© Дорош. Е., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Он ценил в себе по-настоящему только одно качество – умение ждать.

Качество ценное, особенно сейчас, когда никто никого не ждет и все, перефразируя классика, «и жить торопятся, и чувствовать спешат».

К умению ждать он и сам относился с иронией, иной раз называя себя «ждуном». К тому же в его случае это было даже не умение, а привычка.

Привычка, которая многим показалась бы глупой, ведь легко можно было не дождаться, однако он знал твердо: Quis scit expectare, magis expectabo. Кто умеет ждать, дождется большего.

Особенно если знаешь, чего ждать.

Он передвинулся чуть левее и потряс занемевшей ногой. Ничего, потерпит.

Не для того он так долго готовился, чтобы обращать внимание на мелочи.

Лето в этом году выдалось совершенно нетипичное для Питера: тихое, ласковое и без привычных сумасшедших сюрпризов. Обычно погода менялась в течение суток раз пять, а тут что ни день, то солнце или легкая облачность и ни грамма дождя. Только легкий бриз с залива. Если закрыть глаза, легко представить себя где-нибудь в Палермо или Сорренто, настолько нынешнее лето пахло Средиземноморьем.

Когда муж ушел, Настя была уверена: еще день, два, и жизнь закончится. Сама по себе, безо всяких усилий с ее стороны.

Она легла и стала ждать, когда неизбежное случится и ее жуткие, нечеловеческие страдания наконец прекратятся.

Она знала, что от любви умирают, и не сомневалась – это ее удел.

Пока лежала, наконец выспалась, отдохнула и захотела есть.

В холодильнике нашлись молоко и яйца, а в буфете – старом, дедовом – засахаренное позапрошлогоднее земляничное варенье.

Она нажарила блинов и, съев две с половиной банки варенья, пришла к выводу, что никогда в жизни не было так вкусно.

Утром она отправилась на работу и успешно прооперировала миому матки, попутно радуясь, что не пришлось принимать роды. В этом деле необходимы позитивная энергетика и чистота помыслов, а у нее все наоборот. Резать – дело другое. Против такой дряни, как миома, ее состояние в самый раз.

Порадовавшись раз, она порадовалась и второй, когда, вернувшись в ординаторскую, получила сообщение от дочери. До студенческого лагеря на Дальнем Востоке Маша добралась без приключений, поселили ее с хорошими девчонками, а погода к их приезду наладилась настолько, что все тут же побежали купаться. И вообще, Владивосток – это круто!

Заразившись Машиными восторгами, Настя, наплевав на калории, с аппетитом съела плюшку с маком и отправилась на прием в поликлинику.

К ее приходу перед кабинетом уже скопилась приличная очередь, поэтому прием прошел нескучно. Только успевай!

Домой она притащилась едва живая от усталости, быстренько сварганила ужин, посмотрела новости, приняла душ и уснула как убитая в девять с четвертью.

Засыпая, мельком подумала, что с уходом Эдика в ее жизни ровным счетом ничего не поменялось. Что из этого следует, Настя додумать не успела, но заснула спокойно и без сновидений. Тоска, которую в народе принято называть «смертной», накатила, когда, проснувшись, она не обнаружила мужа рядом.

Стало так плохо, что она завыла тихонько и выла долго, пока не спохватилась, что сегодня у нее прием не после обеда, а с утра.

Во время приема выглядеть убитой горем нельзя. Напуганные своими проблемами женщины, поглядев на угрюмую физиономию доктора, испугаются еще больше, а некоторые, особо нервные, могут впасть в панику и этим усугубить болезненное состояние.

Уложив волосы и нацепив на лицо легкую приветливую улыбку, Настя потопала в женскую консультацию.

Видимо, принять довольный жизнью вид у нее получилось неплохо – идущие навстречу люди и пробегавшие мимо коллеги отвечали ей такими же улыбками.

– Здравствуйте, Анастасия Романовна! Хороший денек сегодня, правда?

Настя обернулась. Ниночка Сердюк смотрела на нее такими веселыми и голубыми глазами, что не улыбнуться в ответ было невозможно.

– Да, день прекрасный. Давай начинать.

Начали, как и вчера, дружно, и обе не заметили, как наступило время обеда.

О том, что без Эдика она не сможет ни жить, ни даже дышать, Настя вспомнила, уплетая гороховый суп. Настроение сразу ухнуло вниз, из глаз поползли слезы, и дыхание в самом деле сбилось.

– Анастасия Романовна, что с вами? Перец раскусили? – испугалась Ниночка.

– Ага, – кивнула, поморщившись, Настя и приказала себе успокоиться.

Рядом на стол со стуком опустился поднос.

– Девочки, я к вам.

У Насти губы сами собой разъехались в улыбке. Георгий Янович, старый друг, душа-человек и любимый коллега.

Ниночка поджала губки и ускорила процесс поглощения пищи. Она единственная из всех Горина не любила. Настя подозревала, что причиной неприязни было его резкое высказывание в ее адрес. Георгий Янович указал на промах в работе, и та не простила. Сам Горин об этом давно забыл, а Ниночка все не унималась и при случае говорила за его спиной гадости, не так чтоб серьезные или очень обидные, но злые. Настя не раз одергивала медсестру, поэтому при ней Ниночка злословить перестала, но не упускала случая хотя бы состроить недовольную мордашку.

Быстренько допив компот, она пожелала всем приятного аппетита и выскочила из-за стола. Горин даже не заметил.

«Зря девочка старалась», – подумала Настя и посмотрела на старого врача с лукавым интересом.

– Вижу, вижу, Георгий Янович.

– Что же такое вы видите, любезная? – пряча улыбку, спросил Горин.

– Вчера снова засиделись за покером.

Кустистые брови Георгия Яновича взлетели к корням волос.

– Я? За покером? Да как вы могли подумать, милейшая Анастасия Романовна! В азартные игры? Да никогда!

– Нехорошо обманывать доверчивую девушку, – сложила губы скобочкой Настя. – Я же вижу: всю ноченьку не спамши.

– Так у меня сегодня операций нет, только прием, да и то после обеда. Прикорну у Петровича в каптерке и буду свеж, как цветок лотоса.

И Георгий Янович изобразил цветущий лотос.

Настя расхохоталась, чуть не подавившись чаем. Горин с невозмутимым видом постучал ее по спине.

– Что с вами, голубушка? Неужто не в то горло зашло? – елейным голоском спросил он, поглядывая хитрым глазом.

– Да ну вас, Георгий Янович, – отдышавшись, махнула она рукой. – Вечно вы меня смешите в неподходящее время.

– Для хорошего настроения время всегда подходящее.

В столовую вбежала Ольга Кунцева и, встав на пороге, стала шарить по залу глазами. Каким-то шестым чувством Настя поняла, что подруга по ее душу, и помахала рукой.

– Какое счастье, что нашла тебя, – задыхаясь, проговорила Ольга, подходя. – Выручи меня на завтра, Настюш. Просто кошмар с этим Кунцевым.

– Что опять? – сразу разволновалась Настя.

Муж Ольги сильно пил и постоянно попадал в больницу с разными диагнозами – от микроинфаркта до обострения язвы.

– Боюсь, что придется в больницу ложить.

При слове «ложить» с ударением на первом слоге Горин уронил вилку и кряхтя полез поднимать.

– Сегодня уж как-нибудь допинаю, а завтра займусь им. Все равно не смогла бы работать – нервы ни к черту. Сможешь, Настюш?

– Конечно, Оль. А что у тебя?

– Аборты только. Приема нет. Ты уж прости, Настюш, но сама понимаешь…

– Оль, не волнуйся. Заменю.

– Я заявление не писала, но завотделением предупредила. Если главный хватится, позвонишь.

Горин, уже поднявший вилку, услышав, как Ольга произносит слово «позвонишь», делая ударение на второй слог, уронил ее снова, беззвучно чертыхнулся и поднимать не стал.

– Ну, я побежала тогда. Чмоки.

Ольга радостно унеслась восвояси.

– Как вы это выносите, Анастасия Романовна? Это же как зубная боль.

– У каждого свои недостатки, Георгий Янович. Некоторые, например, страдают зависимостью от азартных игр.

– Да уж лучше зависимость, чем это «ложить».

– Не замечала, что вы такой сноб.

– Сноб? По-вашему, это снобизм? А по-моему, адекватная реакция нормального человека. Она же врач. Институт окончила.

– Ну и что? – продолжала защищать подругу Настя. – Привыкла с детства так говорить и не замечает.

– Так вы ей скажите! А то я возьму и сам скажу!

Улыбнувшись, Настя тихонько погладила Горина по рукаву халата.

– Ничего я говорить не стану. И вы тоже. Мы же оба это знаем, не так ли?

– Насчет себя не уверен.

– Уверены, Георгий Янович, уверены. Вы же интеллигент в десятом поколении. Вам потом стыдно будет.

Ее воркующий голосок всегда действовал на Горина успокаивающе. Настя это знала, но на всякий случай добавила к нему умильное заглядывание в глаза.

– Ладно, простите, что погорячился, – сдал назад поборник чистоты русского языка и легонько пожал Настины пальцы.

– У вас самой все в порядке? Никто не болеет?

– Никто. Все абсолютно здоровы, – ответила Настя, чувствуя, как тоска снова сжала сердце.

На работе в тот день задержаться не удалось, – жаль, было бы легче, – и в свою пустую квартиру она притащилась в шесть вечера. Будь Эдик дома, удивился бы. Такое случалось нечасто. Однако теперь удивляться и радоваться ее раннему приходу было некому.

Почему-то Насте казалось, что, оказавшись одна в пустой квартире, она снова начнет выть от горя. Но, переодевшись в домашнее, она вспомнила, что давно хотела постирать шторы и вымыть холодильник.

– Да ты грязью заросла! – грозно сказала Настя самой себе и пошла набирать в ведро воды.

Сказано – сделано. Пока трудилась над чистотой квартиры, не заметила, как наступила ночь, и проблема с переживаниями разрешилась сама собой.

Как говорится, она планировала пострадать, но было некогда.

Настя еле добралась до кровати и уснула через минуту. Успела лишь мысленно пожелать спокойной ночи Маше.

У него было достаточно времени, поэтому можно позволить себе полюбоваться луной. Он любил разглядывать ее, особенно в полнолуние. День простоял солнечный и безветренный, поэтому даже ночной бриз не пригнал ни одной тучи. Луна была так близко, что даже невооруженным глазом можно в подробностях разглядеть все изгибы лунного ландшафта.

Наконец ему надоело романтическое «ничегонеделание», и он еще раз проверил то, что называл экипировкой. Все было на месте и как всегда под рукой, чтобы воспользоваться в нужный момент.

Этот момент наступил около трех ночи, в тот короткий промежуток, когда становилось по-настоящему темно, а луна не столько освещала, сколько придавала пейзажу сюрреалистический вид. Именно такая декорация казалась ему наиболее подходящей для того, что он собирался сделать. Для красивого и трагического акта свершения – про себя он называл это событие только так.

Объект, который он наметил для участия в акте, появился с той стороны и в тот момент, который он просчитал.

Дальнейшее произошло точно по сценарию. Объект повел себя именно так, как он предполагал: трепыхался, сучил ногами, но угомонился довольно быстро и дал ему все, что нужно.

Через час он был уже в своей «берлоге». Называл свою квартиру в многоэтажке «берлогой» просто потому, что это казалось ему созвучным той жизни, которую он вел.

Спала Настя крепко, без сновидений, чему наутро была удивлена.

Все в квартире напоминало о муже, каждая мелочь была связана с ним, а больше всего ранило то, что Эдик, уходя, не забрал из дома вещи. Как будто ему теперь было не нужно все, что связывало с прежней жизнью.

Как и она сама.

Эта пришедшая поутру мысль чуть было не заставила Настю упасть духом, но она посмотрела на часы и поняла: если не поторопится, может опоздать.

Обычно оперирующие хирурги приходят не позже половины восьмого, поэтому о страданиях необходимо хотя бы на время забыть.

Пострадает вечером, когда вернется домой.

Однако страдать пришлось совершенно по другому поводу.

Во время обычной операции по прерыванию беременности умерла молодая женщина.

Умерла от обильного кровотечения, которое не смогли остановить.

Умерла прямо на операционном столе.

Через два часа после происшествия Настя уже знала, что обвиняют в случившемся ее.

Из кабинета главного врача она вышла отстраненной от работы до окончания служебного расследования.

Некоторое время Настя просто сидела у окна в коридоре, безлюдном в этот час, тупо глядя на веселенькие июньские березки за окном.

И что теперь делать?

Она настолько отвыкла возвращаться домой посреди рабочего дня, что решила туда не ходить.

А куда? Шататься по Питеру? Можно, конечно, но вряд ли поможет. На ходу тяжелые думы завладеют ее сознанием настолько, что потом не отвяжешься.

В кафе зайти? Глядеть на мамаш с детками, поглощающих молочные коктейли, и студентов, прогуливающих занятия за картошкой фри и бургерами с сыром и почему-то с курицей?

Ну а куда?

Она прошла пару кварталов по Загородному проспекту и вдруг увидела вывеску – «Полный бокальчик». Название показалось ей смешным, и, подумав мгновение, Настя смело спустилась по крутым ступенькам.

В заведении, несмотря на неподходящий для возлияний час, было полно народу. Точнее – мужиков. В полутьме всех не разглядеть, но не менее пятнадцати.

Смелость ее испарилась в мгновение ока, но ретироваться было как-то неловко, к тому же на нее никто из присутствующих не обратил внимания, поэтому Настя подошла к стойке и заказала сухой мартини. Она не слишком любила этот напиток, но он показался ей подходящим для заведения. Тут, наверное, все пьют мартини или виски с содовой.

Ничем не показав удивления, бармен налил и поинтересовался, добавлять ли лед и будет ли она чем-нибудь закусывать вермут.

Настя не была уверена даже в мартини, а уж закусывать… Вряд ли в горло что-то полезет.

– Палочки морковные есть? – наудачу спросила она.

Бармен посмотрел на нее оценивающе.

– Лучше сок возьмите. Вермут в миксах – классика жанра. Не так пьянеешь. Рекомендую апельсиновый.

– Не надо ни сока, ни льда. Дайте чистый.

Бармен поставил перед ней «мартинку» с оливкой на шпажке.

Как ни странно, вермут зашел на ура. Настя заказала еще и почувствовала, что жизнь начинает налаживаться.

После третьей порции разыгрался нешуточный аппетит, и Настя попросила поесть. Через пару минут перед ней стояла тарелка тостов с пастой из авокадо и канапе с овощами.

– А мясо есть? – с сомнением глядя на крошечные канапе и тосты, поинтересовалась Настя.

– Конечно. Это для разгона просто. Сейчас на кухне скажу, чтоб приготовили.

Настя собралась было допить остатки, но тут рядом с ней на высокий стул приземлился кто-то, мерзко пахнущий перегаром.

Скосив глаза, Настя увидела небритую щеку и длинные, как у музыканта, пальцы, которыми мужик ее подпирал.

– Чего пьешь? – заглянув в ее бокал, спросил мужик и поморщился. – Гадость какая.

Повернувшись, Настя – как ей показалось – смело и с прищуром взглянула на непрошеного собеседника.

Лет на пять-шесть моложе ее. Тридцать с хвостиком примерно. На опустившегося алкоголика не похож, скорее на загулявшего не ко времени раздолбая. Одежда довольно приличная, хотя кто сейчас разберет: все без разбору носят джинсы и футболки.

Раздолбай тем временем отлепил руку от лица и окинул ее пьяным взором с претензией на проницательность. Видимо, то, что увидел, ему понравилось – знакомство он решил продолжить.

– Тебя как зовут?

Ответить или послать на три буквы?

– Анастасия Романовна, – сказала Настя, сразу решив прочертить между ними красную линию шириной с Босфор.

– Ну и чего мы тут?

– Где?

Мужик неопределенно повел рукой, с удивлением посмотрел вокруг и снова уставился на нее.

– Как ты сказала, тебя зовут? Вероника Степановна?

– Анастасия Романовна.

– Надо же. Почти угадал. Меня, кстати, Артур. А фамилия… А фамилия моя тебе зачем?

– Ни за чем, – согласилась Настя и оглянулась в поисках путей отступления.

Как назло, выход загораживала группа мужиков, собирающихся, видимо, на улицу покурить.

– Деру хочешь дать? – догадался собеседник.

Надо же, пьяный, а соображает.

– Честно говоря, хочу, – решила не церемониться Настя.

– Понимаю, – мотнул головой собеседник, – но одну я тебя отпустить не могу.

Настя вдруг разозлилась.

– Это с какой же стати?

– Ты не смотри, что тут все смирные. Они же все срисовали: и сережки с бриллиантиками, и сумочку. А в ней наверняка денежки водятся и мобила дорогая.

Настя насторожилась.

Сережки в самом деле были с бриллиантами, но маленькие, к тому же пусеты, которые в народе называют «гвоздиками» – не с желтым, а белым золотом, которое со стороны вполне сходило за серебро. К тому же их практически не было видно из-за волос.

Как он сумел разглядеть? А про сумку? Та вообще стоит на полу у ног!

Если бы все это она услышала вчера, умерла бы со страху. Но сегодня ее жизнь стала другой.

С минуту Настя молча смотрела на своего собеседника, – он на нее не глядел, цедил свое виски, – а потом спросила:

– Ты маньяк, а я твоя жертва?

Вернувшийся бармен оценил диспозицию и предложил гостям перейти за столик. Официант готов принести горячее.

Ее собеседник встрепенулся, встал, чуть не свалившись со стула, и потащил Настю за собой.

– Горячее? То, что нужно. Поделишься?

– Рехнулся? – сопротивляясь натиску, прошипела Настя, потому что громко возмутиться не решилась.

– Да чего ты! Я есть хочу, – заталкивая ее за столик, громко заявил новый знакомый.

Ответить она не успела. Официант поставил перед ней дымящийся кусок мяса с аппетитной горкой жареной картошки.

– Принесите еще тарелку и вилку, – схватив официанта за рукав, потребовал ее мучитель.

– Я не собираюсь с тобой делиться, – процедила Настя, пододвигая тарелку к себе.

– Конечно, собираешься. Или ты жадина?

– Не сомневайся, – заявила Настя, плотоядно впиваясь в кусок мяса.

Зачем она затеяла с пьяным обормотом эту игру, Настя понимала не очень четко, но неожиданно ей стало любопытно, чем все закончится.

Закончилось тем, что он отобрал всю картошку и большую часть мяса. Эта неслыханная наглость пробудила в ней непонятный азарт. Стремительным броском Настя отгребла часть картошки обратно и прикрыла тарелку рукой.

– Ну ты даешь, – восхитился мучитель и неожиданно посмотрел на нее таким взглядом, что у нее по спине пробежали мурашки.

Целое стадо, ей показалось. Конечно, как врач она знала про парестезию, пиломоторный рефлекс и про то, что, если речь не идет о каком-то заболевании, мурашки сигнализируют о выбросе адреналина. А еще иногда сопровождаются бабочками в животе.

Машинально она кинула взгляд на свой животик и заметила, что две нижние пуговицы на блузке расстегнулись, обнажая неэстетичную припухлость над тесным поясом юбки. Кошмар! Когда только успела отрастить? Еще вчера живот был плоским!

Сделав каменное лицо и незаметно застегнув расшалившиеся пуговицы, Настя принялась за еду и на своего соседа по столу больше не глядела.

Точнее, делала вид, что не глядит, хотя, если честно, он интересовал ее с каждой минутой все больше.

Непонятный тип. Перегар вполне откровенный, однако на алкаша со стажем не тянет. Мешков под глазами нет, цвет лица вполне здоровый, другие характерные признаки тоже отсутствуют. И эта странная наблюдательность…

Дожевывая последний кусочек картошки, Настя почти придумала, как отвязаться от этого ненормального, но он снова предугадал ее маневр.

– Если надумаешь уходить, попроси проводить тебя до машины.

– А сама я не дойду? – поинтересовалась Настя, вновь поразившись его проницательности.

– Нет, – коротко ответил тип и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Ты придуриваешься? – наклонившись к самому лицу наглеца, прошептала Настя. – Мы в Гарлеме, что ли? Это Питер, детка, и три часа дня.

– Это ты точно заметила, Питер. Криминальная столица России. Или ты кино не смотришь?

Это было слишком! Так откровенно делать из нее дуру!

– Иди ты знаешь куда! – четко и громко произнесла Настя.

А потом встала и, чеканя шаг, мимо столов, мужиков и их взглядов прошагала к двери. Рывком отворила ее и, оглянувшись, послала своему новому знакомому воздушный поцелуй:

– Чао, котик!

Дверь захлопнулась. Настя рванула вверх по ступенькам, выбежала прямо на дорогу и почти бросилась наперерез ехавшему мимо такси.

Ей повезло. Такси было не занято. Нырнув в прохладное нутро машины, Настя оглянулась. За ней никто не бежал, и из кустов не выглядывали разбойничьи рожи. Настя выдохнула и вдруг громко рассмеялась.

Смешная какая история! Это надо же так разводить людей! Хорошо, что она не такая лохушка, как подумал этот мальчик! Хотел напугать, а потом воспользоваться ее растерянностью? Не вышло, господин хороший! Как там тебя? Артур? Наверное, имя тоже выдумал, как и все остальное!

Одним словом, придурок!

Домой она пришла в самом лучшем расположении духа и удивилась себе.

Муж бросил, на работе обвинили в самом страшном, что может случиться с врачом, а она чувствует настоящий прилив сил.

Может, просто сошла с ума?

Она была уже во дворе дома, когда позвонила Ольга. Кунцева уже обо всем знала – стала утешать и уверять, что все наладится. Настя слушала и не верила. Ну, во-первых, как наладится? Само по себе? С чего вдруг? Случилось то, что случилось, и ничего уже не исправишь. Понять бы только, как такое могло случиться? Повторный осмотр непосредственно перед операцией проводил завотделением и дал добро. В карте никаких патологий и особенностей не отмечено, равно как и хронических заболеваний, которые могли спровоцировать внутреннее кровотечение. Анализы у пациентки отличные, восемь недель – срок, при котором прерывание в большинстве случаев проходит штатно.

Тогда почему?

Завтра станут известны результаты экспертизы, и тогда что-то прояснится, но дождаться этого момента труднее всего.

Закрыв глаза, Настя еще раз мысленно просмотрела всю операцию. Вот женщина спокойно ложится в гинекологическое кресло и закрывает глаза, ожидая, когда внутривенно введут наркоз. Все прошло отлично, и Настя начала процедуру, которую делала сотни раз. Работала быстро, четко, дело двигалось к концу, но тут все пошло наперекосяк. Она не растерялась, нет! Пациентке был немедленно введен транексам, но кровотечение продолжилось. Реанимационные мероприятия также не дали результата.

И вот теперь она в сотый раз задавала себе вопрос: почему?

Почему не справилась? Чего она не знала об этой женщине, если позволила умереть вот так, в одночасье? Что вызвало в ее организме такую реакцию?

Вопросы, на которые у Насти не было ответа, все крутились, сворачиваясь в огромную бесформенную кучу, и в конце концов эта громадина так навалилась на нее, что стало трудно дышать.

Всю ночь она то ложилась, пытаясь впасть если не в сон, то в полудрему, то вскакивала и начинала бродить по дому в бессмысленной попытке хоть немного отвлечься.

Внезапно в воспаленную головушку пришла идея, показавшаяся ей спасительной. Открыв все шкафы, тумбочки и ящики столов, Настя принялась доставать вещи мужа. Потом догадалась, что под них потребуется внушительная тара, вытащила с антресолей коробки и стала складывать его добро туда. Не забыла даже зубную щетку и старую записную книжку, давно ему ненужную, которую Эдик все никак не мог выбросить. Теперь растрепанная книжица полетела в картонную коробку вслед за бритвой и помазком.

К пяти утра коробки были заполнены, а квартира приняла странно нежилой вид. Оказалось, что Настины вещи занимали в ней гораздо меньше места, чем она думала. Это удивило ее, но приступа жалости к себе не вызвало. Она занимала слишком мало места? Ну, теперь будет возможность расширить ареал обитания. Если, конечно, Эдик не начнет делить имущество. В этом случае проблема отпадет сама собой. Зато не надо будет напрягаться, чтобы заполнить пустое пространство.

Жаль только, что ничем нельзя заполнить пустоту в душе.

Эту мысль она выгнала из головы как несвоевременную и пошла варить кофе. Торопиться теперь некуда, так что можно насладиться завтраком в одиночестве.

Звонок раздался в половине девятого. Незнакомый голос уточнил, кто у телефона, и, представившись оперуполномоченным Камкиным, предложил явиться в отдел полиции в девять тридцать.

Несколько минут Настя сидела, слушая неровные толчки собственного сердца, а потом пошла собираться. Чем скорее она туда придет, тем быстрее все выяснится.

К ее удивлению, в кабинете ее ждал не мужчина, а полная молодая женщина с уложенной вокруг головы толстой косой. Настя даже позавидовала – красота какая, – однако, приглядевшись, поняла, что это шиньон, причем не совсем удачный, сделанный из грубых и не подходящих по цвету волос.

Пока она пялилась на прическу, женщина внимательно смотрела на нее саму, а потом представилась психологом и профайлером.

– Как я могу к вам обращаться? Товарищ психолог? – спросила Настя.

– Нет, почему же. Обращаться ко мне можно по имени, – исправила свою оплошность женщина. – Светлана Петровна.

– Слушаю вас, Светлана Петровна.

Женщина усмехнулась, и Настя поняла, что обратилась к ней как к пришедшей на прием пациентке.

– Простите. По привычке.

– Ничего. Анастасия Романовна, я задам вам несколько вопросов, не возражаете?

– Насколько я понимаю, для этого меня и вызвали.

– Тогда начнем.

Настя ожидала, что ее начнут расспрашивать о произошедшем, но вдруг услышала:

– Почему вы расстались с мужем?

От неожиданности Настя поперхнулась воздухом и закашлялась. Светлана Петровна ждала, глядя на нее пристально и выжидающе.

«А при чем тут муж?» – чуть было не сорвалось с Настиных губ. Она даже рот открыла, чтобы задать вопрос, и в этот момент ее словно обожгло. Нет, не страх, когда в кровь выбрасывается ударная доза адреналина, а давно не испытываемое ощущение надвигающейся угрозы, которое через секунду оформилось в конкретное предчувствие надвигающейся опасности.

Руки машинально сжались под столом, тело напряглось, и сразу, как всегда, вспомнился папка, всю жизнь проработавший кардиохирургом, и его слова: «Представь, что в тебя летят воображаемые стрелы – чья-то негативная энергия. Ты сразу напрягаешься для отражения атаки, так? Что происходит, когда стрелы попадают в твердое тело? Они впиваются в него и застревают, причиняя боль. А теперь представь, что стрелы попали в облако. Что случится? Они пролетят сквозь него. Когда почувствуешь подобное, расслабься. Просто расслабься. Увидишь, это поможет».

Вопрос, который ей задали, не случаен. Скорей всего, психолог проверяет ее на искренность. Ведь профайлеры как раз и занимаются тем, что изобличают тех, кто лжет.

Значит, врать нельзя. Что ж, скрывать нечего. Ее семейная ситуация типичная и ничем не примечательная.

Настя расцепила руки, постаралась расслабить сведенные мышцы во всем теле и спокойно ответила:

– Не очень понимаю, при чем тут мои проблемы, но отвечу. Мой муж встретил другую женщину и ушел к ней.

– Когда вы узнали о том, что муж встречается с другой?

«Да тебе-то какое дело?» – чуть не выпалила Настя.

И снова сдержалась, расслабив плечи.

– Он сказал мне об этом в день ухода.

Светлана Петровна наклонила голову влево.

– А когда вы впервые увидели любовницу вашего мужа?

Настя расслабила спину.

– Я никогда не видела любовницу моего мужа.

Светлана Петровна наклонила голову в другую сторону.

– Хотите сказать, что даже после его ухода вам не было интересно взглянуть на разлучницу?

Раздражение и злость нахлынули с такой силой, что Настя не смогла сдержаться.

– А по какому праву вы задаете мне подобные вопросы, позвольте спросить?

– Хочу понять, когда вы приняли решение убить Оксану Вадимовну Дмитриеву.

На миг, буквально на миг ей почудилось, что она потеряла сознание. Все вдруг покрылось мутной пеленой, Настя перестала ощущать свое тело и звуки вокруг.

Наверное, если бы Светлана Петровна в этот момент задала вопрос, она не услышала бы.

Но та решила, что настал момент истины.

– Ваша пациентка, умершая на операционном столе, и есть Оксана Вадимовна Дмитриева. Экспертиза обнаружила в крови Дмитриевой гепарин, вызвавший кровотечение. Медицинская сестра, которая ассистировала при проведении операции, утверждает, что ампулу с препаратом приготовила под наблюдением анестезиолога. Тот же состав был и в остальных шприцах. Получается, шприц был заменен после того, как сестра отошла к другим пациентам. Заменить средство могли только вы.

Это сон. Просто кошмарный сон. Она проснется, и все исчезнет.

Настя закрыла и открыла глаза. Ничего не изменилось. Она все так же сидела в кабинете, и Светлана Петровна смотрела на нее выжидающе.

– Что скажете, Анастасия Романовна?

– Я никого не убивала, – ответил кто-то сиплым глухим голосом.

Профайлер еще мгновение вглядывалась в ее лицо, а потом опустила глаза и стала писать что-то в маленьком блокнотике.

Настя была уверена, что ее арестуют прямо сейчас, и удивилась, когда ее позвали в другой кабинет. Опер, что звонил утром, задав несколько ничего не значащих вопросов, дал подписать какую-то бумагу. Она подписала не глядя и только потом сообразила: то была подписка о невыезде. Она так и не поняла: нельзя выезжать за пределы города или области? А может, страны?

Переспросить почему-то постеснялась.

На пороге Настя вдруг спохватилась:

– Можно посмотреть заключение экспертизы?

Камкин молча протянул документ, глядя куда-то поверх ее головы сонными глазами. Настя вспомнила: это он приезжал на вызов и опрашивал сотрудников.

Из кабинета Настя вышла в прострации и, очутившись на улице, поискала глазами скамейку.

Убогая лавчонка виднелась неподалеку, у магазина запчастей. Присев, Настя закрыла глаза и попыталась представить Оксану Дмитриеву.

Вспомнились только бледное пастозное лицо и выбеленные, словно серебряные, волосы.

Гепарин, который вызвал кровотечение, был введен пациентке явно не случайно. У Дмитриевой диагностировали тромбоз глубоких вен, при котором любые разжижающие препараты чреваты летальным исходом при операции.

Не может быть, чтобы о такой серьезной проблеме не было известно, но о ней никто не знал. Хотя почему никто? Тот, кто ввел женщине гепарин, хорошо знал.

Следствие, как она поняла из разговора с профайлером, уверено, что гепарин был введен прямо перед операцией, но это вовсе не обязательно. Конечно, препарат начинает работать быстро, но не настолько. И что это значит? Кто-то зашел в палату Дмитриевой несколькими минутами раньше и вколол ей смертельный препарат. Как он объяснил это Оксане? Ну, например, это импортный наркоз, лучше, чем тот, что ей вколют перед операцией. Бред! Или заявил, что препарат улучшит свертываемость крови? Тогда это был человек, которому Дмитриева полностью доверяла. Причем, что самое ужасное, он должен быть врачом или медицинской сестрой и работать в их центре. Даже представить такое было страшно, но если начать перебирать кандидатуры, она может додуматься до черт знает чего. Точнее, кого.

Надо подумать о другом. О том, зачем этот неведомый убийца сделал то, что сделал. Версию полиции ей уже озвучили. А что на самом деле?

Кто и почему решил убить Оксану Дмитриеву?

Настя решила, что подумает об этом, когда придет в себя, на свежую, что называется, голову, поднялась и пошла домой.

Мысль, что целью преступника была вовсе не Оксана, а она сама, не пришла ей в голову ни разу.

Да кому она вообще нужна?

Ее ужасно тянуло с кем-нибудь поговорить. Это было проявлением слабости, наверное. Но Настя так привыкла делиться своими проблемами с Эдиком, что теперь ощущала огромный дефицит общения в целом и страшное одиночество перед случившейся бедой – в частности.

Она стала перебирать тех, с кем можно поговорить, – просто поговорить, и на ум сразу пришел Горин. Он умел видеть суть вещей и людей. Он был мудр и благороден. Он всегда умел найти нужные слова и поддержать. Она не раз приходила к нему со своими проблемами. Конечно, это были другие проблемы, но Настя верила: и сейчас он найдет нужные слова. И где-то в глубине души она надеялась, что Георгий Янович развеет все ее печали или расскажет, как она сможет сделать это сама.

Глупо, конечно, но, когда тонешь, и соломинка – канат.

У Горина было ночное дежурство, но, на Настино счастье, в восемь он оказался в ординаторской.

Они вышли на улицу и сели на узкий выступ фундамента. С этой стороны в здании не было окон, поэтому ни увидеть их, ни подслушать разговор не мог никто.

Конечно, Горин уже все знал, поэтому, не успела Настя собраться с духом, чтобы начать, он задал вопрос первым:

– Вы что-нибудь понимаете, Анастасия Романовна?

– Ничего не понимаю, Георгий Янович, – вздохнула Настя и почувствовала, как болезненно сжалось в груди. – У пациентки в анамнезе, оказывается, антифосфолипидный синдром.

Горин, только-только успевший закурить, выбросил сигарету и уставился на нее.

– Уже известно?

– Да. Сейчас это быстро делается.

– Так. Понятно. То есть наверняка был тромбоз глубоких вен в качестве осложнения.

– В том-то и дело. Все началось после беременности четыре года назад. Тогда она жила в Москве, там же наблюдалась. Дмитриевой были назначены антикоагулянты.

– Эликвис, скорей всего.

– Странно другое: почему она не сказала об этом на приеме? Предыдущей карты у нее с собой тоже не было. Получается, скрыла. Случайно или сознательно?

– Зачем ей сознательно рисковать жизнью, не понимаю.

– Я тоже.

– А что с наркозом? Она же нормально загрузилась.

– Стандартно.

– Но если доза наркоза была уменьшена, то должна была проснуться раньше положенного.

– Антикоагулянт начал действовать, и она потеряла сознание от кровопотери.

– Анестезиолог, как я понимаю, была не в курсе?

– Да откуда, если в карте ничего нет?

– Тогда это анестезичка. Она же готовила наркоз.

– Она сказала, что приготовила шприц и положила на столик. Дмитриева была первой из четырех в тот день. Анестезичка приготовила шприц остальным и стала вводить по очереди.

– То есть она ни при чем? Могла не заметить, когда шприц подменили?

– Получается, так.

– Глупости. Кто мог заменить раствор? Только она! Ее допрашивали?

– Разумеется. Она все отрицает, к тому же…

– Что?

– У нее нет мотива убивать Дмитриеву, а у меня есть.

– Да у вас-то какой мотив?

– Дмитриева – любовница моего мужа.

Георгий Янович взволновался так, что запотели стекла очков. Он снова достал сигарету, жадно прикурил, попыхтел, видимо, осмысливая услышанное, и решительно взял Настю за руку.

– Вам нужна помощь, моя дорогая. Я немедленно позвоню одному бывшему пациенту. У него есть связи в полиции.

– Не надо в полицию, – попросила Настя. – Они не станут помогать, даже если поверят, что я невиновна. Только хуже сделаем.

– Хорошо, но я в полиции не служу, поэтому попытаюсь вам помочь на добровольных началах.

– Спасибо, что верите в мою невиновность, Георгий Янович.

– Да о чем вы? У меня не было даже мига сомнений. Это или трагическая случайность, или дело рук человеческих, и, я вам скажу, недобрых.

– Считаете, кто-то хочет меня подставить? – усмехнулась Настя.

Это по-прежнему казалось ей неестественным, так бывает только в кино.

– Уже подставил, голубушка, и довольно успешно!

– Кто и зачем? – вскрикнула она. – Кому я мешаю?

– О, вы плохо знаете людей! Никогда нельзя быть уверенной ни в ком, особенно в близких! По статистике, девяносто процентов преступлений совершают те, на кого жертва и подумать не могла!

– У меня голова идет кругом, Георгий Янович.

– Я понимаю ваше состояние, поэтому и предлагаю помощь.

– Нет. Я не буду вмешивать еще и вас. Но спасибо за поддержку.

– Мне ничего не грозит, даже если я буду помогать вам открыто. Я – лицо незаинтересованное и…

Мимо пробежала лаборантка, и Горин, запнувшись, замолчал.

Ну вот. Еще помогать не начал, а уже шифруется. Нет, при таком раскладе спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

Настя сослалась на дела и, торопливо распрощавшись с Гориным, прошла к выходу с территории медицинского центра.

Нечего мелькать на глазах у всех. Еще подумают, что она подбивает коллег на плохое. Дачу ложных показаний, например.

Внезапно мелкой крошкой – впервые за три недели – сыпанул дождь, но Настя все равно решила пройтись до дома пешком. В последнее время она совсем не бывает на воздухе, а дождик ей сейчас во благо.

Зонт, раскрывшись, заслонил ее от всех, и можно было сколько угодно думать невеселые мысли, не делая веселого лица.

Мимо проехал автобус, на котором она иногда ездила домой. Настя проводила его глазами и неторопливо пошла в обратную сторону: к Неве, плескавшейся о гранитные парапеты где-то за Дворцовой площадью.

Если долго вглядываться в невские воды, в голову само собой придет верное решение, и найдется выход. Проверено сотни раз. Даже тысячи. Нева всегда помогала.

До набережной было далековато, но Настя набрала темп и уверенно шагала по тротуару. Мелкие брызги набиравшего силу дождя, летевшие в лицо, лужи, расплескивающиеся под босоножками, казалось, прибавляли ей сил. Она вдыхала влажный воздух улицы, и постепенно мерзкая гадина страха, недавно поселившаяся в животе, притихла, уступая место чему-то похожему на уверенность, что все будет хорошо.

Ей оставалось всего два квартала, когда на перекрестке не затормозившая перед пешеходным переходом машина обдала ее таким веером брызг, что Настя застыла, зажмурившись. Все случилось так быстро, что она даже не успела прикрыться зонтиком. Пока мотала головой, пытаясь стряхнуть с нее воду, автомобиль умчался прочь, оставив свою жертву обтекать прямо посреди тротуара.

Не к месту вспомнилась сказка про принцессу на горошине. Та тоже мокрая с головы до ног стояла у ворот замка, ожидая, когда ее впустят.

Выглянув из-под зонта, Настя взглянула на здание, возле которого ее настигла катастрофа. Не замок, конечно, но наверняка какие-то конторы тут имеются. Надо попроситься в туалет, чтобы хотя бы умыться и привести себя в божеский вид. Неловко, конечно, но с кем не бывает.

Завернув за угол, Настя поднялась на невысокое крыльцо и подергала ручку двери. Заперто. Значит, где-то есть звонок.

Рядом со звонком висела табличка с перечнем фирм, обитавших в здании.

Настя смело нажала на кнопку.

– Вам куда? – ответил неприветливый голос.

– Мне нужен «Флик», – уверенно ответила она.

– Проходите.

В полутемном коридоре на нее недоверчиво глянул охранник, сидевший за стеклом.

– Мне назначено, – заявила Настя и, не задерживаясь, двинулась к лестнице.

– Четвертый этаж, направо, – буркнул вслед охранник.

«Ну, направо так направо», – подумала Настя и повернула налево, увидев на стене стрелку с надписью «WC».

Собственный вид, когда взглянула в зеркало, привел ее в ужас, и Настя принялась торопливо возвращать себе прежний облик. Это было непросто. Белая футболка и светлые брюки были основательно испачканы. Умывшись и кое-как оттерев грязь туалетной бумагой, она перекинула сумку наискосок через плечо, чтобы не так были заметны разводы на животе, и вышла в коридор. Около лестничного пролета спиной к ней стоял мужчина. Почему-то Настя сразу догадалась, что ждет он именно ее. Скорей всего, охранник позвонил в приемную конторы, которую она назвала, и теперь ее встречают.

Настя собиралась прошмыгнуть мимо и улизнуть, пока мужчина ни о чем не догадался, но, уже спустившись на две ступеньки, вдруг услышала:

– Привет. Ты ко мне шла?

От неожиданности и от того, что голос был ей знаком, Настя чуть не упала, но успела ухватиться за перила и испуганно оглянулась.

Перед ней стоял вчерашний знакомый из бара, Артур, и смотрел так, словно не был удивлен ее появлению.

Пока она таращила глаза, Артур оглядел ее сверху донизу и хмыкнул.

– Ну, раз ко мне, то милости просим.

И сделал приглашающий жест рукой.

Так и не произнеся ни слова, Настя, словно заколдованная, двинулась следом.

Артур распахнул перед ней дверь в кабинет, который оказался большим и светлым. Кроме того, вкусно пахло кофе и еще чем-то приятным.

Настя, ожидавшая чего угодно, только не этого, обвела глазами офис и зачем-то спросила:

– Это ты – «Флик»?

– Вообще-то меня зовут Глеб, – слегка поклонившись, представился Артур.

– А кто же Артур тогда?

– Ого! Ты запомнила мое имя! Я польщен.

– Так твое или не твое?

– Скажем так: Артур – это оперативный псевдоним, а по паспорту я Глеб.

– Не Егорыч, случайно? – съязвила Настя.

– Евгеньевич. И фамилия моя не Жеглов, а Старостин. Это я на всякий случай, если ты решила, что я скользкий тип, пристающий к барышням в кабаках.

– А ты не скользкий?

– Нет. Просто работаю сыщиком.

– А-а-а… То есть все это было представлением? На самом деле ты выполнял задание и был трезв как стеклышко?

– Не совсем как стеклышко, – ухмыльнулся он, – но разум не терял, это точно.

– А ко мне зачем прицепился?

– Нужно было время потянуть и отвлечь внимание одного типа.

– И я для этого подходила идеально.

– Ты красивая, а на красивых все отвлекаются.

Настя вспомнила, в каком виде стоит перед ним, и ее вдруг разобрал такой смех, что от хохота она чуть не свалилась на диванчик возле двери.

– Ха-ха-ха! Красивая? Ха-ха-ха! Ну ты даешь!

Она все хохотала и хохотала не останавливаясь, и Глеб вдруг что-то понял. Он подошел, схватил ее в охапку и потащил в соседнюю комнату. Там он свалил ее на диван, кинулся к шкафчику, достал бутылку с чем-то темным, налил почти доверху стакан, прижал к губам и заставил выпить. Она, захлебываясь и пытаясь оттолкнуть его, пила, а когда наконец вырвалась, поняла, что смеяться ей больше не хочется.

Минуту она сидела, тупо глядя на стакан, а еще через минуту ей стало стыдно. Устроила истерику перед человеком, которого видит второй раз в жизни и о котором совершенно ничего не знает. Что он о ней подумает?

А, впрочем, не все ли равно?

Эта мысль заставила ее подняться и направиться к выходу.

– Может, расскажешь, что там у тебя приключилось, – услышала она за спиной.

– У меня все хорошо, спасибо, – ответила Настя, не оборачиваясь.

– Ага, – усмехнулся Артур, оказавшийся Глебом.

Прием ударной дозы алкоголя неожиданно позитивно сказался на состоянии. С лестницы она сбежала, чувствуя во всем теле приятную легкость.

Дождь закончился, и хотя солнце еще не выглянуло из-за туч, в пространстве явственно ощущалось его присутствие.

Настя полной грудью вдохнула свежий теплый воздух, подняла ногу, чтобы ступить на тротуар, а потом развернулась и побежала обратно. Охранник проводил странную посетительницу недоуменным взглядом, но останавливать не стал.

Дверь офиса была не заперта. Хозяин кабинета сидел за столом, прихлебывая из огромной кружки с надписью «В действительности все не так, как на самом деле». На другой стороне, рядом со стулом для посетителя стояла маленькая и очень интеллигентная чашечка. Над ней поднимался парок.

«Эспрессо», – угадала Настя.

– Давай короче, а то остынет, – сделав очередной глоток, произнес Глеб.

Настя села и с отсутствующим видом стала пить. Горячий кофе усилил действие коньяка и словно ослабил пружину в организме. Все в самом деле стало казаться не таким, как в действительности. Или наоборот.

– Улыбаешься, значит, не в депрессии, – сделал вывод Глеб.

– Все впереди, – заверила его Настя, хотя сама уже сомневалась, что ее дела настолько безнадежны.

– Сушки будешь?

– Давай.

– У меня или сушки, или сухари. Все другие высыхают быстро, а эти и так сухие, поэтому долго держатся. Только их и покупаю.

– Разумно, – согласилась Настя и вдруг без всяких предисловий рассказала обо всем, что случилось.

Ей понравилось, как он слушал. Внимательно, не сводя с нее глаз. Не грыз сушки, не пил кофе. Словно на белом свете нет ничего важнее ее проблем.

Она взглянула на него с благодарностью. Хорошо, когда рядом люди, умеющие слушать. Редкость по нынешним временам.

И тут, словно нарочно, он, закинув в рот сушку, стал смачно хрустеть, а затем сделал уж совсем оскорбительное – с шумом втянул в себя кофе.

Вот кретин! А она только начала испытывать к нему симпатию.

Опустив глаза, Настя сделала глоток, уже жалея о своей опрометчивой откровенности.

Между тем ее собеседник чувствовал себя отлично. Продолжая жевать, он поднялся и стал прохаживаться по кабинету.

– Так ты, стало быть, гинеколог, – услышала она за спиной. – Хорошо, что не проктолог, но все равно – прикольная у тебя профессия.

Настя решила, что пора сматывать удочки. Тратить время на этого дебила – себя не уважать.

– Спасибо, что выслушали, Глеб Евгеньевич. Сразу как-то легче стало, знаете ли.

– Ты куда? – увидев, что она поднимается, поинтересовался он.

– Домой.

– Чего тебе там делать, дома?

– Ждать приговора, чего ж еще.

Она повернулась и совсем близко увидела его лицо.

Когда только подкрался?

– Ждать и догонять – не твой стиль.

– Откуда ты знаешь? – зло спросила она и спрятала глаза, чтобы он не заметил ее смущения.

– Я профи.

– Психотерапевт в анамнезе, что ли? Или модный профайлер?

– В анамнезе я следак, и очень, кстати, неплохой, – заметил Глеб.

– Да ну? А сколько ж тебе лет, детинушка, что ты таким волкодавом представляешься?

– Сколько ни есть, все мои. А опыт нажил в таких местах, где, если не разбираешься в людях, тебя съедят заживо.

В его словах не было ни снобизма, ни напыщенности, и Настя вдруг сказала:

– Я в тупике. Не знаю, как оправдаться.

– Оправдываться как раз нельзя.

– Отличный совет, – язвительно улыбнулась она и почувствовала, что снова начинает злиться. – Может, скажешь, что делать?

– Да ты, я смотрю, совсем в себя пришла. Наезжаешь. Молодчина.

– Иди к черту!

Она так быстро рванула прочь, что он едва успел ухватиться за ремешок сумки.

– Да погоди ты! Вот кипяток!

– Отстань от меня!

– Не отстану!

– Чего ты хочешь?

– Если перестанешь беситься и рваться, я постараюсь тебе помочь.

– Хочешь, чтобы я наняла тебя, как флика?

– А почему нет? Может, тебя не случайно сюда ноги привели.

– Веришь в судьбу? – усмехнулась она, но с места не сдвинулась и сумку высвобождать не стала.

– Я мало во что верю с некоторых пор, но в справедливость – пока да.

Его глаза опять оказались так близко, что Настя вздрогнула.

Они не черные. Они ореховые. И что-то еще. Какие-то искорки. Чертики, что ли, бегают?

– Я найду того, кто тебя подставил, – сказал он негромко, выпустил ремешок и поправил его на Настином плече.

Это был самый обычный жест, но неизвестно почему в ее организме он произвел такое смятение, что Настя совершила недопустимый и не типичный для себя поступок.

Она приподнялась на цыпочки и поцеловала новоявленного защитника в щеку.

Глеб, как видно, тоже ничего подобного не ожидал, потому что замер, не спуская глаз с ее губ.

С минуту в кабинете стояла мертвая тишина, а потом Настя, до которой дошла двусмысленность ситуации, специальным докторским голосом сказала:

– Я благодарна тебе и готова сотрудничать. Составим договор?

Миг, и он оказался за столом.

– Это следующий этап, а пока мне нужна дополнительная информация о твоем окружении. Готова?

Она не была готова, но отступать некуда. Вернувшись к столу, Настя заставила себя расслабиться и уточнила:

– С кого начать?

– Расскажи, как ты познакомилась с мужем.

– А это тут при чем? – оскорбилась Настя, почувствовав в вопросе нездоровое любопытство.

– Важна любая мелочь.

– Что ты называешь мелочью, позволь спросить?

Глеб понял, что с ней сейчас лучше не спорить, и примирительно мотнул головой:

– Начни с чего хочешь.

Настя помолчала, собираясь, и неожиданно начала именно со знакомства с Эдиком. Наверное, потому, что это была самая светлая часть ее воспоминаний.

Глеб слушал с индифферентным лицом, что-то записывая на листочке, но хотя бы сушек не грыз.

Углубившись в воспоминания, она так разволновалась, что в какой-то момент в горле предательски запершило.

Она думала, что он не заметил, и ошиблась. В самый душещипательный момент Глеб неожиданно насмешливо – ей показалось, издевательски – поинтересовался:

– То есть у вас все было как положено: шепот, робкое дыханье, трели соловья?

Настя прямо задохнулась от бешенства. Еще и Фета цитирует, гад!

Слезы вмиг просохли.

– Представь себе! А у тебя по-другому было? Или у вас принято на трамвае прокатить и сразу в койку?

– У меня как раз и жизнь, и слезы, и любовь. Все по Александру Сергеевичу нашему Пушкину.

– Так чего ты стебешься, не пойму? – не купилась она на юмор.

– Извини. Продолжай.

Ей потребовалось усилие, чтобы говорить дальше, и она его сделала. Раз уж так случилось, что доверилась этому мутному типу, пусть ей будет хуже.

Он оценил. Убрал с физиономии циничную ухмылку и слушал не перебивая.

Он сам не знал, зачем бесит ее. Может, просто завидует тому мужику, о котором она говорит с таким волнением даже после того, как он смотался к другой?

Сказал ей, что у него и жизнь, и слезы, и любовь, а на самом деле все сложилось абсолютно в иной последовательности – любовь, жизнь и сплошные слезы в итоге. Только пересказывать свою заковыристую жизнь этой женщине ни капельки не хотелось. Ни разу.

Любовь в самом деле была. Большая, красивая, закончившаяся свадьбой и рождением Димки.

Все, как у людей, пока не случилось то, что случилось.

В тот день они наконец узнали, где скрывается педофил, которого они безуспешно ловили три года. Состояние у всех ребят и без того было перегретым, а тут еще и тот факт, что последнюю жертву нашли в жутком после истязаний виде.

Однако последней каплей стало то, что, когда они вломились в дом, эта тварь как раз обедала. Сидела за накрытым столом и аккуратненько, с ножом и вилкой, ела овощной салатик.

Они чуть не убили его на месте. Старший группы скомандовал не трогать.

И все подчинились. Со слабыми нервами у них делать нечего.

Его уже вели к машине, когда урод повернул голову и улыбнулся Глебу прямо в лицо.

Зачем он это сделал, Глеб так и не понял. Вернее, не стал понимать.

К несчастью для мрази, Глеб очень удобно стоял. Пуля, выпущенная почти наугад, попала туда, куда следовало. Вернее, отстрелила то, что следовало. Кровищи было столько, что все были уверены – не выживет. Оказалось, в тот момент ублюдок был возбужден, оттого и кровь хлестала фонтаном.

Потом Глеб часто думал о том, зачем эскулапы так старались спасти твари жизнь. Лишь намного позже узнал, что полковник лично умолял вылечить эту скотину, чтобы Глебу дали минимальный срок.

Вышел он через три года по УДО. Ему помогли, конечно, но обратно не взяли. Оставался запрет на занятие профессиональной деятельностью в течение пяти лет.

Жена ждала его. Ждал и сынишка. Глеб устроился в городское ПАТП водителем, начал зарабатывать, и все вроде наладилось. Кроме одного. После его возвращения у них с Галей не было секса. Не то чтобы она отказывалась, нет. Сначала говорила, что отвыкла и ей нужно время. Потом, что болеет чем-то по женской линии и сперва нужно вылечиться. Потом…

Он не стал ждать, что она придумает еще, и переселился на диван в гостиной.

Конечно, у него возникали мысли о наличии в Галиной жизни другого мужика. Он даже не удержался и проверил: не было у нее никого.

Да и с ним Галя вела себя в общем и целом безукоризненно: мило и даже ласково, но до той минуты, когда он начинал закипать от желания. Здесь его останавливали на полном скаку любым приличным способом. Так, чтоб не обидеть. И глядела жена при этом, будто извиняясь.

Вот это было самым противным. Зачем лицемерить?

Если ей противно спать с бывшим уголовником, почему не заявит об этом прямо? Они что, так всю жизнь проживут? Он уже собрался с духом спросить ее об этом напрямую, но тут заболел Димка.

Больница и то напряжение, которое они испытали тогда, сблизили их. Галя не раз рыдала в его объятиях, не в силах справиться с эмоциями, но…

Все остальное было по-прежнему. Да, честно говоря, он и сам уже с трудом представлял, как они смогут беззаботно заниматься любовью, зная, что их мальчик мается на больничной койке.

Ситуация казалась тупиковой. Много позже он узнал, что Галя ждала от него решительного шага. Хотела, чтобы он ушел первым. Так ей было бы легче.

Но никакого решительного шага он сделать не мог. Оставить жену с больным ребенком? Как это вообще возможно?

Все закончилось в один миг. Он вернулся со смены и понял, что жена с сыном уехали навсегда. Через день Галя прислала СМС на телефон, в котором сообщила, что жить они с Димкой будут у ее родителей и что с сыном он сможет видеться, когда захочет.

Все. Ни тебе объяснений, ни тебе обвинений. Ничего. Как будто у них было мимолетное знакомство без обязательств.

Другой на его месте полетел бы к ее родителям, разнес бы там все к чертовой матери, но жену с сыном вернул.

Глеб ответил на СМС: «Хорошо». И даже не стал перезванивать.

Глупо, конечно. По-детски. Но по-другому тогда не получилось.

Лишь через два месяца он остыл настолько, что позвонил жене и договорился провести выходные с сыном.

Галя так откровенно обрадовалась, что он чуть не поверил: все наладится.

Однако причина у радости была прозаична. Галя решилась на встречу, чтобы договориться о разводе. Особенно ее интересовал дележ общего имущества.

Как ни был шокирован, от припадка бешенства Глеб удержался.

Более того. Самым что ни на есть равнодушным тоном сказал, что из нажитого непосильным трудом ему ничего не нужно, пусть только не препятствует его встречам с Димкой.

Галя сразу согласилась и заторопилась куда-то.

Глеб с Димкой остались одни, и вот тут-то брошенный муж узнал много нового.

Оказывается, все его умения сыщика не стоят ломаного гроша.

Мужик все-таки был. И какой!

Тот следователь, что вел его дело. Он будто бы развелся ради Галины с женой и теперь готов жениться со всеми вытекающими, то есть даже Димку согласен усыновить.

Если до сих пор жизнь Глеба была слезами, то с этого момента стала рыданиями.

Потерять женщину, которая не любит и не хочет тебя, – одно, но потерять сына – совсем другой коленкор.

Это означало, что ты полный неудачник, лох и лузер, ведь твоя фамилия у ребенка – последнее, что можно отобрать.

В тот вечер он расколотил половину оставленной ему посуды, превратил в хлам шкаф в прихожей, напился и уснул на полу в кухне.

Однако утром его вдруг осенило: а что, если Галина рассчитывала именно на такую реакцию? Ну, если не рассчитывала, то надеялась, что он начнет психовать, крушить все вокруг и тем самым облегчит ей задачу. Неуравновешенного папашу можно запросто лишить родительских прав, и тогда он потеряет сына навсегда. Ведь не думала же она в самом деле, что семилетний ребенок ничего ему не расскажет?

Вскочив, Глеб лихорадочно стал наводить порядок, и вот ведь чудо: как только последний пакет с мусором полетел в мусоропровод, раздался звонок Галины.

Она пришла одна, пошарила глазами по квартире и спросила, придет ли он в суд.

Четко и очень спокойно Глеб сказал, что придет обязательно, и поинтересовался, не нужно ли им с Димкой чего-нибудь.

– Нет, спасибо. Нам всего хватает, – торопливо отказалась Галина.

«Ну еще бы!» – подумал Глеб, а вслух сказал:

– Главное, чтобы наш сын ни в чем не нуждался. Завтра переведу тебе деньги. У него куртка старая, да и маловата уже.

– Ой, что ты, не надо! – замахала руками Галина. – Нам папа с мамой помогут, если что!

Ему показалось, что она занервничала, поэтому добавил с нажимом:

– Папа с мамой помогают тебе, а я буду помогать сыну. Этого ты запретить не можешь. Или у тебя другое мнение?

– Нет, конечно… Ты прав…

Она пролопотала что-то еще и быстренько направилась к двери. По тому, каким растерянным был ее вид, Глеб понял, что совершенно неожиданно для себя все угадал правильно.

Эх, Галя, Галя…

На суд он пришел, вел себя там, как первый лорд Адмиралтейства на приеме у королевы Великобритании, и этот раунд остался за ним. Димку вместе с фамилией у него не отняли. Спасибо хоть за это.

Что касается остального, то, как ни странно, его жизнь разведенца стала налаживаться быстрее, чем он ожидал. Поразмыслив, Глеб решил, что рожден для одиночного плавания, а потому брыкаться и возмущаться не стоит.

Срок, в течение которого ему было запрещено заниматься профессиональной деятельностью, минул, но он еще какое-то время продолжал работать водителем.

Уж больно хорошая эта работа: никаких тебе педофилов, насильников, маньяков и прочей нечисти. Крути целый день баранку и думай о чем хочешь. Красота!

В тот день, когда Глеб понял, что устал уговаривать самого себя, он решил открыть «Флик».

Ясно же, что на прежнюю службу не вернуться. Как ни старайся, все будут коситься в ожидании, когда у него снова сорвет крышу. Частный сыщик – другое дело. Сам себе хозяин, сам себе подчиненный.

Почти год Глеб, исправно выплачивая налоги, перебивался единичными заказами и жил впроголодь. Однако профессиональные навыки понемногу восстановились, появились денежные клиенты, да и сарафанное радио внесло свою лепту. Постепенно он выплыл из небытия и встал на ноги.

И не просто встал. Глеб наконец успокоился. Все произошедшее: та роковая ошибка, неудавшаяся семейная жизнь – стали казаться необходимыми этапами к его теперешнему местоположению в пространстве.

Царапало только то, что Димка с возрастом стал отдаляться от него. Идею с усыновлением Галина забросила, но, видимо, постепенно, как волна камень, подтачивала мальчишке мозги насчет того, что папа у него неудачник и было бы лучше держаться от него подальше.

Прямо Димка об этом не говорил, но смотрел с прохладцей, как на чужого.

Оправдываться и что-то объяснять смысла не было, и Глеб решил просто ждать.

На момент встречи с врачихой, попавшей в переделку, он только закончил два сложных расследования и собирался немного передохнуть.

Что его подтолкнуло предложить свои услуги, Глеб и сам не знал. Может, вспомнил себя, такого же одинокого, оставленного всеми, может, почуял в этой истории криминальное зерно, а может, просто засмотрелся в ее черные глаза.

Себя он уверил, что все дело в профессиональном интересе.

Но провожая ее до двери, снова подумал, что эти глаза, наверное, не всегда были такими: наполненными горем колодцами.

И неизвестно почему, ему захотелось увидеть их смеющимися.

Через час после ухода новой клиентки позвонила Рита. Глеб быстренько свернул все дела и поехал домой.

Когда-то в тюремной библиотеке он нашел неизвестно как попавшую туда книгу Франсуазы Саган «Немного солнца в холодной воде» и от нечего делать прочел.

Год назад он познакомился с Ритой и сразу подумал, что она похожа на каплю солнца в холодной питерской воде. Не то чтобы она напоминала героиню романа, нет. Но это сравнение почему-то прочно засело в его голове и стало началом привязанности к этой хрупкой, худенькой девушке.

Он подкатил к повороту чуть раньше ее. Рита только переходила улицу, как всегда, не глядя по сторонам и шагая в таком странном ритме, что Глеб сразу догадался: опять в наушниках.

Они не раз ссорились из-за этой ее дурацкой привычки, но ему досталась очень упрямая девушка.

Повернув следом, он поехал на малой скорости, чтобы она его не заметила, и набрал ее номер.

Не вынимая наушников, Рита переключилась на телефон и ответила.

– Ты уже где? – спросил Глеб, наблюдая, как она сбилась с ритма и пошла медленнее, перестав размахивать руками и подергиваться.

– Подхожу к дому.

– Без наушников, надеюсь?

– Конечно, нет. Я же обещала.

И тут Глеб нажал на гудок. Прямо у нее за спиной. Громкий басовитый звук заставил Риту вздрогнуть и обернуться, вытаращив глаза.

Глеб высунулся в открытое окно машины и заорал:

– Ты понимаешь, что тебя могут задавить, а ты даже не услышишь?

Выдернув наушники, Рита потупилась и облизнула губы. Она всегда так делала, когда готовилась врать.

– Да я только сейчас их вставила. Люся новый трек подогнала, просила прослушать.

– Рита!

– Да правда!

Глеб сжал зубы и, закрыв окно, демонстративно проехал мимо. Ведет себя как капризный подросток! А ведь ей уже двадцать семь!

У подъезда Рита догнала его и взяла под руку.

– Ну не дуйся! Я правда больше не буду!

– Свежо предание, а верится с трудом.

– Бу-бу-бу… Только и знаешь, что ругаться. А я, между прочим, скучала по тебе.

Последние слова сопровождались поцелуем в ухо и мягким касанием языка.

Глеб тут же перестал сердиться, но до дверей квартиры продолжал изо всех сил хмурить брови, чтобы она не решила, будто его так просто сломать.

Но у Риты и на этот случай была припасена пара уловок. Как только закрылась дверь в квартиру, она напрыгнула на него и, облепив руками и ногами, принялась так жарко и с такими звуками целовать, что Глеб завелся через секунду.

После бурных занятий любовью у обоих проснулся аппетит. Заказав пиццу, они открыли бутылку вина, но не успели сделать и глотка, как раздался звонок. Сообразив, что это его мобильник надрывается в кармане джинсов, Глеб вскочил и, достав телефон, взглянул на номер.

Звонил Рустем Галимов, старый кореш и коллега по службе в уголовке.

– Привет, Старостин. Не побеспокоил? – спросил Руслан напряженным голосом.

– Говори, – торопливо и тоже сразу напрягаясь, ответил Глеб.

– Мне бы переговорить. Консультация нужна.

Глеб хотел поинтересоваться, насколько срочно, но вместо этого пообещал приехать.

– Ты на работе?

– А то где же.

Рита все поняла и, когда он обернулся, уже надула губки.

– Прости, Рит. Не могу отказать. Если хочешь, дождись меня.

– Не хочу.

– Ну Ритуля… – перенимая ее интонацию, протянул Глеб.

– И не проси.

Он сдернул ее с кровати и прижал к себе.

– Чем я могу заслужить прощение?

– Момент упущен.

– А все-таки?

– Завтра придумаю.

Ответ означал, что обиделась она не слишком сильно, и Глеб повеселел.

– Готов на любые муки.

– Постараюсь придумать пытки пострашней.

Они поцеловались.

– Извини, не получится подвезти. Мне в Адмиралтейский. Сейчас вызову тебе такси.

Рита, которая уже жалела, что сдалась так быстро, помотала головой.

– Сама вызову.

– Ну зачем ты упрямишься? Я же раскаялся!

– Хочу, чтобы ты помучился подольше.

– Ты кровожадная.

– Еще какая.

– Тогда до завтра?

– До послезавтра. Завтра у меня кастинг. На эпизод в новом сериале.

– Тогда удачи! – крикнул Глеб уже из коридора и захлопнул за собой дверь.

Рустем ждал его в отделе и, не тратя время на приветствие, разложил перед ним фотографии.

– Хочешь узнать, не знаком ли я с этими девушками? Чист как стекло.

– Знаком вряд ли, – не принял юмора Галимов. – Нужна помощь, чтобы понять, случайно маньяк выбирает жертв или есть закономерность.

Глеб уселся на стул и пододвинул к себе снимки.

– Какой способ убийства? – спросил он, рассматривая одно фото за другим.

– Нападение сзади, удушение, потом изнасилование.

– Уже мертвых?

– Да.

– Некрофил, что ли?

– Возможно.

– То есть смерть жертвы могла быть случайной? Просто силушку не рассчитал?

– Что про жертв скажешь? Какой принцип отбора?

– Есть подробное описание?

Рустем развернул монитор. Наступила тишина.

Через некоторое время Глеб оторвался от экрана и уставился на коллегу с подозрением.

– Скажи, зачем я тебе понадобился?

– То есть?

– Тут же все ясно как божий день. Из всех примет два очевидных совпадения – стрижка и конституция. У всех очень короткие темные волосы и субтильная фигура. На подростков похожи.

– На мальчиков?

– Галимов, блин! Ты за дурака меня держишь?

Дальше притворяться было глупо. Вздохнув, Рустем отошел к окну – на всякий случай – и тяжело вздохнул.

– Глеб, помоги, а? У меня в отделе полтора землекопа. Ты же спец по маньякам. Знаешь про них больше, чем все мы, вместе взятые. Полковник говорит: у тебя на них особый нюх.

– Прям нюх?

– Ну, типа, ты их за версту чуешь. А уж если почуешь, живыми не выпустишь.

Глеб скривился. Грубая и беспардонная лесть. Нас на такую не купишь.

Но Галимов не сдавался.

– С тобой мы его быстренько поймаем. Если бы не крайняя нужда, я бы не просил, поверь! Не в службу, а в дружбу.

– Ох, и хитрожопый ты, Рустемчик!

– Можешь обзываться, только не отказывайся.

– Ну и как ты себе это представляешь? На полставки возьмешь?

– Консультантом! Только консультантом! Запрет с тебя снят, опыт опять же никто отрицать не станет. Да я и с полковником уже посоветовался! Он не возражает! И ребята будут рады посотрудничать!

Глеб только головой покрутил. Обложил со всех сторон. И ребят приплел, и начальство! А сам небось на ходу все придумал!

Он сделал вид, что задумался, хотя уже знал, что согласится.

Рустем все глядел карими глазами в девчачьих ресницах. Круглое лицо покраснело от напряжения. Когда они служили вместе, у Галимова было прозвище Правильный. Глеб усмехнулся.

– У меня сейчас три дела. Сегодня новую клиентку взял.

– Мы поможем, если что.

– Да иди ты! Помогальщик нашелся!

– Так что, согласен?

– Введи в курс. И перекинь все материалы.

– С удовольствием.

– И еще. Пришлю фамилии. Выяснишь про них все.

– Кто такие?

– Три гинеколога, муж и любовница.

– Неплохой замес.

– Не то слово.

Только через два дня Глеб спохватился, что Рита не позвонила после того вечера ни разу.

А еще через день он узнал, что обнаружена новая жертва маньяка.

Конечно, Насте стало немного легче. Не потому что безоговорочно поверила этому Глебу и его обещанию помочь. Скорее сработало ощущение, что появился некто, желающий ее выслушать. В ее положении – уже немало. Горин эту роль не потянет, да и незачем тревожить старого человека.

Сможет частный сыщик вытащить ее из передряги или нет, неизвестно, но он хотя бы выговориться позволил. На текущий момент это сработало, придав немного сил, которые ей наверняка понадобятся.

Однако крохи душевного спокойствия, обретенные рядом с Глебом, растаяли через час после возвращения домой.

Позвонила Маша.

Настя не была готова к тому, что дочь обо всем узнает. Была уверена: Эдик постарается сохранить произошедшее в тайне. Он должен был пожалеть девочку! Нельзя, чтобы Маша, находясь за тысячи километров от родителей, узнала обо всем вот так – по телефону.

Но муж решил по-своему. Маша должна знать, что ее мать – убийца.

Слушая дочь, Настя только хватала руками воздух и мяла ворот майки. Говорить она не могла. А Маша все кричала и кричала что-то бессвязное, жестокое, забрасывала вопросами, рыдала в трубку.

Среди этого кошмара Настин затуманенный мозг неожиданно уловил в речи Маши некую странность. Отец не сказал, что умерла женщина, к которой он ушел от жены. В пересказе все вообще выглядело иначе: оказывается, его уход был следствием убийства, а не наоборот.

– Ты с ума сошла, мама? – кричала Маша. – На старости лет вздумала ревновать отца? Эта женщина ни в чем не виновата! И отец ни в чем не виноват! За что ты убила ее? Как ты могла? Папа сказал, что не может оставаться рядом с убийцей, и я его понимаю! Он в шоке!

И далее в том же духе.

Настя слушала и пыталась понять, что сейчас происходит в голове дочери.

Понятно, что девочка в шоке, как и ее отец. Но почему она так легко, сразу поверила в его версию? Почему не крикнула: «Я не верю! Ты не могла! Скажи, что это неправда!»

Маше сейчас девятнадцать. Столько же было ей самой, когда родилась единственная дочь. Если бы в то время Насте сказали, что ее мать убийца, поверила бы она в это так же безоговорочно?

Представить это было довольно трудно, потому что в обвинение первым не поверил бы Настин папа. Ни за что не поверил бы, даже если бы видел убийство собственными глазами! Скорее в колдовство, гипноз и любую чушь, но не в то, что его жена – убийца!

А она сама? Поверила бы?

Это был страшный вопрос. И бесполезный.

Маша поверила. Поверила в самое ужасное. В то, что ее мать способна убить человека.

Наверное, она слишком долго молчала, потому что Маша вдруг испугалась.

– Мама, почему ты молчишь? Ответь хоть что-нибудь! Обещаю, что попытаюсь понять тебя!

Понять? В самом деле? Как теперь они вообще будут понимать друг друга? А доверять когда-нибудь смогут? Даже в малом?

– Я собираюсь вернуться как можно скорей! – услышала Настя и пришла в себя.

– Послушай меня, Маша, – произнесла она тоном, не допускающим возражений. – Ты не должна приезжать ни в коем случае. По окончании смены сразу поедешь к бабушке и будешь у нее, пока все не закончится, поняла?

Но Маша не хотела ничего понимать.

– Что не закончится? Суд? Ты даже не захочешь попрощаться со мной?

Откуда в голосе ее девочки взялись эти неприятные визгливые нотки? Никогда раньше Маша не была столь безжалостна и категорична.

– Все, Маша. Больше не могу разговаривать, но, прошу, сделай так, как я сказала. И знаешь что? Я сама буду тебе звонить. По мере возможности.

Настя хотела добавить что-нибудь утешительное, успокаивающее, но язык отказался слушаться.

– Мама! – истерично крикнула Маша.

– Я люблю тебя. Пока, – ответила Настя и нажала на красный кружок.

Вот так. Теперь она окончательно осталась одна.

Ошиблась. Окончательно одна она осталась на следующий день.

Утром позвонила секретарь главврача и вызвала на ковер к начальнику, а тот недолго думая предложил ей уволиться по собственному желанию.

Нельзя сказать, что это стало неожиданностью. Обычно так и поступают с проштрафившимися. Как говорится, жила-была девочка – сама виновата!

Поэтому ничего говорить Настя не стала. Написала заявление, сидя на краешке стула в приемной, и пошла восвояси по длинному коридору.

И вот тут она наконец познала все прелести жизни изгоя.

Коллеги, встречающиеся на пути, если не могли вовремя свернуть в сторону, либо опускали глаза, либо просто не здоровались.

Последний гвоздь в крышку гроба забила ее любимица – Ниночка Стасюк, которая прошла мимо с гордо поднятой головой и таким презрением в глазах, что Настя невольно поежилась.

Оставалось тихо заползти под лавку и сдохнуть.

– Вы куда это направились, голубушка!

Обернувшись, Настя увидела поднимающегося на крыльцо с другой стороны и кидающего окурок в урну Горина.

– Домой иду, Георгий Янович.

– Подождите меня. Я провожу.

– Не надо.

– Надо – не надо. Глупости какие!

Не успели они спуститься с крыльца, Георгий Янович заговорил. Успокаивать – как она боялась – не стал. Начал обсуждать с ней статью, которую собирался отправить в журнал «Акушерство и гинекология».

Увлекшись разговором, они дошли до метро и еще полчаса стояли там, продолжая обсуждать рабочие вопросы. Только прощаясь, Горин сам напомнил ей, что обещал помощь.

– Увы, Георгий Янович, вы ничем не сможете помочь. Мы уже говорили об этом.

– Ошибаетесь, Анастасия Романовна. Вы сейчас в таком состоянии, что не можете мыслить хладнокровно. Меня же, напротив, ваши проблемы весьма стимулируют к анализу. Нельзя дать злоумышленнику взять над вами верх!

– Спасибо, что все еще верите в мою невиновность. Это важно для меня.

– Моя уверенность, что вы никого не убивали, тоже весьма мотивирует и наводит на определенные мысли.

– Какие же?

– Вы знаете, самое страшное чувство, существующее в человеке, – это зависть. Все, что случилось, – результат дикой, разрушительной зависти.

– Да господи! Что вы говорите, Георгий Янович! Чему в моей жизни можно завидовать?

– Многому, голубушка, многому!

– Да полно. Ерунда.

Настя даже сделала попытку уйти, так рассердилась. Зачем он снова заводит этот разговор? Ей и без того тошней тошного!

– Я не называю имен, чтобы вы не подумали, будто я собираюсь кого-то оговорить, но прошу: подумайте об этом. Прислушайтесь к своей интуиции.

– Не хочу, Георгий Янович. Если честно, боюсь. Можно запустить процесс, который потом сложно будет остановить. Ведь вы на наших с вами коллег намекаете? Но я с ними полжизни прожила. Как могу подозревать их в таком?

– А они? Могли поверить, что вы сознательно убили любовницу мужа? Простите, голубушка, но все уже знают, и мне стыдно за некоторых наших с вами коллег. Простите еще раз. Не хотел быть беспардонным и лишний раз давить на мозоль. Случайно вырвалось. В пылу беседы.

– Не извиняйтесь, Георгий Янович. Я все понимаю.

– А раз понимаете, то обещайте подумать над тем, что я сказал.

– Я боюсь своих мыслей.

– Да что вы теряете?

– Самоуважение, наверное.

И тут Горин рассердился:

– Бросьте эти наши интеллигентские штучки, любезная! На кону не только ваша свобода! Ваша жизнь может пойти на корм скоту! Вы это понимаете?

Никогда раньше Настя не видела его таким сердитым.

– Обещаю подумать, – торопливо сказала она.

– И если надумаете, сразу расскажите мне.

– Сначала надо надумать.

– Займитесь этим немедленно. Времени, как я понимаю, у вас для этого предостаточно.

И он величественным жестом указал на вход в метро.

– Начинайте сразу на эскалаторе, благо они у нас длинные.

Настя смогла только молча кивнуть.

Ну и Горин! Прямо лев! Она пошла ко входу и почувствовала, что улыбается.

Хорошо, что есть на свете такие люди.

По дороге домой она немного воспряла духом, но как только переступила порог квартиры, поняла, что моральных сил хватит ненадолго. Несколько дней в этой звенящей тишине, и от решимости защищаться до последнего патрона не останется и следа.

Тут очень кстати на глаза попались коробки с вещами Эдика. «Надо закончить начатое», – решила Настя, собралась и поехала на дачу.

Оставит его барахло на веранде. Захочет – заберет.

Когда-то дача находилась далеко за городом. Бабка с дедом ужасно гордились тем, что у детей и внуков будет возможность уезжать из Питера и дышать свежим воздухом. Однако постепенно город разросся почти до пределов их поселка и грозился через пару лет поглотить дачные участки окончательно.

О том, что нарушает обязательство не покидать пределов города, Настя подумала уже в дороге, разнервничалась, хотела повернуть обратно, но передумала, решив, что никакого нарушения в общем-то и нет. Что эти десять километров? Мелочь.

Она не ездила в старый дом с новогодних праздников. Вообще не очень любила там бывать. Может, из-за бабки с дедом, которые умерли в этом доме, может, потому, что на даче они с Эдиком все время ссорились. Как будто по кем-то заведенному порядку одновременно вспоминали все взаимные обиды и спешили свести старые счеты. Получалось у обоих отлично. В городе они ругались редко, наверное, уставали и сил на разборки не оставалось. На природе, среди старых сосен, оставшись наконец наедине, они делали это с садистским удовольствием, сами не понимая, с чего их так разобрало. Эдик не раз высказывал предположение, что в доме, которому было без малого сто лет, плохая энергетика.

– Наверное, твои дед с бабкой плохо жили, – начинал Эдик, – поэтому тут все пропитано агрессией. А мы просто попадаем в ее поле.

– Они душа в душу всю жизнь прожили, – обижалась Настя. – И любили друг друга до последнего дня.

– Значит, это родители твои замусорили атмосферу, и не говори, что они тоже жили как два голубка.

– Ты просто плохо их знаешь.

– Ну конечно. Вся твоя родня – особая, – фыркал Эдик, и после этого разговор перерастал в ссору.

Впрочем, тема могла быть любой.

Припарковав машину, Настя вышла, взглянула на дом, и он показался ей съежившимся и грустным. Обычно выглядел бодрячком, хоть и старым, но вполне жизнеспособным. Теперь же дом больше всего походил на старичка – божьего одуванчика, которому давно пора на свалку.

Она подумала с жалостью, что так стареют только от одиночества. И вдруг подумала, что может оказаться на его месте. Всеми забытая, одинокая старушенция, которую продавщица в сельмаге будет звать бабой Настей, когда она придет купить рыбных консервов для себя и своего ободранного кота.

Вид самой себя, тоскливо бредущей с кошелкой по дороге, совершенно неожиданно вызвал не жалость, а смех. Не очень веселый, но смех все же лучше, чем слезы.

Закрыв за собой калитку, Настя прошла по тропинке к крыльцу. Ступени были сухими и горячими, как полок в бане. Она разулась и несколько минут стояла, ощущая знакомое доброе тепло.

«Прости, что долго не приходила».

Дверь отворилась на удивление легко. Настя втащила за собой сумку и включила свет.

«Наверное, именно так людей хватает неведомый кондратий», – успела подумать она, прежде чем схватиться за сердце, а потом медленно осесть на пол.

От самого порога в комнату вела смазанная дорожка крови, заканчиваясь там, где из-за печки торчали две ноги в легких летних туфлях. Настя сама покупала мужу эти светлые мокасины из мягкого нубука. И джинсы тоже. Ему нравились жесткие, от Леви Страуса.

Одна туфля слезла, обнажая сухую желтоватую пятку.

Одного взгляда на кровь на полу было достаточно, чтобы понять: тело лежит здесь не менее суток.

А это значит, что любая помощь уже запоздала.

Но не подойти она не могла. Это же был он, ее Эдик. Единственный и неповторимый, еще несколько дней назад принадлежавший, как она думала, только ей.

Настя машинально бросила взгляд на часы, фиксируя время. Обойдя пятна крови, она заглянула за печку и еле сдержалась, увидев картину целиком.

У Эдика была разбита голова. Сильно разбита. Сзади и спереди. Значит, ударов было несколько. Боже!

Опершись о подлокотник кресла, она перегнулась через тело и увидела, что кровь также натекла под грудью. То есть рана была и там.

Не касаясь, она попыталась определить характер ранений и вдруг ужаснулась себе.

Когда-то ей пришлось работать на станции «Скорой помощи». Не ее специализация, но они с Эдиком нуждались в деньгах, вот и пришлось подрабатывать на вызовах. За три года она насмотрелась всякого и научилась абстрагироваться, мысленно отстраняясь от того кошмара, с которым приходилось сталкиваться. Иначе рехнуться можно.

Вот и сейчас, сидя на корточках рядом с телом мужа, она просто делала свою работу. Смотрела на все глазами врача. Ужас какой!

Настя снова взглянула на часы. После ее появления в доме прошло восемнадцать минут. Надо звонить в полицию.

Она достала мобильник и неожиданно набрала совсем другой номер.

Старостин ответил не сразу и рассеянным, как будто недовольным тоном. Настя тут же пожалела, что позвонила, но все же сказала:

– Простите, Глеб, но у меня…

Слово «проблема» она выговорить не смогла. Смерть мужа нельзя назвать проблемой. Это что-то совсем другое.

– Слушаю. Говори.

– Я приехала на дачу и нашла труп своего мужа, – с трудом выговорила Настя и закашлялась, словно подавившись страшными словами.

Молчание длилось всего мгновение.

– Говори адрес. Я еду.

– Надо вызвать полицию.

– Вызову сам.

Находиться в доме она не могла. Стала ждать на крыльце.

Скоро или нет приехали, Настя не поняла и даже не удивилась, увидев, что Глеб вылезает из полицейской машины. Вообще не очень хорошо соображала.

Она пошла следом за приехавшими, но ее попросили остаться снаружи. Потом какой-то мужчина и Глеб вышли на крыльцо и стали задавать вопросы, которые она ожидала. Почему-то мысль о том, что ее могут обвинить в убийстве Эдика, не пугала. Она подумала об этом без трепета и поняла: ей абсолютно безразлично, что с ней теперь будет. На вопросы, однако, отвечала разумно, чему даже немного удивилась и слегка улыбнулась над странностью своей реакции.

Наконец Глеб что-то заметил и предложил второму:

– Разреши, я сам продолжу?

Тот, кивнув, вернулся в дом.

Настя приготовилась к дальнейшим расспросам о том, что произошло, но Глеб спросил о другом:

– Ты можешь проверить, что пропало в доме?

– Могу. Наверное.

– Можешь. Ты крепкая.

В его голосе ей почудилась небрежная нотка, и она сразу разозлилась. Отупение, овладевшее ею, мгновенно улетучилось.

– То есть это нормально – в такой момент в ящиках шарить и ложки пересчитывать?

– Арифметика помогает сосредоточиться.

– Ты издеваешься?

Глеб понял: еще чуть-чуть, и она запустит в него чем-нибудь тяжелым. Но это было лучше, чем отупение от шока. Он даже был готов к удару или пощечине, но Настя уже пришла в себя.

– Ты считаешь, что это ограбление?

– Как раз на ограбление не похоже.

– Тогда зачем ложки?

– Ну, во-первых, чтобы исключить эту версию, а во-вторых, ограбления бывают разные.

– В каком смысле?

– Есть обычные, когда сгребают все, что найдут ценного. А есть более вычурные, когда приходят за определенной вещью или предметом. Очень ценным.

– Считаешь, что нормальный человек будет хранить раритетную вещь на даче?

Она рассуждала вполне логично, но при этом у нее дрожали руки. Глеб решил, что будет с нею разговаривать до тех пор, пока эта дрожь не прекратится.

– Дача принадлежала твоим родителям?

– Бабушке с дедом.

– Ты часто тут бывала?

– Глеб, давай ближе к делу. Думаешь, что я могу чего-то не знать?

– А ты все знаешь?

– Абсолютно все, не сомневайся. Да и вообще. Мои предки были образованными, интеллигентными и еще черт знает какими. Но всегда были бедны как церковные мыши. Никаких ценностей у нас в семье сроду не водилось, так что давай отметем эту версию сразу.

– Все равно. Проверь.

– Фууу… Ладно. Но мне почему-то кажется, что ты просто пытаешься меня отвлечь, и все.

– В какой-то степени да.

– Тогда спасибо и не трать время. Я врач и с такими вещами привыкла справляться.

– Даже со смертью близкого человека?

Она посмотрела на свои руки и ответила:

– Даже с ней.

Глеб опустил глаза и увидел, что ее руки спокойно лежат на перилах.

«Молодец. Он бы так быстро не справился».

– Тогда давай думать дальше. Вместе. Кто мог убить твоего мужа?

Она усмехнулась.

– Разве твои коллеги не сомневаются в том, что это сделала я?

– У них пока нет версии.

– А у тебя?

Глеб посмотрел на качающиеся у самого крыльца веточки невзрачного кустика и сказал:

– Я считаю, что тот, кто убил твоего мужа, приходил, чтобы найти в доме что-то очень для него важное.

Она ответила безапелляционным тоном:

– Ты ошибаешься.

Ему показалось, что слишком быстро.

Приехавшие на вызов сотрудники разошлись по соседям. Один вместе с Глебом остался осматривать дом, отправив Настю на чердак, где была оборудована так называемая гостевая комната. В ней никто никогда не жил, потому что места вполне хватало в доме, но бабушка почему-то очень гордилась этой дополнительной жилой площадью, называя ее мезонином и не позволяя заваливать ненужным барахлом. Это все равно происходило, поэтому Настя с трудом разгребла место на старом диване с высокой спинкой и двумя тяжелыми валиками по бокам, чтобы прилечь.

Лечь в конце концов удалось, а вот успокоиться – нет. Стоило закрыть глаза, как начинали мелькать события последних дней, лица коллег, почему-то даже пациентов и соседей по питерскому дому. Только лиц Эдика и его умершей подруги она почему-то не видела. Видимо, сработал блокиратор, который обычно выключает память, если воспоминания невыносимы для человека. Среди прочих всплыла картина, как они с Ольгой Кунцевой примеряли платья в дешевом магазинчике недалеко от работы. Вообще наряды они покупали крайне редко. Все равно весь день в халате приходится ходить, так какая разница, что под ним. Главное, чтобы удобно и, когда надеваешь халат, под мышками комом не сворачивалось. Корпоративы случались у них крайне редко, да и то в блиц-варианте: после работы второпях хлопнут по маленькой, закусят бутербродами и по домам, отсыпаться.

Но в тот раз главный сказал, что никаких халатов и тапок не потерпит.

– Покажитесь во всей красе, девочки-мальчики. А то у меня от этой монохромности уже в глазах рябит.

Они с Ольгой только фыркнули тогда, но в обеденный перерыв не утерпели и рванули в магазин женской одежды. Купить обновку собиралась именно Ольга. Подругу она взяла в качестве эксперта, а вышло наоборот – отличное платье приобрела Настя, а Ольге, сколько она ни пыхтела в примерочной, ничего не подошло.

Конечно, Ольга расстроилась, но виду не подала. Похвалила выбор. Правда, такими словами, что подлецу все к лицу. Настя, которой в принципе было все равно, как выглядеть в тесной ординаторской, на Ольгины слова не обратила никакого внимания. Кроме того, в тот вечер ей вообще не пришлось веселиться: взялась рожать девушка из пятой палаты с пороком сердца, которую она вела. Так что обновкой похвастаться все равно не удалось.

Почему ей вдруг вспомнился тот случай? Совсем не к месту.

Настя открыла глаза и уставилась в потолок.

Горин намекнул насчет зависти. Неужели он имел в виду Ольгу?

Да нет, не может быть. То есть допустить, что Ольга немного по-женски ей завидовала, можно. Кто из толстушек не завидует стройным подругам? Но подставить так – это ж как надо завидовать и как ненавидеть! Ольга – совершенно другой человек. Может быть, не очень добрый, но не подлый. Просто ей не повезло с мужем, со свекровью, да и с матерью тоже, но что это доказывает? Только то, что она ни за что оговаривает хорошего человека! Ну и кто из них недобрый?

Ольга первая позвонила ей после случившегося и сочувствовала искренне. Правда, ни словом не упомянула, что в тот день стоять в операционной должна была она.

Настя села и сунула ноги в кроссовки. Ольга тогда сослалась на болезнь мужа, уговорила ее подменить, а потом словно забыла об этом. А что, если Кунцева знала о диагнозе Дмитриевой и намеренно не занесла данные в карту? Ведь именно она, как оказалось, провела первичный прием и установила факт беременности. Полная дичь! Ладно зависть к более удачливой коллеге – хотя и это чушь несусветная! Но зачем для этого скрывать диагноз Дмитриевой и тем самым обрекать несчастную на смерть?

Ну хорошо. А если допустить, что Дмитриева намеренно скрыла от врача свой диагноз? Зачем? Чтобы умереть на операционном столе? Или боялась, что ей откажут в аборте? Ерунда! Захотела бы, нашла того, кто согласится.

А какую роль во всем этом сыграл завотделением? Ему ведь тоже прилетело, и немало. Он осматривал Дмитриеву накануне и видел анализы. Нормальные, кстати, но такое тоже бывает. Теперь и его голова может с плеч полететь. Да и полетит!

Так, стоп! А если все было задумано именно для того, чтобы убрать заведующего отделением? Настя просто случайно оказалась не в том месте и не в то время?

Если так, то зависть тут ни при чем.

А как же тогда с диагнозом? Кто и от кого его скрыл? Если не Ольга, то получается – заведующий? Ему-то это зачем? Чтобы подставить сотрудницу? Получается, Кунцеву? Нет, Ольга, кажется, говорила, что у шефа отпросилась. Может, соврала? Действовала на свой страх и риск?

Можно проверить, но что это даст? Шефа подозревать вообще глупо. Он за все отвечает в любом случае.

Самая вероятная из версий, что как раз его и хотели подставить по полной. Кто? Ольга? Для чего? Занять его место подруге не светит и через сто лет. Значит, есть тот, для кого она все это провернула. Но как? Если бы речь шла только о сокрытии диагноза, но главным триггером послужил вовсе не он, а гепарин. Если подмену шприцов исключить, то кто мог ввести Дмитриевой разжижающий кровь препарат? Опять же Ольга или заведующий.

Один вариант хуже другого. Просто голова кругом.

Поднявшись, Настя принялась расхаживать по узкому проходу между коробками. Что именно в них лежало, она не могла вспомнить даже приблизительно. Разный хлам, скорей всего.

Глеб Старостин уверен, что преступник забрался в их дом не случайно. Случайно у него на пути оказался Эдик. Он-то что забыл в старом доме? Зачем приехал – и как раз в тот момент, когда там появился грабитель? То, что это не может быть совпадением, она прекрасно понимает и без намеков частного сыщика. Или уже не частного? Кажется, он приехал вместе с полицией. То ли его просто прихватили с собой, то ли на самом деле Глеб – штатный сотрудник. Тогда зачем агентство?

Темнишь ты что-то, Старостин.

Ну ладно. С этим разберемся потом. Гораздо важнее понять, что делал на даче муж и знал ли он того, кто его убил.

На поверхности только один вариант. Эдик приехал специально, чтобы встретиться с этим человеком. Но почему здесь? Судя по тому, что его не просто убили, а жестоко, тот человек был очень опасен. Неужели ее всегда осторожный и осмотрительный муж совсем его не остерегался?

А если они вообще не были знакомы? Эдика заманили сюда под каким-то предлогом и ударили исподтишка, а потом просто добивали?

Скорей всего, так и было. Эдик попал в ловушку и погиб. Господи! За что ему такая страшная смерть?

Пусть бы он еще сто раз бросил ее, лишь бы жил!

Она чуть не зарыдала в голос. Успела зажать рот ладонью. Услышат и сразу прибегут, а ей необходимо подумать в одиночестве.

Было слышно, как внизу шаркают и топают чьи-то ноги, выдвигаются ящики, хлопают дверцы шкафов. Чего доброго, еще полы начнут вскрывать,

Утерев слезы, Настя вернулась на диван, подобрала ноги и накрылась клетчатым пледом, в котором от старости уже наметились плеши. Под пледом сразу стало жарко. На чердаке летом было теплее из-за быстро нагревающейся, покрытой металлическим листом крыши, поэтому муж – тогда еще жених – установил сплит-систему. Прогнулся перед будущими родственниками. Она вроде бы до сих пор была в рабочем состоянии, но Настя даже не вспомнила о кондиционере. Подоткнула плед под себя – ее то ли знобило, то ли просто колотило от возбуждения.

Как так бывает в жизни? То все ровно и гладко, то навалится все сразу: уход и гибель мужа, смерть пациентки, ее позор и участь изгоя, обвинения дочери. Не слишком ли много для одной?

Она почесала зудевший локоть – не заметила, как искусали комары – и вдруг подумала: а бывает ли, чтобы такое месиво из негатива возникло совершенно случайно? Или поработала чья-то злая и жестокая воля?

Взгляд упал на старый дедов жилет, висевший на спинке стула. Бабушка связала его к Новому году, последнему в жизни обоих. Вязала долго, потому что уже совсем плохо видела и все время теряла петли. Настя много раз уговаривала ее бросить затею и купить жилет в магазине.

– Знаешь, баб, какие сейчас технологии! Не отличишь от ручной вязки!

– Ты не понимаешь. Я не жилет вяжу, а всю нашу с ним жизнь рассказываю, – сказала тогда бабушка. – Тут каждую петельку крючком надо зацепить, а потом с другой связать, чтобы узор красивый получился.

Посмотрела на нее и спросила:

– Сечешь?

Настя только плечами пожала тогда. Не секла.

А теперь и у нее появились свои петельки и крючочки, да только узор не получается. Видно, пропустила она нужные петли. И как теперь все распутать?

Надо бы схему какую-нибудь начертить, чтобы понять, куда тянутся нити. Все следователи так делают. Ни разу не замечала в себе способностей сыщика. И вот теперь приперло так, что приходится спасать саму себя. Получится или нет, неизвестно, но сегодня ей почему-то показалось, что Глеб Старостин, который взялся помогать, думает о чем-то другом. Иначе зачем выдвигать заведомо ложную версию о небывало ценной вещи, будто бы хранившейся в доме. Глупости все это!

Хотя стоит ли наезжать на Старостина? Ведь он собирался помогать ей совершенно в другом деле, никак не связанном с убийством Эдика. Наверное, загвоздка именно в этом. Ждет, чтобы она предложила заключить новый договор. Только стоит ли? Не слишком сложная задача для частного сыщика? Что она о нем знает? Он просто попался под руку в момент отчаяния. А если вспомнить их первую встречу, так с подобными типами вообще никаких серьезных дел вести не стоит.

Настя вспомнила, как он ел из ее тарелки, и ей вдруг стало смешно. Конечно, всяк трудится как может, но почему она не задалась вопросом, как он стал частником? Вдруг его за пьянку из органов выгнали или за несоответствие? Он заявил, что опытный следак, и даже похвастался, будто опыт наработал в таких местах, где зевать не приходилось. Надо бы проверить, что он имел в виду.

Если честно, на волкодава, каким должен быть настоящий сыщик, он не похож ни разу. Невысокий, щуплый. И вид у него, мягко говоря, легкомысленный.

И тут над чердачным проемом показалась голова Глеба.

Легок на помине.

– Осмотр помещений закончен. Спускайся, тебя отвезут домой.

Он выглядел не просто уставшим. Под глазами обозначились темные круги, и скулы как будто заострились.

Настя не хотела, но все же спросила:

– У тебя что-то случилось? Ты в порядке?

Он взглянул вроде удивленно и помотал головой:

– Неважно.

Это прозвучало как «не лезь не в свое дело», и Настя закусила губу.

Дурацкая докторская привычка интересоваться самочувствием пациента. Больше не будет.

– Я спущусь через минуту, – сухо сообщила она.

Голова Старостина исчезла.

«Надо ехать домой», – подумала Настя и поняла, что боится оставаться одна.

На стене у самого лаза висело зеркало – боковина старого советского трюмо. Все остальные части давно канули в небытие, а эта сохранилась и сейчас отражала печальную картину: осунувшееся серое лицо, запавшие глаза, казавшиеся теперь воспаленными черными точками, и сухие, потрескавшиеся губы. Да они со Старостиным два сапога пара!

Обычно сильно напрягаться, чтобы выглядеть прилично, Насте не приходилось. От природы черноволосая, с яркими черными глазами, но светлокожая, – ей достаточно было просто накрасить губы красной помадой. И все. Как будто на картине, нарисованной умелым художником, не хватало лишь одного мазка, чтобы она стала законченным произведением искусства.

Однако теперь не помогла бы и помада. Глаза, волосы, краски на лице словно потухли. Не к месту вспомнилось, как однажды губернатор в честь Дня медика устроил торжественный прием в загородном клубе. Настя попала туда впервые. Ей как раз вручили грамоту администрации, и в этом качестве она оказалась среди избранных.

Ожидался приезд нескольких звезд, среди которых значился известный на весь мир струнный квартет.

Накинув кардиган, Настя на несколько минут вышла подышать свежим воздухом. Июнь тогда случился очень холодным. Пока стояла на крыльце, подъехал микроавтобус, из которого, кряхтя, выбрались четыре немолодые женщины и стали тянуть из автомобиля музыкальные инструменты, упакованные в футляры. Настя даже глазам не поверила. Это они, что ли? Всемирно известные музыкантши? Или их помощницы?

Но самое большое удивление ожидало ее, когда квартет начал выступление.

Приехали четыре замызганные тетки в куртешках, а на сцену вышли записные красавицы в дивных концертных платьях и зажгли так, что зал стонал от восторга. Превращение было столь волшебным, что запомнилось на всю жизнь.

Похоже, сейчас с ней происходит то же самое, только в обратной последовательности.

Впрочем, в ее случае все объяснимо, но что гложет Глеба?

Еще одна загадка на ее голову!

И зачем ей столько?

Он долго гадал, куда и зачем Рита потащилась так поздно. Она должна была заехать к кому-то по пути. К тому, кто живет недалеко от ее собственного дома. В том же микрорайоне. Просто так, потому что было еще рано. И уже из гостей направилась домой по знакомому пути пешком, засунув в уши наушники.

Он уехал около девяти, вряд ли она ушла позднее, чем через полчаса. На такси ехать до ее дома минут тридцать. Где она была с десяти до четырех утра, когда наступила смерть? Рита как раз проходила через небольшой сквер с детской площадкой примерно в сотне метров от дома.

Он опросил всех подруг. Две жили неподалеку. Но она к подругам не заходила. Обе были в это время в другом месте. Куча свидетелей подтвердила. К тому же от них Рита шла бы другой дорогой, минуя сквер.

На поиски и опрос всех, кто мог знать о Ритиных знакомых хоть что-то, он потратил уйму времени, параллельно занимаясь такси, которые работали в тот вечер в этом районе. Результата не было, пока его не посетила здравая мысль: а вызывала ли Рита такси?

Никто не видел, как она уезжала. Так получилось. Но уехала ли она на такси? Еще пять минут назад он в этом не сомневался, а сейчас вдруг явственно понял: не факт. Упрямая девчонка могла поехать на метро. Из вредности, чтоб потом ему стыдно было. Рита вообще любила кататься на метро с неизменными наушниками в ушах. Такси – слишком быстрый транспорт. Не успеешь переслушать все треки. А метро едет долго, входят и выходят люди, мелькают станции. Весело. Особенно ей нравилось, когда поезд входил в туннель. Чернота, только лампочки мигают. Ну конечно! Было еще не очень поздно, и она возвращалась на метро.

Это многое меняет. Во-первых, исключает из списка таксистов. Во-вторых, вектор поисков того, к кому она направилась, несколько менялся. Долго ходить пешком Рита не привыкла. Значит, кто-то жил рядом со станцией, причем там, откуда ей пришлось возвращаться через сквер.

Но самое интересное открытие заключалось в том, что Рита заходила к этому человеку не раз и не два, а регулярно.

И преступнику это было хорошо известно. Он знал, что она придет туда, и даже был уверен, что выйдет нескоро и ее никто не будет провожать. Он ждал не наугад. Пришел ко времени и устроил засаду.

Глеб открыл карту района и стал изучать маршрут. Все так, как он думал. От станции метро до дома Риты пешком минут десять-тринадцать. Если разбить путь на два этапа, хватит на два трека. Один – до, другой – после.

Что же она делала между треками? И где?

Узнав в очередной жертве знакомую Старостина, Галимов втайне обрадовался: теперь Глеб уж точно будет рыть землю рогом. Так в общем-то и случилось, только несколько иначе, чем представлял майор.

Глеб словно нырнул в работу с головой, не собираясь выплывать на поверхность. Другими словами, перестал есть, пить, спать и прочее.

Когда он стал похож на тень отца Гамлета, – как он определил состояние Старостина, – Галимов решился на беседу воспитательного характера.

Глеба он застал внимательно рассматривающим карту района, где была найдена девушка.

Перебрав несколько вариантов подходов, Рустем решил подойти к проблеме с психологической точки зрения и осторожно спросил:

– Она была больше, чем просто подружка?

Старостин оторвался от монитора.

– Ты о ком?

– О Маргарите Банниковой. Она значила для тебя слишком много?

– Да не в этом дело, – скривился Глеб. – Много, мало, как вообще это можно замерить?

Затевать душещипательную беседу он не собирался, но все же не удержался:

– Понимаешь, я виноват в том, что не отвез ее тогда домой. Помчался на твой зов, мать твою. Обрадовался, что обо мне вспомнили. Она обиделась, не захотела, чтобы я вызвал такси, сказала, что сделает это сама. И вот. Сделала.

– Так это обычное дело. Не понимаю, чего ты виноватишься. Как будто раньше девчонок не бросал ради нашей чертовой работы. Никто не мог предположить, что так выйдет.

– Но так вышло, и я не могу себе простить.

– Слушай, Старостин, ты, я вижу, форму потерял, пока на зоне отдыхал и на вольных хлебах подвизался. Что за слюни! Не можешь себе простить, что девчонку не отвез? Так ее могли в другой день убить. Сам же сказал, что жертву выбирали, что Рита подходит по типажу, что маньяк наверняка ее приглядел давно, что…

– Да ладно. Кончай. Я понял.

Галимов подсел за его стол и вставил флешку.

– Посмотрим, что из архива прислали.

– Давай, – рассеянно отозвался Глеб, думая о своем.

– Выбрали все похожие случаи за последние пять лет.

– Почему за пять? Может, там стаж немереный.

– Ну ты представляешь, сколько в стране маньяков? Наш ничем особо не примечателен, кроме выбора жертв. По этим характеристикам искали. За все годы четыре случая, и все у нас.

– Так. Местный, значит.

– Два случая – три года назад с разницей в несколько месяцев в Выборгском и год назад в Центральном районе. Тоже два с небольшим промежутком.

– Выходит, Рита уже пятая за три года. И третий случай в одном районе.

– Вот именно. Что скажешь? Маньяк может работать и в разных районах. Так безопаснее.

– Не думаю. В незнакомом районе вычислить жертву и выстроить безупречный план труднее.

– То есть живет неподалеку? Тогда риск быть узнанным.

– Он неглуп. Ни разу не попался на глаза. Или наоборот.

– В смысле?

– Так часто попадается на глаза, что никто на него не думает. Кстати, почему живет? Возможно, работает. Там, где много людей. Или работа такая, что его появление в любом месте не выглядит подозрительно.

– Вот и подумай над вариантами. А у меня встреча по другому делу.

– Подожди. Ты мне должен инфу по Эдуарду Нейману и его жене. Точнее, по ее делу.

– Да, я хотел об этом поговорить, но позже. Зайду сразу как освобожусь.

Вернувшись от начальства, Рустем сам завел разговор о Нейман.

– Кто ведет дело о смерти пациентки? – перебил Старостин.

– Силаков.

– Пипец! – вырвалось у Глеба.

– Ты его знаешь?

– В Питере нет незнакомых людей, есть люди, которые еще не встретились.

– Не понимаю, как меня пронесло. Мимо, я хотел сказать. И что скажешь?

Эффект Даннинга – Крюгера – это когда самооценка выше реальной компетентности. Таков, по мнению Глеба, диагноз Силакова. Хотя сам капитан был уверен в обратном: его профессионализм недооценивают все, особенно начальство, поэтому нужно его в этом убедить. Любыми способами.

Но говорить об этом Галимову – значит, заранее настроить его против Силакова, а этого нельзя допустить ни в коем случае. Наоборот, надо выстроить с этим говнюком самые теплые отношения, и в данном раскладе эту задачу придется выполнить именно Рустему.

Поэтому, сделав скучное лицо, Глеб посетовал лишь на то, что Силаков не станет делиться информацией.

– Ничего, – тут же ухватился Галимов. – И не таких уговаривали. У его опера, кажется, Камкин фамилия?

– Да, насколько я помню. Настя не запомнила, но, скорей всего, ее допрашивал именно он.

– Теперь этим наверняка займется Силаков. К тому же…

– Убийство Неймана в другом отделении, если ты об этом, – перебил Глеб.

– То есть тебе в голову тоже приходила мысль, что эти два дела связаны? Сначала смерть любовницы, потом мужа?

– Пока не кажется, но очень может быть, что ты прав. Если их объединят, то передадут Силакову, а он разбираться особо не станет.

– Уверен, что Анастасия Нейман ни при чем? У нее самый очевидный мотив. Ты поэтому взялся?

– Как только у меня будет версия, я тебе расскажу. И деньгами поделюсь.

– Да ну?

– Не бойся, не кину.

Усмехнувшись, Галимов поднялся и направился в столику, на котором стоял чайник. Агрегат купили недавно, и Руслану еще не надоело любоваться, как в прозрачной, освещаемой подсветкой колбе закипает вода. Подсветка к тому же по мере нагревания воды меняла цвет: от синего до красного.

Глеб посмотрел на задумчиво стоявшего над чайником Руслана.

– Прости. Я пошутил.

– Я тоже. Просто хочу понять, почему ты на это подписался.

– Во-первых, тогда ее муж был еще жив.

– Ну, так это повод отказаться.

– Наоборот. Мне стало еще интересней.

– Думаешь, цель – именно эта Анастасия? Подставить и убрать очень далеко?

– Вопрос: чем она могла помешать, чтобы так напрягаться? Обычная тетка.

– Мужа ты не считаешь?

– Пока нет. Хотя… есть кое-что подозрительное. Смерть Дмитриевой ему не нужна, в эту сторону я не думаю, но его приезд на дачу жены подозрителен.

– По-прежнему считаешь, там хранилось что-то ценное? Как Анастасия могла об этом не знать? Это же ее дача.

– Бабки и деда.

– Это ты на что намекаешь? Думаешь, не успели рассказать внучке, потому что умерли?

– Год назад почти одновременно. Сердечный приступ у обоих.

– Муж постарался?

– Это перебор. В этом направлении уж точно копать не стоит. Но мог быть кто-то, кто – пока только предположим – знал про ценности. Сначала подставил Настю, потом пришил муженька.

– Близкий к дому человек.

– Несомненно, он был вхож в семью.

– В доме не было следов активных поисков.

– Он постарался. Времени было достаточно. Или предполагал, где это может лежать.

– Как ты думаешь, это – что?

– Ума не приложу. Просил Настю проверить, что пропало.

– Но если она не была в курсе, откуда ей знать?

– Могла заметить, что предметы изменили свое привычное местоположение или вещи не так лежат.

– Проверила?

– Не стал на нее давить. Она сейчас в таком состоянии… Не заметит, что вынесли полдома.

– Пусть поторопится. Как только дела объединят, ею займутся плотно. Зачем она вообще в тот день поперлась на дачу? У нее же подписка.

– Дача почти в черте города. Решила, что ничего не нарушает.

– Смелая бабенка!

– Да. Она смелая.

Галимов взглянул пристальнее.

– Она что, тебе нравится?

– Руслан, ты о чем-нибудь, кроме баб, можешь думать?

– Я-то как раз только о жене думаю, – обиделся майор. – Это ты у нас холостой.

– Холостой, это ты верно заметил.

– Ладно. Прости. Я пошутил.

– Один – один.

– Ты знаешь, о чем я думаю? Знал ли тот, кто убил Неймана, что Настя туда поедет?

– Труп почти сутки пролежал.

– Все так. Но случайно ли его убили в Настином доме?

– Если, как ты говоришь, цель – она, то нет. Хотя, знаешь, мог быть иной сценарий. Залезли в дом, потом приехал Эдуард Нейман, застукал их, и его убили. Жену в виду не имели.

– А Нейман? Зачем он туда поперся?

– Хотел сам забрать эту вещь.

– Успеть первым? Или там была назначена встреча с покупателем?

– А покупатель решил: чем платить, лучше убить. Кто это? Тот самый друг семьи?

– Кто знает, покупателей может быть несколько. Мне нужен телефон и комп Неймана.

– Ну и где я тебе их возьму? Все вещдоки в Курортном. С какой стати им делиться информацией? С нашими делами убийство Неймана никак не связано.

– Ты у нас татарин, вот и придумай, как объехать их на кривой козе.

– За татарина схлопочешь.

– Это я любя. Намекаю, что у тебя получится лучше, чем у меня.

– Вечно нам, татарам, приходится вас, русских, из дерьма вытаскивать.

– Куда вы же нас и засунули в тринадцатом веке.

– А надо было умней быть и друг с другом не воевать.

– Тут я с тобой согласен. Так что?

– Пока дело не передали Силакову, можно попробовать. На комп, конечно, не рассчитывай, но поделиться информацией попрошу.

– Лучше попроси потянуть с передачей дела, если до этого дойдет. Знаю, что сможешь. А я пока еще раз поговорю с Настей.

– Смотрел инфу по ее коллегам, которую я для тебя накопал?

– Да. И по Дмитриевой тоже. Эта ни при чем. Обычная охотница за богатыми мужиками.

– Не допускаешь, что с Нейманом она познакомилась не случайно?

– Вряд ли она часть комбинации. К тому же их роману с Нейманом уже три года.

– То есть просто жертва, и все. А коллеги?

– Тут надо покопаться.

– Этот Горин показался мне непростым.

– Он единственный, кто не отвернулся, когда все случилось. Поддержал и помощь предложил.

– Вот это и подозрительно.

– Преступнику невыгодно выделяться. Он должен быть в толпе.

– А Ольга Кунцева? Лучшая подруга, между прочим.

– Завидовала Насте по-черному.

– Это мотив.

– Настя говорила, что Горин ей намекал: дескать, зависть всему причиной. Надо бы с ним встретиться. Возможно, он что-то знает. Хотя Настя просила его не вмешивать.

– Там еще мелькала медсестра Нина Стасюк.

– Та вообще из другой оперы. Побрякушка обычная. Пробую вытянуть из Насти еще что-то насчет Кунцевой. Чувствую, что бабенка с говнецом.

– Не буду мешать. Поехал к ребятам, которые Нейманом занимаются.

– Спасибо.

– С тебя анализ по маньякам. Уверен, что наш есть в списке.

Когда за Галимовым захлопнулась дверь, Глеб поднялся и направился к чайнику.

Надо срочно выпить кофе. И покрепче. Иначе голова не варит совсем.

Наверное, он в самом деле потерял форму, потому что сам не знает, как выбраться из этой кучи дел. Везде одни вопросы и ни одной стоящей зацепки.

Только и сумел за утро, что прочертить маршрут от метро до Ритиного дома.

И то он, возможно, пустышка.

Когда-то его учитель в академии сказал, что выстроенная им схема расследования дела, которое было учебным, «путеводитель по пустоте».

Глеб обиделся не на шутку. Ведь он-то как раз считал, что вышло красиво, доказательно и это кратчайший путь к раскрытию преступления.

Учитель молча влепил ему жирный «неуд» в зачетке и не стал ничего объяснять.

Глеб тогда разобрался сам и больше никогда не писал путеводителей по пустоте.

Всегда получалось, а сейчас он вновь стал терять уверенность в своих силах.

Или просто ему мешают мысли о вине перед Ритой?

С того самого момента, как в его голове появилось предположение, – даже не предположение, а убежденность, – что путь Риты от его до своего дома был гораздо длиннее, Глеб не мог думать ни о чем другом.

История Анастасии Нейман отошла на второй план. Даже на третий. Или вообще в дальний угол.

Ночь после сделанного открытия, будто девушка поехала на метро и задержалась у кого-то в гостях, прошла бурно. Хотя лег Глеб в обычное время, он все время просыпался, шел сначала в туалет, потом в кухню пить кофе или есть позавчерашние сэндвичи из супермаркета. Несколько раз снова ложился, давая себе клятву заснуть быстро и дрыхнуть до самого утра, но ничего не получалось. Как бывает в таких случаях, заснул он за полчаса до того, как затрезвонил будильник, проснулся с помятой рожей и приперся в Адмиралтейский отдел полиции на два часа позже, чем договаривался с Галимовым.

В итоге рожа майора выглядела ничем не лучше от бешенства. Такая же перекошенная.

Еще час ушел на препирательства и пересказ того, что Галимов услышал от начальства, когда выяснилось: Старостин не явился на совещание по делу, на котором присутствовали смежники.

– Мы должны были объяснить им, что нам нужно! – надрывался разгоряченный прилетевшим выговором Рустем.

– Так ты лучше меня все объясняешь.

– Есть зона твоей ответственности, и я не мог…

– Да какая у меня зона ответственности, что ты! Я же безответственный консультант, и все! – пробовал отбрыкиваться Глеб и этим злил Галимова еще сильней.

В конце концов тот так разъярился, что пнул не вовремя попавшийся на пути контейнер для мусора и ушел курить.

Воспользовавшись паузой, Глеб открыл карту, над которой корпел вчера, и выделил все точки, мимо которых могла проходить Рита. Начать решил с кафе недалеко от станции. Место показалось ему, что называется, бойким. В таких забегаловках чаще всего толкутся студенты и прочие бездельники.

Кафе называлось «Бомбочка» и было чем-то средним между кафетерием и пивнушкой. Наверняка разделение проходило между пятью и семью вечера, и те, кто посещал пивную, подходили ему гораздо больше, но ждать он не мог.

Глеб сорвался с места и помчался к выходу.

Галимов, возвращавшийся из курилки, успел сказать «а» и округлить глаза.

Глеб молча махнул рукой.

Кафе было закрыто. Ну конечно. Только одиннадцать. Не желая сдаваться, Глеб приблизился к стеклу, пытаясь разглядеть, нет ли кого-нибудь внутри, и увидел мелькнувшую тень.

На стук к стеклу подошел долговязый парень и показал ему кулак. Глеб выставил перед собой удостоверение – хорошо, успел получить – и изобразил на лице высокую степень озабоченности.

– Что вам нужно? – открыв дверь, поинтересовался долговязый.

– Поговорить, – миролюбиво ответил Глеб, протискиваясь мимо него внутрь.

Разговор, впрочем, надежд не оправдал. Денис работал в кафе несколько месяцев, но девушку на фото никогда не видел.

– Я кручусь весь день, в окно пялиться некогда, а среди посетителей я ее не видал.

– Может, не заметил? Внимания не обратил?

Денис помотал головой.

– Такую заметил бы. Красивая. На актрису похожа. К нам такие не ходят. У нас народец попроще. И девчонки… другого уровня.

– Ну, а подобного уровня куда ходят, если посмотреть на ближайшие точки общепита?

Денис задумался.

– Не знаю, но я бы такую девушку в пивную не повел.

– А куда повел бы? – с надеждой спросил Глеб.

– Например, в «Се си бон».

– А что это за заведение?

– В переводе с французского означает «как приятно».

– Да я о другом. Что в нем такого, чего нет у вас?

– Там музыка живая после восьми, кухня, ну, типа, французская и вообще…

– Что вообще?

– Публика побогаче.

– В смысле олигархи, что ли?

– Ну нет! Не олигархи, конечно! – округлил глаза Денис совсем как Галимов. – Там даже актеры бывают. От них театр недалеко. Экспериментальный какой-то, так вечерами они все там сидят.

И, помолчав, зачем-то добавил:

– Некоторые и живут в нашем районе. Тут много квартир сдается. Приличные даже есть.

Почему-то после этих слов у Глеба перестал болеть затылок.

– Ты кого-то знаешь из них, так?

– Нет, никого. Но на улице иногда видел.

– А откуда же ты знаешь, что это актеры, если с ними не знаком?

Денис понял, что прокололся.

– Ну, знаю двоих. Они раньше у нас харчевались, а потом туда перебрались. Видно, работа появилась.

– Фамилии, адреса?

– Да откуда? Знаю только, что одного Игорем зовут, а другого Павлом. Учатся в театральном и подрабатывают в массовке. Это я из их разговоров узнал.

– А еще что?

– Ничего.

– Слушай, Денис, помоги. Эта девушка мне не чужая, понимаешь? – сделал новый заход Глеб.

– А что с ней? Пропала, что ли?

– Да. Вот теперь ищем, – ответил Глеб, соображая, была ли в СМИ информация об убийстве Риты Банниковой.

Кажется, все-таки нет.

– Не пойму я что-то. Она здесь пропала? В нашем микрорайоне?

Ну до чего же ты, Денис, сообразительный!

– Неизвестно. Просто она тут часто бывала. Ищем, кто может что-нибудь знать. Ну там друзья, коллеги.

– Так она актриса?

– Нет, она студентка, но заядлая театралка, – сообщил Глеб, понимая: если выдаст этому Денису чуть больше информации, история тут же станет достоянием общественности, да еще обрастет невиданными подробностями.

– Ну понятно. Тогда вам точно в «Се си бон». Если и общаться с актерами, то только там или в «Амфитеатре».

– А это где?

– Ресторан тоже, но только в стороне. Квартал примерно отсюда.

– По пути из метро?

– Смотря куда идти.

– Я понял. Опиши Игоря и Павла. Сможешь?

Денис пожал плечами.

– Да обычные они. Ничего примечательного, если честно, хотя держатся как народные артисты. С гонором оба. И ходят вместе.

– Почему?

– Они всегда девушек кадрят. На двоих, наверное, просто дешевле, и девчонками можно поменяться, если что.

– Отлично ты в людях разбираешься, Денис, – похвалил Глеб.

– У нас иначе нельзя, – важно кивнул парень. – Проморгаешь, будешь год недостачу выплачивать.

Идти сразу в названные Денисом рестораны было бесполезно: все закрыты. Использовать оставшееся время Глеб решил, пройдя возможным путем Риты. Одно дело видеть перед собой карту, другое – протопать ножками.

Дорога до метро заняла десять минут. Глеб покурил возле выхода, наблюдая за людьми, а потом не торопясь двинулся в обратную сторону, но только не к «Бомбочке», а к ресторану со смешным названием «Се си бон». Интересно, оно русскими буквами написано?

Оно было написано русскими буквами, и Глеб понял, что Денис переоценил фешенебельность заведения.

От метро до ресторана он дошел за семь минут и стал осматриваться. Не факт, что Рита зависла именно в ресторане. Вокруг множество домов, в которых на съемных квартирах собираются артистические тусовки из тех, кому ресторан, даже такой, как «Се си бон», не по карману. Из ее подруг здесь не жил никто, но у Риты было полно знакомых. Она вообще любила тусоваться.

Вокруг стояли многоквартирные и многоподъездные соты, среди которых выделялся один. По виду «сталинка». Он как раз соседствовал с рестораном, и если было к кому, подгулявшая компания вполне могла переместиться туда за пару минут.

В отсутствие других вариантов Глеб решил начать с него и двинулся к ближайшему подъезду. Жаль, теперь бдительные старушки на лавочках не сидят. Потерян целый пласт культуры!

Лавочки у подъезда в самом деле не было, зато из раскрытого окна на первом этаже слышались звуки натираемой на терке морковки и доносился упоительный аромат борща.

– Добрый день вам! – крикнул Глеб, приблизившись.

В окошке мгновенно появилась румяная физиономия, принадлежавшая молодому человеку лет двадцати с небольшим.

Не ожидавший такого поворота Глеб растерянно поздоровался.

– И вам не хворать, – интонацией коренного жителя деревни ответил паренек и улыбнулся.

Невозможно было удержаться, чтобы не улыбнуться в ответ, такая это оказалась хорошая улыбка.

Глеб подошел и завел разговор. Сперва, конечно, о кулинарии. Выяснилось, что парень работает поваром в детском саду и готовить просто обожает.

– Сам понимаешь, – по-свойски объяснил он Глебу, – в садике не развернешься. Кругом СанПиН. Шаг вправо, шаг влево – расстрел на месте. Так я дома отрываюсь. Борщ – мой конек. Особенно если понервничаю.

– Невозможно представить, – не поверил Глеб. – В самом деле нервничаешь?

– Поживи на первом этаже, тогда узнаешь, – вздохнул парень. – Кстати, Миша.

– Глеб. А что у вас тут? Шумно? – продолжил Глеб, чувствуя, что сегодня ему незаслуженно везет с самого утра: хорошие собеседники попадаются.

– Не то слово! Как видите, мы соседствуем с рестораном, начнут расходиться посетители, орут как потерпевшие. Пьянь, одним словом, что с них взять. Да я все понимаю, но мне к пяти утра на работу. Не выспавшись, обязательно напортачишь, а дети, они же не виноваты.

Лицо у Миши стало обиженным. Глеб расчувствовался на целую минуту.

– Жалобу писать не пробовали?

– Не пробовал, – печально подпер рукой румяную щеку Миша. – Какой толк, во-первых, а во-вторых, еще молоко, чего доброго, скиснет.

– При чем тут молоко? – удивился Глеб.

– От накопившейся во мне кислоты и желчи, – пояснил Миша.

Глебу стало ужасно интересно.

– А вот, к примеру, мы с вами разговариваем о нехорошем, так борщ не скиснет?

– Тут как раз все в норме, – махнул рукой чудо-повар, – просто не стану в конце добавлять уксус, как положено по рецепту.

– А как спасаетесь, если ночами спать не дают? – продолжал интересоваться любознательный Глеб.

– Тушу капусту, – мгновенно ответил Миша, – перец фарширую или мясо в кисло-сладком соусе готовлю.

Поразившись столь прагматичному подходу, Глеб даже забыл, о чем хотел спросить.

Миша помог ему.

– Правда, на прошлой неделе у меня прогорк крем для профитролей.

– А что случилось?

– Под окнами так хохотала пьяная компания, что я не мог спать совершенно, ну и не уследил.

– Неужели нельзя на них управу найти? Или это все не из вашего района люди?

– Как раз из нашего! В соседнем доме – видите подъезд с флагом? – живет известный ловелас, к которому постоянно ходят компании и разные девушки. Часто прямо из ресторана и на всю ночь. Если откроет окно – видите, на втором этаже с балконом? – то мне все слышно.

– Но вы, наверное, не знаете, как его фамилия, а то бы мы с вами…

– Да отчего же не знаю? Лесников его фамилия, и работает он в кино. Я слышал, как он под моими окнами одной девушке роль в сериале обещал. Я, мол, второй режиссер, у меня все схвачено.

– А…

– Подождите, я помешаю заправку. Терпеть не могу готовые в пакетиках. Сам делаю из свежего.

Голова исчезла из проема, а запах стал еще умопомрачительнее. Глеб, который ел последний раз в два ночи, сглотнул голодную слюну.

Через минуту Миша снова показался в окне, держа ложку.

– Попробуйте на соль. Только подуйте – горячо.

Глеб подул и попробовал.

– Божественно!

– Подождите пять минут, я вам отолью в контейнер, – неожиданно сказал Миша. – Только борщ есть лучше завтра, когда он настоится и все ингредиенты сольются в целое.

Боже! Неужели на свете еще существуют такие люди!

Глеб чуть не прослезился от благодарности, но был вынужден признать, что принять столь драгоценный дар не может.

– Понимаю, – согласился Миша. – Неудобно по городу таскать. Тогда вот что.

Он куда-то метнулся и протянул на тарелке три восхитительных даже на вид пирожных.

– Нехорошо, конечно, начинать с десерта, но вы сможете съесть их на полдник.

«Вряд ли они доживут до полдника», – подумал Глеб, принимая тарелку.

– Можно посуду завтра занести?

– Конечно, и я буду рад услышать ваш отзыв, – с достоинством ответил Миша.

– Святой человек. Святой человек, – бормотал Глеб, заворачивая за угол и запихивая в рот пирожные.

Он никогда не любил сладкого? Просто не встретился с Мишей! Чудо-повар даже не поинтересовался, что нужно от него незнакомому человеку. Скорей всего, Глеб не первый, кто замирает от восторга под Мишиным окном. А что требуется художнику? Благодарная публика!

Проглоченный десерт примирил его желудок с жизнью, а Глеб обрел способность думать.

Итак, что мы имеем на данный момент? Ресторан «Се си бон». Второй режиссер Лесников и его адрес. Кроме того, нам известно, что образ жизни служителя муз допускает знакомство с Ритой или с кем-то из ее знакомых. Вряд ли при таких нагрузках Лесников встает раньше полудня, поэтому стоит попытать счастья прямо сейчас.

Вытерев о джинсы липкие пальцы, Глеб направился прямиком к подъезду, в котором жил второй режиссер.

Пришлось дождаться, когда из него выйдет девочка с рюкзаком за спиной. На это ушло десять минут, но уже через тридцать секунд он звонил в дверь под номером двадцать три.

Целых пять минут молчание было ему ответом, но уходить Глеб не собирался. В квартире явно кто-то был.

Наконец послышались чьи-то нетвердые шаги.

– Кто? – спросили за дверью.

– Полиция, – ответил Глеб и приготовился к тому, что сразу его не впустят.

Киношники – народ тертый, корочками их не испугаешь. Придется изощряться.

Однако дверь открылась, и тут везенье, которое целый день радовало Глеба, закончилось.

Прямо на него смотрело дуло пистолета.

Наверное, он и в самом деле потерял форму, потому что среагировал совсем не так, как должен был профи, а точнее – никак.

Стоял и глядел на покачивающееся перед ним дуло девятого калибра и даже забыл, как моргать.

– Руки, – между тем скомандовал держащий оружие и отступил на шаг в темноту коридора.

«Грамотно», – подумал Глеб, выполняя приказание.

– Повернись.

«А вот это наглость», – решил он.

– Я, конечно, повернусь, но ты, парень, часом не глуховат? Я же сказал: полиция, а это…

Договорить не успел. Удар пришелся почти по темечку, потому что противник был намного выше. Глеб мешком осел на пол и отключился.

Он так и не понял, потерял ли сознание или просто вырубился после бессонной ночи, но очнулся, видимо, слишком быстро, потому что преступник сбежать не успел. Глеб слышал, как он носился по квартире, собирая вещи и вполголоса матерясь.

Скосив глаза, Глеб увидел, что лежит в прихожей по диагонали, оставляя противнику узкий проход к двери.

«Это шанс», – подумал он и замер.

Мельтешение продолжалось еще, по крайней мере, минут семь-восемь, а потом над головой послышались шаги.

Еще мгновение, и враг пройдет мимо. Шаг, еще один. В тот миг, когда противник с ним поравнялся, Глеб резко выбросил в сторону ногу.

Подножка – дело привычное. Главное, чтобы враг не был к ней готов.

В данном случае все случилось, как написано в методичке.

Преступник споткнулся и полетел головой вперед прямо в дверь. Удар пришелся на ручку, что усилило эффект.

Вскрикнув, враг упал на пол, попытался подняться, не понимая, что случилось, но тут подоспевший Глеб наконец проявил профессиональные качества и врезал ему с правой ноги.

На то, чтобы очухаться, он дал мужику минут десять. За это время Глеб не только успел привязать его к батарее, но и обыскать.

В документах значилось, что зовут мужика Даниил Абашидзе, и это несколько сбило с толку. Где же тогда Лесников?

Походив по квартире, Глеб убедился, что это жилище творческой личности: классический беспорядок, фотографии киношных красавиц на стенах и столе вперемешку с какими-то вычурными вазами, сувенирами и бутылками. Все по Фрейду, одним словом.

Громила Абашидзе на творца не тянул, но и версий, кто он такой, пока не появилось. В одном Глеб был уверен точно: у этого парня есть причина убрать с дороги полицейского.

Это стало веским доводом для откровений Даниила. Говорить ему было трудновато: каждый раз перед тем, как открыть рот, приходилось шумно втягивать кровавые сопли, но Глеба это не трогало.

Будет знать, скотина, как бить по темени сотрудника правоохранительных органов. По этой причине он не стал заходить с разных сторон, – к тому же голова болела жутко, – а сразу сунул в нос фотографию Риты.

– Знаешь ее?

После громкого хрюка Абашидзе кивнул.

Глеб даже не поверил. Это ж надо! С первого тыка попал в нужное место. Ну все, Абашидзе! Теперь ты не выкрутишься!

Глеб оценивающе посмотрел на сидящего на полу бычару. Такому задушить хрупкую девушку раз плюнуть. А изнасилование – попытка закосить под маньяка, о котором писали в СМИ раньше. Всем известно, что он не пойман до сих пор.

Вот и еще одна версия вылупилась. Пока хлипкая, как тычинка, но зацепиться есть за что. Нападение на полицейского, попытка бегства, отсутствие в квартире хозяина – уже неплохо для начала.

Однако мысль о том, что Абашидзе мог убить Риту, заставила сердце забиться. Глебу пришлось выждать некоторое время, прежде чем он смог говорить.

– Откуда ты ее знаешь? – выдавил он наконец.

Оказалось, Абашидзе знал не только имя девушки, но и фамилию. Значит, общение не было поверхностным.

– Сука Банникова! Это она меня сдала?

Сука Банникова? То есть о ее смерти он ни сном ни духом? А ведь прошло уже два дня. Шалишь, сволочь. На кривой козе хочешь объе хать.

– Так откуда ты ее знаешь?

– В одной тусовке познакомились.

– В какой и когда конкретно?

– Не помню. Давно. Когда она еще студенткой была.

– Подробнее.

– Тусовка студенческая. Веселая. Банникова часто там терлась, ну и… подрабатывала.

Глеб усмехнулся. Ладно, пережуем и это. Сейчас главное – дожать Абашидзе.

– Она, значит, подрабатывала, а ты ее страховал?

– Да больно надо! Я вообще с ней редко пересекался!

– Тогда зачем Банниковой тебя сдавать?

Согнувшись в три погибели, Абашидзе вытер распухший нос о рукав и промолчал.

– С Лесниковым Риту что связывало?

– Они любовники уже года три. Или четыре. Давно, в общем. То расстаются, то сливаются в экстазе, не разберешь, короче.

Глеб ожидал нечто подобное, но, услышав, почувствовал огромное желание заткнуть Абашидзе глотку. И вовсе не потому, что, живя с ним, Рита одновременно спала с кем-то еще. Его сокрушила мысль о собственном идиотизме.

Это же каким дебилом нужно быть, чтобы дважды наступить на одни и те же грабли!

Два года он верил, что у жены никого нет!

Целый год даже не сомневался, что у Риты он – единственный!

Даже не пытался выяснить! Доверял любимой женщине, что называется!

И это профессиональный сыщик!

Глеб чуть не застонал. Сдержался, чтобы Абашидзе не подумал чего не надо.

Если даже в глазах этой сволочи он будет лузером, лучше застрелиться.

Абашидзе, однако, было не до этого. В данный момент он был готов заложить всех, лишь бы выплыть самому.

– Когда ты видел Риту в последний раз? Только не ври.

– В прошедшую субботу. Здесь. У Лесникова.

В день смерти? Все горячей и горячей.

– Подробнее. Во сколько, с кем, что делала.

– То же, что и всегда. Компания собралась часов в двенадцать.

– А Рита когда пришла? Вспомни, это важно.

– Ну, вроде… раньше, чем обычно. Лесников даже удивился. Типа, ты че?

– А она?

– Сказала, репетиция раньше закончилась. Что-то вроде того. Да мне пофиг на нее было, поэтому не вслушивался особо. Они сразу лизаться начали, и я пошел в другую комнату за водкой.

– В каком часу Рита ушла?

– Не помню. Может, она вообще не уходила. Осталась трахаться.

Глеб почувствовал, что сейчас точно врежет Абашидзе между глаз.

Хотя разве он виноват, что Глеб Старостин – лох?

– То есть как она выходила из квартиры и кто был с ней, ты не видел? – сделав над собой усилие, уточнил он.

– Не видел. Неинтересно было.

– А теперь расскажи, куда девался хозяин квартиры?

– Да черт его знает! Я пришел на следующий день, как договаривались. Теперь жду!

– А как сюда попал? У тебя ключи есть?

– Да он сам меня впустил! Утром просыпаюсь, он смотался. Телефон выключен.

– А зачем он тебе нужен? Новую партию пилить собирались?

Так далеко в порыве откровенности Абашидзе заходить не собирался.

– Да не знаю я ничего! Лесников сказал: приходи, я и пришел.

– Слушай. Не держи меня за идиота, Абашидзе. Ты торчишь больше суток в чужой квартире и даже не подумал, куда мог запропаститься хозяин? И вообще, странно как-то. Хозяин пропал, а ты продолжаешь тут сидеть. Зачем?

– С ним и раньше такое бывало.

– На съемки, что ли, укатил?

– Да какие съемки! Это все треп для маленьких девочек вроде Банниковой. У него другие дела.

– Ага. То есть дилером у вас был Лесников?

– Нет. Лесников по другому поводу меня звал.

– По какому?

– Неважно.

– Слушай сюда. Сейчас я передам тебя в ведомство – хорошо известное, – где с тобой не будут так вежливы.

Абашидзе скосил глаза к разбитому носу.

– Это просто ответочка на твои противоправные действия, – напомнил Глеб и посоветовал: – Лучше мне расскажи.

– Да чем лучше-то? – хрюкнул Абашидзе, у которого из носа опять потекло.

– А тем, что я могу не сдавать тебя наркоконтролю.

– А взамен?

– Расскажешь все, что знаешь про Риту и тех, кто был с ней связан.

– Да что она такого натворила?

– Ее убили.

Молчание было долгим. За это время Глеб понял, что Абашидзе Риту не убивал и не подозревал о ее гибели. Но это не значит, что громила не знает, кто мог это сделать.

Глеб устроился за столом и включил диктофон.

– Так что? Будем говорить?

– Сразу скажу: я ни при чем.

– Чем докажешь?

– Незачем было ее убивать. Она мне дорогу не переходила.

– Однако ты сразу предположил, что это она тебя сдала.

– Из-за фотки.

– Я не обязан тебе верить.

– Расскажу все, что знаю.

– И что не знаешь, но подозреваешь – тоже.

– Спрашивай, – выдавил Абашидзе.

Через час, отправив его с нарядом, Глеб двинулся по тем адресам, где, по мнению Абашидзе, мог находиться Лесников. В то, что со вторым режиссером могла случится беда, Абашидзе не верил, значит, есть другой расклад: Лесников сбежал. Убил Риту и сделал ноги. А мотив для убийства всегда есть там, где фигурируют наркотики.

По одному из адресов находилось то самое артистическое кафе «Амфитеатр», о котором говорил Денис. К тому же оно было ближайшим из пунктов. Глеб направился туда, уже не надеясь на удачу. Ее сегодня и так было слишком много. По закону сдержек и противовесов больше ему везти не должно.

Припарковаться у кафе оказалось делом непростым. Глеб еле воткнулся между грузовой «Газелью» и мотоциклом.

В кафе, несмотря на ранний час, уже было немало народу. Подумав, он решил, что театральная и околотеатральная публика убивает здесь время в промежутке между дневной репетицией и вечерним спектаклем.

Забравшись за самый дальний столик, Глеб заказал двойной эспрессо – надо было, наконец, запить Мишины пирожные чем-то горьким – и стал разглядывать посетителей.

Немного клонило в сон, но после настоящего эспрессо – знают все-таки актеры толк в кофе – он взбодрился и принялся анализировать все, что узнал на сегодняшний день.

Еще три часа назад они с Галимовым не сомневались, что смерть Риты – дело рук маньяка. Почерк убийства совпадал до мельчайших подробностей с теми, что случились раньше. К этой версии склоняло и то, что Рита была именно такой девушкой, каких искал маньяк: хрупкой, похожей на подростка.

Но теперь постепенно вызревала совершенно другая история. Рита убита из-за наркотиков, а Лесников – или убийца, или такая же жертва. Из Абашидзе – он не сомневался – можно вытрясти еще много интересного, но сейчас главное – обнаружить Лесникова или его труп.

Была и третья, совсем уж фантастическая версия: Лесников и маньяк – одно и то же лицо. Однако это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

В «Амфитеатр» все прибывал народ. Глеб уже присмотрел парочку человек, к которым можно подсесть, чтобы завести нужный разговор, но тут в зал зашли еще два парня. При взгляде на них Глеб сразу сообразил, что это и есть Паша и Гоша, о которых толковал Денис.

Как только сладкая парочка уселась за барной стойкой, Глеб направился к ним. Дальнейший сценарий был отработан годами. Через несколько минут он уже угощал их пивом и вел задушевные беседы на самые животрепещущие темы: о выпивке, бабах и о том, что нынче нюхают и курят.

По ходу дела он узнал много интересного. Оказалось, что женщины делятся на «альтушек», «нормисов» и «милф». Он долго пытался усвоить отличительные признаки всех типов, но получалось плохо. И вдруг Гоша – или Паша? – произнес имя Риты, упомянув как пример пикми-девушки.

– А это еще кто? – икнув, переспросил Глеб.

– Ну, это которые, типа, выбери меня, я не такая, как все.

– А эта Рита не такая?

– Строит из себя, – махнул рукой Гоша. – У нее ЧСВ зашкаливает. Типа, эмансипе, любого сделаю и все такое. Любит экстрим и тортики с кремом. У нее дома дрессированный крокодил живет и два попугайчика. Ничего так?

– Люблю таких девчонок! Познакомь! – вдохновленно предложил Глеб, точно знавший, что никаких крокодилов у Риты сроду не было. Как и попугайчиков.

– Да ну ее! Много из себя гнет! – фыркнул Гоша.

– Да она с Лучком тусит, – добавил Паша.

Лука – имя Лесникова, значит, речь о нем.

– А сейчас она здесь? – дожимал Глеб, отхлебывая из кружки.

Пиво было, кстати, дрянное.

– Не. Нету.

– Да Лучок вроде говорил, что собирается в Маскау, – небрежно бросил Паша. – Вчера или позавчера. Наверное, ее с собой взял.

– Точняк. У него на «Мосфильме» встреча с каким-то чечиком.

– Это фамилия? – уточнил Глеб.

– Чечик – это человек, но сероватый, – возразил Гоша, – а там какой-то крутой замес.

– На «Мосфильме»? – уточнил Глеб.

– Ну, Лучок так сказал. Может, врет, – пожал плечами Гоша.

– Не. Не врет. Я его там видел.

Паша долго пил из кружки, кайфуя. Глеб ждал.

– А ты чего там делал? – удивился Гоша.

– Однокашника хотел увидеть. Он помощник оператора в одной из студий. Лучок там с кем-то стоял в коридоре.

– А мне почему не сказал, что туда ездил? Хотел просочиться?

Гоша явно обиделся, стал наезжать на дружка, и завязался совсем другой, неинтересный для Глеба разговор.

Под видом похода в туалет он потихоньку вышел и позвонил Галимову.

– Мне нужно смотаться в Москву. Срочно.

– Погоди. А что насчет Абашидзе? Я думал, мы вместе им займемся.

– Тряси его насчет Риты и Лесникова.

– Это кто?

– Ее любовник. Связан с кино и наркотой тоже. Пропал после смерти Риты. Сейчас, возможно, находится в Москве.

– Не понял. Чей любовник?

– Все ты прекрасно понял. Абашидзе связан с обоими.

– А кто из них маньяк?

– Оба. Или никто.

– То есть маньяк ни при чем? Это ты хотел сказать?

– Подражатель на один раз. Ее могли убить из-за наркоты. Рита – распространитель. Лесников связан с дилером. Сейчас, возможно, встречается с ним в Москве.

Галимов ошалело молчал в трубку, не в силах переварить столько новостей.

– Не тупи, Рустем, – посоветовал ему Глеб, заводя свой «Вольво». – Звони московским боярам, пусть встречают и наметят в помощь нескольких бегунков.

– С чего им впрягаться?

– А с того, что дурь – это топ, вектор движения к новым звездам на погонах, а мы – люди благородные и славой поделимся. Нутром чую – не по мелочи. Тут сеть. Нам без них не сдюжить. Времени мало. Если Лесников убил Риту, ему надо делать ноги как можно скорее. Так что, Рустик, шевелись.

– Я, кстати, решил по твоей подопечной, – неожиданно сказал Рустем. – Придержат дело. Хотя пока никто не чухнулся. Но поторопиться надо.

– Я не забыл.

Боль в голове закончилась вместе с Московским проспектом, и теперь ничто не мешало ему думать.

Глеб собирался по пути выстроить свой маршрут в Москве, чтобы не терять ни минуты, но думать стал совсем о другом: о женщине Насте и странностях, которые с ней происходят и которые он тоже пока не мог понять.

Некстати вдруг вспомнились горячие черносмородиновые глаза и рот, который любит улыбаться, но так редко это делает.

Кому она могла помешать?

Это лишь предчувствие, но почему-то ему казалось, что неведомый преступник очень хочет убрать со своего пути Анастасию Романовну Нейман.

Когда ребята из отдела Курортного района поняли, что можно свалить с плеч дело Неймана, то очень сильно обрадовались. Сразу смекнули, какая перед ними открывается перспектива: отбрыкаться от заведомо тухлого висяка, позволив соседям из Центрального разгребать сразу два убийства с мутным потенциалом. Однако хитрый лис Галимов, изложивший суть радостного для них события, сумел уговорить «курортников» придержать дело, даже если на него поступит запрос – сославшись на отпуск самого большого начальника. К просьбе был приложен солидный бакшиш, давший понять, что отказать в такой просьбе – себя не уважать.

Они обещали потянуть три дня, и Галимов вернулся героем. Три дня – немного, но и немало. Авось успеют.

То же самое, но по другому поводу думал капитан Силаков. Он не сомневался: стоит хорошенько надавить на Анастасию Нейман, она во всем сознается. Ведь ясно как божий день: кроме нее, убивать бедняжку Дмитриеву не выгодно никому. Кроме того, у него были и другие резоны не затягивать следствие, но об этом никому знать не полагалось. На Камкина он тоже не слишком надеялся. Последние дни Борис выглядел особенно вялым и апатичным. Силаков не хотел, чтобы это заметило начальство, а то прилетит обоим. Поэтому брал на себя то, что требовало усилий: допросы, доклады наверх, оставляя Камкину нудные рапорты и методичные протоколы. Оперативную работу они делали вдвоем, хотя у следователя был свой функционал. Ну да это никого не касалось, они сами разберутся, кому чем заниматься.

Начиная работать с Нейман, он усадил Бориса за ее спиной и сам сел так, чтобы подозреваемая не могла обернуться и увидеть квелый взгляд и бледное до синевы лицо.

Каждую минуту с тех пор, как все случилось, Настя ждала только одного – ареста. Она не сомневалась, что оснований у полиции достаточно, и удивлялась, почему этого до сих пор не произошло.

Она была готова ко всему, кроме одного: признания в убийстве.

Но у следствия были другие планы, и ею занялись всерьез. Настя поняла это, как только переступила порог. В кабинете был и тот полицейский, который снимал с нее показания в первый раз, но допрос вел капитан. Оказалось, что работают они вместе – Силаков и опер Камкин.

Один сел напротив, второй – сзади. Словно в плен взяли. Следователь стал задавать вопросы. Камкин молчал, но Настя постоянно чувствовала спиной его взгляд. Как будто чем-то липким и склизким водили между лопаток.

Через минуту стало страшно. Глеб, конечно, предупредил, что на нее начнут давить. Все же Настя чуть не спасовала, когда следователь посреди разговора вдруг вкрадчиво поинтересовался, не хочет ли она сделать признание.

– Ка… какое признание? – спросила она тоненьким голоском и сама удивилась тому, как жалко он звучит.

– Вы не понимаете? В убийстве.

– Я никого не убивала и ни в чем признаваться не собираюсь, – чуть увереннее, но по-прежнему блеющим голосом сообщила Настя.

– Ну-ну.

Силаков нагнулся, чтобы поднять упавший листок, но его ухмылку она заметила. Паскудная была ухмылка.

Силаков вообще производил неприятное впечатление. Красное, покрытое рытвинами широкое лицо, маленькие глазки под нависшими рыжими бровями и слишком низкий лоб. Настина бабушка о таких говорила – «кулацкая морда». Вел он себя соответствующе: все время кривил рот и буравил глазками так, что хотелось отвернуться, скрыться от этих навязчивых буравчиков. Он, видимо, понимал, какое впечатление производит, и считал, что это – его сильная сторона.

Камкин, который допрашивал ее в день смерти Дмитриевой, оттенял напарника вялым взглядом и малоподвижной, невыразительной физиономией.

Он по-прежнему молчал, и от этого ей становилось немного легче. Вот бы начали кидать свои вопросики с двух сторон! Попробуй отбейся!

«Наверное, его роль – добрый полицейский», – решила Настя и постаралась не думать о том липком, что елозило по ее спине.

Силаков давил все сильнее, но по ходу разговора даже у такой дилетантки, как Настя, стало формироваться стойкое ощущение: безусловных доказательств ее вины в смерти Дмитриевой у следствия нет. Чего-то не хватало. Улик или доказательств. Может быть, малого, но именно оно не давало сжать клещи вокруг ее жизни.

По крайней мере, Настя подумала именно так.

Ее мурыжили почти три часа и отпустили. Неизвестно, надолго ли, но отпустили.

Она хотела сразу позвонить Старостину, но не смогла чисто физически. Ее как будто натерли на мелкой терке, и теперь она лежала кучкой, не зная, как слепить себя заново во что-то, имеющее форму.

Она даже не могла сесть за руль и завести машину. Бросила ее возле отдела полиции и пошла пешком.

Легкие белоснежные облака свили над городом замысловатую кружевную паутину, и это говорило о том, что дождя не предвидится. Впервые Настя огорчилась этому. Так хотелось, чтобы вода смыла липкую субстанцию с тела и души, освежила мысли, может быть, хоть немного порадовала.

Дома она упала на кровать и лежала, потеряв счет времени.

Не думалось. Не чувствовалось. Ничего не хотелось.

Глебу она звонить не стала. Он сам должен был поинтересоваться, как дела у клиентки.

Но Старостин тоже не звонил.

Ну и наплевать. На все и на всех.

Наверное, полицейские решат, что ее тянет на место преступления, как положено убийце, но в городской квартире, где за толстыми стенами она совершенно одна, оставаться не было сил. Или смелости. Дача, окруженная деревьями и домами, наполненными звуками, казалась в данной ситуации более надежным местом. Там охрана, соседи, вокруг носится детвора. Жизнь, одним словом.

Настя собралась и поехала в старый дом. До ночи она что-то делала, даже сходила к соседям за яйцами. Кур держала старушка, помнившая еще ее деда с бабкой. Дом был несколько в стороне, жила старушка одна, любила котов и разводила кур, поэтому об убийстве вряд ли слышала. Настя не хотела никаких любопытных расспросов, поэтому пробралась к соседке огородами и купила десяток яиц, получив в качестве бонуса пучок ранней редиски и укроп.

Поужинав и посмотрев какую-то веселую передачу, она проверила все замки и легла спать.

Сильный стук в дверь заставил ее вздрогнуть всем телом. Даже пальцы ног судорожно сжались. Машинально Настя бросила взгляд на часы. Половина первого. Вскочив, она застыла, прислушиваясь, но стук повторился, а затем послышалось надрывное:

– Спасите! Помогите! Умоляю!

Скорей всего, стоящий за дверью этого не знал, но слово «спасите» действует на врача как кнопка запуска баллистической ракеты.

Не думая ни о чем и даже не прихватив что-нибудь тяжелое, если придется вступить в бой, Настя кинулась к двери и решительно повернула защелку.

Она даже не успела ничего толком разглядеть, как кто-то ввалился в коридор, оттеснив Настю в сторону, и захлопнул дверь, навалившись на нее изнутри, как будто снаружи собирались ворваться в дом. В этом не было никакой необходимости, потому что замок закрывался автоматически. Настя поняла, что незнакомка – наконец разглядела, что это женщина, – напугана.

Вряд ли в таком состоянии можно адекватно реагировать на речь, поэтому, ни слова не говоря, Настя схватила ее за руку и потащила внутрь. Подальше от двери. Прочь от опасности.

Оказавшись в комнате, Настя уложила почти невменяемую женщину на диван и оглядела. Лицо исцарапано, на запястьях и выше локтя синяки, на ногах ниже колена несколько неглубоких порезов. Лицо в порядке, ни одной ссадины, но одежда в крови.

Дальше она действовала автоматически. Щупая пульс, отметила холодную, влажную кожу и учащенное дыхание. Погладила бедняжку по плечу – находясь в шоке, человек реагирует только на тактильный контакт, – пожала пальцы, кинулась к коробке с лекарствами и, взяв все необходимое, вернулась к дивану.

Незнакомка лежала с закрытыми глазами и дышала уже ровнее.

Женщине было около тридцати. Светлые длинные волосы спутались, челка прилипла ко лбу. Скорей всего, долго бежала. От кого?

Настя поставила лекарства на тумбочку, немного постояла, вглядываясь в симпатичное лицо, и решила сварить кофе. Надо бы, конечно, чай с травами, но у нее все не как у людей. Успокаивающий чай ее взбадривает, а от кофе, наоборот, клонит в сон.

Кофейный запах заставил женщину приподнять голову.

– Простите, – прошептала она, пытаясь сесть.

Настя обернулась и заметила, что ее футболка измазана и порвана в нескольких местах.

– Выпейте успокоительное. Вон стакан. Я сниму турку и подойду. Меня Настей зовут.

– Меня Ириной. Ирой.

– Может, чаю?

– Лучше кофе. Он меня как-то лучше успокаивает.

«Наш человек», – подумала Настя, снимая с плиты поднявшийся шапкой кофе.

– Поесть не хотите, Ира?

Вопрос в данной ситуации был не слишком уместным, но Настя знала: говорить надо о чем-то бытовом и не вызывающем неприятные ассоциации. Например, о еде.

– Нет. Только пить.

Настя подала женщине чашку и села рядом на стул. Несколько минут они молча пили.

– Спасибо вам за спасение, – наконец сказала Ирина. – Не знаю, что бы я делала…

Ее лицо сморщилось, из глаз поползли слезы.

– Если вы в состоянии, давайте сначала вымоемся и переоденемся, а затем обработаем раны, – прервала ее Настя и подумала, что уже привыкла разговаривать с людьми специальным докторским голосом.

Неужели и с Эдиком тоже?

Поднявшись, Ирина послушно пошла умываться. Она была выше Насти и довольно крепкая. Длинные ноги, тонкая талия. Красивая, одним словом.

Настя дала ей чистую футболку, обработала порезы и предложила лечь спать.

Ей показалось, что это несколько удивило Ирину. Наверное, она думала, что ее станут расспрашивать о случившемся.

– Я не могу спать! – с некоторым вызовом произнесла она.

Настал Настин черед удивиться.

– Вам нужно отдохнуть. Все расскажете утром.

– А если он влезет в дом, пока я сплю?

– Кто? – не удержалась от вопроса Настя.

– Маньяк, который за мной гнался!

– Маньяк?

– Он гнался за мной от остановки. Схватил меня, но я смогла вырваться.

– Вы его разглядели?

– Нет, конечно, но мне кажется, у него был нож!

– Кошмар какой! А на каком автобусе вы приехали? Там были еще люди?

– Я приехала на такси к друзьям, вышла на остановке, но не успела далеко отойти, как он напал на меня.

– Но у нас охраняемая территория. Вы же кричали, наверное.

– Нет, в том-то и дело! Он сразу зажал мне рот, и еще там были кусты, вряд ли охрана могла нас видеть. Они были далеко.

Все это было так страшно, что Настя ощутила внутреннюю дрожь. Завтра надо будет все выяснить и написать заявление в полицию. Пусть это был не маньяк, но это неважно. Если на людей начинают нападать даже в таких местах, то это уже беспредел. И где в самом деле была охрана!

– Он хотел меня изнасиловать, а потом убить! Он уже нескольких девушек убил! Это ужас просто!

В голосе Ирины появились истерические нотки, и Настя поняла, что разговор продолжать не стоит. Завтра она проводит Ирину к ее друзьям, и они вместе решат, как поступить.

– Вам нечего бояться. В дом никому ворваться не удастся. Ложитесь здесь. Я буду в соседней комнате.

– Я боюсь спать тут, у двери. Можно я лягу в комнате? Это где?

– Да, там вам будет спокойнее. Идемте, я помогу.

Уложив Ирину, Настя вернулась на диван в кухне и легла, не сомневаясь, что заснуть не сможет.

Однако не прошло и минуты, как она провалилась в глубокий сон.

Она спала крепко и без сновидений, но как только открыла глаза, сразу подумала о ночной гостье. Смогла заснуть после перенесенных ужасов? Или промаялась всю ночь, не смея тревожить хозяйку?

Вскочив, Настя как была – в футболке и трусах – пошла в комнату.

Дверь была закрыта, хотя вчера они вроде договорились, что запираться Ирина не будет. Это вполне объяснимо: закрытая дверь для переживших насилие – символ безопасности. Иллюзия, сказала бы она как врач, но Ирина явно не была готова к тому, что с ней случилось.

Настя осторожно отворила дверь и увидела, что кровать пуста.

Но это было не самое странное.

Оказалось, что Ирины в доме нет.

Она просто ушла. И неизвестно, когда это случилось.

Вещи на своих привычных местах. Ничего не изменилось и не пропало. Кроме футболки, конечно.

– Мне что, приснилось все это? – поинтересовалась Настя у висевшего в коридоре зеркала.

Зеркало отразило ее растерянное лицо и Машин рисунок за спиной, который она нарисовала в шесть лет. Мама, папа и три одинаковых Маши. Она нарисовала свою мечту о сестрах.

Не сбылась детская мечта.

Бесцельно походив по дому, как будто все еще надеясь найти в нем вчерашнюю гостью, Настя вышла на крыльцо и, усевшись на ступеньке, принялась думать.

При свете летнего утра вчерашнее происшествие выглядело несколько иначе.

Молодая женщина среди ночи совершенно одна приезжает в гости к друзьям, но выходит из машины не возле их дома, а на остановке. Идет почему-то через кусты, а не по освещенной дороге. Там на нее нападает кто-то и чуть не убивает. Выходит, маньяк ждал ее появления. Он, что ли, ехал за ней от самого города? Тогда должен не ждать, а догонять. А если он сидел в засаде, то где именно? В поселке полно укромных мест, пригодных для нападений, грабежей и изнасилований – вокруг много деревьев, высоких кустов и густых зарослей, – но не рядом с домиком охраны. Однако Ирина утверждала, что на нее напали сразу, как она выбралась из такси. Картина выглядит не слишком реалистично. Но зачем ей надо было выдумывать все это? Для чего? Чтобы попасть в дом? Ну, хорошо. В дом ее пустили, успокоили и спать уложили. Что дальше? Если Ирина – воровка, то почему ничего не украла? Глупо получается. С чем пришла, с тем и ушла.

Для чего мог понадобиться этот спектакль, если все было игрой?

Конечно, в отсутствие хозяев дом стоит на сигнализации, которая выходит на пульт в домике охраны. На первом этаже, кроме того, установлены решетки на окнах. Она сопротивлялась, но Эдик настоял.

Может, Ирина собиралась испортить систему сигнализации?

Настя метнулась к щитку и остановилась, не дойдя. Эдик не раз говорил, что систему нейтрализовать нельзя. Даже когда они в доме, датчики движения продолжают работать. Как это происходит, Настя не очень понимала, но запомнила. На всякий случай она позвонила на пост и просила проверить систему. Проверили. Все в порядке. Да вообще! Все соседские дома снабжены видеокамерами, если бы кто-то попытался проникнуть в дом, его тут же заметили бы.

Ерунда какая-то получается!

Может, зря она грешит на бедную женщину? Ну, ушла, не попрощавшись, и что? Это не повод подозревать ее в обмане и чуть ли не в мошенничестве.

Все несуразности в ее рассказе могли быть вызваны шоком! От страха и не такое с людьми бывает! Забывают не только язык, но и свое имя.

Наверняка страх у Ирины прошел, и она отправилась по своим делам.

А что она должна была делать?

Настя переставила с места на место вазочку с засохшими розами, – лень даже выкинуть, – подняла антистеплер, валявшийся под столом, и вдруг ни с того ни с сего вспомнила, как однажды Эдику позвонили на сотовый. Он в это время завтракал, а Настя стояла рядом с лежащим на диване мобильником. Ни о чем не думая, она ответила на звонок. После едва заметной паузы очень официальный женский голос сообщил, что совещание состоится в назначенное время. Пожав плечами, Настя передала слова мужу, и он улыбнулся в чашку с чаем. Почему она тогда не обратила внимания на эту улыбку? Как, должно быть, они с любовницей веселились, проводя «совещание»!

В поисках способа выскочить из липких воспоминаний она сняла белье, на котором спала Ирина, и сунула в корзину у двери, посидела еще немного, испытывая сильное желание позвонить Глебу Старостину и рассказать о событиях сегодняшней ночи, но решила, что это ни к чему, поэтому, отбросив глупые мысли, собралась и поехала в город.

Все равно ей было плохо везде. Наверное, так будет всегда.

Все-таки она не удержалась и набрала его номер, как только вернулась в Питер. Почему-то вдруг показалось, что Глеб совершенно забыл о ее деле. Откуда взялись панические настроения, было не совсем понятно, но на душе стало скверно, и такая тоска нахлынула, что, доставая телефон, Настя чуть не заплакала.

Она попыталась рассказать о том, что произошло, но вместо этого пролепетала про глупые мысли от одиночества и услышала:

– Я не твой аниматор. Перезвоню, извини.

– Аниматор? – зачем-то переспросила Настя и судорожно выключила телефон.

Оказывается, в ней до сих пор живет и даже процветает маленькая испуганная девочка, которая надеется, что кто-то придет и решит ее проблемы. Она до сих пор не выросла! Вот прикол, как любит говорить Маша.

«Ты тупее озерной щуки», – как-то бросил ей Эдик.

На сказанное в запале не стоило обращать внимания, да и сравнение ее насмешило. Ну ладно бы селедки! Щуки, как известно, славятся умом и сообразительностью. Недаром дурака Емелю с его идиотскими желаниями спасала именно эта рыба.

Сейчас Настя, пожалуй, согласилась бы с мужем. Не с щукой, а с тем, что она тупее. Даже селедки.

Только вот что с этим делать?

Настин звонок раздался настолько не вовремя, что Глеб чуть не застонал. Нахамил, бросил мобильник и пригнулся, чтобы его не заметил выходящий из ворот загородного особняка тот, за кем он потащился в Москву и ехал от самого «Мосфильма». Лука Лесников.

Режиссер представлялся ему этаким пронырливым сухоньким хорьком, но к машине двигался чистый «Матюша-пряник»: пухлявый, рыхлый, вальяжно двигающийся любитель выпечки и сладкого. Глеб прикинул его вес и засомневался, что справится. Рук не хватит, чтобы обхватить такое тело!

Однако придумывать, как ловчее захватить Лесникова, было некогда. Выждав, когда тот поравняется с машиной, Глеб использовал старый трюк: резко распахнул дверь.

От удара Лесников пошатнулся, но не упал.

– Чтоб тебя! – выругался Глеб, выскакивая из автомобиля и оглушая режиссера старым металлическим термосом, валявшимся в «Вольво» испокон веков. Легонько, только чтобы отключился и не брыкался.

Лесников упал плашмя. Оставалось затащить его в салон, хотя это почти непосильно даже для более крупного мужика. Впрочем, вариантов все равно не было, поэтому пришлось справляться, нанеся физиономии и одежде пленника ощутимый ущерб.

Упаковав телеса Лесникова, Глеб еще раз проверился и, не заметив никаких поползновений в свою сторону, поехал в отдел, где его должны были ждать московские спецы.

Поехать-то поехал, только не доехал. Остановил машину в узком безлюдном переулке, пересел назад и потряс Лесникова, пробуждая к жизни.

Тот издал звук, очень напоминающий известное ругательство.

– Очнулся. Молодец, – констатировал Глеб, отечески похлопав его по щеке.

– Сссууу… – ответил Лесников.

– Ответ неправильный, – возразил Глеб и тряхнул пленного еще раз, окончательно приводя в чувство.

Как только его взгляд стал осмысленным, Глеб сразу взял быка за рога.

– Гражданин Лесников Лука Владимирович, вы задержаны по подозрению в убийстве Маргариты Банниковой.

Действуя за границами закона, – ведь он даже не представился, – Глеб рассчитывал, что внезапность нападения собьет Лесникова с толку, но ошибся.

Потирая ушибленное место, режиссер спросил:

– Ты кто и на каком основании ведешь допрос?

– Майор Старостин. Следственный комитет города Санкт-Петербурга.

– Удостоверение покажь, майор.

Глеб понял, что фокус не удался, и перешел к другим методам работы.

– Что ты сказал? Удостоверение тебе показать? – противным голосом переспросил он и сунул кулаком Лесникову под дых. – Вот мое удостоверение, понял?

– Понял, – задохнувшись, пропищал Лесников. – Я не убивал Риту.

– Да ну? Может, расскажешь кто?

– Не знаю.

– А я думаю – знаешь. И если считаешь, что я не в курсе, к кому и зачем ты приезжал, то напрасно. Ты же видишь, где я тебя нашел. Значит, мне известно, кто здесь живет. Если расскажешь про Риту, то я, так и быть, умолчу о некоторых твоих делишках. Или, думаешь, Абашидзе решил все взять на себя? Ошибаешься, сладкий. Он мне столько напел, что у меня пленка в магнитофоне кончилась.

– В каком магнитофоне? – покосился Лесников.

– Это фигурально. Абашидзе, конечно, для меня не авторитет. Ты – дело другое, Лучок.

– Я не убивал Риту, – повторил Лесников. – И не знаю, кто это сделал. Я думал, что она где-то прокололась, и ее убрали. Но ошибся. Мои знакомые, с которыми я встречался здесь, не при деле.

– Да говори уже! Я слов на ветер не бросаю.

– Абашидзе сказал, что это я ее убил?

– А ты думаешь, что он?

– Да нет! Наши с ним дела тут вообще ни при чем!

– То есть ты хочешь меня уверить, что Риту не из-за наркотиков убрали? Свежо предание…

– Да ты послушай, майор! Я ведь тоже так решил, когда узнал про Риту.

– А от кого ты узнал?

– Не поверишь – случайно. По телику в баре сказали, что найден труп девушки, и показали вскользь кусок ноги. А у нее на щиколотке татушка такая приметная. Синяя с красным птица.

– Феникс.

– Ну да, – кивнул Лесников, хотел что-то добавить, но вдруг запнулся и уставился подозрительно.

– Постой. А это случайно не ты?

– Я.

– Твою мать! Теперь ты точно на меня убийство повесишь!

– Не повешу, а попытаюсь доказать твою вину. На кого работала Рита? На тебя. Она где-то прокололась, и ты решил ее убрать, свалив на маньяка.

И тут Лесников удивил.

– На какого маньяка?

Глеб долго вглядывался в толстую морду второго режиссера.

А ведь Лесников тоже ничего не знает о маньяке. А если так, то не мог убить Банникову точно таким же способом. Он вполне мог не слышать о четырех предыдущих жертвах. В новостях ничего не говорили о том, как была убита Рита. Просто озвучили факт.

Глеб поерзал на сиденье.

– А ты знаешь, я все думал, почему ты сразу к хозяину побежал, когда о Рите узнал. Надо ж наоборот – от него прятаться. А ты поехал прощение себе вымаливать. Неплохой ход. Если ты на это надеялся, значит, уверен, что имеешь для него ценность. А раз так, то ты вовсе не рядовой боец на наркотическом фронте. Так что ты ему собирался пообещать в обмен на жизнь?

– Ты… то есть вы обещали: если расскажу про Банникову, вы меня отпустите.

– Не припомню, чтобы произносил слово «отпустить». Я сказал, что умолчу о некоторых твоих делишках, и все. Это – во-первых. А во-вторых, о Рите ты ничего еще не сказал.

– Да я не знаю ничего, кроме того, что она подрабатывала немного на дури. Вот и все.

– Нет, не все. Зачем она стала встречаться со мной? Это как-то связано с вашими делами?

– Никак! Ей просто нравилось быть любовницей мента, пусть и бывшего.

– Да что ты! У меня, что ли, член другой конструкции?

– Она любила щекотать себе нервы. Типа, ее возбуждало, что она участвует в криминальной схеме и при этом спит со служителем закона. Как в кино, понимаешь?

– Как в кино, значит? Забавно.

– Меня тоже это прикалывало, – хихикнул вдруг Лесников и тут же осекся под свирепым взглядом Глеба.

– Что знаешь о других ее знакомых, кроме бывшего мента?

– Да у нее кого только нет! Она, вообще, общительная была!

– Не сомневаюсь. Знакомилась, чтобы потом толкать дурь.

– Не только. Она очень хотела сниматься в кино.

– И ты ее на этом поймал. Хочешь быть кинодивой, сначала поработай на меня, так?

Лесников вытер лившийся по вискам пот и насупился.

– Назовешь всех, с кем она общалась.

– За сколько лет?

– За все время, пока вы были вместе. Шесть лет, я не ошибаюсь?

– Пять.

– Пусть пять. Считай, год скостил. А теперь подумай, кому Рита могла помешать, кроме твоих хозяев. Кстати. Вот ты сейчас сидишь в машине, а их в это самое время пакует наркоконтроль.

Лесников закрыл глаза.

– А ты как думал? Ты ж всю компанию засветил. Видишь микроавтобус? Там сидят ребята, которые слышали твой с ними разговор. Жаль, что ты не был осторожен в выражениях. Понимаю. Испугался за свою шкуру, вот и разошелся. Теперь твоя задача – наговорить как можно больше. Это зачтется.

Глеб врал, но так вдохновенно, что Лесников и не думал сомневаться.

– Я там… Я никто. Рядовой исполнитель, – заикаясь, пролепетал второй режиссер.

– Да не трынди! Я ж говорю: ты для них чем-то ценен, только не хочешь сказать чем. Да ладно! Мне можешь не рассказывать. Я по другому вопросу, как ты понял. Но если поможешь найти убийцу Банниковой, это существенно усилит твои позиции. И учти: времени мало. Я должен передать тебя ребятам через час.

– Бумага есть, на чем писать?

– Дурак, что ли? У меня диктофон, не надо лишних слов.

Глебу повезло. Галимов сработал как надо, и пока Лесников надиктовывал информацию, на место подтянулись те самые ребята, о которых он так красиво брехал.

Вся ночь ушла на разговоры по теме, интересовавшей друзей из наркоконтроля, и снова сесть в машину Глебу удалось лишь под утро.

Хорошо хоть не пришлось еще день торчать в славной столице! Ему, коренному ленинградцу, в Москве всегда дышалось тяжело и непонятный депресняк накатывал. Неправильный город эта Москва. Никакого порядка, один хаос.

Он нажал на газ, стараясь скорее покинуть эту юдоль суеты и мельтишизации, и стал думать. Значит, маньяк. А он уж было обрадовался, что эту версию можно вычеркнуть. Теперь придется к ней вернуться, потратив время на ложный след.

– Маньяк, маньяк, кто же ты есть? – пробормотал он, выезжая на трассу М11 «Нева».

Что ж, вернемся к нашему барану. За три года пять девушек только в Питере, из которых три – в одном районе. Можно предположить, что в город он приехал именно три года назад. Сначала жил или работал в одном районе, потом перебрался в другой. Почему? Засветился? Или просто перевелся на другую работу?

Почему ему все время приходит в голову мысль, что убийства, если можно так выразиться, привязаны не к месту жительства, а к месту работы? Впрочем, жить он тоже может неподалеку. Почему нет? Потому что жить совсем в другом месте безопаснее.

Хорошо. Что за работа? Она должна иметь определенные характеристики – возможность перемещаться в пространстве. То есть офисный работник подходит меньше всего, если только он не курьер. Ну хорошо. Курьер будет номером один. Кто еще? Таксист. Это вообще классика. Водитель служебного автомобиля, неважно, грузового или нет. Да и еще раз да. Пенсионер? А почему нет? Эти вообще вездесущи, и на них никто не обращает внимания.

Если пойти широким кругом, то на роль маньяка подходит охранник крупного магазина. Стоит у входа и неторопливо выбирает жертву.

Для того чтобы круг сузился, надо вычислить все места, в которых бывала Рита.

Рита, Рита. Славная ты девушка. Устроила из своей жизни приключенческий фильм, а он оказался хоррором. И, кажется, ты сама этого хотела.

Неизвестно почему на ум пришла Настя. Вот уж кто не искал приключений на свою задницу. Впрочем, это ее не уберегло. До хоррора дело пока не дошло, но на триллер уже тянет.

Мысли перескочили на Настю и не хотели возвращаться к маньяку. Риту уже не спасти, так надо постараться спасти Анастасию Романовну Нейман.

Машину Насти, въехавшую на территорию поселка, видели. Соседка даже разглядела, что салон был забит коробками. А вот автомобиль Неймана остался в городе. Не захотел светиться? Логично. Значит, его кто-то привез. Кто? Убийца? Выходит, это вполне могла быть жена. Привезла, убила и незаметно уехала, чтобы вернуться на следующий день и сделать так, чтобы ее обязательно заметили.

Была одна хорошая новость. Она заключалась вовсе не в том, что орудие убийства не нашли, и даже не в том, что женщина не могла с такой силой колотить по голове здорового мужика, – в состоянии аффекта силы порой удесятеряются, – а в том, что убийца был примерно одного роста с жертвой.

Эдуард Нейман был гораздо выше жены, и это стало весомым аргументом в ее пользу.

Результаты экспертизы вовсе не снимали подозрений с жены, но, по крайней мере, непосредственным исполнителем она не была. Теперь нужно было доказать, что и в роли заказчика Настя тоже не выступала.

Глеб, который уже успел потолкаться в дачном поселке, выяснил и еще кое-что. Приходивших в дом Нейманов было двое. Их никто не разглядел, но камеры на соседнем коттедже не соврали: двое и, судя по абрису, мужики. Разглядеть лучше не позволяло низкое разрешение дешевых камер, но то, что убийца был не один, тоже в какой-то мере облегчало Настину участь.

Материалами по делу Неймана по просьбе Галимова поделились ребята из Курортного. Глеб чуть не прибил стажера Панюшкина, когда тот принес заключение эксперта. Было это как раз перед тем, как началась кутерьма с Лесниковым.

Дошел сержант до кабинета Галимова не сразу. Сначала забежал к секретарше полковника Миленочке, девушке приятной и откровенно глуповатой, что особенно нравилось сотрудникам мужского пола, уставшим от умных баб. Потом Панюшкина схватил за рукав заведующий канцелярией Григорьев и принялся отчитывать недотепу сержанта за то, что он сдал дела в самом непотребном виде. После устроенного ему разноса Панюшкин еще двадцать минут отпаивал себя чаем с бергамотом – очень он его уважал – и только после этого нога за ногу поплелся в убойный.

До Старостина он дошел как раз в тот момент, когда тот скрипел зубами над выстраиванием плана, как выйти на убийцу Неймана, не подставив Настю.

– Вот. С Курортного прислали, – тоскливым голосом сообщил Панюшкин и шмыгнул носом.

Глеб посмотрел на указанное в заключении время и поднял на стажера не сулящие ничего хорошего глаза.

– И где ты, собака, был все это время? Почему сразу не принес? В Крыжополь за крыжовником ездил?

При чем тут Крыжополь и крыжовник, Панюшкин не понял, но на всякий случай обиделся, решив при случае намекнуть начальству, что этот Старостин, кажется, снова поверил в себя и обнаглел. Вряд ли подполковнику понравится такое поведение вчерашнего изгоя. Развернувшись, он молча вышел, спиной выражая негодование.

Вспомнив эту обиженную спину, Глеб отругал себя всякими словами, – чем он лучше этого придурка? – набрал номер Галимова и долго слушал гудки.

– Ну что? – ответил наконец сонный голос.

– Возвращайся к маньяку, я займусь Нейман, – сообщил Глеб и отключился.

Все остальное потом.

Сейчас Настя.

Он начнет заниматься ею сразу, как окажется на твердой почве родного города.

Коридор действий сужается.

Перезванивать Насте он не стал. Сразу понял: не ответит.

Извинения решил принести результативной работой.

Не заезжая домой, сразу поехал в отдел к Галимову, сварил кофе и, не тратя времени на поиски хоть какой-нибудь еды, уселся за компьютер.

Информации Галимов надыбал немало, но она практически ничего не дала.

Начал он, разумеется с Эдуарда и его любовницы Оксаны Дмитриевой.

Старая как мир история. Бизнес Неймана никак не связан с криминалом, долгов нет, кредитов тоже, тендеров, где он мог перейти дорогу злобным конкурентам, и тех не нашлось. Скучный бизнес и не так чтобы чересчур прибыльный. Таких, как Эдуард Нейман, «на районе» полно.

Оксане Дмитриевой недавно исполнилось двадцать шесть. За спиной неудачный брак, после которого она осталась с голой попой. На горизонте ни одной приличной партии, а малолетки поджимают. К Нейману Оксана приклеилась явно не от хорошей жизни, поэтому, забеременев, решила сделать аборт. Вдруг на горизонте появится дичь пожирнее, а тут ребенок на шее, как путы, привязавшие ее к Нейману. Хотя Эдуард был хорош! Голливуд просто отдыхает!

Долго вглядываться в его фотографии Глеб не стал. Еще в первый раз заметил, что при взгляде на холеное лицо и взгляд с поволокой у него портится настроение. Вроде бы странно ревновать к бывшему мужу, к тому же мертвому, но долго обманывать себя он не привык. Да! Ему было неприятно думать, что рядом с Настей был такой шикарный мужик!

Если быть честным до конца, то уже пора определиться с тем, что, собственно, ему нужно от Анастасии Нейман. Но к такой откровенности даже с самим собой – тем более с самим собой – он готов не был.

Подумает об этом, когда все закончится. Даже если все закончится не так, как он хочет.

Во всем остальном, что не касалось связи с чужим мужем, Оксана Дмитриева не представляла интереса от слова «совсем». Тусклая жизнь разведенки-брошенки с туманными перспективами. И как Нейман умудрился променять Настю на эту серую моль? Нет, она, конечно, моложе и выглядит как лакомый кусочек, но с Настей даже сравнить нельзя!

Сладколицый Эдик, понятное дело, думал иначе, а это значит, что он идиот.

Глеб почувствовал, что возмущается больше, чем следовало, и, снова одернув себя, заставил вернуться в мир холодной логики.

Если Эдуарда Неймана убивать незачем, то причин желать гибели Оксаны Дмитриевой еще меньше. Тем не менее оба мертвы, и убил их один из тех, кого оба они хорошо знали.

Глеб решил, что с Оксаной будет проще. Она умерла в больнице, поэтому круг подозреваемых гораздо уже. Еще в первую встречу с Настей он сузил его до одного человека – Ольги Кунцевой.

Все говорило о том, что она имела возможность. К ней на прием пришла Оксана, вскоре после этого она попросила Настю ее подменить, а потом случилось то, что случилось.

На первый взгляд у Ольги не было мотива. Но Глеб давно уже понял, что первый взгляд в их работе чаще всего обманчив. Надо смотреть вторым, третьим, а если потребуется, и десятым.

Кунцева не была знакома с Дмитриевой. Галимов проверил. Ни одной ниточки не вело от одной к другой. И о чем это говорит?

О том, что целью была Анастасия и никто другой.

За что хорошая подруга Ольга Кунцева могла ненавидеть Нейман? Ответ прост – за все! За все, что имела Настя и не имела Кунцева. За то, что красивее, успешнее, пациенты к ней в очередь, коллеги любят, муж богатый и хорош собой. Список можно продолжать бесконечно, но в жизни такое случается часто: одна из подруг удачливее другой, и это им не мешает. Кунцева с Настей давно дружат, хотя работают в одном центре всего два года. Как раз с Настиной подачи Ольгу и пригласили туда. Без протекции этого бы не случилось. Специалистом Кунцева считалась не слишком хорошим.

Раз так, то Кунцева должна быть благодарна и дорожить дружбой. Могло ли случиться такое, что стало мотивом для изощренной подставы?

Настя говорила, будто они с Ольгой никогда не ссорились, но это ничего не значит. Наоборот, наводит на размышления о сути женской дружбы. Эти размышления почти сразу привели его к мысли о том, что Кунцева дико завидовала подруге.

Настя не хотела в это верить, но по глазам он видел, что эта мысль посещала и ее. Чтобы проверить, Глеб попросил Настю сбросить ему фото, где они с Ольгой вместе. Среди них было довольно много групповых. Корпоративы, дни рождения, пикники с шашлыками и прочее. Внимательно рассматривая снимки, Глеб заметил, что на всех постановочных кадрах, где они с Настей стояли рядом, Ольга демонстрировала исключительно светящуюся радость и простодушие. «Вот поглядите, какие мы замечательные подруги», – говорили ее улыбка и поза. Она все время старалась прижаться к Насте, обнять, но Глебу казалось: делала это слишком демонстративно.

Эти снимки он отложил в сторону и стал рассматривать те, что были сделаны случайно. На двух он заметил именно то, что хотел проверить. Когда Ольга была уверена, что Настя этого не видит, ее взгляд, направленный на нее, менялся. Причем на сто восемьдесят. Особенно на одной фотографии, где Насте вручали то ли грамоту, то ли благодарственное письмо. Кунцева стояла в толпе, фотограф выхватил ее лицо случайно, но – мама дорогая! – что это был за взгляд!

«Ты слепая что ли, Настя? Неужели не видела?»

Ну да. Ольга ненавидела подругу. Завидовала и ненавидела. Но почему решила расправиться с ней именно сейчас? Что стало последней каплей?

Глеб еще раз перечитал все, что собрал Галимов, и обратил внимание на один малозначительный факт: накануне в центре появилась вакансия. Ушел на пенсию один из завотделением. Конкурс на замещение вакантной должности не объявляли, да и вряд ли собирались. Скорей всего, главный врач собирался повысить кого-то из своих. Что, если Кунцева претендовала на место, а Настя ей мешала? Деньги Ольге были нужны и даже очень. Муж – алкоголик, к тому же сердечник и язвенник. Возможно, были и другие претенденты. А возможно, только они двое.

– Это мы сейчас узнаем, – произнес Глеб и набрал номер главврача медицинского центра.

Через минуту он повесил трубку и погладил себя по голове.

– Молодец, Старостин. Есть у тебя еще ягоды в ягодицах.

Увеличив фотографию Ольги Кунцевой, он уставился на милое, улыбающееся лицо женщины.

«Так вот ты какой, цветочек аленький. Вот как ты решила заполучить хлебное место. Предприимчивая дама, ничего не скажешь. И, главное, рисковая».

Недолго думая Глеб набрал номер дежурного и попросил вызвать повесткой Ольгу Кунцеву.

Через пару часов он узнает, как она это сделала.

Почему-то ему казалось: как только получит повестку, Кунцева сразу все поймет, и ему останется только успевать записывать за ней, занося в протокол чистосердечные признания.

Но единственное, что он увидел на лице сидевшей перед ним женщины, – недоумение пополам с интересом. Лицо в самом деле было милым. Ямочки на щеках, бровки домиком. В глазах – лишь жадное любопытство.

Поверила, что все получилось и ты вне подозрений? Считаешь, что на беседу вызвали только как коллегу? Наверное, собираешься сдать Нейман с потрохами, уверяя, что сама в шоке от случившегося и не ожидала от подруги такой мстительности?

Сам не понимая почему, Глеб разозлился так, что выбросил из головы приготовленный план допроса и влепил Кунцевой прямо в лоб вопрос, к которому собирался подойти постепенно, используя обходные пути:

– Это вы вкололи Дмитриевой гепарин?

Вопрос был сформулирован неправильно, и Глеб удивился себе во второй раз. С чего это его так захлестнули эмоции?

Еще несколько мгновений Ольга глядела на него по-прежнему в ожидании сенсаций, но постепенно глаза стали стекленеть и, два раза моргнув, застыли.

Оцепенение продолжалось почти минуту, и Глеб не выдержал:

– Вы не расслышали вопроса, гражданка Кунцева?

Обращение «гражданка» вывело женщину из ступора.

– Что? Что вы сказали? Я вколола гепарин? Да как я могла это сделать?

– Это вы мне расскажите – как.

Ольга потерла мгновенно побледневшие щеки.

– Меня не было на работе в то утро. Я отпросилась по семейным обстоятельствам.

То, что она начала с алиби, а не с вопроса о том, зачем ей было убивать Дмитриеву, еще больше убедило Глеба, что его догадка верна.

Призвав себя к нордическому спокойствию, он придвинул папку, открыл и сделал вид, что читает.

– Это вы Нейман сказали, что отпросились, а главный врач сообщил следствию другое. Вы не сообщили о замене заведующему отделением, поэтому забежали на работу утром, чтобы зайти к нему.

– Да, но потом я сразу убежала. Мой муж…

– Про мужа мы знаем и обязательно проверим, где вы находились каждую минуту того утра.

– Я никуда не заходила, – все больше приходя в себя, поджала губы Кунцева. – Если хотите, проверяйте.

Знает, что камер на этаже нет и проверить невозможно. Сделать так, чтобы никто не видел, как она входит в палату Дмитриевой, несложно. Да если бы кто-то и увидел, не обратил бы внимания. Они все давно друг другу примелькались, а Настя в это время была уже в операционной.

– Возможно, гражданка Кунцева, все так и было, но знаете, что меня удивило? Вы не возмутились тем, что вас подозревают в убийстве, а сразу стали отрицать возможность сделать укол. Почему?

– Не знаю. Я… я… решила, что вы думаете, будто я это могла сделать из-за Насти. Ну… что я, как лучшая подруга, хотела отомстить за нее.

– Отомстить за подругу? Да вы бразильских сериалов насмотрелись, что ли? Нет, гражданка Кунцева, такое мне даже в голову не пришло.

– Но мне на самом деле незачем убивать Дмитриеву! У меня нет и никогда не было к ней счетов. Я ее вообще только накануне впервые увидела!

– Возможно, увидели ее впервые, но вы знали, что это любовница Эдуарда Неймана.

– И что? Не моего же мужа! Я не испытывала к ней негатива за это!

– Зато вы испытывали негатив к Анастасии Нейман.

– Я! Да вы что! Мы с Настей лучшие подруги!

– Нет, Ольга, не лучшие. И не подруги. Вы ненавидите ее.

– Это ложь! Я люблю Настю! – сорвалась на крик Ольга, и Глеб решил, что пора ее дожимать.

– Нет, не любите. Вы завидуете ей черной завистью. У вас не было мотива убивать Дмитриеву. Поэтому вы решили, что на вас никогда никто не подумает. Когда Дмитриева пришла на прием, вы сразу узнали ее и обратили внимание на диагноз. План созрел мгновенно, ведь вы не раз думали о том, как бы устранить Нейман с дороги.

– С какой дороги? Что вы несете?

– А разве вы не хотели занять должность завотделением? Ваш главный подтвердил.

– И что это доказывает?

– Да все. Место однозначно досталось бы Анастасии Романовне, а этого вы не хотели больше всего на свете. Вам нужны деньги на мужа-алкоголика и его болячки, а тут такая прибавка к семейному бюджету.

– Настю могли и не назначить.

– Да полно. Не обманывайтесь. Из вас двоих выбрали бы ее, потому что она талантлива и отличный организатор. И она не берет с пациентов мзду. Да-да, это нам тоже известно.

– Всем врачам дарят подарки.

– Не стройте из себя наивную простушку, Кунцева. Вы решили подставить Нейман и навсегда устранить конкурентку. Ведь пока есть она, вам не сделать карьеры. А впрочем, дело не только в этом, не так ли? Вы завидовали Анастасии в принципе. Как женщине, как человеку. Даже то, что муж от нее ушел, вас не успокоило.

– Я не знала о муже. Настя не говорила.

Кунцева уже еле сдерживалась. Еще минута, и начнется истерика. Надо успеть.

– Да это я так, к слову сказал. Так вы расскажете, как это сделали?

И тут нервы женщины не выдержали:

– Это не я! Не я! Я думала, что это Настя! Что она узнала Дмитриеву и решила… так сделать! Я… люблю Настю… я всегда ей добра…

Истерика все набирала обороты, а этого допустить было никак нельзя.

Глеб поднялся и треснул по столу. Кулак упал на кипу бумаг, и звук получился неубедительным. Разучился, блин!

– Успокойтесь и отвечайте на вопросы. Иначе мне придется отправить вас в камеру.

Ольга затихла, закрыв лицо руками, но продолжала рыдать.

Выждав минуту, Глеб решил, что клиентка созрела, и, налив ей воды, стал дожимать. Он был уверен, что близок к финалу, но оказалось наоборот – не видна даже линия горизонта. Одни дебри.

Признавшись, что завидовала подруге и была бы рада, если бы той вдруг крупно не повезло, – две неудачницы всегда поддержат друг друга, – Кунцева клялась, что никого не убивала. Дмитриева не сказала о своем диагнозе и не принесла – сославшись на утерю той, что была заведена в маленьком городке, где жила раньше, – медицинскую карту. В их центре на это смотрят сквозь пальцы, считая, что клиенту незачем скрывать свои проблемы.

Информацию следовало проверить, хотя сделать это было трудно. Прием Кунцева вела одна, потому что теперь функции медсестер по ведению записей выполняют врачи, занося сведения сразу в электронную карту. В палате пациентки ее тоже никто не видел, аборт делала Нейман, а сама Кунцева сидела у постели мужа.

Глеб вертел разговор и так, и эдак, но ничего не добился. Однако хуже было то, что с каждой минутой он все больше убеждался: Ольга не врет, и чтобы понять это, не надо быть профайлером. Подписав пропуск, он отпустил ее с подпиской о невыезде и стал думать дальше.

Однажды он сказал Насте, что он хороший следователь: опыт получил там, где нельзя ошибиться, и это было правдой. На зоне человека проверяют каждый день, каждую минуту. А дальше все зависит от тебя. Ты должен научиться анализировать ситуацию, считывать окружающих тебя не очень простых людей и их намерения со скоростью света. На принятие решения порой всего мгновение. Ошибешься – погибнешь. Школу он прошел неплохую, но, видимо, опыт опытом, а на этот раз чуйка его подвела. Может, потому, что очень хотел раскрыть это преступление?

Торопливость – враг качества. Это всегда было железным принципом. Что же теперь? Пошел на поводу первой очевидной версии. Почему? А потому, что хотел покрасоваться перед Анастасией Романовной!

И не ври себе, что это не так!

Щелчок тебе, Старостин, по носу. Нашелся мачо!

Однако обильно посыпать голову пеплом и печалиться по поводу своей некомпетентности было еще глупей. Ведущие дело Силаков и Камкин тоже не сидят сложа руки. Еще немного, и его обойдут на полном скаку. Настю арестуют за неимением других подозреваемых, и тогда ей будет нужен уже хороший адвокат. А он, выходит, не справился.

Отлично, Старостин. Отлично, черт тебя побери!

Кружка с кофе так и стояла полной, и это разозлило Глеба еще больше, потому что та ложка в банке была последней. Подогреть, что ли, в микроволновке? Вообще пить невозможно будет. Да и есть захотелось так, что живот сводит. Вот бы сейчас Мишу сюда, да с борщом!

– Привет! – прервал его сладкие мечты Рустем, появляясь на пороге с коробкой, от которой исходил запах горячей пиццы.

Быстренько сварганив чаек, они уселись напротив друг друга и стали обмениваться новостями. Их было немало, хотя и не все хорошие.

Полиция ищет убийцу. Быть может. А возможно, ищет доказательства, что убийца – это она, Настя. Подозревает ли следствие других врачей центра? Ну да. Силаков что-то упоминал об этом, спрашивал о Горине, Кунцевой и остальных.

Об Оксане Дмитриевой тоже задавали вопросы, но только об их отношениях, которых не было. Они уверены, что Настя врет, поэтому все давили и давили.

О самой Дмитриевой полицейские – как ей показалось – вообще знали мало. Разговор крутился вокруг ее отношений с Эдиком. Ни разу никто из них не упоминал о других обстоятельствах жизни убитой.

Но самое странное заключалось в том, что они ничего не спрашивали о смерти Эдика. Сложилось впечатление: они просто не знают, что он убит.

Настя несколько раз порывалась напомнить об этом, но промолчала.

Не говорят, значит, на то есть причины. Может, только и ждут, чтобы она сама завела разговор, и тогда ее начнут обрабатывать еще сильней.

Ну уж нет. Но Дмитриева – дело другое.

Возможно, ей стоит больше узнать о разлучнице? Оксана не могла сознательно стать причиной собственной смерти. А невольно?

Настя снова вспомнила желтые волосы, немного одутловатое от беременности лицо. Глаза? В них не было испуга или напряжения. Аборт она делала не впервые, поэтому не боялась. Несколько минут, и все позади. Она знала свой диагноз и при этом была абсолютно спокойна. То есть уверена, что соломка уже подстелена.

Нельзя заметить это при беглом взгляде на пациентку, но Настя почему-то была уверена: женщина ничего не боялась.

А что, если она не боялась просто потому, что считала медицинский центр безопасным местом?

Если все-таки допустить, что целью убийства была именно Оксана? В этом случае жертвой становится именно она, Настя. И совершенно случайной, ведь на ее месте должна быть Ольга. Кто ввел гепарин, остается загадкой, но сейчас важно другое.

За что могли убить Дмитриеву?

Как узнать? Снова звонить Старостину?

Он уже один раз послал ее. Нарываться она больше не будет. Да и что сказать: посоветовать обратить внимание на Дмитриеву? А если бы он стал давать ей советы по гинекологии? Отбрила бы так, что мало не показалось бы.

Она должна помочь себе сама. По крайней мере, попробовать. «Врачу: исцели себя сам» – сказал Авиценна. А обвиняемому? Защити себя сам?

Похоже, ничего другого не остается.

Где нынче ищут людей? В соцсетях, разумеется.

Вдохновившись, Настя уселась за компьютер и уже через несколько минут убедилась – все аккаунты Дмитриевой удалены. Словно их никогда не было. Однако Настя не сомневалась: были обязательно и везде, где только можно. Или она совсем не разбирается в людях.

Она перешерстила все сети, даже запрещенные, пересмотрела странички ныне существующих Оксан Дмитриевых. Не она.

Настя не сдалась по одной-единственной причине: у нее не было других вариантов. Ее тупое упрямство было вознаграждено на исходе третьего часа торчания в соцсетях. В давно запрещенной сети обнаружилась страничка, которую Оксана посещала последний раз несколько лет назад.

Настя стала листать снимки. На них Дмитриева выглядела иначе, чем в тот день.

Очень красивая, очень беззаботная и очень счастливая. Сразу видно: девушка уверена в себе и в том, что мир вертится вокруг нее.

Настя скинула себе те снимки, на которых Оксана была не одна. Торопилась, даже руки дрожали, – боялась, что кто-то доберется и до этой сети. Потом стала искать тех, что значились у Дмитриевой в друзьях.

Как ни странно, друзей было всего семеро. Обычно у людей такого склада приятелей пруд пруди. Отписались? Или просто не пользовались этой сетью?

Пять парней и всего две девушки. Настя нашла страничку лишь одной – Ксении Бурлак.

Примерно того же возраста, совсем некрасива – вполне подходит для подружки красавицы, – и, что самое приятное, живет в маленьком поселке под Лугой. На самом краю Ленобласти, зато не на Таймыре. Адреса, разумеется, на страничке не было, зато женщина указала место работы – Дом детского творчества. Не в поселке, где жила, а в Луге.

Это было большой удачей, поэтому, недолго думая, Настя помчалась на поиск Ксении Бурлак. О подписке вспомнила примерно через пятьдесят километров, но лишь прибавила газу. Черт с ней, с подпиской! Как-нибудь отмажется!

Подумав так, Настя удивилась себе. Всю сознательную жизнь она старалась поступать правильно, считая, что знает, как это. Слово «отмажется» отсутствовало в ее лексиконе. И вот она собирается отмазываться, то есть врать, выкручиваться, юлить, вилять, отбрыкиваться, отбояриваться. И перед кем? Перед полицией!

Это она растет или деградирует? Такой стиль жизни вполне в духе Старостина. Хотя при чем тут Глеб и зачем она о нем вспомнила?

Со злости Настя чуть не пропустила нужный поворот. Пришлось разворачиваться и долго ждать, пропуская встречные машины.

Наконец она выехала на шоссе, ведущее в Лугу, и заставила себя думать о том, что ей предстоит. На это у нее всего пара часов.

Половину пути придумывала легенду. Простенькую, конечно, но ничего другого, кроме поисков старой знакомой, в голову не пришло. Конечно, Оксана была моложе, поэтому в подруги или одноклассницы набиваться не стоит, но поиски знакомой, к которой у нее важное дело, могли прокатить.

Дом детского творчества находился в самом центре и был заполнен детворой всех возрастов. Поймав взъерошенного мальчугана лет семи, Настя спросила, как найти Ксению Бурлак.

– А вон там! – махнул рукой пацан и, вырвавшись из рук, рванул вслед за убегающей по коридору девчонкой.

«Весело живут», – подумала Настя, невольно улыбнувшись, и пошла в указанном направлении.

Ксению она узнала сразу. Низко склонившись над ученицей, она показывала, как правильно наносить стежок на ткань. Вышивалось что-то очень красивое, и Настя не решилась прервать женщину на полуслове.

Наконец Ксения подняла голову, взглянув на посетительницу без удивления.

– Вы из родительского комитета?

– Здравствуйте, Ксения. Нет. Я по другому вопросу. Можем поговорить где-нибудь? – Настя оглянулась.

– Подождите в коридоре, я сейчас, – и на этот раз не выразив никаких эмоций, ровным голосом ответила Бурлак.

«Флегма ходячая, – решила Настя и подумала: – Для работы с детьми – это самое что ни на есть ценное качество. Иначе долго не сдюжишь».

Ксения вышла через пять минут.

– Чем могу помочь?

Выложив свою легенду, Настя умоляюще сложила руки:

– Помогите найти Оксану.

Ксения подняла равнодушные глаза.

– Она умерла. Вы не слышали?

– Господи! Нет! А что случилось?

– Точно не знаю, но сказали, что скончалась в больнице.

К этому повороту Настя была готова, поэтому, немного выждав, – как бы приходя в себя от услышанного, – спросила, у кого можно узнать подробности. Ход был так себе. Зачем узнавать подробности о всего лишь знакомой? Однако Ксения вопросу не удивилась.

– Да не у кого. В Луге ее родных не осталось. В Питере, кажется, жила подруга. Она не местная, но дружили они с детства.

– Вы знаете ее?

– Нет, мы не встречались. Я в Питере бываю редко и почти всегда по работе, так что вряд ли смогу помочь. Могу только фотографию показать, где мы все вместе. Правда, снимок старый. Лет десять назад фотографировались на Оксанин день рождения. Они вместе приезжали сюда, к Иваниным.

То, что Иванина – девичья фамилия Оксаны, Настя уже знала, поэтому, понимающе кивнув, попросила показать фото.

– Оно у меня дома.

– Можно, я подожду и мы вместе сходим к вам домой?

– Хорошо, – с некоторой запинкой ответила Ксения. – Мне минут двадцать осталось.

– А может, чуть пораньше учениц отпустите? А то мне ехать далеко, – испугавшись, что за двадцать минут флегматичный ум Ксении осознает странность настойчивости незнакомки, опять умоляюще сложила ладони Настя.

Помявшись, Бурлак кивнула, медленно двинулась обратно и вышла через минуту.

– Оля доведет занятие до конца, – с некоторым облегчением в голосе сообщила она.

До дома Бурлак Настя уже просто летела, таща девушку за собой. Оказалось, что проехать на автомобиле нельзя: улица перерыта из-за ремонта теплотрассы.

На третий этаж панельного дома они добрались, уже еле дыша. Проходить в комнату Настя не стала, ждала на пороге.

– Вот, – появляясь с альбомом в руках, произнесла Ксения и протянула фотографию.

Настя взглянула и замерла. На фото в группе молодых людей рядом с Оксаной стояла Ниночка Стасюк. И не просто стояла, а обнимала Оксану за плечи. Господи боже! Да они подружки! С детства, как выяснилось.

– А теперь спроси еще раз, кто мог зайти в палату Дмитриевой перед операцией, – прошептала Настя.

– Что? – странно скривив лицо, переспросила Бурлак.

– Спасибо вам огромное, Ксения. Вы такая искусница! Сейчас настоящая вышивка – редкость! А у вас так здорово получается! Вам надо выставлять работы на конкурс!

– Я в прошлом году лауреатом района стала, – зардевшись, сообщила Бурлак.

– Теперь смело можете идти на область! Победа гарантирована! – безапелляционно заявила Настя, фотографируя снимок на телефон.

– Спасибо! – наконец ответила с восклицанием в голосе Ксения. – А что сказать, если спросят, кто приходил?

Но Настя уже не слышала запоздалый вопрос, несясь вниз по лестнице так, словно за ней гнались.

Уже выезжая из Луги, она набрала Старостина, но он снова не ответил, зато позвонил Горин.

– Анастасия Романовна, как вы там, голубушка?

– Нормально, Георгий Янович. Спасибо, что волнуетесь.

– Я не просто волнуюсь. Я переживаю. Места себе не нахожу. Кроме того, у меня совсем нет никакой информации от вас.

– У меня тоже, если честно.

– Вы насчет следствия? Да черт с ним! Я волнуюсь за ваше самочувствие и хотел бы, чтобы вы заехали ко мне за дружеской поддержкой. На работе мы встретиться не можем, у вас дома тоже. Могут неправильно истолковать мой приход. Приезжайте ко мне. Просто поговорить. Вы же помните: я обещал поддержку.

– Я сейчас не дома. Появлюсь в городе часа через два и…

Закончить фразу она не успела.

– Отлично. Я как раз закончу статью. Выпьем чаю с печеньем. Уверяю: на душе полегчает. У нас обоих.

Почему-то решительно отказаться Настя не смогла. В конце концов, Горин от нее не отвернулся. Заодно можно будет незаметно порасспрашивать у него о Ниночке. Они со Стасюк недолюбливали друг друга, но работали все равно бок о бок. Вдруг Георгий Янович видел то, что не замечала она.

Квартира на Декабристов в дореволюционном доме была предметом зависти абсолютно всех. В историческом центре, да еще и до работы, как говорила Ольга, два раза упасть. Два раза упасть в Питере – это значит двадцать минут на метро.

Настя была у Горина всего один раз. Он не любил устраивать застолья и вообще не пил. Зачем в этом случае звать гостей?

Настя тоже не была приглашена. Ей срочно понадобилась консультация по очень сложной пациентке, Горин сидел дома после приступа панкреатита, вот и пришлось напроситься.

Неудобно было ужасно, но, мучаясь от мысли, что использует в своих целях больного старика, Настя все равно приперлись к нему и битый час доставала вопросами. Впрочем, кажется, Георгий Янович злился не сильно. Даже был рад помочь.

Теперь он сам позвал ее, значит, есть возможность обсудить с мудрым человеком подозрения насчет участия Нины в смерти Дмитриевой. Вдруг она ошибается? Пусть даже все выглядит очевидно, но с ходу обвинить человека в убийстве?

Хотя, если вдуматься, ее саму именно так и обвинили.

И что? Не Нина же обвиняла. Она просто прошла мимо при встрече.

На Большой Морской Настя попала в затор и проторчала в пробке почти полчаса. Хотела предупредить Горина об опоздании, но на звонок тот не ответил.

Да ладно. Георгий Янович не обидчивый.

На четвертый этаж Настя взлетела галопом и нажала кнопку звонка.

Не отвечает. Неужели заснул ожидаючи?

Она надавила на ручку двери и обрадовалась, когда оказалось, что она не заперта. Значит, ждал ее прихода.

С уже просыпающимся чувством благодарности Настя вошла и позвала хозяина по имени. Никто не ответил, и в это мгновение ее прошиб такой пот, что блузка промокла. «Надо повернуться и уйти», – шепнул кто-то внутри.

Настя пошла вперед и прямо посреди комнаты увидела лежащего навзничь Горина. Из пробитой головы натекла порядочная лужа крови, но все равно было понятно, что убили его несколько минут назад.

Ее словно приковало к месту. Даже не ужас от увиденного, а дежавю. Вот так же, вытянувшись и раскинув ноги, только на животе лежал Эдик, и она тогда тоже сразу поняла, что он мертв. Присмотревшись, она заметила, что похож и характер удара: в затылок, почти у основания шеи.

Обойдя тело – в точности как тогда, – Настя присела на корточки, вглядываясь. Убийца был выше Эдика и ударил сверху вниз. Сейчас понять направление удара было невозможно. Слишком много крови, но одно совершенно очевидно: убийца находился сзади. Почему же Горин упал не ничком, а на спину?

– И какая разница? – спросила Настя саму себя.

Собственный голос несколько отрезвил и напомнил о том, что надо немедленно позвонить в полицию.

Она почти что так и сделала: набрала номер Глеба и ровным голосом сообщила об убийстве.

– Где это?

Тем же мертвым голосом она назвала адрес.

– Мне звонить в полицию или ты сам?

– Жди, – коротко ответил Глеб и отключился.

Настя вышла в коридор и притулилась на низенькой тумбочке возле двери.

Горина не могли убить. Это просто невозможно. За что?

Она кинула взгляд на пол и заметила слетевшую с ноги Георгия Яновича тапочку. Точно. Дежавю.

В сумочке лежал флакончик духов. Торопливо порывшись, Настя достала их, пшикнула в лицо, задохнулась от резкого запаха и пришла в себя.

Нельзя выпадать из реальности. Надо держаться.

Вместо наряда полиции приехали Глеб и неизвестный ей человек в форме с майорскими погонами. Ворвались, как будто был смысл поторопиться. Искоса взглянув на Настю и кивком поздоровавшись, майор сразу пошел в комнату. Глеб присел на корточки и снизу заглянул ей в лицо.

– Ты в порядке?

Настя помотала головой. Как можно быть в порядке после такого?

– Анастасия Романовна, – позвал майор.

Настя поднялась с тумбочки, и в этот момент, не вставая, Глеб вдруг взял ее руку и прижал к губам.

Она посмотрела на него сверху. Глеб поднял глаза и улыбнулся. Довольно весело, надо сказать. Как будто пошутил и теперь призывал ее оценить юмор по пятибалльной шкале.

Отняв руку, Настя пошла на зов, чувствуя, что щеки налились краской. Какого черта он это сделал?

– Майор Галимов, – представился мужчина. – Вы можете определить, когда наступила смерть?

– Не более получаса назад, – твердо сказала Настя, удивляясь, что они не вызвали криминалиста.

Самодеятельностью, что ли, занимаются?

– Хочу понять, стоит ли суетиться и искать преступника по горячим следам, – объяснил Галимов и взглянул на подошедшего Старостина.

– Мне показалось, что его убили так же, как моего мужа, – зачем-то сунулась с предположением Настя, ощущая на своей шее взгляд Глеба.

– И тоже что-то искали, – отозвался Галимов, оглядывая комнату. – Только не так осторожно, как у вас на даче.

Так он в курсе?

Настя посмотрела по сторонам и удивилась. Оказывается, она совершенно не обратила внимания на беспорядок, царивший вокруг.

– Тот, кто это сделал, торопился, – заметил Глеб.

Настя повела рукой.

– И был очень зол, по-моему. Даже гардину сорвал. Может, Георгий Янович с кем-то сильно поссорился?

Ответить ей не успели. Сзади раздался странный звук: как будто упало что-то мягкое и жирное.

Оглянувшись, они увидели стоявшего на пороге комнаты человека с тарелкой, с которой сползла на пол стопка блинов.

– Боже, – прошептал человек и покачнулся.

– Николай Иванович! – бросилась к нему Настя.

– Вы кто такой? – нахмурился Галимов.

Пришедший хватал ртом воздух и не мог произнести ни слова. В круглых глазках на румяном лице плескался ужас.

– Это мой знакомый Николай Иванович Ткач, – ответила за него Настя и повела беднягу в кухню.

Переглянувшись, Старостин с Галимовым двинулись за ними.

– Что твой знакомый делает в квартире Горина? – наблюдая, как Настя поит Ткача водой, поинтересовался Глеб.

– Вообще-то… Я не знаю, – с запинкой ответила она.

– Я сосед Георгия Яновича, – тяжело дыша, произнес Ткач.

– И друг моих родителей, – добавила Настя.

– Георгий Янович помог мне вылечить спину. Договорился по знакомству с прекрасным массажистом. Руки просто золотые. Вот я и решил отблагодарить его по-соседски.

– Блинами?

– Ну да. Я приглашал Георгия Яновича в гости на Масленицу. Он восторгался моими блинами. Вот я и решил… со сметаной.

– А где сметана? – сурово спросил Галимов.

– В кармане. Ой, наверное, она уже… того…

Николай Иванович сунул руку в карман широких штанов и вытащил помятую пластиковую тару.

– Цела, к счастью.

– Почему именно сейчас пришли? – продолжал давить Рустем. – Времени другого не нашли?

– Я живу над Гориным, узнать о том, что он дома, могу, так сказать, по косвенным признакам. Он окно открывает, чтобы покурить. Дым поднимается, а у меня астма, поэтому сразу начинаю кашлять.

– А кроме дыма? Что-нибудь слышали?

– У него кто-то был, потом ушел, я и подумал, что…

– Ну вот. А говорите, «по косвенным». Значит, слышали, а может, и видели тоже?

Голос Ткача сделался обиженным.

– Нет! Я его знакомых вообще не знаю. Мы же просто соседи, не друзья. А звуки я слышу, только когда громко разговаривают. Слов, конечно, не разобрать.

– То есть сегодня разговаривали громко?

– И даже очень.

– Второй был мужчина или женщина?

– Мужчина. Это точно, но кто такой, извините, не подскажу.

– При вас к Горину никто не приходил?

– Нет. Я был у него всего три раза и то по делу.

– Насчет спины, я помню.

– Ты знала, что они соседи? – негромко спросил Глеб.

– Настя не знала. Мы не виделись почти год, а я переехал сюда только пять месяцев назад, – заторопился Ткач.

Николай Иванович закашлялся, быстро достал из другого кармана баллончик, несколько раз прыснул себе в горло и, отдышавшись, с охотой стал рассказывать:

– Мы с Настиными родителями одноклассники. Так сказать, смогли пронести школьную дружбу сквозь года. Настенька, прости. Я и не знал, что вы с Гориным коллеги. Он о работе никогда не говорил. Слышал, что он в гинекологии работает, поэтому относился к его нежеланию развивать эту тему с пониманием. Эти женские дела нас, мужчин, касаться не должны.

Он хотел добавить что-то еще, но тут в коридоре послышался шум, и в незапертую дверь вошли люди. Один из них держал чемоданчик.

– Начинайте, – скомандовал Галимов. И повернулся к Старостину – Отвези Анастасию Романовну домой. А вы, Николай Иванович, нам еще понадобитесь.

Настя не возражала. Глеб подал ей сумку и вышел первым.

– Я на машине, – предупредила она, спускаясь следом.

– На ней и поедем, я потом на такси вернусь, – думая о чем-то своем, ответил Глеб.

– Я не о том. Прекрасно обойдусь без эскорта. Ты можешь заниматься своими делами.

Слово «своими» она произнесла с некоторым нажимом. Еле заметным, но он услышал.

Отвернувшись, Глеб скорчил рожу – так и знал, что она обидится, – и, сделав озабоченное лицо, сказал:

– Прости. Так было надо.

Фраза была настолько дурацкой, что Настя уже хотела напомнить ему о том, что она его клиентка, поэтому смеет претендовать на первоочередную связь. Хотя бы сотовую.

Сдержалась. Правда, на это потребовалось целых две минуты.

– Я знаю, кто приходил в палату к Дмитриевой и мог вколоть гепарин, – уже спокойнее произнесла она.

– Что?! Так чего ж ты, мать твою, молчишь! Кто?

– Нина Стасюк. Как ты думаешь, почему она так со мной обошлась?

– Не думаю, что твоя любимица самостоятельная единица, – помолчав, медленно ответил он. – Ее использовали.

– Как говорят в кино – вслепую?

– Это вряд ли.

– Хватит выеживаться, Глеб! Ненавижу эту ментовскую манеру!

– Да какую манеру?

– Киношную! Полуфразы, полунамеки! Выпендреж один! А для меня это не игра! Меня завтра посадят!

Она взбесилась по-настоящему, и ему вдруг стало очень жалко ее. Такая большущая волна жалости накатила, даже дышать трудно стало.

– Настя, – произнес он странным голосом, не похожим на обычный, насмешливый, с циничным оттенком.

– Что? – гаркнула она.

Если сейчас сказать «успокойся», она разойдется ещё сильнее.

– Останови здесь.

Настя, даже не взглянув, затормозила у тротуара.

Он выскочил из автомобиля, набрал номер Галимова и попросил найти все, что только возможно, на Нину Стасюк.

– Ты же говорил, что она из другой оперы, – не преминул удивиться Рустем.

– Говорил. Потому что я тупой.

– А кто не тупой тогда? Твоя Анастасия? – догадался майор.

Глеб сцепил зубы. Теперь будет доставать, пока не надоест.

– Не трать время.

– Думаешь, Нейман в опасности?

– Не исключаю. Сделать так, чтобы никто носа не подточил, это надо быть очень умной.

– Или не очень умной, но с хорошими помощниками.

– Думаешь, надо искать сообщников?

– Не сомневаюсь. Ты лучше скажи зачем. Уж медсестре Нине Нейман точно дорогу не переходила. Или у них жуткий конфликт?

– Настя говорила, что Ниночка – ее любимица. Старательная и добросовестная, типа.

– Так. И что тогда? Выкладывай.

– Приезжай к Насте и все узнаешь. Только сначала наковыряй как можно больше фактов. Где, когда и с кем.

– Не учи отца детей делать, – обиделся гордый сын татарского народа.

В городской квартире было невыносимо жарко и душно.

Глеб потрогал батареи и присвистнул.

– У вас в июне топят? Вот молодцы ребята! Дух Остапа в них не умрет. Топят процентов на тридцать, а возьмут за полный нагрев.

– Здорово ты разбираешься в коммунальных проблемах, – язвительно сказала Настя.

«Лучше бы ты в своей работе так разбирался», – перевел Глеб и сделал вид, что намека не понял.

Сейчас он ее успокоит. У него отличный опыт общения с обиженными женщинами. Лучшая методика – убедить, что она сама во всем виновата.

– Ты должна была позвонить мне сразу, как только впустила домой незнакомую девку. Чем ты вообще думала? А если это засланный казачок? Тюкнула бы тебя топориком по темечку, и все! А если там и в самом деле маньяк был? Он мог подкараулить тебя или вломиться. Ты удосужилась позвонить, когда в этом уже не было никакого смысла! Что вы, бабы, за народ! Крепки только задним умом и никогда передним!

Наезд был до такой степени несправедливым, что Настя догадалась: валит с больной головы на здоровую.

– Я в душ и спать. Жутко устала.

Она пошла в ванную, заметив краем глаза, как на наглой морде Старостина возникло неописуемое удивление.

– Подожди. Сейчас Галимов приедет.

– Ну, вы тут сами как-нибудь.

– Ты не все рассказала.

– Остальное сообразите.

– Настя!

В ответ он услышал хлопок двери и шум воды в душе.

Черт! Вот упрямая баба!

Стоя под прохладным душем, Настя перебирала в голове все, что успела узнать. Ниночка и Оксана. Оксана и ее муж. Кажется, все ясно, но что-то подсказывало ей: список неполон. В нем не хватает одного или даже нескольких действующих лиц. Ниночка ревновала Оксану к Эдику, поэтому решила убить? Объяснение абсолютно бредовое, значит, Дмитриева и Стасюк – персонажи второстепенные. А Эдик? Его роль главная?

– Нет, мой милый, ты, к сожалению, на главного героя не тянешь, – негромко произнесла Настя, смывая с лица пот и усталость.

На данный момент она не знала ни одного, кого надо внести в перечень. Даже Ирина была под вопросом. Возможно, та вообще, как говорила бабушка, «не пришей кобыле хвост». Пришла и ушла. История с маньяком выглядела довольно убедительно. Но почему Ирина так уверяла ее, что это именно маньяк, а не просто загулявший отморозок, случайно оказавшийся на ее пути?

– А что эта ночная гостья говорила про маньяка? – раздалось за дверью.

«У дураков мысли сходятся», – сердито подумала Настя. Она все еще злилась на него.

– Что этот маньяк уже кого-то убил в городе, – ответила она, смывая шампунь.

– Опиши эту Ирину.

Вот пристал. Даже помыться как следует не дает! Решил расстараться? Гонорар отрабатывает?

– Эй, чего молчишь? У тебя все в порядке?

– Рослая, крепкая блондинка лет тридцати.

– Понятно.

– Что тебе понятно?

– Что никакого маньяка не было.

– Да ну?

– Не вообще не было. Маньяк существует, но Ирина на его жертву не подходит по типажу.

– А я? Подхожу?

– К счастью, ты тоже мимо. Он выбирает субтильных брюнеток, похожих на подростков. Точно известно, что он тщательно готовит преступление, поэтому спонтанное нападение – не его стиль.

– Спасибо, но это слабое утешение. Ирине что-то было нужно, но получается какая-то ерунда. Ничего не пропало. Наоборот, появилось.

– Что? – насторожился за дверью Глеб.

– Антистеплер. Наверное, выпал у нее из сумки. Возможно, она в офисе работает.

Глеб собирался спросить что-то еще, но тут дверь распахнулась, чуть не треснув его по носу, – он подозревал, что именно на это и был расчет, – и, закутанная в халат, с тюрбаном на голове, Настя проследовала мимо прямиком в спальню. Дверь снова хлопнула, и он остался стоять в пустом душном коридоре.

Взять, что ли, и помыться? Назло хозяйке. И выйти из ванной в трусах. Или без таковых.

Пока он решал, стоит ли продолжать игру, раздался звонок в дверь, и в квартиру ввалился Галимов.

– Есть новости? – тут же спросил Глеб.

– Что, даже чаю не нальешь? Фу, ну и Ташкент тут у вас!

– В Татарстане вроде другая столица? Казань, кажется.

– Терпеть не могу дебильные шутки.

– Тише говори. Хозяйка спит.

– Уже? Еще девяти нет!

– Какой ты все-таки черствый, Галимов. Проходи на кухню. Я балкон открою, чтобы ты не спекся.

– Чай есть?

– Обойдешься холодной водой. Рассказывай, что выяснил.

– Погоди с рассказами. У нас дело забирают. Сейчас только Яценюк звонил. Все три эпизода с Нейман объединяют. Утром полковник подпишет, и все. Велели подготовить материалы к передаче.

– Ребята из Центрального постарались?

– Ага. Убийство на даче в Курортном, само собой, сразу перекинут. Начальник еще из отпуска не вернулся, ребята слово сдержали, но их и спрашивать не станут. Нашего Горина, ясное дело, в общую кучу.

– Раз Яценюк звонил, значит, полковник еще в управлении. Надо его перехватить. Поехали.

Полковничьи погоны Юрий Алексеевич Мотовилов надел не так давно, поэтому горел на работе и душой, как говорят в народе, не очерствел. Не успел. Кроме служебного рвения полковника отличало редкое умение чуять выгоду для управления и собственного престижа.

На это и рассчитывал Глеб, почти бегом несясь по коридору в приемную начальника. После недолгого давления на секретаря тот согласился доложить.

Полковник уже собирался домой, поэтому к задержке отнесся с понятным недовольством.

– Товарищ полковник, – начал, как и положено по субординации, Галимов. – Разрешите доложить?

– Неужто маньяка взяли? – ерническим тоном поинтересовался Мотовилов.

– Никак нет. Работаем.

– Так какого хрена вы сейчас приперлись? По какому поводу недержание?

– Товарищ полковник, у нас горячая информация, – произнес Глеб, понимая, что пребывание в управлении в качестве консультанта дает право на некую вольность в обращении к начальству.

Терять-то особо нечего!

Полковник так не считал, поэтому скривился, но выгонять не стал.

Сняв фуражку, он вернулся за стол и мотнул головой, садитесь, мол.

– Товарищ полковник, предлагаем все три убийства забрать себе, – с ходу бухнул Глеб.

Галимов, ожидавший, что начальник сейчас заорет благим матом, удивленно округлил глаза, услышав после долгой паузы:

– Резоны?

– Дело в том, что несколько дней назад в компанию «Флик» обратилась Анастасия Романовна Нейман с просьбой помочь ей в деле с убийством пациентки.

– Ты что, в адвокаты переквалифицировался?

– Нейман абсолютно уверена в своей невиновности. Она хотела знать, кто мог ее подставить и зачем.

– Твоя контора в Центральном районе располагается?

– Я не нарочно, товарищ полковник.

– Понятное дело, что не нарочно, – повеселел Юрий Алексеевич. – И много ты успел нарыть на территории конкурентов?

– Достаточно, чтобы убедиться в ее полной невиновности.

– То есть мужа она тоже не убивала?

– У нее алиби, но дело не в этом. Эти два убийства связаны, поэтому мы договорились с ребятами из Курортного, что они дадут нам фору и убийство Неймана светить не будут.

– А как ты объяснишь, что эта Анастасия первая обнаружила не только тело мужа, но и Горина, который умер за несколько минут до ее прихода? Совпадение?

– Горин сам ей позвонил и позвал к себе. Возможно, убийца слышал разговор и решил покончить с ней наверняка.

– Убийца? По вашей версии все три смерти на совести одного человека?

– По нашей версии все три убийства связаны общим замыслом.

– Каким же?

– Этого мы пока не знаем, но если получим в разработку все три убийства, сможем его понять.

– Неубедительно, капитан. Ребята из Центрального держатся крепко. А версия у них простая, как правда. За всеми убийствами стоят Анастасия Нейман и ее любовник.

– Любовник откуда взялся? – не утерпел Галимов.

– Нет никакого любовника, и версии капитана Силакова гроша ломаного не стоят, – твердо заявил Глеб. – Все из пальца высосано. Нет у него никаких доказательств. Он просто спишет все на Анастасию Нейман и получит повышение за три раскрытых убийства.

– Все хотят славы, – философски заметил Мотовилов.

– Да, но именно мы знаем достаточно, чтобы выйти на преступную группу в кратчайшие сроки.

– И насчет Эдуарда Неймана версии есть?

– Настя сама мне позвонила.

– Я тоже там был, – вставил Галимов. – Потом уже группа из Курортного приехала.

У Мотовилова брови поехали вверх.

– Нормально вы работаете, ребята. Мало того, что на чужой земле топчетесь, так еще и под носом у собственного начальства беспределите!

– Товарищ полковник, я попросил товарища майора приехать на дачу Нейман. Мне было важно его мнение. Уж больно стремительно все закрутилось вокруг Анастасии Нейман.

– Вот именно, что вокруг Нейман. На это они и упирают. Головин просто с руками дело рвет. По праву первой ночи, так сказать!

– Нельзя отдавать, товарищ полковник.

– Сам знаю, что нельзя, но мы в очереди третьи.

– Я готов представить свои наработки.

– Ты – частник, Старостин. А к частникам у нас сам знаешь, какое отношение.

– Знаю, поэтому представим свои соображения как разработки отдела майора Галимова.

– Это с какой же стороны?

Галимов, который тоже не понимал, как обосновать работу по делу Нейман без упоминания «Флика», покосился на напряженное лицо Глеба. Что еще придумал?

– Со стороны маньяка, товарищ полковник.

Галимов кашлянул и спрятал глаза.

– По этому делу у нас карт-бланш на передвижения. Позавчера ночью на даче Нейман появилась женщина, утверждая, что она едва не стала жертвой маньяка. Внешние признаки на теле подтверждали ее слова, но утром она исчезла без объяснений.

– Так это было после убийства мужа Нейман.

– Так никто ж этого не знает, Юрий Алексеевич.

«Хитер Старостин, – подумал Рустем. – Специально назвал начальника по имени и отчеству. Как бы в сообщники пригласил».

Мотовилов ход оценил, но виду не подал и почти полчаса на уговоры не поддавался. Только выудив достаточно информации, наконец согласился вступить в игру по перетягиванию каната.

Выйдя из кабинета начальника, Галимов вытер пот и посмотрел на напряженное лицо Глеба.

– Ты чего? Да не бойся! У нашего сейчас силенок побольше, чем у них, – заверил Рустем. – Его с самого верха посадили, напортачить он пока не успел, так что перевес явный.

– Да я не о том, – отмахнулся Глеб. – Знаешь, как в анекдоте. Пока другому объяснял, сам наконец понял.

– И что ты понял?

– Не склеиваются эти три дела в одно.

– Ты же только что убеждал Мотовилова в обратном, – удивился Глеб.

– Его убедил, а себя нет, – признался Старостин. – Что-то тут не так. Самого главного не хватает. Я не понимаю конечной цели всех этих танцев вокруг Нейман. Все случившееся как будто из разных книжек. Смерть Дмитриевой – это вроде Белоснежки, которую злая мачеха обрекла на смерть. Ночная гостья у Насти – Красная Шапочка. Шла дура и попалась злому волку. А Горин вообще – Румпельштильцхен.

– При чем тут Румпельштильцхен?

– Мы не можем угадать имя благополучателя.

– Честно говоря, я пока даже не понимаю, какое именно благо преступники хотят получить.

– Я тоже.

– Ну ты даешь, Старостин! Еще и маньяка умудрился приплести.

– Само как-то вышло.

– И как будем выкручиваться?

– Ты про маньяка?

– Да нет, блин! Теперь про все в куче! Ты же меня подписал, не помнишь?

– Отвези меня обратно.

– К Нейман?

– Да. Проснется, я ее еще раз расспрошу. Может, пойму, что пропустил.

– А я было подумал, что хочешь утешить бедняжку.

– Ты, Галимов, только об одном думаешь.

– О чем это об одном?

– О низменном, Рустемчик. Везде тебе интим мерещится.

– Сам ты Рустемчик! Это я о тебе говорил!

– Да я об этом даже не думаю.

– Оно и видно! Как будто я не видел, как ты на эту Нейманшу смотришь!

– Как?

– Как на чак-чак ты на нее смотришь!

– Чак-чак – это такая липкая гадость? Не смеши меня! Она – не девочка-конфетка! Она врач-гинеколог, который в случае чего нам обоим отрежет наши… чак-чаки!

– Не смей сравнивать чак-чак с хреном, неверный! Сейчас выкину тебя из машины!

– Останешься без консультанта!

– Зато не увижу больше твою гнусную рожу!

Неизвестно, почему их так распирало, но веселились они до самого Настиного дома.

Утро застало Настю лежащей на кровати без одеяла. Прислушавшись, она уловила какие-то звуки, но не поняла: у нее или у соседей.

Часы показывали половину десятого утра. Ого! Рабочий день в разгаре! Наверняка полицейские – или, быть может, уже друзья? – ушли.

Она вышла в соседнюю комнату и увидела на диване Старостина. Он спал в позе эмбриона, подложив под щеку ладошку, и это неожиданно ее умилило.

Почесав голую ногу, она смело прошла мимо него в кухню. Очень хотелось пить.

Настя никогда не ходила дома в неглиже. При Эдике, при дочери всегда старалась выглядеть как положено. Никаких халатов и растянутых треников. Никто не заставлял, она сама так решила, потому что это было правильно. И вот разгуливает перед совершенно – ну, или почти – чужим мужиком в старой футболке, едва прикрывающей попу, и ей на это плевать. А почему? Все, что казалось правильным вчера, сегодня не имеет никакого значения.

Настя дошла до плиты и обернулась. На пороге кухни стоял Глеб и пялился на нее. Через секунду он успел спрятать глаза, но она увидела именно то, что хотела.

Что за привычка лгать самой себе? Она же не пациент, от которого надо скрывать диагноз. Специально дефилирует в неприличном виде, потому что хочет, чтобы этот мужчина именно так на нее смотрел.

– Ты вроде Галимова ждал? – наливая в стакан воду, поинтересовалась она.

– Решила и мусульманина заодно совратить?

– Заодно с кем?

– Я вот подумал, что…

– И не мечтай! – бросила Настя, следуя обратно в спальню.

Будь на ее месте любая другая женщина, он ни за что не дал бы ей уйти. А с этой все иначе. Теряется рядом с ней, как пацан. Даже как-то стыдно за себя делается.

Он собирался с ней поговорить и даже мысленно составил вопросник.

Он даже направился в кухню, чтобы приготовить кофе или что придется, но, не дойдя, остановился.

Пока не поздно, надо сматываться. Бежать без оглядки, пока не натворил дел.

Он хотел поговорить, и, разумеется, это было важно, но…

Какого черта у нее такие красивые ноги! Еще и ноги! Ладно бы только глаза и улыбка, это еще можно было выдержать, но не ноги!

С порога он крикнул, что срочно нужен в конторе, и, захлопнув за собой дверь, вздохнул с облегчением.

Садился в автобус, чтобы вернуться на Садовую за машиной, и в голове промелькнуло, что надо было попросить Настю никуда не выходить. Но передумал, пробурчав себе под нос:

– Не маленькая, сама сообразит.

И вот тут он ошибся.

Настя, сама не зная зачем, снова потащилась на дачу. Сидеть одной в квартире, конечно, тошно, но дело было не только в этом. Ей не давала покоя мысль о том, зачем кто-то настойчиво пытается попасть в ее старый дом. Хотя теперь можно говорить не только о попытках.

В какой-то момент она даже решила, что Глеб прав. В доме что-то искали, пусть даже следы не были заметны. Согласиться с этой версией подтолкнуло то, что она хотела защитить Эдика. Пусть он будет жертвой неизвестных, но не преступником! Почему ей было это так важно, она и сама не знала. Возможно, не хотела пачкать память о муже.

Совершенно искренне она уверяла себя и Глеба: все это ерунда и чушь, потому что идея с тайником в старом доме действительно выглядела утопически. Да что там! Глупая была идея!

Она собиралась настаивать, что убийство Эдика связано с его бизнесом и искали, возможно, какие-нибудь бумаги: договоры, изобличающие нечистых на руку партнеров, или что-то подобное. Ни о чем таком она никогда не слышала от мужа, но вдруг? Смерть от руки конкурентов или обманутых Эдиком партнеров все равно была гораздо реалистичнее, чем фантастическая история, в которую неизвестно почему верил Старостин.

Она даже почти убедила его.

Все изменило появление чудесной девушки Иры. Или не Иры.

И вот теперь она снова приехала в старый дом. Опять без всякой уверенности, что сможет что-то обнаружить, при этом не зная, что именно.

Наверное, надо было начать активную деятельность, но вместо этого Настя почти час сидела на стуле посреди прохладной комнаты и ни о чем не думала. Точнее, хотела думать, но не могла. Странное оцепенение обернулось воспоминаниями о том, как сначала ей было в этом доме очень хорошо, а потом стало плохо. То, что ей некомфортно здесь находиться, она заметила не сразу. Первое время в суете вообще было не до рефлексии, да и началось все как-то исподволь, незаметно. Теперь она понимала, что дом был ни при чем. Дух дисгармонии в окружающее пространство вносил именно Эдик.

Его бесили дом, старые вещи и она. Тоже, наверное, старая.

Посидев и повздыхав, Настя тяжело поднялась и стала не торопясь обходить свои владения, заглядывая по пути во все тумбочки, ящички и закутки.

Через час ей стало грустно, и она вернулась в самую большую и светлую комнату. Там, по крайней мере, было не так бесприютно, как в остальных частях пустующего долгое время дома.

В «красном» углу под иконами стоял допотопный шкаф, изъеденный жучками, с дверцами, которые закрывались только при наличии просунутой между ними картонки. Шкаф давно просился на свалку. Бабушка и то называла его Квазимодой. Разделаться с рухлядью мешала Маша, восхищавшаяся этим, как она говорила, «реликтом».

Настя прошла мимо и взвизгнула от страха, когда все четыре дверцы распахнулись как по команде, отчего шкаф вздрогнул, словно его пнули.

Настя отскочила и успела заметить, как из-за шкафа в ужасе от содеянного выскочила и умчалась под мойку мышь.

Уняв сердцебиение, Настя подошла к «Квазимоде» и на всякий случай заглянула за него. Все было спокойно, только, притулившись к стене, стояла пустая рама от картины.

– А это еще откуда? – вслух сказала Настя.

Поглядела еще раз.

И вспомнила.

Руки сами потянулась к мобильнику.

– Глеб.

– Забыл сказать, чтобы ты сидела дома. Ты дома? – перебил он.

– Нет. На даче.

– Какого хрена ты опять…

– Послушай меня внимательно.

Голос прозвучал так, что Глеб сразу замолчал.

– Не знаю, как сказать. Это не просто странно. Это более чем странно. Пропала картина, которую мой прадед привез из Германии.

– А что странного?

– Дело в том, что картина никакая не ценная.

– В смысле, любительская мазня?

– Ну да. То есть не мазня, но любительская.

– Никуда не выходи. Я еду.

– Да куда тут ходить, – прошептала Настя и пошла молоть кофе.

Он прилетел взъерошенный, с порога кинулся к «Квазимоде», заглянул за него, но ничего трогать не стал.

– Здесь не только рама, но и подрамник. Ты ничего не трогала, надеюсь?

– Нет, только пыль протерла.

– Смешно.

Глеб шлепнулся на диванчик и вытянул ноги. Настя обошла их и села за стол.

– Расскажи толком. Не понял ничего.

– Моего прадеда Савелия Никитича в сорок первом угнали на работы в Германию. Он тогда жил не в Ленинграде, а в Минске. Ему было четырнадцать, но парень выглядел крепким, и фашисты решили, что сгодится. Вернулся он только в сорок седьмом, привез какой-то ковер и эту картину. По рассказу деда, это был подарок женщины, на ферме которой прадед работал. На память.

– Хорошо работал?

– Не ерничай. Немцы тоже всякими были. Он рассказывал деду, что эта женщина заметила его, когда их гнали на работу в шахту, и пожалела, как самого маленького. Заплатила начальству, и его отдали ей в наемные рабочие. Он жил у нее до окончания войны, она не хотела его отпускать, но он все равно уехал.

– Так что за картина?

– Висела у нее дома, на ферме. Она неплохо рисовала, как видно. В манере Шагала. Эта картина была почти точной копией одной из его ранних работ. Это мы потом выяснили. Наверное, рисовала по памяти.

– То есть картину рисовала немка?

– Савелий сам не видел, но думал, что да.

– А мог кто-то подумать, что это настоящий Шагал?

– Так подумал поначалу мой муж. Хотел отдать ее на экспертизу. Но потом передумал.

– Почему передумал?

– Дело в том, что картина Марка Шагала, копию которой нарисовала Магда, – так звали женщину, – хранится в Национальном музее Шагала в Ницце. Магда запомнила неточно и кое-что добавила от себя.

– А что, Шагала так легко скопировать?

– Ты когда-нибудь видел его картины?

– Не помню.

– Тогда это трудно объяснить, но Магда любила Шагала, поэтому у нее получилось.

– Значит, твой муж не захотел быть посмешищем и картину на экспертизу не отдал?

– Да.

– Понятно. А не было ли у вас версии, что под мазней Магды спрятан настоящий Шагал?

– Читала о таких случаях.

– И что?

– Да ничего. Это было бы еще смешней, чем выдавать Магду за Шагала. На обратной стороне картины была надпись по-немецки: «На память от Магды». Сделанная краской.

– И это окончательно убедило тебя, что картину написала именно она?

– Ну да. Это же подпись автора!

– То есть ты уверена, что картина и трех рублей не стоит. Тогда твоя версия ее исчезновения.

– Не знаю. Может, Эдик ее просто выбросил.

– Когда ты видела картину в последний раз?

– Не помню.

– Где она висела?

– Да нигде. За шкафом стояла. Если бы не мышь, я бы даже не заметила исчезновения.

– То есть она могла пропасть давно?

– Могла.

– Ты ничего не помнишь и ничего не знаешь. Почему?

– Что почему?

– Почему она не висела, а стояла за шкафом?

– Мой прадед Савелий Никитич вообще боялся хранить ее у себя. Думал, если узнают, что картина подарена немкой, его арестуют как немецкого шпиона.

– Так почему он сам не выкинул ее?

– Из благодарности к Магде. Он считал, что обязан ей жизнью, а картина была единственной памятью о ней. Ковер продали в сорок девятом, голодали сильно, вот и продали.

– Так. С прадедом все ясно. Он боялся и не зря. Ну, а когда он помер, почему твой дед не повесил ее на стену в память об отце?

– Какое-то время она висела в кухне, но бабушка сказала, что так она прокоптится и испортится. Решили перевесить и временно поставили за шкаф. Там она и осталась. Нехорошо, конечно, но хранить память о немке, которая держала у себя раба, не особо хотелось, а знатоков живописи у нас в семье не водилось.

– А ты?

– Да какое там! Если честно, я по этой части слаба до безобразия. Стыдно, конечно, но не всем же эстетами быть.

– А Нейман, получается, стал первым эстетом в семье?

– Он тоже нашел картину случайно и заинтересовался, разумеется. Даже в раж вошел, а потом понял, что это пустышка, и оставил за шкафом.

– Как давно он заинтересовался картиной?

– Давно. Я не помню.

– Так. Ясно.

– Что тебе ясно?

– Именно за картиной приходила твоя ночная визитерша.

– То есть все эти игры с разбитыми коленками и порванной одеждой ради того, чтобы украсть… даже не знаю, как сказать… подделку?

Глеб так разозлился, что даже уши покраснели вместе с щеками.

Вот новость! Этот тип умеет краснеть.

– Настя, хватит тупить! Ты же не идиотка, чтобы ничего не понимать! Ты же нашла антистеплер! Она снимала им скобы с подрамника!

– Наверное, действительно идиотка. Но сам подумай. Если бы в семье Магды хранился шедевр, могла ли она не знать об этом? Или ты думаешь, она сделала бы пацану из России подарок в миллион марок? Или сколько там?

– А если она его любила?

– Все равно не верю. У меня есть горький шоколад. Будешь?

– Не ем. Мой ареал обитания – мир мармелада, пастилы и сливочной помадки.

– «Дунькину радость» забыл.

– А что, есть?

– Нет. Только горький бельгийский шоколад.

– Понимаю. Белая кость. Какая у тебя девичья фамилия?

– Николаева.

– Анастасия Романовна Николаева. Не родственница последней правящей династии?

– Царям Романовым? А что, похожа?

– Очень. Особенно в сфере шоколада.

Не выдержав, Настя расхохоталась. Получается у него смешить.

Глядя на ее смеющийся рот, Глеб опять почувствовал себя плохо.

Надо как-то соскочить с кривой дорожки, ведущей в ад. Но как?

Ответ на этот крайне важный вопрос найти он не успел.

Раздался звонок сотового, и Глеб схватился за него, как утопающий за соломинку.

– Подгребай в отдел, – произнес довольный Галимов. – Дело передали нам. И помощников подкинули. Целых две штуки. Все как на подбор!

– Татары? – наивным голосом спросил Глеб.

– Умные, дебил!

Для него оставалось загадкой, почему Настя так сопротивлялась версии, что все события каким-то образом связаны с картиной, доставшейся ей от предка.

Не хотела признаться, что не разглядела в ней шедевра? Или не хотела верить, что ее муженек был замешан в неприглядной истории?

Да все что угодно может быть, но ему от этого не легче, потому что узнать правду без картины нереально.

Или все-таки стоит попробовать?

Если есть один шанс из тысячи, то помочь ему может только Агния Мейер – передовой искусствовед всех времен и народов.

Остается придумать, как явиться к ней после того, как он так беспардонно бросил ее два года назад.

В конце концов он решил, что Агния, скорей всего, давно мысленно послала его ко всем чертям и даже не помнит, как он выглядит.

Не то чтобы он верил в это, но мысль придала уверенности. Глеб позвонил Мейер в офис и назначил встречу через секретаршу. Пять минут спустя помощница перезвонила и сообщила, что госпожа Мейер согласна встретиться.

Он вовсе не хотел снова понравиться ей, но все равно побрился и надел чистую рубашку. Агния требовала, чтобы он носил рубашки. Футболки она не признавала ни под каким соусом даже в жару. Он собирался еще побрызгаться одеколоном, но передумал. Дама может неправильно понять.

Перед самым выходом Глеб все же снял рубашку и напялил футболку.

Во избежание недоразумения.

И все-таки не угадал.

Агния разговаривала с ним так равнодушно, смотрела так безразлично и демонстрировала такой откровенный цинизм, что Глеб сразу догадался: она по-прежнему в его власти.

Ему стало немножко стыдно. Использовать женщину, которая испытывает чувства, нехорошо. С другой стороны, он это делает не ради личной выгоды, а для дела. Кроме того, Агния в свое время тоже использовала его в хвост и в гриву. Вспомнить только ту вечеринку, на которой она представила его своим подругам, а потом, обливаясь пьяными слезами, призналась, что хотела вызвать ревность у бывшего.

Сразу успокоившись, Глеб подарил женщине самую что ни на есть двусмысленную улыбку и без обиняков приступил к делу. Агния, не сразу пришедшая в себя от такого аванса, долго вникала в суть просьбы, а когда вникла, призадумалась.

Они сидели в холле отеля и в ожидании, когда настанет время, чтобы перейти в ресторан, заказали аперитив.

– Шагалом я занималась не столь подробно, как ты, наверное, рассчитываешь, но об очевидном могу поведать сразу, – растягивая слова – манера, которая всегда его бесила, – произнесла наконец Агния.

– Буду благодарен за любую информацию, которая поможет пролить свет, – поддержал Глеб.

Он намеренно сказал не «буду рад», а «буду благодарен». Решил, что ей не помешает дополнительная мотивация к сотрудничеству.

И ведь угадал, мерзавец. Агния заметно приободрилась, а принесенный в качестве аперитива «Апероль» настроил ее на романтический лад.

– Начнем с того, что Шагал тоже из Белоруссии. Он родился в Витебске. Не знаю, важно ли это, но вдруг.

– Для меня все имеет значение. Говори.

– Но гораздо важнее, что он был в Германии еще до Первой мировой войны. Точнее, сначала приехал в Париж, а в тысяча девятьсот тринадцатом его работы появились в Первом Немецком Осеннем салоне – это название – в Берлине.

– Много было работ?

– Очень много. В Париже Марк жил в знаменитом Бато-Лавуар, что в переводе означает «корабль-прачечная». Потом – в пришедшем ему на смену Ла Рюш, то есть «Улье», где творили все самые талантливые и самые нищие гении того времени. Достаточно назвать Леже, Модильяни, Кандинского, Сутина, Кикоина, Кременя.

– Ты не увлекайся особо, – остановил словесный поток Глеб. – Для меня, сама знаешь, что Гоголь, что Гегель. Давай про Шагала.

– Шагал в то время писал как одержимый! Иной раз приходилось рисовать на собственной рубашке!

– А потом что? Стирал одежонку и снова надевал? Или так и ходил разрисованным?

Агния поняла, что переборщила.

– Я знаю, что иногда он работал голым.

– Наверное, просто испачкаться боялся, вот и раздевался, – предположил Глеб и скорчил рожу. – Или он любил эпатировать коллег?

– Да не все ли равно!

Агния выпила «Апероль» залпом и махнула рукой, чтобы принесли еще. Глеб пододвинул ей свой стакан. Он терпеть не мог эти сладкие тягучие ликеры!

– Ладно, замнем для ясности, хотя ты сама начала про обнаженку. Так что Германия?

– Он повез туда свои работы и оставил менеджеру, а сам поехал в Витебск на свадьбу сестры. Вернуться помешала война.

– Так картины исчезли?

– Нет, почти все были успешно проданы, но когда Шагалу снова удалось вырваться за границу – это стало возможным в двадцать втором году, – выяснилось, что доход от продажи съела инфляция. Он, кстати, пытался найти свои работы, но ничего не вышло.

– Так. Это важно. То есть работы Шагала могли быть где угодно и у кого угодно?

– До сих пор многие из них не всплыли. А что было изображено на той картине, о которой ты хочешь узнать?

– В моем распоряжении только словесное описание.

Глеб протянул сложенный вдвое листок.

Прочитав текст, Агния наморщила лоб и стал похожа на ученицу, решающую в уме задачу на умножение трехзначных чисел.

– Подожди. Сюжет, знакомый до боли. Где же я его видела?

– Дай угадаю. В Ницце. В музее Шагала.

Агния поморгала.

– Точно. – И схватилась за телефон: – Сейчас поглядим. Да, вот она. Посмотри.

– Да смотрел уже. Ты другое скажи. Видишь разницу?

– По описанию сказать трудно, но да, разумеется, она есть.

– Можно ли предположить, что Шагал написал две похожие картины?

– Да, конечно! Это у художников в порядке вещей! Кроме того, в случае с Шагалом особая ситуация. Не найдя свои работы, он многие из них, что называется, перерисовал. Специально. Не факт, что при этом старался выполнить точные копии. В картинах могли быть изменения, внесенные самим автором.

– Другими словами, и та, что в Ницце, и та, о которой я говорю, могли быть написаны Шагалом, только в разное время.

– Ну да. А твоя картина… она вообще откуда взялась?

– Находилась в частном владении.

– У нас в России?

Глеб пожал плечами. Ясное дело, что в России. Иначе он бы ею не занимался.

– Ее что, украли? – проявила сообразительность Агния.

– Вроде того.

– То есть как? Что значит «вроде того»?

– Не спрашивай. Я сам еще многого не понял. Лучше скажи: если допустить, что мы говорим о подлиннике Шагала, у нас в стране есть на нее покупатели?

– Да как не быть! Особенно на черном рынке. Шагала, кстати, чаще других воруют. Даже из музеев!

– Я уже понял, что он весьма популярен, – хмыкнул Глеб и вдруг стал серьезным: – Мне нужно найти того, кто купил эту картину. Или собирается купить.

– Ну ты даешь! – Агния, собиравшаяся закурить, бросила зажигалку и уставилась на него удлиненными семитскими глазами. – То есть все-таки подлинник Шагала? Уверен?

– Да в том-то и дело, что не уверен, – честно признался Глеб, – но пока я буду проверять, картину, если она в самом деле принадлежит Шагалу, успеют вывезти, и тогда пиши пропало.

Агния прикурила и поглядела на него, щурясь из-за клубов дыма.

– Странно все это, Старостин. И ты какой-то странный.

– Ну а чего ты ожидала? Я же сыщик.

– Да я не о том. Ты ведь частник теперь. Никто тебя не заставляет. То есть ты сам выбираешь, браться за дело или нет. Так? Тогда я не понимаю. Картину ты не видел. Заключения экспертизы о ее подлинности у тебя нет. Ты даже сомневаешься в том, что ее украли. И при этом просишь меня найти того, кто ее купил. Согласись, звучит идиотски.

– Идиотски. Согласен.

– Так почему ты это делаешь? Или все дело в заказчике? Если так, то это женщина. Угадала?

Именно потому, что Агния так ловко его раскусила, Глеб изобразил ироничную ухмылку и покачал головой, как бы жалея ее, глупенькую.

– Вот и не угадала. Дело я веду в качестве консультанта СК, так что вполне официально.

«Только оно вовсе не о краже, а об убийстве», – чуть было не добавил он и прикусил язык.

Услышит об убийстве, сбежит в ту же минуту. Агния не любит рисковать. Особенно за просто так. Только за большие или очень большие деньги. Как она вообще с ним связалась? Кем он был два года назад? Он и сейчас, в общем-то, никто, а тогда еще не отошел ни от развода, ни от отсидки. Агния ведь не из жалостливых. Она вообще терпеть не может неудачников и никогда не выбирает их в любовники. А его выбрала. Почему?

Наверное, он потому и бросил ее так резко. Не смог поверить в то, что такая цаца втюрилась в задристанного гусенка, каким он себя тогда ощущал.

И вот на тебе! Она по-прежнему любит его и, кажется, готова подтвердить это прямо сейчас. Потому и держится так отстраненно и надменно. Хочет, чтобы он уговорил ее.

Глеб вынул сигарету из оставленной ею на столе пачки, закурил и взглянул на часы.

– Продолжим в ресторане?

– Пожалуй, – наклонила голову Агния.

Он пропустил ее вперед и пошел следом, любуясь стройными бедрами в обтягивающем платье.

В конце концов, они оба этого хотят.

Совесть шмыгнула в темноту, как та самая мышь за шкаф у Насти.

И зачем он только о ней вспомнил?

То, что совершил ошибку, Глеб понял утром. Она состояла не в том, что он обратился к бывшей и некрасиво брошенной им возлюбленной, а в том, что после проведенной в одной постели ночи Агния стала на что-то надеяться. На что именно, он боялся даже думать.

Разумеется, смотался он еще до ее пробуждения, но трусливое бегство не спасло. Буквально через пару часов Агния прислала ему материалы по Шагалу, добавив гифку в виде бьющегося сердечка.

Заскрежетав зубами, Глеб мысленно обругал себя трехэтажным матом и стал читать.

Торговца искусством и мецената звали Герхард Вальден. Когда Шагал привез в Берлин свои сорок картин и сто шестьдесят графических листов, очарованный талантом художника Вальден взялся немедленно выставить их в своей галерее Der Sturm. Открыв выставку в июле, Шагал уехал в Витебск, оставив Вальдену доверенность на продажу работ.

С трудом вырвавшись из России и добравшись до Берлина, Шагал затеял долгий судебный процесс против Вальдена. Марк не особо надеялся вернуть деньги, но очень хотел узнать имена покупателей. Лишь через четыре года ему удалось выкупить некоторые работы, но судьба большинства из них неизвестна до сих пор. Не желая, чтобы картины пропали бесследно, Шагал написал их заново. Вот и вся история.

Однако самым интересным в ней было то, что потомки и наследники Герхарда Вальдена живут в Германии до сих пор и все так же успешно занимаются продажей произведений искусства. Был в сообщении и номер телефона.

Ниже Мейер приписала от себя: «Могу помочь в организации встречи и поработать в качестве переводчика. Не безвозмездно».

Последняя фраза взбесила Глеба окончательно. Какой же он кретин!

Конечно, ему нужна помощь такой расторопной особы, как Агния, но после сегодняшней ночи он сам отрезал эту возможность. Теперь придется решать проблемы самостоятельно.

Написав сухое «спасибо» в ответ на послание, Глеб трусливо выключил на телефоне звук и пошел искать слывшего за полиглота капитана из аналитического отдела Вадика Серебровского. Вдруг он и по-немецки шпарит?

Ему повезло. Вадик шпарил и по-немецки. Поморщившись, он даже согласился помочь с переводом, но только после того, как Глеб выйдет с Вальденом на связь.

– В чем я сильно сомневаюсь, – добавил он, отправляя в рот сигарету. – Такие люди очень избирательны в контактах.

Тонкий намек на то, что с мелкой сошкой пролетарского происхождения вроде Старостина уважающий себя меценат встречаться не будет, Глеб проглотил молча. Пусть хоть в рожу плюнет, лишь бы согласился помочь.

– Давай я номер наберу, а ты поговоришь, – заискивающе глядя в глаза Серебровскому, предложил он.

– Ну набирай, что ж теперь.

На звонок ответил молодой женский голос. Вадик спросил, можно ли поговорить с герром Вальденом. Там, как видно, спросили, кто звонит.

– Это господин Серебровский, юрист из России, – не моргнув глазом, ответил сотрудник МВД в чине капитана и приосанился.

– Из России?! – громко воскликнула женщина. – Минуту, гер Вальден возьмет трубку в кабинете.

Задача перед добровольным помощником стояла простая и сложная одновременно: выяснить, мог ли подлинник Шагала оказаться на ферме Магды.

Как только на том конце взяли трубку, Вадик сделал знак, чтобы Глеб не совался в разговор, и приступил к выполнению миссии.

Глеб не понимал ни слова, но судя по тому, как Вадик цедил слова, кивал, дирижируя при этом рукой с зажатой сигаретой, врал тот напропалую и, кажется, удачно.

– Ну что? – кинулся к нему Глеб, как только Серебровский положил трубку.

Вадик воткнул окурок в пепельницу и почесал за ухом. Совсем как шелудивый пес.

– Интересные дела с этой картиной. Не поверишь, Вальден сразу понял, о какой работе идет речь, но сказал, что пока не получит картину, уверенным в подлинности быть не может.

– А насчет Магды?

– Да погоди ты со своей Магдой! Тут замес круче, чем ты думаешь! Несколько дней назад ему предложили купить эту картину Шагала.

– Не понял. Именно эту?

– Говорю же! Вальден сразу сообразил, о чем речь! Я только начал описывать, а он уже «я, я»! Продавец живет в Австрии, но предупредил, что дело придется иметь с его представителем в России. Секретарша решила, что это я и есть, поэтому сразу перевела разговор на босса.

– Назвал фамилию продавца?

– Разумеется. Клаус Вебер из Зальцбурга.

– Насчет Австрии, скорей всего, лажа. Представитель и продавец – одно и то же лицо. Это и есть наш убийца. А сколько дней назад Вальдену предложили сделку?

– Рехнулся? Это же палево!

– Ладно. И на том спасибо.

– Спасибо не булькает, – фыркнул Серебровский.

Глеб задумчиво оглядел его статную фигуру, холеное лицо с щегольскими усиками, тонкие пальцы музыканта…

– Вот смотрю я на тебя, Вадик, и думаю: откуда у человека с дипломом МГИМО такие помоечные манеры? Не булькает! Что за пошлые фразы! Что о тебе подумает начальство! Коллектив!

Серебровский, который оказался в полиции именно из-за пагубного пристрастия к печально известному пороку, прекрасно знал, что думает о нем начальство, поэтому к заходу Старостина отнесся как к попытке увильнуть от изъявления благодарности.

– Так, значит, Старостин? А не боишься, что в следующий раз, когда тебе приспичит, меня не окажется на месте?

Мгновенно одумавшись, Глеб состроил виноватую рожу и признался, что всего лишь пошутил.

– За такие шутки в зубах бывают промежутки, – сообщил прописную истину Вадик и вальяжной походкой двинулся к выходу.

– Погоди! О чем вы договорились? – спохватился Глеб.

– Вальден подтвердил договоренность о встрече в Берлине. Я должен привезти картину.

– Когда?

– Через четыре дня.

– Твою мать!

К подобному раскладу оказался не готов не только Глеб, но и Мотовилов, которому было решено доложить о повороте в деле.

– Да какого хрена! – высказался полковник и приказал через час прийти с планом операции.

– Продумайте все до мелочей, – напутствовал он.

Члены группы, в которой теперь было двое лейтенантов с исполненными рвения лицами – Днищев и Кукушкин, – переглянулись и уставились на Старостина.

Тот молча пожал плечами. Пойди туда, не знаю куда, найди того, не знаю кого.

Девка была та самая, что он присмотрел месяц назад. Он хорошо изучил ее походку и привычки. Он наблюдал за ней долгие часы и успел возненавидеть именно с той силой, которая нужна для дела. Жаль, что на этот раз он не сможет выполнить то, что задумал.

Это мучительно.

Это просто раздирает его на части.

Это выжигает изнутри.

Но он сильный. Справится с этим.

Передвинувшись, он встал так, чтобы не быть замеченным даже случайным прохожим, и достал бутылку воды. Он всегда носил с собой воду или печенье. Обертки и пустые бутылки уносил с собой.

Он успел сделать лишь несколько глотков, как увидел девку, выходящую из клуба. Она была одна.

Выждав, когда она скроется за поворотом, он не торопясь двинулся следом. Он знал, куда она идет и сколько времени пройдет, прежде чем она окажется в нужном месте.

Дальнейшее он проигрывал в голове многократно, всякий раз уточняя детали, но кое-что просчитать не мог. Сегодня в сценарии должны произойти изменения. В третьем действии должен появиться еще один персонаж. Вот его роль не была прописана окончательно. Можно только предполагать, как этот персонаж поведет себя в тот момент, когда увидит ее.

Что ж. Придется импровизировать.

Он почти не сомневался, что парень явится в нужный момент и окажется именно там, где ему предписано быть. Но никогда нельзя быть уверенным, что не случится незапланированное.

Ему ли не знать, как бывает.

Словно в подтверждение его слов раздался звонок. Звук был отключен, но телефон вибрировал. Звонил Афанасов.

Этому идиоту что надо?

Он ответил строгим деловым голосом, собираясь отложить разговор, но по мере того, как слушал говорившего, его лицо менялось. Сквозь ледяное спокойствие пробился страх, а потом и ужас.

Ему потребовалось огромное усилие, чтобы взять себя в руки и на ходу изменить продуманный сценарий. Афанасов – непредусмотренный пьесой персонаж, и надо сделать все, чтобы так и было.

Его ответ был деловым и коротким.

Закончив, он посмотрел на часы и заметил, что рука, держащая телефон, дрожит.

Но время не было упущено, и, сделав пару глубоких вдохов-выдохов, он успокоился.

Девчонка, которой суждено сыграть невыученную роль, только приблизилась к оврагу.

Он зашел в него с другой стороны и, опередив ее, встал за фонарем.

За светом ничего не видно. Они не смогут заметить режиссера спектакля, и все случится по его воле.

Как всегда.

Утром оба, Старостин и Галимов, выглядели неважно, поэтому, посмотрев на хмурые физиономии друг друга, решили в диалог не вступать и сначала поработать в автономном режиме. А то мало ли что.

Через пятьдесят минут тишины Рустем спросил:

– Твоя Рита привлекалась, ты говорил?

– Однажды, – высунулся из-за монитора Глеб. – Мы еще не были знакомы, поэтому подробностей не знаю. Не за шмаль. Там что-то про драку в кафе. Она свидетельницей шла.

– Есть сведения, кто занимался этим делом?

– Не помню, надо смотреть. Это ты к чему?

– Ищу, за что зацепиться.

– В том районе у нас уже есть друзья – Силаков с Камкиным. С ними поговори.

– Камкин в Центральном недавно. Раньше в Выборгском кровь проливал.

– В Выборгском? Там, где три года назад было две жертвы?

Галимов сделал вид, что не понял намека.

– Надо покалякать с Камкиным. Может, что ценное и вспомнит. Позвоню ему.

Глеб кивнул и уткнулся в компьютер.

Галимов продолжал листать материалы дела.

– Посмотри, жертвы из Выборгского до того привлекались за что-нибудь? – неожиданно поднял голову Старостин.

Что-то было в его голосе – Галимов, пожевав губами, послушно открыл файлы.

– Да. Одна за наезд, другая – за драку с соседкой по общаге.

– Интересно. А те, что перед Ритой? Князева, кажется, и Гудкова.

– Князева на рынке торговала. Наверняка были проблемы с полицией. Гудкова вообще сидела по малолетке, – подтвердил Рустем и уставился на Глеба.

– Это ты к чему?

– Да вот. Думаю, – задумчиво ответил Старостин. – Наш маньяк убивает женщин определенного типа. Находит, долго следит, выстраивает логистику и до сих пор не попался, потому что хорошо ориентируется в пространстве. Помнишь, мы предполагали, что у маньяка, возможно, профессия такая – перемещаться по территории.

– И?

– А что, если маньяк остается незаметным, потому что ему никуда не надо ходить?

– Что ты туман напускаешь? Что хочешь сказать?

– Менту не надо перемещаться. К нему людей приводят. Жертвы все побывали в полиции.

– Ну, ты даешь, Старостин! Еще скажи, что наш маньяк – это Боря Камкин. Или Силаков.

Рустем хохотнул и вдруг осекся, настолько странным было лицо Глеба.

– Силаков не работал в Выборгском в то время, – медленно произнес Старостин, – а Камкин как раз оттуда перешел в Центральный. Странное совпадение. И Силаков… он… другой тип. Бандитская рожа, наглый, прет как танк.

– У нас с тобой рожи тоже, знаешь, не того, – осторожно заметил Галимов.

– Да я не о том. Силаков заметный, его трудно с кем-то спутать. Камкин, он цвета окружающей среды, понимаешь?

Но Рустем не желал понимать.

– Глеб! Ты сам-то слышишь, что несешь? Это ни в какие ворота! Бред полный!

– А вдруг нет?

Довести Галимова до состояния кипения было проще, чем казалось на первый взгляд.

– Ты, Старостин, как всегда! – заорал майор. – Как всегда, мать твою! Сколько тебя мордой ни вози, ты не меняешься! Увлекаешься! Даешь волю чувствам! Однажды с тобой уже так было! И чем закончилось?

– Отстрелил мрази рабочий инструмент!

– Это ты себе отстрелил три года жизни! Я не позволю запороть дело! Не позволю! Это тупая версия! Нет! Это не версия! Это бред сивой кобылы!

– Ты же сам говорил, что у меня нюх.

– Нет у тебя никакого нюха! У тебя гайморит!

– А Мотовилов считает, что я маньяков за версту чую.

– Ни хрена ты не чуешь! Ты просто… просто… больной на всю голову!

Рустем распалился так, что Глеб понял: надо заканчивать.

– Брейк! Давай разойдемся по своим столам и просто поработаем, идет?

Раздувая ноздри короткого носа, Галимов попыхтел еще немного и молча отправился к своему рабочему месту.

Через пятнадцать минут Глеб спросил, прячась за монитором:

– Ты не будешь против, если мы проверим ДНК.

– У Камкина? – догадался Галимов, но орать не стал.

– Да.

– Полный треш, Старостин. Полный. Это у тебя от отчаяния, что не можем выйти на след?

– Пусть. Сможешь раздобыть?

– Я? Как? Кровь из пальца возьму?

– Кровь он и так сдает регулярно. Сходи в поликлинику, попроси сделать анализ его анализов. Ну, ты понял. Официально сделать запрос нам не дадут. Вся надежда на твой животный магнетизм.

– Какой еще животный! – немедленно возмутился Рустем.

– Потом обсудим. У нас времени мало.

– Потратим драгоценное время на дебильную версию.

– У тебя есть лучше? Мы же в тупике.

– Если узнают, что копаем под коллег, закопают сначала нас.

– Не ссы раньше времени. Лучше проверь, где Камкин работал до Выборгского и не было ли там подобных случаев. Ты делал запрос за пять лет? Сделай за десять. Допуск к личным делам есть?

– Я же начальник, не помнишь? – поджав губы, процедил Рустем и открыл базу данных сотрудников полиции города.

– Есть что? – нетерпеливо спросил Глеб, подсаживаясь к столу.

– Суздаль. Владимирская область. Служил три года.

– Интересно, как его из такого медвежьего угла в Питер занесло? Не иначе у Камкина мохнатая лапа в органах имеется. Или еще где.

– Пошлю запрос в Суздаль на похожие случаи, но ждать придется.

– Пока ждем, давай еще пороемся в темном прошлом Бориски. А я пока скажу Днищеву, чтобы покопался в помойке под названием соцсети и нашел нашу хитрюгу – Ниночку Стасюк.

– Я же передал тебе инфу? Она нигде не зарегистрирована.

– О Дмитриевой мы тоже так думали, а Настя нашла и поймала жирную рыбу. И, кстати, тебе не кажется странным, что молодая, прекрасная телом и душой девушка Нина не имеет своей странички хотя бы в «Одноклассниках»?

– Удалила?

– Скорей всего, но ее друзья вряд ли сделали то же самое. Пусть начнет с Ольги Кунцевой. Наверняка она завидовала не только Насте.

– Завидовала, но дружила?

– Так это классика жанра, Рустемчик!

Днищеву долго объяснять задачу не потребовалось. В соцсети он нырнул, как карась в бабушкин пруд, и через полчаса положил перед Старостиным полный список всех родных и знакомых Стасюк. Список был оформлен в таблицу с комментариями напротив каждой фамилии. Глеб пробежал глазами и не зацепился ни за одну.

– Проверь всех. Кто, что и как связан.

– Цель?

Глеб поднял на Днищева глаза.

– Понял, товарищ капитан, – быстро ответил лейтенант. – Найти того, кто выведет на того, кого в списке нет.

Глеб поразился.

– Ты откуда такой сообразительный, Толик?

– С физмата.

– Батюшки святы! А я уж было подумал, что в полицейской академии стали таких делать. Испугался даже.

– Не бойтесь, я вас подсиживать не собираюсь, – ухмыльнулся Днищев, и Глеб поразился во второй раз.

Это ж надо! Прям мысли читает. Далеко пойдет.

– Найдешь, сразу ко мне.

– Всенепременно, – ответил лейтенант, и Глеб понял, что до этого парня ему далеко.

В кабинет вернулся Галимов и с порога сообщил:

– Был похожий на наш случай десять лет назад. Тот есть не похожий, а один в один. Только не в Суздале, а во Владимире. Единичный.

– Сколько лет Камкину?

– Тридцать один.

– Десять лет назад он еще учился. Где же? Сейчас гляну. Вот. Во Владимирском политехе, закончив который добровольно пошел в армию, потом три года работал в Казахстане на строительстве, но не инженером, а простым рабочим. В полицию пришел по зову сердца шесть лет назад. Окончил курсы и служил в Суздале целых три года, а потом по неизвестным пока причинам был переведен прямо в культурную столицу Российской империи. И случилось это три года назад. Три, три, три – будет дырка. И ровно тогда же начинаются интересующие нас убийства. Два подряд. С разницей в пять месяцев. Затем Камкина переводят в Центральный район, и там начинается то же самое. Уже три убийства за этот период.

– По-моему, ты за уши все притягиваешь. Между первым случаем и тем, что в Выборгском, семь лет прошло.

– В армии заниматься этим было не с руки. Там девушек подходящих нет. Кстати, мы еще не знаем, почему тощие брюнетки и никакие другие.

– Ладно. Шесть лет.

– Хорошо считаешь. Пятерка.

– Не хами.

– Итак, три года в Казахстане и три в Суздале выпадают. Не было убийств или у нас нет о них сведений?

– Или это разные маньяки.

– Нет, Рустем. Я носом чувствую, что это один и тот же человек.

– Но не Камкин. Ну не вяжется, Глеб! Сам не видишь?

Глеб упрямо мотнул головой.

– Камкина вычеркну только после того, как не найду подобных случаев в Казахстане и Суздале. Но я почти уверен, что убийства были.

– Ты маньяк.

– С кем поведешься, как говорится.

– Черт с тобой! Рой под Камкина, но только после задержания продавца.

– Я буду рыть два подкопа одновременно, как стахановец.

– Это кто такой? – наморщил лоб Галимов.

– Потом расскажу. Если смогу повторить его подвиг.

– Где собираешься искать?

– Везде.

– Маньяк, точно. В Казахстан можно сделать запрос только через начальство.

– Официально – это долго. Попробую поискать другие каналы.

Архивы периодических изданий есть практически в любом городе, а период работы Камкина в Суздале недалек по времени. В это время уже вовсю процветали электронные СМИ, а у них обязательно есть архивы публикаций. С Казахстаном было сложнее, но там Глеб надеялся найти добровольного и очень сострадального помощника. Своего отца.

После смерти матери Глеба Старостин-старший, женившись во второй раз, переехал в Астану вместе с бизнесом и прижился. Они с Глебом не виделись почти десять лет, но созванивались регулярно. Лучшего человека для подобного поручения не найти. Глеб набрал номер отца, улыбаясь, потому что заранее знал сценарий разговора.

Сначала, как всегда, он минут десять пытался оправдаться за то, что до сих пор не нашел себе хорошую женщину. А отец потешно басил, ругая непутевого отпрыска. Потом они перебрасывались ничего не значащими фразами, просто слушая друг друга и радуясь, что по-прежнему близкие друг другу люди.

На просьбу сына Старостин-старший ответил по-военному коротко:

– Есть надежный канал. Сделаю все, что смогу.

Правду говорят: бывших ментов не бывает.

Отключившись, Глеб еще некоторое время улыбался, а потом нашел архив периодики Суздаля за интересующий его период и, выбрав несколько электронных изданий, углубился в жизнь старинного города.

Он был почти уверен, но несколько драгоценных часов было потрачено абсолютно зря.

Это был сильнейший удар по его версии, но в новостях Суздаля он не нашел ни одного упоминания о похожем случае. Все еще надеясь, он перешерстил даже блоги того периода. Ничего.

Была еще надежда на отца. Но и тут его ждало разочарование. Звонить отец не стал, просто коротко написал в сообщении «Ничего».

Добил Галимов. Увидев его озабоченное лицо, Глеб уже было решил, что тот принес результаты анализа ДНК Камкина, но Рустем с порога сообщил:

– Взяли маньяка.

– Какого маньяка? – тупо глядя на майора, переспросил Глеб.

– Нашего.

Глеб потер лоб.

– Кто?

– Тот, кого ты считал тем самым маньяком. Капитан Камкин. На трупе взял. Тепленького. Экспертиза ДНК будет готова с минуты на минуту. Мотовилов еще не знает. Не вернулся из Москвы. Но как только узнает, нас порвут.

– На сотню маленьких медвежат, – закончил Глеб, о чем-то сосредоточенно размышляя.

– Ага. И отдадут в Центральный дело Нейман.

– Камкин сам лично застал маньяка на месте?

– Представь себе.

– И как это он умудрился?

– Участковый по этому району заметил на улице человека, который, как ему показалось, следил за девушкой. Участковые давно в курсе, на каких женщин надо обращать внимание. Позвонил Камкину, тот выехал на место. Пошли за предполагаемым преступником. Место глухое, связи не было. Овраг какой-то.

– А зачем девушка пошла в это глухое место?

– Она живет на той стороне. Через овраг быстрее. Участкового Камкин послал звонить в отдел и дожидаться подмоги, а сам продолжил слежку. Дождался момента, когда маньяк стал душить жертву, и задержал.

– То есть девушка жива?

– Пришла в себя.

– Опознание проводили?

– Пока нет. Но она вряд ли его видела. Нападение было совершено сзади. В овраге установлены фонари, но они слабо помогают. Аккумуляторы почти сели. Если только она заметила преследователя раньше.

– Ага. И поперлась в овраг.

– Девушки, они тоже – сам знаешь – тупые бывают.

– Подозреваемый признательное написал?

– Понятно, что нет.

– Кто ведет допрос?

– Герои дня – Силаков с Камкиным.

– Товарищ майор, – заглянул в кабинет Кукушкин. – Есть заключение экспертов. Капитан Камкин сбросил скан.

– Так давай, чего ждешь!

Галимов выхватил бумажку и впился в нее глазами.

– ДНК подозреваемого полностью совпадает с образцами, взятыми с тела Маргариты Банниковой.

Рустем вперил в Глеба вопрошающий взгляд.

– Ну, и что будем делать?

– Да чего ты раньше времени белые трусы вывешиваешь?

– А чего вывешивать? Белый лифчик?

– Я хочу провести допрос задержанного.

– Поезжай. Поактивничай напоследок. Зачтется, наверное. Силаков с Камкиным будут в восторге.

– По фигу.

Переезд в соседний район по центру города требует прокаченных нервов. Даже терпение частного сыщика, привыкшего мотаться из конца в конец, и то было на пределе. Его бесили даже не километровые заторы на улицах, а стойкое ощущение, что он не успеет. Конкретнее сформулировать, куда именно он может опоздать, Глеб не мог, но предчувствие довело его до такого нервяка, что даже дыхание сбивалось.

Почти сразу выяснилось, что задержанного час назад отвели в камеру, но это скорее радовало. Значит, можно провести допрос без присутствия героев дня. Вдохновившись, Глеб приказал привести подозреваемого в допросную и тут же получил стойкий отпор. Откуда дул ветер, было очевидно, поэтому Глеб решил, что стоит договориться с Силаковым миром. Однако и тут его ждал облом. Оба – следователь и опер – отбыли на доклад к начальству.

Некоторое время Глеб соображал, как прорваться сквозь кордон, и не придумал ничего умнее, чем подлизаться к дежурному, охраняющему блок, где находятся камеры.

Но туда еще предстояло прорваться.

На зигзаги по пересеченной местности ушло минут двадцать.

Он почти достиг цели. Почти. И тут выяснилось, что предчувствия его не обманули.

Из коридора, ведущего в «обезьянник», выбежал дежурный и, топая, понесся по коридору. Можно было подумать, что у человека прихватило живот, уж больно выпученными были у него глаза, но Глеба словно что-то кольнуло: случилось непоправимое. Вот почему дежурный, позабыв обо всем, несется, ни на кого не глядя.

Чтобы не привлекать внимания, Глеб отошел подальше и встал у кофейного аппарата.

Через минуту в обратном направлении пронеслись уже пятеро. Среди них – врач.

Глеб нажал на кнопку с надписью «Эспрессо» и стал ждать. Он выпил два стаканчика пахнущего горелой резиной напитка, когда дверь снова распахнулась, выпуская носилки, с которых свешивалась чья-то безжизненная рука.

Почему-то Глеб не сомневался: мимо пронесли пойманного маньяка. И он, скорей всего, безнадежно мертв.

Через три минуты он убедился, что не ошибся.

Делать в чужом логове больше было нечего. Из машины Глеб набрал Галимова и долго слушал его молчание.

– Так бывает, – наконец выдавил майор. – Понял, что конец, и свел, как говорится, счеты с жизнью.

– Бывает, согласен.

– Не слышу уверенности в голосе.

– Ты можешь узнать, где будут делать вскрытие?

– Зачем тебе? Думаешь, его насильно в петлю сунули? Кому это надо?

– Он не признался. Ничего не подписал.

– Это ты к чему? – спросил Галимов и, не дождавшись ответа, снова разозлился: – Слушай, Глеб. Я понимаю: тебе обидно. Я тоже обиделся. Но мы сами прошляпили маньяка. Экспертиза не врет. Это он, понимаешь, он! Зачем устранять преступника, если все очевидно и без чистосердечного? Это глупо!

– Последний, кто к нему заходил, был Камкин. Дежурный мог отвлечься. Да, скорей всего, в это время он в свой телевизор не глядел. Зачем, если там полицейский.

– Да понял я, к чему ты в клонишь. Понял. Но эту версию я поддержать не могу по причине… Да миллион причин!

– Ладно. Я сам.

Однако через три минуты Галимов перезвонил и сообщил, что вскрытие будут делать судмедэксперты управления по Центральному району.

– То есть свои в доску.

– А ты что хотел? Вызвать независимых экспертов из Москвы? Короче, Старостин. Мне надо писать раппорт. Завтра на ковер к Мотовилову. Отключаюсь.

Глеб развернул автомобиль и поехал обратно. Нельзя уезжать, не проверив все до конца.

Добытая информация укрепила его подозрения, но этого было чертовски мало. Еще через два часа он вернулся в отдел и сразу прошел в бюро судебно-медицинской экспертизы, которое возглавляла чудесная женщина с милым именем Клавдия Тимофеевна и странной фамилией Паюс.

Мешочная плева, в которой лежит икра в рыбе, оказалось совершенно ни при чем. Родом Клавдия Тимофеевна была из деревни Паюс Вологодской области, но необычное звучание фамилии ей нравилось, и при случае она любила им козырнуть.

– Паюсной икры захотелось? Так вот. Деликатесов от меня не дождетесь, мать вашу!

Паюс знала все и всех. Как и откуда она получала ценнейшую информацию, сидя в своем подвале среди покойников, являлось загадкой, равной тайне зарождения Вселенной. Клавдия Тимофеевна была классическим трудоголиком, выползала из своей пещеры Али-Бабы, когда все остальные сотрудники давно пили пиво на диване. Но при этом у всех было стойкое ощущение, что время она проводила за сбором сведений и сплетен, ибо и в них она тоже была исключительно сведуща.

– Может, ей покойники докладывают? – интересовались особо любознательные. – Ну, типа, чтобы поласковей к ним была. Не слишком кромсала. Или она их пытает?

Глеб не видел Паюс с тех пор, как пришлось присесть в колонию, и немного побаивался встречи, не сомневаясь, что ей известны все подробности его заковыристой жизни.

Он постучал, приоткрыл дверь и услышал:

– Заходи, Хлебчик, давно жду поболтать.

Паюс стояла к нему спиной и видеть вошедшего никоим образом не могла.

– Вы колдунья, что ли, Клавдия Тимофеевна? – подходя к столу, на котором лежал разверзнутый труп, сказал Глеб.

– Я не колдунья, я – ведьма. У нас разные подходы к профессии.

– Так ведьмы все злые!

– А я, думаешь, добрая?

– Уверен, Клавдия Тимофеевна. И умная. И мудрая. И всезнающая.

Паюс бросила скальпель на стол и повернулась к нему всем телом.

– Дело, что ли, важное, раз так стелешься? Или жениться надумал? Если жениться, Хлебушек, то молодую не бери. Они все дуры. Бери бабу с горьким опытом и чтоб дите было.

«Ну точно ведьма», – подумал Глеб и торопливо проговорил:

– Мне очень нужно получить анализ ДНК одного трупа из Центрального района.

– Это того маньяка, что повесился в камере? Зачем тебе?

Глеб немного выждал, чтобы прийти в себя, и пояснил:

– Мне кажется, что анализ ДНК, который прислали их криминалисты, подложный.

– Криминалисты заменили? – уточнила Паюс.

– Кто-то из них, но по просьбе кого-то из следователей.

– Кто-то, кого-то. Чего темнишь? Не уверен?

– Нет. Дико очень.

– Поняла. Сделаю.

– И что б никто не заметил. Если узнают, что анализ был сделан повторно…

– Я взрослая девочка. Без тебя понимаю.

Она повернулась к столу.

– Спасибо, Клавдия Тимофеевна, – сказал Глеб в широкую спину.

– Пока не за что.

– За то, что называете по-старому.

– А меня, Хлебчик, на мякине не проведешь, – ответила Паюс и взмахнула скальпелем.

Глеб вернулся в отдел и сел за компьютер, то и дело поглядывая на телефон. Тот, кого он ищет, трус. Убивает без крови и насилует неподвижное тело. Или это не трусость? Он осторожен и расчетлив? Он чувствует границы? Он выслеживает жертву, выстраивает все так, чтобы не засветиться, а потом реализует сложную схему прикрытия и убирает следы? Для маньяка-одиночки это чересчур. Есть кто-то еще. Тот, кто подчищает за ним. Даже больше, чем просто подчищает. Самоубийство подозреваемого в камере – круче, чем зачистка. А результаты экспертизы? Вообще на грани фола! Кто же этот всесильный джинн?

Сообщения от Паюс не было, и это напрягало.

Шальная идея насчет Камкина уже стала казаться бредом.

Камкин – маньяк? Ну что ж, всякое бывает. Мент в некоторых случаях всесилен, а в некоторых – неуловим. Но все остальное не вписывается в эту версию от слова «совсем».

Кто такой Камкин, чтобы подставить вместо себя левого мужика, подделать экспертизу ДНК, а потом придушить его в камере? Нагло до такой степени, что голову сносит.

Глеб вспомнил снулый взгляд, понурые узкие плечи…

Этот капитанишка ничего из себя не представляет. На первый взгляд и даже на второй.

Откуда взялась чумовая идейка, что маньяк – это он и есть?

Одного совпадения во времени и пространстве недостаточно. Но что-то стало толчком. Что?

Откуда на него постоянно накатывает ощущение, что он ходит очень близко от преступника и не видит его в упор?

Гадать – не наш метод. Надо просто докопаться до этого капитана Камкина. Дорыть до воды. Даже если все закончится ничем.

Это никак не помешает расследованию. В конце концов он – консультант, не более того.

В дверь боком пролез Галимов и осторожно притворил ее, придавив поплотнее.

– Ты чего? – поднял голову Глеб.

– Мотовилов еще не приехал, а к заму с докладом идти – себе дороже. Все переврет, чтобы самому пушистым остаться.

– Так ты прячешься, что ли?

– Да с чего ты взял? Просто надо кое-что доделать.

Рустем уселся за стол и начал суетливо перебирать бумаги.

Глеб несколько минут молча смотрел на эту мельтешизацию и вдруг спросил:

– А почему дело маньяка отдали твоему отделу?

Рустем пожал плечами.

– Начальству виднее.

– А тебе не показалось странным, что такое громкое дело расследовали в районе, а не в Следственном комитете? При этом все убийства не на нашей территории. Почему не Выборгский, не Центральный, а мы? Ты же тертый калач, майор, к тому же, как восточный человек, нутром подвох чуешь. Маньяк три года резвится в двух районах, а дело отдают третьему. Где логика?

– Кто-то на звездочки зарабатывает, – нехотя ответил Галимов.

– Кто? Мотовилов? Да его это дело под собой погребет! Уже погребло! Камкин поймал маньяка на трупе, и теперь он мертв. Что-то долго Мотовилов из Москвы не возвращается, не находишь? Не верю, что ты не понимаешь.

– Чего же такого я не понимаю? – не поднимая взгляда от бумаг, поинтересовался майор.

– С самого начала кто-то очень сильно не хотел, чтобы оно было раскрыто. И вот теперь оно благополучно закрыто, а мы в заднице. Тебе Мотовилов велел меня привлечь? Значит, и он понимал. Только сделать ничего не мог. А почему? Тот, кто все решает, находится так высоко, что и ему не достать.

– Мотовилов уже пытался за ниточку ухватиться!

– И что?

– И ничего! Сказал, бери Старостина и идите стандартным путем.

– Молодец! Вместо себя нас сунул и руки умыл!

– Слушай, Глеб, а тебе не все равно, кто кому чего мыл? Ты свою работу делай, раз подписался.

Глеб набрал воздуха, чтобы послать Галимова вместе со всей конторой на три великих буквы, и вдруг остановился.

А ведь Рустем поверил ему, что маньяка просто подсунули им на блюдечке. Только признать это не хочет. Боится или просто не верит, что у них получится?

Глеб посмотрел на майора внимательно. Нет, Рустем не трус, и правильным его тоже называли не зря. Он немного растерян, не знает, с какой стороны подойти к нынешней ситуации, когда дело считается завершенным.

Для начала надо убрать эмоции. Попытка вычислить того, кто уводит расследование в сторону, ничего не даст. Не их уровень. Надо искать следы маньяка не здесь и сейчас, а в прошлом. Если удастся дорыть до воды и найти там крючок, на который преступника можно поймать, покровитель сам проявится. Куда ему деваться?

Старостин молча прошел к столу, включил комп и стал стучать по клавишам.

Рустем несколько мгновений глядел с подозрением, а потом углубился в документы.

Глеб спихнул на край стола бумаги – чтобы ничего не отвлекало даже боковое зрение – и открыл файлы с материалами по убийству, которое случилось десять лет назад в славном городе Владимире.

Тот случай никто не брал в расчет, поэтому сравнительный анализ ДНК не делали. Косяк из косяков. Просто огроменный косячина! Именно во Владимире все случилось в первый раз.

Убитую звали Софья Шац. Кем была эта девушка? Почему маньяк выбрал ее? Она внешне кого-то напоминала или это все остальные жертвы напоминали о ней?

Десять лет назад преступник не был пойман. Он просто исчез. Бесследно. Куда? Например, пошел служить в армию. Неплохое место, чтобы спрятаться на время.

Но это пока только его догадки.

На тот момент Софье исполнилось двадцать восемь, замужем она не была. Работала лаборантом и жила с родителями. Глеб долго глядел на фото. Худенькая, черноволосая, с большими грустными глазами. Они с Ритой могли сойти за сестер.

Софья была задушена и изнасилована. Все по шаблону. Случилось это за городом. То ли ее туда насильно привез убийца, то ли они приехали вместе и поначалу ничто не предвещало трагедии. На берегу речушки в кустах ее и нашли. Никаких других особенностей в убийстве не было: ни следов борьбы, ни крови. Асфиксия и половой акт с еще теплым, но уже безжизненным телом.

Убийца скрылся с места преступления на машине Софьи и оставил ее на стоянке у железнодорожного вокзала уже в городе. Следствие решило, что он уехал на поезде в другой город. В машине его отпечатков не нашли. Только самой Софи и ее брата – студента университета, которому она иногда разрешала пользоваться автомобилем. Они вообще были очень дружны. Смерть сестры стала для парня шоком. В тот день он был на учебе, узнал обо всем только на следующий и попал в больницу с нервным припадком.

Снимок младшего брата жертвы в деле отсутствовал, и Глеб полез в соцсети.

Странички Софьи были давно удалены, но самое удивительное, что у ее брата Бориса Шаца их тоже не нашлось. Разве такое бывает, чтобы парень не имел профиля хотя бы в одной из известных сетей, тем более если учился – как было указано в деле Софьи Шац – в Политехе? Там же, кстати, где и Камкин. Возможно, они были знакомы.

Глебу неожиданно захотелось проверить.

Результат поставил его в тупик. Не было в Политехе такого студента. Камкин имелся, а Шаца в списках выпускников не нашлось. Не закончил? Тогда должен быть приказ об отчислении, но он тоже отсутствовал. Возможен вариант академического отпуска. Глеб попробовал найти подтверждение, но части документов не было в открытом доступе, и его опять постигла неудача.

Или Шац никогда не учился в этом вузе, и в деле допущена ошибка. Что ж, такое случается сплошь и рядом. Парень всего лишь младший брат жертвы, мог вообще ничего не знать о жизни сестры, поэтому им не занимались как следует. На момент убийства у него алиби, ну и все.

Глеб приказал себе оставить брата убитой в покое и переключился на других членов семьи. Были же мать, отец и другие родственники. Неужели ни одного семейного фото? Так не бывает.

Отец Софьи и Бориса умер почти сразу после гибели дочери. Не вынес. А мать девушки Ирина вскоре вышла замуж. Всего через три с половиной месяца. Однако. Какая веселая вдовушка! Что ж, поглядим, кто же у нас муж?

Ответ на это вопрос ввел Глеба в ступор.

Новый муж Ирины Шац носил фамилию Скоробогатов, погоны генерал-полковника и занимал такую должность, что с этого момента можно было смело забить на саму возможность появления в голове идеи покопаться в прошлом этой семьи.

Даже пробная попытка может стать последним, что Глеб Старостин успеет сделать в своей жизни.

После шокирующего открытия надо было переключиться на что-то более реальное. И Глеб это сделал.

Мотовилов дал отмашку еще перед отъездом в Москву, поэтому нет смысла тянуть.

Команда была в сборе. Прибыл даже привлеченный Серебровский, и Глеб представил свой план, как выйти на продавца, предложившего Вальдену купить картину Шагала.

План был максимально прост и этим хорош. Просить телефон Вебера у Вальдена не представлялось возможным, но Серебровский справился с этой проблемой на раз. Секретарша, которая не была в курсе разговора, поверила, что проект договора необходимо проверить еще раз, и отправила его на указанный адрес. В документе не имелось реквизитов продавца – речь шла о наличных, – но был указан адрес электронной почты.

Этого вполне достаточно.

– Если Вебер поинтересуется, откуда адрес, можно смело топить Вальдена. Заодно прервем их контакты. Никто не станет иметь дело с ненадежным покупателем.

Предполагалось написать тому, кто назвался Вебером, и представиться тем, кто готов купить Шагала дороже. Особая прелесть плана заключалась в том, что не было необходимости вывозить полотно за границу. Покупатель жил в России и был готов немедленно выехать в Питер для личной встречи.

Галимов отнесся к плану с недоверием, зато Серебровский бил копытом вовсю.

– Самое главное, чтобы Вебер ответил.

– По адресу мы его сразу вычислим, – подал голос Кукушкин.

Днищев промолчал, но по его лицу было заметно, что в легкую победу он не верит. Так и вышло.

Ответ пришел не по почте. Серебровскому позвонили, он сказал по бумажке все, что требовалось, но номер абонента не определился, и голос говорившего явно был изменен. Местоположение определить также не вышло: разговор длился тридцать секунд.

Однако встреча была назначена, надежда переиграть таинственного Вебера оставалась, но провалилась. И с громким треском.

На встречу никто не явился. Напрасно Серебровский вышагивал битый час по аллеям Крестовского острова.

Старостин, следивший за ним с безопасного расстояния, уже отдал команду сворачиваться, как вдруг заметил особу, порскнувшую в кусты, как только засланный казачок направился в ее сторону.

Глеб перескочил через низкую щеточку кустов и отправился следом за незнакомкой. Судя по прикиду и походке, девушка была профессионалкой.

Глеб нагнал ее возле перехода и остановил придуманным наспех вопросом вкупе с несдержанно восхищенным взглядом. Насчет профессии он не ошибся. Реакция на немудреное заигрывание была стремительной и стандартной. Через пять минут дева уже сидела в его машине, не догадываясь, что мчатся они в отдел полиции.

Глеб решил, что разговаривать с девушкой, назвавшейся Кисой, лучше Галимову.

У Рустема хорошее лицо. Очень честное, с наивными круглыми глазами и той серьезностью, которая бывает только у положительных героев. Правильное, одним словом.

Кроме того, Глеб не был уверен, что его не потянет на скабрезности. Ну не мог он нормально разговаривать с девушками подобного сорта! Так и подмывало пошутить и прикольнуться!

У Галимова чувство юмора отсутствовало в принципе, и женщины с трудной судьбой ценили это особенно высоко. Можно было не сомневаться: Кису пробьет на душевную откровенность.

Майор, которому он наспех выдал суть проблемы, вошел в кабинет, озабоченный предстоящим докладом начальству, и обомлел. Старостин предупредил, что раскрутить надо проститутку, но увидеть такое Рустем не ожидал.

Всему виной был жизненный концепт Кисы, воплощенный ею с чрезмерным усердием.

Киса умудрилась собрать на себе всю моду, поэтому за кучей добра разглядеть, где, собственно, она сама, было нереально. В этом концепт и заключался. Все заработанное непосильным трудом она тратила на тяжелый люкс, который постепенно погреб ее под собой.

Зачем женщине подобного образа жизни нужны дорогущие шмотки в немыслимых количествах, изумлялись даже ее бывалые подружки. Работенка у проституток в общем-то пыльная, посещать кинофестивали, премьеры и великосветские приемы удается нечасто. Все же не эскортницы из модельных агентств, а обычные девушки древнейшей профессии.

Киса была неглупой и, в принципе, все понимала насчет бессмысленности своего отношения к полученным доходам, но ничего с собой поделать не могла. Жизнь королевы, хоть и придуманная, была реализованной мечтой детства девочки из семьи потомственных алкоголиков.

Галимов как истинный сын Востока, увидев Кису, настолько впечатлился показной роскошью ее наряда, что растерялся и долго не мог сообразить, с чего начать допрос. Просто пялился на диковинную райскую птицу, не веря, что речь шла именно о ней. Даже хотел уточнить, не перепутал ли Старостин проститутку с теледивой, оглянулся на Глеба, но вовремя одумался.

– Ваша фамилия, гражданка? – откашлявшись, приступил к делу Рустем.

– Киса, – томным голоском ответила жрица любви, и Глебу показалось, что она сейчас мяукнет.

Чтобы не заржать в голос, он схватил какую-то папку и выскочил из кабинета.

Пусть начальник попотеет. А еще лучше, если Киса совратит этого душнилу!

Спустившись по лестнице, Глеб увидел Вадика Серебровского, разговаривавшего с девочкой-стажеркой, и хотел пройти мимо, но капитан бесцеремонно схватил его за рукав.

– Я не забыл, – быстро сказал Глеб, подумав, что тот решил напомнить про обещанный бакшиш.

– Два дня осталось до встречи с Вальденом. У вас что-нибудь есть?

– Пока ничего, Вадик.

Серебровский улыбнулся стажерке и потащил Глеба в угол лестницы.

– Ты меня подставляешь. Я уже почти договорился с начальством, что оно не будет против моей поездки в Германию.

– Мотовилов договорился, а не ты.

– Не мелочись, Старостин. Ты же понимаешь, что я должен быть готов к встрече с Вальденом. Но она может не состояться, если Вебер организует вывоз картины раньше.

– Спасибо, что так доходчиво все объяснил.

– Ну вы хотя бы вышли на него? Не может быть, чтобы в парк он просто не пришел. Кто-то должен был наблюдать.

Про Кису сказать пока было нечего, и Глеб лишь пожал плечами.

– А если ты прав? Представитель и продавец – одно и то же лицо? – не отставал Серебровский.

– Ты же сам убеждал, что Вебер говорил с Вальденом без русского акцента.

– Я тоже могу ошибаться.

– Неужели, Вадик? – всплеснул руками Глеб.

– Можно предположить, что преступник – чистокровный немец.

– То есть ты не допускаешь отсутствие акцента у русского?

– Это бывает, но очень редко. Он же не разведчик, которого специально готовили к работе в Германии.

– Мы не знаем, для чего его готовили и почему он говорит без акцента, но тот, кого мы ищем, и Вебер – один человек. Этому немцу просто неоткуда взяться. Вебер живет в Питере и отсюда собирается вывозить Шагала. Так что тебе придется еще потрудиться.

– Так я еду в Германию?

– Если не перехватим его раньше.

Серебровский не ответил, но по его лицу было видно, что он желает коллегам всяческого неуспеха.

Глеб спустился на пролет и вдруг обернулся.

– А фамилия Вебер переводится на русский язык?

– Вебер в переводе – ткач.

Это слишком просто. Слишком просто.

Глеб прошагал еще три ступени вниз и вдруг, сорвавшись, кинулся бежать. Навстречу поднимался Днищев, держа перед собой, как великую драгоценность, коробку с пиццей.

– Давай за мной! – крикнул Старостин.

Не останавливаясь, Днищев сунул коробку на подоконник и, развернувшись, понесся вниз.

«Наш человек», – мимоходом подумал Глеб, выскакивая на улицу.

Квартира Ткача была не заперта. Он оглянулся на лейтенанта, тот вынул пистолет и встал с другой стороны.

– Заходим, – беззвучно произнес Глеб, но тут в проеме показалась бабка, увидела двоих мужиков и заорала благим матом на весь подъезд.

Глеб среагировал быстрее обалдевшего Днищева и, закрыв бабке рот, затолкал ее обратно.

– Тише, бабушка, мы из полиции. Не кричите. Вы меня поняли?

Бабка стояла с выпученными глазами, но кивнула.

– Вы что тут делаете?

– Это моя квартира, – задыхаясь, сообщила бабка.

– А где Ткач?

– Не знаю.

– Но он придет?

Бабка помотала головой.

– Не поняли вы меня. Не знаю я никакого Ткача. Квартира три месяца стоит пустая, все никак постояльцев не найду. Сегодня зашла пыль протереть. Уже уходить собралась, да за кофтой вернулась.

Глеб вытер потный лоб и оглянулся на Днищева.

Тот оттер старшего по званию плечом и заглянул испуганной старухе в глаза.

– Простите нас, уважаемая, но мы должны задать несколько вопросов. Пройдемте в комнату и поговорим. Недолго, обещаем. А потом отвезем вас, куда скажете. Договорились?

Подхватив хозяйку квартиры под локоток, Днищев повел ее в кухню.

Глеб стал осматривать помещение и очень скоро убедился, что квартира действительно долгое время пустовала. Пыли на поверхности мебели не было, но необитаемое жилище все равно видно сразу.

Дойдя до кухни, он застал бабку и Днищева мирно беседующими о перипетиях и дороговизне нынешней жизни. То и дело упоминались: булка, кура, песок, греча, типичные для коренных ленинградцев. Глеб уже слышал от Днищева «Ваську», «Апрашку», «Балты», «Дворик» вместо Дворцовой площади и «Финбан» вместо Финляндского вокзала, не говоря уже о навязшей в зубах «Чернильнице», как теперь принято именовать Исаакиевский собор. Но сейчас лейтенант словно забыл городской сленг, выражаясь изысканно и сопровождая беседу трогательным поглаживанием старухиного рукава.

«Силен пацан», – усмехнулся Глеб.

По пути в отдел они обменялись выводами. Старуха действительно не знала Николая Ткача. Скорее всего, он вычислил пустующую квартиру и приходил сюда, чтобы следить за соседом снизу – Георгием Гориным. Дверь открывал специальным приспособлением, а не ключом. В квартире старался не следить, хотя отпечатки криминалисты наверняка обнаружат.

– Что ему было нужно от Горина – вот вопрос, – задумчиво произнес Толик.

– Мне кажется, я знаю.

Днищев уставился заблестевшими глазами.

– Что, Глеб Евгеньевич?

– Слушай, лейтенант, давай без политеса.

– Давай, – с готовностью согласился Днищев. – Тогда можно попробую угадать?

– Пробуй, Толя.

– Это связано с пропавшей картиной Анастасии Нейман, так?

– Зачет, Толик.

– Выходит, картину украл Горин, а Ткач украл у вора? Горин убил Эдуарда Неймана, а Ткач убил Горина?

– Вот с этим я бы не торопился. Неймана и Горина убил один и тот же человек.

– Почему не Ткач?

– Убийца выше его на голову.

– Но Шагал у него. Надо задерживать.

– Если найдем. Этот любитель блинов со сметаной очень хитер. Возможно, успел переправить полотно.

– Упустили?

– Пока не знаю. Сначала надо убедиться, что Ткач и Вебер – один и тот же человек. Давай в отдел и побыстрее, пока ее не отпустили.

– Кого? Картину?

– Прекрасную Кису.

В кабинет, где Галимов беседовал с Кисой, Глеб зашел крадучись, словно боялся кого-то спугнуть. Может быть, удачу?

Галимов оглянулся на вошедшего и сделал страшные глаза. Глеб изобразил покаянное лицо.

– Так вы точно не знаете того, кто попросил вас побывать в парке и сделать снимки? – как видно, по десятому разу задал вопрос майор.

– Зачем мне его знать? – испуганно таращила глаза Киса. – Я за него замуж не собираюсь.

– Хотите сказать, что к вам подсел совершенно незнакомый человек и дал поручение, смысл которого непонятен? – продолжал проявлять мусульманское терпение Рустем.

– Почему непонятен? На моей мобиле хорошая камера. Я часто делаю селфи.

– Он же не селфи сделать попросил.

– Селфи, это когда сам себя фоткаешь, – назидательно произнесла Киса и устроилась на стуле поудобнее.

– Я в курсе, – заверил ее Рустем и вытер потную шею.

Эта райская птица в пестрых перьях, пахнущая сладкими духами, то и дело перекидывающая ногу на ногу, как Шерон Стоун в фильме «Основной инстинкт», и каждую секунду облизывающая пухлые розовые губы, сбивала восточного мужчину с рабочего настроя и мешала включить холодного, жесткого сыщика. Он и сам не понимал, с чего его так повело, пытался справиться, но получалось плохо. Вообще не получалось.

Оценив обстановку, Глеб с грохотом приволок стул, сел напротив девушки и, глядя поверх Кисиной головы, – она тут же стала поправлять волосы, – спросил:

– Ты узнаешь его на фотографии?

– Конечно, узнаю. Я лица запоминаю очень хорошо! – похвасталась Киса.

Глеб приблизил к ее лицу экран телефона.

– Это он?

– Он! – воскликнула Киса, радуясь, что дело сдвинулось с мертвой точки и ее наконец отпустят, а то этот, который серьезный, скоро дырку в ней протрет своими непонятными взглядами.

Галимов заглянул через плечо, и глаза стали совсем стеклянными.

– А теперь, Киса, начинай рассказывать сначала и со всеми интимными подробностями, – с расстановкой сказал Глеб.

Кису давно отпустили, а в воздухе продолжал висеть приторный запах ее духов.

Галимов распахнул окно и перевесился через подоконник.

– Думаешь, для нее опасности нет? – спросил он оттуда.

– Она скинула заказчику фотки, деньги он отдал ей заранее. О том, что Киса побывала здесь, ему неизвестно. Не в ее интересах об этом рассказывать. Киса сделала свое дело, Киса может уходить. Ничего криминального он ей не поручал. Всегда сможет придумать отмаз, так что сильно не переживай.

– Я переживаю только за возможную утечку информации, – ответил Рустем, все еще вися снаружи.

– Я так и понял, что за утечку, – глумливо произнес Старостин.

Галимов мигом отошел от окна и сделал безразличное лицо.

– Что будем делать с Ткачом? Брать?

– Сначала надо найти. Не думаю, что он сидит и ждет нашего прихода.

– У него через два дня встреча с Вальденом.

– Через полчаса все выезды из города и Пулково перекроют. Я звонил Мотовилову с дороги. Прости, что через твою голову. Но я не уверен, что он уже не ушел.

Галимов три раза сплюнул через плечо:

– Тьфу, тьфу, тьфу!

– Своим ходом с Серебровским мы его насторожили. В том, что мы выйдем на квартиру, Ткач не сомневался и учел это. Логистика отхода у него наверняка продумана давным-давно.

– Картину заметят на таможне.

– Уверен, что он повезет ее лично? А если вообще транспортом? С каким-нибудь товаром и через Турцию, скажем.

– Он работает в архиве.

– Архивные фонды часто перемещаются. У них свои выставки, например, бывают. К ним приезжают работать, они ездят повсюду. Наш любитель блинов со сметаной не первый год в этой сфере. Все ходы-выходы давно изучил. Картина, возможно, уже в Германии.

– Да что ты каркаешь все время, Старостин! Уймись!

– Надо готовить документы на выезд. Поедут Серебровский, ты и Анастасия Нейман.

– Ей зачем?

– Она должна опознать картину.

– А ты сам чего?

– Мне нужно кое-что доделать.

– Ты про маньяка? – посуровел майор. – Не глупи, иначе уволят.

– Я сам уволюсь. Надоело быть консультантом, хочу быть вольным фликом. И чтоб рыбка золотая каждый день на обед.

– А рыбку, случайно, не Анастасией зовут?

– Рыбку зовут карась, Рустемчик. Выбрось из головы глупости и пускай собак по следу Ткача.

– Не учи работать, флик недоделанный.

– Ты повторяешься. Лучше скажи – бывший зэк.

– Это ты к чему?

– К тому, что растерял я хватку. Никак не разложу по полочкам все, что есть в этом деле. Откуда ни возьмись выскакивают новые участники – соучастники, которых не знаешь, к чему привязать.

– Чего это ты раскис? – подозрительно взглянул на него Рустем.

– Да сам не знаю. Жду, кто еще выскочит из-за угла, и не могу вычислить. Фигуранты прямо почкованием размножаются, мать твою!

– Многовато номинантов на звание главного злодея?

– Да в том и дело, что к главному мы даже близко не подошли.

– Ладно, ты тут поной еще немного, а мне твои сопли утирать некогда.

– Спасибо, Рустемчик, ты настоящий друг.

– Пошел в жопу.

– Уже там.

Страх, злость, желание спастись, надежда на справедливость и тоска от ощущения неизбежного поражения, смешавшись, образовали такой непонятный и непривычный клубок, что Настя совершенно перестала себя понимать.

Ясно было только одно: она должна рассчитывать на себя. Не в смысле, что ей никто не поможет. Наоборот, она все больше понимала, что Старостин – не пустышка, не раздолбай, не неудачник, он действительно профессионал и умеет работать. Но все происходит не в его, а в ее жизни. С ней. А значит, она должна это выдержать. Не по силам не дается. Так, кажется? Вот на эти самые силы ей и надо положиться, довериться себе самой.

Если она справится, то справится и Глеб.

Почему-то от этих мыслей ей стало нечем дышать в пыльной квартире, и Настя пошла бродить по городу.

Город – в той части, где он не Питер, а именно Санкт-Петербург – всегда оказывал на нее магическое воздействие. Сколько бы ни ходила по нему, сколько бы ни смотрела, сила воздействия не уменьшалась, а, наоборот, только росла. Понять механизм этого влияния было совершенно невозможно. Это вообще непосильно для человеческого разума, поэтому она просто покорялась ему. Если лекарство действует, то разве надо знать как?

Над Исаакием, как всегда, кучковались облака. То сходились, обнимаясь, то разбегались, разгоняемые ветром с залива, и можно было не сомневаться: через час точно хлынет ливень. Но надежду на прохладу все равно питать не стоило. В кои-то веки город уже в июне разогрелся до двадцати восьми, и ему, похоже, это нравилось.

По случаю жары Настя надела платье, которое долго искала, перебирая вешалки. Оно и было всего одно, подаренное Машей год назад. Нет, имелись и другие, но те давно за невостребованностью перекочевали на дачу, и она даже не знала, где они там обитают. То ли в шкафу, то ли в одном из старых чемоданов.

Джинсы и футболки. Ну, на худой конец, шорты и топы. Их было много, всегда хватало на несколько коротких питерских летних сезонов. Но сегодня она решила, что стоит подбодрить себя нарядом, и теперь с интересом прислушивалась к своим ощущениям. Платье развевалось, то обтягивая грудь, то приподнимая подол и обнажая ноги, то оттопыривалось, запуская ветер под мышки.

И, черт возьми, это было приятно!

Чего она вцепилась в эти джинсы?

Вчера она сделала попытку поговорить с Машей, набрала номер и долго слушала тоскливую историю о том, что абонент не абонент. То, что дочь отключила телефон, могло означать что угодно, но оптимизма это не прибавило. Маша пока не знает о смерти отца. Может, потянуть еще немного? Девочка тяжело восприняла информацию о том, что ее мать подозревают в убийстве папиной любовницы. Как бы ей не пришло в голову, что и Эдика тоже прикончила сумасшедшая мамаша. Маша всегда была разумной и уравновешенной девочкой, но после их прошлого разговора Настя уже ни в чем не могла быть уверена. Как ее дочь могла поверить в обвинения, пусть даже они исходили от отца?

От Медного всадника она свернула налево, прочь от Дворцовой площади с толпами туристов, и шла довольно долго, все дальше уходя от Невы. Потом двинулась вдоль Фонтанки и, устав, решила немного посидеть в Ломоносовском сквере.

Она шла, глядя на снующие по реке набитые отдыхающими прогулочные суденышки, как вдруг заметила идущую впереди Нину Стасюк.

Та шагала туда же, куда направлялась Настя, и, похоже, торопилась. Переходя улицу, Нина посмотрела по сторонам, и Настя едва успела отвернуться к парапету. Зачем она это сделала, было не очень понятно, но что-то в фигуре девушки ее насторожило. Какая-то взвинченность сквозила в ее движениях. Нина как будто нервничала. С чего бы это?

Настя не стала переходить в том же месте, а прошла до следующего перехода и приблизилась к скверу с обратной стороны, не выходя из тени деревьев.

Дойдя до скамейки, Нина села и снова огляделась.

«Проверяется», – не поверила глазам Настя и спряталась за дерево. Это было глупо, потому что ее все равно можно было легко заметить, но ничего другого в голову не пришло.

Впрочем, Нине было уже не до проверок. Достав телефон, она принялась кому-то названивать, потом убрала его в сумочку и застыла, пристально глядя на Ломоносовский мост.

Настя прикинула, видно ли ее с моста, и переместилась так, чтобы закрывал стоящий посреди клумбы бюст Михаила Васильевича. Авось прокатит.

Нина нервничала все сильнее, и Настя вместе с ней, понимая, чем вызвано близкое к истерике состояние девушки.

Возможно, за ней следят.

Настя даже оглянулась, но никого не заметила и устроилась за деревом поудобнее.

Минуты тянулись и тянулись, Настя стояла, обливаясь потом, и чуть не упала от неожиданности, увидев шедшего прямо к скамейке Ниночки оперуполномоченного Камкина. Того самого, что вместе с Силаковым вел ее дело.

То, что они с Ниной знакомы, могло ничего не значить. «Питер – город маленький, все друг друга знают», – шутили ленинградцы. Все так, но Настя не верила в случайность этого знакомства. Именно этого.

Жаль, что нельзя услышать, о чем они говорят.

И тут Настя вспомнила о телефоне. Обругав себя бестолочью, она схватила его и дрожащими руками включила камеру. Почти опоздала: Камкин собирался уходить. Но все же она успела снять их прощальный поцелуй.

Подождав, когда Нина и капитан разойдутся в разные стороны, Настя набрала номер Глеба и почти закричала в трубку:

– Нина Стасюк и капитан Камкин знакомы! Они целовались! Они любовники!

– Где ты их видела?

– В Ломоносовском сквере.

– Тебя засекли?

– Нет, я за бюстом спряталась, – ответила Настя, радуясь неподдельной тревоге в его голосе.

– За чьим? Своим?

– Дурак ты, Старостин! За Ломоносова! Они ушли. Пойти за ними?

– Не вздумай! Неизвестно, куда они направились. Вы можете столкнуться.

– Так что мне делать?

– Продолжай прятаться за бюстом. Я еду.

– Сейчас сброшу видео.

– Ты сняла их на камеру? Ах ты умница!

Это были обычные слова, даже не слишком восторженные, но Насте послышалось совсем другое. Что именно, она боялась даже думать, но все равно думала.

А если она влюбилась в этого совершенно не подходящего ей мальчишку?

Что в таком случае делать?

Настя думала об этом все время, пока ждала. Видимо, эти трудные мысли отразились на лице, потому что, взглянув на нее, Глеб сразу спросил с испугом:

– Ты все-таки засветилась?

– Не бойся. Они меня не заметили.

– Я уж струхнул. Такой у тебя встрепехнутый вид.

Ее рассмешило слово «встрепехнутый», и сразу отлегло от души. Разберется со своими чувствами на досуге.

В машине Глеб еще раз расспросил о том, что она видела, и, выслушав, сказал:

– В том, что они любовники, сомневаться не приходится.

– Теперь будет легче доказать, что это Стасюк ввела гепарин?

– Не уверен. Камкин наверняка сделал все, чтобы на нее даже тень подозрений не упала. Но кое-что прояснилось. Камкин причастен к краже картины и, возможно, к убийствам тоже.

– Это он убил Эдика и Горина?

– Пробуем поискать доказательства. Его связь с Ниной меняет многое, но не все.

– Ты сможешь его допросить?

– Даже беседовать с ним пока не стоит. Доказательств его причастности мало.

– Но он скрыл, что знаком с Ниной.

– Вот с нее и стоит начать. Ниночка не производит впечатление прожженной преступницы. Ее связь с Дмитриевой и Камкиным одновременно – для начала неплохо.

– Попробуешь с ней встретиться, Камкин об этом узнает. Давай я поеду к ней домой и поговорю.

– Рехнулась? Тебе-то зачем? Камкин может быть у нее.

– Да мне все равно уже терять нечего. У меня на завтра вызов к Силакову. Будут снова давить вместе с Камкиным. Может, не ходить?

– Тебя задержат и посадят в «обезьянник».

– Ты меня спасешь.

– Настя, не дури, – вдруг вспыхнул Глеб, вспомнив о маньяке, умершем в камере.

Не хватало еще, чтобы с Настей что-то случилось. Наверное, этого он не сможет себе простить никогда.

– Стасюк возьмут под наблюдение, потом решим, что с ней делать.

– А Ирину нашли?

– Завтра прилетит из Эмиратов, тогда и возьмем.

– Не сбежит?

– Не того полета птица, чтобы бегать. Она же понимает, что доказать ее участие в краже нереально. Не пойман – не вор, сама знаешь. Но покрывать заказчика ей тоже невыгодно.

– У меня такое чувство, что она связана с кем-то, кто хорошо меня знает. Она очень уверенно держалась со мной. Как будто знала наперед, как я себя поведу. Может, одна из любовниц Эдика?

– А что ты знаешь о Ткаче?

– Николае Ивановиче? Немного. Даже странно было, когда он говорил обо мне так, словно мы близки. У нас он был пару раз всего. Может, с мамой они были друзьями, но со мной он почти не общался.

– То есть ты даже предположить не можешь, где его можно найти?

– Он в архиве работает.

– Я не об этом.

Она посмотрела недоуменно и вдруг поняла:

– Он тоже охотился за Шагалом?

– Похоже, картина у него.

– Кошмар какой-то. Милый толстяк и добрячина – главный злодей?

– Не уверен, что главный, но преступник – точно.

Несколько минут Настя молчала, переваривая новость, и вдруг повернулась к нему всем телом:

– Родители как-то ездили к нему в гости. За город. Отец рыбачить любил, они на этой теме сошлись.

– Куда?

– Не помню. Это далеко, поэтому меня с собой не взяли.

– В области?

– Нет, дальше. Там еще озеро было. Мама сказала, что купаться все равно нельзя, очень холодное.

– Севернее? Карелия?

– Погоди. Мелькает что-то. Кажется, они ехали на поезде, потом на автобусе. Куда? Сейчас, дай подумать… Вертится на языке. Кондопога! Да, точно! Но дом не в городе, а на Нигозере. Прямо на берегу. И у него есть катерок небольшой. Они на нем ходили рыбачить.

Она все вспоминала, а Глеб уже звонил Галимову, приткнув машину как попало возле «Газели», стоявшей у магазина.

– Опергруппа выезжает, а ты – молодец, – сказал он наконец.

Настя слабо улыбнулась, и Глеб не вынес этой улыбки. Взял в ладони ее лицо и стал целовать. Ему так давно хотелось это сделать, что одним поцелуем он обойтись не мог никак. Сначала она замерла ошеломленно, а потом стала отвечать. Увлекшись, они не слышали, как в окно начал стучать рассерженный водитель «Газели», которому они мешали выехать. Очнулись, когда «Газель» осторожно пнула их легковушку под зад.

Глеб завертел головой и опустил стекло.

– Я, конечно, в курсе, что если припрет, так хоть посреди Дворцовой ложись, но надо и совесть иметь, – изрек водила, разглядывая Настю.

– Давай рули, моралист, – заводя машину, ответил Глеб.

Почему-то он не стал спрашивать, куда ее везти. А Настя вообще молчала.

Они переехали через Троицкий мост и ехали молча еще долго, пока не остановились перед старой хрущевкой. Ни слова не говоря, Настя выбралась из машины, вошла вслед за Глебом в обшарпанный подъезд, поднялась на последний этаж. Он открыл дверь и обернулся на пороге, взглянув вопросительно.

«Поздно», – подумала она и смело шагнула в прохладное нутро его жилища.

«Хорошо, что Питер такой маленький город, – успела подумать Настя, пока он снимал с нее платье, – и мы просто не могли не встретиться».

Его разбудил звонок. Не глядя, он ответил и понял, что лоханулся. Звонила Агния, и ее напористый голос был слышен не только лежащей рядом Насте, но, кажется, всей округе.

– Куда пропал, любимый?

После этого можно было уже не продолжать, но Агния стала развивать тему. Она не могла забыть той ночи. Она скучала. Она хотела снова его видеть. Она помнила все и даже больше.

Скрежетать зубами он не стал, но очень хотелось.

И главное, этот кошмар он устроил себе собственными руками. И кое-чем еще.

Глеб пробормотал в ответ на излияния Агнии что-то вроде «занят, перезвоню» и отключил телефон. Боясь взглянуть на Настино лицо, он поднялся с постели и пошел в ванную. Все равно сейчас его жизнь кончится. Так хоть помыться напоследок.

Весь его в общем-то невеликий опыт, а также сериалы, которые любила смотреть Галина, подсказывали, что подобные проколы всегда заканчиваются одинаково: женщина встает и гордо уходит.

Намылившись, Глеб стал тереть себя жесткой мочалкой, потом три раза вымыл волосы. Может, не выходить вообще? Пусть уходит, пока он в душе.

Выключив воду, он прислушался. За дверью было тихо, но через секунду до него донесся запах яичницы и гренок.

Решила покормить напоследок?

Выйдя наружу, Глеб осторожно приблизился к кухне и заглянул.

– Я думала, ты до ночи собираешься там торчать.

– Я…

– Да все понятно. Не утруждайся. Тебе чай или кофе?

«Мышьяку», – хотел ответить Глеб, но вместо этого забрался за стол и схватил вилку. Какая же он все-таки трусливая сволочь!

Тыкая вилкой, Глеб искоса поглядывал на Настю. Она ела с аппетитом, выглядела довольной, и он уже было решил, что допроса с пристрастием не будет.

– Кто она?

Так. Дождался.

– Ее зовут Агния. Она искусствовед. Мы давно расстались.

– Похоже.

– Мне понадобилась консультация по твоей картине.

– Надеюсь, консультация была профессиональной.

– Вполне.

– Ты мерзавец, знаешь?

– Еще бы не знать.

– Собираешься с ней встретиться?

– Даже не проси! Тогда я вообще от нее не отвяжусь!

– Не только мерзавец, но и трус. Использовать женщину в корыстных целях, а потом по углам прятаться? Фу!

– Каков приговор?

– Десять лет без права переписки с другими женщинами.

– Согласен. Есть еще яйца?

– Пожарить?

– Там колбаса вроде была.

– Испортилась давно. Я ее выбросила.

– Закажем суши?

– А давай!

К суши нашлось пиво. Почти пир.

Они набросились на еду, и Глеб решил, что опасная для него тема закрыта.

– Я тебе не подхожу, – неожиданно сказала Настя, косясь куда-то в сторону. – Я скучная. У тебя чертики в глазах прыгают, а у меня…

– Божественный свет исходит?

– Дурак.

– Ты не скучная, ты правильная. Но это не приговор. Ты уже на пути исправления.

– Рада за себя.

– А я-то как рад!

– Ты наглый.

– Мы уравновешиваем друг друга.

Возможно, он прав. Она была пропитана нравственностью, как труп в анатомичке формалином, и что в итоге? Сейчас самое время пересмотреть свои казавшиеся незыблемыми принципы. Стать проще. Рядом с Глебом это произойдет довольно быстро. Или все наоборот? Это он изменится рядом с ней и гораздо быстрее?

Что ж. Посмотрим.

– Знаешь, я хочу снова ее увидеть, – задумчиво произнесла Настя, прихлебывая пиво.

– Кого это? – сразу струхнул Старостин.

– Картину Шагала. Я ведь никогда ее не разглядывала как следует. У меня такое чувство, будто я упустила что-то важное, понимаешь?

– Мы вернем ее, веришь?

Настя поцеловала его и очень близко посмотрела в глаза.

– Только обойдемся без консультаций искусствоведов.

Звонок застал их в постели. Прежде чем ответить, Глеб поглядел на экран. Береженого Бог бережет. На это раз звонил Рустем.

– Мы взяли Ткача. Тепленького. В постельке. Подгребай в отдел. Будем разговоры разговаривать.

«Разговоры разговаривать» – фраза Мотовилова. Ай да молодец, татарин! Уже скопировал! Далеко пойдет!

Ухмыльнувшись, Глеб повернулся к Насте. Она смотрела во все глаза. Поняла.

– Дождешься?

– Дождусь.

Ткач ни на йоту не растерял своего оптимизма и добродушия. Даже румянец все так же горел на пухлых, лоснящихся щеках. Как будто его на дружескую встречу позвали.

– Картину я увидел случайно, – с неторопливой обстоятельностью рассказывал он. – На встрече выпускников. Громко сказано, конечно. Нас всего пятеро было. Лена, Настина мама, пригласила всех к себе на дачу. Кажется, как раз Анастасия попросила достать из буфета бокалы. Видимо, я не заметил, как выпала бумажка, и не смог закрыть дверцы буфета. Подумал: это оттого, что он стоит криво. Хотел посоветовать хозяйке подложить под передние ножки брусок, ну, или кусок картона. Нагнулся, чтобы убедиться. Потом заглянул за буфет. Вы не знаете, конечно, но настоящие краски, старые, которыми сейчас уже не пишут, пахнут по-особому. Этот запах я не спутаю ни с чем. Тогда он сбил меня с толку. Я достал картину. Сразу понял, что именно держу в руках. Хотел немедленно сказать Лене и… не смог. Долго стоял. Потом поставил картину на место и приказал себе забыть о ней.

– Тоже не получилось?

Ткач с силой сжал коротенькие пухлые пальцы и погладил круглую голову, как бы успокаивая себя.

«Так бы и настучал по этой головенке», – подумал Глеб и, чтобы отвлечься, стал глядеть в окно.

– На какое-то время мне удалось. Но однажды после разговора с Леной я понял, что… Она ничего не знала! Ни-че-го! Это же глупо – упускать такой шанс! Я узнал про картину все! Она стоила миллион или полтора евро!

– Вы сфотографировали ее?

– Да, конечно. Я часами смотрел на нее и не мог оторвать взгляда. Утерянная работа Шагала – это больше, чем деньги! Это мировая сенсация! Обладатель шедевра становится вхож в такие круги, о которых мне и мечтать не приходилось! Для коллекционера моего уровня это означало начало совсем другой жизни!

– А если стали бы интересоваться происхождением картины?

– Кто? – Ткач смерил Галимова презрительным взглядом.

– Да та же Настя! Или ее муж!

– Подожди, Рустем, – включился Глеб. – Вы ведь думали об этом, гражданин Ткач, правда? Поэтому не просто выкрали картину, но и затеяли всю эту комбинацию, так?

– Нет, не так. Я ничего не задумывал. Зачем? Да эту картину сто лет бы не хватились! Нужно было просто придумать, как ее вынести.

– Что же не вынесли?

– Не успел.

– Вмешался Горин?

– Старый жид считал себя ценителем искусства, – фыркнул Ткач.

– Как вы узнали, что Горин тоже имеет виды на картину Шагала?

– Увидел в его компьютере.

– Когда пришли к нему знакомиться в качестве соседа?

– Он ничего не заподозрил.

– Когда это случилось?

– Квартиру я занял уже после того, как понял, что вокруг Шагала крутится кто-то еще.

– Почему Горин?

– Я вел наблюдение за домом Нейман и однажды увидел, что он делает то же самое. Смешно. Ведь мы оба – не профессионалы в этом деле.

– О вас я бы такого не сказал.

– Просто я умней. Когда появился у него впервые, то сделал вид, что ничего о нем не знаю. Горин сам сказал, что врач. Я ухватился за тему и попросил помочь со спиной. Он – альтруист хренов – стал искать на карте Питера центр, в котором работал его знакомый мануальщик. Я сидел рядом. Страница с изображением картины была открыта. Я догадывался, конечно, но в этот миг меня как током ударило. Чуть не придушил старого мерзавца на месте. Еле сдержался.

– И позволили ему действовать, все время находясь рядом? Так сказать, под неусыпным контролем.

– Да это вообще был подарок судьбы! Горин – трус, но именно это сработало на меня. Он не решился убивать Анастасию Нейман. Можно было лишиться и картины, и свободы. Горин боялся, что убийство будут расследовать и ниточки приведут к нему, поэтому придумал такой сложный сценарий. Я иногда диву давался, какой изощренный у него ум. Я бы такого не напридумывал!

Ткач всплеснул коротенькими ручками – развеселился.

– Этот Горин вообще баловень судьбы! Придумать, как посадить Анастасию Нейман, прекрасного и опытного врача, – это же чертовски трудно! Вряд ли она вообще способна сделать такую ошибку!

– Он не ловил ее на ошибке. Он ее подставил.

– Так я про то и говорю! Выдумщик! Талант!

– Вернемся к Шагалу, – прервал веселье Рустем. – Что произошло в квартире Горина?

– То, что картина уже у него, я знал. Я был у дома Нейман той ночью и видел, как туда заявилась Ирина Кулакова. Случайно встретил ее на лестнице и проверил, к кому она направляется. Потом узнал, кто такая. Этот эскулап был еще тот ловелас, хотя поверить трудно. С виду старик уже на ладан дышал, а оказалось, прыгунок!

– Ближе к делу, Ткач.

– Я сразу догадался, зачем пожаловала эта сучка. Горин заплатил ей за работу. А я пожелал ей удачи.

– Не боялись упустить шедевр?

– Представьте, нет. Горин – дилетант. Заполучить картину и продать ее – не одно и то же. Он уже начал выстраивать логистику, как вывезти полотно, и даже преуспел, но я был уверен, что успею перехватить. Подробности раскрывать, извините, не буду.

– Нас они не интересуют. Когда вы забрали картину?

– Я вычислил, где Горин ее хранит, и успел забрать до прихода того человека, с которым они ругались и который, я полагаю, его убил.

– Так это не вы убили Горина?

– Да что вы! Я никого ни разу в жизни не убил! Я крови боюсь! К тому же задыхаюсь при любом физическом напряжении. Я же рассказывал в нашу первую встречу, что слышал беседу. Это был не просто разговор на повышенных тонах. Это была ссора. Предположу, что Горин обнаружил исчезновение картины и решил, что это сделал тот, второй. А второй подумал, что старик врет, потому что не хочет делиться.

– Вы это слышали? – уточнил Галимов.

– Нет, но догадаться нетрудно. Они орали друг на друга, а потом все резко стихло. Я открыл дверь на площадку и посмотрел вниз. Какой-то тип вышел из квартиры и стал спускаться по лестнице.

– Опишите его?

– Была видна только голова. Я глядел сверху. Темноволосый, короткостриженый. Не атлет. Плечи узкие.

– Во что одет?

– Во что-то темное. Я не присматривался.

Глеб посмотрел внимательно. Небрежный тон Ткача насторожил и заставил напрячься. Уж больно нарочито прозвучала фраза.

А ведь он врет. Врет как сивый мерин. Он узнал этого человека, потому что уже видел его раньше. Этот человек убил Эдуарда Неймана, и Ткач его узнал. Почему не хочет назвать его? Ведь обвинение неизбежно предъявят ему, потому что алиби у него нет и быть не может. Он был возле дачи Насти и был в квартире. Кого он боится больше, чем сидящих перед ним следователей?

– Вы заходили в квартиру? – продолжал кидать вопросы Галимов.

– Да зачем? Мне было совсем неинтересно.

– А зачем с блинами поперлись? – спросил Глеб, желая убедиться, что они с майором вовсе не так страшны для Ткача, как тот, кого он покрывает. Или не покрывает, а просто не хочет назвать.

– Из любопытства, – охотно ответил Николай Иванович. – Хотелось, знаете, убедиться, что все так, как я предполагал.

– А где в квартире находился тайник?

– Не поверите: на самом видном месте, – добродушно рассмеялся Ткач.

И, повеселившись, добавил:

– Моих отпечатков вы все равно там не найдете.

– Да зачем они нам? – так же весело ответил Глеб. – Что Горина убили не вы, нам и так известно. Скоро он окажется на вашем месте. Ему будет любопытно узнать, что вы дважды видели его. Можно сказать, застали на месте преступления.

Глеб рассчитывал, что его выпад заставит Ткача раскрыться. Но ошибся. Он увидел только, как толстяк сжался, словно сдулся на мгновение, но тут же округлил глаза.

– Вы ошибаетесь. Я никого не видел. Да и зачем мне покрывать убийцу? Ведь в этом случае подозрение падет на меня. Уже пало. Поверьте, если бы я его знал, сдал бы при первой возможности.

– Конечно, конечно, Николай Петрович. С вами у нас совсем другая тема. Мне интересно, а как вы узнали, что Эдуард Нейман ведет свою игру?

Неожиданно взгляд Ткача стал задумчивым.

– Я не мог понять, откуда он вдруг вылез. Я же проверял. Он не проводил экспертизы. И Анастасия тоже. Да и то, как картина хранилась, не оставляло сомнений: они в неведении.

– Видимо, он хотел, чтобы так думали. Особенно жена.

– Этот говнюк собирался умотать с любовницей в Германию, прихватив с собой раритет на миллионы евро. Нейман – из русских немцев. Смог бы устроиться.

– Вы собирались сделать то же самое.

– Но не так грубо, как этот недоделок! Он же ничего не понимал в искусстве. Как и Горин, впрочем. Георгий Янович до конца не был уверен, что это подлинник.

– А вы? Вы почему уверены?

– Это глупый вопрос, гражданин начальник. Я профессионал. Я готовился к этому всю жизнь. Не буквально, разумеется. Но я верил, что меня ждет уникальное открытие в сфере искусства. И всегда знал, что умнее всех. Всегда.

Ткач поудобнее устроился на стуле и чуть прикрыл глаза, словно погрузившись в приятные воспоминания.

Глеб в который раз удивился его спокойствию, не понимая, в чем причина. Неужели действительно успел вывезти Шагала и надеется воспользоваться миллионами, отсидев срок? Кроме кражи ему инкриминировать нечего, и он это понимает. Обвинение в убийстве рассыплется в пыль, недотянув до суда. Тертый калач знает, что такое доказательная база. Ушлый перец, ничего не скажешь. Потому и спокоен как слон.

А настоящего убийцу решил не сдавать не из страха. Тут что-то другое. Что?

Задумавшись, Глеб упустил нить разговора и спохватился, услышав голос Галимова:

– Вы ведь владеете немецким языком в совершенстве? Без акцента?

– Это что, каким-то образом меня изобличает? – не смог удержаться от язвительного вопроса Ткач.

– Ответьте на вопрос.

– Понимаю, что это легко проверить, поэтому скрывать не стану. Немецкий язык для меня такой же родной, как и русский. Моя мать – чистокровная немка. Дома мы говорили с ней только по-немецки. И что это вам дает?

– Подтверждает тот факт, что именно вы вели переговоры о продаже картины в Германию.

– Это ничего не подтверждает!

– Разве вы и Вебер – не одно лицо?

– Да о чем вы? Конечно, нет.

– Вебер – это «ткач» в переводе?

– Каких только совпадений не бывает, знаете ли.

– Мы это проверим. Господин Вальден наверняка сможет подтвердить знакомство с вами как с Вебером.

– Ну, пусть подтверждает.

Галимов продолжал задавать вопросы, но Глеб видел, что нахальное спокойствие Ткача начинает его бесить.

– Вы уверены, что мы не найдем Шагала? – спросил Глеб, заглядывая ему в глаза.

– А вы уверены, что найдете?

– Напрасно иронизируете, Ткач. Через Вальдена мы вышли на Вебера и назначили ему встречу. Не вам, заметьте, а герру Веберу. На встречу он не пришел, но прислал вместо себя девушку, которая выполнила для него одно небольшое поручение. Наверняка в вашем телефоне мы найдем ее сообщение. Из Кисы получился плохой шпион, и вы напрасно надеялись на ее молчание.

– Грязная сука. За такие деньги должна была свой поганый язык в зад себе засунуть.

– Как видите, она этого не сделала, и мы узнали, что Вебер – это вы.

– Да и черт с вами! Картины вам все равно не видать!

– Вам тоже, поэтому всплеск безумной радости по этому поводу мне непонятен.

– Мне плевать, что вам понятно, что нет. Главное, что она навсегда останется моей собственностью. Она моя. Где бы я ни находился. Мое лучшее качество – умение ждать. Я даже иногда называю себя ждуном. Я пересижу любого, и вы – не исключение. Quis scit expectare, magis expectabo. Кто умеет ждать – дождется большего.

«Посмотрим», – хотел ответить Глеб и вдруг подумал, что Ткач не зря так уверен в недосягаемости картины. Он не блефует. Он станет ждать и дождется.

А это значит, что Шагал уже за границей и, скорей всего, у Вальдена.

Плохо. Очень плохо. Но небезнадежно.

Глеб вышел из кабинета, не дожидаясь окончания допроса. С Ткачом все более или менее понятно, но оставались вопросы, и они цепляли крючком. Кто убил Горина? В том, что это был не толстяк, он уже не сомневался. Кого они пропустили?

Ему нужно подумать, а для этого необходимы полная тишина и безлюдье. Самым подходящим местом в данную минуту был офис «Флика», пустующий и заброшенный хозяином. Интересно, тетя Рая убиралась в его отсутствие? Хитрющая баба: если видела, что Глеб не появляется, филонила по полной. Заходила, заглядывала в мусорное ведро и сваливала к себе в деревню огород полоть. Пыль, должно быть, толстым слоем лежит. Как паштет на бутерброде.

«Вот и протрешь», – немедленно отозвался кто-то в его голове голосом тети Раи.

«Уволю», – мысленно ответил ей Глеб, но бессовестная баба только ухмыльнулась.

Слово «паштет» оказало известное воздействие. По пути Глеб заказал пиццу прямо в офис, и организму полегчало от одной только мысли о еде.

Добравшись до места, он обнаружил, что горячая пицца уже ждет его у охранника.

– Забирай, а то захлебнусь, – поморщился тот.

Глеб отдал бедняге целых два куска и потопал к лифту. Сто пятьдесят в карму за альтруизм – неплохо. Вот бы сработало на дело.

Неизвестно, это или что-то другое, но действительно сработало. То, что он узнал, повергло его в такой шок, что пришлось срочно выйти из кабинета и минут десять носиться туда-сюда по коридору, пугая народ, выходящий покурить.

В этот миг, словно добавляя последнюю каплю в переполненный резервуар, позвонила Паюс.

– Скажи сразу: ты знал, что я обнаружу при перепроверке ДНК?

– Как вам удалось это сделать?

– Глупый вопрос. И еще. Я просочилась в морг и осмотрела труп повесившегося маньяка. Ты был прав.

– Спасибо, дорогая Клавдия Тимофеевна.

– Не шаркай штиблетами. Скажи, чей ДНК я должна проверить.

– Бориса Камкина. Опера из Центрального.

– Ух ты!

– Не то слово.

– Скину через час. Жди.

Все это время разгадка находилась на расстоянии вытянутой руки. Как же все просто и страшно одновременно. Теперь понятно, почему Ткач не назвал того, кто убил Неймана и Горина. Осторожный, гад.

Надо срочно доложить Мотовилову, хотя уверенности, что он подпишется на предложенное, нет. Для полковника это может обернуться крахом карьеры.

Ну да семь бед – ответ все равно единственный из возможных.

Галимову он успел вкратце рассказать суть по пути в управление. По его молчанию сразу было ясно, что Рустем в культурном шоке, но к приезду Глеба майор уже несколько оклемался и по-прежнему был готов сидеть в одной со Старостиным лодке.

Звонок от Кунцевой сначала обрадовал. Им есть что сказать друг другу. Но Ольга сразу начала плакать и причитать. Настя почти ничего не могла разобрать, кроме того, что ее допрашивали в полиции.

– Я ни в чем… Ни в чем… – всхлипывая и шумно сморкаясь, лепетала Кунцева, и до Насти постепенно дошло, что Ольгу сочли причастной к смерти Дмитриевой.

– Настя, скажи им… Скажи, что это ты все сама… Я ничего не знала … Я не догадалась, что ты хотела…

Настя поняла, что больше не может это слушать. Просто не может, и все.

Она нажала на красный кружок, а потом вообще выключила телефон.

Постояв посреди комнаты, она решила, что ей очень нужно поговорить с Глебом.

Она должна понять. Спросить. Услышать.

Настя схватила сумку и, открыв дверь квартиры, шагнула вперед.

Прорваться к полковнику удалось не сразу. Ожидая, когда закончится совещание, они сидели в приемной. Время от времени один из них вскакивал и начинал бегать по крохотному помещению.

В конце концов они заразили нервяком даже Милену, видавшую всякое. Девушка несколько раз подбегала к двери и, приоткрыв ее, заглядывала в щелку.

Наконец народ вышел из кабинета, и Милена радостно сообщила:

– Проходите!

В ту секунду, когда они открыли дверь, Мотовилов сам выскочил им навстречу.

– Быстро в машину! Только что сообщили, что убита или ранена Анастасия Нейман. Соседка позвонила дежурному по городу. Мне доложили только что.

Глеб сорвался с места и понесся вниз, на ходу выхватывая телефон и набирая номер Насти.

Телефон молчал. Он продолжал бежать к машине, Галимов с Днищевым и Кукушкиным перегнали его, почему-то задыхающегося и словно в момент обессилевшего.

Настя обещала дождаться его, а дождалась убийцу. У него в квартире. Глебу показалось, что у него на голове зашевелились волосы.

– Не туда! – крикнул он водителю, когда понял, что они несутся в сторону дома Насти.

– Звонок был из дома Нейман, – бросил тот через плечо, не сбавляя скорости.

Глеб выскочил из микроавтобуса первым, но на бегу к подъезду снова отстал от всех. Ноги почему-то слушались плохо. Он даже успел удивиться этому, но причины не понял.

Лифт уехал наверх, и Глеб, не дожидаясь, стал бегом подниматься по лестнице.

Дверь в квартиру была распахнута, и ему навстречу на носилках вынесли Настю. Лицо было открыто, и он выдохнул. Жива.

Ее голова мотнулась, рука безжизненно упала. Он кинулся, подхватил. Настя открыла мутные глаза.

– Кто? – просипел он.

– Камкин, – чуть слышно, почти не раскрывая рта, прошептала она. – Искал Шагала.

Протиснувшись мимо него, к лестнице прошли Галимов с Днищевым.

– Ты с нами?

Глеб проводил глазами исчезающие в глубине лифта носилки и побежал вниз.

По дороге Галимов рассказал, что Нейман спасла соседка. Настя открыла дверь на звонок. Она собиралась уходить. Камкин, скорей всего, караулил на площадке. Как только дверь открылась, он толкнул ее внутрь. Настя успела крикнуть. Соседка из квартиры напротив собиралась гулять с собакой и услышала. На звук Камкин обернулся, понял, что его заметили, и убежал. Увидев истекающую кровью Нейман, женщина вызвала «Скорую». Врач сказал, что шансы есть. На ножевое быстро приезжают.

Глеб выслушал молча и стал глядеть на дорогу.

– Где будем искать Камкина? – дергаясь от предвкушения бурной погони, спросил Днищев.

– Поехали за Силаковым. Если только Камкин не успел прикончить и напарника.

Днищев вытаращил глаза.

– За что его-то?

– Камкин сейчас очень опасен. Для Силакова тоже.

– Он же не псих!

– Хуже. Он – маньяк.

– Понятно, – прошептал ошеломленный Толик, хотя ему не было понятно ровным счетом ничего.

При чем тут маньяк? Они же охотников за картиной ловят?

В управление МВД по Центральному району долетели за полчаса, разгоняя пробки и заторы по всему городу.

В отдел Силакова поднимались уже в сопровождении местных. Перед ними расступались и глядели вслед.

С Силаковым они столкнулись на пороге. Застегивая на ходу папку, тот спешил покинуть кабинет, но, увидев делегацию, застыл на пороге. Глаза стали пустыми. Догадался.

Глеб затолкал его обратно и двинул к стене так, что Силаков задохнулся.

– Где он?

– Я… Я не знаю.

Глеб ударил его под дых, и никто не стал ему мешать.

– Больше повторять не буду, – прохрипел Старостин, чувствуя, как бешенство стукнуло в голову. – Убью.

– Он не был сегодня вообще. Я не уверен. У него здесь нет никого. Он мог поехать в Москву. Там его крыша.

– Номер машины.

– «Мазда». Шестьсот шестьдесят шесть. Черная.

Глеб повернул голову. Кто-то из мужиков убежал, топая.

План-перехват объявят через минуту, но Камкин это наверняка предвидел.

– Думай, Силаков. Где он сможет отсидеться? У каждого зверя всегда есть нора.

– Я не… – начал тот, но взглянул Глебу в глаза и выдавил: – Есть сторожка на берегу Вуоксы на острове Крючковый у входа в Лесопильный залив. Южнее Барышево. Там турбаз уже нет. Место заболоченное. На машине не проехать. Лучше с воды.

С каждым словом из Силакова словно уходила сила, а Глебу, наоборот – прибывала. Когда Старостин ослабил хватку, Силаков сполз по стене и закрыл лицо ладонями.

Не удержавшись, стоявший рядом Галимов пнул его. Силаков качнулся и боком повалился на пол.

– Вставай, мразь. Суд идет.

Это было последнее, что услышал Глеб, выбегая из помещения.

Они шли, держась как можно ближе к берегу. В бинокль был виден лишь берег, заросший ивняком. Никаких строений не наблюдалось.

– В глубине. С берега не видно. Но точно здесь, – почти шепотом произнес хозяин судна – рыбак из Барышево.

– Как подойти незаметно?

– Да как? Никак. Он нас, скорей всего, уже срисовал.

– Успеет уйти?

– Там на твердую землю небольшой проливчик. Если переправится, доберется до дороги.

– На той стороне пролива его ждут.

– Может по острову кружить. Тут сложно за ним гоняться.

– Будем пробовать.

Глеб повернулся к ожидавшим команды местным ребятам.

– Я в этих местах охотился, – сказал один, высоченный и здоровый. – Сторожку видел. Могу провести, а там сориентируемся.

– А распознать, куда направился человек, сможешь?

– Все тропинки выучить невозможно. Да их и нет, но кое-что я сам проверял. В болото по доброй воле он не пойдет, если жить хочет. Станет уходить звериными тропами. Я тоже ими ходил. Если пойдем по двое, шанс есть.

Глеб разделил всех на три пары.

– Мы с тобой, – кинул он рослому, перелезая через борт.

– Я не против.

Переправившись на берег, они двинулись к сторожке, не сомневаясь, что Камкин, заметив погоню, оттуда ушел.

Но они ошиблись.

Как только первая двойка оказалась в зоне прямой видимости, раздался выстрел. Один из ребят упал как подкошенный, крикнув:

– Нога!

Остальные легли на землю и затаились.

– Черт, – выругался Глеб.

– Не ссы, начальник, – негромко произнес детина. – Я знаю, как с заду подойти. Давай за мной. Пригнись пониже только.

«Везет мне на ушлых парней», – подумал Глеб, отползая в сторону.

Остальные продолжали лежать, ожидая команды.

В сторожке было всего одно окно. Видимо, через него стрелял Камкин.

– Мы его не выкурим, – прошептал Глеб рослому, когда они залегли с другой стороны ветхого строения.

– Я однажды уже залезал, – ответил парень. – Домик дощатый, доски гнилые. На углу, где с крыши вода стекала, давно отошли.

– Скрипу будет немерено. Услышит.

– Но не сразу увидит. Он у окна стоит, за перегородкой ему не видно. Ты доски оттянешь, я туда и сразу стрелять начну. Он с перепугу пригнется, тут мы на него и навалимся.

– Ты в разведке служил, что ли?

– В ней, родимой. Любил я это дело – врага с тылу обходить.

– Тогда начали.

Рослый показал, какие доски отходят. Глеб потянул в сторону сразу две и не успел освободить проход, как парень ужом скользнул внутрь. Как только пролез в узкую щель?

Глеб сунулся следом, с трудом протиснувшись между досками.

Выстрел раздался через секунду. Парень упал на пол, рванув за собой Глеба, и, не целясь, выстрелил в ответ.

Глеб, не понимая, куда палит, сделал то же самое.

Наступила тишина.

– Попали, что ли?

Парень приподнялся, стараясь разглядеть стрелявшего, но никого не увидел.

Глеб скользнул вдоль стены и выглянул из-за перегородки.

Камкин сидел в углу и целился в них из пистолета. Он был ранен в грудь. На одежде стремительно растекалось бурое пятно.

Глеб хотел произнести правильные слова и не мог.

Просто стоял и смотрел, как Камкин пытается навести пистолет, но ствол дрожит и нет сил нажать на спуск. Еще миг, и оружие выпадет из слабеющей руки…

Рослый вынырнул из-за спины Глеба и рванулся к раненому, но Камкин его опередил. Развернув ствол, он выстрелил себе в голову, превратив лицо в кровавое месиво.

– Не успел я, однако, – произнес детина, утираясь от кровавых брызг.

– Тебя как зовут?

– Лешкой.

– Я бы пошел с тобой в разведку, Лешка.

– Может, и доведется еще, – ответил тот, пряча оружие.

Мотовилов был настроен благодушно.

– Старостин пусть докладывает. Охота понять, не растерял ли он профессиональные навыки. Сколько лет на доклад к начальству не ходил, пусть теперь штрафные отрабатывает.

– Не возражаю, товарищ полковник, – ответил Галимов, подвигая Глебу папку с материалами.

– Когда Нина Стасюк, любовница Камкина, рассказала Горину, что Анастасию Нейман бросил муж, – начал Глеб, не раскрывая папки, – Горин решил, что время пришло. По нашей версии, было решено устранить Неймана и устроить так, чтобы подозрения пали на жену. Однако умница Георгий Янович прекрасно понимал: вариант так себе. Легко проколоться, ведь опыта в подобных подставах у него не было. Но тут случилось то, что создало для этого идеальные условия: та же Ниночка сообщила, что ее подруга, а по совместительству подружка Эдуарда Неймана, собирается сделать аборт. Нейман об этом не знал, он хотел ребенка, поэтому аборт следовало сделать быстро, пока отец ребенка находился в командировке, то есть за два дня. У Дмитриевой было заболевание, при котором велика опасность кровотечения. Это и был звездный час преступников. Придумать, как провернуть все быстро и красиво, не составило труда. Ниночка убедила подругу никому не сообщать о своем диагнозе. Наверное, сказала бедняжке, что ей откажут в прерывании беременности, а потом пришла к ней в палату и сделала укол гепарина – тут и гадать нечего – под видом сосудосуживающего препарата, который должен предотвратить кровотечение. Дальше все пошло по плану: Анастасии Нейман должны были предъявить обвинение в преднамеренном убийстве любовницы мужа.

– То, что опером на деле был Камкин, – случайность?

– И да, и нет. Медицинский центр – в том районе, где работал Камкин, поэтому на вызов он поехал в рамках своих полномочий.

– Он знал о плане Горина?

– К тому моменту уже знал и даже участвовал в подготовке через свою любовницу Нину Стасюк. Его задачей было быстро подвести Анастасию Нейман к даче признательных показаний, закрыть дело и передать в суд.

– А Силаков тут при чем?

– Насколько Силаков был посвящен, еще предстоит выяснить. Ребята работают с ним. Но это, в принципе, неважно. Все сходилось на Насте и без его усилий.

– Да знаю я этого Силакова. Ему человека посадить – раз плюнуть. То, что Нейман не призналась, ничего не меняло.

– Но случилось то, что они не учли. Насте помогла профайлер. Силаков с Камкиным знали, что она в командировке и вернется нескоро. Но вышло иначе. В своем заключении Светлана Петровна указала, что Нейман говорила правду: она не убивала Дмитриеву. Даже больше. Она не знала и никогда не видела любовницу мужа. С Насти взяли подписку о невыезде. На большее не хватило.

Узнав об этом, Горин занервничал. Он-то думал, что Настю посадят в любом случае. Он решил перевести стрелки на Ольгу Кунцеву, внушая Нейман, что ее подставила подруга, которая ей завидовала черной завистью. Ход был слабый.

– Ну как же слабый? Вы же вроде работали с Кунцевой? Или у нее алиби железное?

– Кунцева была на подозрении, – кивнул Глеб, – но до убийства Эдуарда Неймана. Стало ясно, что такая сложная комбинация не для нее.

– Одного я не пойму: почему Горину просто не организовать кражу? Картина не в банковской ячейке хранилась, а на даче.

– Дача на сигнализации, вокруг на всех домах камеры работают двадцать четыре на семь, в охране нормальные мужики работают, штаны за преферансом не просиживают.

– Все равно это проще, чем убийство.

– Это кому как, Юрий Алексеевич. Горин не спец по кражам.

– А убил Неймана кто?

– Мы уверены, что Камкин. И Горина тоже.

– А картину они что ж, не нашли?

– В том-то и дело. Горин не знал, где она находится. Заглянуть за шкаф у них ума не хватило.

– Так надо было сначала допросить Неймана, а уж потом убивать.

– Нейман оказал сопротивление. Он ждал покупателя, но сразу узнал Горина и о чем-то догадался. Попытался отбиться.

– Отпечатков Камкина не нашли?

– Он же убивать приходил. Подготовился.

– А Горин в это время дом обыскивал.

– Следов обыска не осталось. Или просто не заметили.

– Эдуард Нейман вел свою игру, как я понял.

– Но очень неумело. Торопился прибрать картину к рукам, не успев проверить ее подлинность. Считал, что успеет, когда окажется в Германии.

– Это все ваши домыслы насчет Неймана.

– Но домыслы, не лишенные смысла. На одну картину оказалось слишком много охотников: Нейман, Горин, Ткач. Но владелицей картины была Анастасия. Быстро избавиться от нее не удалось, вот все и забегали.

– Торопиться – это понятно. Тогда что за история с засланным казачком Ириной?

– Кулакова протеже Горина. Профессиональная домушница в прошлом. Потом стала тяжела на подъем и завела свой небольшой бордельчик. Утверждает, что Горин заплатил ей не скупясь и послал за картиной. Легенда – жертва маньяка, то есть Бориса Камкина.

– Это была удачная идея. Ирина смогла вынести картину.

– Настя не сразу заметила пропажу, но утром, после исчезновения гостьи, обнаружила антистеплер, которым Ирина пользовалась, чтобы снять полотно с подрамника. Отпечатков на нем не было, но сработало другое. Ирина совершенно не совпадала по типажу с девушками, которых так нравилось убивать Камкину.

– Плохо состряпали легенду.

– Но она сработала. Настя ничего не заподозрила, да и я не сразу допер. Только после допроса Ткача начал понемногу связывать все ниточки. Ирина должна была знать того, кто охотился за картиной. Сперва я было решил, что она – еще одна подружка Эдуарда Неймана, но потом мы вышли на Горина. Он же гинеколог, а у нее девушки по вызову. Подробнее узнаем после допроса. Ею Кукушкин занимается. Тоже, кстати, с головой дружит. Спасибо за подгон, товарищ полковник.

– Ну и лексикон у тебя, Старостин. Отвыкай от зоны. Пора.

– Да у нас вся страна по фене ботает.

– А тебе я запрещаю.

Глеб не стал уточнять, с какой стати такие ограничения, но предположил, что у Мотовилова есть на него виды. Узнать бы какие.

– Про участие Стасюк все ясно. Дура, она и в Африке дура. Это ж надо – ради любовника самой под статью кинуться. Как это он ее не прикончил?

– Стасюк говорит, что боялась Камкина, все время ждала, что он с ней разделается, поэтому решила сбежать. Она вообще утверждает, что секса у них не было.

– Ну да, конечно.

– Такое бывает. Болезненная психическая зависимость, при которой партнерша готова подчиняться беспрекословно, и отсутствие сексуальных отношений только скрепляют союз. Среди маньяков немало тех, кто обычным сексом заниматься не может.

– Она же нормальная с виду. Зачем ей импотент?

– Слушай, Галимов, тебе-то что за дело? – перебил полковник. – Пусть психиатры разбираются. Докладывай, Старостин.

– К тому времени Стасюк уже плотно вели, поэтому взяли на вокзале. Можно сказать, это спасло ей жизнь. Днищев с ней качественно поработал. Она многое знала, оказывается.

– Протокол допроса позже прочту. Кстати, Днищев как себя показал?

– Лет через десять будем все вместе к нему на доклад ходить, товарищ полковник.

– Ты говори, да не заговаривайся, Старостин.

Галимов незаметно сунул Глебу кулаком в бок.

– Извините, Юрий Алексеевич. Сболтнул по глупости.

– Распустился на воле.

– Исправлюсь.

– Ладно. А про Ткача – Вебера никто из них не знал?

– Нет. Ткач действовал более… профессионально, что ли.

– Все знал, за всеми следил и, дождавшись своего часа, тихонько изъял картину. Силен. А с виду не скажешь. Теперь ищи-свищи этого Шагала.

– Он действовал настолько осторожно, что даже Камкин ничего не понял. Думаю, он проверил телефон Горина и увидел, что тот звонил Насте Нейман. Мог решить, что картина каким-то образом оказалась снова у нее.

– И отправился к ней. Понятно. Пришла в себя?

– В реанимации. Состояние тяжелое. Пока к ней не пускают.

– Ничего. Авось выкарабкается. Бабы – они живучие. Как кошки. Жалко, что Камкина не удалось живьем взять. Еще много интересного узнали бы о шайке-лейке. Непонятно, чем Горин его соблазнил?

– Скорей всего, обещал Камкину долю с продажи картины. На дачу они приехали вдвоем. Убил Камкин. Ткач тоже в этом уверен. Но уточнить не у кого. Горин и Камкин мертвы.

– Для того чтобы сделать из честного мента убийцу, этого недостаточно. Начальство потребует серьезных доказательств. Сотрудник органов все же. За ним раньше ничего такого не числилось.

Глеб с Галимовым переглянулись. Мотовилов заметил:

– Что? Не так? Говорите, коли знаете!

– Не знаем, только предполагаем.

– Так что?

– Наши догадки связаны с очень серьезными людьми, Юрий Алексеевич.

– Опять, что ли, коррупция в верхах? В зубах завязло!

– Нет, тут другое. Мы боимся ошибиться, поэтому нужна ваша помощь.

– Здрасьте вам! Ничего не рассказывают, а помощи просят! Зарываетесь, ребята! Ты, Старостин, вообще дикая тварь из дикого леса, но ты-то, Галимов! Ты же приличный!

Рустем подобрался, взглянул на Глеба и вдруг бухнул:

– Товарищ полковник, нам нужно встретиться с генералом Скоробогатовым.

Галимов со Старостиным опасались бурной реакции, но Мотовилов оказался хитрее, чем они думали.

Полковник почуял, что за просьбой кроется нечто серьезное, поэтому вопреки ожиданиям Глеба не потребовал полного посвящения в суть дела. Опасаясь, что, узнав слишком много, подставит себя.

Он стал ворчать, сердиться, перекладывать с места на место бумаги, объяснять, почему к генералу Скоробогатову их не могут допустить, ругать за глупость и некомпетентность, но так и не задал главного вопроса.

Глеб все понимал, поэтому молчал, как говорится, в тряпочку и ждал.

Наконец, глядя в папку с бумагами, полковник буркнул:

– Позвоню. Ждите.

Старостин с Галимовым поднялись и вышли из кабинета.

– Чего это он?

– Опасается, что, узнав слишком много, подставится.

– Мне кажется, он ничего не понял.

– Поймет, если сможем раскрутить Скоробогатова.

– Думаешь, сломается?

– Ему нечего терять после смерти Камкина.

Около полуночи Мотовилов позвонил.

– Завтра в девять он будет в Александро-Невской лавре. На службе. С ним весь аппарат, так что вряд ли получится подобраться.

– Они молиться будут или совещание проводить?

– Не хохми, Старостин. Не до смеха. Моя голова и так уже на ниточке болтается. Того и гляди свалится в грязь.

– Они же там все бывшие комсомольцы. Как же будут «Аллилуйя» петь?

– «Аллилуйю» комсомольцы нынче поют громче всех. Так выводят, что заслушаешься! У тебя будет минута, когда станут из храма выходить. Я прикрою.

– Не подведу, товарищ полковник.

– Надеюсь.

Глеб не раз видел фотографии Скоробогатова, но сейчас узнал его с трудом.

Как будто мышцы уже не могли удерживать лицо, и все – мешки под глазами, щеки, рот с узкими губами – поехало вниз, образуя маску страдания.

Глеб видел, как к нему подошел Мотовилов и словно ненароком оттер генерала от сопровождающих. Да так ловко, что за его широкой спиной он смог подойти к Скоробогатову настолько близко, чтобы их разговор не был слышен посторонним.

– Товарищ генерал-полковник, – негромко произнес Глеб. – Мы должны с вами поговорить. – И добавил еще тише: – Это касается вашей семьи.

На лице Скоробогатова не промелькнуло ни удивления, ни страха.

– Поедем на вашей машине, – твердым, привыкшим раздавать команды голосом сказал генерал и пошел вперед.

Мотовилов незаметно выдохнул и заторопился следом.

Оказавшись в кабинете полковника, генерал сразу сел на торец стола и сцепил пальцы.

– Спрашивай, капитан.

Мотовилов затаил дыхание.

– В каком году вы познакомились с семьей Шац?

– Сорок лет назад, – не выражая удивления, ответил Скоробогатов.

– Вы были любовником Ирины Шац?

Мотовилов вздрогнул и спрятал руки под стол.

– Я любил Ирину, но безмерно уважал отца Сони и Бори. Когда он умер, я взял на себя заботу о его детях и жене, – так же бесстрастно произнес генерал.

– Вы были любовником Ирины еще до рождения Бориса.

Мотовилов опустил глаза. Дикий все-таки человек Старостин. Как будто дрова рубит.

– С чего вы взяли? – изобразил недоумение генерал.

– Борис Камкин – ваш сын, – жестко ответил Глеб. – Никакого другого объяснения ваших поступков не существует.

Полковник приказал себе закрыть рот и дал обещание, что больше никогда и ни за что не допустит в вверенном ему управлении никакой самодеятельности.

Скоробогатов молчал.

– Он знал? – продолжил Старостин.

Наверное, генерал осознал бессмысленность молчания и ответил:

– Мне казалось, что нет. А Софья знала и ненавидела Бориса. Я не могу рассказать всего. Скажу только, что она сломала ему жизнь. Так она отомстила матери за измену отцу. Убивая похожих на Соню девушек, он мстил ей за это.

– Она мстила, он мстил. Греческая трагедия прямо. Вы и сейчас пытаетесь его оправдать. Или себя?

– Потише, капитан. Не переходите границы.

– Вам можно, а мне нет?

– Старостин, осади, – произнес Мотовилов.

– Я долго ничего не знал, но видел, что Бориса с сестрой связывали, мягко говоря, сложные отношения. Было очевидно, что он по какой-то причине ревнует Соню к парням. Да и к подругам тоже. Никто не думал, что его ревность перерастет в болезнь. Я не мог вмешаться раньше, ведь был всего лишь любовником, могли неправильно понять. Я лишь посоветовал Ирине после окончания университета отдать его в армию. Конечно, обещал пристроить так, чтобы ему было хорошо. Она боялась за сына, как всякая мать, хотя ни о чем не догадалась, но я ее убедил. Сказал, что служба в армии – хороший трамплин для карьеры в госорганах. Боря вообще не думал о том, где хочет работать, поэтому согласился на армию. Потянуть еще годик, прежде чем определиться окончательно. Он, я думаю, и сам понимал, что нужно оторвать себя от сестры. Но мы не успели. Соня решила выйти замуж и сообщила об этом матери и брату. Я не видел, как он отреагировал. Ирина потом сказала, что был спокоен. А через день случилось то, что случилось.

Я как раз вернулся из командировки и сразу обо всем догадался. Ирина была убита смертью дочери. Что было бы с ней, узнай она, что убийца – ее сын? Тогда я еще сам не понимал, что Борис серьезно болен. Я думал только о спасении любимой женщины. Это было накануне выпуска Бори из университета. Я решил всё и там, и в полиции. Он отправился служить, и я позаботился, чтобы за ним присматривали.

– А фамилию как поменяли?

– Да это вообще не проблема, о чем вы? Камкин или другая… Мне было все равно.

– А что думала обо всем этом Ирина?

– Она была в таком состоянии, что убедить было нетрудно. Я сказал, что это в целях безопасности. Чтобы убийца, которого не нашли, не сделал то же самое с сыном.

– Казахстан – ваша идея?

– Разумеется. Борис работал на стройке, жил в общежитии с другими рабочими по несколько человек в комнате, почти не имел свободного времени и не говорил даже по-английски. К тому же он и сам боялся до ужаса. В общем, обошлось. Я даже стал надеяться, что все закончилось раз и навсегда.

– А почему полиция?

– Там я мог его контролировать. Суздаль под боком.

– Или там его стали бы искать в последнюю очередь.

– И это тоже. К тому же я нашел врача, который стал с ним работать.

– То есть в Суздале ничего не случилось?

– К сожалению, случилось.

– И как вы смогли это скрыть?

– Та девушка была приезжей, в городе ее никто не знал. На фестиваль понаехала уйма народу, она была одна. Наутро мне позвонил врач и сказал, что, по всем признакам, у Бори был срыв. Он ничего не знал, видел по состоянию, но я все понял. Как оказалось, убитая была очень похожа на Соню. Это был страшный момент для меня, поверьте. Я окончательно убедился в его… ненормальности.

– И бросились спасать сынка?

– К тому времени мы с Ириной уже сочетались законным браком, и это накладывало обязательства. Я устроил перевод в Санкт-Петербург. Это сложно, но я сумел.

– Но там некому было за ним приглядывать, и начались убийства.

В кабинет вошел Галимов и остановился, вопросительно поглядев на Мотовилова. Тот указал на стул с другой стороны стола. Сейчас им со Старостиным не помешает подкрепление.

– После второго случая я испугался, что там догадаются. Резко кидать Бориса в другой город было опасно, это вызвало бы подозрения, поэтому я добился перевода в другой район.

– И нашли надсмотрщика, верно?

– Да, я платил Силакову, но не ставил перед ним задачу удержать Борю. Он бы не смог. От Силакова требовалось лишь сразу ставить меня в известность. От скорости поступления информации зависели выплаты. Чтобы предотвратить крах, я должен был реагировать молниеносно.

– Перекинуть дело в другой район – тоже хороший ход.

– Я прекрасно знаю, как у нас разваливаются дела.

– И прекрасно умеете это делать. Снимаю шляпу, как говорится. Силаков был единственным, кто приглядывал за Борисом?

– Что вы имеете в виду?

– Какую роль вы отвели Горину?

– При чем тут…

– В век цифровизации трудно долго скрывать информацию. Девичья фамилия вашей жены – Горина. Борис приходится Горину Георгию Яновичу внучатым племянником.

– Я знал, что когда-то докопаются и до этого.

– Горин придумал комбинацию с Шагалом и привлек Камкина?

– Нет. Это я придумал комбинацию и привлек Горина. Чтобы отправить Борю на лечение в Израиль, нужны большие деньги. У меня были связи, власть, но я не мог помочь сыну. О картине узнал от Горина. Случайно в разговоре. Тот сомневался в подлинности полотна, но это был шанс.

– За что Камкин убил Горина?

– Картина пропала, и он решил, что дед надул его. Боря ужасно нервничал. Он чувствовал, что под него начали копать. Только не знал, кто именно.

– Кто еще был задействован в схеме?

– Никто.

– Александр Григорьевич, при вашем размахе исполнителей должно быть немало. Подделка экспертизы, убийство подследственного. В конце концов, так зачистить информацию мог только очень хороший айтишник.

– Ты же понимаешь, капитан, что я никого не назову. Горин и Силаков. Все. На Силакова вы вышли сами, так что его, к сожалению, прикрыть не смогу.

– Можно подумать, что он – рыцарь без страха и упрека. Помогал бескорыстно, из любви к напарнику.

– Думай что хочешь.

– Хорошо. Отложим. Вы знали о Ткаче?

– Слишком поздно узнал.

– Он вывез Шагала и думает, что картина в надежном месте.

– Пусть думает дальше.

Галимов кашлянул. Такого поворота они не ожидали.

– Я правильно понял, – медленно произнес Глеб, – что Шагал уже у вас?

– Он вне досягаемости.

– У Вальдена?

– Нет, и вряд ли достанется ему. Вальден ненадежен.

– Александр Григорьевич, зачем вам картина? Ваш сын умер.

– У меня остался единственный близкий человек – моя жена. Я сделаю все, чтобы она ни в чем не нуждалась, когда… меня не будет.

– Ее не выпустят за границу.

– Она уже вне вашей юрисдикции.

Мотовилов, поднявшись, вышел из допросной.

– Зря стараетесь. Вы ее не получите. Не смог защитить сына, но Ирину я спас. Что будет со мной, мне все равно. Я уже давно мысленно по ту сторону.

Скоробогатов поднял глаза и поглядел куда-то поверх их с Галимовым голов.

Глеб был потрясен. Генерал улыбался. Кому? Единственному сыну? Или любимой женщине?

Полицейские поднялись и вышли, оставив генерала одного.

Больше ничего сделать для него они не могли.

Когда Настя пришла в себя, ей дали поговорить с дочерью.

– Мам, – тихо сказала Маша, и у Насти на глазах выступили слезы.

– Да, Машенька, я слушаю, – пытаясь сдержаться, ответила она.

– Мам, я еду домой. Хочу быть рядом.

– Хорошо. Я жду.

– Я тебя люблю, мам. Очень. И ни за что не брошу. Веришь?

Настя закивала, как будто Маша могла ее видеть.

– Да, милая.

Глеб ждал ее у ангела с фонариком на Малой Конюшенной, нахохлившись и спрятав нос в воротник ветровки. С волос стекали ручьи и заливали тряпочные кеды. Сентябрьский дождь – совсем не то, что июньский.

Он очень боялся, что ее не отпустят из госпиталя. Эти опасения носили эгоистический характер и проистекали из того, что он страшно соскучился по ней. Ужасно просто.

Ангел тоже промок, – вода лилась с носа и краев шляпы – но унылым не выглядел. Приподняв фонарик, он поглядывал на поникшего Старостина с любопытством.

– Бедный! Забыл зонтик? – подходя, насмешливо произнесла Настя. – Прогноза не слышал? Метеорологи уверенно сказали, что дождя не будет.

– Пропустил, иначе точно прихватил бы, – ответил он, скрывая облегчение.

– Прогноз погоды – верная примета, поэтому я как раз во всеоружии, – поднимая над ним купол зонта, ворчливым голосом сказала Настя и тут же завопила:

– Ой! Не прижимайся ко мне, лягушка!

– Да как иначе-то? – возмутился он.

– Ну, как-нибудь.

Глеб достал из кармана куртки файл с документами и прижал к боку.

– Такая прокладка годится?

– Вполне, – кивнула Настя и вдруг, не выдержав, обняла его обеими руками, опустив зонт.

– Теперь мы оба похожи на лягушек, поэтому можем…

Прямо перед собой Глеб увидел веселые черносмородиновые глаза с разбегающимися лучиками морщинок и поцеловал мокрые губы, не дав закончить фразу.

Они целовались до тех пор, пока вода не стала заливать лица.

– Эй, чудилы! У вас же зонтик есть! – крикнул, пробегая мимо, какой-то парень.

Глеб перенял ручку зонта, укрыв их от ливня.

– Только замуж за меня не просись.

– Это еще почему? – поинтересовалась Настя, разглядывая его небритую физиономию и прикидывая, выступит ли на лице раздражение после интенсивного трения о колючки.

– Ты со своим характером будешь одеяло на себя тянуть, а я начну сопротивляться. Я же уличный мальчишка, а ты благородных кровей.

– Я тебя уличным полюбила, ты, пожалуйста, им и оставайся.

– Разочаровалась, значит, в приличных мальчиках? Об этом еще Сартр писал…

– Хватит умничать, Старостин, тебе не идет.

– Вот уже… Начала на себя тянуть.

– Тяну. Будешь сопротивляться?

– Погляжу сперва, как у тебя получится.

Уже у него дома Настя спросила, почти засыпая у него под мышкой:

– Что теперь?

– Будем готовиться к поездке в Германию. Назовем операцию «Дама с Шагалом».

– Звучит двусмысленно.

– Но звучит?

– О да! А почему дама?

– Я предполагаю, что картина сейчас находится у Ирины Скоробогатовой.

– Матери Камкина?

– Это не точно, но все может быть.

– Тебе не кажется, что нам эта дама не по зубам?

– Посмотрим.

Приподнявшись, Настя отыскала на полу среди вещей свою сумочку и вынула фотографию.

– Смотри, что я нашла.

– Кто это?

– Магда Шульц.

Женщина лет тридцати. Худое лицо, светлые глаза. Типичная немка.

Глеб перевернул снимок, рассматривая надпись.

– Я перевела. Тут написано: «И падет завеса зла, и будет свет». Почерк Магды.

– О чем это она?

– Не знаю, но как будто про нас. Как думаешь, завеса зла уже пала?

«Только до света еще далеко», – подумал Глеб и громко чмокнул ее в голое плечо.

– А не испить ли нам кофею, графиня? Я как раз по случаю «дунькиной радости» прикупил!

Эксперт снял очки и, оглянувшись, кивнул.

– Да, фрау. Сомнений нет. Вам повезло. Обладать таким сокровищем – это…

Он не договорил, растеряв слова от охвативших его эмоций.

Женщина подошла к картине и провела по поверхности полотна тонкими пальцами.

Корова с грустными глазами, словно принимая ласку, тихонько улыбнулась, а человек с зеленым лицом, наоборот, как будто нахмурился.

– Шагал – гений, – произнес за спиной эксперт. – Его полотна приносят владельцам счастье.

– Счастье, – эхом повторила женщина.

Она понимала, что ей счастье картина принесет вряд ли.

И человек, сидевший в камере следственного изолятора в далеком Петербурге, был с этим согласен.