что там, слава богу, — твердая земля.
— Спасибо тебе, Прокопий Прохорыч. — Я протянул ему деньги.
Нет, Проша на них не рассчитывал. Дело его такое: Еремей прикажет: «Одна нога там — другая — здесь!» — Проша выполняет. Но, подумав, всё-таки — взял. Сказал, заглушив мотор:
— Ладно, у снохи заночую.
Мысли в попутке: «Заснул — берег справа, проснулся — слева. Старая шутка речников Ямала, говорящая о том, что жизнь чересполосна и быстротечна. И — как говорится — продолжается. Течёт, опять-таки».
Потом буду рассказывать, как целый день плыл по Оби против её течения.
А насчёт мотора — что не заведётся, если заглохнет, — Проша, наверное, сказал из педагогических соображений. Чтоб я не расслаблялся. Ну как так можно — с неисправным мотором? А вдруг посреди Оби заглохнет? Что тогда? Проситься на борт «Андрея Черкасова»?
Приеду домой — перерисую заново на хорошей бумаге и на большом формате: собак Харсаима — тем же карандашом или пастелью по тонированному картону, хантыйских рыбаков — акварелью. А вот изба с постукалкой и кладбище кораблей — это, конечно, матерьял для офорта. Ну, не к этой выставке, так к другой.
Мысль настоящего времени: «Несмотря на то что опыт вождения моторки по судоходной реке мне потом не пригодился, мёртвым грузом я его не считаю. Так же, как и навык, приобретённый в тундре, — терпеть гнус без накомарника».
Иду я по Оксфорд-стрит, и вдруг меня останавливает прохожий. Он говорит: «Я вас узнал. Вы — русский поэт. Я видел ваше выступление в I. C. A. (Лондонский институт современного искусства). Позвольте пожать вам руку!»
Эта встреча — гордость моей коллекции. Были и другие встречи. Все они также являются гордостями моей коллекции, но с разными определениями: «рядовая», «исключительная» или гордость «непонятная даже мудрецам».
Примером «досадной» гордости моей коллекции служит разговор с кассиршей одного сувенирного магазина. На все мои вопросы, заданные в вежливой форме (tell me please), а затем и в изысканно вежливой (will you be so kind) форме, она отвечала молчаливым презрением, и только зрительский смех объяснил мне причину её нелюбезности. Моей собеседницей оказалась восковая кукла, искусно работающая под кассиршу. Досадно не то, что я требовал от манекена живого участия, а то, что я попался в ловушку, «где трепыхается турист, прижав к груди путеводитель».
У меня в руках нет никакого путеводителя. Прохожие расскажут мне о пути намного больше, чем точная, но бездушная схема. На мой вопрос «Где тут Музей Шерлока Холмса?» прохожий на Бейкер-стрит вежливо ответил, что Шерлок Холмс — выдумка писателя Конан Дойля и такого человека не было никогда! Двойной подтекст: стыдно не знать, где находится всемирно известный Музей Шерлока Холмса, и стыдно не знать, что этот музей — всемирно известная выдумка.
Ещё одно интересное для меня сообщение: «Теперь Россия отвернулась от коммунизма». Об этом мне доложил швед, подсевший к моему столику в китайском ресторане города Гётеборга. Сам он — коммунист, сказал швед, как бы извиняясь, но его основное занятие — бизнес. Кроме того, он является владельцем театра, где актёры в гротескной форме вышучивают местных буржуа. Эти свиньи смотрят в своё корыто, плюют на ближних и не интересуются искусством. Он имеет честь пригласить меня выступать в его театре, если мне, по понятным для него причинам, не претит общение с коммунистом, пусть даже шведским.
А вот лондонский констебль меня огорчил. Он обозвал меня турком. Дело происходило в вестибюле BBC, где разнообразная публика сидела и курила свои (это очень важно для повествования) сигареты. Подходит ко мне констебль и требует, чтобы я или немедленно прекратил это безобразие, или выметался на улицу. Как это? Тут и пепельницы стоят, и мужики вокруг дымят как паровозы.
— Им можно, — сказал констебль, — а тебе нельзя, потому что ты — турок!
Позже английские друзья объяснили мне, что я не очень хорошо понял по-английски. Оказывается, это не я турок, а сигареты мои турецкие, потому что болгарские (взяты в Англию из соображения экономии). Тут все восточноевропейские сигареты презрительно называют турецкими — turkish. Местные наркоманы используют их особую вонючесть в качестве дымовой завесы для курения марихуаны. Поэтому каждый употребляющий такие turkish сигареты автоматически подозревается в нарушении порядка и изгоняется из мест общего пользования.
Больше новичка я ни о чём не предупреждаю. Думаю, что он уже пообвыкся.
Этот оборванец прицепился ко мне на Мэрилэбоун-роуд. Он дёргал меня за рукав, вставал поперёк моего пути — дай ему change (мелочь), ну хоть ты тресни, а дай!
И чем сильнее я огрызался: «Отвали, I am Russian», тем яростнее он требовал: «Give me a change, какая разница, русский = не русский!»
— А такая разница, что это ты должен дать мне а change, понял? — Я сам ухватил его за рукав. — Give me a change, а то её у меня нету! Ну?
Тут оборванец предложил мне компромисс. «Ладно, — сказал он снисходительно, — дай мне закурить». Я достал пачку — бери всю. Оборванец закурил, и его нахальная морда превратилась в лицо глубоко страдающего человека: «О боже, — сказал он, — turkish!» Так мы расстались.
Справедливости ради замечу, что, во-первых, пачку он мне вернул, а во-вторых, убогий вид тут не всегда означает отсутствие достатка. Меня поразил особо изысканный макияж, изображающий шрамы, ссадины и даже гноящуюся проказу.
Не знаю, кто это: доходяга или миллионер — сидел тогда на ступеньках возле Лондонской национальной галереи с яркой блевотиной, может быть синтетической, на лацкане потертого пиджака, не исключено, что шёлкового.
Ещё один нищий, последний.
«Дай закурить», — просит он у Сергея Гандлевского, моего товарища по поэтическому цеху. Гандлевский достаёт сигарету, но не сорт табака привлёк наше внимание, а руки Гандлевского, которые после вчерашней вечеринки продолжают ещё немного приплясывать. «Shaking, — спрашивает нищий, — трясучка?»
«Shaking, — отвечает Гандлевский, — после вчерашнего». Что же нищий? — протягивает Гандлевскому банку пива, вот, мол, возьми, брат, поправь здоровье.
В гостеприимном доме Владимира Буковского подавали чилийское белое, провоцирую заезжих остряков пошутить насчёт чилийского самого красного — Луиса Корвалана, напарника Владимира Константиновича в знаменитом деле об обмене одного на другого. Никто так не шутил, но один из нас, самый неловкий, всё-таки умудрился пролить бутылку чилийского белого на хозяйский ковер — красный.
Отвечая на вопрос «Как прошло выступление?», мои друзья по поэтическому цеху любили иной раз грубовато пошутить: «Все девушки кричали: „Хотим ребенка от дуче!“» То есть — полный успех.
Однажды я столкнулся с неожиданным продолжением этой шутки — в Швеции. Две мистически настроенные шведки, одна постарше, другая помоложе, срочно призвали меня поцеловать жабу так, чтобы она превратилась в королеву.
Мне не пришлось притворяться, изображая непонимание. Какую жабу?
Шведскую. Точнее, сама Швеция и есть жаба, холодная, противная. Это в широком смысле, а в узком смысле жабой является одна из моих собеседниц, та, что помоложе, — проекция жабы на человеческом уровне. Жаба мечтает превратиться в королеву, что непременно и произойдёт, если найдётся король, который в широком смысле поцелует жабу, и она в узком смысле от него забеременеет.
Особая манера чтения моих произведений и сердечные вибрации, при этом от меня исходящие, указали моим шведкам, что королём являюсь я. Конечно, от поцелуев дети не рождаются, но если я такой тупой и плохо понимаю по-английски, то они готовы рисовать разъясняющие картинки.
— У вас есть бумага?
Рисуя, девушки смущённо улыбались, а наиболее нескромные фрагменты сразу же переделывали во что-то приличное: или в распустившийся цветок, или в какую-то водоплавающую птицу.
Мне кажется, я поступил по-джентльменски, не воспользовавшись минутой слабости моих поклонниц. Хотя мои друзья по поэтическому цеху сказали, что как раз джентльмены так не поступают.
Эту встречу, «сомнительную» гордость моей коллекции, я вспоминаю с чувством легкой неудовлетворённости. Оказывается, особенности моего уникального чтения заключаются в том, что я, по словам моих прелестниц, призывно квакал, как лягушка, — в болоте эвфемизмов, добавлю я от себя.
Четвёртый, трамвай № 4, должен останавливаться где-то здесь, на окраине Гётеборга, в районе вот этого тихого скверика. Впрочем, мы (мои товарищи по поэтическому цеху Дмитрий Александрович Пригов, Лев Рубинштейн и я) сомневаемся: трамвайные линии присутствуют, какая-то остановка вроде перед нами, но номер не помечен — надо спросить.
Спрашиваю у старушки (рядом больше никого нет). Где тут четвёртый? Старушка рада выслушать мой вопрос, но сожалеет, что он ей непонятен. Она показывает, что у неё есть рука и что её прическа развевается на ветру, вот если бы по-немецки, тогда ещё может быть… — так я её понял и сказал об этом друзьям.
У нас по-немецки говорит Пригов. Пригов спрашивает по-немецки, где тут четвёртый. Старушка отвечает, Пригов переводит: «Как я уже сказала этому Ковалю, я не понимаю ни по-английски, ни по-немецки!»
Мимо на тихой скорости проезжал швед. Мы его попросили, чтобы он по-шведски узнал у старушки, где тут четвёртый. После оживлённого разговора со старушкой («трудновтундрестринитротолуолом» — приблизительная звукозапись моего понимания) вот что он нам сообщил: «Эта пожилая дама, к сожалению, не считает себя вправе давать вам какую-либо информацию. Она боится ввести вас в заблуждение в силу того, что она сумасшедшая. А предупреждающую об этом нарукавную повязку она опять забыла надеть — такой у неё в голове сквозняк!» Нет, сам он не знает, где тут четвёртый.
— Это понятно, — сказал Рубинштейн, — нормальный швед, если ему нужно куда-то поехать, садится в свой «вольво» и не знает, где тут четвёртый.
— Удачи, — сказал нам швед, отъезжая.
Тут подошёл трамвай, наш. Он действительно оказался почти пустым. Пассажиров там было всего: мы трое да плюс четвёртый — наша старушка.
Джулия мне сказала: «Я тебе не мама! Садись вон там на 71-й и сам езжай на виа Чезаре Корренти. Вот тебе записка. Покажешь — тебя поймут».
Итак, я втиснулся в автобус, спрашиваю у водителя:
— Виа Чезаре Корренти?
Водитель в упор меня не видит, но на его лице можно прочитать:
— Мне жаль тебя, приятель, дело твоё дрянь.
— Почему дрянь? Разве это не 71-й? — показываю ему записку, где по-итальянски написано: авт. 71-й, ост. виа Чез. Кор-ти, 5 минут езды.
Водитель пожимает плечами, мол: так-то оно, может быть, и так, да не совсем так, как тебе хотелось бы.
— Не понимаю, — возмутился я, возбуждённо жестикулируя (кто тут итальянец), — нет такой остановки, что ли?
В отличие от меланхолика водителя весь автобусный народ воспринял мою тревогу очень шумно и экспансивно: «Сит даун, плиз!» — кричали на меня пассажиры.
— И не дёргайся! — наверное, именно этого требовали они от меня, изображая в лицах, какой я сейчас дико нервный, но каким должен быть умиротворённым (я уловил слова, похожие на «транквилизатор»), — доверься судьбе и читай вот это. — Десяток указательных пальцев упёрся в некую очень важную для меня автобусную надпись.
Ну что ж, итальянский не китайский, где я знаю только два иероглифа (жэнь) и (чжунь). Наверняка у этого изречения есть ключевое слово, вроде «транквилизатора», которое позволит мне расшифровать его целиком. Я успокоился.
Так же в лесу: если ты хочешь избежать поверхностного видения, сядь на поваленное дерево, замри. Вскоре ты заметишь, что у твоего ботинка выросла сыроежка, а тебе на плечо опускается павлиний глаз, что с верхушки ели тебя рассматривает сова, а из-под ели — ежик и что к водителю автобуса подсаживаются автобусные барышни, совсем как у нас — лимитчицы к приятелю по общаге. Сидя за его спиной, они болтают о том о сём, пока им не надоест и пока не выйдут они на той же остановке, на какой вошли.
При этом смотрящий вперёд водитель то великодушно кивает, то в задумчивости пожимает плечами: мол, так-то оно так, да только…
Через час я вышел на виа Чезаре Корренти. Допускаю, что Джулия умышленно указала мне 71-й противоположного направления — из педагогических соображений.
Автобусное изречение я, конечно, разгадал. Его ключевым словом было слово, похожее на «пароль» или «парле» — «слово», «говорить». Изречение гласило: «Просьба не беспокоить водителя разговорами!» Только и всего. А разговоров-то…
«What is you occupation?» переводится как «Чем вы занимаетесь?», а в дурацко-буквальном переводе это звучит как «Что есть ваша оккупация?». Это понятно: оккупировать, допустим, Польшу означает занять ее, отсюда и занятие.
Собеседники по-разному реагировали на мои занятия, а я — на оккупацию собеседников. Например, мне было трудно сдерживать удивление, когда я узнал, что любитель русской поэзии, подошедший ко мне в Кембридже с литературными разговорами, служит офицером Военно-воздушных сил её величества, а случайный попутчик до жёлтой линии, внешне симпатичный бородач, — фрейдистом.
Да. Его оккупация — психоанализ. Фрейд! Знаю ли я, кто это такой? И хотя я сказал, что приблизительно знаю, фрейдист написал на конверте с моими текстами «Freud» — для наглядности. Но — обо всём по порядку.
Пришлось мне как-то загостевать у старых друзей по московской жизни — Марины и Киса Хаммондов. Друзья меня предупредили, что уйдут на работу, когда я буду ещё спать, но за мной присмотрит мама Марины Серафима Александровна. И ещё: с утра в доме ремонт.
Проснулся я укрытый, как мебель вокруг, газетами «Гардиан», чтобы нас не закапала побелка. Серафима Александровна извинилась передо мной за разруху, а я перед ней за то, что стеснил хозяев.
Затем мы сели завтракать. К завтраку прилагалась бутылка виски. «Я хоть теперь и англичанка, — сказала Серафима Александровна, — но кое-что ещё понимаю». Новая жизнь приятно удивила Серафиму Александровну тем, что тут удостоверением личности способна стать любая открытка, пришедшая по почте на её имя.
«А у нас в ЖЭКе все ноги обломаешь, пока…» Нет, нет, она бы с радостью, но не может — давление.
— А этот? — Я показал на работягу, который трудился возле двери, открытой в сад с соловьями. Иногда соловьиное пение заглушалось воем дрели и рычанием иных, непонятных мне, но очень ладных инструментов. Все они компактно встраивались в некий ящик, который одновременно служил для работяги и сиденьем, и раздвижной лестницей, и приспособлением для уборки строительного мусора.
— Что вы, Витя! Тут у них это не принято. Тут совершенно другое дело. На первом месте — работа! Вот и я, вы уж извините, пойду прибираться, а вы сидите сколько влезет.
Я обратился к работяге:
— Прошу поддержать компанию, не откажите по маленькой.
Нет, сказал работяга, у них это не принято. Обычно они никогда не позволяют себе ничего подобного. Но — тут совершенно другое дело. Он крикнул сменщика, а сам присел к столу.
— За твоё здоровье, Виктор!
— За твоё, Чарльз! — Мы разговорились.
Конечно, без бутылки я бы его не понял. Говорил мой друг Чарльз, как бы пародируя португалоязычного африканца — таким я сгоряча воспринял знаменитый жаргон лондонского пролетариата. «Фрулишуршишьфуфло, врылохошь?» — приблизительная звукозапись моего понимания. А какой разговор — известно: надолго ли я в Лондоне, какова моя оккупация. Я ответил.
— Это интересное занятие, — с уважением сказал Чарльз. С русскими он уже встречался, а вот с поэтом говорит впервые.
А я похвалил его автоматическую лестницу с инструментами:
— Это — фантастика! У нас такого нет.
— Слышишь, Том, у нас такого нет! Неужели у вас нет элементарного?
Я сказал, что у нас зато имеется сложное объяснение того, почему у нас нет элементарного. Мою шутку оценили. Она показалась им чисто английской.
— А как твоё занятие в финансовом смысле, — спросил Чарльз, — хватает?
В ответ я изобразил грубый жест рукой — от локтя.
— А вот это — общечеловеческая шутка! — хохотали Чарльз и мой друг Том, занявший место Чарльза как его сменщик.
Отбарабанив таким образом две смены, я отправился восвояси. Естественно, в пути я испытывал затруднения чужака. Поэтому-то я и обращался за советом к попутчикам и однажды нарвался на фрейдиста.
Он сказал, что как раз на этой неделе видел несколько поляков. Сейчас они наводнили всю Европу. «А что есть ваша оккупация?» Я ответил.
— Это интересно, — сказал следователь, разглядывая вещественное доказательство, — ну и какого же рода стихи вы читаете?
— Разные. Отчасти — иронические.
— Вы клоун? — в упор спросил меня фрейдист.
Я его не понял. То ли двойная смена сказалась, то ли «a clown» — клоун в его устах превратилось в «alone» — одинокий. С отвращением допускаю также, что сработал механизм вытеснения — по Фрейду.
— Дайте мне конверт. — Там фрейдист под словом «Freud» нарисовал мне для наглядности кривую рожицу с круглым носиком-мячиком и подписал эту композицию так, чтобы у меня не возникло никаких сомнений: «a clown». — Сейчас вы перейдёте на жёлтую линию и встретитесь со многими себе подобными.
Так оно и произошло. Войдя в вагон жёлтой линии, я оказался среди людей с красными мячиками вместо носа. Эти носы держались на затылке специальными резиночками. Праздник у них был какой-то особенный, юмористический. Я подумал: «Опять клоун. Все с носом, а я без».
Легко запомнить дорогу от станции «Финсбери-Парк» до дома, если ты в этом доме живёшь не первый день. А если только второй? А если известный тебе выход из-за позднего времени оказался закрытым, и ты вышел из неизвестного, и все вокруг тебя сделалось таким же неизвестным — какие-то запутанные переходы, мост не к месту дурацкий, неродные рекламные щиты с чуждыми призывами и тоска в груди: это не «Финсбери-Парк»! — а назад пути нет — метро за твоей спиной захлопнулось до 5:30.
Только без паники, говорю я себе, на твоём крейсере написано «Сбитый с толку, но не унывающий!». Надо спросить прохожего. Но кругом тьма, вокруг ни души. Вдруг слышу шаги. Идёт — мой, искомый. Спрашиваю: «Далеко ли „Финсбери-Парк“?»
— Так вот он и есть, «Финсбери-Парк», — отвечает прохожий, седой негр в чёрной шляпе.
— Отлично! А как мне выйти к моей родной улице такой-то?
— Это очень просто. — И прохожий объяснил мне — как повернуть под мостом направо, затем пересечь…
Пошёл я в указанном направлении, где-то взял направо, что-то там пересёк и через запутанные переходы вышел к мосту — тому же, не к месту дурацкому. Вот и рекламные щиты с чуждыми призывами и тоска в груди: это «Финсбери-Парк»!
Ну что ж, надо спросить прохожего. Слышу, шаги. Идёт мой, искомый.
Спрашиваю, где тут моя родная улица. Прохожий, седой негр в чёрной шляпе, отвечает: «Это близко. Повернёте направо, там обогнёте…»
Я побежал направо, потом обогнул и через запутанные переходы вышел к дурацкому мосту и знакомой тоске в груди: это опять «Финсбери-Парк»! Идёт прохожий. Спрашиваю, как пройти к моей улице?
— Всё так же, — терпеливо объясняет всё тот же седой негр в чёрной шляпе, — повернёте под мостом направо…
— Вы уж простите мне мою бестолковость, но такой уж я иностранец! — И я постучал себя кулаком по голове.
— Не говори так — иностранец! — Негр гневно передразнил меня, постучав себя кулаком по шляпе. — Все мы под этим небом иностранцы! Идём! — И он сам повёл меня к моей родной улице — Блэк-Сток-роуд.
Ну, я-то — понятно — кругами ходил, как топографический кретин в незнакомом городе, а он-то, мой спаситель, седой негр в чёрной шляпе, — почему тоже кружил, не ушёл своей дорогой? Потому и не ушёл, что — спаситель. Видать, было у него такое поручение.
По пути из Стокгольма в Москву мы остановились в Хельсинки, в доме у Юкки Маллинена (шутили: Малинина), слушали греческие песни.
В отличие от волн Северного моря балтийские волны показались мне угрожающими. Я понял причину моего беспокойства: наш, величиной с многоэтажный дом, паром «Силиа лайн» производил впечатление громоздкого, а поэтому хрупкого «курятника радости» посреди суровой и недружественной стихии.
Слишком уж много тут разных баров, казино, ресторанов, дансингов и шопов. Все они, набитые праздной публикой, думал я, отрицательно влияют на плавучесть корабля и наверняка злят морского бога. К его негодованию добавляется и моё: к чему этот бар, если у меня ни кроны в кармане.
А тут ещё молодая особа с опухшими веками простодушно приглашает её угостить. Я ей показываю мелочь — больше нет. Оказывается, этого достаточно, если к этому она добавит кое-что от себя. В результате мы имеем скандал с закрывающимся баром и два крепких коктейля с вишенками.
Сама она из Упсалы, плывёт вместе с дочкой внизу, в дешёвом классе, а её муж — наверху, в дорогом. А чем я занимался в Стокгольме? Я ответил.
— Это прекрасно, — сказала она, — в том смысле, что это прекрасный повод разбудить моего мужа.
Явился её муж сверху, с таким же припухшим, но брезгливым лицом. Его раздражает не русский собеседник, пояснил он через жену, но этот собачий английский язык, на котором ведётся наш разговор. Финский муж оказался принципиальным противником всей англо-американской культуры, грубой и заразной. С этим надо что-то делать — не так ли? Я подумал: «Никакой дочки нет, она — проститутка, а он — карманный вор, оба негласно сотрудничают с местным сыском на предмет выявления подозрительных личностей». А если я поэт, то не могу ли прочитать какой-нибудь стишок? По-русски.
Время позднее, мы сидим одни в пышном холле с золотистыми портьерами. Отгулявший народ уже заснул, а стишок, предупреждаю я, очень громкий.
— Пусть тебя это не беспокоит. Валяй!
Ладно. Наверняка своё они уже отработали. Сейчас им хочется обыкновенного человеческого общения. Я прочитал «Лекцию по политэкономии об отчуждении личности при капитализме». Заключительную часть стихотворения, саму эффектную, украсил своим появлением из-за портьеры стюард в форменном фраке. Мои собеседники отшили его приблизительно так: «Гуляй отсюда, мент поганый!»
Затем финский муж решил отметить моё выступление как следует. Все заведения закрыты, но у него тут друзья. Друзей оказалось много, среди них даже цыгане, финские. Когда их будили, друзья не возмущались, но суетливо оправдывались: «Извини, всё кончилось. Где ты был раньше?»
Утром, поднявшись по сигналу «Подъём! С вещами на выход!», я ещё раз пересёкся с моей знакомой из Упсалы. Вот что я увидел.
Девочка лет четырёх пыталась зашнуровать ботинки на ноге беспробудной матери. Девочка мне пожаловалась: «Трудно в тундре с тринитротолуолом!» Пробудилась мать только после того, как я вручил ей баночку с пивом, припасённую мною на всякий пожарный. Низкий поклон тому нищему (от Гандлевского) за эскалацию добрых поступков.
Перед выходом на берег пассажиры «Силиа лайн» были подвергнуты выборочной проверке. Среди моих друзей по поэтическому цеху эту не очень унизительную процедуру прошли Тимур Кибиров и я. Ну Кибиров понятно: лицо кавказской национальности. А я? Шёл рядом с лицом.
Конечно, наших видно издалека, но иногда они выявляются внезапно. В лондонском метро на мой вопрос «Is it direct to Victoria?» («Это направление к Виктории?») — мой случайный попутчик ответил неожиданно торжественно, а главное — по-русски: «О да! Разумеется!»
У наших, оказывается, неплохая репутация. Одна англичанка сказала, что ей нравятся ухаживания русских мужчин — они всегда безоглядно лезут напролом. А вот английские мужики позволяют себе выказывать чувства только в том случае, если им будет предоставлена стопроцентная гарантия успеха. «Ну не сукины ли дети?»
Его можно увидеть на датском берегу, когда рассеется туман, а пока он является умозрительным украшением нашего ночного купания в проливе Каттегат — возле шведского берега. Будет о чём вспомнить: случайная волна накрыла камень с моей одеждой и уволокла её туда — к Эльсинору.
Если вы не понравились случайному попутчику в автобусе или в электричке, то он, скорее всего, об этом умолчит, но однажды вдруг всё-таки не выдержит, спросит: «Хочешь, я из-за тебя срок получу?»
Его срок «два года» угрожает вам лёгкими телесными повреждениями, а о его пожизненном сроке вы, конечно, никогда не узнаете (не скажу, что к счастью для вас). Теперь представьте, что такими «недовольными» людьми набита вся электричка, улица, площадь. Сразу оговорюсь, что далее мой рассказ пойдёт не о наших возмущённых массах — о шведских.
Угораздило меня как-то оказаться в центре уличных беспорядков в Гётеборге (1990 год). Сначала эти беспорядки имели характер национальной розни — между шведской молодёжью и турецкой, а потом, как водится, они переросли во всеобщий вандализм: битьё витрин, сокрушение торговых точек и т. д.
Мое положение усугублялось тем, что в этой буче я потерял своих соотечественников, знающих, как добраться до места нашего проживания. Меня особенно беспокоила судьба осетина Тимура. А вдруг шведские погромщики заподозрят в нём турка? Подозрение — абсурдное и оскорбительное для осетина, но с точки зрения непросвещённого шведа — естественное.
Итак, добираться как-то надо. Но как? Расспрашивать об этом бесноватую толпу и выдавать в себе иностранца равносильно самоубийству. На турка я не похож, но неизвестно, может быть, русский для шведов — хуже турка, особенно учитывая недавнее всплытие нашей подводной лодки у шведских берегов. Вся Швеция на ушах стояла — русские плывут! Конечно, меня мог выручить полицейский. Так ведь ни одного!
Ну что ж, если нет другого выхода, тогда надо рисковать — обращаться к прохожим. Глядишь, за голландца какого-нибудь и сойду! — у шведов с голландцами вроде бы нет никаких серьёзных проблем, таких как, например, с датчанами и поляками. Датчане — соседи, с ними всегда бывают какие-то свары, а поляки незаконно заселяют Швецию, пересекая на моторках Балтийское море.
Выбрал я мужика вне толпы (он отстал от своей кодлы, ботинок завязывал), спрашиваю, как добраться туда-то и туда-то. А он, оказывается, не ботинок завязывал, а выворачивал из мостовой булыжник, оружие пролетариата. Поднял — швырнул в витрину. Та только треснула, выстояла. Наверное, делают их тут с учётом булыжника.
— А почему ты со мной по-английски говоришь? — недовольно спросил мужик.
— По-шведски не умею.
— Голландец? Поляк?
Скажу «голландец», а он вдруг со мной по-голландски заговорит? Как я ему отвечу? Получается так, что и истина, и обман одинаково чреваты для меня нежелательными последствиями. Но обман к тому же ещё и унизителен. Надо сознаваться.
— Русский, — говорю я, — рашен.
— Рашен? — крикнул мужик. И ещё громче, в сторону своей кодлы: — Риск, риск!
Так я воспринимал звучание шведского слова, означавшего «русский».
Подвалила кодла, все — разномастные, в том числе и белокурые бестии, крепко поддатые и свирепые. Тут мне и крышка — так подумал я и, к счастью, ошибся.
Шведы дружески хлопали меня по плечу, пожимали руку, девушки — обнимали: «Риск, риск!», радуясь моей русскости, как своей собственной. Так оно в действительности и было: «Мы — русские!» — гордо заявляли они все разом и затем, перебивая друг друга, пытались растолковать мне некоторые тёмные для меня места из шведской истории. История сводилась к тому, что они — это мы, а мы — это они. Русские!
Мимо проезжал трамвай. Мы его остановили, встав поперёк рельсов. Иных, кроме нас, желающих садиться в такой трамвай не было. Поэтому ехали мы без остановок, точно до нужного мне места, наблюдая из окон панораму огромного города. За окнами что-то горело, по-моему не автомобили. (Это с ними случится потом, в том же Гётеборге в 2001 году, во время выступлений антиглобалистов в знаменитой серии Гётеборг — Прага — Генуя.)
Мои любезные провожатые, «русские шведы», пели песни народов мира, пили пиво из баночек. Разумеется, от угощения я не отказывался. Когда спели «Yellow submarine», мы заговорили о нашей подводной лодке. «Вся эта возня — всего лишь игры милитаристов между собой. Нас с тобой эти игры не колышут» — примерно так сказали мои попутчики. (Кого «нас»? Русских шведов? Хиппарей? Анархистов? Потенциальных антиглобалистов?) Другие говорили иначе: это — неопознанный летающий, то есть плавающий, (swimming) объект! USO! В результате я в таком дружеском сопровождении добрался до нашей базы целым и невредимым.
Тимур сказал, что никаких беспорядков в городе они не заметили. Возможно, из-за того, что ехали в такси с затемнёнными окнами, дремали. И на моё отсутствие они также не обратили внимания: «Свободный человек, решил погулять в одиночестве».
Из всего со мной случившегося я делаю два давно очевидных для всех вывода. «Надо говорить правду» и «Риск — благородное дело». Лучше, конечно, сидеть дома, не рисковать. Не зависеть от тёмных мест чужой истории. А всегда ли — тёмных мест? А всегда ли — чужой истории? Всегда ли — истории в смысле науки? Вот вы сели в автобус до «Динамо» или в электричку до Дегунина, а из этого уже и получается история — печальная, забавная, обыкновенная.
В Лондоне меня поселили к сотрудницам Ай-Си-Эй — Института современного искусства — двум девушкам левых убеждений: Маргарет Тэтчер они называли змеёй, а про плохих людей говорили: «Эти капиталистические свиньи». Мне они строго сказали: «Оставь это себе!» — когда я, как благодарный гость (в Москве научили), подарил им баночку с красной икрой, — это же — рыбьи яйца! Как мне показалось — с брезгливостью сказали, в смысле «змеиные». Потом сообразил — вегетарианки. Воинствующие.
Так что, в отличие от некоторых моих коллег, спавших на аристократических перинах, мне пришлось спать на «демократической» раскладушке. И — в районе, имевшем, по словам местных англичан, мафиозную репутацию. Не с простыми бандитами, а с настоящими мафиози — сицилийскими. Их я мог видеть в сицилийском — судя по названию — ресторанчике прямо у дверей моего английского дома. Обыкновенные люди, сидят, тихо разговаривают. Я подумал: «Ты их не тронешь — и они тебя не тронут».
В день отъезда пришлось мне крепко понервничать. Как обычно: времени в обрез, но молнии на чемодане лопаются именно в это время. Хозяек нет, ушли в Ай-Си-Эй. Прощаясь, сказали: «Запрёшь обе двери, а ключи повесишь в потайное место» (показали). Так, а где эти ключи сейчас? И носки! Надо не забыть носки под раскладушкой. Некрасиво получится, если останутся. В общем, обычная предотъездная лихорадка.
Вдруг звонок в дверь — баптисты! Точнее — иеговисты. Пришли с религиозной литературой и с разговорами о Боге. Всё — некстати и не вовремя! «Эти книги пусть останутся у вас, — сказали баптисты, — это наш подарок!» Вот обрадовали! Ну а как к такому подарку отнесутся мои хозяйки — атеистки? Воинствующие! Это же ведь хуже носков. Я им, баптистам, объясняю, что я человек тут случайный, мол, не при ваших делах, живу не здесь, а там — далеко, за многие тысячи километров отсюда! «А какое это имеет значение?» — возразили мне баптисты, вполне разумно и доброжелательно. Думаю, что же им такое сказать, чтобы они убрались со своей литературой? Что Бога нет? Нельзя — начнутся разговоры, агитация. Вот я и сказал им, что я — ортодокс, не терпящий никакого сектантства! Что тут началось!.. Конечно, некрасиво получилось, но — результативно.
Хорошо, первая дверь заперлась без труда, но вторая — решётчатая, с двумя запорами — с верхним и нижним — ни в какую. Ну никак не запирается — ни тут, ни там. И главное — как же я потом эти ключи в потайное место повешу — если меня из своего ресторана мафиози просекают — сидят развалясь, покуривают, краем глаза наблюдают, как я у двери корячусь.
Наконец один из них подошёл ко мне:
— Дай-ка сюда (give me the kies), — взял у меня ключи, ловко запер ими дверь на оба запора и повесил ключи в потайное место.
Ну что ты тут скажешь? Не было у меня времени на разговоры — как это всё понимать.
— Чао! — сказал — и побежал.
В апреле 2000 года я сочинил стихотворение о том, как меня по недоразумению упекли в психушку. Время тогда в Москве было действительно психически нездоровое — теракты, и денег за работу не платили. Впрочем, в одном месте мне предложили в качестве компенсации за мой неоплаченный труд семейную путевку в Египет — горящую. Думаю, неизвестно, когда у работодателя появятся деньги, а путёвка — вот она, горит. Я взял.
Жили мы с женой и дочкой в Хургаде, в отеле «Аравия» на берегу Красного моря. Две невысоких стены отделяли наш цивилизованный пляж от дикого. Там местные пацаны запускали воздушных змеев.
Однажды, лежа в плетёном кресле и наблюдая за их полётами, я вспомнил о том, как Петруша Гринёв из «Капитанской дочки» склеил своего воздушного змея из географической карты, и напомнил об этом своей дочке. Чтобы на пляже она не мучилась от безделья, мы предложили ей повторять про себя таблицу умножения. После каждого столбика она загибала пальцы.
— Нет уж! — очень скоро сказала дочь. Ей ближе литература. Она уже умеет сочинять такие небанальные рифмы, как «овечка — навечно» и «ноздря — зря». Поэтому если ей требуется что-то учить наизусть, то лучше не скучную таблицу, а стихотворение. Только какое-нибудь повеселей.
В качестве иллюстрации к прочитанному стихотворению я указал на дикий пляж:
— Вон там как раз мальчик ладит хвост мочальный.
В тот же день, решив, что цыплёнок (ага —
Вот, например, к джипу подошла компания подвыпивших туристов в разноцветных тренировочных штанах. Между ними и полицейскими завязался оживлённый разговор. Один турист вознамерился отнять у полицейского автомат. Подъехал ещё один джип с четырьмя вооружёнными полицейскими. Туристов уложили в джип. Туристы громко оправдывались: просто им захотелось сфотографироваться с родным АКМом на своей груди — в египетском окружении. Дочка сказала:
—
Бывалые туристы говорили, что в Египте надо держать ухо востро. Шалят! Хотя за воровство тут вроде руки отрубают. Но мы таких, безруких, нигде не видели. Понятно: страх жестокого наказания воспитывает у воров особую неуловимость. Помню, когда мы, увешанные фотоаппаратами и видеокамерами, выходили из автобуса непосредственно к пирамиде Хеопса, наш гид Хасан сказал нам в мегафон буквально следующее:
— Просьба следить за своими вещами, по сторонам не глядеть!
Несмотря на все меры предосторожности, у наших соседей из 137-го номера Тихонковых украли кошелёк с деньгами, кредитками и обратными билетами. Где? Вроде в автобусе по пути из Луксора. А они там памятник скарабею погладили — на счастье. И что в результате?
А нам в Луксоре сопутствовала удача.
— Смотрите, —
Продолжая далее разглядывать египетские диковины, мы с радостью узнавали в них нечто, нам уже известное. Например, храм царицы Хатшепсут нам напоминал какую-то несуществующую, но вполне возможную станцию московского метро. А гипостильный зал — наши с дочкой прогулки по Пушкинскому музею.
Обнаружились и другие сходства.
— Символами Юга и Севера, — говорил гид, — в разные времена были соответственно: лотос — папирус, кобра — орёл, осока — пчела.
Наш гид Хасан хорошо говорил по-русски, но с акцентом. «Пчела» он произнес как «бучела», что звучало абсолютно правильно — по-древнеславянски!
Среди нагрудных символов власти фараона я обнаружил двуглавого орла. Всё почти что как и у нас на гербе, только вместо его левой орлиной головы — голова кобры. Понятно: так у древних египтян выглядело объединение Севера и Юга, у нас — Запада и Востока.
На обратном пути из Луксора автобус так подскочил на выбоине, что из-под сиденья кресла жены прямо к её ногам выпал кошелёк наших соотечественников из 137-го номера.
—
Принимая свой кошелёк, благодарные соотечественники сказали, что нас, наверное, послал сам Бог и что с них, конечно, причитается. Своё слово они сдержали — пришли нас провожать с роскошными виски и коньяком, купленными в дьюти-фри.
— К сожалению, Сфинкса теперь можно увидеть только со смотровой площадки, — сказали Тихонковы. А ведь они всю жизнь мечтали его погладить.
В Каире, в Египетском национальном музее мы узнали, что ада в нашем понимании у древних египтян не было, но была особенная дверь для души.
— Вот она. — Экскурсовод подвёл нас к фрагменту фрески с изображением неких ворот. — Если душа туда не проходила, то это и был ад.
— Ад! — шепнули мы зазевавшейся дочке. — Ты слышала?
— Да, да.
Кроме царства мёртвых, где усопшие жили своей собственной жизнью, как и живые — в царстве живых, существовал некий беспредел, поглотитель всех без разницы царств и всего вообще — торжество мрака змей Апоп, теряющий свой мрачный пафос, если мы прочтём его имя в обратном порядке. — С зада наперёд, — уточнил я.
В день нашего отлёта внезапно задул сильный ветер с песком из Аравии, сорвавший наше пляжное полотенце, вывешенное на балконе. Мы видели его летящим у нас над головами, а потом оно пропало. А ведь за него надо отчитываться. Долго искали. Нашли в цветочной клумбе с пальмой и лотосом.
—
В Хургадинском аэропорту нас предупредили, что наш отлёт откладывается. Вначале — на час, а потом, в течение двух дней ожидания — на каждые три часа. Поговаривали, что — из-за нелётного тумана и обледенения, в Москве, конечно. На последние деньги мы купили дочке три сувенирные пирамидки: Хеопс, Хефрен и Микерин. Дремали, нервно вздрагивая:
— Что, уже?
— Да, уже. — За окном самолёта бушевала снежная вьюга в густом тумане. Прилетели.
Жена и дочь сразу же «по прямой» поехали в другой город к бабушке — отсыпаться — и особенно не беспокоились, почему я в течение недели не беру трубку, — сплю. Рассказ о дальнейших событиях я доверяю своему стихотворению.
В стихотворении ради сохранения темпа повествования отсутствует
— Куда?
— В медицинское учреждение. Там вас выслушают, и все уладится, — успокаивал меня санитар.
Во время долгого пути Александр Семёнович рассказал несколько случаев из своей жизни, где он сам не раз оказывался жертвой произвола и беззакония.
— Вот и подлечитесь!
В больничное отделение меня ввели уже вполне своим человеком — в одних казённых кальсонах. Там все ходили именно так. Возможно, оттого, что псих в пижаме ещё думает о побеге, а в кальсонах его воля парализуется. Ко мне сразу же подошёл
— Испанский кардинал — это моё погоняло. А у вас какое? Никакое? Ничего, со временем — появится.
Узнав, чем я занимаюсь, он тут же попросил нарисовать его портрет — на полузапечатанном газетном листе с текстом: «Тут могла бы быть ваша реклама». Карандаши и ручки иметь при себе психам запрещалось. Рисовать пришлось припрятанным кем-то стержнем для шариковой ручки, для удобства хранения — вдвое сложенным. Ну как таким рисовать? Посмотреть собралось всё отделение, хоть и это тоже запрещалось — покидать свою палату. Кто-то из зрителей сказал мне:
— Отодвинься, не видно.
Я понял, что нарисовать надо хорошо. Таков вопрос выживания, а не профессиональной гордости. Рисунок кардиналу понравился. И зрители сказали:
— Похож!
За работу заказчик отсыпал мне несколько сигарет и отмотал от своего рулона немного туалетной бумаги.
— Здесь это — дороже золота, — сказал он. — Теперь вы — под моей защитой.
Я должен был уразуметь, что новичок здесь без покровительства живёт плохо.
— Позвонить отсюда невозможно, — говорил кардинал. Но если мне надо передать что-нибудь на волю, то это можно сделать через его кобру. По тем телефонам, которые я ему дам. Кобра придёт в понедельник. Ничего, потерпите.
Были здесь и
— Я только что услышал, как блатные сговаривались, чтобы подсыпать вам в чай снотворного и затем стащить с вашего пальца обручальное кольцо. Немедленно сдайте кольцо на хранение дежурной сестре, но обо мне — ни слова.
А если у меня кольцо не снимается с пальца? Как я его сдам на хранение? И — как они его у меня стащат? С мылом? С ножовкой?
Всё отделение курило в туалете, где кабинки не предусматривались (психам нельзя уединяться). Три простецких очка располагались в одном ряду с барским унитазом, но без круга. На него садился кардинал, подкладывая себе под задницу газетные листы, аккуратно порванные пополам. Другие стыдились — своей брезгливости. Садились прямо так, без всего. Понятно: подтирочный материал — дефицит. Разговоры в курилке:
— Оставишь додёрнуть?
— Уже забито, будешь за лысым.
Очередь соблюдалась и к очку:
— Кто крайний в среднее?
По моему разумению, среди окружавших меня психов особо ненормальных людей не было. Появился один — невменяемый, но по временной причине. Его, в состоянии белой горячки, санитары прикрутили ремнями к койке, рядом с моей. Конечно, отмудохали, чтоб не дёргался. Очнулся он, водички у меня попросил:
— Умоляю, будь человеком!
А я, так же как и он, лежал пристёгнутый — по рукам и ногам. Порядок такой — во время действия принудительной для меня капельницы я должен быть пристёгнутым.
— Чтобы сам же и не поранился, — объяснила медсестра. Сама она только ставила капельницу, а пристёгивать доверяла своим добровольным помощникам, из числа психов.
— Как называется такой ключ? — однажды спросил мозговед у телезрителей.
Сидя у телевизора, я пожал плечами:
— Неужели звездчатка?
Вот и получается: чтобы правильно ответить на этот вопрос, мне пришлось самому оказаться в психбольнице и наблюдать, как меня там запирают упомянутым ключом. Квадратка! — вот его имя. Или — кАвадратка, как его называли некоторые психи у нас в отделении, и я в том числе.
Когда я поведал о своих злоключениях Иртеньеву и Бильжо, те в один голос сказали:
— Это беспредел!
Бильжо, будучи специалистом-психиатром, профессионально определил действия моих обидчиков как противоправные. И — сразу по нескольким пунктам:
1) Они не имели право насильственно тебя госпитализировать — без твоего личного согласия или согласия твоих ближайших родственников. Исключение — если б ты угрожал перерезать себе вены или бегал за соседями с топором. 2) Решение о госпитализации принимает комиссия, а не один врач (который сказал: «Вот и подлечитесь!»). 3) Никто не имел права запрещать тебе звонить по телефону. 4) Они были обязаны взять у тебя координаты твоих ближайших родственников, чтобы поставить их в известность. 5) Они не имели права продолжать насильственную госпитализацию. На третий день они были обязаны созвать комиссию, решающую вопрос о целесообразности твоего нахождения в больнице. Или ты хотел там остаться?
Я вспомнил, что на третий день мой «лечащий» врач, он же — завотделением, сказал мне, что задерживает меня здесь по терапевтическим показателям. Давление, сердце. Наверное, я пережил сильный стресс — предположил он. Естественно, пережил, если меня в психушку засадили.
Уже при выписке он доверительно сообщил мне, что история моей болезни уничтожена и что никаких следов моих прегрешений по психиатрической части нет.
— Это он следы своих прегрешений уничтожил — по части твоего незаконного задержания! — сказали коллеги. Тоже мне — благодетель!
А ведь всё могло сложиться иначе, с наименьшими для меня потерями. Инцидент, казалось бы, уже был исчерпан. Менты с пожарником приняли мои извинения и вместе с подарками ушли, потрескивая своей рацией. Я даже дверь за ними запер. Не надо было мне, дураку, её отпирать, когда они снова позвонили.
— Ну что ж, человек — сам кузнец своего несчастья. — Так прокомментировал эту часть моего рассказа испанский кардинал.
— Извини, брат, сейчас старшо́й по рации приказал тебя доставить в отделение и там дооформить протокол. Нужна твоя подпись. Пустая формальность.
Привезли меня в отделение, а как там меня дооформили — известно. Вспоминаю, как тогда, немного смущаясь, сержанты с АКМами попросили меня никому не говорить про то, что я дал им по сотне.
— А то у нас неприятности будут.
Затем местные менты заперли меня в обезьяннике. Судьбе было угодно, чтобы я, попав в одно отделение — милицейское, затем очутился в другом отделении — психиатрическом. В обоих случаях отделение следует понимать как отсечение — от привычной жизни.
Подробнее о кошмарном видении. Оно напоминало компьютерную реконструкцию взрыва в какой-то изогнутой трубе, где
Вспоминаю гигантскую толпу, говорящую на разных языках. Она неспешно продвигалась в заданном направлении, пока не остановилась перед лестницей, ведущей на смотровую площадку.
— Здесь, у подножия пирамид, на том месте, где находимся мы с вами, — сказал гид Хасан, — некогда стояли Александр Македонский, Юлий Цезарь и Наполеон. Известно, что Наполеон расстрелял Сфинкса пушечными ядрами, а ранее исламские фанатики разбили ему нос.
Затем мы поднялись на смотровую площадку — к Сфинксу. Вот он. В строительных лесах. В каменном платке. С отбитым носом.
—
Рассказывая о Египте своим первым московским слушателям, я похвастался, что погладил Сфинкса.
— А это значит — приобщился к непосильным для себя тайным знаниям! — сказал испанский кардинал. — Вот и загремел в дурдом! Ну что ж, наверное, это объяснение — самое разумное.
P. S. Стихотворение публикуется впервые. Хорошо, что никто из моих обидчиков в своё время не сообщил моим ближайшим родственникам, куда я попал. Зачем им зря волноваться, а мне — перед ними позориться? Пусть об этом они узнают сейчас, когда мои злоключения я воспринимаю исключительно как занимательные и поучительные. С точки зрения давно прошедшего времени. Кстати, отсутствие пирамиды Хеопса в ряду прочих пирамид осталось незамеченным. Хотя она — самая из них большая. Интересно, где она теперь и какова судьба её обладателя, генерала на пенсии?
Дело происходило в метро, кажется, возле станции «Библиотека имени Ленина». Еду я в вагоне, слышу голос диктора: «В случае обнаружения бесхозных вещей обращайтесь непосредственно к Ковалю Виктору Станиславовичу». Я вздрогнул:
— Это ведь — я! Ко мне — обращаться! Что за бред?!
— Папа, ты вздрагиваешь так, как будто тебя пытают электричеством, — сказала дочь.
А ведь заснул-то я всего лишь на какую-то минуту.
— Папа, а эти картинки — на всю жизнь? — снова говорит дочь, указывая на татуированного купальщика. На одном его плече нарисован анх (знак вечной жизни), на другом — плачущий глаз Гора (сына Осириса), а на груди — ЗЛО (за всё легавым отомщу). Он только что вылез из моря. Красного. В его руках — увитая водорослями окаменелость, наверное — кораллы. Эти кораллы отбирают у него невесть откуда взявшиеся представители египетских властей и как национальное достояние Египта тут же возвращают их законному владельцу, то есть — выкидывают кораллы обратно в море. Думаю: а ведь Красное море — это не что иное, как самая северная часть Индийского океана, а его самая южная часть в виде, например, моря Содружества сейчас омывает берега Антарктиды. Думаю, там, наверное, даже на солнце — минус 50. А в Москве, говорят, потеплее — минус 10…
Признаюсь, что от жары и переизбытка впечатлений всё увиденное мной здесь, в Египте, превратилось в общую культурно-историческую свалку, где Наполеон вместе с Александром Македонским (и Матросовым?) пробивает амбразуру в пирамиде Микерина, а Цезарь по наущению исламских фанатиков обстреливает Сфинкса пушечными ядрами. Но дочь довольна: я купил ей фирменный из замши рюкзачок красного цвета со многими карманами на липучках и молниях. Она шутит: «Гипостильный зал в Луксоре — бледная копия Пушкинского музея на Волхонке!» Волхонка… Станция «Кропоткинская». Следующая — «Библиотека имени Йемена»…
«Библиотекой имени Йемена» мы с дочкой называли храм царицы Хатшепсут, саму же царицу — Хачапури. Не забуду, как у входа в храм, где местные хитрованцы втюхивали туристам сувенирную туфту, мне предложили рубоб со смычком за 30 фунтов, как будто это действующий музыкальный инструмент. (Заметьте, рубоб звучит так же, как и РУБОП — районное Управление по борьбе с организованной преступностью.)
— No, — отвечаю я, иду своей дорогой.
— Twenty? — говорит он, преследуя меня.
— No!
— Ten?
— No!
— Five?
— No!
Так он дошёл до нуля:
— Zero? (Тоже мне — юморист!)
Я остановился:
— Ten below zero! (десять ниже нуля) — предложил я, — и по рукам!
Тут бы ему и подарить мне рубоб за такую замечательную шутку, но они хоть ребята и с юмором, но своекорыстные. Не знаю, шутил ли наш гид Али, предупреждая нас в Гизе у пирамид: «По сторонам не смотрите, следите за вещами!»
И вот за день до нашего отъезда в Москву выяснилось, что рюкзачок моей дочери пропал. Если его не украли, то она, наверное, забыла рюкзачок на пляже. Дочь рыдает. Искать на пляже бессмысленно, целый день прошёл, на дворе — тьма египетская. Всё же идём. Рисую для наглядности рюкзак. Нет, трое служителей пляжа ничего такого тут не видели. Они усадили нас в пляжные кресла, а рисунок забрали с собой. Ждём. Думаю: рюкзак как бесхозная и подозрительная вещь может быть уже отправлен в соответствующие египетские органы. Или — его давно уже расстреляли в безопасном месте во избежание взрыва в общественном.
— Это ваше? — Бородатый араб в смокинге и бабочке, по виду — директор отеля, протягивает мне красный рюкзачок с молниями и на липучках.
— Позвольте мне в качестве благодарности… — возбуждённо бормочу я.
— No!
Никаких денег никто у меня не возьмёт. Но я должен ему пообещать, что непременно приеду сюда ещё раз — OK? Тогда мне захотелось отблагодарить его, сказав по-арабски «спасибо». А как? «Гюн айдын!» — «Доброе утро» по-тюркски, а «Барэв дзэс!» — «Здравствуйте!» по-армянски… И тут я вспомнил! Первая часть этого слова — от Шукшина, а вторая — от Российской академии наук: шукран.
— Шукран! — воскликнул я радостно. От этого крика я и проснулся.
Хорошо, что рядом со мной в маршрутке никого уже не было. Гляжу — вроде бы подъезжаем к конечной остановке — «Отрадное», хотя такая за окном пурга, что ни черта не видно! И, кажется, снится мне дальше, что на заднем сиденье лежит забытый кем-то портфель. Бесхозный! Разумеется, я сообщаю об этом водителю, а он, радушно мне улыбаясь, отвечает: «Ты его первый увидел — ты и забирай!»
Гиляровский, живший над «Арфой» в Столешниковом переулке, говорил: «Столешников переулок! В нём, как в капле воды — солнышко, отражается вся жизнь города…»
Про барельеф на его мемориальной доске я когда-то думал, что это сам Столешников и есть, чьим именем назван переулок. Бывают же такие люди: Прянишников, Рукавишников. И Столешников — в усах и папахе.
Начинался Столешников (от ул. Горького) с типографии, размещённой в церкви Косьмы и Домиана. Однажды, когда она загорелась, сюда сбежалась вся Москва — поглядеть на грандиозное пожаротушение. На фоне конного памятника Долгорукому и в соседстве с сидячим Лениным. Среди зевак я узнал художников «Литературной газеты» — Виталия Пескова и Вагрича Бахчаняна. Они выскочили из пивной «Ямы», что на углу Столешникова и Пушкинской.
В Столешниковом для меня главными магнитами были два специализированных с дурными привычками магазина: табачный, распространяющий вокруг себя сладкий аромат «Тройки», и винный — с «Советским шампанским», льющимся из большой бутафорской бутыли. Лев Толстой говорил, что Стива Облонский брал херес и портвейн только отсюда.
Здесь мы взяли «Кубинский ром» в складчину на троих. Думали уложиться в свободное окно (в два часа) до труда. Выпивали у Колпина, до труда дополз один я. Учитель труда мне сказал:
— Вот я, взрослый человек, но если выпью — в школу ни ногой!
В кабинете директора нас пытали учителя-дознаватели: 1) кто зачинщик, 2) на какие деньги пили, 3) кто именно брал бутылку, 4) почему пили у Колпина и — 5) почему пили.
Вопрос о немедленном исключении нас из школы был временно отложен и тут же забыт — из-за серьёзных мероприятий «в свете масштабных событий». «Спасибо, французские войска вступили в Толедо» — так мы говорили в смысле «внезапное спасение». Мол, звездец был неминуем, но тут — рука генерала Лассаля!
В Столешниковом не было типовых магазинов, вроде «Гастрономов» и «Промтоваров», только — специализированные.
Спецмаг — «Торты», лучшие в Москве. И
Спецмаг с галстуками и с аксессуарами к галстукам — зажимами, запонками и сорочками. Там я купил галстук нового вида — по вороту c двумя кончиками шнурок, прихваченный у горла металлической пряжкой с синей надписью «Ленинград». Были и красные — «Москва». Быстро исчезли. По причине их дурацкости, — так я думал вначале, но позже (из кино) узнал, что все они — ковбойщина, техасовщина.
Спецмаг «Меха». Во дворе «Мехов» жил Алексей Д., поэт.
Двухэтажный, c ветхой лестницей спецмаг «Букинист». Его консультанты говорили, что он — главная, но не для всех, достопримечательность Столешникова. Только посвящённая публика находила здесь свой единственный экземпляр: «Книгу эскизов Джеффри Крэйона, джентльмена» и, на втором этаже, — пресс-папье в виде кораблика (качающегося на волнах). В подъезде у «Букиниста», помню, лежал кто-то, покрытый куском картона, оторванным от коробки, лежащей тут же. Да и «Ломбард» — спецмаг, и «Диафильм»; вспоминаю «Подарки», по-моему выросшие из какого-то блестящего «хрусталь-стекла». Или «фарфор-фаянса»?
Рифмовались рестораны: вверху Столешникова — грузинский «Арагви» (угол Горького), внизу — армянский «Раздан» (угол Петровки). Нам они были неинтересны, как принадлежащие к чуждому миру состоятельных основняков. Пожилых командировочников и жирных гастролёрщиков.
Рифмовались кафе: «Арфа» в Столешниковом и «Лира» на Горького.
При «Арфе» стоял швейцар Михалыч. Мы говорили: «Встретимся у Михалыча» — в смысле в «Арфе». В «Арфе» мы скромно заказывали кофе, реже — «Рислинг», кислый, но не очень дорогой. И такой же — «Вагиз вазис у бани». Если свободных мест не было, Михалыч пропускал нас в «Арфу» как своих. Конечно, мы давали ему на лапу. И усаживал нас за служебным столиком. Сидели, курили. Просто дураки.
Кажется, мы говорили так: «Я лайкаю систему айвилок, бикоз она бывает с медной пряжкой». «Айвилок» — ай вилл ОК. Хотя, может быть, и «overlock» — обмётывающая строчка для краёв материи. Откуда эта строчка взялась и что она в целом означала — неизвестно. Какую-нибудь легкомысленную хрень-брень — в отличие от «науки», которая «умеет много гитик». Конечно, медная пряжка — это что-то военное, даже если она брошь или фибула. Не отсюда ли строчка: «Ну что тебе ремень, Елена, когда б не пряжка?»
«Арфа» была нашим местом. Другие, близкие места были не нашими: кафе «Зелёный огонёк» — для таксистов. И кафе «Артистическое» — там сидели Асаркан, Пал Палыч Улитин и Зиник. Примхатовские камергерцы.
В «Яму» ходили все, но «своей» её называли те, кто её везде подписывал: «МАИ-МЭИ, ФИЗТЕХ, МИСИ…»
Был у нас и другой Михалыч, изначальный, — стоял в прихожей магазина «Охотник» на Неглинке. Внутри магазина висели: на стене — голова кабана и под потолком фазаны. Сидели на тумбах: тетерев и глухарь. Так говорили задолго до нас, может быть ещё до войны: «Махнём к Михалычу», в смысле в «Охотник». Похлопывая по его мохнатой спине, я мысленно приветствовал его как хозяина заведения — Михалыча, позже — Михал Михалыча — Пришвина, тоже охотника, знатока леса и жизни животных.
Автора «Медведя».
В этом рассказе Михал Михалыч описывает свою встречу с медведем у реки Кода, притока Пинеги. Медведя Михалыч так и не увидел, но почуял его нутром, когда еловые лапки вдруг качнулись при безветренной погоде.
А увидел этого медведя некий промысловый охотник, находящийся у своей избушки на другом берегу реки, — как медведь шёл по следу Михалыча вплоть до того места, где Михалыч сел в лодку. Там, за большим выворотнем, медведь, привстав на задние лапы, смотрел на Михалыча, укладывающего в лодку рюкзак. Потом медведь забрался на дерево, чтобы оттуда наблюдать, как Михалыч спускается вниз по Коде.
Идём на коду — музыкантский жаргон: заканчиваем тему. Другое дело каденция — «херация — хренация».
Был в нашей округе и музыкальный спецмагазин «Музинструменты», ближе к ЦУМу. И магазин «Ноты», с Сандуновскими банями за своей спиной.
Мне кажется, что некоторые рассказы Пришвина выигрывают в моём пересказе. В них много такого, что требует их правки и, как говорил Бунин о Толстом, окорачивания. Ради их же пользы.
Понятно, что они для чего-то понадобились автору — какие-то никчёмные со своими атрибутами литгерои второго плана. Пьют не обязательный для повествования чай, идут на такую же работу — «слесарную» — её неизвестно зачем уточняет Пришвин. Павел Иванович (пропадает, едва появившись) ходит на работу в сапогах. Хозяйку, сказавшую трижды «Милый ты мой!» — поминай как звали — Домной Ивановной. Такое имя рисует комплекцию хозяйки, но отнимает у неё лицо. Иногда появляется Николай Алексеевич, нигде автором не названный. И бледные тени Леонида Ивановича, вроде Деда — охотника, словно впервые увидевшего в лесу двух лосёнков.
— И ты их не тронул? Студень-то какой! — сказал я (провокатор Пришвин).
Дед, с уважением посмотрев на меня, ответил:
— Студень из лосёнков вправду хорош. Только уж такие они хорошенькие… Забыл и про студень.
Хорошенькие, миленькие — Алкид и Фемистоклюс из города Добычина. Симпатичные голубчики, хорошенький студень, нехороший студент, страшный мальчик.
Судя по его же рассказам, Михалыч был сложным человеком, то есть — не всегда хорошим. Как естествоиспытатель — бездушным.
— Мы слышали, — говорил Михалыч, автор «Земляройки», — что прямой солнечный луч убивает землеройку — она ведь подземный житель. Вот и задумали мы (автор и девочка, его ассистент) испытать, правда ли это, а потом взвесить её, смерить, исследовать внутренности, положить в муравейник. Муравьи быстро очистят скелет, а мы его изучим.
Но в это время землеройка перепрыгнула через край банки, а земля ей что для рыбы вода: землеройка мгновенно исчезла.
Долго этот крохотный зверёк — мех с синеватым отливом, рыльце хоботком — не отпускал нашу мысль на свободу и всё держал её под землёй, где живут корни деревьев и между корнями всякие неведомые нам существа. «Столбики из пыли, — впоследствии уточнит Николай Алексеевич, — в просторных головных уборах и одеждах». В то время они выглядели именно так. Брат-муравей и жук-человек.
В поздней редакции автор исправит девочку на мальчика. Кстати, свой фургон Пришвин называл «Машенькой». Наверное, потому, что машинка. Или Мишенька. Землеройку — землечерпалкой.
А крот? «Что будет, если посадить крота вместе с землеройкой в банку?» — вот что ещё удумали тогда девочка и автор, ну чисто мальчишка, собирающий в банке разных пауков. Хорошо, что он «выпрыгнул» землеройку на свободу, при этом — вот зануда — зачем-то указав точную высоту банки.
Ещё рассказ — в том же духе, издевательском над животными: «Терентий».
Так Михалыч назвал тетерева, которого он продержал всю зиму у себя в городском доме. Дикую птицу боровую — на чердаке, чтоб любоваться им весной, когда тетерев затокует.
Павел Иванович, сосед Михалыча, не верил, что это — настоящий тетерев. Павел Иванович думал, что там, на чердаке, стучит ногой и фырчит сам Михалыч. Потешая себя, бормочет по-тетеревиному.
Как-то Михалыч уговорил опаздывающего на работу Павла Ивановича всё-таки подняться на чердак, посмотреть на Терентия. Но только — тс! — сняв сапоги. Чтоб ступеньки, скрипнув, не вспугнули птицу.
Терентий ходил по чердаку кругом; на пригнутой к полу его голове горели брови ярко-красным цветком, хвост раскинулся лирой, и по-своему он пел. Эту песню он взял у весенней воды, когда она, переливаясь, журчит в камешках. Затем эта прекрасная, но однообразная песня ему как бы прискучивала. Он останавливался, прислушивался — «фиу-фиу» — и с особенным лесным звуком «фу-фы» подпрыгивал вверх, как бы поражая невидимого противника.
Слесарь Павел Иванович долго не мог оторваться от этого дивного зрелища, и, когда наконец я напомнил ему о его работе (!), мы спустились, и на прощание он мне сказал:
— Спасибо, Михаил Михайлович, очень пришёлся мне по сердцу ваш Терентий.
Ушёл разутым — потому что дотошный автор на этот раз счёл возню с сапогами Павла Ивановича излишней. Само собой разумеющейся. Придираюсь, конечно. Но он первый начал.
Больше о Павле Ивановиче мы ничего не узнаем. Кроме того, что знали о нём и без Пришвина, — Чичиков.
А вот «фиу! фиу!» — это точно как «пиу! пиу!» — свист пуль в пересказе баталистов. Оттуда же «фурк-фук!». И «жвиг-жвиг!».
Некоторые его места о птичках я с детства знаю наизусть.
Например, о синичке. По его словам, мыслить — значит, как синичка, бегать по стволу дерева и вверх-вниз головой прыгать туда и сюда с веточки на веточку, ибо движение во все стороны есть одно из необходимых условий существования мысли.
Или — о некоей пичужке, которую я (автор ВК) определил как клеста: «Вот какая-нибудь пичужка сидит на ветке, шишку долбит, а носик у неё кривой, и линия этого носика есть часть траектории чего-то огромного, вроде Марса». Этот космический клюв говорит о том, что не вдруг, но предопределённым образом география мест, названных в честь Пришвина, — улица Пришвина в Бибирево и далее — пик Пришвина на Кавказе и ещё дальше — мыс Пришвина на Сахалине — переходит в астрономию — в астероид Пришвин.
Именно Пришвин, а не Пришвина.
Чтобы его увидеть, нужна особая звёздная карта и телескоп. Не скажешь просто глядя в небо: вон Пришвин пролетел, мгновенный пламень звёздного осколка.
Долго глядел промысловый охотник на медведя — когда же тот слезет с дерева. Так долго, что плюнул охотник да и ушёл к себе в избушку пить чай (!). Спрашивается: какой, к чёрту, чай?
И — почему охотник в должное время не схватил карабин, прицеливаясь: достанет ли он из карабина до того берега и успеет ли он достать?
Или будет глядеть, как медведь раздирает Михал Михалыча, некогда вздорного юношу, исключённого из гимназии с «волчьим билетом». За что? За грубость, учинённую учителю географии — Розанову Василию Васильевичу, как говорится, Вас Васычу. Какую грубость?
— Убью! — примерно так сказал Михалыч Васычу. За что? За несправедливую оценку его знаний. Намеренно уничижительную! Позже они помирились и одарили друг друга комплиментами. Михалыч подумал: правильно, что он тогда пожалел Васыча, милейшего человека. А Васыч сказал Михалычу, что его тогда всё-таки правильно изгнали из гимназии.
— К моему величайшему сожалению, мой дорогой!
Сдружила их любовь к философии и общая служба — Михалыч, как и Васыч, преподавал географию, там же, где когда-то и Васыч.
Но астероидом стал Пришвин.
Я всегда его вспоминаю, если в лесу вдруг качнутся еловые лапки при безветренной погоде. Что там — синичка-мысль прыгает с веточки на веточку?
Или клёст-марсианин шишку долбит? Или там, на вершине ели, ворочается медведь, до сих пор наблюдающий, как Михалыч асимптотически удаляется, то есть — всё время убывает, но никогда не исчезнет.
Заканчивался Столешников рестораном «Раздан». Мы шутили:
— Раз дан, другого не будет. А будет — как ты его отличишь от данного?
Чуть не забыл — наше распитие кубинского рома случайно совпало с победой Кастро над десантом контрас в заливе Свиней — Лос-Кочинос. И — с общим сдвигом в массах по случаю явления Гагарина в космосе. Тогда же, в те же апрельские дни 61-го, выступили и французские войска — в Алжире — против своего же генерала — де Голля — и были им подавлены, к счастью с минимальными жертвами. Но об этом я, кажется, уже рассказывал.
О чём я не сказал? О том, что кубинский ром нам показался несъедобной отравой.
Почему же всё-таки мы его выпили? По долгу. Коллективного обязательства.
1) Зачинщик — я. Так показали (под давлением) мои подельники, хотя мы условились говорить, что зачинщиками были все.
2) На деньги, накопленные от родительских «на пирожки и завтраки». И на два серебряных полтинника 1924 года из моей личной коллекции.
3) Брал Чистяков, самый жалостливый: «Батя послал!»
4) Пили у Колпина, потому что у него до труда не было родителей.
6) Точно никто не сказал — почему пили. Наверное, потому, что собралась нужная сумма и тут же подвернулось окно до труда; второпях пили без повода.
На что дознаватели сказали, что мы хуже зверей.
К этому широко известному стихотворению Брюсова я отношусь сугубо личным образом, потому что родился и вырос как раз у той самой Неглинной реки — пусть давно уже запрятанной в трубу.
Помню, всякий раз после сильного дождя тогда ещё необмелевшая Неглинка вырывалась из своей трубы и затопляла всю улицу — и подвалы, и первые этажи. Это стихийное бедствие воспринимали с радостью: мальчишки, которые могли плавать по улице на самодельных плотах, и вороватые завмаги, возымевшие случай списать свои грехи на сверхмажорные обстоятельства. Взрослые говорили: «Потоп — лафа для завмагов!»
Конечно, самым главным магазином на Неглинке был «Рыболов — охотник», где продавались недоступные для нас ценности: двустволки, трёхстволки, карабины, пневматические и мелкокалиберные винтовки, ножи складные и финки.
Продавалась там и дробь — калибром от мелких бусинок до крупного гороха (уже, наверное, картечь). Эту дробь так же, как и капсули для патронов, мы, бывало, украдкой прихватывали в горсть. Дробью мы стреляли из рогаток, а капсули клали на трамвайные рельсы. Старожилы Рождественского спуска наверняка помнят, какая вдруг раздавалась стрельба вслед едущему трамваю — «Аннушки» или № 1.
Рождественский спуск. Здесь стояла моя начальная школа — во дворе Рождественского монастыря (угол Жданова — Рождественки и Рождественского бульвара). Сохранившуюся до сих пор стену нашего монастыря можно увидеть и на картине Перова «Тройка»: трое ребят, мастеровых учеников, как сказано в названии, тащат тяжёлую бочку с водой — вверх по Рождественскому спуску.
Недавно я увидел фотографию того же места с фрагментом той же стены. Снимали в 2012 году: многотысячная (как мне показалось) колонна демонстрантов продвигается тем же путём — вверх по Рождественскому спуску — от памятника Пушкину к памятнику Грибоедову.
Жил я в 3-м Неглинном переулке, в доме 3. А в окне дома напротив, в доме 4, сидела девушка, всё время глядящая в моё окно. Её я помню ещё маленькой девчонкой с куклой на руках. Со временем она, конечно, изменилась, но по-прежнему глядела сюда, на меня.
Однажды эту девушку я показал своим гостям как достопримечательность моего дома, точнее — его вида из окна.
Гости говорили:
— Действительно, сидит, смотрит.
— А вот — исчезла.
— Смотри-ка! А она, оказывается, ходит.
— А ты думал, она парализованная?
— Ну, не обязательно… Смотри, опять села, смотрит. — Один из гостей помахал ей рукой. — Эй! — крикнул он. — Не реагирует. Оглохла? Слушай, а может, она — слепая? Вот и смотрит в одну точку.
— Нет, не слепая.
— А откуда такая уверенность?
— Оттуда. Я там был.
Был — в их квартире. Много лет назад. Мы тогда всем классом, а точнее — отрядом макулатуру собирали, ходили по домам: «Нет ли у вас старых газет и журналов?» Однажды какая-то женщина, открывшая мне дверь, сказала, что она меня знает. Ведь я — это тот, кто из окна напротив всё время смотрит в её окно.
Так же смотрел в её окно, но много лет назад мой родной дядька, дядя Юра, военный лётчик. Он развлекал её тем, что ловил голубей — прямо из своего окна, — расстелив на карнизе петлю из лески с накрошенным хлебом внутри петли. Поймав, он снова выпускал их на волю, высоко подбрасывая вверх.
— А ведь, бывало, во время войны, голубей — ели, потому что голод — не тётка, — неожиданно сказала женщина, — а это — моя дочь.
В глубине комнаты, у окна я заметил знакомую мне «эту» девочку. Она даже не повернулась в мою сторону, занятая своими делами, наверное — уроками, одновременно поглядывая в телевизор. Я понял, что этот-то взгляд я и принимал на свой счёт, сидя в окне напротив, за своим письменным столом.
Отсюда мой стол не был виден, но о нём можно было догадаться по настольной лампе, купленной моим дедом ещё в 20-х годах; диван был виден, но — наполовину закрытый оконной занавеской цвета морской волны, которая отсюда выглядела как бледно-салатная. И тут чья-то рука в моём окне задёрнула эту занавеску.
— Чья?
— В том-то и дело, что — чья-то!
Долго я стоял там как заворожённый, разглядывая своё собственное окно с доселе недоступной мне точки зрения. Одновременно и узнавая его, и не узнавая.
Хотя ничего особенного в этом зрелище не было — ну, окно с занавеской. А такая рука могла принадлежать кому угодно из нашей семьи.
Хоть мне, например.
— Не ходи за ворота! — строго говорили родители своим детям, играющим в нашем дворе. Говорили так по старой памяти, когда эти ворота действительно существовали как ворота — широкие створы, закрывавшие вход с улицы во двор. Потом ворота исчезли. Остались: подворотня, арочный проём и привратная тумба — напоминающие о воротах.
Возможно, поэтому все продолжали говорить так, будто они есть: «Ворота!» (подогнать машину к воротам, помойка за воротами, встретимся у ворот). Мы-то с друзьями говорили иначе: «Встретимся у болвана». Каменного. Так мы называли нашу привратную тумбу. Привратную — это неточное название (прЕвратную, как судьба). Точное — тумба приворотная. Но здесь ещё больше двусмыслицы: что за приворот? На что приворот? На порчу? На любовь к родным воротам — правильная догадка.
Сразу же, как только я демобилизовался из армии, мне приснился страшный сон: вхожу я в свою комнату на Неглинке не через реальную дверь, а через несуществующую, замурованную.
Раньше эта дверь вела в комнату Татьяны Вячеславовны. После её смерти выяснилось, что жила она в условиях, не соответствующих санитарным нормам, и что подселять туда никого нельзя, но наша семья имеет право присоединить её жилплощадь к своей.
Возвращаюсь к сну: в комнате я встретился с Татьяной Вячеславовной и её испепеляющим взглядом. Взгляд — угроза всему сущему. Ясно, что передо мной — нечистая сила и, чтобы она сгинула, её надо перекрестить. Так я и сделал, но Татьяна Вячеславовна не исчезла. Соображаю: перекрестить-то я её перекрестил, но как это надо делать правильно? — справа налево относительно нечистой силы или — себя? Пытаюсь повторить крестное знамение, но чувствую, что рука моя онемела — таково парализующее действие её ужасного взгляда. И тут я проснулся.
Смотрю: я лежу с поднятой рукой, пальцы мои сжаты в щепоть.
Признаюсь, что я презирал себя за этот сон. Клеветнический! Ведь Татьяна Вячеславовна всегда была человеком безобидным и — в силу своего воспитания и глубокой старости — чудаковатым. Помню, перед тем, как прийти к нам слушать Вана Клиберна по нашему телевизору или там же смотреть похороны президента Кеннеди на Арлингтонском кладбище, Татьяна Вячеславовна обильно пудрилась и надевала, как в концерт, самое лучшее, что у неё было, — горжетку с улыбающимися мордами двух мангуст. Знаю, в своё время к ней обращались: «Ваше превосходительство!» (несколько открыток на её имя до сих пор хранятся в моём письменном столе).
Ольга Дмитриевна, другая соседка, сказала, что подобные кошмары естественны для моей комнаты, потому что там некогда располагалась операционная её отца, хирурга. Раньше вся квартира принадлежала им. Здесь же отец Ольги Дмитриевны вёл частную практику. «А в перевязочную заселился Владимир Миронович!»
Известно, что Владимир Миронович «сидел» за спекуляцию гэдээровских бра и торшеров. Тогда по разным статьям могла быть «привлечена» и вся наша квартира. Моя мама, например, подрабатывала тем, что втайне от фининспекции шила на заказ дамские платья, а Ольга Дмитриевна незаконным образом расписывала анилиновыми красками ситцевые косынки.
Ещё соседка — красавица Ира, манекенщица из Дома моделей на Кузнецком Мосту. Она относилась ко мне как к младшему брату. Будучи первоклассницей, она помогала моей маме купать меня, новорождённого, в корытце на кухне.
Никогда не забуду, как Ира со словами «Знакомьтесь, ребята!» однажды ввела меня в свою комнату, где сидели знаменитые футболисты-торпедовцы: Валентин Денисов (полузащитник) и нападающие: Олег Сергеев и её главный ухажёр — испанец Немесио Посуэло. «Миша», — сказал он, пожимая мне руку. Кажется, он тогда собирался переходить в «Спартак». Потом мы все на Мишиной машине поехали в Лужники смотреть матч «ЦСКА» — «Динамо (Киев)». Когда армейцы забили гол, Миша с деликатными оговорками предложил мне вместе со всеми выпить по рюмочке чего-то крепкого. «Счастливец! — думал я про себя. — Безумный счастливец!»
Позже я узнал, что примерно в это же время Миша ухаживал и за Викторией Фёдоровой, актрисой, известной по фильму «Двое», тоже красивой девушкой. В связи с этим Миша низко пал в моих глазах — пример того, как мужская солидарность оказалась слабее коммунального братства.
Припоминаю, как в перевязочной Владимира Мироновича мы слушали «Голос Америки», точнее его глушение, сквозь которое иной раз прорывался голос диктора: «…премьер Хрущёв…» Про свою болезнь Мироныч шутил так: «Паркинсон — это не Моня с Молдаванки, но лорд английского парламента!»
Однажды, узнав о том, что меня будут показывать по телевизору, Мироныч обратился ко мне с неожиданной просьбой: специально для него подать с экрана условный знак, например почесав переносицу и слегка поклонившись. Я возмутился: все интонации и жесты давно уже отрепетированы и доведены до автоматизма. Какая тут может быть отсебятина?!
Однако на премьере (Шаболовка, прямой эфир) я только о том и думал, как бы произвести эти контрабандные действия. И — произвёл-таки!
Вся квартира наблюдала за моим выступлением, усевшись перед нашим телевизором, как в зрительном зале, в несколько рядов. Жаль, что тогда Мироныч сразу же задремал, а непосвящённые соседи будить его не стали. Несмотря на то что впоследствии этот спектакль не раз крутили в записи, Владимир Миронович своего знака так и не увидел. А ведь знак-то был!
Да, это неудобство — жить без горячей воды. Но — удобство — жить рядом с Сандуновскими банями. Туда, в соседний 2-й Неглинный переулок, можно было пройти за три минуты — через проходнушку в доме 4. Зимой, без пальто — пулей пролететь.
Сандуны давали правильное представление о том, что такое — жить по высшему разряду — плавать в бассейне. В низших разрядах бассейн не предусматривался. Но мне как любителю хорошо поплавать и понырять в нашем бассейне было тесно. Однажды (где-то в 1960 году) все купальщики выскочили прочь, и я остался в бассейне один — к счастью! — подумал я, — и ошибся. Оказалось, что причина несчастья — «лопнувшая труба с хлором». Среди отравившихся я был самым тяжёлым — более всех наглотавшийся хлорной воды и надышавшийся хлорным воздухом. Лежу, ничего не вижу, безудержно рыдаю — ожог слизистой глаза? Ни вздохнуть, ни выдохнуть — паралич дыхательных путей?
Слышу гулкие — с эхом — сочувствующие голоса и один осуждающий:
— Нехорошо ученикам ходить в высший разряд, неприлично!
Зато потом на формальный вопрос «Как жив?» я отвечал неформально:
— Погибал в Сандунах, как броненосец «Потёмкин»!
Ну не сам броненосец, а его макет — во время комбинированных съёмок. Его сам Эйзенштейн снимал, ещё до войны — в нашем бассейне! Так говорили банщики.
Могу ли я вслед за Брюсовым сказать, что помню Неглинку ещё «невзрачно-скромной»? И да и нет. Потому что моя невзрачно-скромная Неглинка — это именно та Москва, которая когда-то «в буйстве злобы сокрушила» старую Москву — с «флигельками», любезными сердцу Брюсова.
Я-то помню её обыденной, тихой и малолюдной. Ну, не такой шумной, как Новослободская. Другое дело — 1 мая и 7 ноября, — когда демонстранты шли по Неглинке к Красной площади и назад. С флагами, транспарантами, оркестрами! Тогда на улицу выносили покрытые белыми скатертями столы. С бутербродами, лимонадом и выпивкой.
А в обычные дни нашу скромную улицу украшали: швейцары в чёрных фуражках и ливреях с золотыми галунами. Они стояли по разные стороны Неглинного бульвара: один — у ресторана «Узбекистан», на нечётной стороне, другой — на чётной — у парикмахерской.
А также — денди Эдик, крашеный блондин в малиновом берете и в тельняшке. Таким его видели прохожие, когда он разгружал машины с продуктами — возле углового «Гастронома» на Трубной площади. Вне работы Эдик прогуливался по Неглинке в цилиндре и в крылатке до пят. На шее — полотенце вместо кашне, в руке — трость, настоящая.
И столетний дед Степан, чистильщик обуви. Сидел он в будке, рядом с нашим переулком, всегда — в замасленной кожаной шапочке, напоминающей шлем лётчика. У него были удивительные усы — нет, не сталинские и не будённовские. Усы, ни на какие другие усы не похожие. «Наверное, оттого, — думал я, — что у деда Степана было такое лицо — нездешнее». Много позже я увидел похожие усы — на фотографии Георгия Ивановича Гурджиева. «Я не армянин, — говорил дед Степан, — я — айсор!» Между прочим, хорошо помнил моего дедушку и хорошо о нём отзывался. Иногда, здороваясь со мной, спрашивал: «А как Павел?»
Радовало и большое полуциркульное окно на фасаде дома с магазином «Ноты» и «око циклопа» — круглое окно на самом верху фасада (однажды я там побывал, оказывается, там жили люди). Достоин похвалы и Госбанк — за скромность. Стоял он всегда за высокой чугунной оградой, в солидном особняке, но — где-то в глубине. И не лез в глаза прохожим: «Вот я — главный банк Советского Союза!»
Грел душу и далёкий взгляд на юг в сторону «Метрополя» — на майоликовое панно Врубеля. «И всюду запестрел бесстыдный стиль модерн» — это как раз там.
Оттуда же, из лирики Брюсова: «Фиолетовые руки на эмалевой стене». Ну чем не модерн? И чем — бесстыдный?
Наш переулок шёл вверх, в горку. Поэтому и дом был с неким уклоном. «Художественным» — так я стал говорить, поступив в 1963 году в школу-одиннадцатилетку с художественным уклоном. Школа стояла во дворе кинотеатра «Форум», с неправильным ударением на последний слог — фору́м.
«Форум молодёжи» мы говорили правильно. А кинотеатр — только «Фору́м»! Особенность местного диалекта.
Местная традиция: прогуливать ненужные уроки, отсиживаясь в «Форуме», на утренних сеансах.
Бывало, случались облавы: внезапно в кинозале вспыхивал свет и из кинобудки раздавался голос нашего директора: «Всем учащимся 50-й спецшколы немедленно встать и покинуть зал!» Многие поднимались — с характерным грохотом этюдников — деревянных ящиков с примкнутыми алюминиевыми ножками.
Известно, что впоследствии «Форум» дважды горел. Вопрос «Кто поджигал?» у меня не возникает.
Все московские художники знали «нашу Нину матерщинницу», продавщицу художественных товаров в киоске МОСХа на улице Жолтовского (возле Патриарших прудов). У Нины был своеобразный тик, судорога на нервной почве. В силу этого тика собранные Ниной в охапку тюбики, кисти и прочие худтовары вдруг вырывались из её рук и веером рассыпались в разные стороны.
— Мудак, бля! — всегда при этом она вскрикивала, не имея в виду никого конкретно. Все знали — тик.
Однажды я зашёл в этот киоск, чтобы купить нужные мне земляные краски — охру, сиену и умбру. Но в киоске, как назло, были только ядовитые краплак и изумрудка. Льняное масло и фисташковый лак.
— А ты используй говно, — посоветовала мне Нина, — оно того же спектра, коричневого. Только не забудь добавить туда льняного масла, для вязкости, и затем, когда оно высохнет, прокрыть его фисташковым лаком — для прочности.
Потом достала из-под прилавка дефицитную охру и сиену. Умбры действительно не было.
Меня она называла «сероглазеньким».
Эта табличка стояла на прилавке в магазине «Сыр», что на улице Горького: «Уважаемый покупатель! Вас обслуживает продавец Любовь Палачёва». Всякий раз, прогуливаясь по улице Горького, мы с друзьями заходили в «Сыр» — посмотреть, цела ли табличка. Любовь Палачёва! — сколько суровой и притягательной тайны в этом имени. И она! — нас обслуживает! А какая она? Крыска с короткой стрижкой? Томная красавица с длинными волосами? Ласковая бабушка? Злая старуха? Улица Горького давно уже сделалась снова Тверской, многое там перестроили, но магазин «Сыр» продолжал существовать на том же месте со своей Любовью Палачёвой и её не выявленным для меня обликом. Однажды, снова оказавшись там, я решился-таки спросить:
— Могу ли я увидеть Любовь Палачёву?
— Люба! К тебе пришли! — крикнул продавец в сторону подсобного помещения.
— Иду! — отозвался женский голос.
Послышались её медленные, приближающиеся шаги. И тут я струсил — сбежал. Ну её к лешему! С такой свяжешься…
Так говорили: «Встретимся у болвана!» Это значит — у приворотной тумбы. У фонтана! — в ГУМе. У баобаба! — на «Курской» (у широкой колонны, поддерживающей сводчатый потолок). У головы! — бюста Ногина на станции «Площадь Ногина». Под хвостом! — коня Юрия Долгорукого на площади им. Моссовета. Под рукой! — у того же Юрия и у деда — на «Белорусской». У трёх блядей! — трёх вокзалов на Комсомольской площади. У тех же трёх — возле скульптуры «Песня» на Цветном бульваре. У табла. На полгоры. В центре зала. В вестибюле у торца. Под козырьком. У нашего грибка. Возле конюшни — выставочного зала на Манежной лошади. Иногда так и говорили: вместо «площадь» — «лошадь». Получалось лучше, чем площадь. Например: Старая лошадь. Также нормально выглядит Пушкинская лошадь, непривычно — лошадь Хо Ши Мина. Загадка — Новоконная лошадь. Не всегда политкорректны Славянская и Грузинская лошади. Лошадь Революции, Красная лошадь — метафорические скакуны. Самые надёжные — Суворовская лошадь и Крестьянская. Песчаная лошадь — верблюд. Болотная лошадь — гиппопотам.
Шутили: «Живём между Пушечной и Пушкинской».
От моего дома до «Берлина» на Пушечной — 10 минут ходу. К слову, в самом «Берлине» я так ни разу и не побывал, знаю про его зеркальный потолок только из поэмы Вознесенского «Оза».
И так же — до Пушкинской — 10 минут. Туда я бегал в «Чертёжник» за ватманом, заглядывал в «Яму» — пивбар, бывал в «Полтиннике» — в 50-м отделении милиции, в Музыкальном театре им. Станиславского и в магазине «Мясо» (д. 5/6). Заходил и в подъезд возле «Мяса» — посмотреть на тайник, оборудованный американским шпионом Пеньковским, бывшим полковником ГРУ, расстрелянным в 1963 году. Тайник, как сообщалось в газетах, располагался по указанному адресу — за батареей парового отопления.
Нет, никто из нас так и не решился просунуть туда руку в поисках «спичечного коробка, замотанного медной проволокой».
А вдруг схватят? За руку?
Магазин «Рыба» на Петровке. Если кто-нибудь говорил, что, наверное, выкинут, то об этом узнавала вся округа: «Дадут! В рыбном дворе!» В этом, изолированном от магазина дворе скапливался прибывающий народ — самоорганизуясь в записях и списках. Известно, бывали записи и на руках, шариковой ручкой.
А в доме рядом — Петровка, угол Петровского бульвара — находилась наша детская стоматологическая поликлиника, впоследствии ставшая нашим вытрезвителем. В разное время мне пришлось побывать и там, и — увы — там.
«Увы — там» — из-за планового хозяйства: как-то возвращаясь ночью с вечеринки, я вдруг столкнулся — уже возле своего дома — с ментами, а у них — план по доставке в вытрезвитель — недовыполнен.
Помню нарисованного на стене зайчика с перевязанным флюсом, рядом доктор Айболит. Не успели закрасить или нарочно оставили — для пущего вытрезвления.
Утром, вернувшись домой, обнаружил у себя на подошве — не ботинка, а на моей биологической подошве — кусок прилепленного пластыря с цифрой 5, нарисованной чернильным карандашом. Понятно: где пятка, там и пятёрка. У меня и телефон был со смыслом: Б-3-69-23.
Дом политпросвещения на Цветном бульваре. Его задний фасад выходил на Трубную улицу, где когда-то в старом двухэтажном доме располагалась наша с Димкой Константиновым художественная мастерская — просторное место для живописных занятий и дружеских посиделок. Помню, тогда мы говорили «метафизика» — если пиво давали в нашем ближайшем угловом — и «диалектика» — если пива нигде не было, но говорят, что где-то скоро будет (или на Сретенке у «Лесной были», или на Земляном Валу, напротив «Новороссийска»).
Эта мастерская простояла бы в своём привычном для неё старом виде ещё лет сто, как и стояла до этого, если б рядом не возвысился Дом политпросвещения, который заслонил нам всё солнце. Отчего мастерская, подобно слабому звену в дарвинской дубраве, окончательно захирела: канализация её лопнула, стены её пошатнулись и мастерскую как угрозу прохожим сровняли с землей, вместе с вещами, не успевшими эвакуироваться.
Впоследствии Дом политпросвещения разделил судьбу нашей мастерской — его снесли. Жаль, что — впоследствии снесли, а не тогда, когда его только что построили.
Интересно, что даже снос такого вредного Дома-глушителя послужил причиной некоторых несчастий: однажды на его месте образовался провал, куда, говорят, заодно с автомобилями провалился и экскаватор. Историки тут же вспомнили, что в XIX веке здесь стоял имевший дурную репутацию трактир «Крым», с ещё более бандитским трактиром у себя в подземелье — «Адом». Дескать, одиозное это место, тёмное. Поздно вспомнили.
Несколько лет назад было принято решение построить на этом месте «многофункциональный комплекс», общей площадью более 100 тысяч квадратных метров, из коих половина — подземная.
Думаю: «Это сколько же времени и сил потребуется для сноса такого гигантского, вросшего в землю сооружения? И — какие катаклизмы повлечёт за собой его снос? И доживу ли я до того времени?» Ясно одно: мысль остановить нельзя. Ни прогрессивную мысль застройщиков, ни мою — обывательскую, ретроградную.
Наверное, о таком единстве и борьбе противоположностей когда-то говорили и в Доме политпросвещения: «Диалектика!»
Диалектика, которая на своём новом витке перешла в метафизику.
В том смысле, что пива теперь везде — хоть залейся.
В 1976 году нам сказали, что наш дом идёт под снос и его жильцы должны срочно переселиться по одному из пяти предложенных адресов. Это принудительное мероприятие мы понимали в смысле улучшения наших жилищных условий — без соседей, с ванной и с горячей водой.
При переезде было много чего разбито и поломано, в том числе пианино «Линдэ энд Вайнберг», дедушкино приобретение начала века.
— Эта рухлядь трещит по швам! — сказали грузчики, кое-как спустив пианино с третьего этажа на улицу. — В машину мы его загружать не будем: такое развалится — всех прибьёт.
Поставили в подворотне, за приворотной тумбой.
Моя бабушка, Анна Петровна, запрещала мне рисовать случайные физиономии и оставлять их где попало. Даже во дворе на снегу. Однажды её знакомый, вот так же, как я, — чертил каких-то чертей — просто так, за разговором, — а кто-то донёс в органы: «Троцкого рисует!» Или: собралась как-то на октябрьские праздники большая компания; крепко выпили, стали бороться на руках: «Ты будешь Троцкий, а я Сталин». Кто победил — неизвестно, но один из собутыльников донёс на обоих. Взяли всех.
А мама запрещала мне считать вслух вагоны мимо проезжающих электричек. «Потому что это — сбор шпионских сведений».
Мама тоже рисковала — слушая с друзьями некогда запрещённых Лещенко и Вертинского. Говорила: «Если б кто донёс — статья. Какая — пятьдесят восьмая».
В связи с его похоронами вот что я запомнил.
Утром мама — вся в слезах — поставила меня на подоконник под открытой форточкой — слушать прощальные гудки заводов и фабрик.
Пять минут молчания…
И тут мне приспичило:
— Хочу в уборную!
— Молчи, терпи! — говорила мама.
А ведь я терпел ещё до пяти минут молчания, когда мы стояли и молчали под траурную музыку из репродуктора, — долго терпел и ничего не говорил, а тут… Очень уж мне не хотелось огорчать плачущую маму, но я всё-таки сказал, что больше не могу. «Ну ладно, беги». Я слез, а мама продолжала стоять у открытой форточки по стойке смирно.
До сих пор не знаю — была ли это мамина личная выдумка или так поступали все. У открытой форточки по стойке смирно.
Тогда мы жили в 3-м Неглинном переулке — между Неглинной и Жданова (Рождественкой), рядом с Трубной площадью — Трубой, нашей Ходынкой.
Помню оцепление на ул. Жданова перед Рождественским спуском — солдаты и грузовики. «А в грузовиках — трупы лежат штабелями» — об этом по секрету сообщали очевидцы. Я вроде бы тоже был таким очевидцем, когда мама, отчаявшись прорваться к Колонному залу сквозь оцепление, решила спрятаться вместе со мной в одном из грузовиков — в кузове, под брезентом. Фронтовичка-мама думала: «Авось солдатики куда-нибудь вывезут». Но, приподняв брезент, увидела штабеля. Это зрелище ее отрезвило. Мы вернулись домой. Благо дом был рядом.
— Конечно, это было какое-то наваждение, — впоследствии говорила мама.
И всё-таки мы попали куда надо. Не в тот день, позже. На Красную площадь.
Вдоль Кремлёвской стены стояли траурные венки. Их можно было потрогать. Один венок показался мне особо примечательным — «от духовенства».
Помню, как я с трудом читал перекрученные на лентах надписи, как подошедший к нам милиционер попросил «маму с ребёнком поскорее покинуть площадь» и затем проводил нас туда, где народ не толпился.
Возвращаясь к этим событиям, всегда мысленно благодарю этого милиционера, хотя на Красной площади ничего такого не было, как было у нас — там, на Трубе. А что там было — я узнал не сразу. Говорили: «Давка… Вредители… Шилом в зад конной милиции… Сбрасывали в канализационные люки… Штабеля…» Потом перестали говорить — «распространять слухи».
Ещё эпизод. Замечаю, что портрет Сталина, всегда висевший у нас над письменным столом, вдруг исчез. Почему? Родители сказали, что со временем он пришёл в негодность — мухи засидели. Мне показалось, что родители от меня что-то скрывают.
Весну пятьдесят шестого. Решения двадцатого…
N. B. Когда-то трактирщик Паливец убрал портрет императора Франца Иосифа, ссылаясь на тех же мух. Наверное, история знает много похожих случаев.
Восемь лет спустя он был похоронен вторично, без человеческих жертв.
В отличие от первых похорон эти похороны были настоящими, потому что «тело усопшего наконец-то закопали».
Возможно, самым главным мероприятием в ряду «вторых» похорон оказалась публикация повести Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Говорили, что так был вбит последний гвоздь в гроб Сталина.
«Уходя на тот свет, не забудь выключить этот!» — когда-то я сочинил этот афоризм, пародируя надписи, висящие в наших коммуналках, вроде: «Уходя, выключай свет!» Или: «Стучи!» (звонок не работает) и «Не стучи!» (вёдрами).
Наш коммунальный быт на Неглинке был таким же, как и прочий московский, — все соседи жили в ущерб друг другу, но — в духе взаимовыручки. При этом: жгли в уборной газетку для оздоровления воздуха, а деньги и облигации хранили в ящиках с бельём.
Самым тесным и поэтому конфликтным местом коммуналки была кухня. Мне казалось, что «кухня — это заведенье для взаимного съеденья» — особенно во время предпраздничной готовки, где главным продуктом были скандалы, а не пироги.
После готовки я приглашался в комнаты Татьяны Филипповны и Ольги Дмитны. Там я получал тарелки с пирогами — для передачи моей бабушке, которая с ними не разговаривала и они с ней — также. А бабушка в ответ, молча же, передавала им свои пироги — через меня же. Потом они напоминали друг другу про тарелки, что тарелки «не к спеху», и их разговор возобновлялся.
Мне нравился этот обычай — одаривать друг друга пирогами после готовки: таким трогательным образом коммунальная этика охраняла свою систему от распада.
Мне всегда вменялось в обязанность выносить вёдра с мусором — по чёрному ходу — вниз, в подворотню, к ящикам «для отходов». Там я стучал вёдрами о край ящика — по возможности тихо, — но подворотня разносила этот стук на весь переулок. 3-й Неглинный. Не забуду и звук разнообразно закрываемых соседских дверей. Даже во сне я узнавал, чья именно дверь сейчас закрылась.
Говорят, в каждой коммуналке жил свой зэк и свой мент. В нашей — зэком был Владимир Миронович, дважды «сидевший» — «за спекуляцию». Тогда по разным экономическим статьям могла быть «привлечена» и вся наша квартира. Моя мама, например, подрабатывала тем, что втайне от фининспекции шила на заказ дамские платья, что запрещалось «как подрыв советской экономики и власти». Конечно, соседи могли бы настучать на маму, но и они — подрывали. У Татьяны даже был манекен — женский торс на роскошной подставке в стиле модерн. Татьяна его прятала за ширмой.
А милиционером у нас был Николай Васильевич, муж Татьяны Филипповны, майор МУРа на пенсии. Впервые о легендарной банде «Чёрная кошка» я услышал именно от Николая Васильевича — и о том, как долго он её выслеживал и никак не мог поймать, и о том, что их, «кошек», было несколько и одна орудует до сих пор. «Эх, Витя, всё в нашей работе держится на стукачах!» — печально говорил дядя Коля.
Припоминаю, как в комнате Владимира Мироновича мы слушали «Голос Америки», точнее его глушение — бу-бу-бу! Ходил Мироныч в отглаженных (в прачечной) сорочках и дорогих костюмах. Но кофе заваривал в мятой алюминиевой кружке — тюремной, — в которой он когда-то заваривал чифирь. Соседки жаловались, что Мироныч суёт свои грязные пальцы в их чистую соль и подворовывает: у кого — картофелину, у кого — морковку и лук. Схваченный за руку, нимало не смущаясь, Мироныч говорил, что он всего лишь одалживался — по-соседски.
Мне он также говорил: «Это твой соседский долг!» — когда я отволакивал его в уборную и там держал на толчке, чтобы он не грохнулся. «Соседский долг и гражданский!» — шутил Мироныч из последних сил.
В нашей комнате стоял «Рубин» — телевизор получше, чем мелкий соседский «КВН» с линзой. Поэтому наша комната, бывало, становилась общим для всей коммуналки просмотровым залом. И однажды — избой-читальней. Читали «Один день Ивана Денисовича» Солженицына. Некоторые думали, что повесть так и называется — «Один день Ивана Денисовича Солженицына». Потому что никто такого писателя не знал.
Ничего особенного в этой повести не было. Было — подробное описание рабочего дня одного рабочего (разнорабочего) за номером «Щ 854». Номер был пришит к шапке, телогрейке и к бушлату Ивана Денисовича.
Помню этот номер «Нового мира», обёрнутый в чертёжную кальку — его принёс папа со службы — всего лишь на одни сутки. Читали вслух, сменяя друг друга, вечером и ночью папа, мама, я, соседи: Алла, Наташа, Ольга Дмитриевна. Слушали: старенькие сёстры Татьяна и Анна Вячеславовна, Мироныч, некогда «сидевший»; заходил и бывший майор МУРа дядя Коля, присаживался. Не слушали Татьяна Филипповна и бабушка (болели). И младшая сестрёнка Аня (ей четыре) спала. Мне тогда было пятнадцать.
Вспоминается: «…Цезарь, каптёрка, кавторанг…» и ещё: «…ноги в рукав телогрейки, сверху бушлат, спим».
Конечно, можно сказать, что эта повесть была спущена к нам сверху — по указке Хрущёва. Но что могла сделать одна его указка без нашего личного желания? Никто ведь не заставлял нас читать до утра этот нелёгкий и не вполне увлекательный текст. О тяготах и простых радостях принудительного труда.
Понятно: ажиотажный спрос… Желающие прочитать «Один день» записывались в очередь, и ещё неизвестно, когда бы мы его прочитали, если бы папа не достал его вне очереди, по блату. Но — только на одни сутки!
Сейчас, с точки зрения прошедших лет, мне кажется, что в нашем коллективном чтении помимо просветительского смысла присутствовал ещё какой-то другой смысл, неочевидный. Какой? Очистительный? Покаянный? Медитативный? Знаю точно, что само по себе коллективное чтение возвращало нас к традициям XIX века — семейных чтений в дворянских усадьбах, как у Аксаковых. Уникальный случай в истории нашей коммуналки.
Засыпающий чтец передавал повесть «свежему». «Главное, — думали мы, — дочитать повесть до последней странички, изо всех сил довести дело до конца. Ничего, потом выспимся».
Сталинская высотка, хрущёвская пятиэтажка, брежневская шестнадцатиэтажка. Какие ещё «этажки» могут стоять в этом ряду? (Архитектура бараков не рассматривается.)
Я родился и вырос в романовской трёхэтажке, построенной в конце позапрошлого века при Николае Втором («Николашкиной трёхэтажке»). Каменный дом, в самом центре Москвы, но без лифта и горячей воды.
В 1975 году дом срочно пошёл под снос — по причине ветхого фундамента, размытого рекой Неглинкой, вечно вырывающейся из своей трубы. Бабушка говорила, что аварийность была ему присвоена ещё до войны. Райжилотдел выдал нам пять адресов — вариантов переселения к чёрту на рога. Мы выбрали Отрадное.
И прожили там более 40 лет.
А царский дом на Неглинке стоит до сих пор, где и стоял. Не снесённый, несмотря на подспудное течение-точение неглинных вод.
Наверное, тогда что-то стряслось с его сносом.
Или пришёл приказ: снять с дома аварийность, как с человека судимость — за истечением срока давности.
Вспоминаю лето, проведённое мной на Зелёных Горах, у двоюродной тётки Елизаветы. Может быть, она ничего такого и не говорила про лес, просто сказала: «Зелёные Горы», а мы подумали: поросшие лесом.
— У нас, на Варшавском шоссе, — говорила Елизавета моим родителям, — такая же дача, как и где-нибудь в Загорянке, — простор, природа, птицы поют. Пусть Виктор поживёт у меня месяц-другой, а я уж за ним присмотрю — будьте уверены.
Не важно, что хвалёный лес оказался редкой берёзовой рощей, дом 10 по улице Зелёные Горы — бараком, а пели тут в основном электрички подольского направления. Главное — рядом с домом располагалась большая поляна с самодельными футбольными воротами (на одних воротах даже была натянута сетка — рыболовная, за неимением настоящей).
К поляне примыкала гуталинная фабрика, куда местные пацаны лазили тырить гуталин, уже расфасованный в круглых железных баночках, похожих на хоккейные шайбы и годных для игры в хоккей. Но тема моего рассказа — футбол.
В футболе, как и во всякой другой игре, многое делать запрещается — согласно условиям игры. Мне, например, запрещалось (тёткой Елизаветой) играть в футбол без постылой панамки — во избежание солнечного удара.
Целое лето я играл в панамке, но однажды мне пришлось её снять и спрятать. Случилось это, когда взрослые ребята вдруг пригласили меня сыграть за их команду. Неловко мне было в такой «девчачьей» панамке позориться перед взрослыми.
У них тогда не хватило одного игрока до комплекта, да и в воротах стоять никому из них не хотелось. Вот и поставили они меня вратарём — всё лучше, чем пустое место.
А в нападении у противника играл Гусь — здоровенный дылда в настоящих футбольных гетрах со щитками, хотя в таких щитках нуждался, конечно, не он, а все те, против кого он играл.
Вспоминаю, прорвавшись сквозь нашу защиту, прокинул Гусь себе на ход и понёсся вперёд, как лось. Вот я и бросился ему не в мяч, а в ноги, резко всем корпусом — прямо под удар, чтоб он рухнул. И дальше не двигался.
Чувствую, Гусь действительно рухнул, слышу, крикнул он, что у него что-то вывихнулось, думаю: «Вот и щитки тебе не помогли…»
Потом меня, так же как и Гуся, унесли с поля. Нет, не на носилках, а просто оттащили к стене гуталинной фабрики. Правильно говорила Елизавета: «Снимешь панамку — удар получишь!»
Рёбра у меня оказались всего лишь крепко ушибленными, а большой палец на ноге только треснул. И всё остальное — слава богу, особенно не поломалось. Стыдно мне было потом возвращаться на эту поляну. Мало того, что я от неумения сыграл непозволительно грязно, но ещё — каким-то для себя бездарно жертвенным образом!
Через год я снова пришёл на поляну. Думал, всё позабылось.
— Нет, — сказали пацаны с уважением, — мы о тебе помним, — если это действительно был ты, кто тогда в белой панамке Гуся завалил!
Далась им эта панамка!
Наш полк стоял под Славутой, посреди «широкой украинской степи»: обнесённые колючей проволокой штаб, казармы, танковый парк из 36 боевых машин и отдельно от них — за учебным полем — десять ДОСов — домов офицерского состава. Мой ДОС — № 9.
ДОСы построил Будённый, когда полк был ещё кавалерийским. При ДОСах стояли: Дэка (Дом культуры Красной армии) с четырьмя колоннами и водонапорная башня.
В Дэка крутили «Белоснежку» и «Школу мужества». Помню там и Новогоднюю ёлку 1957 года — для детей офицеров и сверхсрочников.
А с водонапорной башни во время войны, говорят, сбрасывали узников «Гросслазарета Славута» — концентрационного лагеря, бывшего на месте нашего полка с 41-го по 44-й год. Узники лагеря помещались в казармах, а в ДОСах жил командный состав. С той же казённой мебелью, может быть ещё будённовской.
— Даже если вы эту мебель выбросите, всё равно останутся стены, а в стенах — глубоко «угнездившиеся кладки». — Так говорили о паразитах морильщики паразитов — в длинных до пола фартуках, как у мясников. Местные. Их призвало наше ХОЗУ — хозяйственное управление — произвести во всех ДОСах одновременную санацию. Работали они в противогазах, в едком тумане.
Нас предупредили, чтобы мы с ними не общались. В случайном разговоре мы могли выболтать закрытые сведения об офицерах полка. Мы шутили насчёт этих сведений: «Комполка — упал с потолка, замполит — упал и не болит, начфин — нассал в графин, начпрод — насрал у ворот, зампотех — поклал на всех. И ротный — порошок рвотный». Наш ДОСовский фольклор, придуманный не нами. Рвотного порошка, например, никто из нас не видел. И даже — доДОСовский: в духе «уполномоченный — упал намоченный».
А вот «танковый парк из 36 боевых машин» — это, конечно, была настоящая, без шуток, военная тайна. Но устаревшая — после того, как Хрущёв сказал, что ствольная артиллерия — вчерашний день, а сегодняшний день — ракетно-ядерные силы. Поэтому вместо нашего полка появился ракетный. Сейчас нет и его. Есть — опустевшая воинская часть, говорят, заросшая борщевиками. Разваливающиеся постройки, стаи одичавших собак. Об этом доносит Сеть.
Слышится — степь.
Карту обстановки я зарисовывал в специальном планшете с прозрачным экраном для карт. И кармашками для компаса и курвиметра. На масштабной бумаге. Красно-синим карандашом «Командир»: железная дорога, фаянсовый завод, река Горынь, где-то вдалеке — Шепетовка.
Всё, что не могло быть изображено на карте, следовало описывать словами в виде «легенды» — на обороте.
Легендарной у нас была река Горынь. От неё, говорят, произошёл Змей Горыныч. А в Шепетовке боролись герои романа Островского «Как закалялась сталь» — с саботажем и контрреволюцией.
Да. Мы не стеснялись употреблять труднопроизносимые и не вполне понятные слова вроде «контрэскарпа» и «рекогносцировки». Так же как и матерщину — усвоенную нами из солдатских перебранок на футбольной поляне. К слову, «курвиметр» — ну чем не ругательство?
Обжираться «корнфлёксом» — кукурузными хлопьями — мы начали в 1960 году, а до этого нашей коронной едой был кусок хлеба с маслом, посыпанный сахарным песком.
Продуктовый и промтоварный магазины находились в ДОСе № 2, в смежных квартирах. В продтоварах мне запомнился плиточный «Гематоген» из бычьей крови и сгущённого молока, а в промтоварах — одеколон «Шипр» для папы и «Лесной ландыш» для мамы. Вокруг, повторяю, — степь, точнее — лесостепь. На карте для них полагались разные обозначения.
Да. Был там и лес. И дубрава, и хвойный лес — с высокими соснами. Туда мы совершали марш-броски с целью возведения штаба или шалаша-блиндажа. Называлось оно по-разному, даже ДЗОТом — наше сооружение из сложенных ветвей над какой-нибудь разрушенной землянкой. Или в траншее. Заросшей. Там мы пробовали курить самокрутки из сухих дубовых листьев. Не для удовольствия, но для подлинности.
Наверное, наш главный интерес заключался в том, чтобы строить штаб — а в уже построенном штабе — что? Делать было нечего. И тогда мы уходили на учебное поле — собирать гильзы.
Однажды мы там обнаружили брошенные после тактических занятий макеты, имитирующие бронетехнику — свою и условного противника — зелёную и чёрную.
Все макеты были сделаны из оструганных деревянных брусочков c включением марлевого бинта (маскировочная сетка) и пакли (отдельно стоящие деревья).
Несмотря на исходный примитивный матерьял, в изделиях узнавались: танки Т-34 и новейшие — Т-54, бронетранспортёры, САУ (самоходные артиллерийские установки), казармы и покрытый маскировочной сеткой штаб.
Технику мы забрали себе, а всё прочее оставили в поле.
А ведь среди этого прочего — вспоминаю я сейчас с огорчением — были и наши ДОСы, и водонапорная башня, и Дэка — с четырьмя колоннами. Их делал, наверное, настоящий художник. С душой и умением. Вряд ли такая точность требовалась по службе — четыре колонны. Всё, что видел, он запечатлевал как мог — из подручных средств, из оструганных брусочков.
— Никаких игрушек! Только — деревянные чурбачки! — впоследствии, прочитав про спартанское воспитание одного известного барчука, вспомнились мне эти макеты.
Я их поставил на подоконник: зелёные два танка и самоходку. И противотанковую пушку, чёрную. Позже к этой коллекции присоединилось грузовое судно «Либерти». Зеленовато-серое.
Его мне подарил Ваня, а ему — его дядя — дядя Серёжа.
В 45-м году дядя Серёжа, волею обстоятельств, оказался в бункере штаба ВМФ Третьего рейха. Там на большом столе для тактических занятий «плавал» изображённый в уменьшенных копиях союзнический флот: авианосцы, крейсеры, эсминцы, вплоть до грузовых барж. На правах победителя дядя Серёжа забрал их себе, не все, разумеется, но какие попались под руку.
— Вот — авианосец «Боуг». Гордость моей коллекции, — говорил Ваня.
«Боуг» потопил 12 немецких подлодок, больше, чем какой-либо другой корабль союзников. Однажды его у Вани украли. Кто? Неизвестно. Но Ване приснился голос — наверное, самого «Боуга», сказавшего, что он лежит зарытый в сарае. Ваня пошёл в сарай и нашёл там авианосец — как и было им сказано.
Мне он подарил грузовое судно «Либерти». Пластмассовое. Эти либерти с военным грузом плыли из Америки в Европу (привет ленд-лизу). И оказывались лёгкой добычей для немецких подлодок, пока у союзников не появились «стальные монстры» — эскортные крейсеры и авианосцы. Их макеты были такими же стальными — с башенной и бортовой артиллерией и палубной авиацией. Больше двух в ладони не помещались.
— А вот — авианосец «Саратога», герой Тихоокеанских сражений — с японцами. После войны он был подвергнут удару своей же атомной бомбы, в последний раз послужив военному делу — в качестве мишени.
В то время коллекция Вани выглядела как новенькая. Казалось, что эти корабли, по словам Вани, только что выложил из своих карманов дядя Серёжа — впоследствии главнокомандующий ВМФ СССР.
Говорят, что он построил наш мощный, но громоздкий, подводный ракетно-ядерный флот в ущерб маневренным крейсерам и авианосцам. Мне кажется, я когда-то видел его на Покровке, возле Ваниного дома. Мельком и со спины: чёрную адмиральскую шинель садящегося в автомобиль человека.
Что ещё я могу сказать о своей коллекции? Что — увы! — её экспонаты давно сметены безжалостным Хроносом с моего подоконника.
Но осталась их опись. Настоящая. Высокохудожественная.
«Стадион „Динамо“, 54-й год» — так об этом рисунке говорили мои родители, не раз побывавшие вместе со мной на матчах с участием ЦДСА.
В 1952 году команда ЦДСА (капитан Башашкин) была расформирована — за поражение сборной СССР (капитан Башашкин) от сборной Югославии (фашистской клики Тито — Ранкович). Тогда из-за случайной «руки» Башашкина мы получили гол с пендаля, а затем Башашкин сам забил мяч в свои ворота (предательский рикошет). Два года не было такой команды — ЦДСА, но после смерти Сталина (равнодушного к футболу) и расстрела динамовца Берии правительство СССР издало указ о возвращении ЦДСА в большой футбол — в 1954 году.
На рисунке возрождённый ЦДСА встречается со «Спартаком».
Исходя из того, что армейцы являются хозяевами поля (играют в своей форме, а спартачи — в гостевой), я с помощью Яндекса определил точное время этого события — 27 мая, четверг. Матч закончился со счётом 2:1 в нашу пользу. На рисунке показано, как мы забили свой первый гол.
Понятно, что рисовал я не с натуры, но дома — по памяти. Кое в чём — ошибся. Например, мой комментатор (Синявский, а кто ещё?) говорит в микрофон: «БАШАШКИН АТАКУЕТ ГОЛ». Это неправда. Башашкин тогда не забивал. Но изображен он точно — под № 3 (на рисунке смазанная тройка с трудом, но читается). Из-за этого номера Башашкин попал в поговорку общесоюзного употребления. «Башашкиным будешь?» — спрашивали алкаши в смысле «Третьим будешь?». Про Шестернёва, знаменитого сменщика Башашкина, ничего такого уже не говорили, хотя тот тоже был третьим. И тем же капитаном — армейцев и сборной Советского Союза.
А гол тогда забил Коршунов. Здесь, на рисунке, он в левом углу, нижний. Нырков — № 2, справа.
Боюсь, что гостевая форма спартачей изображена не точно — похожей на торпедовскую, из-за чёрных гетр, наверное.
Неточной получилась и форма знаменитых часов на «Динамо». Должен быть идеальный квадрат! И время на часах — тоже непонятная отсебятина. Какие четыре? Играли вечером, после рабочего дня! А вратарские кепки? Пытаюсь вспомнить: был ли на самом деле в кепке Тучкус («Спартак») и Разинский (ЦДСА)? В кепке всегда стоял «легендарный» Хомич («Динамо») и его сменщик «легендарный» Яшин. Возможно, их кепка в моём воображении надевалась на любого вратаря.
А стойки и перекладины ворот? Почему они на рисунке выкрашены поперечными полосами, как пограничные столбы?
Вспоминаю свою любимую книгу того времени — «Легенды и мифы Древней Греции» Куна. Оттуда, наверное, и особая пластика моих футболистов — сражаются как танцуют.
Мои сверстники сказали, что я неумышленно наврал насчёт полосатых ворот — по недоразумению раскрасив их в духе популярной песни про вратаря: «Эй, вратарь, готовься к бою! Часовым ты поставлен у ворот. Ты представь, что за тобою полоса пограничная идёт!» Эти полосы — плод моей фантазии, так я думал до тех пор, пока мне не пришло извинительное сообщение от самого добросовестного сверстника. В старой спортивной хронике, показанной по ТВ, он увидел мои полосатые ворота. Такие ворота какое-то время — короткое и незапоминающееся — стояли по всей стране.
Это значит — был такой эпизод и на «Динамо»! Но не прижился.
Шкура и скатерть. В 1945 году мой отец привёз из Маньчжурии шкуру леопарда и китайскую шёлковую скатерть — подарок генерала Чан Кайши в благодарность за совместную борьбу против японских захватчиков. Но одно дело — братство по оружию, а другое — политика. Тогда освобождённые от японцев территории мы передавали политическому сопернику Чан Кайши, а не нам «социально близкому» Мао Цзэдуну, который, кстати, моему отцу ничего не подарил. Помню, скатерть мы расстилали только по праздникам, а шкура висела всегда, правда со временем незаметно сокращаясь в размерах. Моя младшая сестра помнит её уже без головы, а моя дочь знает о них только по моим рассказам: на охристом фоне разбросаны чёрно-коричневые сквозные пятна неправильной формы и бело-золотистые фигуры императоров, вышитые по голубому полю, вписаны в тёмно-фиолетовый геометрический орнамент.
Автомобиль. Приятным для отца сюрпризом явилось решение нашего правительства выдать ему за заслуги перед Отечеством автомобиль. Но, увы, с такими оговорками, которые сделали этот подарок невозможным. По закону для получения автомобиля («Запорожец» любого по желанию цвета) ветеран должен был «дослужиться» до такой группы инвалидности, после которой никакой другой группы нет, только вечность. Понятно, что в такой группе люди долго не задерживаются. Поэтому исполнители закона (негласно) с его исполнением не спешили. Время работало на них и в результате — сработало. Те же чиновники из тех же лицемерных организаций звонили впоследствии и маме, такой же, как и отец, фронтовичке, дай Бог ей здоровья!
Пылесос. Однажды в качестве подарка ко Дню Победы они предложили маме пылесос. Пылесос так пылесос, спасибо. Через год они позвонили с уточнением, проживает ли такая-то по этому адресу и нужен ли ей по-прежнему пылесос? Не помешает — на даче пригодится. И позже звонили: не нужен ли пылесос к Новому году и затем — к Женскому дню 8 марта? А в этом году они высказались определённее: «Через недельку-другую ждите комиссию». Оказывается, ответственным работникам надо убедиться в том, что мама действительно нуждается в пылесосе больше, чем кто-либо иной. «Если у вас, например, есть новая мебель, — сказали они, — то это означает, что вы сами в состоянии купить себе этот пылесос!»
Пиджак. Недавно в клубе «Проект ОГИ» некий крепко поддатый незнакомец посоветовал мне сменить пиджак, потому что такие, как мой, пиджаки продавались в 96-м году на Черкизовском рынке. Иными словами, мой пиджак — полный отстой! А ведь я только что здесь, на сцене этого клуба, закончил читать свои стихи по случаю своего же авторского вечера. И тут — такое язвительное замечание! Наверняка оно испортило бы мне настроение, если б я, бывало, не носил иные пиджаки, получше. Например, английский вельветовый пиджак тёмно-болотного цвета в крупный рубчик. Когда в 89-м году мы (группа поэтов «Альманах») возвращались из Лондона в Москву, наш переводчик Ричард Мак Кейн (а он хромал) подарил каждому мешочек с разными вещичками из своего обихода. Нам объяснили, что это у них принято — дарить такое при расставании. Я тогда не понял, у кого — у них: у англичан? У кельтов (Мак — всё-таки)? У переводчиков с русского? Ладно.
Мои друзья, втайне от Ричарда, этими подарками пренебрегли. Что они, нищие (что так и было) — носить обноски? И — из суеверных соображений: чужая вещь имеет свою — чужую! — историю, и неизвестно — какую (что справедливо). Мне достался немного потёртый вельветовый пиджак тёмно-болотного цвета в крупный рубчик, каковой я и носил до тех пор, пока он окончательно не истёрся. В нём я пережил и путч, и штурм, и всеобщую нехватку всего основного. Много позже из разговора с Ричардом выяснилось, что этот пиджак — особый. Однажды в нём он из-за каких-то своих английских неприятностей выбросился из окна, но благодаря пиджаку спланировал вниз таким образом, что всего лишь сломал ногу. «Это был очень счастливый пиджак! — сказал Ричард. — А ты как думаешь?» Я с ним согласился не раздумывая.
Список вещей, предметов моего повествования, можно продолжать до бесконечности. Что я и делаю.
Двустволка. Стволы и курки — никелированные, стреляет пистонами. Её подарил мне мой дядя, военный лётчик. Вещь — желанная и престижная, не хуже водяного пистолета. Помню, постреливал я из неё в Неглинном сквере, когда ко мне на лавочку присел негр. Я сразу же отодвинул двустволку в сторону, мол, не моя, а потом поднялся и ушёл, действительно напрочь про неё позабыв. Наваждение основывалось на том, что «все негры борются за мир во всём мире, а я тут — с оружием, как какой-нибудь поработитель!». Вспомнив о пропаже, вернулся к лавочке — ни двустволки, ни негра. До сих пор обидно. А ведь первоначально дядя Юра предполагал подарить мне мелкокалиберную винтовку. Она тут же, на Неглинке, и продавалась — в «Охотнике». Мама отговорила: «Юра, ты сошёл с ума!»
Лампа дневного света. Её мне подарили на юбилей. С тех пор она в течение 14 лет исправно светит и не тускнеет, что замечательно лично для меня, но безынтересно для настоящего повествования. Другое дело — никчёмная хреновина.
Как-то плавая в водах Средиземного моря у турецкого берега, я столкнулся с некоей длинной, в полтора метра, и похожей на кишку хреновиной розового цвета, предположительно из пенопласта. По своему назначению она находилась в одном ряду с надувными акулами и дельфинами. Не знаю, что тогда на меня нашло, но я привёз этот подарок судьбы в Москву, немало потрудившись над его упаковкой: хреновина упорно не складывалась так, как мне было надо, и даже взбрыкивала, как живая. Тогда в моём доме бушевал ремонт. В этой стихии погиб дедушкин буфет в стиле купеческий ампир, папина румынская стенка, моя коллекция марок в трёх альбомах для рисования и все мягкие дочкины игрушки. Кое-что из перечисленного — по ошибке, с мусором на вынос. А вот бестолковая хреновина с турецкого берега уцелела, хоть и болталась в разных местах квартиры под ногами у мастеров. «Если она не нужна, то мы её выкинем!» — сказали мастера и, завязав хреновину узлом, временно забросили её на шкаф. Сейчас этого шкафа уже нет, а хреновина существует до сих пор, прижатая моей кухонной дверью.
Невоспитанный — так говорили в детстве. Потом перестали. И вот опять вспомнили. Почему? Словечко-то старомодное. Старорежимное. Чехов говорил, что воспитанный человек не питается из керосинки (а это как? из сковородки?) и не нюхает шкафов (а это зачем?). Воспитанный человек «разобьёт графин с водкой и ляжет читать Тургенева».
В разных документах моя бабушка Анна Петровна была «мещанкой» и «иждивенкой». Но ругалась она по-пролетарски: в ленинском духе, антиинтеллигентском. «Интельго́!» — так укоряла меня бабушка, когда я отказывался от молока с пенками. Ещё: «У нас с 17-го года бар нет!» То есть барство перестало существовать, а я поступаю как барин — не убрав за собой.
О том, что «разболтанным» может быть секрет, «распущенным» — слух, мы узнали повзрослев. А до этого таковыми были собственно мы сами, как объекты порицания. И поучения.
Знаю, ещё говорили: «прыткий» (Сталин о Каплере) и «развязный» (Чуковский о Бродском).
Знаю: сложные понятия «умник» и «скромник» иногда следует понимать в противоположном смысле:
— Наш умник остался на второй. А скромник — плюнул на спину прохожего.
Вот именно! Оттого-то в этих понятиях и содержится приказ: разболтанному — подтянуть болты, распущенному и развязному — собраться (завязать), шустрику — не шустрить по шурманам у прохожих, мямлику — не жевать сопли, не щёлкать еблом.
Умнику… А где умник?
Все:
— У нас таких нет!
Ну, то-то.
P. S. Усомнился насчёт «бар нет». Хоть и по-тюркски, а звучит как-то абсурдно — есть нет.
Как и «звучит абсурдно» — глухо звучит?
Нет, просто глухой звучит — и не слышит.
Но наверняка знает.
Задание на каникулы — вести календарь природы. Ежедневно. Если каждый день вести забываешь — рисуешь по памяти, что там было неделю назад: солнышко, дождик, облака. Если месяц проворонил или все три — рисуешь от фонаря — так, чтобы всё выглядело естественно: «ясно» чередуется с «пасмурно» и «переменно». Задним числом.
1 сентября за ведение календаря нам ставили оценки. При этом Людмила Васильевна говорила:
— Халтурщики! Вы всё это выдумали!
Потому что сама она никогда этот календарь честно не вела. А тут сказала:
— Наглость — второе счастье! — И показала всему классу календарь Игониной — со сплошными солнышками. Все квадратики — солнышки! — Игонина, встань!
Игонина встала, и мы увидели, что за лето у неё выросла грудь.
— Мы были под Астраханью. Там — пустыня, — сказала Игонина.
— И что — все три месяца — ни одного дождичка?
— Ни одного.
Самая из нас добросовестная и прилежная — вдруг поленилась придать своему календарю хоть какой-то вид подлинности.
— И ни одного облачка?
— Ни одного!
Опозорена перед всем классом и осмеяна.
— Дура! Хотя бы «переменно» где-нибудь вставила.
— Не было переменно! — Вот-вот заплачет.
— А какая пустыня — с верблюдами?
Мы все ждали — когда же она разрыдается? Нет, ни слезинки. В прошлом году она такой не была. Стала — после пустыни.
На счёт «раз-два-три» мы их выкидывали на пальцах. Ножницы — раз-два-три — побеждали бумагу (они её резали). Камень — раз-два-три — побеждал ножницы, которые тупились об камень. А бумага — раз-два-три — побеждала камень, потому что камень мог быть завёрнут в бумагу. Ну и что? Разве камень при этом терял свою каменную сущность? Или как-то страдал от завёртывания? Почему же мы тогда единогласно засчитывали ему поражение от бумаги? Сейчас, когда мы вынуждены пребывать в здравозаградительной изоляции, многие так называемые очевидности предстают перед нами в ином свете и окружают нас. И на счёт «раз-два-три» вальсируют с тяжким грохотом.
Да. Карантин давно уже снят, но музычка осталась.
Помню эти луки на бечёвке со стрелами с карандашными наконечниками. И свой первый лук, сделанный для меня бывалым лучником. И как мы искали в лесу нужную ветвь или деревце, чтобы мой лук по длине (уже в согнутом виде) доходил мне до плеча. И как мы плели тетиву из капроновой лески.
Плетение тетивы, я понял тогда, — это утомительная, но необходимая часть изготовления настоящего инструмента. Да и гудела она как настоящая, не из бечёвки струна.
Стрела была единственной — выструганная с идеальной прямизной и прочностью, каковые не дадут никакие прутики. С наконечником из консервной банки. А оперение? Не надо. И так полетит. Действительно, летела. И высоко и далеко. Бывало, стрельну — потом ищу её в зарослях целый день. И не нахожу.
В детстве моя дочка любила рисовать динозавриков. Один рисунок она подписала так: «Трёхрогий идёт искать иду». К сожалению, динозавриков сменили желтоголовые барби, в частности с такой подписью: «Барби идут за муж». Одно время на её рисунках все куда-то шли: «Люди идут в автобус», «Я иду и гуляю», «Кошка идёт к нам». Однажды я сказал дочке: «Соня, не мешай! Папа работает. Иди займись своими делами!» Потом подумал: «Наверное, я не прав». Подошёл к ней, спрашиваю:
— И что это ты тут вышиваешь крестиком?
— Идди, рабботай! — с какой-то приблатнённой оттяжкой громко произнесла дочь. Откуда у неё взялась такая интонация? С улицы? Нет, наверное, сама по себе сочинилась.
Иногда я записывал, с моей точки зрения, её особо удачные высказывания. Вот некоторые из них:
— У меня от ваших разговоров трещит нога!
— Я возьмила, я кладила (взяла, клала).
— Я прохманулась (промахнулась).
— С горки — медленно, а в горку — быстро (сопля из носа).
— Когда я был маленький, я пила водку и стал маленький чудовище. Я кусался, царапался, и у меня был белый язык (сочиняя «страшную историю»).
— Что такое: шёл, вышел, вшёл? Свитер! (при надевании: шёл — руки в рукава, вышел — голова из ворота, вшёл — наделся окончательно, влип по фигуре).
— Есть интересная индея!
— Летущая тарелка.
— Я причиню тебе кровь! (в нарочитом гневе).
— Я причиню тебе поцелование! (так же в радости).
— Жил-был старик. И он был жив! (сочиняя «волшебную сказку»).
— До него нельзя доплюнуть (наблюдая салют).
— Будем молиться! Это — наш сакральный путь! — Однажды, произнеся эти слова, она разбудила меня, стоя со свечкой в руке, снятой с новогодней ёлки. Понятно: вчера по телевизору транслировали рождественскую службу в Богоявленском соборе, отсюда и «сакральный путь». И говорила она так целый день: «Это наш сакральный путь» — спускаясь в лифте, едучи в метро к кинотеатру «Баррикады» и при возвращении домой, поднимаясь в лифте.
А назавтра она уже позабыла про сакральный путь и больше никогда так не говорила, хотя именно на этом пути Соня и повстречалась с его святейшеством тибетским Далай-ламой Четырнадцатым. Дело происходило в Элисте, вернее, в степи под Элистой, на открытии тогда нового буддийского храма — хурула. Теперь он старый. Для освещения хурула приехал из Индии Далай-лама Четырнадцатый, лауреат Нобелевской премии мира 1989 года. При вхождении в хурул Далай-лама неожиданно благословил находящуюся в многочисленной толпе зрителей, буддистов и небуддистов, мою дочь Соню — прикладывая к ней руки, нашёптывая ей что-то и легонько подталкивая её плечом и локтем. Композитор Гребенщиков и актёры Ричард Гир и Стивен Сигал неделями сидят в приёмной Далай-ламы, ожидая его аудиенции. А тут он — сам, по собственному желанию — подошёл к моей дочке. Самого благословления Соня не заметила, потому что спала на руках у своей тётки. Но его результаты, как я уже тогда полагал, впоследствии дадут о себе знать.
Первый результат для всех оказался неожиданным: дочь пожелала креститься, что и было сделано здесь же, в Элисте, в православном храме архиепископом Белгородским Иоанном, оказавшимся в Калмыкии по своим миссионерским делам. Теперь он крёстный отец моей дочери, а мне — кум.
Я слегка беспокоюсь за дочь. Такое насыщенное значительными и судьбоносными событиями детство может иметь тоскливую отдачу в юности, особенно если у дочери к тому времени не сформируются устойчивые жизненные интересы, такие как овладение знаниями и профессией, ведение домашнего хозяйства, занятие шахматами, музыкой или литературой.
Своё первое стихотворение («Весна») Соня написала в редко встречающемся в современной поэзии размере — шестистопном дактиле, не скажу, что в гекзаметре, но всё же… Начиналось оно так: «Светло-зелёную травку я вижу на даче в Морозках». И далее каждая строка начиналась со «светло-зелёной травки», а стихотворение в целом никак из-за этого не могло закончиться. «Всё время одна и та же травка, — жаловалась дочь, — надоело!» — и страшно обрадовалась, когда я сказал: «Красно-зелёную форму надел футболист „Паровоза“» (прозвище «Локомотива»).
Позже, услышав по телевизору о конкурсе на лучшее стихотворение среди молодых поэтов, она специально для этого конкурса сочинила стихотворение «Разочарование». Помню строчку из этого стихотворения: «Ведь слово — враг твой вечный!» — и ещё одну, заключительную: «Разочаруется — и сгинет!» (Имеется в виду, как ни странно, само разочарование, способное вдруг разочароваться и таким образом самоустраниться.) Настораживает «слово» как «вечный враг». Конечно, тут слышится пословица: «Язык твой — враг твой». Язык! Но слово… В начале-то было — что? Слово! А язык? Я задумался: слово — было, а языка — не было? Нет, сообразил я, слово — смысл, а язык — речь! Может, имеется в виду Тютчев: «Мысль изречённая есть ложь»?
— Не знаю, — сказала Соня. Ей известно одно: стихотворение, посылаемое на конкурс молодых поэтов, непременно должно содержать такие сильные выражения, как «вечный враг» и «сгинет». Иначе оно не победит.
Помню, как она, однажды прибежав из школы, радостно показала нам дневник: «Ура! Я делаю заметные успехи по математике! Глядите — тройка!» Это значит, что за все предыдущие контрольные она получала двойки.
— Соня, в твоём возрасте, — говорю я печально, — и я, и твоя мама, и наши родители были отличниками! А ты?
— Что поделаешь, папочка, гены виноваты.
Я возмутился:
— Какие гены?! Я же сказал, что твои родители были отличниками!
— Может быть и так. Но в душе вы всегда были лентяями. Вот вам и результат!
Сейчас она сдает ЕГЭ. Литературой она занимается (с репетитором) только для того, чтобы научиться правильно писать сочинение — для поступления в вуз. Я её понимаю: склонность к художественному сочинительству такому сочинению препятствует. Но и про художественное сочинительство она давно уже забыла, хотя её «Разочарование» по-прежнему может претендовать на лучшее стихотворение среди молодых поэтов — до тех пор, пока ей не исполнится 35 лет (таков возрастной статус молодого поэта). Впрочем, реальные достижения в литературной области у неё уже имеются: одно произведение из её раннего творчества давно уже вошло в наш обиход — «интересная индея». Мы и сейчас говорим так: «Есть индея!» Или: «Это — контрпродуктивная индея!» Или: «Какие ещё будут индеи?»
А недавно выяснилось, что эту «индею» дочь всю свою жизнь воспринимала как уже существовавший до неё семейный фольклор — «наверное, папа придумал».
Здесь на снимке Лыков Семён, мой по фильму герой, и Лыков Никита, батя его, укладывают в фуру тростниковые снопы, необходимые в хозяйстве как корм для домашнего скота и стройматерьял — стелить крыши и плести стены. Кинокартина показывала крестьянскую жизнь во время Гражданской войны.
На снимке видно, что носил я тогда такую же рубаху и портки, как и Коля Бурляев шесть лет спустя — в «Андрее Рублёве».
Снимал профессиональный фотограф, но погода была мутная, нефотогеничная.
Здесь на снимке, размытом туманом, при пересъёмке возможны потери. Уйдут детали, такие как хлопушка в руках помрежа, а по-разному насыщенные тени сольются в сплошное пятно. Свалятся, как говорят фотографы, в сплошную черноту.
На снимке не видно, какой коварный дул тогда ветер, особенно там, где укладывал снопы я, — на самом верху фуры.
Перед съёмкой фура была уже вся уложена и увязана. Батя подавал снизу, а я укладывал сверху — единственный сноп, специально связанный для съёмки.
Большущий, с трепещущими в разные стороны метёлками.
— Чёрт тростниковый! — говорил про него батя.
И верно: не сноп — чучело оживлённое — вертелось, как волчок, не давалось мне в руки, подскакивало и — укатывалось прочь из кадра.
Такая не по сценарию игра раздражала режиссёра. На снимке он сидит в кепке:
— Что за бардак?! Надо просто уложить сноп!
Но он не укладывался.
На снимке видно, как мой батя тщетно пытается удержать его снизу, — «Потому что ты пьян!» — кричал режиссёр — Каплуновский («Капитанская дочка», Петруша Гринёв — Олег Стриженов, Швабрин — Павел Шалевич).
Жаль, снимок не показывает следующие затем события: как я бросаюсь на сноп, крепко обхватываю его, чтобы он не укатывался, и как мы — я и сноп — вдруг взлетаем над фурой, подхваченные мощным вихрем. И летим — вечно — как мне показалось.
Мысль: не отпускать сноп!
И падаем, слава богу — мягко — на скошенный тростник. Под хохот киношников — мол, вот он — ветер в степи молдаванской! Как у Вертинского!
Эмиль, оператор, сказал, что такие ветроворотные выкрутасы называются тромбом. В метеорологическом смысле. А батя меня похвалил. Он сказал, что наше чучело — дух местности и я боролся с духом. Наполовину успешно.
Так вот: к Вертинскому нас всех приучил Евгений Ефимович Шутов, мой кинематографический отец. Его типаж — простой человек, всегда — деревенского происхождения, иногда — с солдатским уклоном (только в «Солдате Иване Бровкине» он сыграл прохиндея — колхозного бухгалтера).
По пути из одесской гостиницы «Красная» в Молдавию, в самой Молдавии и на обратном пути к «Красной» Евгений Ефимович развлекал нас своим чудесным пением, несовместимым с его киношным амплуа. Исполнялись: отрывки из оперных арий, романсы. И ежеутренне и ежевечерне — Вертинский, который когда-то в этих местах пел свои песни про эти места.
— Тихо тянутся сонные дроги, — пел Евгений Ефимович адажио — тягуче и долго. И кон спирито — с воодушевлением: — Что за ветер в степи молдаванской! Как поёт под ногами земля!..
Как поёт тростник (о чём именно) — нам рассказал тот же Евгений Ефимович:
— У Царя Мидаса ослиные уши.
Память у меня была актёрская, хорошо запоминающая — не только нужный текст, но и всё, что широко происходило вокруг него.
Пел он грассируя, как Вертинский. Даже когда это был Фигаро — тут и там.
Иногда Евгений Ефимович опирался на моё плечо. И загораживался мной, как щитом, — чтобы режиссёр не смог увидеть его «заплетающуюся» походку.
Здесь, в Молдавии, все (кроме меня по малолетству) с раннего утра были уже крепко «выпившими после вчерашнего». Пили вино. Местное, молодое. Кислятина, но ничего другого не было. Питьевой воды не хватало, да и была она не вполне пригодной для питья. А вина было — «хоть залейся до макушки, — говорили киношники, — с ручками!».
В хате, покрашенной белой извёсткой, пили из синего чайника. С ошмётками. Везде стоял винный запах.
— Всюду Бахуса службы, — пел Евгений Ефимович про такую же, как наша, мазанку, где тишина стояла, «как прялка».
Позже, значительно повзрослев, я сообразил, что эти слова принадлежат Мандельштаму. Про Тавриду. Как их занесло в Молдавию в то время, когда Мандельштам был ещё наглухо закрыт для широкого читателя? Наверное, они ходили в самиздатовских списках — среди студентов оперно-драматической студии им. Станиславского, где после войны учился Евгений Ефимович. А торжественно-печальную музыку он сам на них положил. Точнее, спел их на мотив, подходящий для пятистопного анапеста, кон малинкония (с меланхолией). Как мне кажется, для такого стихотворного размера — единственно возможный мотив. Позже я узнал его в песне Окуджавы «Виноградную косточку в тёплую землю зарою».
Этот снимок на долгие годы затерялся среди газетно-журнального хлама. Но и отсутствуя в поле моего зрения, он продолжал как-то напоминать о себе. Исподволь, необязательно. И неубедительно. Поскольку никакой нужды кого-то убеждать — не было.
Например, со временем я усмотрел некую родственность Тавриды и Молдовы: бык — главная деталь на гербе Молдовы (расположен на груди орла), а Таврия — известно, страна быков.
«Золотое руно» в таврическом стихотворении Мандельштама, где автор вопрошает: «Где же ты, золотое руно?» — естественно, находилось в Колхиде, читай — Грузии, воспетой Окуджавой в родственном по звучанию стихотворении — про виноградную косточку, буйвола, орла и золотую форель.
Золотое руно, прежде чем стать таковым, существовало как летающий Овен — из Греции в Грузию. Унёсший на себе двух древнегреков — Фрикса и Гелу, погибшую при перелёте.
Знаменитая пословица «Знал бы, где упасть…» сообщила мне сверх того: «Но соломку тебе постелили повсюду».
«Тростниковый чёрт» Евгения Ефимовича нашёл себе неожиданную пару — яванскую куклу.
Вот только «тромб» впоследствии являлся мне исключительно в виде гематом и синяков.
На снимке наши лица едва различимы, потому что для нашего снимка важнее всего окружение — плотный воздух, разрываемый вдалеке маленькими молниями, две лошади в тумане (одну съел туман), а вместо солнца — бешеное око юпитера.
Ну и дух местности — непосредственно перед нашим полётом.
У Днестра на зелёном лугу.
Фотографии из фильмов, где я снимался, и газетные вырезки с рецензиями на эти фильмы мои родители собирали в особом, кинематографическом альбоме. На его крышке помещалась репродукция картины художника Непринцева «Отдых после боя». Недавно, разбирая старые вещи на балконе, я обнаружил этот альбом.
Там на всех фотографиях изображался я, Витёк, в разном окружении и в разных видах, например широко улыбающийся и с собакой в обнимку. Собаку, как и фильм, звали Дружок. По фильму Дружок должен был лизать Витька в щёку.
— А для этого, — напомнил Витёк, — перед каждым дублем помреж натирала мою физиономию сырокопчёной колбасой.
Мне показалось, что я снова почувствовал этот запах. Краковская…
— А вот здесь, на фоне голубого неба в облаках, — продолжал Витёк, — я стою у рукомойника с актрисой Зоей Алексеевной Фёдоровой. Она сама мне говорила, что сидела в тюрьме, но только — тсс! — об этом никому! И не смотри, что тут везде растут ёлки. Всё это — павильон!
Далее Витёк показал мне, каким он может быть неузнаваемым — то в белом парике латыша Айвара, то — в рыжем парике детдомовца Евдокимова.
— Наверное, ты сейчас оттого и лысоватый, — сказал Витёк, — что мне приходилось подолгу ходить в потных париках, а потом, морщась от боли, срывать их с головы. Понимаешь? — Витёк улыбнулся.
Я заметил, что улыбка у Витька — щербатая.
— Да, действительно, — согласился Витёк, — здесь у меня на крупном плане зуб выпал. Но мне его временно приклеили к десне каким-то едким клеем.
Я снова почувствовал этот вкус. Какие-то сопли на ацетоне.
— А потом я носил там протез, а потом там вырос новый зуб. Кстати, что у тебя — с ним?
— Тоже выпал, — сказал я, — и тоже — по возрасту. А вот эта лошадь, по-моему, укусила тебя за руку.
— Да. Слегка. Обстановка на съёмочной площадке, сам знаешь, бывает очень нервной. Иные лошади не выдерживают. Так же, как и эта — орловская кобыла, между прочим. Режиссёр велел мне прикармливать её сахаром, чтобы она не взбрыкивала, когда я на неё садился. Но она, зараза, всё равно однажды понесла меня как бешеная и, взбрыкнув, чуть было не расшибла о притолоку в конюшне. Режиссёр говорил, что задача фильма — а назывался он так же, как и лошадь, — «Любушка» — показать через лошадь революцию. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал я, — а это что за пейзаж?
— Приуралье, — напомнил Витёк. — Видишь, какой высокий обрыв? Оттуда я в «Заре навстречу» бросился в Каму, когда мимо меня проплывала арестантская баржа с моим кинематографическим отцом.
— Как же ты прыгнул, если у тебя с рождения — высотобоязнь?
— Пойми, — сказал Витёк, — сразу после команды «Мотор!» ты превращаешься в другого человека, автоматического. В таком состоянии прыгнуть с обрыва — раз плюнуть. Труднее — изобразить непринуждённость.
— Невесёлая картина получается.
— Одна — невесёлая, другая — весёлая. Вот, например, одесский ипподром. Видишь, возле меня располагаются Олег Николаевич Ефремов, Евгений Александрович Евстигнеев и другие известные актёры, все — весельчаки, хоть куда! Каждое утро, перед съёмкой, мы собирались в лихтвагене, который служил нам грим-уборной. Там, покуривая, актёры рассказывали друг другу, кто как провёл ночь. Например, один актёр (первый справа), продувшись в карты, был вынужден бегать голышом в одной простыне вокруг памятника Дюка Ришелье — десять раз! А другой актёр (второй слева) коротко сошёлся с делегаткой какого-то профсоюзного съезда. Поставив даму в нестандартную позу, он услышал её возмущённые слова: «Товарищ! Вы что делаете, товарищ?!» Все в лихтвагене чуть не подохли от смеха.
— Да… Интересное у тебя было детство, Витёк, недетское. А как же искусство, актёрское мастерство?
— Актёрскому мастерству меня обучали мои партнёры по съёмкам. Например, Алексей Баталов в «Деле Румянцева» научил меня в перерывах между дублями, сразу же после команды «Стоп!», мгновенно отключаться и засыпать где придётся.
— Это очень ценное качество, — согласился я, — оно мне и в армии пригодилось.
— А сценической речи меня обучал Ростислав Янович Плятт. Он мне сказал, что у меня «эр» немного картавит, проваливается. Поэтому, чтобы выправить это «эр», мне надо почаще громко и чётко выкрикивать: «Здр… р… расьте, Р… р… ростислав Яныч!» Позже возникли другие проблемы: «Витя! Будь естественным! Витя! Будь самим собой!» — так стали говорить мне режиссёры. Я старался как мог — быть самим собой, анализировал свои интонации, варьировал их, и в результате мне показалось, что я недостаточно естественен не только на съёмочной площадке, но и в жизни. По этой причине у меня возникло раздвоение личности: один «я» с утра до ночи говорил не так естественно, как надо, а другой «я» постоянно его поправлял, хотя и не всегда бывал прав. От их споров я чуть с ума не сошёл!
— Вот из-за этого твоего идиотизма на актёрской почве, — сказал я возмущённо, — я и не стал поступать во ВГИК! А ведь от экзаменов по актёрскому мастерству я освобождался. Только — напиши сочинение и сдай историю! И ни в какую бы армию я не пошёл! Эх, исковеркал ты мне всю жизнь, Витёк!
— А ты — оскорбил мои надежды! Вспомни, как однажды на Малой Бронной ты, бухой и патлатый, вывалился из гостей и едва не сбил с ног высокого старика с тростью. Ты его сразу узнал.
— Здр… р… расьте, Р… р… Ростислав Яныч! — рявкнул ты на всю Малую Бронную.
— Точно! — вспомнил я. — «Эр» тогда у меня получилась чёткая, раскатистая, то, что надо! Но Ростислав Янович холодно ответил мне: «Со шпаной не разговариваю!» — «Эх, Ростислав Янович, а ведь вы же обучали меня актёрскому мастерству!» — напомнил я ему тогда. «Со шпаной не разговариваю!» — повторил он, медленно удаляясь прочь. А ведь у него у самого голос — не ахти какой. С гнусавинкой, гайморитный. Скажи, Витёк.
— Нет, я тебе больше ничего не скажу. Извини, но наш с тобой разговор мне давно уже кажется неестественным.
— Вот и целуйся со своим Длужком! — ответил я и захлопнул альбом. А сам с неудовольствием отметил, что сказанная реплика исполнена излишне эмоционально, да и альбом я захлопнул так, будто бы хотел этим жестом поразить несуществующих зрителей.
Захлопнув альбом, я продолжал по инерции задумчиво разглядывать картинку, открывшуюся моему взору: заснеженный лес с двумя танками Т-34 на дальнем плане и самого героя, сидящего в глубине массовки, в смысловом центре композиции. Кто-то ест кашу из котелка, кто-то покуривает, но все — от души смеются над байками из солдатской жизни, которые им травит герой-рассказчик, возможно — Василий Тёркин…
В первый раз я встретился с Юрием Васильевичем Яковлевым в 1958 году — на съёмках фильма «Необыкновенное лето» по К. Федину (режиссёр В. Басов). Юрий Васильевич играл поручика Дибича. При мне поручик Дибич падал в обморок, как впоследствии — через год — упадёт и князь Мышкин, в исполнении того же Юрия Васильевича в фильме «Идиот» Пырьева. Они похожи — если вглядеться: поручик и князь. Я был сыном купца.
В следующий раз я встретился с Юрием Васильевичем, когда он уже отснялся в «Идиоте», — на телевизионной постановке по мотивам Василенко «Волшебная шкатулка». Юрий Васильевич играл весёлого бродягу, а я — трактирного слугу. Бывало, Юрий Васильевич любезно развозил нас на своём синем «Москвиче» по домам — с репетиций на Журавлёвке, где находился Телевизионный театр (затем — ДК Электролампового завода). Разумеется, тракты и эфир проходили в Телецентре на Шаболовке — с Шуховской башней. Премьера была назначена на красный день календаря — 7 ноября, сразу после трансляции с Красной площади.
Помню, Юрий Васильевич всё время ругал актёрскую профессию. Мне — запрещал быть актёром, а сам — жалел, что сделался таковым. «Наверное, шутит, — думал я, — шутит в духе своего героя — балагура и фокусника». «Гамма дуэ, капро фуэ, граммофон фон брит-тва!» — вот что я запомнил из его текста.
Однажды я спросил у Юрия Васильевича:
— А как вам понравилась «Обнажённая со скрипкой»? — спектакль Театра Сатиры, вчера показывали по телику.
— Тут у меня нет слов, — строго сказал Юрий Васильевич, — нет слов, когда я слышу «Обнажённую со скрипкой», звучащую из уст шестиклассника!
Нет, точно не шутил — сколько бы я ни пытался разглядеть в его лице лёгкую «лукавинку», знакомую мне по нашей общей работе на камеру, — пристыдил уничижительно.
А ведь я и без Юрия Васильевича не собирался быть актёром, только — художником. И ещё: «Наверное, тогда, — сообразил я сейчас, 56 лет спустя, — Юрий Васильевич того спектакля не видел. Потому что там „обнажённой со скрипкой“ называлась авангардистская картина, где не было ничего такого, а была — эх, ну почему я сразу так ему не сказал — сплошная геометрия…»
Только режиссёр имеет право начинать и заканчивать съёмку эпизода.
Но делает это (включает и выключает камеру) оператор — по команде режиссёра «мотор!» и «стоп!».
Оператор имеет право самостоятельно прервать процесс в случае, если:
а) щёки актёра вспотели под гримом и возбликовали — «стоп!»;
б) в кадре появился посторонний человек или самолёт как анахронизм — «стоп!»;
в) в объективе камеры обнаружена соринка, пусть едва заметная, но превращающая всё отснятое в брак, — «стоп!».
Особый случай — с низким или высоким чаем. Так про него, чай, говорили в трактирах: «Какой изволите — высокий или низкий?»
Если низкий — то я загораживаю чайником лицо собеседника, если высокий — то я загораживаю чайником подошедшего сзади артиста. Эти чаи я должен правильно чередовать. А разливать чай — должен по сценарию.
«Стоп! — кричал сам себе оператор. — Опять не тот чай».
И нам с режиссёром казалось, что он к нам придирается.
Пригодились ли мне эти знания? Да!
Иногда я спрашиваю своих гостей: «Вам какой — высокий или низкий?» — не только для разговора (вот, мол, был такой вредный оператор), но и с гастрономическим смыслом: высокий — по пути из носика в чашку успевает чуть поостыть, а низкий — покруче будет.
Люди-то разное любят.
Анатолий Рас, автор 16-й полосы в «Литературной газете» прошлого века, пел в Краснознамённом хоре им. Александрова. Я видел, как он поёт — по телевизору — в старшинских погонах. Толя рассказывал, что у Козловского, в отличие от Лемешева, в голосе было золотце. Отдай Толя это золотце Лемешеву, я бы всё равно восхитился этим золотцем. Тут дело в особой чувствительности слуха — уловить именно золотце. А потом уже — вкуса: понравилось — не понравилось. Золото не все любят, и не всем оно показано.
Так вот о вкусе: мне всегда казалось, что квашенная с яблоками капуста и малосольные огурцы — близкие души. Если не из одной бочки, то из ближайших. Но, сложенные недавно, после праздника, в одной миске, они заглушили золотце друг друга. И удушили. Закусывать этим — можно. Но — с печалью об утраченном золотце.
Герой-любовник Абдулов жаловался, что пробуют Абдулова, а берут Костолевского. Герой-любовник Костолевский жаловался, что его затирают по национальному признаку и берут Абдулова. У простаков — то же самое: Олег Попов ненавидел Юрия Никулина, Никулин — Попова.
Закадровый голос резонёра Смоктуновского перебивает закадровый голос резонёра Копеляна. Говорят в один голос: «Герой побрит, простак намылен, злодей накручивает ус. От ваших звонких подзатылин я содрогаюсь и смеюсь!»
Необъятная тема — случайное столкновение фамилий, словно нарочно подобранных по признакам сходства (Безуглов — Овалов) или различия (Квадратов — Круглов) видов, но подобия в смысле рода — геометрических фигур.
Вчера по «старосоветскому» каналу ТВ увидел эпизод из фильма «Испытательный срок» — с артистами Невинным и Винником. Невинный, чекист с перегибами, допрашивал подозреваемого Винника. Винник оправдывался, что он здесь невинный и никакой вины в нём нет, потому что он не средоточие вины, но как бы делатель вина, винокур. А что Невинный? Как чекист с перегибами — как раз винник и есть. Виновательщик. Но априорно — вне подозрений. Невинный.
А что Винокур и Винокуров? Они, кажется, тоже проходят по этому делу?
Пусть пройдут.
А сам Винокур? Нет, нам он здесь не нужен.
В связи с кончиной Алана Паркера я восстановил в памяти два его фильма: «Сердце Ангела» и «Полуночный экспресс».
В его «Сердце» мне особо запомнилось, как Де Ниро очищает и поедает варёное яйцо — дьявольски аккуратно, на крупном плане ни единой крошкой не испачкав бороды и усов. И не уронив на них ни единую крупицу соли.
А просмотрев до конца ранее мной не виденный «Полуночный экспресс», вдруг узнал, что этот фильм — всего лишь тёзка паркеровского фильма. Смотрел-то я его как безусловно паркеровский, потому что там герой, как и в «Сердце Ангела», вырывает у своей жертвы сердце из груди.
Чёрт попутал! — тот — Де Ниро, яйцеед.
Так же и с футболкой. Отслеживаешь, где у неё ярлычок, где шов, и надеваешь — наизнанку! Кто перевернул, передёрнул? Сатано! То же донервирро несчастное! То же овофаг проклятое!
Лет двадцать назад в Камнереченске, на малой сцене местного драматического театра была поставлена моя пьеса про добуратинную жизнь Пьеро, Арлекина, Мальвины и Карабаса Барабана. Да. Именно Барабана, а не Барабаса.
Насчет пьесы меня попросили, чтобы там было побольше движения, переходящего из одной мизансцены в другие. Неожиданности побольше и — эксцентричности!
В пьесе Арлекин, как ему и подобает, всё время бьёт по затылку Пьеро, а тот сочиняет об этом печальные песни. Но вскоре такой расклад им надоедает: Арлекину — его дебильная витальность, а Пьеро — его унылая рефлексия. Друзья принимают решение найти для себя новые сценические маски. Директору театра Карабасу Барабану такая самодеятельность, конечно, не нравится. Как самодур, действуя плёткой, он невольно направляет поиск артистов в сторону экстремизма. Тут-то и оказывается, что Карабас не всемогущ… Иной раз даже он бывает бессилен перед театральной магией, которая вовлекает его в неугодные для него действия — со сменой масок и характеров (Карабас Контрабас, Карабас Барборосс, Карабас Кара-богаз, Карабас Противогаз). В силу той же театральной магии, после того как Мальвина, надув губки и крикнув: «Безобразие! Я кому сказала?!» — капризно топает ногой, — все присутствующие сразу же переворачиваются с ног на голову, вместе с Мальвиной, разумеется. При этом опавшая юбка Мальвины демонстрирует публике её панталоны. Ничего не поделаешь — магия! К концу пьесы артисты окончательно запутываются среди своих новых, «самозваных» ролей и прежних ролей, от которых они не в силах избавиться. И тут, в сопровождении грома и молний, появляется Буратино — как очистительная буря или deus ex machine. Всех артистов он изгоняет со сцены при помощи символа своей сущности — бревна, а зрителям велит расходиться, потому что спектакль уже закончился. Балаган закрыт!
Пьеса прошла на ура! Почти все зрители оказались благодарными. Дети — в первую очередь. Они подсказывали героям, как им следует поступать в затруднительных обстоятельствах, и громко предупреждали их об опасности. Не забуду бурное ликование детей, когда Буратино перенёс свои действия с бревном со сцены в зрительный зал.
— Автора! Автора! — кричала восторженная публика, вызывая меня на поклон. Многие дружески хлопали меня по плечу и пожимали руку. Пожали мне руку и главный режиссёр, и его заместитель по административно-финансовой части.
Когда мы обмывали премьеру, выяснилось, что некоторых актёров, игравших в моей пьесе, дирекция театра предполагала уволить, потому что они находились в вынужденном простое. Моя пьеса оказалась для артистов их последним шансом, чтобы доказать всем свою творческую состоятельность, что они с блеском и сделали. Особую признательность я выслушал от супругов Ламанческих — так их называли в театре — Ломакиной и Янчевского.
Помню, тогда, во время праздничного ужина, все артисты по инерции изъяснялись моими словами из моей пьесы, а когда Мальвина (Ломакина), капризно топнув ногой, крикнула: «Безобразие! Я кому сказала?!», все — не сговариваясь — перевернулись с ног на голову! Не отходя от стола! Хорош был и Буратино (Янчевский) — отрабатывая на подвыпившей публике свой атрибут — воображаемый, разумеется.
Жил я тогда в гостинице на улице Пушкина. Из окон своего номера мог наблюдать ему памятник. Несмотря на то что дело происходило летом, по ночам этот памятник мне казался покрытым инеем. Гранит искрился?
Обидно, что дирекция театра под разными предлогами не пожелала со мной расплачиваться. После года проволочек она попросила (через секретаршу), чтобы я их больше не беспокоил, мол, хватит, проехали!
Вот я и отнёс соответствующее моей обиде заявление в агентство по защите авторских прав (где-то возле Арбата). Работа у них была такая — выколачивать долги из должников проклятых. Разумеется — за немалые проценты. Моё дело агенты посчитали верным, но долгосрочным. «Сами понимаете, — сказали они, — что это такое — переписка с далёким округом, особенно если другая сторона в ней не заинтересована. Да и время у нас, сами знаете — какое, да и почта».
Нелёгкое это дело — вступать в тяжбу и доказывать свою правоту в нескромных словах «моя пьеса» и «я драматург». И «требую оплатить!».
В конце концов деньги до меня дошли. Но только года через два и — по самой мизерной ставке. Потому что пьеса моя, по словам дирекции театра, оказалась дерьмовой, без каких бы то ни было мыслей, сплошь — вставные номера и трюки. Дескать, нет в ней жизни, есть бред. Забыл какой — литературоцентричный или культуроцентричный.
Помню, при расставании супруги Ламанческие подарили мне чугунную статуэтку Дон Кихота: «От себя лично и на память о Камнереченске». Статуя изображала Дон Кихота, стоящего с книгой в руке. Всё при Дон Кихоте соответствовало его описанию: и тазик цирюльника вместо шлема, и кираса, и шпага на левом его боку. Эта шпага могла выниматься из ножен и снова вставляться туда. Ещё к статуе прилагался набор из трёх запасных шпаг. Интересно, что к настоящему времени все шпаги поломались.
С тех пор я ничего о Камнереченске не слышал. И счастливым образом о нём позабыл. Пока недавно вдруг не увидел такого же, как и у меня, Дон Кихота — в доме у Мстислава Ростроповича — по телевизору. И сразу же не вспомнил про всё, изложенное выше.
Скорее всего — «культуроцентричный».
Я не меломан, но иногда вместо «вира» говорю «диез», а вместо «майна» — «бемоль».
И «престо-престо» говорю в смысле «побыстрей».
И некоторые мелодии меня очаровывают и преследуют. Навязчивые. Как сейчас — Венгерская рапсодия Листа и чардаш Монти.
Да, эти два разных произведения с единым, венгерским, национальным духом превратились в одно произведение и не отпускают меня. Может, они всегда вертелись в памяти — латентно, — а тут вдруг стали активно навязываться.
Начинаются они понятным для меня образом: вот это — рапсодия (её исполняет на рояле Горовиц), а это — чардаш (его исполняет на скрипке Юрий Медяник). Но потом, когда ты дальше прослеживаешь их музыкальный ход — чисто по памяти или напевая вслух, — они путаются, взаимозаменяются и накладываются один на другого. Вероятно, из-за того, что они — не контрастная пара, как Пьеро и Арлекин, но имеющие каждый в своём составе несколько таких пар — по темпу, настроению, силе звучания — с аллюзиями на Шопена (траурного, революционного), Огинского и на цыганщину, и на нашу народную песню: «Ехал на ярмарку ухарь — купец!»
Это такая музыка, что тут тебе и вынимающий душу вон трагизм, и лиризм светлых (усадебных) воспоминаний, переходящий в лиризм фольклорный и в дикий пляс.
Это про неё говорят, что она медленно запрягает (маховик тяжело раскручивается), но быстро едет.
А что сама Венгрия? Что это такое? Почему о ней сейчас ничего не слышно? Помню, венгерские футболисты были чуть ли не самыми лучшими в Европе. Нандор Хидегкути. Пушкаш играл в «Реале». Ференц Бене, Флориан Альберт! Да и наши венгры были не хуже — Иштван Секеч, Штефан Варга. И Йожеф Сабо! А про венгерских женщин говорили (кажется, чех Ярослав Гашек), что они самые распутные. В моём представлении — наверное, весёлые, привлекательные.
Потом этот медленный маховик раскручивался и бешено вертелся — в силу всех своих духовых, ударных и струнных возможностей.
Не тогда ли возник первый «сумбур вместо музыки»?
А Богемская рапсодия Queen! В политико-географическом смысле она очень близко подходит к венгерской. Как Богемия к Венгрии (обе — части бывшей Австрийской империи).
Подлинный меломан спросит: «А как тебе венгерские танцы Брамса? И если ты говоришь о рапсодии Листа, то о какой из двенадцати? О Шестой? О последней?»
Конечно, я обратился к Гуглу и теперь, много раз прослушав в записи Венгерскую рапсодию Листа № 2 и чардаш Монти, могу на всех их участках отличить одну от другого.
Вот только сила звучания этой заразительной музыки после прослушиваний увеличилась в моём сознании в несколько раз!
Было пиано (р), стало фортиссимо (ff).
Слушать это тяжело — без подготовки. Но таковая у меня имеется — гимн Словакии (тот же ареал и та же бывшая Австро-Венгрия): «Словаки, как горы, крепко спят. Молнии будят их, чтобы они очнулись!» Разрывающее сердце произведение. Простое, на фольклорной основе, хоть и не такое перекрученное, как рапсодия с чардашем, но ещё более неотвязное. Минорная героика. Сейчас его вспоминаю — и венгерская музыка затихает…
Моя воинская специальность — «стрелок». Так у меня было записано в военном билете, а в паспорте, в графе «Социальное положение» — «художник». Наверное, перепутали с «призванием».
Кто перепутал? — девчата из паспортного стола, парки, которые вечно путают, плетут… Вяжут. Никто не верил, что у меня в паспорте такая запись. Я показывал: «Смотрите!»
Помню, вышел я из 18 о/м г. Москвы (3-й Колобовский), взял — тут же, в пивном ларьке — большую кружку с подогревом — паспорт свой новый обмыл. Поздняя осень, снежок. Пиво быстро остыло. Кислое. Но оставить кружку недопитой не решился.
Моим первым учителем рисования (в изостудии при Доме кино) был Алексей Нюренберг, товарищ Марка Шагала по парижской жизни и Владимира Маяковского — по работе в «Окнах РОСТа». Одна живописная работа Алексея Марковича («Буржуазная сволочь») хранится в Третьяковке.
Вот Алексей Маркович ставит вазу с тремя яблоками и одним яблоком возле вазы. Говорил: «Делай цвет-но, но — прозрач-но!» Этот совет я запомнил на всю жизнь. В том числе — из-за трёх «но»! При каждом «но» учитель поднимал палец кверху.
Затем шли: изостудия при Доме архитекторов, при ДК Госплана СССР и спецшкола с художественным уклоном: пирамида, куб, шар, селёдка, драпировка, столик, гипсовый бюст Гомера, приоткрытая дверь в интерьере, чучело гуся, живая голова c её плечевым поясом, одетая фигура в рост, и вот она уже вся стоит голая.
Василий Викторович учил нас писать натурщицу как часть среды её обитания — как цветового, так и объёмного. Так писали Коровин и Машков.
А вот завуч художественных классов Владимир Андреевич сезаннистов не любил. Однажды, указав на мой портрет натурщицы, он сказал, что такая пёстрая спина может быть только у тропических змей.
Абстрактные экспрессионисты на Американской выставке в Сокольниках; Манеж, выставка «30 лет МОСХа»: «Аниська» Штеренберга, «Красная мебель» Фалька, мастерская Белютина, «Фабрика уродов» Неизвестного. Этих разных по времени и стилю художников официальная культура соединяла в одном уничижительном понятии: «Бездушный формализм». А для нас ругательным был Лактионов, лауреат Сталинской премии, со своим «Письмом с фронта». Как пример самого главного бездушного реализма — фотографического.
Наши мятежные рассуждения об искусстве весь преподавательский состав (и сезаннист Василий Викторович — в первую очередь) всегда жёстко окорачивал: «Сначала научитесь правильно построить пирамиду!»
Находились умники, им отвечавшие: «Правильно построить пирамиду могут только древние египтяне». Не замечали умники, что ядовитые слова о египетском труде принадлежали учителям, а ученики всего лишь пользовались их плодами. Ядовитыми.
Дважды в месяц, за полчаса до начала занятий учащиеся школы заполняли актовый (спортивный) зал для обязательного выслушивания информации о текущих событиях в стране и мире. Эту информацию читали мы с Андреем Л. — на манер парного конферанса. Тогда шла вторая Индо-пакистанская война; мы с Андреем Л. даём её объективную картину, но я сочувствую Индии.
Несмотря на то что наши продуманные комментарии отличались от стандартного официоза, многие в зале дремали.
Увы, бывало, так же дремал и я — сидя в той же школе, в зашторенном классе на лекциях по истории искусств, когда на экране возникали передвигающиеся репродукции из прежней и современной истории искусств. Дремал, спрятавшись за эпидиаскопом, обняв сумку с учебниками. Помню слабый запах перегретой бумаги. Чуть подпалённой.
Из школы я вышел со специальностью «художник-оформитель».
Чтобы стать настоящим художником (без оформителя), мне надо было двигаться дальше, но, провалившись в желанный художественный вуз, а затем и в два других таких же художественных, но нежеланных вуза, я решил прекратить становиться художником. Хватит!
Тогда-то меня и призвали в армию, на срочную службу — служить художником. Галерея героев, этапы большого пути, атомный гриб — всё это хозяйство требовало от меня постоянного за ним ухода и его приумножения, всегда срочного.
Приказ: «Срочно придать ленинским комнатам соответствующий вид в связи с кончиной министра обороны Малиновского Родиона Яковлевича» и — следующий приказ — «…вступлением на эту должность Гречко Андрея Антоновича».
Здесь мне пришлось обучаться у более опытных бойцов, знающих, какие для этого нужны рейки, как выпиливать из пенопласта буквы и как выстраивать иконостас с фотографиями самых главных военных начальников.
Помню, как мы, едучи в общественном транспорте, отвечали особо непонятливым кондукторам: «Малиновский, (а потом — Гречко) — заплатит!»
Хорошо запоминались также и их главные заместители: Якубовский, Павловский — как рифмующиеся — и отдельно от всех отстоящий Епишев — как сын Епишкиной матери.
Епишев служил начальником ГлавПУРа — Политуправления СА и ВМФ СССР. Этот ГлавПУР не входил в ведение Министерства обороны, но был подотчётен только ЦК КПСС. Наш генерал, например, не мог уволить начальника политотдела, потому что тот подчинялся Епишеву, читай — ЦК КПСС. Получалось так, что генерал не был единоличным хозяином в своей части, но против линии партии не попрёшь. Да никто против неё и не пёр. Но на всякий случай (бонапартизма и волюнтаризма) у партии был свой собственный орган контроля, а во всех армейских подразделениях — свой отдел, политический. Орган военной совести.
Начальником нашего политотдела служил полковник Молочков. «Атас! Полковник Молочков бросает взгляд поверх очков!» Была у него такая привычка — уничтожать собеседника взглядом исподлобья, набычившись.
Немногие бойцы срочной службы удостаивались такого взгляда — лично на него направленного. Я, по роду моей службы, — удостаивался. Хотя и пытался, по возможности, соответствовать армейской мудрости: «Увидел начальника — сравняйся с местностью!»
Армейская мудрость учила также не появляться на территории части без лопаты в одной руке и без ведра — в другой. Мол, уже при деле! Иду, приказом озабочен. Ибо: не озаботишься сам — тебя озаботят другие.
Была у полковника и другая привычка — носить очки на лбу. «Атас, полковник Сволочков бросает взгляд из-под очков!»
Кроме оформительской работы по роду службы мне пришлось заниматься также и станковой живописью, в том числе исторической, батальной и жанровой — в количестве шести штук. Лучшая из них — копия картины Лактионова «Письмо с фронта». Не думал я, что мне, антагонисту Лактионова, придётся копировать его, как великого мастера. «Здесь военная тема решена в лирическом ключе, — сказал полковник Молочков, — будет висеть в клубном фойе».
Сначала оригинал, изъятый из журнала «Огонёк», я попробовал увеличить через эпидиаскоп, но потом перешёл на дедовский метод — по клеточкам.
Работал я через силу, на волевом автопилоте: «В цвете будь проще: делай потемнее в тени, побелее в свете. Вот и весь колорит! Одна телесность — в свете — чуть желтоватая, другая — в тени — розовая. Всё — с рефлексами, разумеется».
Так я и писал — автоматически и бездушно, — пока не остановился у синей с округлым куполом кепки мальчика, читающего письмо, — вдруг эта кепка резко бросилась мне в глаза — похожая на горящую лампу синего света. Эту лампу я заметил только сейчас, взявшись вплотную за написание кепки, — и сразу же почувствовал что-то вроде просветления, изменившего мой взгляд на картину.
Нет, картиной я не восхитился, но вдруг проникся: и всеми её говорящими деталями, вплоть до обгоревшей спички на полу, и своеобразным обаянием её щербатого солдата, который то ли щурился в солнечном свете от дыма своей папироски, то ли — улыбался. Эта улыбка показалась мне знакомой.
А твёрдо вставшая на порог стопа в стоптанной тапке! Обнимающая порожек, как варежка! А другая стопа — на опорной ноге — ещё более твёрдо вставшая — в стоптанной же тапке! — на проваливающуюся половицу!
А их пятки! Сколько насмешливых слов было сказано нами по поводу этих голых пяток, вылизанных кистью художника ради иллюзорного правдоподобия! Дескать, у Рембрандта — вот это пятки! Или у микеланджеловских сивилл. А тут — ну какое нам дело, что у тётки в серой юбке имеются на ногах мозоли и пяточные шпоры? А прогнивший, в широких щелях деревянный пол! «Зачем нам рассматривать эти мрачные, похожие на могильные доски, написанные с той же тщательностью, что и человеческие лица?» — спрашивали ответственные глупцы из Академии художеств. Да, были у Лактионова антагонисты и в своей среде — ретроградной, косной. Как и у Пикассо — в своей среде — авангардной. Поклонники Руо или Сутина обзывали его «головным эстетом». Был ещё один эстет — «спинно-мозговой». Кто? Сальвадор Дали.
«У Лактионова кепка не решена в цвете, но — покрашена для разнообразия ультрамарином. Потому что вся его картина — раскрашенная фотография и есть». Так мы думали раньше, но теперь я сообразил, что эта кепка играет роль сверхактивного пятна — сигнального. Может быть, и — раздражающего, как синяя лампа — на фоне ярко освещённого дворика! — но привлекающего внимание зрителя к смысловому центру картины — письму. Ну чем не особенность колорита?
Впрочем, колорит тут действительно был скорее второстепенным персонажем, а главными героями являлись: солнечный свет, наблюдаемый нами из тёмной (сырой?) комнаты, и фигуры, стоящие в усложнённых позах на выходе к свету — у дверного проёма.
Фигуры опирались: на дверной косяк, стену и перила крыльца — подбоченясь и с некоторой вычурностью — демонстрируя победу мастера над трудностями изображения человека в разных поворотах и ракурсах (как у Микеланджело Буонарроти в «Страшном суде»).
Эти трудности, вслед за Лактионовым, должен был преодолеть и я. Преодолевая, заметил, что девушка в светло-зелёной кофте и красной нарукавной повязке «Дежурный ПВО» стоит на укороченной правой ноге, которая должна быть длиннее — естественно, такой же, как её подогнутая левая нога. У Лактионова этот недостаток незаметен.
У девочки с косичками в белой с вышивками, расшитой красным узором рубашке согнутая левая нога кажется длиннее, чем должна быть. Но если она разогнется — это «кажется» станет очевидностью. Мысленно я несколько раз разгибал эту ватную у щиколотки ногу, уточняя её общую длину и сравнивая её с длиной правой ноги — уже с помощью измерителя. Получался излишек — у Лактионова незаметный.
Возможно ли исправить эти неудобные места на моей копии — не нарушая сходства с оригиналом?
— Хватит! Достаточно, — сказал полковник, когда я попросил отодвинуть срок сдачи работы, — свободен!
Удачными, на его взгляд, у меня получились едкий дымок от папиросы и выражение лица щербатого солдата, с его неявной улыбкой.
Признаюсь, когда я работал над этой мимикой — так же щурился. Как бы помогая себе и своему солдату обрести точное соответствие.
И всё-таки кое-что мне пришлось переделать. Вдруг майору Мартынюку показалось, что мальчик в синей кепке выглядит как бледная немочь, хотя на оригинале он был более полнокровным.
И действительно — ну не мог я вслед за оригиналом изображать мальчуковые губы ярче, чем его красный галстук, — как у упыря. А репродукция из «Огонька», думал я — никакой не оригинал, но — его, искажённая печатью копия. «Малина прёт!» — так мы говорили, если на репродукции преобладала пурпурная краска. Или: «Синюха прёт!»
Зеленуха, желтуха… «Сарьян-бурьян у тебя в голове». Так нас ругали за цветовую переизбыточность.
Конечно, всё, что было надо, — я переписал: губы оставил прежними, но галстук пригасил в цвете — сделал бледно-розовым. Наверное, именно такой, выцветший, он и висит в Третьяковке.
Каждую картину Молочков предъявлял генералу на утверждение. «Вешайте!» — всегда равнодушно говорил генерал. И только однажды кое-что добавил к сему: «Похож», — про Александра Невского.
Кроме Молочкова на утверждении присутствовали: первый зам полковника майор Мартынюк, зам по комсомольской работе капитан Родимов и завклубом младший лейтенант Прокопенко. Стоял и я — на значительном удалении от генеральского стола, у дверей его кабинета, — на случай, если у генерала возникнут претензии к автору.
Где ещё был дверной проём? Кто ещё читал письмо?..
Много о чём пришлось мне передумать, стоя за мольбертом, доставшимся нашему клубному хозяйству в наследство от довоенного ДК. Его я отмачивал в тазу со скипидаром: палитру лекальной формы, муштабель, мастихины и десяток кистей — всё в задубевшей краске, в окаменевших напластованиях. Ну и Гомера…
По роду службы я подчинялся политотделу, а по внутреннему распорядку — музвзводу, куда меня прикомандировал политотдел как не пришей никуда, кроме как к музвзводу, рукав. Три года я прослужил в музыкантских знаках отличия. Лира сверкала в моих петлицах.
Дирижёр музвзвода майор Лобов неоднократно обращался к начальнику политотдела полковнику Молочкову с требованием убрать меня из музввода — в роты или к шоферам в автовзвод, но идейный политотдел отвечал, что по идее служители муз должны служить в одном взводе — муз. Так шутил полковник Молочков, мой начальник высшего уровня.
К сожалению для музвзвода, я как художник вынужден был нарушать его музраспорядок. «Нет — соблюдать!» — орал (они все орали, кроме Бушуева и генерала) дирижёр музвзвода майор Лобов, мой начальник высокого уровня, но я докладывал, что таков уж приказ начальника политотдела полковника Молочкова, моего начальника высшего уровня, чтобы я срочно к завтрашнему приезду проверяющего нарисовал ночью секретную карту укрепления в цвете, и поэтому проспал утреннюю поверку. Выяснилось, что да, был такой приказ, но бывало и иначе, например:
— Вы почему не явились строем в столовую?
— Срочный приказ дежурного по части!
— Какой приказ?
— Срочно написать на нарукавной повязке: «Дежурный по части».
А дежурный по части говорил: «Да это мне и не к спеху». Тут меня, конечно, наказывали. А ведь я не просил его, музвзвод: «Прими меня в число наёмников твоих!» Да и он, по правде сказать, как отец, выйдя, не звал меня: «Приди ко мне, сыне!»
Однако главный пункт его внутреннего распорядка я выполнял без всякого принуждения и с большой радостью.
Когда музыканты прыгали через козла в спортзале или отрабатывали строевую подготовку на плацу, я запирался в их репетиционной комнате и там как музыкант репетировал.
Я репетировал на трубе, баритоне, тромбоне, корнете, кларнете, но, увы, — без их правильного звучания. Не получались: ни утка на гобое, ни птичка на флейте, ни волк на фаготе. Или не волк?
Получалось нечто тоскливое и глухое, с истерическими срывами на высокие визги. Самым большим для меня разочарованием оказался внешне привлекательный, но сиплый саксофон. Слюнявый.
Отчаявшись выдуть из медных и деревянных духовых инструментов хоть какую-нибудь чистую ноту, я садился за ударную установку с барабанами, тарелками и треугольником. Там я звучал как угодно, в том числе бодро и звонко, но от такой музыки меня снова тянуло к духовым.
Я брал тубу, самый громоздкий инструмент в оркестре, тщетно надувал щёки, как показывал мне Гриша Рудин, наш тубист. Только к Грише, единственному музыканту, я мог спокойно обратиться с вопросом: «Как надо правильно дуть?» — и получить от него нормальный ответ, без матерных шуток. Гриша служил в оркестре уже пять лет. Вначале — воспитанником. В первый же день моего пребывания в оркестре Гриша меня по-дружески предупредил: «В армии „С добрым утром!“ бойцы друг другу не говорят. И „Доброй ночи!“ Здесь это — неприлично». После армии Гриша собирался поступать на философский. В личное время Гриша читал Гегеля в бытовой комнате, подложив носовой платок под ладонь, удерживающую голову — чтобы не заразить лицо.
— Туда надо как бы поплёвывать, — учил меня Гриша. К сожалению, это знание только усложняло мою задачу. Незнайка, помню, на той же тубе просто «бу-бу» играл. А у меня и того не получалось.
Я брал неотзывчивую валторну, натужно поплёвывал в неё, откладывал, замечая, какая у меня самоварная рожа в отражении её мензурки, брал молчаливый баритон, дул, откладывал. Затем я вставал за контрабас. Уж он-то меня не подведёт, в том смысле, что я не услышу от него такого унылого бздения, как от всех этих духовых инструментов, годных только для натюрморта.
От игры на контрабасе пальцы сразу же покрылись волдырями — такие у него оказались толстые и туго натянутые жилы. И результат — тот же — бздение. «Где-то тут должен быть смычок, — сообразил я, — на контрабасе играют и смычком». Нет, смычка нигде не было. Может, в шинелях запрятали? Полез в шинеля.
— А что это у тебя с пальцами? — как-то спросил меня полковник Молочков.
Хорошо, что — не трясутся.
— Волдыри, товарищ полковник, на контрабасе репетировал.
— Ага, по пьянке?!
— Нет, товарищ полковник, не по пьянке, а по вдохновению.
— Ну а вдохновение откуда? Выпил!
И тут вдруг духовые выдали настоящий звук. Пусть — неуправляемый, но — мощный! Все — заголосили! Я попытался придать их голосам хоть какой-нибудь смысл. Нет, даже «чижик-пыжик» не выстраивался.
Ну что ж, наверное, мне как неискушенному исполнителю пока не следует гнаться за мелодизмом — надо просто довериться инструменту, его стихийной сущности, например c помощью вентильных трелей и трелями губами в верхнем регистре.
Гриша предупреждал, что все духовые рассчитаны на праворуких, потому что их вентили располагаются справа. А если талантливый трубач — левша? Я попробовал дотянуться до вентилей трубы левой рукой. Нет, так играть невозможно! «Счастливчик! — машинально подумал я. — Слава богу, что я праворукий».
Вернувшиеся из спортзала музыканты недоумевали: кто расстроил трубу Батяева, кто сдвинул звук у валторны Паршина, у трубы, у корнета Волобуева? Как в сказке. «Кто пил из моей чашки?»
Оказалось, что такое возможно: расстроить трубу, если на ней поиграл кто-то чужой. Для того чтобы её настроить вновь, нужно очень долго её раздувать, то есть играть по-своему, пока она не выправится. Занятное наблюдение со многих точек зрения.
— Кто чужой заходил в оркестр?
Дневальный сказал, что чужих в оркестре не было. Я считался своим — лира в петлицах.
На всякий случай оркестранты поснимали мундштуки с инструментов. Теперь эти мундштуки они носили при себе, чтобы их трубы никто не передувал, ибо в мундштуке — душа духового инструмента. Без мундштука инструмент — мёртв.
Как же, мёртв… Пробовал я и без мундштука — одним своим голосом. Нормально получалось.
А в другой раз дневальный сказал, что в оркестре никого не было, один только художник репетировал. Здесь я сам себя выдал: спросил у дневального, где они смычок для контрабаса прячут?
— А тебе он зачем?
— Репетировать!
С тех пор, если у кого из музыкантов звук шёл не тот, говорилось: «Художник репетировал».
Моим начальником среднего уровня служил старшина Рыбников Семён Яковлевич.
— Вы почему не прибили подковки? — спрашивает он у меня на утреннем осмотре.
Личный состав оркестра стоит на одной ноге лицом к зелёной стенке коридора. Другая, полусогнутая, висит в воздухе. Старшина проходит вдоль строя, останавливается. Мне:
— Вы почему не прибили ваши подковки?
— Виноват, товарищ старшина!
— Понятно, что виноват. Я вас о другом спрашиваю: вы почему не прибили ваши подковки?
— Прибил, но они отвалились!
— Так почему же вы их не прибили, если они отвалились?
— Не заметил, что отвалились!
— Вы этого не заметили, потому что не пожелали этого замечать! Или как? Отвечайте.
— Никак нет! Пожелал.
— Вы мне голову не морочьте. Пожелал — не пожелал. Хрен у редьки пожевал! Будете наказаны.
Потом, по команде старшины, музвзвод меняет ноги. Встаёт на задранную и задирает стоявшую. И снова:
— Вы почему не прибили ваши подковки?
А подковки у меня всё время отваливались, потому что мои подошвы и каблуки были неровными, изношенными. Надставленными, латаными и перелатаными. Такие уж мне выдали сапоги, ветхие и громоздкие. Я их волочил за собой, как арестантские гири.
— Другие будут хуже, — сказал старшина, — меньше на два размера, чем надо. В таких — меньших — и шагу ступить невозможно. В таких ноги стираются в кровь! Понял? Калеки армии не нужны. А в этих — больших — ещё ничего. Обмотаешь второй портянкой и газетами. Давай, иди. Выполняй!
А ведь по уставу именно он, мой родной старшина, и должен был выдать мне исправное обмундирование — новое и впору.
— Нет, ты нам не родной, — говорил старшина, — ходи так, как есть.
Но — подкованный!
Голосом старшины Рыбникова был баритон. Так было принято говорить у музыкантов:
— Какой у вас голос, товарищ ефрейтор, сержант?
Ответ:
— Мой голос баритон, валторна или малый барабан.
Официально, по службе, голосом старшины был серебряный баритон, который лежал на стеллаже в репетиционном зале. А не по службе — новенький золотой баритон. Старшина прятал его в своей старшинской каптёрке, в железном шкафу для оружия.
Запершись в своей каптерке, старшина проводил индивидуальные репетиции — на золотом, а на общие репетиции старшина выходил с серебряным. Музыканты сразу же заметили (по звучанию), что в оркестре имеется ещё один баритон — неучтённый, а потом и подглядели — золотой. Но свою осведомлённость скрывали от старшины — чтобы не оскорбить его тайны.
Наверное, крепко связав в уме свою сверхсрочную жизнь с казённым, серебряным баритоном, старшина всю жизнь мечтал о своём личном, золотом. Долго копил деньги, продал мотоцикл и кое-что из мебели и наконец приобрёл его. «С ним он башляет на левых концертах и жмурах», — сказал командир отделения старший сержант Панкин, мой начальник нижнего уровня, самый опасный, потому что — срочник, считай, что — сверстник.
Как-то Панкин велел мне доложиться по всей форме. Войти строевым шагом в Ленинскую комнату и доложиться. Что я и сделал, но — ошибочно: сказал, что я, рядовой такой-то, по его приказанию прибыл, а прибывают — поезда из Воркуты и Магадана.
— Кругом марш! Соображай, боец.
Соображаю: совсем недавно, на гражданке, в фильме «Живые и мёртвые» по Симонову промелькнул похожий эпизод. Казалось бы, я должен знать, как надо говорить в таких случаях.
Я доложился вторично:
— Товарищ старший сержант! Рядовой такой-то по вашему приказанию явился!
— Отставить! Является Христос — народу! И народ — источником власти!
Весь музвзвод хохочет. И старшина, и майор. Конечно, чтобы оценить эту шутку, надо знать кое-что из истории искусств и Конституции СССР.
Оба ответа неверные. Третьего нет. Ты в тупике. На самом деле один ответ — правильный, и образцовый боец должен произносить именно этот ответ, кто бы ни сбивал его с толка.
Гриша-тубист сказал, что так наверняка шутили ещё при Петре Первом, когда прибывали подводы и дилижансы, а являлись — черти и ангелы. Неувядаемая, вечно живая шутка. И посмеивался, потирая ладони. Так он посмеивался и без всякого повода.
— Чего смеёшься, Гриша? — спрашивали его.
— Радуюсь бытию.
В нашей части оркестрантов не любили, а над нами, прикомандированными, только подтрунивали: «Придурки!»
С уходом дирижёр-майора и макарон по домам власть отделённого удесятерялась. До того как эту власть свергли, Панкин был главным «дедом» не только у таких салаг и засранцев, как я, но и для прочих «старичков», самолюбивых и агрессивных, как бояре при Иване Грозном. Особенно — консерваторцев.
Во хмелю Панкин по-царски отменял возложенные им на оркестрантов повинности, а утром, с похмелья, наказывал за их неисполнение.
Прочие старички, тоже — самодуры, иначе как «самодуром» Панкина не называли. Реже — гундосым. За похмельный насморк. Увольнениями ведали майор и старшина, а самоволками — самодур — в зависимости от его, самодура, настроения. Особо заносчивых гордецов Панкин безжалостно закладывал начальству. Голосом самодура была труба. «Что наша жизнь? Труба! Какая? У меня — солирующая», — хвастался самодур.
Он-то мне и рассказал всё про золотой баритон, когда я по его внезапному приказу «Па-дъём, банный брот!» должен был колоть лёд на территории оркестра — среди ночи, в нарушение устава. Причём в положении стойки смирно. Руки работают ломом, а сам — навытяжку. Это приказ. Не самый, думаю, невыполнимый — потому что о дедах я наслушался много разного. Отработав, доложился. И опять — ошибочно. Потому что строевым шагом после отбоя по казарме никто не ходит.
Разговор происходил в старшинской каптёрке, где Панкин был полным хозяином: вальяжно курил, закусывал спирт кильками. Здесь однажды старшина публично изрезал мои неуставные гэдээровские кальсоны — на ветошь.
— Старшина тоже вертится, — сказал Панкин, — как и все мы — вертимся. — Потом отпёр железный ящик для оружия (как свой), достал оттуда золотой баритон, эуфониум. — Слушай, чувак, — волшебный звук! — Панкин дунул в него несколько раз — среди ночи особенно пронзительно.
А затем — полнозвучно и певуче.
«Прощание славянки» Агапкина, а затем фрагмент из марша Радецкого.
Я понял, что Панкину, рассоренному со всем взводом, просто не с кем поговорить. Это был действительно волшебный звук.
— Эуфониум, — объяснил Панкин, — это — прекрасно звучащий! Понял?
В ту же ночь прочие деды доложили дежурному по части, что их пьяный вдрызг командир сыграл на трубе «подъём!» — за два часа до подъёма. А это ЧП!
Дежурный по части рапортовал о происшествии генералу. Тот — уделал начальника политотдела полковника Молочкова — за развал моральной работы, полковник — уделал дирижёр-майора, а тот — самодура.
Но — не на полную катушку. Панкин — солирующая труба, а на носу — инспекторская проверка. Так что дали ему недолгую губу и разжаловали в ефрейторы. «Труба — губа» — так я хотел сказать Панкину, чтобы его приободрить, но вовремя прикусил язык.
Все доносители написали в рапорте, что была — труба. И самодур — тоже, в объяснительной: «Репетировал в каптёрке на трубе в неуставное время». Обе стороны, не сговариваясь: о баритоне — ни слова. Чтобы кто-нибудь ненароком не ляпнул: «На золотом». И тем самым не оскорбил тайну старшины Рыбникова.
Таковы мои догадки. И — ещё одна из них: оскорбление тайны всё-таки не прошло мимо старшины. Хотя бы оттого, что от мундштука золотого баритона разило килькой.
Наши старшины приходили в оркестр до подъёма. Ровно в семь зам старшины Рыбникова — старшина Сабитов всегда зычно орал: «Подъём, банный брот!» — «пел песенку», как он сам говорил — «про три „про“: про бздеться, про ссаться, про сраться!». Старшина Рыбников говорил те же слова, но без сердца, без напора. Умеренно. Это было чем-то вроде присловия к трудовому дню. Бодрая встряска!
Кроме меня в музвзводе служил ещё один прикомандированный срочник — фотограф — человек незаменимый для штабной и клубной работы, потому что был он ещё и баянистом.
Как фотограф он снимал текущую жизнь нашей части, например строевую подготовку, а я монтировал эти снимки на стендах, с красочным заголовком и шрифтовыми комментариями: «2-й слева в 1-м ряду не дотягивает кулак до середины груди, 15-й справа в 3-м ряду не поднимает носок до нужной высоты, 9-й, 17-й в 5-м ряду и 11-й, 8-й и 6-й в 7-м ряду смотрят в разные стороны».
В личное время бойцы сбегались к стенду, рассматривали друг друга, с хохотом узнавали. Был ещё один популярный стенд — «Они позорят часть» — про нарушителей дисциплины с их фотографиями.
Как баянист фотограф аккомпанировал певцам на вечерах художественной самодеятельности, вёл кружок баянистов и обучал нотной грамоте ребят с электрическими гитарами — самостругаными досками с самодельными звукосъёмниками. Патриотические песни и немного современной эстрады. Но называли его всё равно — фотографом.
С точки зрения духового музвзвода баян был голосом нештатным, чужим (какая глупость!).
— Но если ты — музыкант, то вот тебе колотушка — будешь стучать на строевой, — сказал фотографу музвзвод, накрепко прикрутив его к большому барабану и постылому музраспорядку.
Тут тоже, как и в моём случае, у фотографа возникали похожие конфликтные ситуации: политотдел требовал от фотографа снимки со строевой, а оркестр ставил его в строй с большим барабаном.
— Где снимки? — спрашивал политотдел.
Фотограф ссылался на приказ дирижёр-майора и получал за это наказание:
— Нехорошо сталкивать начальство лбами! И — не выполнять приказы политотдела!
Ты — в тупике. А какой выход из тупика? Упал — отжался. Рухнул с дуба — отжался! Взвод, вспышка слева — падаем вправо! Взвод, вспышка справа — падаем влево! Взвод, вспышка сверху — падаем вниз!
Чтобы не отдавать честь начальству, я прятал пилотку в кармане. По уставу боец обязан пройти мимо начальника только так: строевым шагом и в равнении на начальника, приложив правую ладонь к головному убору.
А у рядового — все были начальниками, включая ефрейтора. Их тут, на территории, — тьма. Многие требовали, чтобы я прошёл мимо них ещё раз — с отданием чести. Печатая шаг. Пройду, а там уже и другие требуют — из вредности или ради забавы.
Но и без головного убора ты эту честь тоже обязан отдавать — так же перейдя на строевой шаг, повернув голову в равнении на начальника, но — прижав руки вдоль тела, как по команде «Смирно!».
А если у тебя в одной руке лопата, а в другой — ведро, то никакой начальник к тебе придираться не станет. За исключением дирижёр-майора.
— Зачем тебе ведро? — спрашивает.
— Ведро с белилами — расписывать плац.
— А лопата?
— Счищать старую краску, если она бугристая.
Не верил мне дирижёр-майор. Очень уж ему хотелось уделать меня за неотдание чести. И за лопату с ведром — как за усугубляющие мою вину подробности, заведомо ложные.
Деды смеялись:
— Зачем ведро? Достаточно и лопаты. Потому что по уставу бойцу с оружием отдавать честь запрещается.
Музвзвод в оцепление не ходил. А мы, прикомандированные, — ходили. Что мы оцепляли?
Стрельбище, где наши товарищи целый день стреляли из автоматов Калашникова по фанерным мишеням, статичным и динамичным. Я там тоже стрелял — очередями и одиночными. Хорошо стрелял — на четвёрку, как нормальный стрелок, не выдающийся ни в ту, ни в другую сторону.
Первая сложность в стрельбе — аккуратно отсечь очередь в два или в три патрона. Подавив соблазн — жахнуть от пуза на весь магазин. Руку сводило судорогой на спусковом крючке. Уже не от соблазна, а от страха, что жахнешь. За это полагалось наказание. Автоматическое равнодушие — вот самое правильное самочувствие бойца. Благотворное. Разумеется, сразу вдолбить это понятие в голову невозможно. Оно приходит само, но — только через горький опыт. А другого не бывает.
Сладкий опыт не образует новых навыков, но эксплуатирует ранее приобретённые — через горький опыт. Так говорил Гриша-тубист.
Посты оцепления стояли по всему периметру полигона за пределами на расстоянии еле заметной видимости. Но посты могли переговариваться друг с другом — воткнув штекер переговорного устройства в столб линии электропередач. Каждые полчаса мы должны были докладывать начальству, что наш пост бдит и никаких происшествий не наблюдает.
Задача поста — не допускать проникновения на огневой рубеж посторонних лиц.
Задача секретчика — оставаясь при столбе, развести костёр и обеспечить его продолжительное горение. Наряд по костру.
Задача фотографа — достать вина в ближайшем сельмаге. А это неблизко. Наряд по киру.
Моя задача — наряд по берлу или собирательству — добыть у местного населения закуску. А это — непросто — просить у людей: «Подайте солдатику пропитание!» Или — как?
Секретчик, старослужащий с большим горьким опытом (учебка в Коврово), научил меня — как:
— Открываешь калитку или стучишься в окно, говоришь: «Здравия желаю! Извините за вторжение. Мы тут на боевом дежурстве. Просьба: не найдётся ли у вас немного картошечки с огорода — всего несколько клубеньков?» Остальное доскажет солдатская форма.
Давали. И картошечку, и помидорчики, и яблочки.
— Нет, хлеба не надо — у нас сухой паёк есть.
— Бери, бери! Лишним не окажется.
Каждый ведь служил, или у каждого кто-нибудь служил — понимают. Но иные — не понимали, гнали прочь:
— Нахлебники!
Или:
— Не позорь армию!
Полезный опыт учил относиться равнодушно к унижению, терпеливо. Поскольку терпение — основа выучки. Как мозоли на руках. И на ногах.
Потом мы соединялись в районе нашего столба — где-нибудь под тенистым деревом — с уже разведённым костром. На прутиках обжаривали сухой паёк, пекли в золе картошку, разливали вино по кружкам, приступали к церемонии закладки — закладывали за воротник, как говорили на гражданке; вспоминали превратности оцепления.
Секретчику однажды в оцеплении явилась корова. Брела она, пощипывая пыльную травку, в сторону огневого рубежа. Секретчик её лениво пугнул: не поднимаясь с земли, швырнул в неё глиняным комом:
— Назад, дура!
Попал. Но та, действительно дура, пошла не назад, а поскакала вперёд — прямо под пули наших товарищей.
Конечно, секретчик корову всё-таки настиг — огрел её по хребту ремнём с пряжкой — раза три — всё лучше, чем пуля от товарищей. А корова — ну, дура бешеная — попёрла на него рогом и опрокинула его. Наверное, не от злого умысла, а от неловкости. Взаимной. Упав, секретчик напоролся на кусок колючей проволоки — тут она по всему периметру валялась, хотя должна быть натянута на опоры, без прорех, разумеется. Сквозь эти прорехи и проникали на стрельбище неразумные гости: скотина и грибники. Смех смехом, а кровища хлещет — сам не остановишь. Пришлось доложить столбу, что секретчику требуется медбрат с перевязочными средствами.
— 32-й вызывает красный крест.
Возвращаюсь я с продуктами, вижу: секретчик под деревом спит — забинтованный и в неестественной позе — опершись на неудобно отставленный локоть, как раненый воин на восточном фронтоне храма Афродиты. В такой же позе пребывали бойцы с перевязанными под мышкой фурункулами — сучьим выменем. Рядом корова стоит. Костром и не пахнет.
Абсурд какой-то: получить ранение на стрельбище — в борьбе с коровой. Но для понимающих — никакой не абсурд. Превратности оцепления.
А среди таких превратностей корова — персонаж вечный, пока в природе существует полигон и вокруг него — природа. Старики, послужившие в разных местах, рассказывали, что, где бы они ни стояли в оцеплении, всегда его пыталась прорвать какая-нибудь корова. Удивительно, что коровы потом никуда не уходили, оставаясь на посту.
Ещё старики говорили, что пули могли рикошетить от травы и листьев самым невероятным образом — настигая ни в чём не повинную жертву вдали от стрельбища. Где-нибудь на берегу реки, у лодочной станции или в пшеничном поле с васильками.
А фотографу была девушка. Беленькая, в шлёпанцах на босу ногу. Шла с велосипедом мимо сельмага, где в придорожных кустах прятался фотограф, высиживая благоприятные условия.
— Девушка! — попросил её фотограф. — Купите нам пару бутылочек, а то тут везде погоны светятся, и у продавщицы — инструкция: солдатам спиртное не продавать. Вот денежки.
Беленькая взяла денежки, села на велосипед и уехала.
— Куда, — спрашиваем, — уехала? Куда?!
Такое бывает — когда слепая ярость вдруг упирается в ненужные подробности: куда уехала, какая у неё была прическа, облегала ли ей задницу юбка, когда она села в седло, или это была такая длинная, пышная юбка — покрывающая всё заднее колесо, или она была вообще без юбки, но в тренировочных до колена?
— А пятки? Какого цвета у неё были пятки? Ты что, лопух, не заметил, что пятки бывают цвета слоновой кости и розовые, как рыльца поросят?
Понятно, что фотографу надо исправлять свою оплошность. Немедленно! Башли придётся одалживать у Ткачука, старшины по оцеплению. Обращаться к нему с такой просьбой мог только секретчик. Всё-таки — старший сержант, и должность у него была поважнее, чем иная старшинская: все личные дела находились в руках у секретчика и от него же зависело, кого послать в очередной наряд и на дежурство. Командировки, отпуска. Наградные листы. Конечно, за такое одолжение старшине придётся налить, а потом — и выслушать его историю про зелёную тайгу и точечную сварку. Но деваться некуда — договорились с Ткачуком — через столб:
— Алё, 21-й? 32-й на проводе. Срочно нужен синий! (пятирублёвый казначейский билет). Выдать просителю.
Фамилии не назывались ввиду конспирации — в духе разноцветных стрел — как на тактической карте. Жёлтый — рупь. Зелёный — трояк, красный — червонец. Сарьян-бурьян. Хотя насчёт красного сказано только для образности — слишком большие деньги.
У меня возле сельмага тоже как-то произошла конфузия, или лажа, как говорили музыканты, — в тех же лопухах. Говорю из лопухов мужику свойского вида с открытым, простым лицом:
— Мужик, будь добр, две бутылочки… — ну и так далее, — а то погоны светятся.
А он как раз и оказался тем самым погоном. Но — в гражданке.
— Я тебя, — говорит радостно, — сейчас со всеми потрохами в комендатуру сдам, щенок!
Хорошо, что погон поддатым был, бегал падая.
Костром, понятно, пришлось заниматься мне. Раненый секретчик давал указания:
— Там, за посадками, когда-то нормальные ящики валялись — из-под боепитания. Иди ищи. Понял? Время собирать камни. В смысле: было время, когда ты разбрасывал камни, то есть — кайфовал, а теперь кончилось твоё время, настало другое время — мучиться настоящим образом. Как и учиться военному делу — настоящим образом.
Так говорилось. Заправить койку, вымыть пол в столовке — настоящим образом.
Сходил я и за посадки, и на территорию колхоза: пустое поле, возле пугала валялся фанерный щит с надписью: «Осторожно стреляют». Щит — сгодится. Пугало — сплошь тряпки, хотя основа — деревянный кол — тоже сойдёт. От малочисленных деревьев — толку никакого: все нижние ветки, годные для костра, уже обглоданы и обломаны.
Наша корова между тем далеко от нас не уходила. Стояла в хвойных посадках, не глядя в нашу сторону. Секретчик оправдывался:
— Сам медбрат сказал: «Рана-то — пустяковая, но вдруг — столбняк?»
— Или — бешенство, — сказал фотограф. Но коровье бешенство передаётся только через молоко. Или в случае укуса — через слюну.
— Молоток! — быстро сбегал.
Говорит, бабуля выручила.
— Вы уж извините, — сказал ей фотограф, — что я вас насчёт вина напрягаю, — не хлеб ведь.
А она:
— Так всё равно — кушать.
Хорошо сказала.
— Всё равно кушать: что хлеб, что вино. Да, это — тост.
— Ну что, разложились?
— Разложились! — в смысле «расположились» вместе с закуской и выпивкой — на лоне природы, под деревом.
Как говорили мы на гражданке: «На дворе — трава, на траве — завтрак Мане».
— Ну, вперёд! Что хлеб, что вино — хорошо кушать!
Хорошо… Секретчик сказал, что была графа «Социальное происхождение», а не «Социальное положение».
— Хотя, чёрт его знает, теперь не проверишь. Паспортов у нас нет, уничтожены. Только военные билеты.
Достали билеты, рассматриваем. Корова не уходит.
— А вот что я вам про лошадь расскажу, — сказал обходящий посты старшина Ткачук. Как и было обещано, мы ему налили. — А закурить?
— «Дымок».
Старшина поморщился.
— От твоих щедрот, — сказал он, закуривая, — мать твою едрит! Так вот: служил я срочную под Томском, в глухой точке. Кругом тайга зелёная, личного состава — шесть плюс лошадь — для перевозки тактического груза и воды. Связь с миром: заброшенная узкоколейка и рация. Аккумуляторы сели. Что делать? И вот тогда Шнёк нам и говорит, что он может на спор поиметь нашу лошадь. Ну что же, приварили мы нашу лошадь к рельсам всеми четырьмя копытами — точечной сваркой…
— Ты извини, старшина, — сказал секретчик, — но нам пора.
Пора определяться — в ветвях. Это — заключительная и самая желанная часть нашего оцепления. Называется: «откинуть лёгкий дрюшл». Дрюшлять — на жаргоне музвзвода — спать. Мы залезаем на дерево, пристёгиваем себя ремнями к веткам — сравниваемся с местностью, засыпаем.
Слышится: та-та-та! Это кто-то очередь из трёх патронов отсёк. И: та! — одиночным.
— Вот, достанется же кому-нибудь такая, — говорим мы сквозь дрёму про беленькую девушку, все — по-разному. И — с благодарностью — про бабулю.
Так вот: «Завтрак на траве». Валентин Васильевич говорил:
— Подражать надо Джорджоне, а не Мане. То есть — первоисточнику — Джорджоне, написавшему «Сельский концерт», а не его подражателю — Мане, который, вдохновившись «Концертом», написал «Завтрак на траве».
А потом мы уже сами шутили:
— Подражать надо Мане, а не Моне, который тоже написал свой «Завтрак на траве» — в подражание двум предыдущим.
Тут дело не в том, что кто-то из них прав-неправ, а в том, что так говорилось: «На дворе — трава, на траве — завтрак Мане-Моне».
И — не беда, если мы вдруг сигнал проспим. Ближний пост выручит, разбудит. А так, обычно — сами по сигналу «отбой» — как штык! Конечно, тут важно сразу не дёргаться, осмыслить себя как людей, которые долго пребывали в подвешенном состоянии. Резко переходить из него в прямоходящее — нельзя. Особо рассусоливать — тоже. Но осмыслить — необходимо: чтобы, например, при приземлении ногу не подвернуть. Или шею не сломать, прыгнув на твёрдые пятки.
Осмыслили, спрыгиваем — прямо на корову. Она под деревом лежала, как верный пёс у ног хозяина. Наверное, она от колхозного стада отбилась, а когда секретчик её ремнем огрел, подумала, что он — пастух и есть.
— Наш укушенный, — говорил фотограф про секретчика, — бешеной коровой. За глаза, разумеется.
В зимние оцепления секретчик не ходил. Но нас — ставил. Говорил: «Чтоб служба мёдом не казалась». Дед всё-таки. Однажды поставил он меня в караул — охранять склад боепитания. Дали мне роскошный тулуп — «пограничный», или сторожевой, длинный, до пят, с огромным мохнатым воротником и автомат — с примкнутым штык-ножом, но с пустым магазином. «Если что — действуй штыком или зови разводящего. Не нужна им лишняя стрельба».
Недавно поставили одного такого — непутёвого:
— Бди!
Тот бдит и видит, что кто-то по стеночке крадется.
— Стой, кто идёт?
— Да пошёл ты на… — отвечает нарушитель.
— Стой, стрелять буду!
Нарушитель:
— Да пошёл ты на…
Непутёвый стреляет в воздух. А нарушитель:
— Чего-чего?! Да паш…ш…шёл ты на…
Тут непутёвый и жахнул в нарушителя — наповал. Всё по уставу. Нарушителем оказался дед, служивший в одном взводе с непутёвым. Чёрт его, деда, дёрнул пойти в самоволку через простреливаемую зону. Хотя мы все через эту зону ходили. Она была самая безопасная: к складам примыкал забор, а за забором — Детский парк. Конечно, они узнали друг друга. Вот и послал дед непутёвого, а непутёвый — деда. Куда подальше. Дознаватели сказали, что случай этот — типичный, рядовой. С разными видами на убийство: при исполнении, с облегчающими или с «превышениями мер, необходимых при…».
О сторожевом тулупе я ещё на гражданке мечтал, пусть залатаном-перелатаном.
— Но на гражданке такой воняет невыделанной овчиной, скверно воняет, — сказал секретчик, — как рыба, вынутая из воды.
То есть вне своей среды его роскошество блекнет.
Дедовщина у нас была умеренная. И нравы — небешеные. Хотя, бывало, шутили грубовато: «А не разделать ли нам эту корову — на всё оцепление?»
— Дело было под Новый год. Ходил я помдежем по ротам, — рассказывал секретчик, — зашёл в автовзвод. А там — перегар стоит, хоть закусывай, все храпят — и это до отбоя! И — до Нового года! «Что за бардак?! На китайскую границу захотели?» — «А нас туда нельзя, — отвечает какая-то девка из-под одеяла, — мы начальство возим!»
Откуда такая взялась? Понятно: шофера контрабандой через КПП провезли. Или из Детского парка сама перелезла. Перегар — дело семейное, но посторонний в казармах — это ЧП. Так наглеть-борзеть нельзя! Пришлось доложить. Служба!
— Да пошёл ты по ротам! — так иногда говорили мы, лениво переругиваясь, чтобы лишний раз не материться. Вообще-то матерились тут все, но всех более яростно и безалаберно — салабоны. И то — только между собой. Деды в своём присутствии мат грубо пресекали. Не заслужил уставший человек, чтоб рядом с ним шпана сквернословила.
Я, как и фотограф, получал в месяц 3 рядовых рубля плюс 80 копеек на курево. Секретчик, буржуй по нашим понятиям, получал раз в десять больше — и за звание, и за должности. Например, по совместительству секретчик служил почтальоном — ходил на почту с большим коричневым чемоданом. Свежую периодику: «Правду», «Красную звезду», «Советский спорт» — вначале читали мы в нашей фотолаборатории, а уже потом она попадала на стол к начальству и в библиотеку. Разумеется, кроссворды мы заполняли только карандашом — легко и без нажима, а потом стирали написанное ластиком.
В том же почтовом чемодане секретчик приносил и выпивку, а для меня специально — польский журнал «Шпильки». Его мне выписывали родители — на адрес нашей части — противозаконным, с точки зрения Епишева, образом. Военнослужащие в казармах имели право читать только то, что было утверждено ГлавПУРом.
Разрешённый список постоянно сокращался и в конце концов дошёл до «Красной звезды» и уставов: внутренней службы, караульной службы, дисциплинарного, строевого.
Почему именно «Шпильки»? В оформлении «Шпилек» активно использовалась авангардная графика, в наших журналах, увы, невозможная. Точнее, авангардным был подход к иллюстрированию, а сами иллюстрации были разностильными — и экспрессивными, и сюрреалистическими, и реалистическими, и наивно-примитивистскими. Многие художники «Шпилек» работали и в плакате — польском, лучшем в мире. Плохая полиграфическая база журнала (тоненькая бумажка и двоящийся контур глубокой печати) компенсировалась выдумкой, художнической изобретательностью. В каждом номере был свой макетный сюрприз. Ну и обнажёнка — в самых разных решениях.
Чтобы понимать подрисуночные подписи и некоторые тексты, например Славомира Мрожека, я взялся за изучение польского языка — по самоучителю. И очень скоро научился говорить по-польски с самим собой:
— Чи пан Марек Калиновский ест в дому?
— Так точно!
До этого я уже кое-что знал:
— Уроджилем ше я в Кордобе.
Так говорил безумный Пачеко из фильма «Рукопись, найденная в Сарагосе».
Как-то в мае, по моей просьбе, секретчик купил на почте чешскую газету «Руде право».
«Мой польский язык, пусть поверхностный и неглубокий, всё-таки ближе к чешскому, чем русский» — так я думал, желая в конце концов разобраться в том, что там, в Чехословакии, происходит — с точки зрения другой стороны, чешской. А с нашей стороны — если почитать нашу «Правду», то они там все рухнули с дубчека, но нам говорить об этом — прямо! — как-то неудобно. Пусть они сами о себе скажут: «Да. Рухнули, виноваты».
Посмотрел. Вроде ничего особенного: улыбающиеся прохожие у памятника святому Вацлаву, рядом — Национальный музей, знакомый мне по лекциям о ретроспективных стилях XIX века: неоренессансе и необарокко. Пражский град. Новоизбранный Дубчек выступает перед съездом с речью, ничем, как мне показалось, не примечательной, кроме слов, которые мне удалось перевести как: «Устаревший стиль руководства — тормозит развитие общества».
Ну, об этом я не раз читал и у себя — по-русски, в «Правде». В том числе про бюрократов и волокитчиков. С карикатурами Кукрыниксов и Бориса Ефимова.
Что ещё? Баррикады в Париже, Европа бурлит, Мадрид горит.
В летние лагеря музвзвод наезжал только на открытия и закрытия. Там его самодурство не распространялось. С его музыкальной службой справлялись: ежедневно — воспитанник Аветисян, голос — корнет (подъём — завтрак — обед — ужин — отбой) и иногда, на строевой — фотограф, голос — большой барабан.
В лагерях я по-прежнему отвечал за наглядную агитацию, но — уже в полевых условиях. Работал — на сцене лагерного клуба — без занавеса, под открытым небом, посреди широкой пересечённой местности. В этих условиях гуашь и темпера смывались, работал только маслом: текущие щиты и «Тачанка» Грекова.
Спал — в тесной каморке, приделанной к заднику сцены. Чулан с пауками, но — с какими!
Однажды, проснувшись по сигналу «подъём», я увидел, что по стене каморки ползут и мечутся какие-то дымчатые создания. Окон в каморке не было, была — тьма пещерная. Но из щелей пробивались внутрь кое-какие солнечные лучики — в их-то свете и бесновались на стене мои гости, последние, как я подумал, не успевшие убраться восвояси представители сонного царства — не пауки, но некие оживлённые иероглифы, пиктограммы. Со сна не пойму, как это всё понимать. Уснул.
Проснулся оттого, что взвод с песнями по моим ушам прошёлся — строем — на завтрак. Посмотрел на стену — та же картина — идут! Долго я их разглядывал, пока, наконец, не понял, что передо мной действительно живая, то есть не застывшая, а постоянно изменяющаяся картина, но только перевёрнутая вниз головой.
Вижу: вот это — идущие по верху ноги, а вот это — несомые внизу головы — вполне человеческих фигурок. Одна вроде машет руками, наверное, кричит (снаружи действительно слышится отдалённая брань и собачий лай), при этом я выворачиваю свою голову так, чтобы получше разглядеть её книзу лицо, и оно мне кажется знакомым. Но — не по выраженью глаз, конечно, потому что внутри силуэта ничего, кроме тени, нет, а по всему силуэту в целом. Так полевая мышь, бросив взгляд высоко в облака, способна мгновенно отличить по деталям силуэта неопасную кукушку от опасного ястреба. Полковник Молочков!
Его фигура дрогнула и поползла в тёмный угол каморки, перебирая ногами по потолку. Но я уже натянул сапоги, уже успел кое-что поправить в этой чёртовой темноте, слышу, как ведро с окурками покатилось, вот я и молоток схватил с табурета, вот и табурет упал, и кисть, слава богу, нашлась, и вот он — грохот кулаком по доскам, чтобы ему немедленно открыли, — вот он — начальственный гром — владыка казнящий.
— Входите, товарищ полковник, тут не заперто. — Я откидываю крючок.
Пещера моя освещается солнечным светом. Видно, что я не дрыхну, не позорю политотдел. Ни о какой попойке не может быть и речи, потому что бутылок нигде не видно, даже при таком внезапном свете. Без гимнастёрки? Да. Потому что работаю на солнцепёке, не прохлаждаюсь. Вон на сцене лежат щиты, пахнут краской. Я их разрисовываю — вот кисть. И прибиваю к ним буквы из пенопласта — вот молоток. А — какого чёрта — да, действительно — стою впотьмах? — вопрос по существу. Войдите сами — и вы увидите.
Я закрываю за полковником дверь. Теперь мы оба во мраке.
— Смотрите на стену. Видите, что там — не стене? Это люди, но — вверх ногами.
Полковник молчит, слышится лай собак. И вдалеке — трансляция по радиостолбу: производственная зарядка.
— Всё это, товарищ полковник, — в пределах понимания, но — вниз головой. Вот эта фигурка — наверное, капитан Первов. Узнаете? Грузный такой, идёт, одной рукой машет, а другой — несёт то ли мяч, то ли арбуз, но вниз головой. К нему другие фигурки подходят. Вот и слиплись.
Полковника заинтересовал Первов. Мол, вот он — где. А там, где он должен быть, — его нет!
Первов — дежурный по лагерю. Обязан по уставу встретить полковника рапортом: «Товарищ полковник! За время моего дежурства никаких происшествий в лагере не произошло! Докладывал дежурный по лагерю капитан Первов!»
Полковник же, выйдя из своего «газика», увидел иное: дежурка пуста, в лагере бардак, бегают собаки. Для того полковник и приехал внезапно — чтобы выявить истинное положение дел в лагере — в их естественном свете, а не в показном.
А Первов только на минутку отлучился — вместе с помдежем выручать ёжика побежал. Его наши собаки обложили — играючи, но с азартом. Вот он — свернулся в фуражке.
Полковник должен понимать — всё-таки не строевая держиморда. Нет, пошёл вразнос — дескать, в лагере бардак, а вы развели тут лирику Рильке! На территории!
А как тут без лирики? Всегда ведь что-нибудь да прорвётся на территорию: то ёжик вшивый, то кабан сивый — обыкновенные типажи, если есть летний лагерь, а вокруг него — всё остальное, нелагерное. Летнее.
В прошлом году тут кабан пронёсся. Откуда? Почему? На песчаной дорожке остались его следы. Вроде где-то торфяники горели — вот и пронёсся. Но почему седой? — спрашивал сержант Дзапоев, единственный, кто его и видел (недавно демобилизовался), — кабан — чёрный! Был и лось.
Лагерная библиотека всё время находилась в состоянии некоей каталогизации. Практически это мероприятие предполагало полное уничтожение всего того, что ГлавПУР (Епишев) считал ненужным балластом, накопленным за несколько лет. Балласт по приказу начальства сжигался на кострах — втайне от того же начальства, потому что жечь печатное слово — это мракобесие.
Ответственный за каталогизацию капитан Захарченко говорил нам, рядовым исполнителям: «Просто бросать книги в костёр — запрещается! Предварительно их надо сактировать, списать как макулатуру и разорвать на мелкие части. Чтобы затем уже сжигать не печатную продукцию, но — мусор, бумажную рваклю, как говорил Незнайка».
Конечно, никто ничего не актировал и никуда ничего не списывал. А разрывать книги на части — дело трудоёмкое и утомительное. И бессмысленное — какая разница, в каком виде им гореть?
Вместе с «Новым миром» Твардовского горели и его хулители — «Октябрь» Кочетова и «Огонёк» Сафронова.
Пробовал я выдирать из журналов нужное — лично для меня. Но и среди остального, вроде бы ненужного, попадалось много интересного. Сидя у костра, я зачитывался и публицистикой, и критикой, и мемуарами. Вот, например, этот, как его… — мерзкий тип, мракобес, но интересен в описаниях природы. Ну и как тут быть? Выдрать и сохранить природу? В конце концов оттащил я всё то, что ещё не сгорело, в свою каморку. Там отсортирую. Несколько журналов осталось валяться на сцене. На них-то и наступил полковник Молочков:
— А это что за колокагатия такая? (в смысле «каталогизация»). Почему не уничтожены?
Объясняю:
— Произведения фронтовиков, авторов, переживших ужасы войны. Её суровую правду. — Показываю «Об авторе»: — Вот фронтовик, и — вот!
«Мёртвые сраму не имут» Бакланова 1961 года. «Живые и мёртвые» Симонова, «Мёртвым не больно» Василя Быкова. Всё — о войне. Так же, как «Пядь земли» того же Бакланова и «Солёная Падь» Залыгина.
Зря я об этом сказал. Оказывается, из-за этих фронтовиков Епишев и поднял бучу в «Правде» и в «Красной звезде»: «Под видом правдоподобия расшатывают устои. Дегероизация. Подрыв авторитета».
— Ты что, не понял? Приказ — на ликвидацию! А не на фильтрацию. Выполняй! Делом надо заниматься, а не разводить тут…
— А я — в личное время, товарищ полковник.
— А личного у бойца — только зубная щётка. Она же — сапожная. На весь взвод. Об исполнении доложите!
— Есть, товарищ полковник!
Для виду сжёг несколько гонителей Твардовского — хрен с ними, так им и надо: призывали к расправе — вот её и получите! — горите!
Среди журналов, спасённых мной от костра, многие пахли лежалой бумагой, а совсем новенькие — типографской краской. Конечно, первые горели лучше последних — как уже хорошо просохшие.
Обложки цвета промокашки: голубоватый «Новый мир» и розоватая или лиловатая «Москва», а то и белая. Оливковое «Знамя». Синеватый «Октябрь». Листал один, откладывал, брал другой, читал по диагонали. Многие места запоминались сами собой. В «Мёртвым не больно»: «Лёнька! Ты жив. Лёнька!» — «Да вот видишь. А ты?»
Или слова мудаковатого старшины, похожего на моего — музвзводовского: «Молчать, когда разговариваете со старшиной!»
Наверное, так когда-то говорил солдату и фельдфебель — ещё при Петре Первом.
Там же, в «Мёртвым не больно», не веря глазам своим, прочитал про Коваля, второстепенного персонажа, молодого автоматчика: «Коваль сопит и замирает на дне (воронки)». В этом месте я вложил в журнал лист подорожника — на досуге посмотрю, что там дальше.
Нашёл я там и лирику Рильке, и Лорки, но одной находкой — романом — я был потрясён настоящим образом: в этом романе на московский довоенный быт накладываются новозаветные события, а в коммуналках хозяйничают черти, творящие чудеса.
Приехал фотограф с большим барабаном и медной тарелкой — для строевой. Про мои видения сказал, что это — примитивный фотоэффект.
Просто воздух внутри каморки приобрёл иную плотность — отличную от плотности снаружи. Ну, надышал я тут, набздел. А от этого происходит конденсация пара и образование преломляющей среды. Поэтому проекции людей, прошедшие сквозь такую среду, тоже преломляются и ходят по стене вверх тормашками. Откуда берутся такие проекции? От любых твёрдых тел, вставших на пути солнечного луча, направленного в щели нашей каморки, — и от деревьев с шевелящимися на ветру ветвями, и от трёх собак, приживалок при лагерной кухне. Все — перевёрнутые.
Сфотографировать такой феномен невозможно: светосила плёнки не позволяет, а если каморку осветить, то феномен исчезнет.
Всё же попробовал, щёлкнул пару раз — наудачу.
Начало августа — время ещё летнее, но именно в это не положенное для них время как-то ночью грянули заморозки, на стенах выступил иней, а пол, кажется, покрылся ледком. Летние одеяла не грели, электроплитка работала с капризами и в четверть силы, хоть и была включена на полную мощность цифры 3. Мы задубели. Но жить — надо. Соображать.
Первая мысль: развести костёр из журналов — в ведре, как в печке. Возражение:
— Спасённые от костра — опять же — в костёр?
— Ну, судьба у них такая!
— Нет! Ведро отменяется. В нём — засохшая нитрокраска. Вся наша хибара — дощатая, и сцена — такая же. Сгорим, не успев согреться. Ну и — угарный газ.
В поисках каких-либо утеплителей залезли под крышу каморки. Обнаружили там несколько свёрнутых флагов и гроздь висящих вниз головой нетопырей, абсолютно бесчувственных по такой погоде к нашей шумной возне. Анабиоз! И ещё: уже на крыше — кусок рубероида — утеплитель, да не тот.
В конце концов сообразили: положить на электроплитку медную тарелку от большого барабана. Раскалившись, тарелка увеличит площадь соприкосновения источника тепла с воздухом, который надо поскорей прогреть. Принцип радиатора.
А может, тогда в лагере мы проявили похвальную смекалку — из подручных средств? Солдатскую находчивость — по-суворовски? Может, она всем своим видом сказала, что в тяжёлый час испытания на морозоустойчивость она желает, как герой, служить нам отопительной батареей? Мол, батарея — «Товьсь!». «К огню!»
Так и просидели мы всю ночь — на раскладушках, завёрнутые в ледяные одеяла и в отсыревшие флаги, поглядывая на тарелку — не покраснела ли?.. Заходил дежурный по лагерю:
— Почему после отбоя свет горит?
— Нештатная ситуация. Ищем, чем бы утеплиться.
— Отбой! — сказал он, выключив свет.
Ушёл — включили.
Фотограф читал бесовскую фантасмагорию, а я — фронтовиков:
— Эх, разрази тебя в тысячу трах-тарарах!
— Стойте! Растакую вашу неладную!
Читателю предлагалось понимать эту «неладную» старушечью бранчливость как «остервенелый пятиэтажный мат» — когда автор тут же добросовестно и адекватно изображает взрывы снарядов и свист пуль:
— Фур-фук!
— Тр-р-рах!.. Лоп-лоп-лоп… Шр-рик!
— Что это? Где?
Фу ты, сыпануло чем-то за шиворот. Я вскакиваю и сразу понимаю: беда!
— Тр-р-рах! Тр-р-рах! Пи-и-иу… Пи-у-у-у…
Мы всматриваемся в даль, за село. По отлогому склону из степи ползут в село танки.
— Жвик-жвик-жвик! Тр-р-рах!
Взрыв отбрасывает нас на пол. Хата приподнимается и оседает. Кажется, рушится потолок.
А что с Ковалём? Более не упоминается.
«А ведь эти нетопыри, — вдруг подумал я, — прямо связаны с примитивным фотоэффектом в нашей каморке — как перевёрнутые вниз головой дымчатые создания. В прошлом году тут ничего такого не было, хотя летучие мыши по ночам — летали. Но фотоэффекта — точно не было. Щели! — сообразил я, засыпая. — От ветхости в каморке появились щели, нужные для фотоэффекта!»
Утром лагерь поднялся по сигналу тревоги. Тревоги? Какая тревога? Тарелка, красная в центре и синяя по периферии, наконец-таки раскалилась, да так, что нам пришлось заливать её водой и землёй засыпать — чтоб остыла и не дымилась. И не шипела, как живая тварь.
— Срочно! Все по машинам и — в казармы! — приказ командира части.
— Почему? Зачем?
— Приказы не обсуждаются!
— И — какая тревога? Учебная? Боевая?
— А кто её, боевую, слышал? Корнет сыграл учебную, другой не выучил.
А журналы? Что успели — перевязали проволокой, остальные — закинули в грузовик россыпью. Никто не спрашивал: «Зачем журналы грузить?» Думали, приказ, срочная эвакуация.
Погоду лихорадило. В нашем случае — она вдруг прояснилась. Какой там — иней, какой там — ледок?! — теплынь, птички поют: «Фьюить-фьюить!» — фон самый подходящий для боевой тревоги — умиротворяющий.
Это как в фильмах про войну: купальщики резвятся посреди реки, хохочут; вдали громыхает летняя гроза, а по полю уже бежит кто-то, спотыкается, кричит. Нежная лирическая музыка перерастает в громкую, трагическую, и мы уже понимаем, что такое — отдалённого грома раскаты и что такое — купальщики посреди реки.
Ехали мы в грузовиках все сопливые — от ночного мороза. И — в поту и пыли — от дневной жары. Капризная погода, капризная электроплитка, изменчивый, ненадёжный мир.
— А на войне не болеют, — сказал фотограф.
— И — которая свистит — не убивает! — сказал кто-то из бойцов.
— Вот и не свисти.
Эту обугленную, но вполне ещё металлическую тарелку музвзвод передавал из рук в руки, держа её осторожно за края, как хрустальную.
— Сволочи! — сказал дирижёр-майор.
И старшина Рыбников сказал так же:
— Выродки!
И все рядовые и нерядовые музыканты, которые по своей должности не были обязаны так говорить, — так говорили. От всего сердца:
— Гады!
И Гриша, гегельянец, тоже сказал:
— Мудаки, а не политотдельцы!
— Да мы её отдраим! — сказал фотограф. — Как новенькая будет! Иголочкой!
— Иголочкой? Отдраим? Она же голос потеряла! Звук! Её мастера как золотую ковали — ювелирными молоточками — удар к удару, пока не зазвучит. — И Федулов (голос — малый барабан) грохнул тарелкой об пол, и все мы услышали, как вместо некогда рассыпчатого с нарастанием — хоть уши затыкай — звона — тарелка плюхнулась, перевернулась, укладываясь поудобнее, и, похрюкивая: «Фу, жарища!» — зарылась в какую-то вонючую тину.
— Порча имущества музвзвода — это уголовка! — сказал дирижёр-майор. — Будете наказаны по полной мере — за особо циничный вандализм!
Я как оркестрант, далёкий от музыки и поэтому не так виноватый, отбывал наказание внутри музвзвода, а вот фотографа отправили на губу.
— Ведь ты же — музыкант, бъ твою мать!
Полковник Молочков пообещал усугубить моё наказание, но ввиду проверки на носу отменил музвзводовское наказание и ограничился истошным скандалом, странным с точки зрения масштаба наших воинских званий. Полковник должен водить полки, выигрывать сражения, а не орать, как баба, на рядового, что у него не служба, а мёд.
А у самого какая служба? Не мёд, что ли? Мёд!
Говорит: «Патриотизм, моральный кодекс, воспитание ненависти…» А кто эту ненависть воспитывает? Он, что ли? Да я и воспитываю — в день по два щита клепаю — «Его препохабие капитал» и «Оскал империализма». Чтоб в каждой роте стояли! А для чего? Чтобы выпендриться перед проверяющими. Мол, нигде такого нет. Потому что это актуально и художественно. Образно!
Такие рожи страшные получились, что «это уже слишком», — говорит, — рецидив готики! Чувство меры, видите ли, мне изменяет, потому что это не «апокалипсические видения, а просто гады, от которых нормальных людей просто тошнит».
А от его политграмоты — не тошнит, что ли? Тошнит, ещё как тошнит. А копни его самого, полтитотдельщика: «Кто первый секретарь компартии Уругвая?» Ведь не скажет, что — Родней Арисменди. И столицу Венесуэлы не назовёт — Каракас. Вот Володя Тойтельбойм — это он запомнил. Потому что Володя напоминает ему кого-то из Бабеля — Тойтельбойм! Володя, жирный Тойтельбойм, чилийский коммунист в натуре. Ну как тут не запомнить? И «лирика Рильке» — пожалуйста, или: «делирием Лорки»; нахватался верхушек, полковник называется. Рецидив готики! — чуть что не так, то это — рецидив готики!
Как-то пришлось мне под руководством начклуба оформлять сцену клуба по известному печальному поводу. Над столом мне велели повесить фотопортрет в траурной раме, стол — задрапировать, как гроб, а вокруг красиво поставить цветы и пальму — как на репродукциях картин: «Сталин у гроба Ленина», «Сталин у гроба Кирова», «Сталин у гроба Жданова», «Сталин в гробу». Последняя — вышивка Аси Масловой. Везде — пальмы.
Долго я разглядывал эти полустёртые, взятые из разных журналов репродукции, тенденциозно подобранные. Спрашиваю у начклуба:
— А где мы пальму возьмём?
— Из стоматологической поликлиники привезут.
Привезли. Значит, давай выгружай и тащи её — в бочке! — на третий этаж. Ожидалось, что начальство похвалит капитана, мол, грамотно подсуетился.
Но полковник, увидев пальму, сказал:
— Рецидив готики!
Значит, тащи её назад. Куда? Пока — в мастерскую.
Начклуба сказал, что полковник высказался так же и о портрете Жукова: «Рецидив готики!» — когда Жукова уволили с поста министра обороны. Раньше этот портрет висел в клубе, теперь — лежит, стиснутый клубным хламом в моей мастерской. Туда я и журналы запихнул несгоревшие — за бочку с пальмой вечнозелёной.
Чувствовалось, что полковник Жукова не любил, как и его шеф Епишев. И Хрущёва. Говорит:
— Видел в архивах ЦК фото 25-летнего Хрущёва с галстуком-бабочкой. Представляешь? — спрашивает у меня доверительно, по-граждански, вразрез с уставными отношениями.
Это у него такое бывало. Вдруг скажет задумчиво:
— Гречко, Павловский — украинцы, Якубовский — белорус. Малиновский — караим, знал в совершенстве испанский, французский и немецкий. В отличие от своего предшественника Жукова, который умел только по матери.
Или — так же доверительно и по-домашнему:
— Ну, как дела?
А ведь в армии задавать вопрос «Как дела?» не принято. Об этом говорил Гриша-гегельянец (тубист ор нот тубист):
— Все находятся друг у друга на глазах, знают, какие тут могут быть дела. Рутинный казарменный быт. Сплошняк из принудительных действий. «Как дела?» — вопрос в нашей среде — вопрос марсианина, значит — мудацкий. Или — издевательский, за что среда сама и накладывает взыскания на вопрошающего. Справедливо накладывает!
Ещё Гриша говорил, что он восхищён существованием СССР и его разумным устройством. Как подучится — подаст заявление о приёме в партию. Я его предупредил насчёт Гегеля: в казарме его читать нельзя.
— Почему? Спроси у Епишева.
Отвечаю:
— Женский локоть, просвечивающийся сквозь белую блузку, у меня получился как испачканный телесной краской рукав. И чем больше я работаю над этой деталью, тем больше её порчу. Сказывалась привычка писать а-ля прима (сразу) и отсюда — неумение терпеливо наносить слой за слоем — только на очень хорошо просохший слой.
Полковник:
— Да и сроки у нас тут фронтовые, не располагающие к длительным лессировкам. Так что пиши, поторапливайся!
Получается: «Пиши „Письмо с фронта“». То есть — само письмо и пиши.
Отсюда и дружеские подначки с разных сторон:
— Ну как, писатель, написал письмо с фронта?
Кто ещё писал письмо с фронта?
Запорожцы — турецкому султану. Ну, не с фронта, а с места боевого сосредоточения.
А что? Почему бы мне и не написать нечто дневниковое, о настоящих событиях. Конечно, никаких событий тут нет. Значит — об отсутствии событий. О регулярном затишье. На фронте такое бывает.
Хорошо, что есть заглавие, от которого можно отталкиваться: «Письмо с фронта».
Письмо адресовано Городу и миру. Письмо зачитывает вслух мальчик в пионерском галстуке с лампой синего света на голове, сверстник майора Мартынюка. А Молочков тогда постарше был, уже на фронт записался, но тут война кончилась.
А что сейчас? Чёрные полковники в его звании диктаторами стали, а он до сих пор не может решить, что надо делать с моральным кодексом строителя коммунизма. Вроде выдумка-то — хрущёвская, а его уже года три как спихнули. Значит, давай ломай внешнюю агитацию, почему до сих пор висит такой анахронизм?! Но оказывается, что специального указания «ломай» от ГлавПУРа не было. Более того: Епишев сказал, что вместе с Хрущёвым коммунизма никто не отменял, грех ломать кодекс его строителя. А если я уже сломал — по приказу Молочкова? Значит, давай восстанавливай!
Или вот ещё: стенд «Ствольная артиллерия — не пещерная техника!». Дались им эти пещеры! Понятно: «Вышли мы все из пещеры!» Как троглодиты. Таким образом полковник отозвался на некогда сказанное Хрущёвым: «Ствольная артиллерия — пещерная техника». Дескать, кроме ракет нам ничего не надо, ракет и кукурузы! «Перекос, понимаешь? — говорил мне полковник. — Давно пора выправлять. Действуй!»
«Артиллерийские» стенды тоже пришлось демонтировать. Я это безобразие понимал так: Молочков ожидал от Епишева поощрения за свои инициативы, а Епишев сказал ему: «Куда?! Поперёк батьки!»
Или — как мама: «Что это у тебя с глазом? Ну-ка, повернись. Кто это тебя так?» Но — без сочувствия, со злорадством. Для него ведь подбитый глаз — это пьяная драка, как раз — по части морально-воспитательной работы. Оскал имморализма.
— Никто, товарищ полковник. Просто Гомер упал.
— Какой Гомер?
— Слепой.
Гомер был приписан к клубному хозяйству как гипсовый бюст. Достался в наследство от довоенного ДК с артефактами.
О нём мы вспомнили, когда решили благоустроить нашу фотолабораторию — такой же, как и моя мастерская, бывший туалет без окон. Поставили стену, отгораживающую прихожую от всегда тёмной комнаты для проявки и печати. Застелили пол линолеумом, стены обили вагонкой, навесили полочки на разных уровнях. Мою мастерскую не благоустраивали. Такой я её и оставил — небытием пожалованный склад с вечнозелёной пальмой.
Очищенного и покрашенного Гомера мы поставили на полку только для красоты. Но потом рядом с ним стали военнослужащие фотографироваться. Приходили-то они в фотолабораторию ради иных снимков — для комсомольских и партийных билетов, но это — по службе, а в личном плане — многие рядом с Гомером хотели.
Наденут на него ушанку или в шинель вставят. В обнимку с бюстом или с бюстом на коленях — домой родителям или невесте послать — привет с места службы.
Фотолаборатория имела право запираться от всех и отпираться не по всякому приказанию. Иначе — пленка засветится. А чтоб не засветилось, видите, товарищ полковник, — сидим в темноте под красным фонарём. Нет, не разлагаемся, но — проявляемся и закрепляемся. Хотя красный свет, вы правы, действовал на нас негативно.
При этом свете мы не замечали, как мы сами красны, как долго мы тут сидим и хватит ли нам тут сидеть или надо добавить ещё. А когда мы добавляли, то красное вино в таком красном свете как невидимое переливалось через край, но и этого мы не замечали, лили ещё, а когда мы, не замечая чего-то ещё, вдруг это «что-то ещё» — сдвинули и это «что-то ещё» вдруг ударилось и разбилось, то тогда и мы сами ударили — вначале — по красному свету, а затем, в темноте — по друг другу. И — по всему, что было вокруг. Остались одни стены. Но — только бетонные. Деревянную перегородку мы снесли вчистую. И полки. Как мы втроём смогли такое сделать — никому не понятно. Наверное, нас тогда было столько, сколько нам показалось. Пафос разрушения, товарищ полковник, — это такая… как бы получше сказать — нечеловеческая мощь, что лучше об этом помалкивать. Кочумать.
— А с Гомером вот что произошло, товарищ полковник. Вхожу я в лабораторию, нащупываю в темноте выключатель, а фотограф как раз Гомера на верхнюю полку переставил — рядом с выключателем, вот и свернул я его вниз, случайно. Пролетая, Гомер задел меня по глазу. Вот осколки. Можно склеить.
— Слепой, а в глаз попал, — сказал полковник. И про снесённую стену: — А это что за живопись дель токо? Скъявоне какое-то.
Всё — чисто, осталась одна невынесенная тачка со строительным мусором. А вынесли, то есть выкатили, мы их штук десять.
— Ремонт фотолаборатории, — ответил фотограф созвучно «лирике Рильке». — Разбор пространства.
А то: набор фактов без концепции. Но всё вокруг чисто, вымыто. Никаких следов погрома. Стены — нет, да. Но она — не несущая. А в баночке из-под майонеза ромашки стоят — находка секретчика: дескать, у самих у вас, товарищ полковник, лирика рыльце в пушку, вот вам и мерещится про других то, что вы сами на самом деле и есть.
— А почему фотограф — тоже подбитый?
— Так только что — с губы, товарищ полковник.
— А руки — почему в волдырях?
— Пилил дрова без рукавиц.
— А я-то думал: «Все от смеха обоссались — вот и ошпарились».
— А почему у секретчика вся голова в зелёнке? — не спрашивал. Пилотка глубоко сидела. Без пилотки была бы у секретчика черепно-мозговая травма. А так — ушиб со ссадинами.
Второй раз на моих глазах секретчик ходил перевязанным, как раненый воин. Странно, почему ему всегда попадало. Почему — бешеный? Не больше, чем другие.
Медбрат, перевязывавший секретчика, должен был доложить дежурному по части. И дежурный по части — не доложил. Все могли бы пройти по этому делу. Делу секретчика.
Поскольку фотолаборатория всё время благоустраивалась, наша разрушительная в ней деятельность была похожа на уже известную всем — созидательную. Несвоевременную, разумеется, — ввиду военного положения.
А ведь сам же недавно и предупреждал нас:
— Ребята, дело нешуточное, распускаться нельзя, — и ключами своими гремел, и грушей вертел.
— Спрячь, — говорим, — потеряешь.
Нет, кроме шуток, уж он-то в этих делах сечёт, как бог (Гермес, если секретчик). Объясняет:
— Приходит пакет с нарочным. Вскрыть командиру части. Вскрыл — и весь состав из лагерей в казармы вернулся. Чуешь?
Так он говорил ещё в начале августа. Мы-то как раз тогда из лагеря и вернулись, а фотографу дали трое суток губы. А потом добавили ещё. Как отсидит — отпразднуем.
— В том-то и дело, что…
Это был наш любимый тост:
— В том-то и дело, — говорит кто-то из нас, — и все хором: — Что!!!
А в чём оно — это дело — пока неизвестно, но психоз — возрос. Приказано: всем офицерам и макаронам ночевать в казармах, увольнения отменить. Чуешь? — и ключами гремит, и грушу вертит, — и что ни день, то новый пакет приходит — цвета отличного от предыдущих: от светло-голубого к розовому. Следующий шаг — к красному — сигналу полной боевой готовности. А это — в ружьё!
— Почему — в ружьё? Как-то по-детски звучит. В ствол! Время-то вроде мирное, войны нет.
— Нет, так будет! Вот майор Бушуев, а он воевал, один из немногих, так и сказал: «Всё, ребята, достукались. Кончилась ваша лафа, завтра служба начнётся!»
А какая она и где начнётся — неизвестно. Посмотрим, что будет завтра.
Завтра фотограф с губы вернулся и наши в Чехословакию вошли. Я сказал:
— Здравия желаю! Извините за вторжение!
А секретчик сказал:
— Ну, слава богу, что — не в Америку и не в Китай.
— С возвращеньицем!
После губы Юра чувствовал себя как побитый пес — всюду виноватым. Но иногда вдруг взбрыкивал: посреди разговора — кулаком об стену:
— Ну, всё!
Понятно: нервишки. Поэтому мы его подбадривали:
— Ну, всё! — это тоже пёс, то есть тост.
— Да пошли вы все! — раздражался он, а мы говорили, что при желании — это тоже тост, но, если такого желания нет, тогда и говорить не о чем. Просто помолчим. Со светомаскировкой у нас всё было в порядке. Свет у нас был загорожен, а вот на голос могли прийти.
— Кочумаем пьяно!
— А что такое Америка? Техника! Китай? Люди! Точнее — астрономические массы. А Чехословакия — это что? А? Не слышу. А? И не вижу. Вот что такое Чехословакия.
А ключами он гремит и грушей вертит потому, что подполковник Соколов, начальник строевой части, бюллетенит и все эти секретские атрибуты должны быть при секретчике лично. В кармане такая груша — труднопомещаемая. Особенно в сидячем положении. Вот и вертит в руках. Говорит: «Время собирать глыбы. Конгломераты!»
Теперь вместо «на китайскую границу» все стали говорить: «Поедем в Чехословакию». Но я туда не поеду. Если пошлют — штык в землю! — откажусь. Пусть отдают под трибунал. Я — за Дубчека и — за социализм с человеческим лицом. Ат жие Дубчек! Ат жие Свобода!
Друзья сказали, что теперь они обязаны доложить о моих словах полковнику. Чтобы не оказаться соучастниками ведения вражеской пропаганды в армейских подразделениях во время боевых действий.
— Нет, я, как честный человек и сын офицера, должен сам доложить о своём решении полковнику.
— Но — только когда пошлют, — удерживали меня друзья, — а пока сиди, не рыпайся.
Полковник сказал:
— Вот тебе боевое задание — стенд. Точнее — серия стендов. Рисованный заголовок: «Социализм с человеческим лицом» — с большим вопросительным знаком и с таким лицом, с такой харей… Ну, ты понимаешь.
— Так точно!
— Лицу желательно придать портретное сходство с Дубчеком. Это ведь его выдумка — с человеческим лицом. Умник! А до этого он с каким был лицом? В киргизской школе, в Бишкеке? С ангельским? А в Москве, в ВПШ он с каким лицом учился? Со свиным рылом — вот с каким. С неблагодарным. Держи газету, он тут крестом помечен.
Как сказать, что это противоречит моим убеждениям — рисовать Дубчека в гнусном виде?
— Потому он и сделался реформатором, — продолжал полковник, — что вышел из семьи реформистов — лютеран, протестантов. Заметь — тема для карикатуры: прирождённый реформатор, урождённый протестант. И ещё тема: Дубчек, будучи слесарем на заводе «Шкода», изготовлял снаряды для вермахта. Конечно, не по своему желанию, а по принуждению, но факт есть пакт! Какой? Варшавский! Ферштейн?
— Так точно.
— Исполняй!
Отговариваю его как могу:
— Из Дубчека свиное рыло никак не получится. Худой, остроносый, длинноносый. Кащей — может быть. Ну, Буратино. Но никак не хряк. Тип не тот, овал лица. Другое дело — Мао Цзэдун или Тито. Наши вшивые друзья по соцлагерю. Хотя Тито — партизан. Тито жалко.
Полковник возразил:
— Мао тоже был партизаном.
Но потом согласился:
— А друзья они — действительно хреновые. От них — одни неприятности, на которых, впрочем, и стоит наше бытие. А иначе — без неприятностей — сидели бы мы все на деревьях, как ленивые обезьяны. Поэтому-то мы и должны трудиться — на пределе своих возможностей. Чтобы к утру Дубчек был как огурец, но — со свиным рылом.
Секретчик говорил:
— Для того армия и существует, чтобы защищать свой народ, а не сидеть у него на шее, да ещё приплясывать при этом в каком-то краснознамённом гопаке. Что это за армия? Муштра, политзанятия — сплошная показуха, а не армия. В трубы медные дует, агитацию плодит внешнюю и внутреннюю. — Секретчик пнул мой стенд, загрунтованный под Дубчека. — Вот пусть теперь она и докажет на деле, что не зря народный хлеб жрала!
У секретчика дембель накрылся из-за ввода войск, вот он и разъярился так сумбурно. Хотя непонятно, почему он приветствует эти события в нашем нелицемерном под красным фонарём кругу, если из-за этих-то событий его дембель и накрылся?
— Главное не в этом!
— А в чём?
Секретчик показал нам зажатую в кулаке грушу с ключами и печатью от секретки:
— Главное тут — ключи и печать, но заключаются они — в кулаке! Значит, главное — в кулаке! Но не кулак! Понимаешь? Время собирать камни, и время — пожирать их!
Фотографа возмутило, что секретчик, произнеся эти слова, ткнул ему под нос свою секретную тряхомудию, именно ему — тому, кто, между прочим, думает так же, как и секретчик:
— Правильно, что мы вошли в Чехословакию, потому что она рыпалась и залупалась, вот и воспитала себе палачей — в нашем лице! А неправильно — это то, что жгли мы тарелку — вдвоём, а срок получил — один он. Несправедливо! Другая несправедливость: пока он на губе гнулся, художник захламил всю фотолабораторию своим барахлом. Въехал с вещичками. — Фотограф пнул ногой моего Дубчека. — И — провонял всё на свете своим столярным клеем.
Конечно, тут завоняет что угодно и — задымится, если секретчик будет гасить окурки в кастрюле с разведённым клеем — столярным — это же кость со скотобойни — переваренная! — и — об газету с закуской. Для окурков у каждого из нас была своя баночка из-под майонеза с пальцем воды на дне.
— А где твоя?
— Дембель баночек не ищет!
— Дембель гуляет дома на дембеле и не засирает фотолабораторию окурками. Кто отвечает за фотолабораторию? Дембель — укушенный бешеной коровой?
Видно, что фотографу вдруг всё стало похер. В том числе — и дедопочитание, и собственная безопасность, ибо, как говорится, дважды снаряд в одну и ту же губу не попадает.
— Ещё как — попадает. Сколько раз я слышал это в армии, что — попадает, в отличие от пословицы!
— И в губу, и в нос, и в глаз, — сказал секретчик и попёр на фотографа как танк, которого невозможно посадить на губу, потому что у него такая должность — жреческая, но если его долбануть бутылкой с проявителем, то он, конечно, заглохнет.
— Главное — не дать им забить ногами моего Дубчека, — сказал я сам себе, не слушая голоса своих товарищей.
— Батарея, к огню! — крикнул кто-то из них не своим голосом.
— Огонь! — отозвалось множество таких же голосов, груша полетела в красный фонарь, фонарь лопнул — и мы вошли в облако плотного разрушения.
— Хорошо, а где сходство? — спросил полковник.
Действительно, индивидуального сходства не было — в большом пятне от растёкшегося проявителя я угадал и затем прорисовал в нём черты абстрактного лица, но — с рожками и свиным рылом. Там ведь — не один Дубчек, но и — Смрковский, Свобода, Черник — вся Пражская весна. Поэтому и заголовок был исполнен в том же экспрессивном стиле — с подтёками. Читай: весенний и тлетворный дух.
Выглядели мы помятыми. Понятно, работали ночью.
— Рога убрать. Рецидив. А почему фотоматерьялы не приклеены?
Потому что мы помочились в ванночки для промывки фотографий — с фотографиями. Особо циничный вандализм. Будут выглядеть как тонированные, точнее — вирированные. Конечно, их надо ещё раз как следует промыть и отглянцевать. Так что за нами не заржавеет, товарищ полковник. Всё будет сделано в срок, если мы его немного подвинем.
— Вижу, что вы все в Чехословакию захотели. Форсируйте!
А в Чехословакию одного только секретчика отправили. Сам генерал его туда послал — в сердцах — за утрату ключей и печати от секретной части во время ремонта фотолаборатории.
Ключи мы всё-таки нашли. И грушу, и печать. Нет, не в гальюне, где секретчик их мог уронить в положении сидя, но — в баке для пищевых отходов. Кто-то из нас впопыхах завернул их в газету — вместе с остатками закуски.
— Поздно! — сказал дежурный по части. О халатности уже доложено генералу: секретная часть не отпирается, ключи потеряны. Секретчик — не в форме. Но — хорошо, что нашлись.
Иначе — гулял бы наш дембель в дисбате, как военный преступник особой важности. Или — в Чехословакии, — как сказал генерал, — с разжалованием в рядовые. А так — дали пять суток губы. С разжалованием в младшие сержанты. Как объявили — так сразу и отправили — чтобы генерал не усугубил. Легко отделался, счастливчик! Вот оно дембельское задание — отсидеть срок на губе.
— Эх, Володя…
— Я вам сочувствую, — сказал дежурный по части, — но не докладывать не имел права.
Понятно. Володя и сам когда-то ходил помдежем — понимает. Да и я ходил — знаю, что такое — докладывать — не докладывать.
Недавно поставили меня помдежем — при дежурном майоре Бушуеве. В дежурке слышал такой разговор.
— Хорошо, что ожидается большая заваруха! — сказали младшие офицеры. Собралось их тут человек десять. Курили. — А то мы тут совсем разложились!
Сказали — чтобы понравиться Бушуеву. Это ведь его тема — «совсем разложились».
— А если вы разложились, — сказал им Бушуев, — то тогда засыпьте себя карболкой — и не воняйте!
Про меня он сказал, что я не боец, но пуля из говна. То же самое он говорил и про остальных военнослужащих нашей части, и — про генерала. Публично говорил, но — не так беззлобно, как про меня:
— Художник, а какая у тебя воинская специальность?
— Стрелок.
— Понятно: пристрелят в первую очередь. — Улыбается.
Как-то один «мой» дежурный сдавал пост заступающему дежурному. Среди объектов сдачи — разная документация, сейф, повязка и табельный «макаров». Проверка на наличие патрона в стволе: щёлкали в раскрытый сейф. Один щёлкнул — выстрелил. Пуля из сейфа срикошетила назад — в стену, возле моего уха. Маме бы написали: «Погиб при сдаче дежурства. Боевого». Сколько раз я себе говорил: счастливчик! Я же эту дырку зашпаклевал и закрасил нужным колером. Никаких, мол, происшествий, тем более — чрезвычайных!
Когда начальство разъехалось по домам, Бушуев налил себе и мне. Я отказался:
— Никак нельзя, я — на дежурстве.
Бушуев:
— Вот и дежурь, сынок. Пей, приказываю. Сейчас главнее меня никого в части нет.
Мы выпили.
Бушуев — воевал. Имеет боевые награды. За взятие Праги в том числе. На носу — пенсия и — никаких перспектив на повышение в должности. Зато бездари и выскочки — жируют в начальниках.
Уснул как положено дежурным — на топчане, огороженном ширмой. Я — в дежурке, на столе — при телефонах. Как не положено, но принято.
Утром звонят ребята из КПП:
— Генерал едет!
А ведь он — в отпуске. Почему едет? Какого чёрта?
Бужу Бушуева — надо генерала встречать. Трясу его — не просыпается. Говорит сквозь сон:
— Да какой он генерал? — отсиживался в округе. Не пойду!
— А доклад?
— Вот ты и доложи ему: «Да паш…ш…шел ты на… товарищ генерал!»
Надо принимать оперативное решение. По уставу, если дежурный недееспособен, докладывает помдеж. Но рядовых, как я, в помдежи назначать нельзя. Можно — сверхсрочников или сержантов, прошедших сержантскую школу. Конечно, не я сам себя ставил в наряд, но всё равно — засветиться перед генералом в неуставном качестве — жуть! (Кто служил — поймёт.) Да и внешний вид у меня — не для доклада — помятый, на голове — неуставная пилотка ПШ (для форса), сапоги — велики, подковки не прибиты. Ну и — с похмелья. Сносный вид — для пацана на побегушках с повязкой «помощник дежурного», но — не для официального общения с генералом. Торжественно-ритуального.
Подъехала «Волга». Генерал выходит — я делаю широкий шаг ему навстречу, отдаю честь, докладываю:
— Товарищ генерал! За время моего дежурства во вверенной вам части никаких происшествий не произошло. Докладывал помощник дежурного по части рядовой…
Хорошо, что я успел в уме прокрутить свой доклад и найти в нём опасное место: «за время» сплеталось с «во вверенной». Это значит, что докладывать надо — во весь голос, чётко артикулируя. На форсаже преодолеть ухабы.
Доложил. Смотрим друг на друга, думаем: пуля из говна.
— А где Бушуев?
— Паш…ш…шел па р…р…ротам, товарищ генерал! — ответил я в найденном ключе.
Проходя мимо меня, генерал что-то тихо сказал.
Шёпот астеника: «Хули орёшь?» — никогда не забуду.
Так близко генерала я не видел. Заметил у него на груди боевые награды. Получается, погорячился Бушуев — насчёт пули.
А у меня на груди — пуговицы на спичках.
Вдруг вспышка:
— А говорить-то надо было не «товарищ генерал», но «товарищ генерал-майор»!
И позже:
— Эх, защитил командира, своей грудью прикрыл его, как в бою, но медали за это не получил!
Говорили, что наша часть — образцово-показательная. Со своим оркестром и автовзводом. И библиотекой. Так оно и было. И дисциплина была тут суровая, и нарушителей наказывали по полной мере. Другое дело, что нарушители научились не попадаться. «Совсем разложились!» — это не точно.
Любой попавшийся подлежал осуждению и презрению. Как неудачник. Как отработанный матерьял. И одновременно — уважению. Как человек, у которого что-то сломалось в его судьбе, вместо того чтобы сломаться в твоей.
А разложение в армии начинается с того, что бойцы перестают нарушать. Это — небоеспособная армия. Не умеет рисковать и не знает ему, риску, цены.
Своей губы у нас не было. Отправляли на гарнизонную.
Пришёл в гражданке Резепов, бывший сержант из автовзвода. Приглашает нас как старых товарищей по воинской службе погулять у него на свадьбе в субботу. Будут ребята, отслужившие на китайской границе, старшина из медчасти, старшина склада боепитания. Конечно, ему известно, что казарма — на военном положении, но свадьбу до лучших времен откладывать нельзя. Невеста может родить.
— Да ты что, Гиля! У нас тут такие дела! Да и патрули — кругом. Морячок курсирует. Нет, это — ни в какие ворота.
— Зачем ворота? Через забор.
Ну, это нам известно. Махнул через забор — и в Детском парке. Там Резепов и познакомился со своей невестой и гулял с ней до дембеля. А потом он переехал к ней в дом с её родителями и с окнами на те же аллеи Детского парка. Это же тут, рядом — как по заказу — через забор. По крышам склада боепитания. Поднял ногу — и там, в дамках. Красота!
Шутим:
— Детское место, недетское время. Нет, мы не сможем.
Володя — на губе. Юра — только что с губы, говорит:
— У меня — переизбыток негативных переживаний. А ты, Витя, — сходи. Теперь твоя очередь.
Сходил, вижу: винегрет сыпется. И стюдень — плюх! — съезжает с блюда в тарелку.
— Спасибо, хватит!
Нет, кидают и подкладывают. Плюх!
Давай, солдат, уминай. Жми. Сначала уминал, но потом — чувствую — не могу.
— А ты через не могу.
Нет, не могу: и рагу — не могу, и под рагу — через не могу — уже не могу. Но — надо.
Стаканчики гранёные упали со стола. Понятно: испытание на прочность. Некоторые действительно разбиваются, а некоторые — нет. С одной и той же высоты. Ладно, посижу ещё немного — для вежливости, а потом: «Извините, служба!» — махну через забор назад. Главное: не вступать в провокационные разговоры. Сосредоточился, думаю: «Стюдень — наверняка из говядины, потому что татары свинину не едят».
— А что тебе — татары?
— Ничего.
— Нет, а что ты хотел этим сказать — татары?
— Ничего не хотел сказать, но если надо — скажу: «Долой азиатский способ экономики! Не азиатов долой, а азиатский способ! О котором говорил Отто Шик и профессор Лисичкин».
— А что ещё — долой?
— Долой трудноперевариваемый винегрет! Долой осклизлые напластования стюдня вместе с его толстым слоем ноздреватого жира!
— Долой! — поддержал меня кто-то из публики.
— Позор венгерскому лечо и болгарскому перцу — самозванцам, говорящим от имени изобилия!
— Позор! — отозвалась вся Вацлавская площадь.
Кажется, что площадь, по мере наполнения манифестантами, раздвигалась — как вширь, так и ввысь — куда было направлено копье святого Вацлава и улетали воздушные шарики.
— Ат жие Дубчек! Ат жие Свобода!
— Ура!
Манифестанты танцевали и пели «Бабичка, научи танцевать чарльстон», — выкидывая ноги в разные стороны — всем по ногам.
— Пшепрашам! — говорил польский воин, капитан десантных войск, если задевал кого-то сапогами. Конечно, он виноват. И сейчас он об этом скажет — всем.
Чешского языка он не знает, но чехи как славяне должны его понять. Не китайцы же. Нет, не понимают. Видят: по форме — оккупант. Отсюда и отношение — враждебное, не склонное к пониманию. Но он — не оккупант! Для того-то он и явился сюда, к памятнику святому Вацлаву, чтобы выразить свою солидарность с чехословацким народом и попросить у него прощения и за себя, и за все войско Польское. Прийти на площадь, поклониться и сказать: «Простите! Слышите?»
Нет, не внемлют. Тут такая разноголосица! Чтобы его все услышали и поняли, он забирается на конный памятник, но выше уровня святой Людмилы и святого Прокопия подняться не успевает — там его задерживает патруль оккупантов.
Подъём — в 5:30. Затем — 10 минут на оправку. Уборка территории, завтрак, раздача нарядов на работы, работы по нарядам — разгрузка брёвен, обед, работы по нарядам — распилка брёвен на дрова, ужин, уборка территории и плаца.
Говорили, что по четырём углам плаца в 1954 году тут были поставлены четыре танка, как и в Москве, в Алёшкинских казармах, куда посадили арестованного Берию, а у нас — его приспешника такого-то, шишку из ГРУ, до сих пор засекреченного.
В 21:30 — отбой. Иногда вместо работы — строевая подготовка, без ремня, разумеется. Днём спать запрещено. Даже сидя на лавке. Прислоняться спиной к стене — запрещено. О нарах мечтаешь, как о дачном гамаке.
Вертолёт. Большая доска, где-то два на четыре метра, прикованная к стене. Перед отбоем охранник отмыкал замок, и доска на цепях опускалась, как полка в поезде: откидываясь — делала вертящий полуоборот. Обратный полуоборот — с последующим замыканием на замок — после сигнала подъём. Отсюда — и вертолёт, вертушка.
Спали на голых нарах. Каменную во сне голову неизвестно куда положить. Только — на каменные же кулаки. Или на свёрнутую шинель. А чем тогда укрываться? Спали в чём взяли. И укрывались тоже тем, в чём взяли. Одного взяли в гражданке. Он во Вьетнаме служил, был слегка контужен американской бомбой, получил за геройство отпуск на Родину, погулял на свадьбе у племянника. Там его и взяли. Укрывался пиджаком с оторванным в драке воротом. Привычка у него была такая: где бы он ни был, доставал огрызок карандаша (всё время где-то прятал) и в задумчивости расписывался на подручной поверхности — стола, доски, газеты, а потом жирно зачёркивал написанное. Говорил, что ему нигде нельзя оставлять своих подписей, потому что они стоят на документах особой важности. Служил он сопровождающим при наших изделиях, призванных сбивать американские самолеты. Но об этом тоже нельзя говорить — подписку давал. Заключённые его называли контуженым и вьетнамцем. Помдеж по гауптвахте сказал, что в прошлом году был тут и египтянин. Но не здесь, на срочном этаже, а — на офицерском. Самые «беспредельные» издевательства над новичками творились именно на офицерском этаже. «Так что вам повезло, товарищ капитан, что вы — на срочном!»
А мне нечем было укрываться. Укрывался одной только пилоткой ПШ. Клал на глаза. Среди сонных разговоров, запрещённых после отбоя, услышал снова байку про точечную сварку в тайге:
— …вытащили стол из бытовки, поставили на рельсы. Ребятам на столе тесно, хвост удержать не могут, и вдруг — слышат — дрезина с начальством едет, ну, все, конечно, бросились по своим боевым местам. Начальство подъезжает, видит: лошадь на рельсах за столом стоит. И главное: стол не впереди лошади, а позади!..
По уставу ночью в камере свет не выключался. Некоторые могли спать и при свете. Но я — только с пилоткой. Точнее — под пилоткой. Держать её в камере — нельзя — ни под каким видом. Только в коридоре — на полке для головных уборов. Среди вороха подобного. Таков распорядок — нарушать его нельзя, но жить его не нарушив — невозможно.
Охранник будит:
— А ну, положь пилотку на полку!
В качестве наказания отправил меня гальюн чистить. Сам встал за спиной, наблюдая, как я кипящее червями месиво — тряпкой туда-сюда. А у меня пальцы поранены при рубке дров и ладони в волдырях от пилки сучьев. Не хватило рукавиц. И тут: «А где рукавицы?» — нельзя спрашивать.
Мою пилотку, которую я положил на полку по приказу охранника, — звезданули.
— У тебя звезданули — и ты звездани, — сказал мне сосед по вертолёту.
«Ну — не звездани, — подумал я, — а просто возьми с полки любую — взамен своей. Если кто-то носит твою, хорошую, полушерстяную, то это значит, что его пилотка похуже твоей — хлопчатобумажная — лишняя. Лежит на полке. Потому что ей некуда больше деться. Ну, возьми хоть такую. На глаза класть-то».
Я пошёл и взял. На другой день перед отбоем ко мне подходит ефрейтор, из осуждённых, говорит:
— Извините, товарищ капитан, но вы, кажется, ошибочно взяли мою пилотку.
— А откуда тебе известно, что она — твоя?
По характерному сколу звёздочки.
— Там внутри у неё должно быть написано: «Куманьков, Вышний Волочёк».
Посмотрели — действительно Куманьков.
А на моей пилотке никаких надписей не было. Поди отличи её среди пятидесяти таких же — примерно половины осуждённых на нашем этаже. Спрашивай у каждого, не мою ли ты надел пилотку? Стрёмно. Своё надо метить. Внимательное отношение к подробностям.
— Извини, Куманьков.
— Да ладно, товарищ капитан.
Почему капитан? С лёгкой руки старшего сержанта из охраны. Они у нас числились среди главных зверей.
— Ну что, товарищ капитан, бульонки целы? — спросил он у меня, когда всех заключённых построили в коридоре для конвоирования в столовку.
Бульонки? Капитан? Не понимаю.
— Вижу, что ты меня не узнал. А я ведь тебя в комендатуру доставлял.
Служба у них такая. Один день они патрулями ходят, а другой — заключённых охраняют. Вчера им позвонили из ментовой.
«Высылайте, — говорят, — офицерский патруль. У нас тут один польский десантник сидит, капитан, прикрученный к стулу, буянит. Но — в нашей форме».
— Приезжаем, видим, действительно сидит, привязан к стулу, по-польски ругается. «Не имеете права, — говорит, — я — польский офицер, капитан». Смотрим по документам — наш. И — рядовой! А ты говоришь, что тебе эту липу Варшавский пакт выдал вместе с формой для отвода глаз ввиду международного военного положения. И всё по-польски: пши да пши.
— Хорош валять дуру, пошёл в машину, быстро! А ты руки-ноги Андреевским крестом сделал — и в машину — никак!
Ну, мы тебя уделали аккуратно, на заднее сиденье положили. Едем, думаем: ты сам по пьяни отключился или это мы так тебя вырубили? Перестарались? Служба у нас скучная, а тут — интересный разговор. А ты вдруг, как пружина — скок! — и одному — в морду, и — другому. Врёшь, — говоришь, — я — польский десантник, и через дверь — из машины — на всём ходу.
Ну, мы опять тебя уделали. Как десантника. Хотя на десантника ты не похож. Комплекция не та. А там, чёрт тебя знает, — может, ты у них шифровальщик. Вот я и спрашиваю:
— Как спина, товарищ капитан? Рёбра на месте? Мозговая кость — в порядке?
— Всё в порядке, товарищ сержант!
— Ну, это сейчас — в порядке. А к старости, может, и аукнется. Тебе сколько дали?
— Десять суток, товарищ сержант!
— А могли бы — и побольше, — сказал он, — если б мы написали в рапорте, что ты на патруль руку поднял, сука. Да и офицер у нас был спокойный, не морячок въедливый. Слыхал про такого?
— Да кто про него не слыхал? — Смеётся.
— А польский-то откуда знаешь?
— Да не знаю я его, товарищ сержант!
— Ну вот, теперь будешь знать.
Понятно. Бульонки — это кости.
А осуждённые-то все от зависти рты пораскрывали. Не каждому при жизни посчастливится офицерскому патрулю по морде надавать. Уважали меня за это. Не нарочито, но с доброй улыбкой:
— Товарищ капитан, ваша очередь бачок выносить!
Парашу — мало кто так говорил. Не тюрьма. Ну, иногда, кто-нибудь «Пар…р…раша» скажет, чтоб приблатниться.
Как-то остался я в камере единственным, кого не взяли на работы. Не распределили. «Наверное, расстреляют», — сказали мне уходящие на работу сокамерники. Мрачная шутка, но хорошо, что кто-то ещё шутит. Сижу на лавке, в положении равнение на середину — на дверной глазок (так положено), незаметно для чуждого глаза кемарю — внутренним взором. Внешним — запрещено. Входит конвоир: «Встать!» Повёл.
— Куда?
— Ид…д…ди!
Тут возможен тычок в спину — рожком АКМа. Ободряющий или карающий.
Привёл он меня в штаб гауптвахты. Штабисты сказали:
— Художник? Надо оформить стенды по несению караульной службы. Отсыпаться можно на столе, но всё успеть надо до срока (моего). Осталось пять дней — пять стендов. Если не успеешь — срок можно добавить. Отпирать будем перед ужином. После ужина — в камеру. После завтрака — с конвойным снова сюда, в комнату.
Заперли в Комнате для допроса подозреваемых. Привычные для меня занятия: в спешке клепать стенды и на них же спать.
Стучу в дверь:
— «Редис» не годится, нужны плакатные перья. Маленькими ножницами картон не режут. Нужен нож.
— Плакатные перья будут. Нож — не положено.
— Ножницами тоже пырнуть можно. А кривые края — некрасиво, неаккуратно.
— Ладно, бери нож, но как отрежежь — постучишь в дверь, вернёшь.
Так же они меня и в туалет выпускали — по стуку в дверь. Потом дали ключ: запирайся сам. И отпирайся. И ходи — сам. Был как свой. Посмотрел, если что — как дать дёру. Но только чтоб наверняка. Грамотно. Прокрутил все варианты — лениво, просто автоматически. Потом успокоился: нехорошо ребят подводить, работодателей. Чувствую, что просыпается во мне загнанный зверь, но — трусливый.
На полке с надписью «Библиотека» обнаружил три изодранные книги: первая — «Гражданские специальности ВУС» с нужным для меня местом — про стрелка и про его родственные гражданские специальности: бурильщик шурупов, выбивальщик отливок (Леонардо да Винчи), вырубщик деталей, камнетес (Микельанджело), обрубщик сучьев (это про меня в настоящее время).
Вторая — с грифом «Секретно», без названия. Из этой книги я выписал особо ненужную мне информацию и в этом смысле — уникальную: «С 30-го года „Металрукав“ стал „Металлорукавом“, а заместителем Миллера стал инженер Витман, переведённый волевым решением с завода „Москабель“. В октябре 41-го года эвакуированная в Уфу часть „Металлорукава“ была реорганизована в „Металлошланг“, а Купершмидт стал его директором».
Третья книга — «Маленькие трагедии» с одним уцелевшим «Каменным гостем». Вспомнил, как нам он в кроссворде когда-то попался: «Герой „Каменного гостя“ из семи букв». «Донжуан»? «Донгуан»? Теперь, перелистнув драму, сообразил: «Альваро».
Между делом сочинил продолжение. А то: проваливаются, и всё! Ясно, что автор поленился писать дальше — так они, его герои, ему надоели. Всех одним махом пришиб! То есть — провалил!
Вот что получилось у меня. Цитирую по памяти:
…
Дай руку.
Вот она… о, тяжело
Пожатье каменной его десницы!
Оставь меня, пусти — пусти мне руку —
Я гибну — кончено — о Донна Анна!
Тут бы им и провалиться, но нет, не проваливаются.
Я же сказал: всё кончено, а ты… (жмёт руку).
А я сказал: пусти — пусти мне руку!
Ну вот — пустил (отпускает руку, садится).
Заметь-ка, Дон Гуан, я тут не сторож, но хозяин.
Прошу к столу. Чем угощаешь, Донна Анна?
Стою один, холодный, мирный…
И вдруг зовут! Ну ладно. Вот пришел.
Так где же угощенье?
В глазах темно…
Вы, сударь, вы какого…
Какого чёрта, милая моя?
…какого угощения хотите?
Ведь вы же…
Камень? Да?
Но камень говорящий.
А ты, ему вдова, с ним говоришь
О том, что, к сожаленью, неизвестно,
Какую пищу камни пожирают.
Ха-ха!
Известно мне, что камни жрут Зевеса!
Известно другое: не камни жрут Зевса, но отец Зевса, Хронос, сожрал камень, думая, что это — Зевс. Наверное, Анна под камнями имела в виду угрызения Зевсовой совести. Ведь Зевс остался в живых благодаря жертвенному камню.
С тех пор они, камни, его и угрызают.
Ну, если так, то где тут Зевс?
Прошу немедленно подать Зевеса!
Ответь за слово, Донна Анна.
Ты, вижу я, дрожишь?
Я? Нет!
(громко провозглашает)
Великий Зевс!
Я, Донна Анна, прошу тебя прийти
В дом ко вдове Альваро командора
На ужин сей момент. Что? Будешь?
Я тут. На зов явился.
Появляется
О боже! Донна Анна!
Брось её, всё кончено.
Дай руку!
Вот она… о тяжело…
Оставь меня, пусти — пусти мне руку!
(Проваливаются оба)
Я зван сюда, чтоб ты меня откушал, командор.
Ну что же, я готов. Кусай!
(Статуя набрасывается на Зевса, кусает его)
Нет! Без хтонической подмоги
Не в силах даже командор
В сердцах откушать олимпийца.
Вот и проваливай туда,
Как сам просился, — за подмогой!
(Статуя проваливается)
Всего изгрыз! Тоска…
Однако интересно —
Увидеть в кристаллических структурах
Нейронного процесса рецидив.
(Уходит)
С губы меня забрал самодур Панкин. Уже — сверхсрочник, в обмундировании нового качества. Привёз мою шинель и холодную, не по погоде фуражку. Шёл дождь со снегом. Ушанку нельзя — не было приказа о переводе на зимнюю форму. Незлобиво напомнил, что я всю жизнь был обузой для оркестра.
По пути остановились возле пивного ларька. Только что подвезли с подогревом.
— Пока доедем — выветрится. Угощаю.
— Ты пей. Я — не буду.
Так ведь снаряд в одну и ту же воронку…
— Ты пей…
— Думаешь? Ну, и я не буду.
— В казармах такие новости, — докладывал мне Панкин, пока мы тряслись в автобусе, а потом и в трамвае, — фотографа слили на дембель и Молочкова перевели на другую работу, считай, что — слили. Сберляли! Теперь новый политотдельщик, полковник Дронов, всех молочковцев выдавливает на хер! Ты — тоже молочковец.
Возле нашей части нарвались на патруль — со сволочным моряком — старлеем. Моряк долго проверял документы, мои и Панкина. Кое-что оттуда зачитывал вслух беспристрастной скороговоркой:
— Лицо, отбывшее наказание… и прибывающее в часть в сопровождении… сопровождающего лица.
— А почему небритое? И весь внешний вид изжёванный?
— Так ведь с губы же, — напомнил Панкин, — то есть с гауптвахты.
— А что гауптвахта — тюрьма, что ли?
Ответить, что нет, не тюрьма — по сути неверно, потому что — «осужденный» и «заключённый», а ответить: «Так точно, тюрьма!» — нарваться на неприятности.
— Никак нет, товарищ старший лейтенант, не тюрьма. Никак не тюрьма!
А это значит, что Панкин издевается над патрулем: одно «никак» — лишнее. Ну что ж, и у Панкина много нашлось изъянов: лычки пришиты слишком близко друг к другу, создавая впечатление, что это — сплошная, старшинская полоса, шинель не по уставу укорочена и козырёк на фуражке тоже укорочен, как у адмирала Нахимова, — будет обо всем доложено командиру части.
Обоим велел дыхнуть. Огорчённый, что пивом не пахнет, наверное, подумал: «Нелюди! Могли бы дёрнуть пивка по случаю освобождения».
Ну что ж, и на этого морячка когда-нибудь найдётся свой летчик-истребитель. Или — просто ход вещей, истребительный. Бойцы, попавшие на губу после меня, говорили, что те штабные писари, мои работодатели, сами спалились по-разному и сели к себе же на губу. Помню, они мне говорили, что это у них на губе — неизбежно. Специфика такая, околоарестантская: незаметно, когда уже не около.
Тоскливо было на душе. В голову лезло разное непролазное, например Хронос, внезапно почувствовавший подмену. Обманутый Хронос. Хронос, взыскующий к справедливости.
В отличие от полковника Молочкова полковник Дронов со мной никак не общался. Несколько раз я замечал издалека его бритую налысо голову с белёсыми мохнатыми бровями — как усы, задранные на лоб. Его приказания передавал мне завклубом, капитан Панченко, недодавленный молочковец. Панченко сказал, что всё наработанное нами с полковником Молочковым является «самодеятельностью» и вопиющей безвкусицей, как политической, так и исполнительской, художественной. Воспитание ненависти и патриотизма — дело рук профессионалов, а не дилетантов. Припомнили нам и Александра Невского. У него за спиной развевалась хоругвь с ликом Христа. «Совсем охерели, политработнички?!»
А планы у них были такие: поставить на плацу стелу с рельефом солдата Красной армии в будённовском шлеме и горельефом современного солдата в каске и с автоматом Калашникова. К стеле ведут полуциркульные пандусы. Ко всему оформлению наружному и внутреннему подойти комплексно — через комбинат декоративно-оформительских и диарамно-макетных работ. И — никаких доморощенных копий. В уважающем себя месте должны висеть только оригиналы. Все мои живописные копии мне велели снять и сложить в запасниках клуба — то есть в моей мастерской с пальмой. Вечнозелёной. Осторожно сложить — чтобы не испортить холсты, которые когда-нибудь можно переписать заново.
Я как художник в их пальмы не вписывался. Планы. Велели плац подновить (прокрасить линии взводных построений с цифрами) и морально готовиться к пересылке в Чехословакию, где я однажды уже побывал.
Помню, святой Вацлав в шлеме был слегка похож на Александра Невского, а величественное здание Национального музея — на рецидив ренессанса. Но — не готики! — хотя наши, наверное, так и подумали — готика! — и шарахнули по музею из танка.
Короче, политотдел меня проклял и отлучил от дома своего.
Жаль Молочкова. Бывало, скажет: «Копия шедевра — тоже шедевр, но наполовину». Потому что моё «Письмо» было в два раза меньше, чем у Лактионова.
А у музвзвода были свои неприятности, всех задела Чехословакия. И всё у них пошло-поехало наперекосяк. Вроде бы сам генерал сказал: «Музвзвод в нашей части — балласт». А куда его деть? Прошёл слух, что его вольют в оркестр дирижёр-полковника Баблоева, начальника Ансамбля песни и пляски Московского военного округа. Это значит, что Баблоев возьмёт к себе только нужные ему голоса, а остальные, вместе с дирижёр-майором Лобовым (поскольку никакой он не голос, а администратор, машущий руками вслед за оркестром), будут расформированы кто куда, может, и в общевойсковики. Меня как музвзводовца — так же.
По утрам музыканты, как всегда, раздувались, но теперь уже — с утроенной энергией. Это было сплошное какофоническое вытьё. Все стояли со своими инструментами перед зеркалами в бытовке и в умывальной, ходили по репетиционной и — раздувались! И инструменты раздувались, и сами музыканты (губной аппарат, дыхалка).
А кто они — эти голоса-счастливчики? Кого возьмёт Сурен Исаакович? И как возьмёт? По документам? Или по конкурсу? Может — и никого. Просто всех разбросают по Союзу. Всё решит инспекторская проверка.
В конце концов я выяснил насчёт волка. Сам фагот сказал, что волк — не фагот, фагот — дедушка, а волк — сразу три валторны. Одному Грише-тубисту было всё равно — откуда поступать на философский.
Дирижёр-майор сказал:
— Наша судьба зависит от того, как мы покажем себя на смотре — перед проверяющими. Пройти надо на «отлично». Глядите: нас расформировывать нельзя! Мы — устойчивое соединение! Прочное образование! Мы — не балласт!
Итак, весь личный состав музвзвода должен быть на плацу. Я как музыкант (лира в петлицах) должен быть там же, а не слоняться по территории части, где рыщут проверяющие. Я ведь тоже когда-то строевую проходил с оркестром.
— Вот и иди!
Построились.
— А как же инструмент? — вдруг сообразил кто-то. — Проверяющий спросит: «А почему этот марширует — пустой?»
— Ну так дать ему инструмент!
— А — какой? Все — разобраны, при деле. Один контрабас остался.
Вижу, старшина несёт мне свой золотой баритон, эуфониум.
— Мундштук! Надо отобрать у него мундштук! — сказали оркестранты.
Ждём сигнала. Стоим, мёрзнем.
Сабитов с маленьким пузырьком, шепчет:
— Спиртяшка — чтобы губы к металлу не примерзали.
Гриша-тубист говорит:
— Нет. Панкин прикладывается.
Дирижёр-майор даёт последние указания:
— Всем — трезво смотреть на оркестр! Тр…р…резво!
Как часто я слышал эти слова, но только сейчас понял их правильно: не упиваться собственным голосом, но слушать голоса всех!
— Ну а коду снимаем как? — спрашивает дирижёр-майор. — Как коду будем снимать, товарищи музыканты?
— Мощным ударом в точку, резко обозначив тишину! — отвечает малый барабан Федулов.
Это был правильный ответ.
— Пора! Подали сигнал!
Старшина:
— Всем снять перчатки!
Дирижёр-майор:
— Оркестр, равняйсь, смирно!..
Вот она, там, справа — трибуна с начальством и проверяющими, мною оформленная: «Учиться военному делу настоящим образом!» Не сняли, висит.
— Оркестр! Шагом марш!
Как грохнем разом:
— Трам! Та-трам, тарарам, та-там!
Но прежде старшина успел крикнуть:
— Не держи инструмент как неродное дитя — на расстоянии. Имей правильный вид!
И действительно, вдруг проверяющие скажут: «Почему некоторые музыканты не дуют в свою трубу?»
Понял, прижал к губам эуфониум, играю — своим голосом — как в рупор дую, звук издаю, баритону подобный. И чувствую, что я сам — рупор — какого-то мощного небывалого вдохновения! Тац! Тац! — печатаю строевым шагом — под «Прощание славянки» Агапкина — и «кругом марш!» — с разворотом назад — под «Марш Радецкого» Штрауса. Тац! Тац! (ц — это подковки цокают).
А ведь баритон, наверное, больно бил мне о зубы — на марше без мундштука-то! Но этой боли я не замечал — так вошёл в раж, так заигрался! И коду сняли блестяще — раз! — и замерли, застыли. Резко обозначив тишину!
И тут инспекция захлопала в ладоши, чего делать ей не положено. И начальство наше — робко: шлёп-шлёп. В перчатках, конечно, — не тот звук.
Нам всем показалось, что прошли мы хорошо, а проверяющие сказали: «Отлично!»
В репетиционном зале дирижёр-майор объявил всем музыкантам благодарность. И — чуть не прослезившись — добавил:
— Сердечную, дорогие мои!
А мне — порицание. Как музыканту! За то, что я после коды лишний такт пукнул.
— Два такта! — уточнили музыканты.
Поставив в моём военном билете печать: «Снят с учёта», начальник строевого отдела полковник Соколов сказал, что от политотдела пришло запоздалое (ещё от Молочкова) представление меня к ефрейтору. Но после губы повышать меня в звании — за злостные воинские нарушения? — абсурд. Надо бы понизить — да некуда.
Так что если б не Чехословакия — был бы я ефрейтором.
Несгоревшие журналы после дембеля я с собой домой забрал. Дело чести! Потом — на дачу свёз. До сих пор там они и лежат — под Дмитровом. Сейчас им — самому младшему — «Атаке с ходу» Василя Быкова — 42 года, а самому старшему — «Носорогу» из «Иностранки» — 45. Считай, что — библиографическая редкость.
После дембеля я даже на самые интересные выставки не ходил: боялся встретить кого-нибудь из прошлой художнической жизни с неприятным вопросом: «Как дела?»
С этим вопросом ко мне пришёл мой бывший одноклассник Олег К. Тоже — дембель. Сержант. Привёз с места службы три папки с рисунками своих товарищей по казарме, её интерьеров и природы военного городка. Такие требуются для допуска к экзаменам в желанный вуз.
— А ты куда поступаешь? — спросил он.
— Никуда! А куда — если я не рисовал с натуры три года. Только копировал. Например, «Письмо с фронта» Лактионова.
— А соответственно — малых голландцев и Караваджо! Это серьёзная школа. Иди, поступай! Разделим мои папки пополам: мне — портреты и природу, тебе — интерьеры. Там тоже люди. Ну, за компанию?!
Пошёл за компанию.
Поступил.
В желанный вуз.
P. S. В 1970 году в издательстве «Наука» вышел, как мне показалось, в «роскошном» издании роман Достоевского «Преступление и наказание» с иллюстрациями Неизвестного. Эти иллюстрации приветствовали многие учёные, но порицали художники, в том числе мои преподаватели.
Однажды на лекции по книжному дизайну уважаемый и любимый мною доцент В. с горечью сообщил нам, студентам, о том, что он был вынужден выдрать из этой книги все иллюстрации Неизвестного как чужеродные элементы, портящие книгу. Книгу как единый, целостный организм.
Не скажу, что я был в восторге от графики Неизвестного. Но в целом я относился к нему с большим уважением. И к его словам — о том, что он — архаист, а не модернист!
А другой уважаемый и любимый мной преподаватель, некогда учившийся во Вхутемасе, ученик и сподвижник Фаворского, профессор А., в целом положительно отозвавшись о моих иллюстрациях, всё же придрался к некоторым из них, со словами: «Подражать надо Джорджоне, а не Неизвестному!»
А я и не подражал! Но никогда не забуду сказанного.
В том числе — из-за «држ-джр-дж» и «оне-ане-неи».
Наверное, тогда, во Вхутемасе, музыкально звучащее словосочетание «подражать Джорджоне» сделалось чем-то вроде поговорки. Вначале насмешливой (быть ретроградом), а потом наставительной (учиться у мастеров). Давно это было. Сейчас, я думаю, уже придумали что-нибудь новенькое.
Автопортрет
Кадр из серии видео «Смешно, но почему-то страшно» проекта «Автор среди нас» — Arzamas
Кадр из фильма «Дело Румянцева» (1955). Фото А. Езерского. Режиссер И. Хейфиц, сценарий Ю. Герман, И. Хейфиц, операторы М. Магид, Л. Сокольский
С Алексеем Баталовым, кадр из фильма «Дело Румянцева» (1956). Режиссер И. Хейфиц, сценарий Ю. Герман, И. Хейфиц, операторы М. Магид, Л. Сокольский
С Виктором Коршуновым. Кадр из фильма «Необыкновенное лето» (1957). Режиссер В. Басов, сценарий А. Каплер, К. Федин, оператор Т. Лебешев
Кадр из фильма Любушка (1961). Слева направо: Евгений Шутов, Евгений Евстигнеев, Виктор Коваль, Олег Ефремов. Режиссер В. Каплуновский, сценарий Н. Эрдман, оператор Э. Гулидов
Кадр из фильма «Любушка» (1961). Режиссер В. Каплуновский, сценарий Н. Эрдман, оператор Э. Гулидов
Виктор Коваль, Михаил Айзенберг, Алена Бубнова. Фотография с последнего «четверга» на квартире Зиновия Зиника перед его отъездом в эмиграцию. Январь 1975. Фото С. Файбисовича. Из личного архива М. Айзенберга
Андрей Липский (с гитарой) и Виктор Коваль. За ним Леонид Глезеров. Вечер в квартире Привезенцевых. Ноябрь 1988. Фото С. Файбисовича. Из личного архива М. Айзенберга
Сергей Гандлевский и Виктор Коваль. Великобритания, Кембридж. Из семейного архива
Виктор Коваль. Начало 1980-х годов. Из семейного архива
Примерно 1995. Фото М. Клементьева. Из семейного архива
Виктор Коваль. Конец 1980-х
Стоят: С. Гандлевский, Т. Кибиров, М. Айзенберг, А. Липский, Д. Новиков, Л. Рубинштейн. Дирижирует В. Коваль. Единственное выступление «Альманаха» во фраках. Клуб Зуева, 12.02.90. Фото И. Кравченко
Л. Рубинштейн, В. Коваль, Ю. Гуголев, С. Гандлевский, М. Айзенберг. Кадр из видеозаписи усеченного (и дополненного Юликом) «Альманаха» в клубе «Перелетный кабак» 2.12.2018. Фото С. Коваль
Дизайнер
Редактор
Корректор
Верстка
Адрес издательства:
123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1
тел./факс: (495) 229-91-03
e-mail: real@nlobooks.ru
сайт: nlobooks.ru
Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:
Новое литературное обозрение
Сказала то, что имела сказать. На этот раз достаточно (
Городу и миру (
Ясная неволя — осознанная необходимость.
Betula pendula (
Добрый день! (