Почти осязаемая тишина повисла над долиной. Нервное фырканье коней да далекий треск костра в нашем лагере нарушали ее. Лев Скилица закончил свою речь, ожидая ответа. На лице византийца играла едва заметная улыбка игрока, уверенного, что загнал противника в угол. Рядом с ним ерзал в седле Ярополк, сын Святослава, предатель. В его взгляде читались и страх, и надежда, и застарелая обида на меня. Щенок, возомнивший себя князем. Позади них застыли их воины — византийцы в блестящих шлемах и хазары с угрюмыми лицами. Мои же люди — Илья, Ратибор, Борислав, гридни — стояли скалой, их руки не отрывались от рукоятей мечей. Они ждали моего слова.

Ну, грек, ну ты выдал. Предложение, от которого нельзя отказаться? Мысли метались в голове. Разделить мою землю? Отдать Тмутаракань? Признать этого сопляка Ярополка, который Киев сдал? Да вы там в своем Царьграде совсем берега потеряли? Думаешь, напугал своими дромонами и легионами? Может, кого другого и напугал бы, но не меня. Я видел твою хваленую силу в деле. Видел, как твои «атанатои» дохнут. Видел, как ты сам улепетывал.

Я медленно выдохнул, стараясь унять злость. Спокойствие. Сейчас нужно только спокойствие. Я чуть подался вперед, выпрямляя спину в седле. Мой голос должен прозвучать так, чтобы его услышали все — и мои, и враги.

— Слышал я твое слово, посол ромейского царя, — начал я. — И слова эти показались мне странными.

Я сделал паузу, обводя взглядом Скилицу, потом задержался на Ярополке, который от моего взгляда поежился.

— Ты говоришь о милости твоего императора? О благоразумии? — Я усмехнулся, и усмешка эта прозвучала недобро. — Какое же благоразумие ты видишь в том, чтобы отдать свою землю чужакам? Какая милость в том, чтобы предать союзников и склонить голову перед теми, кто пришел с мечом? Нет, посол. Это не милость и не благоразумие. Это трусость и предательство.

Я перевел взгляд обратно на Скилицу. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Не ожидал такого ответа?

— Ты предлагаешь мне признать… законным наследником… вот этого? — Я махнул рукой в сторону Ярополка, не удостоив его прямого взгляда. — Щенка, который продал свой город, Киев-матерь городов русских, за твои лживые обещания и ромейские побрякушки? Который впустил врага в дом отчий и смотрел, как режут его людей? Таких на Руси сажают на кол, посол, а не на княжеский стол! Его род велик, спору нет, но он сам опозорил имя отца своего, Святослава Храброго!

Ярополк дернулся, лицо его исказилось от злобы, он что-то забормотал, но Скилица предостерегающе поднял руку, останавливая его.

— А твое предложение, Скилица, — продолжил я, снова обращаясь к византийцу, — о разделе земли русской, о сдаче Тмутаракани… это бред труса, боящегося честного боя. Ты стоишь, окруженный хазарами, под прикрытием своего флота, и предлагаешь мне сдаться? После того, как мы разбили твоих людей под Новгородом? После того, как мы спалили логово древлянское? — Последние слова я произнес тише, но с нажимом, и увидел, как дрогнули лица в свите посла.

— Запомни, посол, и передай своему императору, — мой голос снова набрал силу. — Русь едина! От Ладоги до Черного моря, от Карпат до Волги — это наша земля! И мы никому ее не отдадим и делить ни с кем не позволим! Мы народ вольный и кланяемся только своим богам и своему закону! А предателям, кто бы они ни были, какой бы знатный род за ними ни стоял, — у нас один приговор! Смерть!

Я выдержал паузу. Мои воины за спиной стояли неподвижно, только крепче сжали оружие, выпрямили плечи.

— А что до союзников моих, печенегов, — я обернулся и кивнул в сторону холмов, где раскинулся лагерь Кучюка, откуда доносился неясный гул. — Они здесь по моей воле! Хан Кучюк — мой союзник, и мы пришли сюда вместе, чтобы вышвырнуть вас с нашей земли! Русь не торгует своими друзьями и не бросает тех, кто пришел на помощь! Мы стоим плечом к плечу, и горе тому, кто встанет у нас на пути!

Я снова посмотрел на Скилицу. Его лицо было каменно-спокойным, желваки на его скулах напряглись. Он все понял.

— Так что забирай свое щедрое предложение, посол, — закончил я твердо, — забирай своего «законного наследника» и убирайся. Передай своему императору, что Великий князь Антон мира на таких условиях не примет. Если вы хотите войны — вы ее получите прямо здесь и прямо сейчас, если пожелаете. Мы готовы.

Слова повисли в воздухе. Напряжение достигло предела. Казалось, сейчас кто-то не выдержит, рванет вперед, и ночная долина взорвется лязгом стали и криками умирающих. Но никто не шелохнулся. Мы стояли друг против друга — два войска, два мира, два непримиримых врага, разделенные лишь несколькими десятками шагов и ночной тьмой. Решение было принято. Ответ дан. И назад дороги уже не было.

Мои слова упали в тишину, и какое-то время никто не двигался. Лицо Льва Скилицы, до этого момента напоминавшее холодную маску, дрогнуло. Уголки его губ, прежде изогнутые в насмешливой улыбке, теперь были плотно сжаты. Холодный блеск в глазах сменился плохо скрываемой яростью. Он медленно, почти незаметно, перевел дыхание, словно пытаясь вернуть себе контроль. Рука его, державшая поводья, чуть напряглась, так что побелели костяшки пальцев. Видимо, мои слова задели его за живое, пробили броню византийского дипломата. Он явно не ожидал такого прямого и дерзкого отпора от «северного варвара».

Ага, грек, не нравится? Думал, я хвост подожму и побегу твои условия выполнять? Не на того напал. Я наблюдал за ним, не опуская взгляда. Важно было не дать ему опомниться, не позволить снова нацепить маску превосходства.

Наконец Скилица заговорил. Голос его был тихим, но в нем звенела сталь, проступила неприкрытая угроза. Исчезла всякая мелодичность, остался лишь сухой, злой скрип.

— Ты выбрал свой путь, князь Антон, — проговорил он, почти процедил сквозь зубы. — Путь гордыни и глупости. Ты подписал смертный приговор себе и своим людям. Когда наши легионы и верные хазары сомнут твое войско, когда печенеги предадут тебя ради нашей добычи, когда наш флот сожжет твои утлые лодки, ты вспомнишь этот разговор. Ты пожалеешь о своей дерзости, но будет поздно. Император не прощает оскорблений.

Он говорил, а я смотрел на него и думал: Пугай, пугай. Мы уже пуганые. Видели мы ваши легионы. И печенеги… ну, тут ты, может, и прав, им доверять нельзя до конца. Но сейчас они со мной. А вот ты, дружок, стоишь тут, под моим носом, и угрожаешь. Не слишком ли смело?

Рядом со Скилицей не выдержал Ярополк. Если византиец еще пытался сохранять лицо, то сын Святослава просто взорвался. Его молодое лицо исказилось от ярости и обиды, он рванулся вперед, едва не выехав из строя.

— Ты… ты смерд! Выскочка! — закричал он визгливо, брызжа слюной. — Ты украл мое по праву! Ты поплатишься за все! За Киев! За отца! Я сам сдеру с тебя шкуру! Я…

— Довольно, князь! — резко оборвал его Скилица, бросив на него короткий, злой взгляд. Ярополк осекся, но продолжал испепелять меня взглядом, полным бессильной ненависти. Вот он, «законный наследник». Истеричный мальчишка.

Скилица снова повернулся ко мне. На его лице уже не было и тени прежней маски. Только холодная, расчетливая злоба.

— Готовься к смерти, Антон, — сказал он тихо, но так, чтобы я услышал. — Рассвет ты, возможно, встретишь. Но следующего заката не увидишь.

С этими словами он резко развернул своего коня. Ярополк и остальные парламентеры последовали его примеру. Группа всадников, уже не сохраняя прежней медлительности, довольно быстро поскакала обратно к своему лагерю, их силуэты постепенно растворялись в ночной мгле. Белый флаг, символ неудавшихся переговоров, безвольно обвис на древке.

Мы молча смотрели им вслед. Звук конского топота затих вдали. Снова повисла тишина, но теперь она была другой — тяжелой, наэлектризованной. Переговоры закончились. Маски сброшены. Теперь оставалось только одно — битва. И она могла начаться в любой момент.

Мои воеводы подъехали ближе. Илья Муромец крякнул, поглаживая седую бороду.

— Ну, княже, слово твое было твердое. Как камень. Не по нраву пришлось оно греку. Зол он теперь, как пес цепной.

— Зол, да, — согласился я. — И опасен. Думаю, ждать утра они не станут. Попытаются ударить скоро, пока мы не окопались как следует, пока печенеги не освоились.

Ратибор, стоявший рядом, молча смотрел в сторону вражеского лагеря. Его лицо было непроницаемо, но я знал — он уже просчитывает варианты, готовится к худшему.

— Усилить дозоры, — приказал я Бориславу, командиру авангарда. — Вперед выслать самых глазастых. Любой шорох, любое движение — немедленно докладывать. Илью попрошу с конницей быть наготове. Если полезут — встретить как положено.

Воеводы молча приняли приказы и разъехались по своим позициям. Я остался стоять на краю холма, вглядываясь во тьму, где раскинулся огромный вражеский стан. Там сейчас наверняка идет свой совет. Скилица докладывает о провале переговоров, Ярополк рвет и мечет, хазарские беки и византийские командиры решают, как нас уничтожить.

Ночь перестала быть просто темным временем суток. Она превратилась в поле ожидания, в натянутую тетиву. Каждый звук — далекий крик птицы, треск ветки под ногой часового, ржание коня в печенежском лагере — заставлял напрягаться. Воздух был густым, и казалось, что сама тьма наблюдает за нами, выжидая. Блеф закончился. Начиналась игра по-настоящему. И ставки в этой игре были высоки как никогда — не только Тмутаракань, но и судьба всей моей только что рожденной Империи.

Я резко развернул коня, не дожидаясь, пока последние всадники Скилицы скроются во тьме. Не было времени на раздумья или пустые переживания. Грек бросил вызов, и он не из тех, кто будет тянуть. Действовать нужно было немедленно, пока их лагерь еще переваривает мой дерзкий ответ, пока они там совещаются и строят планы. Нужно было ударить первыми, перехватить их замысел.

— Ратибор, Илья, Борислав! За мной! — бросил я через плечо, пришпоривая коня. — Остальным — вернуться на позиции, удвоить бдительность!

Мы втроем помчались обратно к нашему лагерю, взлетев на холм. Внизу зашевелились дозорные, узнав нас. Лагерь не спал. Несмотря на поздний час и усталость после марша, чувствовалась напряженная готовность. Костры горели ярче обычного, воины сидели кучками у оружия, тихо переговариваясь. Весть о ночных парламентерах и, видимо, сам тон моего ответа уже разнеслись по рядам.

Мой шатер, самый большой в лагере, стоял на вершине холма, откуда открывался вид на всю долину. Уже подъезжая, я увидел, что там горит свет и собрались люди. Мои гонцы сработали быстро.

— Зови Степана! — приказал я одному из гридней, спешиваясь. — И передай Такшоню в город — пусть будет готов ко всему! Если есть лазейка выбраться незаметно — пусть пришлет весточку или сам пробирается на совет, но только если уверен, что пройдет! Жизнью его рисковать не станем.

Внутри шатра уже ждали: Борислав, командир авангарда, здоровенный, обветренный воин с тяжелым взглядом; Илья Муромец, степенный, седобородый, но с живыми, умными глазами; Ратибор, моя тень, молчаливый и сосредоточенный. Вскоре появился Степан, наш мастер на все руки, от осадных машин до хитрых замков, невысокий, жилистый, с вечно чумазыми руками и пронзительным взглядом.

— Княже, гонец от Такшоня прибыл только что, — доложил Ратибор, пока я сбрасывал тяжелый плащ. — Говорит, сам Такшонь выйти не может, следят греки плотно и со стен, и с моря после нашего появления. Но он передает: люди его готовы, ждут твоего слова. Стены держатся из последних сил, стрел почти не осталось, еды тоже. Но духом не пали, особенно как нас увидели.

Держится, значит. Молодец, Такшонь. Значит, надо спешить вдвойне.

Я прошел к столу, на котором была разложена грубая карта местности, нарисованная на куске пергамента нашими разведчиками. Обозначены холмы, речка, расположение нашего лагеря и огромный, расплывшийся по долине вражеский стан.

— Садитесь, воеводы, — сказал я, указывая на грубо сколоченные лавки. — Дело серьезное и не терпит отлагательств. Вы слышали мой ответ послу ромейскому.

Мужчины молча расселись. Илья погладил бороду, Борислав скрестил руки на мощной груди, Степан присел на краешек, готовый слушать.

— Грек взбешен, — продолжил я. — Он угрожал прямо. Думаю, ждать утра они не будут. Ударят ночью или на рассвете, пока мы не успели как следует укрепиться и пока они считают, что печенеги еще не готовы к бою. Их больше, они свежее нас после марша. Если дадим им напасть первыми на выгодных для них условиях — плохо наше дело будет.

Я обвел взглядом своих воевод. Они понимали серьезность момента.

— Значит, надо бить первыми, — глухо проговорил Борислав, выражая общую мысль.

— Именно, — подтвердил я. — Пока они там решают, как нас лучше раздавить, мы должны нанести им такой удар, чтобы они опомниться не успели. Нужен дерзкий план. Ночной бой — дело рискованное, но сейчас это наш единственный шанс переломить ход событий в свою пользу.

В этот момент полог шатра откинулся, и вошел мой гридень.

— Княже, хан Кучюк прибыл. Со своими беками.

— Проси, — сказал я.

В шатер вошли печенеги. Впереди — сам Кучюк, молодой, энергичный, с цепким взглядом черных глаз. За ним — трое его ближайших советников, пожилых, морщинистых степняков с хитрыми, опытными лицами. Они внесли с собой запах степи, кожи и дыма. Кучюк окинул быстрым взглядом нас, карту на столе, остановил взгляд на мне.

— Слышал крики твоих людей, князь Антон, — сказал он на своем ломаном, но понятном русском. — Видел, как уезжали послы ромейские. Лица у них были злые. Что сказал тебе посол? Что сказал ты?

Я коротко, без лишних эмоций, пересказал суть ультиматума Скилицы и свой ответ. Рассказал и об угрозах грека. Кучюк и его советники слушали внимательно, не перебивая. Когда я закончил, хан хмыкнул.

— Ромеи всегда хотят чужого. Хитрые, жадные. Но ты ответил как настоящий воин, князь. Печенеги уважают силу.

— Сила сейчас на их стороне, хан, — сказал я прямо. — Их больше. У них флот. Они могут напасть в любой момент. Ждать — значит проиграть. Я созвал своих воевод, чтобы решить — мы нападем первыми. Этой же ночью.

В шатре повисла тишина. Печенеги переглянулись. Один из старых советников что-то негромко сказал Кучюку на их языке. Хан нахмурился, задумался. Мои воеводы ждали его реакции. Без печенегов наш план был невыполним.

— Ночью? — переспросил Кучюк. — В темноте? Это опасно. Хазары знают эту землю. Ромеи умеют строить строй. Можно потерять много людей.

— Можно, — согласился я. — Но если ждать утра, мы потеряем еще больше. Смотри, хан. — Я подошел к карте и показал на расположение вражеского лагеря. — Они растянулись по всей долине. Их много, но они не ждут удара от нас. Особенно сейчас, после прибытия твоей орды. Они думают, что мы будем окапываться, ждать рассвета. А мы ударим им в самое незащищенное место.

Я изложил свой план. Он был прост и дерзок. Кучюк с большей частью своей конницы должен был устроить шум и переполох на одном фланге — имитировать атаку, отвлечь на себя внимание хазар. А я с отборной дружиной и частью его самых надежных воинов обойду их лагерь с другой стороны и нанесу внезапный удар по центру — по ставке Скилицы и Ярополка. Задача — посеять панику, уничтожить или захватить командование, нарушить управление их войском. Одновременно наши лодочники под командованием Степана должны были атаковать дромоны на рейде, поджечь их, лишить врага поддержки с моря.

— Хаос и страх — наше главное оружие этой ночью, — закончил я. — Если нам удастся обезглавить их войско и повредить флот до рассвета, утром мы сможем добить их по частям. И вся добыча — их богатый лагерь, их оружие, их кони — будет нашей. Твоей и моей. Поровну, как договаривались.

Кучюк слушал внимательно, его черные глаза блестели. Он снова перекинулся парой фраз со своими советниками. Я видел, как он взвешивает риск и возможную выгоду. Амбиции боролись с осторожностью.

— Хороший план, князь, — сказал он наконец медленно. — Дерзкий. Много добычи… если получится. Но если нас обнаружат раньше времени? Если ромеи успеют построиться?

— Риск есть всегда, хан, — ответил я. — Но тот, кто не рискует, тот сидит у разбитого корыта. Я верю в своих воинов. Верю в твоих джигитов. Вместе мы покажем этим ромеям и хазарам, кто хозяин в этой степи. Ты со мной, Кучюк?

Я посмотрел ему прямо в глаза. Это был решающий момент. Хан выдержал мой взгляд, потом криво усмехнулся.

— Твоя смелость мне нравится, князь Антон. И добычу я люблю. Хорошо. Печенеги пойдут с тобой этой ночью. Скажи, что делать моим людям.

Облегчение волной прошло по шатру. Мои воеводы зашевелились, на их лицах появилась тень улыбки. Главное препятствие было преодолено. Теперь оставалось только действовать. Быстро и решительно. Ночь только начиналась, и она обещала быть очень долгой и очень жаркой. Мы немедленно приступили к обсуждению деталей ночной вылазки, распределяя роли и уточняя сигналы. Времени оставалось мало.

Тьма. Непроглядная, южная, безлунная. Она плотно окутала долину перед Тмутараканью, скрывая под своим покровом и наш лагерь, разбитый на скорую руку на холме, и огромное, раскинувшееся до самого горизонта море вражеских шатров. Лишь тусклые, далекие звезды едва мерцали в вышине, да беспокойные огни хазарских и византийских костров подмигивали из темноты, словно злые глаза зверя, затаившегося перед прыжком. Воздух был неподвижным и прохладным после дневного зноя, пах пылью, сухой травой, конским потом и особым, тревожным холодком, который всегда предшествует схватке.

Я стоял на краю холма, всматриваясь во вражеский стан. Рядом, почти не дыша, замерли Илья Муромец и Ратибор. Их могучие фигуры едва угадывались в темноте, я чувствовал исходящее от них напряжение — тугую, скрученную пружину готовности. Мы ждали сигнала, момента, когда ночь перестанет быть просто ночью и превратится в поле битвы.

В голове еще звучали слова византийского посланника, этого лощеного Льва Склицы, и шипение предателя Ярополка, стоявшего рядом с ним прошлой ночью. Их ультиматум был верхом наглости и презрения. Отдать Тмутаракань, разорвать союз с печенегами, которых я сам с таким трудом привлек на свою сторону, признать верховенство Византии и посадить этого Ярополка княжить в Киеве… Они всерьез думали, что я соглашусь? Что вид их войска, усиленного византийскими наемниками и поддержанного флотом, блокировавшим город с моря, заставит меня поднять руки? Наивные идиоты. Они недооценили ни меня, ни моих людей, ни ярости тех, кто защищал стены Тмутаракани под командованием Такшоня.

Система «Вежа» услужливо подсвечивала тактические схемы, предлагала варианты (естественно за очки влияния), но окончательное решение всегда оставалось за мной. И оно было принято еще там, во время ночных переговоров, когда я смотрел в холодные глаза Склицы и презрительно ухмыляющееся лицо Ярополка. Бить первыми. Бить туда, где не ждут. План был дерзким, рискованным, почти безумным, но он давал шанс переломить ход событий, вырвать инициативу из рук врага.

И ключевую роль в этом плане играл Кучюк. Этот хитрый печенежский хан ненавидел хазар не меньше моего, если не больше. Обещание богатой добычи, возможность отомстить старым врагам и щедрая плата серебром сделали свое дело. Он согласился сыграть в мою игру, хотя я прекрасно понимал, что его верность — вещь крайне ненадежная и временная. Но сейчас наши интересы совпадали. Ему нужен был хаос и грабеж, мне — отвлекающий маневр.

И вот, наконец, тишину прорезал едва слышный, тонкий свист — условный знак от лазутчиков Веславы, подтверждавший: враг расслабился, момент настал. Я едва заметно кивнул Алеше, стоявшему чуть поодаль в тени. Он тут же растворился во мраке, передавая команду дальше.

И почти мгновенно левый фланг долины, там, где затаилась основная орда Кучюка, ожил. Словно прорвало плотину. Тысячи печенежских глоток взревели в унисон — дикий, гортанный вой прокатился над степью, заставив вздрогнуть даже моих бывалых дружинников. В темноте заметались сотни факелов, выхватывая из мрака несущиеся силуэты всадников в островерхих шапках, вздыбленных лохматых коней, блеск кривых сабель. Воздух наполнился невообразимым шумом: грохотом тысяч копыт, яростным ржанием, лязгом оружия, пронзительными криками.

Четыре тысячи всадников Кучюка начали свой яростный танец. Они неслись вдоль линии вражеского лагеря, поднимая тучи пыли, которая в трепещущем свете факелов казалась кроваво-красной. Они имитировали атаку: с диким гиканьем налетали на передовые хазарские заставы, осыпали их стрелами из своих коротких луков, тут же откатывались назад, чтобы через мгновение появиться в другом месте, сея панику и сумятицу. Шум стоял такой, что, казалось, сама земля дрожит под копытами их коней. Это был чистый, первобытный хаос, великолепно разыгранный спектакль, призванный приковать к себе все внимание вражеского командования.

Я не отрываясь смотрел туда, на левый фланг вражеского стана. Расчет оправдывался. Даже отсюда, с нашего холма, было видно, как там засуетились. Огни костров замелькали чаще, забегали темные фигуры, доносились отрывистые команды, крики военачальников, пытавшихся разобраться в происходящем и организовать оборону. Хазары и византийцы явно всполошились. Я видел, как целые отряды спешно перебрасывались к тому участку лагеря, где сейчас бушевала орда Кучюка. Они стягивали силы, готовясь отразить массированную атаку степняков, которую, несомненно, ожидали с минуты на минуту.

Отлично. Просто превосходно. Рыбка заглотила наживку. Кучюк и его воины отрабатывали свое серебро сполна. Пока они там мечутся, готовясь встретить бурю с одной стороны, настоящая гроза уже тихо собиралась на противоположном фланге. Рядом довольно хмыкнул Ратибор, поудобнее перехватывая топоры.

— Поверили, княже, — пророкотал он тихо. — Глянь, как забегали, болезные. Думают, вся сила там.

Илья Муромец молча поправил на плече свою чудовищную палицу, его глаза в темноте сверкнули предвкушением боя.

Первый акт нашего ночного представления был сыгран безупречно. Враг смотрел не туда. Теперь наступал наш черед. Наш тихий, смертоносный выход на сцену.

Пока там, слева, бушевала искусственная буря, устроенная Кучюком, мы начали свое тихое, почти призрачное движение. Настало время для главного удара, для той самой хирургической операции, ради которой все и затевалось. Я повел за собой ударный отряд — тысячу отборных воинов, лучших из лучших. Мои старые дружинники из Березовки, закаленные в десятках стычек, новгородцы, прошедшие осаду и штурм, воины из недавно присоединенных земель, доказавшие свою преданность. Илья и Ратибор лично отбирали каждого, смотрели в глаза, проверяли снаряжение. Здесь не было случайных людей — только те, на кого можно было положиться как на самого себя. Рядом с ними двигалась еще тысяча — печенеги. Но не те, что сейчас поднимали пыль и шум на другом конце долины. Этих Кучюк выделил по моей особой просьбе: самые дисциплинированные, умеющие передвигаться бесшумно, словно рыси в ночном лесу. Их лица были непроницаемы, глаза горели предвкушением добычи, но они держались тихо, подчиняясь моим знакам и командам своих десятников, которые шли рядом с моими. Удивительно, но степняки могли быть вполне себе спецназом, если правильно замотивировать и поставить задачу.

Мы двинулись не прямо на вражеский лагерь, а вдоль берега Сурожского моря, по узкой полоске земли между водой и начинающимися холмами, на которых раскинулся стан хазар. Путь был не из легких: ноги вязли в песке, местами приходилось обходить валуны и заросли колючего кустарника. Но главное — мы были скрыты от глаз вражеских дозорных, которые сейчас, без сомнения, всматривались в степь, ожидая атаки Кучюка, а не сюда, на этот пустынный, казалось бы, безопасный берег.

Впереди, едва различимые во тьме, скользили тени — лазутчики Веславы. Эти ребята были настоящими мастерами своего дела. Они знали здесь каждую тропку, каждый овражек. Последние часы они провели, ползая буквально под носом у хазар, уточняя расположение нужных нам шатров — ставки византийского интригана Скилицы и предателя Ярополка. Их шатры, как и доносила разведка, стояли немного на отшибе, ближе к нашему, правому флангу, в окружении личной охраны византийца и нескольких десятков хазарских воинов. Видимо, Скилица ценил комфорт и не хотел находиться в гуще шумного и вонючего хазарского лагеря, полагаясь на свою охрану и общую безопасность тыла. Эта его аристократическая брезгливость сейчас играла нам на руку.

Мы двигались в абсолютной тишине. Единственными звуками были мерный шепот волн, накатывающих на берег, да приглушенное, почти неслышное дыхание двух тысяч человек и их коней. Копыта были обмотаны плотной тканью, сбруя подогнана так, чтобы не звенеть, оружие — топоры, мечи, копья, палицы — воины держали в руках или плотно прижимали к себе. Даже печенеги, обычно такие шумные, сейчас двигались с поразительной осторожностью, их узкие глаза внимательно сканировали темноту. Напряжение висело в воздухе, густое, почти осязаемое. Каждый понимал: одна ошибка, один неосторожный звук — и весь план полетит к чертям. Нас просто сметут превосходящими силами еще до того, как мы успеем добраться до цели.

Я ехал в головном отряде, рядом с Ильей и Ратибором. Рука сама собой лежала на рукояти одного из топоров, висевших у седла. Сердце колотилось где-то в горле — не от страха, нет, скорее от возбуждения, от осознания того, что именно сейчас, в эти минуты, решается очень многое. План, который мы так тщательно прорабатывали сейчас воплощался в жизнь. Но одно дело — расчеты и совсем другое — реальность: темная ночь, две тысячи воинов, идущих в самое логово врага, и неизвестность впереди. Одно неосторожное движение, случайный дозорный, собака, учуявшая наш запах — и все может пойти прахом.

Доносившийся издалека шум битвы, устроенной Кучюком, служил нам отличным прикрытием. Он отвлекал, маскировал наше движение, создавал у врага ложное чувство безопасности на этом фланге. Я видел, как некоторые из моих дружинников невольно поворачивали головы в ту сторону, где небо озарялось отблесками далеких факелов и откуда доносились боевые кличи. Но я знал: наше дело здесь, в этой тишине, в этом ползучем, скрытном движении к сердцу вражеского стана.

Лазутчики впереди остановились, подали знак. Мы подошли к небольшому оврагу, поросшему кустарником, который вел от берега вглубь, прямо к тому месту, где, по их данным, располагалась ставка Скилицы. Дальше — пешком. Я спешился, остальные последовали моему примеру. Коноводы тихо отвели лошадей под прикрытие прибрежных скал. Теперь только люди. Две тысячи теней, вооруженных до зубов, готовых обрушиться на врага.

Мы начали подниматься по оврагу. Земля была влажной от ночной росы, пахло морем и какой-то терпкой травой. Впереди уже виднелись первые шатры вражеского лагеря, тускло освещенные редкими кострами. Судя по всему, охранение здесь было немногочисленным — все внимание действительно было приковано к левому флангу. Тишина стояла почти абсолютная, нарушаемая лишь далеким гулом битвы да нашим собственным дыханием.

Мы подошли к краю оврага. До цели оставалось не больше сотни шагов. Вот они — несколько больших, богато украшенных шатров, выделявшихся на фоне остальных. Вокруг них горели костры поярче, виднелись фигуры часовых. Их было немного, и они явно не ожидали нападения с этой стороны. Да, там сейчас было оживленно, пытались понять что происходит, но видимо не особо боялись ночной атаки (что и логично — степняки не горазды на то, чтобы удивить имперцев). Лазутчик, ползший рядом со мной, указал на самый большой шатер в центре. Ставка Склицы. Наш главный приз.

Я оглянулся на своих людей. Их лица были сосредоточены. Глаза горели. Они были готовы. Я перевел дыхание, проверяя рукояти топоров. Момент настал. Сейчас ночь взорвется.

Небо на востоке только-только начало едва заметно светлеть, окрашиваясь в мутно-серые тона. Предрассветная прохлада стала ощутимее. Самый глубокий, самый сонный час ночи. Идеальный момент. Лазутчик, лежавший рядом со мной у кромки оврага, тихо, но отчетливо издал короткий, пронзительный крик ночной птицы. Условный сигнал.

В ту же секунду тишина взорвалась. Не было ни команды голосом, ни трубы — лишь этот птичий крик, понятный каждому в моем отряде. И следом — единый, многоголосый, яростный рев:

— За Русь! За Святослава!

Словно лавина, сорвавшаяся с горы, две тысячи воинов выплеснулись из оврага и рванулись к вражеским шатрам. Земля загудела под ногами бегущих людей. Мы неслись вперед, не разбирая дороги, единым потоком стали и ярости, направленным точно в сердце спящего вражеского лагеря.

Удар был ошеломляющим. Первые часовые у костров даже не успели толком понять, что происходит. Кто-то вскинул копье, кто-то попытался крикнуть тревогу, но было поздно. Их смели, растоптали, зарубили в первые же мгновения атаки. Мы ворвались в расположение ставки Скилицы, как нож в масло.

Смятение. Оно вспыхнуло мгновенно и охватило эту часть лагеря, как лесной пожар. Из шатров выскакивали полуодетые, заспанные воины — хазары в своих меховых шапках, византийские наемники в поддоспешниках. Они метались, натыкаясь друг на друга, пытаясь на ходу схватить оружие, найти свои щиты, понять, откуда пришла беда. В глазах у них плескался ужас и недоумение. Они ждали атаки с другого фланга, от печенегов Кучюка, но никак не отсюда, из тихого, безопасного тыла.

А мы уже были среди них. Мои дружинники действовали слаженно, почти без слов понимая друг друга. Мы не рассыпались, не бросались на первую попавшуюся добычу. Нашей целью были главные шатры — Скилицы и Ярополка. Мы рубили себе дорогу сквозь толпу мечущихся врагов, пробивая коридор к центру. Топоры и мечи работали без устали. Лязг стали, хруст костей, короткие вскрики агонии и яростные боевые кличи моих воинов смешались в один страшный гул.

Илья Муромец шел чуть впереди, слева от меня. Его громадная палица в предрассветных сумерках казалась ожившим кошмаром. Он не просто рубил — он крушил. Каждый удар его чудовищного оружия сопровождался глухим треском и воплями. Враги разлетались от него, как кегли, с раздробленными черепами, смятыми доспехами, переломанными костями. Он рычал что-то свое, понятное только ему, и его ярость была так ощутима, что даже свои старались держаться чуть поодаль.

Справа и чуть позади Ратибор прикрывал наш фланг и тыл. Его два топора мелькали с невероятной скоростью, описывая смертоносные круги. Он двигался плавно, почти танцуя среди врагов, уворачиваясь от ударов и тут же нанося свои — короткие, точные, неотвратимые. Там, где проходил Ратибор, оставались лежать неподвижные тела. Он не кричал, как Илья, лишь тяжело дышал, его лицо было сосредоточенным и беспощадным.

Мы продвигались вперед неумолимо, шаг за шагом, оставляя за собой просеку в рядах врага. Сопротивление становилось все более ожесточенным — те, кто успел прийти в себя и вооружиться, пытались нас остановить, сбивались в группы, выставляли щиты. Но наш натиск был слишком стремителен и яростен. Мы сминали их оборону, теснили к центру, к главным шатрам.

А в это время печенеги, шедшие с нами, тоже не теряли времени даром. Верные нашему уговору и своей природе, они не полезли в самую гущу схватки за главные шатры, предоставив это нам. Вместо этого они рассыпались по соседним, менее охраняемым шатрам хазарской знати и богатых наемников. Их дикие крики добавились к общему шуму. Они врывались внутрь, безжалостно вырезая сонных обитателей, хватали все, что блестело, что можно было унести — оружие, украшения, шелка, меха. Их действия добавляли хаоса, отвлекали на себя часть вражеских сил, которые могли бы ударить нам во фланг, и сеяли еще большую панику. Я видел, как из одного шатра выскочил какой-то знатный хазарин в шелковом халате, но тут же упал, пронзенный кривой печенежской саблей. Отлично, пусть грабят. Это тоже часть плана. Чем больше сумятицы, тем лучше для нас.

Мы почти достигли цели. Большие шатры Склицы и Ярополка были уже совсем рядом. Вокруг них заметно сгустились вражеские воины — личная охрана византийца, самые опытные и хорошо вооруженные. Они выстроились плотной стеной, готовясь встретить нас. Похоже, самое жаркое только начиналось. Но первый, самый важный этап — внезапный удар и прорыв к ставке — удался. Мы застали их врасплох, посеяли хаос и добрались до самого логова. Теперь оставалось взять главный приз.

И вот мы перед ним — самый большой шатер, логово византийского змея Скилицы. Но добраться до него оказалось не так-то просто. Путь преградила стена щитов. Личная охрана посланника — с десяток-другой византийских скутатов, настоящих профессионалов. Закованные в качественную ламеллярную броню, со сверкающими на шлемах гребнями, они стояли плечом к плечу, выставив вперед длинные копья и прикрываясь большими овальными щитами — скутумами. Их лица под шлемами были спокойны и сосредоточены. Эти ребята знали свое дело, и умирать за своего хозяина или за звонкое византийское золото явно собирались дорого.

— Держать строй! Руби! — рявкнул я, и мои дружинники с новой силой налетели на византийский заслон.

Завязалась лютая сеча. Лязг стали о сталь заполнил предрассветный воздух, заглушая даже далекий шум битвы Кучюка и крики грабящих печенегов. Копья византийцев встречали наши топоры и мечи. Щиты трещали под ударами, но строй держался. Прорваться сквозь эту стену было невероятно трудно. Несколько моих парней упали, пронзенные копьями, но их места тут же занимали другие. Мы яростно теснили врага, пытаясь разбить их строй, найти брешь.

Я видел, как командир византийцев, высокий воин с посеребренным шлемом, умело руководил обороной, отдавая короткие, четкие команды на греческом. Он сам стоял в первом ряду, орудуя мечом с поразительным мастерством. Поняв, что именно он — ключ к этой обороне, я ринулся прямо на него, расталкивая своих и чужих.

— А ну, пусти! — крикнул я дружинникам, расчищая себе путь.

Византиец заметил меня, наши взгляды встретились. В его глазах не было страха, лишь холодный расчет и готовность к бою. Он принял мой вызов, шагнув мне навстречу.

Наши клинки скрестились с оглушительным звоном. Я атаковал яростно, обрушивая на него град ударов своими топорами, целясь в незащищенные места, пытаясь пробить его оборону скоростью и напором. Но он был чертовски хорош. Его меч двигался плавно и точно, парируя мои атаки, отводя удары, ища возможность для контрудара. Он не отступал, встречая мою ярость своим ледяным спокойствием и отточенной техникой. Бой шел на равных, искры летели от сталкивающейся стали, мы кружили на небольшом пятачке земли, окруженные ревущей толпой сражающихся. Я чувствовал, как пот заливает глаза, как напрягаются мышцы. Этот гад стоил десятерых!

Именно в этот момент, пока всеобщее внимание — и мое, и моих людей, и оставшихся византийцев — было приковано к нашему поединку и общей свалке у входа в шатер, произошло то, чего я в глубине души ожидал. Предатель Ярополк, этот последний отпрыск Святослава, носивший его имя как насмешку, показал свое истинное лицо.

Я краем глаза заметил движение у задней стенки шатра Скилицы. Полог откинулся, и оттуда выскользнула тщедушная фигура Ярополка. На нем не было доспехов, лишь дорогая одежда, лицо бледное, глаза бегают от страха. Рядом уже стоял оседланный конь, услужливо подведенный каким-то верным слугой. Не раздумывая ни секунды, не оглядываясь на своего византийского покровителя, за которого он только вчера готов был продать Русь, Ярополк неуклюже вскочил в седло. Хлестнул коня пятками и, пригибаясь к луке седла, помчался прочь, в спасительную темноту, растворяясь в хаосе лагеря. Трус. Ничтожество. Бросил всех и вся, лишь бы спасти свою шкуру.

— Держи его! — крикнул кто-то из моих, увидев беглеца.

Несколько дружинников попытались броситься за ним, но было поздно. Ярополк уже скрылся, а нам было не до погони. Главная цель была здесь. Злость и омерзение обожгли меня, но я заставил себя сосредоточиться на поединке. Пусть бежит, шакал. Его час еще придет. Сейчас нужно было закончить дело здесь.

Ярость придала мне сил. Я с удвоенной энергией обрушился на командира византийцев. Один из моих топоров чиркнул по его плечу, пробив доспех. Он отшатнулся, и в этот момент я нанес решающий удар вторым топором — плашмя, по шлему. Раздался глухой звук, византиец пошатнулся, его меч выпал из ослабевшей руки. Я тут же шагнул вперед и снес его с ног мощным ударом плеча. Он рухнул на землю без сознания. Путь к шатру был свободен!

И тут же рядом со мной возник Ратибор. Пока я разбирался с командиром, он со своими ребятами сумел прорвать ослабевший строй скутатов с фланга. Не теряя ни секунды, Ратибор ворвался под полог шатра. Оттуда донесся короткий вскрик, звук удара. И через мгновение Ратибор вытащил наружу обмякшее тело. Лев Скилица. Византийский посланник, интриган и носитель системы, судя по всему, пытался выбраться или спрятаться, но не успел. Ратибор не стал его убивать — приказ был взять живым. Меткий удар рукоятью топора по затылку решил дело.

— Взяли, княже! — коротко бросил Ратибор, передавая бесчувственное тело подоспевшим дружинникам.

Скилицу тут же спеленали веревками, как кулек, и оттащили назад, вглубь нашего строя.

Все. Главная задача выполнена. Ставка врага разгромлена, Скилица пленен. Оглушительный успех! Но я понимал — радоваться рано. Шум битвы нарастал. Основные силы хазар и византийцев в лагере уже наверняка приходили в себя от первого шока. С минуты на минуту они могли организовать контратаку, и тогда нашему небольшому отряду, зажатому в сердце вражеского стана, придется туго. Нужно было уходить. Немедленно.

— Отходим! Все назад! Забираем раненых, пленного! Илья, прикрой отход! Живо! — прокричал я, перекрывая шум боя.

Команда разнеслась по рядам. Дружинники, не теряя строя, начали организованно отступать к оврагу, которым мы пришли. Подбирали своих раненых, тащили связанного Склицу, прихватывали самую ценную добычу, брошенную печенегами или захваченную у византийцев. Илья Муромец со своим отрядом встал в арьергарде, готовый встретить любую погоню. Его палица была готова к новой работе.

Мы отходили быстро, но без паники, растворяясь в утреннем тумане, который начал подниматься от моря. Ярость от подлого бегства Ярополка все еще кипела во мне, смешиваясь с горьким удовлетворением от захвата Скилицы. Эта змея еще расскажет много интересного. Ночная вылазка, почти безумный рейд, удался.

Битва за Тмутаракань только начиналась.

Мы отходили, а в голове уже настырно крутилась вторая, не менее рискованная часть нашего ночного представления. Если сухопутная вылазка была дерзостью, то то, что сейчас готовилось на воде, иначе как откровенным самоубийством назвать было трудно. Но выбора у нас, как водится, особо и не было. Византийский флот, хваленые дромоны, держал Тмутаракань в мертвой хватке с моря, и не прорвав эту блокаду, мы могли сколько угодно трепать хазар на берегу — город был обречен.

Ответственным за морскую операцию я еще затемно назначил Алешу. Парень, конечно, еще совсем молодой, но голова на плечах имелась, и хватка появилась командирская. Сколько воды утекло с тех пор, как я взял его к себе в Совином. Теперь вот — целый флот под началом держит. Ну, «флот» — это, конечно, громко сказано. Не грозные драккары викингов и не тяжеловесные византийские корабли с их «греческим огнем». Наше морское воинство состояло из нескольких десятков утлых рыбацких лодчонок, которые удалось реквизировать у местных или на скорую руку подлатать, да пары-тройки более-менее крепких речных стругов, какие обычно использовали для перевозки грузов по Кубани. Весь этот разношерстный «флот» мы еще с вечера припрятали в небольшой, скрытой от посторонних глаз бухточке, что затаилась в складках берега к северу от Тмутаракани. Место было выбрано не случайно — оттуда открывался прямой, хоть и неблизкий, путь к стоянке византийских кораблей, и в то же время оно было достаточно удалено от основного хазарского лагеря, чтобы не привлекать излишнего внимания.

Главной же движущей силой и, не побоюсь этого слова, техническим гением этой морской авантюры был Степан. Наш главный по арбалетам и катапультам, мужик с золотыми руками и светлой головой, без которого многие наши затеи так и остались бы несбыточными мечтами. Это он придумал, как усилить наши самострелы, это он наладил производство тех самых разрывных горшков, что так помогли нам под стенами Новгорода. И теперь на его плечи легла задача обеспечить наших морских диверсантов главным оружием — огнем. Не тем знаменитым и страшным византийским, который, по слухам, нельзя было потушить водой. У нас все было куда проще, но, надеюсь, не менее эффективно. Несколько дней Степан со своими помощниками колдовал над адской смесью: густая нефть, которую мы в немалых количествах обнаружили в заброшенных хазарских колодцах неподалеку, мелко истолченная сера, едкая смола хвойных деревьев. Все это тщательно перемешивалось в больших глиняных корчагах, а затем разливалось по небольшим, удобным для метания горшкам. Каждый такой «подарок» должен был при удачном попадании превратить деревянную палубу вражеского корабля в пылающий костер. Работа кипела в строжайшей тайне, в той же бухте, под присмотром Алеши. Я лишь изредка наведывался, чтобы проконтролировать процесс и подбодрить мужиков. Степан, как всегда, был немногословен, но по его сосредоточенному виду и редким замечаниям я понимал: дело движется.

— Главное, княже, чтобы горшки эти не покололись раньше времени, — говорил он, аккуратно обмазывая очередной сосуд толстым слоем глины для прочности. — А уж если долетят до цели да как следует приложатся, дыму будет много. И огня тоже.

В добровольцах для этой самоубийственной миссии недостатка не было. Первыми, само собой, вызвались галичане Такшоня, которых было мало со мной. Этим сорвиголовам любая драка была в радость, а уж такая, где можно было и себя показать, и византийцев проучить, — тем более. Народ бывалый, отчаянный, многие из них не раз ходили в морские походы еще со Святославом. К ним присоединились и наши северяне — новгородцы, псковичи, мужики из Березовки, для которых река и озеро были вторым домом. Эти ребята с малолетства управлялись с веслами и знали толк в лодках. На воде они чувствовали себя увереннее, чем на суше. Каждый понимал, на что идет. Шансов вернуться из этого рейда было, прямо скажем, немного. Но и сидеть сложа руки, пока враг хозяйничает у твоих берегов, никто не хотел. Так что отобрали самых крепких, самых умелых и, чего уж греха таить, самых безбашенных. Вооружили их чем бог послал: луками с запасом обычных и зажигательных стрел, короткими копьями-сулицами, удобными в тесноте абордажного боя, да топорами — куда ж русскому воину без топора. Ну и, конечно, главным аргументом были Степановы «огненные гостинцы» и факелы, чтобы эти гостинцы как следует «приправить».

Пока мы рубились на суше, отвлекая на себя основные силы хазар и часть византийских наемников, в бухте должна была идти последняя подготовка. Проверялись уключины, укладывались боеприпасы, еще раз инструктировались командиры лодок. Каждая минута была на счету. Успех всей нашей затеи висел на волоске и зависел от слаженности действий, от удачи, от того, сумеют ли наши ребята подкрасться к вражеским кораблям незамеченными. И от того, не дрогнет ли кто в последний момент. Но, глядя на лица тех, кто готовился к этому броску в ночь, я почему-то был уверен — не дрогнут. Слишком многое было поставлено на карту. Да и злость на этих ромеев, что пришли на нашу землю как хозяева, перевешивала любой страх.

Пока мы тут с печенегами поднимали на уши хазарский лагерь, заставляя византийских наемников метаться и хвататься за оружие, где-то там, в черной, как деготь, воде Сурожского моря, разыгрывалась вторая, не менее важная, часть нашего ночного концерта. И если здесь, на суше, мы могли рассчитывать на ярость атаки, на численное преимущество в точке удара и на эффект внезапности, то морским нашим сорвиголовам предстояло действовать в куда более стесненных обстоятельствах, полагаясь лишь на скрытность, удачу и собственное бесстрашие.

Алеша, собрав своих людей в укромной бухточке, отдает последние, тихие, как шепот волн, команды. Не было там ни громких кличей, ни бряцания оружием. Каждый звук мог стать роковым. Десятки лодок, похожих на призрачные тени, одна за другой бесшумно отваливали от берега, растворяясь в ночной темноте. Гребли медленно, вразнобой, чтобы не создавать ритмичного плеска, который мог бы разнестись по воде на многие версты. Весла, как и договаривались, были заранее обмотаны тряпьем — старыми портками, кусками мешковины, всем, что могло приглушить скрип уключин и стук дерева о дерево. Люди сидели низко, стараясь не выделяться на фоне темной воды, сливаясь с ней в единое целое. Напряжение, должно быть, висело в воздухе такое, что его можно было резать ножом. Каждый шорох, каждый всплеск казался оглушительным.

Путь им предстоял неблизкий. Ориентировались, как и тысячи мореходов до них, по звездам, что тускло мерцали на бархатном южном небе, да по едва различимым огонькам на мачтах византийских кораблей. Эти огоньки были одновременно и целью, и маяком, и смертельной опасностью. Пять громадных дромонов — вот их добыча. Пять плавучих крепостей, каждая из которых могла в щепки разнести всю их утлую флотилию одним удачным залпом своего «греческого огня» или тараном. Они стояли на якорях на внешнем рейде, надежно перекрывая вход в гавань Тмутаракани, словно огромные морские чудовища, замершие перед прыжком. Их темные, высокие силуэты грозно вырисовывались на фоне чуть посветлевшего у горизонта неба, где уже занималась заря. Даже на расстоянии чувствовалась их мощь, их чужеродность этим водам.

К счастью, ветер этой ночью был на нашей стороне. Легкий бриз тянул с берега, унося в открытое море дым и далекий шум нашей сухопутной заварушки. Это давало Алешиным людям хоть какой-то шанс подобраться к врагу незамеченными. Византийцы, судя по всему, несли обычную вахту. Ну что им, в самом деле, опасаться? Осажденный город, измученный долгой блокадой, вряд ли способен на какую-то серьезную вылазку с моря. А только что подошедшее войско кочевников и каких-то северных варваров — тем более. Они, скорее всего, были уверены в своей полной безопасности, в неприступности своих плавучих цитаделей. Лениво прохаживались дозорные по палубам, вполголоса переговаривались, кутались в плащи от ночной прохлады. Возможно, кто-то из них даже слышал отдаленные звуки боя на берегу, но вряд ли придал этому большое значение — мало ли, степняки опять что-то не поделили или хазары сцепились с кем-то из своих соседей. Мысль о том, что эти звуки могут быть прелюдией к атаке на их собственные корабли, им и в голову, полагаю, не приходила. Их высокомерие и уверенность в собственном превосходстве должны были сыграть с ними злую шутку.

Лодки шли, рассекая черную воду. В каждой из них сидели люди, чьи сердца стучали в унисон с тихим плеском весел. Они всматривались в темноту, пытаясь различить малейшие признаки опасности. Впереди, на головном струге, был Алеша. Он, несомненно, чувствовал на себе всю тяжесть ответственности. Одно неверное движение, один неосторожный приказ — и все пойдет прахом, десятки жизней будут загублены напрасно. Но я верил в него.

Чем ближе они подходили к цели, тем медленнее и осторожнее становились их движения. Теперь уже можно было различить не только огоньки на мачтах, но и смутные очертания самих кораблей, услышать скрип снастей, отдаленные голоса вахтенных. Каждый гребок отдавался гулким эхом в напряженной тишине. Казалось, еще немного — и их заметят, поднимут тревогу, и тогда… Но пока ночь хранила их, скрывая под своим темным покрывалом. Они были как стая волков, подкрадывающаяся к спящему стаду. Голодные, злые, готовые вцепиться в горло врагу. И я молился всем богам, в которых еще хоть немного верил, чтобы их охота оказалась удачной.

Нервы были натянуты до предела, как тетива боевого лука. Еще немного, еще чуть-чуть, и вот они — вражеские дромоны, прямо по курсу. Алеша, должно быть, чувствовал, как бешено колотится сердце в груди, но внешне оставался спокоен, его силуэт на носу головного струга казался высеченным из камня. Он поднял руку — условный знак. Десятки пар глаз, не мигая, уставились на него, ожидая команды. Лодки, сбившись в неровную, но грозную стаю, замерли на воде, лишь слегка покачиваясь на ленивой волне. Расстояние сократилось до предела — теперь уже можно было различить отдельные фигуры на палубах византийских кораблей, услышать их гортанную, незнакомую речь. Момент истины приближался с неотвратимостью рассвета, который уже тонкой полоской занимался на востоке.

И вот рука Алеши резко опустилась вниз. Этот едва заметный в предрассветных сумерках жест послужил сигналом, которого так долго ждали. В ту же секунду тишину разорвал сухой, щелкающий звук — это одновременно спустили тетивы десятки луков. В небо взвилась огненная стая. Горящие стрелы, оставляя за собой дымные хвосты, устремились к ничего не подозревающим дромонам. Они летели, описывая крутые дуги, и обрушивались на деревянные палубы, на смоленые борта, на сложенные паруса, которые тут же начинали жадно ловить огонь. Где-то там, на флагманском корабле, раздался удивленный, а затем панический крик. Кажется, они наконец-то поняли, что происходит. Но было уже поздно.

Одновременно с лучниками в дело вступили наши «бомбардиры». Самые сильные и ловкие мужики, специально отобранные для этой цели, встали в лодках во весь рост, размахнулись и с дикими, первобытными воплями, которые, казалось, должны были сами по себе вселить ужас во врага, швырнули свои смертоносные гостинцы. Горшки со Степановой адской смесью полетели в сторону византийских кораблей. Не все, конечно, достигли цели. Некоторые не долетели, плюхнувшись в воду с глухим всплеском. Другие, наоборот, перелетели, разбившись о волны за кормой. Но несколько штук — и этого было достаточно — угодили точно по назначению. С глухим треском они разбивались о палубы, и густая, черная жижа мгновенно растекалась по дереву, проникая во все щели. И тут же, подхваченная пламенем от горящих стрел или от факелов, которые наши ребята тоже начали метать в сторону врага, она вспыхивала ярким, коптящим пламенем.

Картина, должно быть, рисовалась жуткая и одновременно завораживающая. На двух, а может, и трех византийских дромонах почти одновременно взметнулись вверх языки пламени. Сначала робкие, они быстро набирали силу, пожирая сухое дерево, просмоленные канаты, пропитанные маслом палубы. Черный, едкий дым столбами поднимался в утреннее небо, смешиваясь с багрянцем зари. На борту горящих кораблей началась настоящая паника. Раздавались крики ужаса и боли, команды, отдаваемые на чужом языке, тонули в общем гвалте. Фигурки людей метались по палубам, пытаясь сбить пламя, но оно лишь разгоралось все сильнее. Кто-то прыгал за борт, спасаясь от огня, но попадая в холодные объятия моря. Запахло паленым деревом, смолой и чем-то еще, от чего кровь стыла в жилах — горелым человеческим мясом.

Наши лодки, сделав свое черное дело, не стояли на месте. Они маневрировали, отходили на безопасное расстояние, чтобы избежать ответного огня, который, впрочем, пока был хаотичным и неточным, а затем снова приближались, чтобы нанести новый удар. Лучники продолжали поливать вражеские корабли огненным дождем, не давая византийцам опомниться, сосредоточиться, организовать какое-то подобие обороны. Те из них, кто пытался добраться до своих метательных машин или баллист, тут же становились мишенью для наших метких стрелков. Хаос и сумятица царили на палубах дромонов. Они, привыкшие к своей неуязвимости, к тому, что одно их появление вселяет ужас в противника, оказались совершенно не готовы к такому дерзкому, почти самоубийственному нападению. Их грозные корабли, гордость империи, превращались в пылающие ловушки. А маленькие, неказистые лодчонки «варваров» носились вокруг них, как стая злобных ос, жалящих со всех сторон. Алеша, несомненно, видел это и понимал — первая, самая важная часть его плана удалась. Враг был ошеломлен, дезорганизован, и теперь нужно было ковать железо, пока горячо.

Огонь и паника на византийских дромонах были лишь прелюдией. Алеша, видя, что первоначальный замысел сработал и враг деморализован, не собирался останавливаться на достигнутом. Его взгляд, должно быть, впился в ближайший из горящих кораблей — тот, что пострадал сильнее других и где суматоха достигла апогея. Настало время для самой отчаянной и кровавой части представления. Он что-то крикнул, перекрывая рев пламени и вопли византийцев, и несколько самых крупных и крепких лодок, в которых сидели отборные бойцы, как по команде, рванулись вперед, прямо к борту пылающего гиганта.

Это был чистой воды безумный риск. Лезть на палубу огромного, хоть и горящего, вражеского корабля, где противника все еще было в разы больше, — такое могло прийти в голову только людям, которым уже нечего терять, или тем, кто был опьянен яростью боя. Но именно на это и был расчет. Византийцы, занятые тушением пожара и спасением собственных шкур, меньше всего ожидали, что кто-то осмелится пойти на абордаж.

Вот лодки с глухим стуком ткнулись в высокий, просмоленный борт дромона. В ту же секунду вверх полетели абордажные крючья — тяжелые железные «кошки» на крепких веревках. Они со скрежетом впивались в дерево, цеплялись за планшир, за выступающие части такелажа. И тут же, не теряя ни мгновения, наши воины, рыча и матерясь на чем свет стоит, полезли наверх. Первым, конечно, был Алеша. Я почти видел, как он, молодой, гибкий, как пантера, одним махом взлетел на палубу, сжимая в руке свой верный топор. За ним, толкаясь и пыхтя, карабкались другие — галичане, новгородцы, все те, у кого в жилах вместо крови кипел огонь.

На палубе дромона их встретили ошарашенные византийские моряки. Некоторые были вооружены короткими мечами или копьями, но большинство — кто чем попало: баграми, топорами для рубки канатов, даже веслами. Завязалась короткая, но невероятно яростная схватка. Места для маневра на заваленной обломками и телами палубе было мало. Сражались практически вплотную, грудь в грудь. Звенела сталь, раздавались хриплые крики, предсмертные стоны. Наши рубились с отчаянием обреченных, понимая, что отступать некуда. Их топоры и короткие мечи находили дорогу сквозь слабую защиту противника. Цель была не в том, чтобы захватить этот плавучий гроб — на это у них просто не хватило бы сил. Главное — посеять еще больший хаос, убить как можно больше врагов, особенно офицеров и тех, кто пытался организовать сопротивление. Перерубить якорные канаты, чтобы неуправляемый, горящий корабль понесло ветром, возможно, на другие суда или на прибрежные скалы. Повредить рулевое управление, чтобы лишить дромон маневренности. И, конечно, усилить пожар, поджигая все, что еще могло гореть.

Алеша со своими ребятами метался по палубе, как огненный смерч. Они были повсюду, появляясь там, где их меньше всего ждали. Несколько человек прорвались к мачте и начали рубить ванты. Другие поджигали сложенные на палубе запасы смолы и пеньки. Третьи просто убивали всех, кто попадался под руку, не давая византийцам опомниться, собраться с силами. Это была не битва, а скорее резня, кровавая и беспощадная.

Тем временем другие наши лодки не оставались в стороне. Они продолжали кружить вокруг остальных дромонов, поливая их огненными стрелами и горшками со смесью. Их задача была не дать уцелевшим кораблям прийти на помощь товарищам, сковать их действия, не позволить им организовать погоню или контратаку. Этот непрерывный обстрел поддерживал панику и неразбериху во всем византийском флоте. Казалось, что маленьких, но злобных «варварских» лодок стало вдвое, втрое больше, чем было на самом деле.

Ночь стремительно уступала место дню. Первые лучи рассвета, пробиваясь сквозь дым, осветили страшную картину: несколько византийских кораблей были охвачены пламенем, один из них, тот, что атаковали абордажники, превратился в настоящий пылающий факел, медленно дрейфующий по волнам. Вода вокруг была усеяна обломками, телами, догорающими остатками снаряжения. Потери были и у нас, это было неизбежно. Не все, кто полез на палубу дромона, вернулись обратно. Но те, кто выжил, сделали свое дело.

Алеша, видя, что солнце вот-вот полностью выйдет из-за горизонта и их маленькая флотилия станет легкой мишенью для уцелевших и пришедших в себя византийцев, отдал приказ к отступлению. Пора было уносить ноги. Лодки, огрызаясь последними залпами горящих стрел, начали быстро отходить к берегу, к той самой бухте, откуда они так дерзко вышли всего несколько часов назад. Они оставляли позади себя хаос, огонь и смерть. Византийская блокада Тмутаракани получила такую пробоину, залатать которую врагу будет очень непросто. А главное — мы показали этим заносчивым ромеям, что русские умеют воевать не только на суше, но и на море. А за каждый клочок нашей территории мы будем драться до последнего.

Солнце нехотя поднималось над степью, выкрашивая небо в нежные, акварельные тона. Я стоял на вершине кургана, вдыхая стылый утренний воздух, в котором еще плавали призрачные клочья дыма и горьковатый запах пожарищ. Ночь, наполненная грохотом стали, яростными криками и предсмертными хрипами, наконец-то отступила, уступив место тихому, почти безмятежному рассвету. Усталость навалилась свинцовой тяжестью, каждый мускул ныл, но где-то глубоко внутри разгоралось теплое чувство — мы смогли переломить ход событий, вырвать победу там, где еще вчера маячило поражение.

Внизу, насколько хватало глаз, расстилалась картина полного, сокрушительного разгрома. Хазарский лагерь представлял собой хаотичное нагромождение поваленных шатров, разбитых повозок, брошенного оружия и тел. Тысячи убитых врагов остались лежать там, где их настигла наша ярость или меткая стрела печенега. Зрелище не для слабонервных, но война есть война, и сентиментальности тут не место. Остатки хазарского войска, те, кому посчастливилось уцелеть в ночной мясорубке, были либо рассеяны по степи, спасая свои шкуры, либо уже попали в плен. Этих несчастных, деморализованных, потерявших всякую волю к сопротивлению, сейчас сгоняли в огромные, угрюмые толпы торжествующие воины Кучюка. Печенеги чуя поживу, рыскали по разгромленному стану, их гортанные крики и хохот разносились далеко. Они деловито отбирали оружие у пленных, стаскивали в кучи всякий брошенный скарб — котлы, одежду, конскую сбрую. Работа у них кипела, и было видно — хан Кучюк своим приобретением будет доволен. Я мельком подумал, что с этими союзничками еще предстоит держать ухо востро, но сейчас их помощь была неоценима. Без них провернуть такую операцию было бы куда сложнее, если вообще возможно.

Я перевел взгляд на море, где разыгралась вторая часть нашего ночного представления. Картина там была не менее впечатляющей. Византийский флот понес ощутимые потери. Два их огромных дромона тяжело кренились на волнах, пытаясь отойти подальше от берега. Из пробоин в бортах и с палуб валил густой черный дым — наши зажигательные горшки сделали свое дело. Паруса на них висели обугленными тряпками, а на палубах, вероятно, царил полный кавардак. Еще один дромон, который рискнул подобраться к гавани слишком близко и попал под особо яростный огонь смельчаков Алеши на рыбацких лодках, теперь представлял собой огромный погребальный костер. Пламя жадно пожирало просмоленные борта, мачты уже обвалились, превратившись в дымящиеся головни, а в воде вокруг барахтались уцелевшие византийцы, отчаянно пытаясь доплыть до своих или до берега, где их, впрочем, тоже не ждал радушный прием. Печенеги уже вылавливали некоторых из воды, явно не для того, чтобы оказать первую помощь. Два других византийских корабля сохранили плавучесть и боеспособность. Однако они держались на почтительном расстоянии, не рискуя приближаться ни к берегу, ни к своим терпящим бедствие собратьям. Их капитаны, похоже, сделали правильные выводы из ночного урока.

Блокада Тмутаракани фактически перестала существовать. Город был свободен. Эта мысль приятно грела, перекрывая даже лютую усталость.

Рассвет уже вовсю хозяйничал, когда ко мне подвели главного пленника этой ночи. Ратибор с двумя дюжими дружинниками притащили его, как трофейного кабана, хотя двигался византиец сам, лишь изредка спотыкаясь на неровностях разгромленного лагеря. Лев Скилица. Одет он был по-прежнему в свои богатые, изрядно перепачканные дорожной грязью и кровью одежды. Руки его были крепко связаны за спиной, но держался он прямо, не сгибаясь. Смотрел без страха, но с какой-то затаенной ненавистью. Видимо, этот провал больно ударил по его самолюбию. Ну что ж, мне не привыкать к таким взглядам.

— Ну что, стратег, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал без злорадства, хотя оно так и просилось наружу. — Не задалась ночка? Думал, Русь, как спелое яблоко, сама в руки упадет?

Скилица поджал губы. Молчал, сверля меня взглядом. Кажется, все еще надеялся на какое-то чудо или пытался сохранить остатки достоинства.

— Говорить будем, или мне твоих молчаливых дружков спросить, что еще дышат? Они, думаю, посговорчивее окажутся, — я кивнул в сторону, где печенеги уже сортировали пленных хазар и остатки византийской наемной братии. Угроза была более чем прозрачной.

Легкая дрожь пробежала по его лицу, но он быстро взял себя в руки.

— Что ты хочешь знать, варвар? — процедил он сквозь зубы. Голос его был хриплым. — Ты победил. Наслаждайся своим триумфом. Недолго, полагаю.

— О моем будущем не тебе беспокоиться, — отрезал я. — Меня интересует прошлое. И настоящее. Чей приказ ты исполнял, Скилица? Кто послал тебя сюда, чтобы втравить Русь в очередную смуту и оттяпать наши земли?

Он усмехнулся криво.

— Неужели ты настолько наивен, князь, чтобы не понимать? Или тебе просто нравится слышать очевидное? Приказ Василевса. Императора Ромейской державы. Кому еще под силу затевать такие игры на столь обширной шахматной доске?

«Василевс…». Ромеи не меняются. Вечно плетут свои интриги, вечно пытаются чужими руками жар загребать.

— А Ярополк? Он тоже часть вашего великого плана? Марионетка, чтобы дергать за ниточки?

Скилица презрительно фыркнул.

— Ярополк… Глупец, обуреваемый амбициями, которых не в силах потянуть. Да, он должен был стать нашим наместником в Киеве. Удобная фигура. Его именем можно было бы прикрыть истинные цели. Но он оказался еще большим ничтожеством, чем я предполагал. Сбежал, как трусливый шакал, при первой же опасности.

Ярополк… Предатель. Теперь и официально, из уст его же покровителя. Эта новость не удивила, но добавила горечи. Сын Святослава… Как низко он пал.

— И каковы же были эти «истинные цели», Лев? — я чуть подался вперед. — Просвети меня, варвара. Хочу понять всю глубину византийского коварства.

Он на мгновение замялся, оценивая меня. Видимо, решал, стоит ли откровенничать или продолжать играть в гордого пленника. Инстинкт самосохранения, похоже, начинал брать верх над спесью.

— Полное подчинение всего Северного Причерноморья интересам Империи, — неохотно выдавил он. — От Дуная до Танаиса. Контроль над торговыми путями. Установление протектората над всеми прибрежными городами, включая твою Тмутаракань. Русь должна была стать вассалом, поставляющим ресурсы и воинов для нужд Константинополя. Ярополк был лишь первым шагом. Затем пришел бы черед и остальных непокорных.

Картина вырисовывалась ясная и весьма безрадостная для Руси. Империя решила по-тихому прибрать к рукам все, что плохо лежит, воспользовавшись нашими внутренними раздорами. И ведь почти получилось. Если бы не наша отчаянная ночная вылазка, если бы не союз с Кучюком…

— А что по поводу ваших сил в Крыму? Вы ее Таврикой называете, — спросил я, меняя тему. — Насколько я понимаю, вы там неплохо окопались. Расскажи, что меня ждет, если я решу навестить ваших стратегов в Херсонесе или Пантикапее.

Глаза Скилицы на мгновение блеснули. Он уловил нотку интереса в моем голосе и, кажется, увидел в этом шанс поторговаться за свою никчемную жизнь.

— В Таврике у нас значительные силы, — начал он уже более охотно. — Несколько легионов опытных воинов. Флот, который… — он запнулся, вспомнив, вероятно, о судьбе своих дромонов этой ночью, — … флот, который все еще представляет угрозу. Крепости хорошо укреплены. Любая попытка вторжения будет стоить тебе очень дорого. Но… — он сделал паузу, — я мог бы помочь тебе. Я знаю расположение гарнизонов, слабые места в обороне. Я знаю людей, которые могли бы… перейти на твою сторону, если им предложить выгодные условия. Я мог бы стать ценным источником информации. В обмен на мою жизнь и свободу.

Вот оно. Типичный византиец. Готов продать и предать кого угодно, лишь бы спасти свою шкуру. Впрочем, информация — это тоже оружие, и глупо было бы им не воспользоваться.

Я посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Верить ему на слово было бы верхом наивности. Но и отмахиваться от его предложения тоже не стоило.

— Твои предложения будут рассмотрены, Лев, — произнес я наконец. — А пока ты будешь нашим гостем. Под очень пристальным наблюдением. Ратибор!

Мой верный воевода шагнул вперед.

— Отведи его. Содержать под усиленной стражей. Никому не позволять с ним общаться без моего личного разрешения. И глаз с него не спускать. Жизнью за него отвечаешь.

Ратибор коротко кивнул и, грубо схватив Скилицу за локоть, повел его прочь. Византиец еще пытался что-то сказать, но дружинники быстро пресекли его попытки. Я же смотрел им вслед, размышляя. Враг был разбит, но не уничтожен. Византия — это огромный, многоголовый змей, и отрубив одну голову, нельзя быть уверенным, что на ее месте не вырастут две новые. Впереди еще много работы.

Разобравшись со Скилицей, я повернулся в сторону Тмутаракани. Город, еще недавно замерший в смертельной тишине осады, теперь оживал. С крепостных стен, где еще виднелись следы недавних боев — обгоревшие бревна, пробоины от вражеских камней, — уже доносились радостные крики. Наши! Это уцелевшие защитники приветствовали рассвет победы.

И вот, с протяжным скрипом, который, казалось, разрезал утренний воздух, тяжелые городские ворота начали медленно, но неуклонно распахиваться. Словно гигантская пасть, изголодавшаяся по свободе, отворялась, чтобы выдохнуть застоявшийся страх и вдохнуть надежду. За ними показалась сначала узкая полоска света, потом шире, и, наконец, ворота распахнулись настежь, открывая вид на главную улицу, ведущую вглубь города.

В проеме ворот, на фоне темнеющих городских построек, показалась фигура. Высокая, чуть сутулая от усталости, но несгибаемая — Такшонь. Галицкий князь, мой верный соратник. Он был изможден до предела, лицо осунулось, покрыто копотью и запекшейся кровью. На перевязанной наспех руке виднелось свежее пятно, одежда во многих местах была порвана и прожжена. Но глаза его, обычно спокойные и рассудительные, сейчас горели каким-то неистовым огнем. Он стоял, опираясь на свой длинный меч, воткнутый острием в землю, и смотрел на нас, на приближающееся войско. А за его спиной, теснясь в проходе, стояли его воины — остатки гарнизона Тмутаракани. Их было немного, может, сотня-другая галичан, да еще столько же местных ополченцев. Худые, закопченные, многие с перевязанными ранами, но все как один с оружием в руках, готовые драться до последнего. Герои. Иначе и не скажешь.

Я тронул коня, и мой отряд двинулся к воротам. Когда мы приблизились, Такшонь с трудом выпрямился, отнял руку от меча и сделал несколько шагов нам навстречу. Наши воины, мои дружинники и печенеги Кучюка, которые уже успели подтянуться к городу, видя эту сцену, начали одобрительно гудеть, а потом и вовсе разразились приветственными криками. Воздух наполнился звоном оружия, которым стучали по щитам, и радостным ржанием коней.

Я спешился, и мы с Такшонем одновременно шагнули друг к другу. Молча, без лишних слов обнялись — крепко, по-мужски. Это было объятие братьев по оружию, прошедших через огонь и воду. Я чувствовал, как дрожат его плечи от перенапряжения.

— Выстояли, князь, — хрипло произнес Такшонь, отстраняясь. Голос его был сорван. — Выстояли… Хотя и нелегко пришлось. Думали, конец уже.

— Знал, что выдержите, — ответил я. — Знал, что галичане не дрогнут. Молодцы. Все молодцы.

Наши воины тем временем смешались с защитниками города. Шли рукопожатия, дружеские хлопки по плечам, кто-то делился водой из фляги, кто-то просто стоял и улыбался, глядя на своих спасенных товарищей. Картина была невероятно трогательной. Даже суровые, закаленные в боях дружинники, видевшие смерть не раз и не два, не могли сдержать скупых слез.

А потом из глубины города, сначала робко, а потом все смелее и смелее, начали выходить жители. Старики, женщины, дети. Они высыпали на улицы, как муравьи из потревоженного муравейника. Их лица были бледны и измучены долгой осадой, голодом и страхом. Многие плакали, не скрывая слез, — кто-то от радости, кто-то от пережитого ужаса, кто-то, вспоминая погибших. Они тянули к нам руки, что-то кричали, благодарили. И вдруг, сначала один голос, потом другой, а потом уже целый хор подхватил:

— Антон! Князь Антон! Слава!

— Русь! Слава Руси!

Эти крики, сначала неуверенные, а потом все громче и громче, заполнили узкие улочки Тмутаракани. Люди скандировали мое имя, славили Русь, славили наших воинов. Они бросали под ноги коней цветы, которые, невесть откуда взялись в осажденном городе, какие-то платки, ленты. Дети, позабыв страх, бежали рядом с нашими конями, пытаясь дотронуться до стремени или до руки воина.

Я ехал медленно, пропуская людей, отвечая на их приветствия кивками, иногда — улыбкой, хотя на душе было тяжело от вида их страданий. Но в то же время сердце наполнялось какой-то невероятной гордостью и чувством выполненного долга. Ради таких моментов, ради этих слез радости на лицах простых людей стоило пройти через все испытания.

Вокруг царило неописуемое воодушевление. Даже мои воины, обычно сдержанные и суровые, поддались общему настроению. Они улыбались, махали жителям, кто-то даже подхватывал на руки особо смелых ребятишек. Печенеги Кучюка тоже чувствовали эту волну радости и скалили зубы в широких, довольных ухмылках. Они не привыкли к таким проявлениям благодарности, но, похоже, им это нравилось.

Так, под непрекращающиеся крики и слезы радости, мы двигались к центру города, к главной площади. Впереди нас ждал не только отдых, но и новые, важные дела.

Шумное, ликующее шествие вывело нас наконец на главную площадь Тмутаракани. Она была не такой уж большой, но сейчас казалась огромной из-за столпившегося на ней народа. Люди стояли повсюду: на самой площади, на ступеньках домов, окружавших ее, на крышах и даже на остатках крепостной стены, нависавшей с одной стороны. Казалось, весь город, от мала до велика, собрался здесь, чтобы увидеть своих избавителей и отпраздновать конец осады. Возбужденный гул голосов не стихал ни на минуту.

В центре площади, перед самым большим и, видимо, главным зданием — то ли княжеским теремом, то ли домом городского совета — уже ждала делегация. Впереди стоял пожилой мужчина, одетый в богатый, хоть и несколько потертый халат, подпоясанный широким кушаком. Лицо его, смуглое, изрезанное глубокими морщинами, хранило следы былой силы и власти. Это, по всей видимости, и был местный правитель — то ли хазарский бек, чьи предки когда-то владели этими землями, то ли потомок первых славянских колонистов, сумевший сохранить влияние в этом многонациональном котле. Рядом с ним, чуть позади, стояли городские старейшины — купцы, ремесленники, представители разных общин города. Все они выглядели серьезными и немного встревоженными, но в их глазах читалось и явное облегчение.

Когда я со своими воеводами — Ратибором, Ильей Муромцем, подъехавшим Алешей и, конечно, Такшонем, который не отходил от меня ни на шаг, — приблизился к ним, старик-князь сделал шаг вперед. Двое молодых парней, стоявших за ним, тут же поднесли ему большое деревянное блюдо, покрытое вышитым рушником. На блюде лежал пышный каравай хлеба и стояла деревянная солонка с солью. Традиционный знак гостеприимства и уважения.

— Великий князь Антон! — голос старика, несмотря на возраст, оказался сильным и звучным, перекрывая гул толпы. — От имени всех жителей Тмутаракани, от имени этого древнего города, пережившего сегодня свое второе рождение, прими нашу благодарность и этот скромный дар! Ты спас нас от гибели!

Он поклонился, и старейшины за его спиной последовали его примеру. Толпа на площади на мгновение затихла, а потом вновь взорвалась восторженными криками.

Я спешился, передав поводья одному из дружинников, и подошел к старику.

— Благодарю тебя, почтенный, и всех жителей Тмутаракани за теплый прием, — ответил я, принимая хлеб-соль. — Мы сделали то, что должны были сделать. Русь своих не бросает.

Отломив кусок хлеба, я обмакнул его в соль и съел. Такшонь и другие воеводы сделали то же самое. Это был не просто ритуал, это был символ единения, понимания и принятия.

Старик-князь, видя это, просиял.

— Великий князь, — продолжил он, и в его голосе зазвучали новые, торжественные нотки. — Мы, жители Тмутаракани, хазары и русичи, греки и аланы, все, кто считает эту землю своим домом, видим твою силу, твою справедливость и твою заботу о русских землях. Мы видим, как под твоей рукой крепнет Русь, как она собирается воедино, отгоняя врагов и недругов. Сегодня ты спас нас. И мы хотим, чтобы ты стал нашим защитником и правителем не только на сегодня, но и на все времена.

Он сделал знак, и один из старейшин, купец с хитрыми глазами и окладистой бородой, развернул свиток пергамента.

— Перед лицом всего народа, перед богами нашими и вашими, — старик-князь положил руку на сердце, — мы, князь и старейшины Тмутаракани, присягаем тебе, Великому князю Антону, на верность! Мы признаем твою верховную власть над Тмутараканским княжеством и всеми землями Причерноморья, что отныне будут неотъемлемой частью единой и могучей Руси! Клянемся служить тебе верой и правдой, платить дань, поставлять воинов и чтить твои законы! Да будет так!

— Да будет так! — как эхо, прокатилось по площади. Тысячи голосов подтвердили эту клятву.

Это был мощный, переломный момент. Я смотрел на этих людей, на их воодушевленные лица, на их горящие глаза, и понимал — это не просто слова. Это искреннее желание быть частью чего-то большего, сильного, способного защитить и дать надежду на будущее. Тмутаракань, этот далекий форпост на южных рубежах, добровольно входила под мою руку, признавая меня своим Великим князем.

«Вежа» в голове привычно пискнула, фиксируя событие.

«Присоединение Тмутараканского княжества. +25 000 очков влияния. Достижение: Собиратель Земель Русских — уровень повышен».

Приятный бонус, но сейчас было не до очков.

— Я принимаю вашу присягу, — произнес я громко и четко, чтобы слышали все. — Тмутаракань была и будет русской землей! И пока я жив, ни один враг не посмеет посягнуть на нее! Мы вместе будем строить сильную и процветающую Русь, где каждый, кто живет на этой земле и трудится во благо ее, будет чувствовать себя защищенным!

Площадь вновь взорвалась криками «Слава!». Люди обнимались, смеялись, кто-то даже пустился в пляс под импровизированную музыку, которую затянули несколько смельчаков с дудками и бубнами. Казалось, воздух был наэлектризован этой общей радостью и надеждой. И только потом я узнал, что византийцы собирались сжечь город дотла, поэтому и радость у всех такая неподдельная.

Единство Руси. Еще недавно это казалось далекой, почти несбыточной мечтой. А здесь, на далекой южной окраине, оно становилось реальностью. Шаг за шагом, Русь собиралась под моей рукой.

Теперь я могу смело сказать, что построю империю.

Тмутаракань гуляла. После нескольких дней непрерывного грохота, лязга стали, криков и стонов, тишина, нарушаемая лишь мирным гомоном, музыкой и смехом, казалась почти оглушительной. Город, еще вчера задыхавшийся в кольце осады, сегодня праздновал освобождение. Пир мы закатили знатный — столы, наспех сколоченные из всего, что под руку попалось, ломились от снеди. Тут было и жареное мясо, и рыба, только что выловленная в море, и лепешки, и овощи, найденные в чудом уцелевших погребах. Вино и медовуха лились рекой. Мои дружинники, еще не до конца смывшие с себя копоть и кровь недавних боев, гудели, как растревоженный улей, но это был уже веселый, победный гул. Усталость на их лицах смешивалась с торжеством, глаза блестели.

Я сидел во главе стола, рядом с Такшонем, который, несмотря на недавнее ранение и тяготы обороны, держался молодцом. С другой стороны расположился хан Кучюк со своими ближайшими нукерами. Печенеги, поначалу державшиеся несколько настороженно, быстро освоились, привлеченные обилием еды и питья, и уже вовсю братались с моими воинами. Зрелище, конечно, было то еще: вчерашние враги, сегодня — союзники, вместе празднующие победу над общим неприятелем. Политика, однако.

Когда первая волна голода и жажды схлынула, я поднялся. Шум мгновенно стих, все взгляды устремились на меня.

— Друзья! Воины! — начал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и уверенно, перекрывая остатки гомона. — Мы сделали это! Тмутаракань свободна! Вы бились храбро, не щадя живота своего, и враг дрогнул и побежал. Каждый из вас внес свою лепту в эту победу!

Восторженный рев прокатился над площадью. Я выждал, пока он утихнет, и продолжил:

— За храбрость и верность положена награда. Те, кто отличился в боях, получат свое по заслугам.

Началась раздача. Я заранее велел Ратибору и Илье составить списки, опросить десятников и сотников. Награждал щедро — кому коня доброго из захваченных, кому оружие ценное, кому серебром из походной казны. Воины, выходившие вперед, светились от гордости. Для многих из них это было не просто материальное поощрение, а признание их доблести, их вклада. Особо отметил галичан Такшоня, выдержавших тяжелейшую осаду, и тех, кто участвовал в ночной вылазке на византийские дромоны. Алеша, командовавший той дерзкой операцией, получил от меня богато украшенный меч и добрую пригоршню серебра.

Не забыл я и про печенегов. Кучюк, хитро щурясь, наблюдал за моими действиями. Когда я обратился к нему, предлагая выбрать награду для своих лучших воинов из захваченной добычи — оружия, доспехов, тканей, — его лицо расплылось в довольной улыбке. Печенеги ценили щедрость, и этот жест должен был укрепить наш хрупкий союз. Кучюк лично указал на нескольких своих батыров, и те, получив из моих рук ценные трофеи, гортанно закричали что-то одобрительное, потрясая оружием. Кажется, взаимопонимание наладилось, по крайней мере, на сегодня.

Пока на площади продолжался пир, я, оставив Илью Муромца за старшего, решил проведать раненых. В одном из уцелевших каменных зданий, приспособленном под лазарет, кипела своя, тихая битва — битва за жизни. Искра, моя верная лекарка, с несколькими помощницами металась от одних носилок к другим. Запах трав, крови и чего-то едкого, видимо, для обеззараживания, ударил в нос. Лицо Искры было уставшим, под глазами залегли тени, но движения оставались точными и уверенными.

— Как дела? — спросил я негромко, стараясь не мешать.

Она на мгновение обернулась, коротко махнула рукой:

— Держимся, княже. Тяжелых много, но стараемся всех вытянуть. Твои арбалетчики творят чудеса — вон, Степановы болты извлекаем, чистая работа. А вот от хазарских стрел и византийских мечей раны поганые.

Я прошелся по рядам. Стоны, прерывистое дыхание, лихорадочный блеск глаз. Война всегда собирает свою страшную жатву. Я постоял у нескольких знакомых дружинников, сказал пару ободряющих слов. Видел, как им это важно. Искра права, они тут творили свои тихие чудеса, возвращая к жизни тех, кого уже почти списали со счетов. Перед уходом я распорядился выделить для лазарета лучшие припасы — чистое белье, вино для промывки ран, мед.

На следующий день, когда праздничный угар немного спал, я, засучив рукава, принялся за дела. Первым делом — осмотр города. Вместе с Такшонем, который знал тут каждый камень, Степаном, моим главным мастером на все руки, и несколькими местными старейшинами, выбравшимися из своих укрытий, мы обошли Тмутаракань. Картина была удручающая. Осада не прошла даром. Стены в нескольких местах были серьезно повреждены осадными машинами хазар, кое-где виднелись свежие проломы, наспех заделанные защитниками. Башни, особенно те, что выходили на степь, требовали капитального ремонта. Гавань тоже пострадала — несколько причалов были разбиты, на дне виднелись остовы затопленных рыбацких лодок. Следы пожаров чернели на стенах домов.

— Да уж, работы тут непочатый край, — вздохнул я, оглядывая панораму разрушений с городской стены.

— Ничего, княже, — отозвался Такшонь, осунувшийся, но с прежним огнем в глазах. — Главное, выстояли. А отстроимся. Люди у нас работящие, да и твои мастера помогут. Вот тут, — он ткнул пальцем в сторону полуразрушенной башни, — нужно в первую очередь укреплять. Отсюда самый лучший обзор.

Степан, хмуро оглядывая повреждения, уже что-то прикидывал в уме.

— Камень есть поблизости? Лес? — деловито спросил он у старейшин.

Те, поначалу державшиеся робко, постепенно осмелели. Один из них, седобородый старик с выцветшими глазами, шагнул вперед:

— Каменоломни есть, княже, в паре верст от города. И лес можно найти, если вверх по реке подняться. Только вот народу мало осталось, да и те измучены.

— Людей дадим, — заверил я. — И плотников, и каменщиков. Твои, Степан, люди справятся?

— Справимся, княже, не впервой, — кивнул Степан. — Нужны будут еще кузнецы — инструмент чинить, скобы ковать. И по дереву мастера.

Мы спустились со стены и прошлись по улицам. Жители, видя меня, выходили из домов, кланялись. В их глазах читались и страх, и надежда. Я старался быть приветливым, расспрашивал о нуждах. Важно было показать, что пришла не просто новая власть, а защита и порядок.

— Перво-наперво, — сказал я, обращаясь к старейшинам и своим воеводам, когда мы остановились на центральной площади, — нужно расчистить завалы, убрать мусор. Похоронить погибших, и наших, и вражеских — нечего заразе распространяться. Затем — ремонт стен и башен, восстановление причалов. Продовольствие на первое время у нас есть, но нужно наладить подвоз. Рыбакам — выходить в море, как только починят лодки. Охотникам — в степь.

Старейшины согласно закивали. Один из них, помоложе, с живыми, умными глазами, спросил:

— А как с торговлей быть, княже? Раньше купцы хазарские да греческие хаживали. Теперь как?

— И теперь будут хаживать, — ответил я. — Только торговать будут по нашим правилам. Русь сильна, и с ней будут считаться. Наведем порядок, обеспечим безопасность — и купцы сами потянутся. Но это дело не одного дня. Сейчас главное — восстановить город, накормить людей, обеспечить их безопасность. А там и до торговли доберемся.

День пролетел в заботах. Осмотр складов, распределение продовольствия, организация работ. К вечеру я чувствовал себя выжатым, но было и удовлетворение от того, что дело сдвинулось с мертвой точки. Тмутаракань, этот далекий форпост Руси на южных рубежах, начинала приходить в себя.

Поздний вечер окутал Тмутаракань. Город, утомленный дневными трудами и вчерашним бурным празднованием, затихал. Лишь редкие огни мерцали в окнах, да доносился с моря мерный шум прибоя. Я сидел в лучшем доме, что уцелел после осады, — его спешно привели в относительный порядок для меня. Рядом, за дубовым столом, на котором стояла одинокая глиняная плошка с едва коптящим фитилем, расположились Ратибор и Илья Муромец. Мои самые верные, самые проверенные соратники. После суматошного дня, полного распоряжений, осмотров и разговоров с местными, хотелось просто помолчать, собраться с мыслями. Но мысли эти были тяжелы и огромны, как грозовые тучи.

Я машинально водил пальцем по грубой поверхности стола, словно пытаясь начертить на нем карту. Карта эта разрасталась в моем воображении, захватывая все новые и новые пространства. Новгород, вольный и гордый, теперь смотрел на меня. Ростов, богатый и строптивый, склонил голову. Западные земли — Туров, Владимир, еще недавно заглядывавшиеся на Оттона, теперь присягнули мне. Галич, верный Такшонь, держал южные рубежи. Мой Переяславец, моя маленькая Березовка, откуда все началось, — они были частью этой огромной мозаики. И вот теперь Тмутаракань, далекая, почти легендарная, форпост у самого Черного, нет, Сурожского моря, как его тут называли. А Киев, мать городов русских, сейчас был в запустении, после древлянского разора и предательства Ярополка. Но и это запустение, как ни горько было это осознавать, лишь подчеркивало тот факт, что другой силы, способной собрать эти земли воедино, кроме моей, сейчас на Руси, похоже, и не было.

— Далеко мы забрались, княже, — нарушил тишину Ратибор, внимательно наблюдавший за мной. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, сейчас выражало какую-то задумчивость. — От Березовки до Тмутаракани — почитай, полмира по тем временам.

Илья Муромец, сидевший чуть поодаль, крякнул, поглаживая свою окладистую бороду.

— Не всякому князю такое и во сне привидится, — прогудел он басовито. — Столько земель под одной рукой собрать… Бывали на Руси князья сильные, да только вот так, чтобы от Белого моря до Черного, да от западных границ до Волги — такого, пожалуй, и не припомню. Разве что Олег Вещий когда-то… да и то, больше данью брал, а не властью твердой.

Я поднял голову, посмотрел на них. В тусклом свете плошки их лица казались высеченными из камня.

— Не я один, — проговорил я. — Мы все. Каждый из вас, каждый дружинник, что шел за мной, что кровь проливал. Без вас я бы и Березовку не удержал, не то что до Тмутаракани дойти.

— То само собой, княже, — кивнул Ратибор. — Дружина верная — опора князю. Да только ведет-то дружину князь. И слово его — закон. А твое слово теперь, выходит, по всей Руси закон. Почитай, от края до края.

Я усмехнулся, хотя на душе было не до смеха.

— Закон… Чтобы он законом стал, его еще написать надо, да так, чтобы все приняли. А потом еще и следить, чтобы исполняли. Это посложнее будет, чем Сфендослава в поединке одолеть или хазарский лагерь разгромить.

— И то верно, — согласился Илья. — Власть взять — полдела. Удержать ее, да так, чтобы людям не в тягость была, а в пользу — вот где задача. Много крови пролито, Антон. И твоей, и нашей, и вражеской. Земля русская этой кровью обильно полита. И теперь на тебе лежит ответственность, чтобы кровь эта не зря пролилась. Чтобы не развалилось все снова на уделы мелкие, как только хватку ослабишь.

Его слова были как нельзя кстати. Я сам думал об этом последние дни, особенно после победы здесь, на юге. Одно дело — быть князем в Новгороде, пусть и Великим. Другое — когда под твоей рукой оказываются земли, столь разные по обычаям, по людям, по расстояниям. Новгородцы — одни, ростовцы — другие, галичане — третьи. А еще вятичи, муромцы, теперь вот жители Тмутаракани, где и славяне, и хазары, и греки веками жили бок о бок. И для всех них я теперь — высшая власть.

— Великий князь… — произнес я задумчиво, словно пробуя титул на вкус. Он звучал привычно, но сейчас, в свете последних событий, казался каким-то… недостаточным. Мелковатым, что ли, для той громады, что навалилась мне на плечи. Великий князь — это правитель одного, пусть и самого сильного, княжества, который держит под своей рукой младших князей. Но сейчас ситуация была иной. Не было других князей, равных мне по силе или влиянию. Те, что остались, либо мои наместники, либо союзники, полностью зависящие от моей воли. Я не просто первый среди равных. Я, по сути, единственный.

Ратибор уловил мои мысли.

— Титул — дело наживное, княже. Главное — суть. А суть такова, что ты сейчас — стержень, на котором вся Русь держится. Вынь его — и рассыплется все в пыль.

— И то правда, — вздохнул я. Ответственность давила неимоверно. Каждый неверный шаг, каждое необдуманное решение могло привести к катастрофе. Я вспоминал историю, ту, что знал из своего времени, и ту, что узнавал здесь, через «Вежу». Времена раздробленности, усобиц, когда брат шел на брата, когда русские земли становились легкой добычей для соседей. Не допустить этого снова — вот что было главным.

Но как? Как удержать эту огромную, лоскутную, но уже ощущающую свое единство под моей рукой страну? Как сделать так, чтобы это единство не было временным, зависящим только от моей жизни и силы моей дружины?

Илья Муромец, словно прочитав мои мысли, добавил:

— Прежде князья русские больше о своей вотчине пеклись, да о том, как бы у соседа кусок урвать. А чтоб кто о всей земле Русской думал, о народе ее, о будущем — таких мало было. Святослав, отец твой нареченный, мечтал о державе великой, да не успел. Тебе, видать, его дело продолжать выпало. И не просто продолжать, а строить заново, на новом основании.

«На новом основании»… Эти слова запали мне в душу. Простое Великое княжение уже не отражало реальности. Реальность была такова, что под моей рукой оказалась целая страна, огромная и потенциально невероятно сильная. И управлять ею по старинке, как обычным княжеством, было уже невозможно. Нужны были новые подходы, новые решения, возможно, и новый титул, который бы соответствовал масштабу задачи.

Я посмотрел на своих соратников. Их лица были серьезны. Они понимали не меньше моего, какая ответственность лежит на мне, а значит, и на них. Мы прошли через огонь и воду, и теперь, на пороге чего-то нового, неизведанного, мы были вместе. Эта мысль придавала сил. Каким бы ни был дальнейший путь, я знал, что не одинок. Но и бремя окончательных решений все равно лежало на мне. И первым таким решением должно было стать осмысление того, кем я стал для этой земли, и как назвать ту новую сущность, что рождалась на моих глазах из разрозненных княжеств. Великое княжение… Нет, этого было уже мало. Определенно мало.

Размышления о будущем, о масштабах власти и ответственности не давали покоя всю ночь. Я ворочался на жесткой лавке, заменявшей мне кровать, и перед глазами снова и снова вставала карта разросшихся владений. К утру решение созрело. Нельзя откладывать то, что уже стало очевидным. Нужно было не просто осознать новую реальность, но и действовать в соответствии с ней. И первым шагом должно было стать создание новой, более прочной и формализованной структуры власти. Нельзя управлять такой махиной наскоками, личным присутствием и приказами, отданными на словах. Нужен был порядок, система. И, что самое важное, нужно было вовлечь в этот процесс тех, кто держал земли от моего имени.

Едва рассвело, я уже был на ногах. Ратибор и Илья, привыкшие к моим ранним подъемам, тоже не заставили себя ждать. Я коротко изложил им свой замысел.

— Хватит уже быть просто предводителем дружины, пусть и самой большой на Руси, — сказал я, глядя им прямо в глаза. — Пора наводить порядок. Настоящий. Такой, чтобы не зависел от того, где я сейчас нахожусь — в Новгороде или Тмутаракани. Земли у нас теперь много, и каждой нужно внимание. А главное — все должны понимать, что мы строим одно целое, а не просто набор княжеств, которые я силой подмял.

Оба моих соратника слушали внимательно, не перебивая. В их глазах я увидел понимание и одобрение.

— И что ты задумал, княже? — спросил Ратибор, когда я закончил.

— Собирать всех, — ответил я твердо. — Всех, кто мне верен, кто держит от моего имени города и земли. Наместников, воевод, союзных князей, если таковые еще остались и готовы идти с нами до конца. Пусть едут сюда, в Тмутаракань. Здесь, на этой земле, только что отвоеванной у врага, мы и решим, как жить дальше. Соберем Великий Совет. И пусть каждый выскажется. И пусть каждый поймет, что отныне мы — одно целое.

Илья Муромец одобрительно крякнул:

— Дельно, княже. Людям надо видеть, что ты не один за всех решаешь, что и их мнение тебе важно. Да и посмотреть друг на друга, понять, какая сила за тобой стоит, им не помешает. Одно дело — сидеть в своем городе и получать твои грамоты, а другое — увидеть воочию и тебя, и тех, кто рядом с тобой.

— Вот именно, — подхватил я. — Пусть увидят, что Русь — это не только их родной город, но и Новгород, и Ростов, и Галич, и вот эта Тмутаракань. И что у всех у нас теперь одна судьба.

Не откладывая в долгий ящик, я призвал писцов. Дело это было для меня все еще непривычное, но «Вежа» и тут помогала, подсказывая нужные обороты и формулировки, принятые в этом времени. Диктовал я долго, стараясь, чтобы каждый указ был ясен, краток и не допускал двояких толкований. Смысл всех грамот был один: немедленно, оставив на хозяйстве надежных людей, всем наместникам, воеводам и тем князьям, что присягнули мне, отправляться в Тмутаракань. Срок — чем быстрее, тем лучше. Учитывая расстояния, я понимал, что это займет не одну неделю, а то и месяц для самых дальних. Но ждать было нельзя. Пока железо горячо, его нужно ковать.

Первая грамота полетела в Новгород, моему верному наместнику Олегу. Я доверял этому купцу, показавшему себя человеком честным и рачительным. Он должен был не только сам прибыть, но и обеспечить безопасный проезд для тех, кто будет двигаться с севера.

Вторая — в Переяславец. В столицу. Потом грамоты полетели на запад — во Владимир и Туров. Тамошние правители, хоть и присягнули мне под давлением, должны были подтвердить свою верность не только на словах, но и присутствием.

Не забыл я и про Ростов с Муромом, и про вятичских князей, которые хоть и были усмирены, но все еще могли таить обиду. Их участие в Совете было необходимо, чтобы интегрировать эти земли в общую систему.

Каждому гонцу я лично давал наставления. Это были проверенные дружинники, быстрые, выносливые, знающие дороги. Я снабдил их лучшими конями из захваченных, охранными грамотами с моей печатью, дающими право на смену лошадей и продовольствие в любом подвластном мне городе или селе.

— Скачите быстро, — говорил я каждому, — но берегите себя. Весть, которую вы везете, чрезвычайно важна. От нее зависит будущее всей Руси. Передайте мои слова: Великий князь Антон зовет всех верных ему людей на Великий Совет в Тмутаракань, решать судьбу земли Русской.

Десятки всадников, один за другим, покидали Тмутаракань, унося с собой мой зов. Я смотрел им вслед, и сердце мое билось часто. Маховик был запущен. Теперь оставалось только ждать и готовиться. Готовиться к самому важному собранию в моей жизни, а возможно, и в жизни всей этой страны.

Ратибор, наблюдавший за отправкой гонцов, подошел ко мне.

— Теперь вся Русь узнает, что ты здесь, княже. И что ты не просто воюешь, а строишь. Это многих обрадует. А кого-то, возможно, и напугает.

— Те, кто против единства Руси, против ее силы, — мои враги. А врагов надо либо приводить к покорности, либо уничтожать. Третьего не дано. Но сначала нужно собрать своих. Тех, кто готов строить вместе со мной.

Илья Муромец, стоявший рядом, подытожил:

— Великое дело затеял, княже. Дай Бог, чтобы все получилось. Русь давно ждет твердой руки и ясного ума во главе. А Совет — это правильно. Народ должен знать, куда его ведут.

Я кивнул. Сомнений в правильности выбранного пути у меня не было. Была лишь тревога — как все пройдет, сумею ли я донести свои мысли до всех, кто прибудет, сумею ли убедить их в необходимости тех перемен, которые я задумал. Но это были уже вопросы будущего. А сейчас нужно было заниматься настоящим — укреплять Тмутаракань, налаживать жизнь в отвоеванном городе и ждать, когда со всех концов огромной земли начнут съезжаться те, кому предстояло вместе со мной определить эту самую судьбу Руси. Одно я знал точно: назад дороги нет. Только вперед, к созданию чего-то нового, сильного и единого.

Недели потекли медленно, тягуче, как густой осенний мед. Гонцы умчались, и теперь оставалось только ждать. Но сидеть сложа руки, вперившись взглядом в горизонт, я не собирался. В Тмутаракани дел было по горло: восстановление шло полным ходом, нужно было организовывать оборону, налаживать снабжение, разбираться с местными проблемами, которых после осады накопилось немало. Однако голова моя была занята не только текучкой. Главные мысли крутились вокруг предстоящего Совета и того, что я должен буду на нем предложить. Идея, зародившаяся еще там, в полумраке дома после победы, крепла и обретала все более четкие очертания.

Я много беседовал в эти дни со своим ближайшим кругом. Ратибор, Илья Муромец, Веслава, чья проницательность и знание людских душ не раз мне помогали, Искра, с ее острым умом и прагматичным взглядом на вещи, Такшонь, опытный воин и правитель, повидавший на своем веку и взлеты, и падения, Степан, мой незаменимый мастер, чей здравый смысл и основательность были мне опорой. Мы собирались вечерами, когда дневная суета спадала, и обсуждали будущее. Не какие-то мелкие вопросы, а то, какой должна стать Русь.

В один из таких вечеров, когда мы сидели в той же просторной комнате, где я когда-то размышлял о своем новом положении, я решил выложить им все начистоту, без обиняков.

— Друзья, — начал я, обводя их всех взглядом. — Мы созываем Великий Совет. Приедут люди со всех концов Руси. И они будут ждать от нас не просто слов, а ясного плана, куда мы идем. Мы многого достигли. Собрали под одной рукой земли, о которых раньше и мечтать не могли. Но я все больше убеждаюсь, что просто быть «Великим князем всея Руси» — этого мало. Это не отражает ни того, что мы имеем, ни тех задач, что перед нами стоят.

Наступила тишина. Мои соратники смотрели на меня внимательно, ожидая продолжения. Я видел в их глазах не удивление, а скорее, напряженное ожидание. Видимо, и они чувствовали, что мы стоим на пороге чего-то большего.

— Посмотрите сами, — продолжил я, вставая и подходя к большой карте, которую мы наспех начертили на куске выделанной кожи. — Вот Новгород, вот Ростов, вот Галич, вот Тмутаракань. А между ними — десятки других городов и земель. Это уже не просто союз княжеств. Это что-то другое. И управлять этим по-старому, как управляли своими уделами прежние князья, невозможно. Раздробленность — вот наш главный враг изнутри. А снаружи… врагов у нас тоже хватает.

Я обвел на карте Византию, ее владения в Крыму, откуда они постоянно лезли в наши дела. Затем указал на запад, на земли, где хозяйничал император Оттон, пытавшийся через своих священников и союзных князей вроде Мешко Польского распространить свое влияние.

— Византия не оставит нас в покое, — сказал я твердо. — Они считают себя наследниками Рима, центром мира. И любая сильная держава рядом с ними — для них угроза. Они будут плести интриги, натравливать на нас соседей, пытаться расколоть изнутри. Император Оттон на западе тоже не дремлет. Его Священная Римская империя набирает силу, и он смотрит на восток с большим интересом. Печенеги, хазары, другие степняки — они всегда будут готовы поживиться за наш счет, если мы дадим слабину. Чтобы противостоять всем этим угрозам, чтобы не просто выживать, а развиваться, нам нужна сила. Не просто сила дружины, а сила государства. Единого, сильного, централизованного.

Я помолчал, давая им обдумать мои слова. Первым заговорил Такшонь. Его лицо было серьезным, в глазах отражался горький опыт борьбы с более сильными соседями.

— Ты прав, княже. Я видел мощь Византии. Их флот, их обученные легионы, их богатство. С ними тягаться в одиночку, будучи просто одним из князей, пусть и сильным, — гиблое дело. Нужна такая же сила, а то и поболе. Чтобы и ромеи, и немцы, и прочие знали, что с нами шутки плохи.

Веслава, сидевшая чуть поодаль, кивнула. Ее тонкие пальцы перебирали край платка.

— Сила не только в войске, княже. Но и в единстве. В едином законе для всех, в единой казне, в единой воле. Пока каждый тянет одеяло на себя, пока наместники в дальних землях чувствуют себя удельными князьками, — прочного государства не построить. Нужна такая власть, чтобы ее слово было законом от Белого моря до Черного. И чтобы никто не смел его ослушаться.

— Вот именно! — подхватил я. — Я говорю о том, чтобы Русь стала… Империей. Да, не побоюсь этого слова. Сильной, единой, централизованной Русской Империей. Способной не только защитить себя, но и диктовать свою волю там, где это необходимо для наших интересов.

Слово «Империя» повисло в воздухе. Оно звучало громко, даже вызывающе. Но, судя по лицам моих соратников, оно не испугало их.

Илья Муромец задумчиво поскреб в затылке.

— Империя… Звучит-то оно, конечно, по-иноземному. У нас все больше княжествами звалось. Да только суть, поди, не в названии, а в деле. Если это поможет Русь укрепить, да народ от набегов да усобиц избавить, то почему бы и нет? Главное, чтобы по-нашему было, по-русски.

— А какой же титул будет у правителя такой Империи? — спросила Искра, всегда обращавшая внимание на детали. — Не Великий же князь?

— Нет, — ответил я. — Титул тоже должен соответствовать. Я думал об этом. Может быть, Царь. Слово это и на Руси известно, от «кесаря» идет, от римских императоров. Оно подчеркнет и преемственность, и нашу собственную силу. Или… можно и напрямую — Император. Как в Византии, как у Оттона. Чтобы сразу было понятно, с кем они имеют дело.

Ратибор, до этого молчавший, вдруг усмехнулся.

— Царь… Звучит. Царь Всея Руси. А то и Император Русский. Любопытно будет посмотреть на лицо того же Льва Скилицы, когда он об этом услышит. Думаю, дар речи потеряет.

Степан, практичный, как всегда, кивнул:

— Название и титул — это важно, конечно, для порядка и для соседей. Но главное, чтобы за этим стояло дело. Крепкая казна, дороги хорошие, войско обученное, мастера свои, чтобы не кланяться чужим. Если все это будет, то и Империей можно назваться, и Царем. А не будет — так хоть как назовись, толку мало.

— Все это будет, Степан, — заверил я. — Мы уже начали. Новые деньги, дороги, единое войско — это все звенья одной цепи. И создание Империи, с единым правителем во главе, с четкой системой управления, — это следующий, необходимый шаг.

Я видел, что моя идея нашла отклик. Сомнений в их глазах не было. Была сосредоточенность, готовность к новому, еще более масштабному делу. Они прошли со мной через многое, видели, как из ничего, из одного маленького села, вырастала сила, способная бросить вызов могущественным врагам. И они верили в меня. А я верил в них.

— Значит, так тому и быть, — подытожил я. — На Великом Совете я предложу именно это. Создание единой Русской Империи. И если Совет поддержит, то быть на Руси первому Царю. Или Императору — это мы еще решим, как лучше.

Слово «Империя» наполнялось смыслом, обретало плоть и кровь в моих планах. Русь стояла на пороге великих перемен.

Прошел месяц, а может, и чуть больше. Время после битвы за Тмутаракань тянулось медленно, заполнено рутиной восстановления, допросами Скилицы (от которого толку было чуть), да рассылкой гонцов. А вот теперь оно полетело вскачь. Я едва успевал отдавать распоряжения по приему гостей, как появлялись новые заботы. Город, еще недавно израненный осадой, гудел, точно растревоженный улей. Начали съезжаться те, кого я позвал на Великий Совет.

Первыми, что неудивительно, прибыли самые дальние — новгородцы во главе с Олегом. Мой верный наместник, кряжистый, немногословный, он привез с собой не только отчеты о делах северных, но и внушительный отряд крепких дружинников, словно хотел показать — Новгород за мной. Мы обнялись по-простому, без лишних церемоний.

— Тяжелая дорога была, княже, — пробасил он, стряхивая пыль с кафтана. — Но слово твое — закон. Как тут у вас, на югах? Жарко.

— Жарко, Олег, не то слово, — усмехнулся я. — Особенно было жарко, когда ромеи с хазарами под стенами стояли. Проходи, располагайся. Вечером потолкуем.

За ними, спустя несколько дней, показались киевляне. Степан сам приехать не смог — восстановление стольного града шло полным ходом, и он, как главный инженер и ответственный за «завод» самострелов, был нужен там. Но прислал толковых бояр, своих ближайших помощников, с подробным докладом и заверениями в полной поддержке. Я их принял, выслушал, остался доволен. Киев поднимался из пепла, и это было сейчас едва ли не важнее всего.

А дальше потянулись вереницы. Наместник Галича, крепкий воевода, оставленный Такшонем, прибыл с небольшой, но ладно снаряженной дружиной. Затем показались князья Мурома и Вятичей. Эти смотрели настороженно, держались особняком. Еще бы, совсем недавно мы с ними стояли по разные стороны баррикад под Ростовом. Хоть и присягнули тогда, но осадочек, видать, остался. Я велел разместить их с почетом, но глаз с них не спускать. Ратибор, мой верный волхв и мастер тайных дел, уже приставил к ним своих людей.

Следом прибыли бояре из Турова и Владимира — земель, присоединенных больше дипломатией и демонстрацией силы, чем кровью. Эти держались скромнее, старались не отсвечивать, но внимательно прислушивались и присматривались ко всему. Воевода из Переяславца, старый, битый жизнью дружинник, привез с собой вести о неспокойных степных границах. И, наконец, почти последними, добрались посланцы из моей родной Березовки. Староста, сменивший меня когда-то, приехал сам. Седой, морщинистый, он смотрел на меня с какой-то смесью гордости и робости. Я уделил ему особое внимание, расспросил о делах в селе, о людях. Сердце на миг сжалось от воспоминаний о том, с чего все начиналось. Кажется, прошла целая вечность.

Тмутаракань превратилась в муравейник. Улицы, еще недавно заваленные обломками и следами осады, теперь были расчищены и забиты народом. Воины всех мастей: суровые северяне в кожаных доспехах, юркие степняки-печенеги Кучюка, мои закаленные в боях дружинники, галичане Такшоня, даже несколько воинов из только что присягнувших земель. Бояре, разодетые в лучшие свои наряды, старались держаться с достоинством, но в глазах многих читалась тревога. Купцы, почуявшие возможность для торга или просто из любопытства, тоже наводнили город. Пахло дымом костров, конским потом, жареным мясом и пылью южных дорог.

Напряжение висело в воздухе, густое, почти осязаемое. Все ждали. Ждали, что я скажу, что решу. Зачем собрал их всех здесь, на краю земли русской, в только что отбитом у врага городе? Слухи ползли, один невероятнее другого. Кто-то шептал, что я собираюсь объявить новый большой поход — то ли на Византию, то ли на запад, на Оттона. Другие судачили, что хочу перенести столицу сюда, на юг. Третьи опасались передела власти, новых налогов, отъема земель.

Я старался держаться ровно, встречался с прибывающими, выслушивал их, но своих планов не раскрывал. По вечерам, когда спадала дневная жара, в моем временном пристанище — уцелевшем доме богатого хазарского купца — собирался узкий круг. Ратибор, Илья, Такшонь, иногда Олег. Мы обсуждали текущие дела, но главный вопрос витал в воздухе. Я видел, как мои ближайшие соратники наблюдают за мной, пытаясь угадать ход моих мыслей.

За эти недели я не раз видел, как по углам шепчутся бояре, как формируются небольшие группы, объединенные землячеством, старыми обидами или общими страхами. Кто-то пытался заискивать, кто-то, наоборот, держался подчеркнуто независимо. Князья Мурома и Вятичей почти не выходили из отведенных им покоев, принимая редких посетителей. Представители западных земель — Турова и Владимира — наоборот, старались наладить контакты со всеми, явно прощупывая почву. Купцы, как всегда, сновали повсюду, разнося слухи и собирая информацию.

Я понимал, что тянуть дальше нельзя. Город и так был переполнен, запасы продовольствия не бесконечны, да и держать столько влиятельных людей в неведении — опасно. Скоро, очень скоро я должен буду сказать то, ради чего их всех собрал. И от этого слова будет зависеть будущее не только мое, но и всей этой огромной, лоскутной, но такой дорогой мне земли, которую я начал называть Русью. Я смотрел на карту, разложенную на столе, на эти бескрайние просторы, и чувствовал, как внутри нарастает холодная уверенность. Время пришло.

— Князья, бояре, воеводы, мужи русские! — Голос мой прозвучал твердо, без малейшего дрожания, разнесся по всему залу. Я не готовил красивых слов, не заучивал речей. Говорил то, что накипело, то, что считал нужным донести до каждого. — Долго вы добирались, со всех концов нашей земли. И собрал я вас здесь, в Тмутаракани, не для пира праздного, хотя и победу мы одержали знатную, отбив город у супостата. Собрал для дела важного, для разговора прямого, от которого, может статься, зависит судьба всех нас и тех, кто придет после нас.

Я сделал паузу, давая словам осесть. В зале стояла мертвая тишина. Даже те, кто поначалу ерзал на скамьях или перешептывался, теперь замерли, вслушиваясь.

— Посмотрите вокруг, — я обвел рукой собравшихся. Взгляд мой прошелся по лицам: Олег Новгородский, прямой и надежный, как северная сосна; представители Киева — деловые, сметливые, уже прикидывающие, куда ветер дует; князья Мурома и Вятичей — мрачные, все еще помнящие тяжесть моей руки под Ростовом; бояре Турова и Владимира — выжидающие, как лисы у норы; старый воевода из Переяславца, чьи глаза видели слишком много степных пожаров и крови; староста из Березовки, мой земляк, смотрящий с плохо скрываемым волнением и гордостью. И, конечно, мои верные: Ратибор, невозмутимый, как древний идол; Илья, огромный и спокойный, но готовый в любой миг превратиться в яростного медведя; Такшонь, чье лицо еще хранило следы недавних боев, но глаза горели огнем. Даже Искра, стоявшая чуть поодаль, в тени колонны, слушала внимательно, ее острый взгляд не упускал ни одной детали.

— Когда еще столько русских людей, — продолжал я, — облеченных властью и силой, собиралось вместе не для того, чтобы очередную усобицу затеять, а для общего дела? Давно такого не было, если вообще когда-нибудь было. А почему? Да потому что жили мы все, как лебедь, рак да щука. Каждый сам за себя, каждый свой кусок урвать норовил, каждый соседу в карман заглядывал, а то и нож в спину готовил, ожидая удобного момента. И не надо мне тут брови хмурить, — я повысил голос, заметив недовольное движение в рядах муромцев, — сами знаете, что правду говорю!

По рядам прошел сдержанный ропот, кто-то кашлянул, но я не обратил внимания, продолжая жестко, не давая им опомниться:

— И что мы имели от такой жизни? Границы наши полыхали огнем. Печенеги да хазары, как саранча, набегали, жгли села дотла, людей в полон уводили тысячами, скот угоняли, поля топтали. С запада латиняне зубы точили, свои порядки навязать хотели, веру свою чужую принести, а под шумок и земли наши прибрать к рукам. А мы что? А мы друг с другом грызлись! Князь на князя шел войной, город на город ополчался. Сколько крови русской пролилось не в битвах с врагом внешним, который топтал нашу землю, а в междоусобицах проклятых, ради клочка земли или пустой гордыни? Сколько сил, сколько жизней молодых потрачено впустую, на радость нашим недругам? Предательство стало делом обычным, почти что доблестью для некоторых. Сегодня клянутся в вечной дружбе за одним столом, чашу мирную пьют, а завтра уже нож точат да гонцов к врагу шлют. Сколько раз мы видели, как сильные мира сего, носители древних имен, кичащиеся своей родовитостью, продавали интересы свои, земли свои, людей своих за посулы чужеземные, за милость вражескую, за горсть серебра или обещание высокого титула от чужого господина? Вспомните, как легко враг находил лазейки в нашей обороне, как легко стравливал нас друг с другом, пользуясь нашей разобщенностью, нашими старыми обидами, нашей жадностью! Да что там далеко ходить, и среди нас есть те, кто не так давно по другую сторону стоял, кто верил не мне, а другим, посулившим златые горы да сладкую жизнь под чужой рукой.

Я намеренно не называл имен, но многие поняли, о ком речь. Князья Мурома и Вятичей заметно потупились, их лица стали еще более угрюмыми. Кто-то из бояр беспокойно заерзал на скамье, словно ему стало тесно в дорогом кафтане. В зале повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь треском факелов в настенных держателях.

— Я сам, волею судеб неведомых, — я чуть понизил голос, но каждое слово чеканил так, чтобы дошло до самого дальнего угла, — оказался на этой земле чужаком. Простой человек, из другого мира, из другого времени, если хотите. И первое, что я увидел здесь — это слабость, рожденную раздором и отсутствием единой воли. Помню, как отбивали мы Березовку от разбойников. Горстка людей, почти безоружных, против целой банды отморозков. А почему? Да потому что никому дела не было до маленького села, затерянного в лесах. Каждый думал только о себе, о своей хате с краю. Потом был князь Святослав, великий воин, который, быть может, единственный в то время думал о единстве Руси. Он увидел во мне что-то, поверил, дал шанс. И он же пал жертвой интриг и борьбы за власть, так и не успев осуществить свои замыслы. И я, простой староста, не по своей воле, должен был взять на себя то, что не смогли удержать другие, более знатные и родовитые.

— Мы прошли долгий и кровавый путь, — я обвел взглядом тех, кто шел со мной с самого начала или присоединился позже, разделяя все тяготы. — От стен Березовки до стен древнего Киева, от Киева до вольного Новгорода. Мы бились со Сфендославом, носителем такой же силы, что и я, который хотел подчинить Русь своей воле, превратить ее в свою личную вотчину, а людей — в своих рабов. И мы победили его под Ростовом, разгромили его варягов! Мы разбили хана Курю, который глумился над памятью Святослава, сделав из его черепа кубок для своих поганых пиров. Мы усмирили древлян, спаливших Киев дотла и предавших страшным мукам верного мне тысяцкого Добрыню! Искоростень, обращенный в пепел, стал суровым, но справедливым уроком для всех, кто думает, что можно безнаказанно лить русскую кровь и предавать своих. И вот здесь, в Тмутаракани, под этими стенами, мы только что разгромили объединенные силы хазар и гордых ромеев, которые уже делили наши земли, уже сажали на наши княжеские столы своих марионеток! — голос мой снова набрал силу, загремел под сводами зала. — Лев Скилица, хитрый посланник византийского императора, кичившийся своей «Вежей», сидит у меня в цепях, как побитый пес! А Ярополк Святославич, предавший свой народ и отца своего, бежал, поджав хвост, спасая свою никчемную шкуру!

Воины, стоявшие у стен и в проходах, одобрительно загудели, застучали рукоятями мечей о щиты. Лица многих бояр просветлели — победы всегда воодушевляют и заставляют забыть о прошлых разногласиях, хотя бы на время.

— И скажите мне, — я обвел зал строгим, испытывающим взглядом, — как мы смогли всего этого добиться? Чудом? Нет! Мы смогли это сделать, потому что начали действовать вместе! Потому что появился кулак, способный ударить так, что у врага зубы вылетят! Потому что перестали, хотя бы на время, тянуть каждый в свою сторону, как лебедь, рак и щука из известной басни. Новгородцы пришли на юг, галичане встали плечом к плечу с воинами из Переяславца, даже вчерашние противники, те, кто точил на меня зуб, поняли, что в единстве наша сила, а порознь нас всех перебьют поодиночке. Каждая победа давалась нам дорогой ценой, кровью наших лучших воинов, слезами матерей и вдов. Но каждая победа показывала одно и то же: когда мы едины — мы непобедимы! Когда мы стоим плечом к плечу — нет такой силы, что сможет нас одолеть!

— Но что будет завтра? — я задал вопрос в наступившую звенящую тишину. — Мы разобьем одного врага, завтра же на его место придет другой, не менее голодный и жестокий. Мы отобьем и отстоим одну землю, тут же загорится другая на противоположном конце. Пока мы остаемся лоскутным одеялом, которое каждый встречный-поперечный тянет на себя, нас будут рвать на части. Любой хитрый враг, любой честолюбивый сосед, будь то император Запада или василевс Востока, будет видеть в нас легкую добычу, территорию для расширения своих владений. Любая внутренняя смута, любой спор за власть, за наследство, за богатый город будет грозить развалом всего, что мы с таким трудом, с такой кровью создали. Нам нужна не временная передышка, не случайный временный союз перед лицом общей угрозы, который распадется, как только опасность минует. Нам нужно такое устройство, такая сила, которая раз и навсегда положит конец усобицам и распрям. Которая заставит любого врага трижды подумать, прежде чем сунуться на нашу землю с мечом. Которая даст нашим людям, простому люду, возможность спокойно жить, растить детей, пахать землю, торговать, а не дрожать от каждого шороха за стенами своего дома, ожидая очередного набега или предательства от своих же.

Я видел, как внимательно слушают меня. Видел, как на некоторых лицах, прежде выражавших лишь страх или недоверие, появляется задумчивость, а на других — даже проблески робкой надежды. Мои слова, жесткие, но идущие от сердца, находили отклик. Люди устали от вечной нестабильности, от страха за завтрашний день.

— Только сильная, единая центральная власть, — я выделил каждое слово, заставив его прозвучать весомо и неотвратимо, — способна обеспечить нам мир, безопасность и процветание. Власть, которая будет стоять над мелкими княжескими распрями, над боярскими интригами и корыстными интересами. Власть, которая будет опираться не на временные союзы и шаткие договоренности, а на нерушимый закон, единый для всех, и на крепкую, верную дружину, готовую этот закон защищать. Власть, которой будут подчиняться все, от мала до велика, от простого смерда до знатного боярина, от Новгорода Великого до этой самой Тмутаракани, от западных рубежей до диких степей на востоке. Только так мы сможем выстоять в этом жестоком мире. Только так мы сможем построить то будущее, о котором, я верю, втайне мечтает каждый из вас, кто пришел сюда не за личной выгодой, не за новым куском власти, а с думой о земле Русской, о ее народе.

Я замолчал. Сказал все, что хотел на этом этапе. Дальше нужно было делать следующий, самый главный и, возможно, самый трудный шаг. Но сначала они должны были переварить услышанное, осознать всю глубину пропасти, на краю которой мы стояли, и единственность пути, ведущего к спасению. Зал молчал, обдумывая мои слова. Кажется, я достучался до многих. Напряжение не спало, но в нем отчетливо появилось что-то новое — ожидание решения. И я знал, каким оно будет, потому что другого пути у нас просто не оставалось.

Я выдержал паузу, давая моим словам проникнуть в самые потаенные уголки сознания каждого присутствующего. Видел, как переглядываются бояре, как хмурятся князья, как напряженно застыли воины. Воздух в зале стал таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. Тишина давила, предвещая нечто значительное, нечто, что изменит все. Я чувствовал, как «Вежа» где-то на грани восприятия пульсирует, словно одобряя или, быть может, просто фиксируя этот переломный момент. Но сейчас было не до нее. Сейчас решалась судьба не очков влияния или нового ранга, а целой страны, целого народа.

— И потому, — голос мой, после напряженного молчания, прозвучал с новой силой, заполнив собой все пространство зала, отбрасывая сомнения, как осенний ветер срывает последние листья с деревьев. — Я, Антон, волею судеб и меча, стоящий перед вами, объявляю здесь и сейчас: время междоусобиц и раздробленности на Руси подошло к концу! Хватит нам быть легкой добычей для всякого сброда, хватит кормить своей кровью и своим достоянием чужих воронов! Хватит нам делиться и грызться, пока враги наши потирают руки и делят наши земли! Настало время собрать все наши силы, все наши земли, всех наших людей под единое, крепкое знамя!

Я сделал еще один шаг вперед, оказавшись почти в центре зала. Мои глаза встретились с глазами Олега Новгородского — в них читалась готовность. С глазами Ильи — в них горел огонь верности. С глазами Ратибора — в них была мудрость веков и понимание неизбежности. Даже Такшонь, обычно сдержанный, сейчас подался вперед, словно ожидая команды.

— Я объявляю о создании единого, неделимого и могучего государства! — каждое слово падало, как удар молота по наковальне, высекая искры в душах слушателей. — Государства, которое отныне будет называться — Русская Империя! — Я произнес это название громко, отчетливо, вкладывая в него всю свою волю, всю свою веру в будущее.

По залу пронесся вздох, похожий на шум ветра в кронах деревьев. Кто-то ахнул, кто-то подался вперед, не веря своим ушам. «Империя!» Это слово, новое, непривычное для русского уха, но такое притягательное своей мощью, своей заявкой на величие, эхом отразилось от стен и затихло, оставив после себя звенящую тишину ожидания. Я видел изумление на лицах, видел шок, видел промелькнувшую в чьих-то глазах растерянность, а в чьих-то — уже загорающийся интерес.

— Да, Империя! — подтвердил я, не давая им времени прийти в себя, не давая сомнениям пустить корни. — Империя, которая объединит под своей рукой все русские земли, от Ледовитого океана на севере до Черного моря на юге, от Карпатских гор на западе до Уральских хребтов на востоке! Империя, где будет править один закон для всех, одна вера, одна сильная и справедливая рука! Империя, которая станет щитом для своих детей и грозой для своих врагов!

Я выпрямился во весь рост, чувствуя, как по жилам разливается горячая волна уверенности. Это был тот самый момент, ради которого я прошел через огонь и воду, через предательства и потери. Это был тот самый момент, когда нужно было либо сломаться под грузом ответственности, либо взлететь над всеми сомнениями и страхами.

— И я, — мой голос достиг предельного напряжения, но не сорвался, не дрогнул, — Антон, сын своего времени, волею неведомых мне высших сил, приведших меня на эту землю, и волею меча, которым я отстоял право этой земли на жизнь и свободу, перед лицом всех вас, перед лицом наших предков и наших потомков, провозглашаю себя первым Царем и Императором всея Руси!

Слово «Царь» прозвучало особенно весомо. Оно было более привычным, более понятным, чем «Император», но в сочетании с ним приобретало новый, всеобъемлющий смысл. Не просто князь среди князей, не просто первый среди равных, а единый, полновластный правитель огромной державы.

Я видел, как замерли князья Мурома и Вятичей. Их лица, и без того мрачные, стали каменными. Они-то, наверное, надеялись на какой-то новый договор, на передел сфер влияния, на то, что смогут сохранить свою удельную вольницу, хоть и под моей верховной властью. А тут — Империя. Царь. Это рушило все их расчеты, все их представления о порядке вещей.

— Я беру на себя этот тяжелейший крест, — продолжал я, глядя им прямо в глаза, не отводя взгляда, давая понять, что мое решение окончательно и обжалованию не подлежит. — Беру на себя ответственность за каждую пядь русской земли, за каждую русскую душу. Беру на себя долг защищать нашу Империю от всех врагов, внешних и внутренних. Беру на себя обязанность установить в ней такой порядок, при котором каждый честный человек будет чувствовать себя защищенным, а каждый вор и предатель будет знать, что возмездие неотвратимо. И я требую от вас, — вот тут мой голос стал металлом, не терпящим возражений, — от каждого, кто стоит сейчас в этом зале, от каждого, кто называет себя русским человеком, от каждого, кто желает блага нашей земле, одного — верности!

Я сделал шаг к столу, на котором лежала карта Руси, и положил на нее руку. Рука не дрожала.

— Я призываю вас, князья и бояре, воеводы и дружинники, всех, кому дорога наша общая Родина, присягнуть на верность новосозданной Русской Империи и мне, ее первому Царю! Присягнуть не мне лично, как человеку, который сегодня жив, а завтра может пасть в бою. Присягнуть идее единой и могучей Руси! Присягнуть будущему наших детей и внуков, которые должны жить в сильной и процветающей стране, а не на задворках чужих империй! Присягнуть в том, что отныне у нас одна цель, одна судьба, одна Родина — наша Русская Империя!

Я замолчал, давая им мгновение на осознание. Это был вызов. Это был ультиматум. Это был единственный путь вперед. Назад дороги не было. Либо они принимают это и идут со мной, строя новое государство, либо… либо они становятся врагами этого государства. И я не сомневался, что найдутся те, кто будет недоволен. Но я также знал, что за мной сила, за мной правда, за мной поддержка тех, кто устал от хаоса и безвластия.

В зале воцарилась абсолютная, почти невыносимая тишина. Я видел, как переглядываются мои верные соратники — Ратибор, Илья, Такшонь. Они ждали. Ждали, кто сделает первый шаг. От этого первого шага зависело очень многое. Если начнется ропот, если кто-то посмеет открыто возразить, ситуация могла выйти из-под контроля. Но я был готов и к этому. Топоры моих дружинников, стоящих вдоль стен, были остры, а руки — крепки. И «Вежа» в моей голове была готова в любой момент подсказать верное решение, дать нужный навык или усиление. Но я надеялся, что до этого не дойдет. Я надеялся, что здравый смысл и инстинкт самосохранения возобладают.

Я ждал. Время, казалось, остановилось.

Тишина, густая и тяжелая, как предгрозовое небо, давила на уши. Казалось, прошла вечность, хотя на деле — лишь несколько ударов сердца. Я видел, как некоторые бояре нервно теребят бороды, как князья Мурома и Вятичей обмениваются быстрыми, едва заметными взглядами. В воздухе повис немой вопрос: кто первый? Кто осмелится?

И он нашелся. Не из тех, кто колебался, а из тех, кто был со мной с самого начала, кто делил все тяготы и опасности. Первым из рядов вышел Ратибор. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало глубокую серьезность. Он подошел ко мне, остановился в паре шагов и, не опуская глаз, произнес твердо и отчетливо, так, чтобы слышал каждый:

— Я, Ратибор, волхв и твой верный соратник, клянусь служить Русской Империи и тебе, Царь Антон, верой и правдой до последнего моего вздоха. Да помогут мне в этом древние боги нашей земли!

Он коротко склонил голову, и в этом простом жесте было больше достоинства и силы, чем в сотне пышных фраз.

Следом за ним, широко шагая, подошел Илья Муромец. Его огромная фигура, казалось, заполнила собой все пространство. Он опустился на одно колено — жест, который от него, вольного богатыря, стоил многого — и его зычный бас прогремел под сводами:

— Я, Илья, сын Муромца, воевода твой, клянусь стоять за Русскую Империю и за тебя, Царь, не щадя живота своего! Меч мой отныне — меч Империи! Слово мое — закон!

Он поднялся, и его взгляд, прямой и честный, не оставлял сомнений в искренности его слов.

За Ильей шагнул вперед Такшонь. Галицкий князь, прошедший со мной огонь и воду, отстоявший Тмутаракань в безнадежной осаде. Его лицо было суровым, но в глазах горел огонь преданности.

— Я, Такшонь, князь Галичский, отныне — верный слуга Русской Империи и Царя Антона! Земли мои — земли Империи, дружина моя — дружина Царя! Клянусь на крови предков!

Как только эти трое, мои самые надежные столпы, произнесли свои клятвы, лед тронулся. Словно прорвало плотину. Вперед вышел Олег Новгородский. Мой наместник, человек дела, а не громких слов, был краток, но весом:

— Новгород Великий признает Русскую Империю и Царя Антона! Я, Олег, наместник твой, клянусь служить верой и правдой!

Представители Степана из Киева, видя, что дело приняло необратимый оборот, также поспешили выразить свою лояльность. Их главный боярин, степенный и рассудительный, произнес тщательно выверенную речь о единстве и процветании под мудрым правлением нового Царя, завершив ее клятвой от имени восстанавливаемого стольного града.

Напряжение в зале начало спадать, сменяясь гулом одобрения со стороны моих дружинников и тех, кто изначально был на моей стороне. Теперь все взгляды обратились к тем, кто еще молчал, к тем, кто мог стать источником смуты. Князья Мурома и Вятичей стояли бледные, сжав губы. Их глаза бегали, оценивая ситуацию. Они видели, что большинство уже сделало свой выбор. Они помнили судьбу Ростова, помнили, как быстро и жестоко я расправился с теми, кто посмел мне перечить. И они понимали, что сейчас любое сопротивление будет самоубийством.

Первым не выдержал муромский князь. Он тяжело вздохнул, словно сбрасывая с плеч непосильную ношу, и, не глядя на своего вятичского соседа, медленно пошел вперед. Его голос был глухим, лишенным всякого энтузиазма, но слова прозвучали достаточно четко:

— Я, князь Муромский… признаю… Русскую Империю… и Царя Антона. Клянусь… служить.

За ним, с еще большей неохотой, последовал и вятичский. Их клятвы были вымученными, но они были произнесены. А это было главным.

После этого процесс пошел уже лавинообразно. Представители Турова и Владимира, не желая оставаться в стороне, наперебой спешили заверить меня в своей вечной преданности. Воевода из Переяславца, старый воин, прослезился и, приложив руку к сердцу, поклялся умереть за Царя и Империю. Даже староста из Березовки, мой земляк, дрожащим от волнения голосом произнес свою простую, но идущую от самого сердца клятву.

Конечно, не обошлось без ложки дегтя. Когда очередь дошла до некоторых особенно спесивых бояр из недавно присоединенных земель, тех, кто привык к вольнице и не желал расставаться со своими привилегиями, послышался недовольный ропот. Один из них, тучный, краснолицый, с маленькими поросячьими глазками, даже осмелился подать голос:

— А по какому праву, княже… то есть, Царь… ты один решаешь за всех? У нас свои обычаи, свои законы… Мы не привыкли, чтобы…

Он не договорил. Илья Муромец, стоявший рядом со мной, сделал всего один шаг в его сторону, и его тень накрыла боярина с головой. Громадный богатырь ничего не сказал, лишь посмотрел на него сверху вниз таким взглядом, от которого у того моментально пропал дар речи, а лицо из красного стало белее мела.

Ратибор же, не повышая голоса, ледяным тоном проронил:

— Обычаи меняются, боярин. А законы отныне будут одни для всех. И первый из них — верность Империи и Царю. Кто не согласен, тот враг. А с врагами у нас разговор короткий. Не так ли, Царь?

Он посмотрел на меня, и я коротко кивнул.

— Именно так, Ратибор. Кто не с нами, тот против нас. И пусть каждый сделает свой выбор. Но пусть помнит, что за этот выбор придется отвечать.

После этого инцидента желающих возражать больше не нашлось. Оставшиеся бояре, кто скрепя сердце, кто с показным усердием, принесли свои присяги.

К концу дня, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены зала в багровые тона, все было кончено. Великий Совет завершился. Империя Русь была провозглашена, и я, Антон, стал ее первым Царем. Де-юре это было свершившимся фактом. Оставалось закрепить это де-факто, но первый, самый важный шаг был сделан.

В тот момент, когда последний боярин, бормоча слова клятвы, отошел от меня, я почувствовал знакомую вибрацию в голове. «Вежа» активировалась. Перед моим внутренним взором вспыхнули строки:

Великий Совет отгремел, оставив после себя тяжесть на плечах, сравнимую с весом только что провозглашенной Империи. Тмутаракань превратилась в колыбель нового государства. Князья и бояре разъезжались по своим уделам, увозя с собой мои указы и, надеюсь, твердую веру в единую Русь. Но пока они тряслись в телегах и седлах, переваривая перемены, передо мной встала задача, от которой зависело, не рассыплется ли это единство, едва успев сложиться. Печенеги.

Орда хана Кучюка, стоявшая лагерем неподалеку от городских стен, была той силой, что склонила чашу весов в битве за этот город. Без их стремительного удара, без этой дикой, неукротимой конницы, мы бы еще долго ковырялись с хазарами и византийцами, истекая кровью под стенами Тмутаракани. Кучюк слово сдержал, пришел, ударил, победил. И теперь его воины, хмельные от победы и добычи, рыскали по окрестностям, вызывая глухой ропот у местного населения и головную боль у моих воевод.

Что с ними делать? Вопрос не праздный. Включить их в структуру Империи? Смешно. Это все равно что пытаться запрячь степного волка в одну упряжку с тягловой лошадью. Они — кочевники, дети вольного ветра и бескрайних просторов, чуждые нашим городам, нашим законам, нашей вере, в конце концов. Их сила — в их дикости, в их мобильности, в их единстве под рукой хана. Но эта же сила делала их элементом абсолютно инородным для создаваемого мной государства.

Просто отпустить? Сказать спасибо за помощь и помахать платочком? Еще хуже. Десять тысяч сабель, закаленных в боях, знающих вкус победы и крови, — это не тот ресурс, которым разбрасываются. Да и уйдут ли они просто так? Куда? Степь велика, но она не пуста. Сегодня они союзники, а завтра, подстрекаемые каким-нибудь новым ханом или теми же византийцами, могут стать врагами, куда более опасными, чем разбитые хазары. Они видели нашу силу, но видели и наши земли, наши города. Соблазн вернуться уже не за добычей по приглашению, а за всем сразу, мог оказаться слишком велик.

Прямая конфронтация? Уничтожить их, пока они здесь, расслаблены после победы? Мысль подлая, да и, честно говоря, самоубийственная. Даже если бы мы и смогли их одолеть, это была бы еще одна кровавая баня, которая ослабила бы нас до предела. И какой пример я бы подал другим союзникам и вассалам? Царь, который уничтожает тех, кто помог ему в трудный час? Нет, такой славы мне не нужно.

Нужен был иной ход. Хитрый, нестандартный. Такой, чтобы и волков накормить, и овец сохранить. И ключ к этому ходу лежал в самом Кучюке.

Я хорошо запомнил его в деле. Молодой, дерзкий, с горящими глазами. Не просто вожак банды степных разбойников, а настоящий лидер, чувствующий свою орду, умеющий вести ее за собой. Он не полез на рожон, когда мы атаковали с моря, четко выполнил свою часть плана на суше. Его печенеги дрались яростно, но дисциплинированно, насколько это слово вообще применимо к степнякам. Значит, голова у него на плечах есть, и амбиций через край. Такие люди ценят не только золото и звон мечей, но и уважение, и возможность подняться выше.

Вспомнился момент, когда наши отряды соединились после ночной атаки на хазарский лагерь. Кучюк, весь в пыли и чужой крови, подъехал ко мне, и в его узких, чуть раскосых глазах плясали победные огоньки. Он не лебезил, не расшаркивался, но и не выказывал излишней гордыни. Просто констатировал факт — враг разбит. В тот момент я понял, что с этим парнем можно иметь дело, если найти правильный подход. Он был не из тех, кого можно просто купить или запугать. Ему нужно было предложить нечто большее.

Поэтому, едва последние делегаты Великого Совета покинули Тмутаракань, я велел Ратибору пригласить Кучюка ко мне. Не в большой зал для приемов, где еще витал дух торжественных речей и присяг, а в свой походный шатер, который по-прежнему оставался моим основным жилищем. Обстановка должна была быть максимально неформальной, но при этом подчеркивающей важность и конфиденциальность разговора. Без лишних ушей, без пышности, которая могла бы насторожить степняка. Только я, он, и, возможно, Илья с Ратибором в качестве молчаливых свидетелей — как знак того, что разговор идет на высшем уровне, но решение принимать мне.

Я долго ходил по шатру, пока ждал его, перебирая в голове варианты. «Вежа» молчала, видимо, считая, что дипломатия — это моя личная головная боль, а не системная задача. И в чем-то она была права. Здесь не очки влияния решали, а умение понять человека, его мотивы, его страхи и его мечты. И предложить ему то, от чего он не сможет отказаться. То, что сделает его не просто временным союзником, а частью моего большого плана. Частью, которая сама будет заинтересована в успехе общего дела. Задача не из легких, но кто сказал, что строить империю — это прогулка по цветущему лугу?

За пологом шатра послышались приглушенные голоса, тяжелые шаги. Ратибор коротко доложил:

— Царь, хан Кучюк прибыл.

Я глубоко вдохнул. Время разговоров по душам. Или, по крайней мере, очень откровенных переговоров.

Кучюк вошел в шатер без лишней суеты, но с той внутренней собранностью, которая отличает хищника даже в мирной обстановке. За ним, как тени, скользнули двое его нукеров, молчаливых и крепких, как старые дубы. Они остались у входа, а сам хан прошел к столу, за которым я сидел. Илья и Ратибор, как и договаривались, заняли места чуть поодаль, не вмешиваясь, но своим присутствием обозначая серьезность момента.

— Рад видеть тебя, хан, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и дружелюбно. — Присаживайся, разговор у нас будет долгий и, надеюсь, полезный для нас обоих.

Кучюк опустился на предложенную скамью, покрытую медвежьей шкурой. Его темные, внимательные глаза изучали меня без тени подобострастия, но и без вызова. Он ждал.

— Мы славно потрудились под стенами этого города, — продолжил я. — Твои воины показали себя храбрыми и умелыми. Без них нам пришлось бы куда туже. Русь этого не забудет.

Хан коротко качнул головой, принимая похвалу как должное.

— Мы пришли, как договаривались, князь. Мы ударили, как просил. Хазары бежали, ромеи убрались восвояси. Наша часть дела сделана.

— Именно так, — подтвердил я. — И я всегда плачу по счетам. Золото и добыча, что взяли твои люди, — это ваше по праву. Но я хочу предложить тебе нечто большее, чем просто плату за один удачный поход. Нечто, что изменит твою судьбу и судьбу твоего народа.

Кучюк чуть склонил голову набок, в его глазах мелькнул интерес. Он был не дурак и понимал, что просто так такие речи не ведут.

— Ты видишь, хан, Русь меняется. Она больше не лоскутное одеяло из враждующих княжеств. Она становится единой, сильной. Империей. И этой Империи нужны не просто временные союзники, а надежные партнеры, связанные общими целями.

Я сделал паузу, давая ему осмыслить сказанное. Затем перешел к главному.

— Я предлагаю тебе, Кучюк, уникальный статус. Не хана кочевой орды, а Великого Хана в составе Русской Империи.

Вот тут он чуть подался вперед. В его глазах, до этого спокойных, промелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с недоверием.

— Великий Хан… Руси? — переспросил он, пробуя слова на вкус. — Что это значит, князь? Мои печенеги будут платить дань твоим боярам и ходить строем под команды твоих воевод? Мы — вольный народ, царь. Мы не привыкли гнуть спину перед кем бы то ни было.

— Никакой дани боярам и никакого строя под команды моих воевод, — твердо ответил я. — Твой народ останется вольным, как и прежде. Твоя власть над печенегами будет абсолютной, как и сейчас. Но твой удел, твои земли, хан, станут неизмеримо больше.

Я встал и подошел к большой карте, расстеленной на соседнем столе. Она была грубовата, нарисована нашими картографами на бычьей коже, но основные реки, города и границы земель на ней были обозначены.

— Смотри сюда, Кучюк. Вот Тмутаракань, где мы сейчас. А вот дальше, на восток и юг, лежат огромные земли. Остатки Хазарского каганата — Итиль, Семендер, все их города и пастбища. Вот Волжская Булгария, богатая и сильная, но раздираемая внутренними распрями. А вот это все, — я обвел широким жестом огромное пространство, — Дикое Поле. До самого Кавказского хребта на юге и до Уральских гор на востоке. Земли, где гуляет ветер, где пасутся несметные стада, где можно построить свою собственную кочевую империю.

Я повернулся к нему.

— Все это, хан, может стать твоим. Твоим уделом. Твоей державой. Твоя задача — завоевать эти земли. Для себя. И для Империи. Ты станешь полновластным правителем этих степей. Единственным повелителем от Дона до Урала. Великим Ханом, чье имя будут произносить с трепетом и уважением все народы степи.

Кучюк молчал, его взгляд был прикован к карте. Я видел, как в его голове ворочаются мысли. Предложение было настолько масштабным, настолько неожиданным, что требовало времени на осознание. Я не торопил его.

— Под верховным сюзеренитетом русского Царя, — добавил я, чтобы не было недомолвок. — Это значит, что ты будешь моим союзником, а не вассалом, которого можно дергать по любому поводу. Мы будем координировать наши действия против общих врагов. Мы будем торговать. Мы будем помогать друг другу. Но во внутренних делах своего удела ты будешь полным хозяином. Никто из моих людей не сунет туда нос без твоего разрешения.

Я видел, как желваки заходили у него на скулах. Это была борьба. Соблазн был огромен, но и риски немалые. Ввязаться в такую авантюру — значит поставить на карту все.

— Ты предлагаешь мне войну, царь, — наконец произнес он, оторвав взгляд от карты. — Долгую и кровавую. Хазары еще не сломлены окончательно. Булгары сильны. А Дикое Поле… там десятки племен, и каждое считает себя хозяином.

— Я предлагаю тебе славу, хан, — возразил я. — И возможность построить то, о чем твои предки могли только мечтать. Война? Да, война. Но разве печенеги боятся войны? Разве не в битвах рождается величие? Ты молод, Кучюк, у тебя есть сила, у тебя есть верные воины. Перед тобой открывается путь, который может сделать тебя легендой. А я готов помочь тебе пройти этот путь.

Я старался говорить без излишнего пафоса, но с той убежденностью, которая должна была передаться и ему. Я верил в то, что говорил. Это был не просто хитрый план, как пристроить неудобных союзников. Это был шанс создать на южных и восточных рубежах Руси мощный, но лояльный щит, который одновременно решал бы и свои собственные задачи, расширяя влияние Империи далеко в степь.

Кучюк снова посмотрел на карту, потом на меня. Его лицо было непроницаемо. Я ждал. На кону стояло многое. Если он откажется, придется искать другой выход, куда менее элегантный и куда более затратный. Но что-то подсказывало мне, что он не откажется. Слишком уж заманчивой была наживка.

Кучюк переваривал мое предложение, и я понимал, что сейчас нужно подбросить еще дровишек в костер его амбиций, дать ему не только мечту, но и вполне материальные гарантии.

— Подумай, хан, — я снова заговорил, стараясь придать голосу максимум убедительности. — Ты не просто получишь земли. Ты войдешь в историю как тот, кто превзошел старых хазарских каганов. Они сидели в своем Итиле, собирали дань с окрестных племен, но так и не смогли создать настоящую степную империю. У них не хватило ни размаха, ни воли. А у тебя хватит. Ты молод, ты голоден до славы, и за тобой идет народ, готовый следовать за своим вождем хоть на край света. Представь себе: Великий Хан Кучюк, повелитель всех степей от Дона до Яика, чье имя будет греметь по всему Востоку! Твои внуки будут рассказывать легенды о твоих походах, о твоих победах. Разве это не та судьба, о которой мечтает каждый настоящий воин?

Я видел, как в его глазах загорелся тот самый огонек, который я так хотел увидеть. Амбиции — мощнейший двигатель, особенно для таких людей, как Кучюк. Он уже видел себя не просто предводителем кочевой орды, а основателем новой династии, властелином огромных территорий.

— Это все красивые слова, царь, — все же возразил он, хотя в голосе уже не было прежней настороженности, скорее, деловая хватка. — Слава — это хорошо, но для большой войны нужны не только храбрые воины. Нужны мечи, нужны стрелы, нужно железо. Много железа. А степь железом бедна.

— И вот тут, хан, начинается наше партнерство, — подхватил я. — Я же сказал, что готов помочь тебе пройти этот путь. Русская Империя гарантирует тебе поддержку. Мы будем поставлять тебе железо. Столько, сколько понадобится твоим кузнецам. Мы будем поставлять тебе оружие. Не только обычные мечи и копья, но и то, чего нет ни у хазар, ни у булгар, — я выразительно посмотрел в сторону, где обычно сидел мой мастер-оружейник Степан, хотя его сейчас здесь и не было. — Самострелы. Дальнобойные, точные, способные пробить любой доспех. Представь, как твоя конница, вооруженная такими самострелами, будет сметать врагов, не давая им даже приблизиться.

Глаза Кучюка расширились. О самострелах, которые так хорошо показали себя в недавних боях, он, конечно, слышал. И, видимо, оценил их по достоинству.

— Более того, — продолжал я, развивая успех, — мы можем помочь тебе наладить собственное производство. Я готов прислать к тебе наших ремесленников — кузнецов, оружейников, которые научат твоих людей обрабатывать металл, ковать добротное оружие. Возможно, даже небольшой отряд русских инструкторов, воинов, которые знают толк в осадном деле, в тактике, в дисциплине. Они не будут командовать твоими людьми, но смогут поделиться опытом, научить тому, чего степняки пока не знают.

Я видел, что мои слова попадают в цель. Возможность получить доступ к передовым (по местным меркам, конечно) военным технологиям и знаниям была для него не менее привлекательной, чем сами земли. Это давало ему огромное преимущество перед потенциальными противниками.

— И не забывай, хан, об общих врагах, — я снова перевел разговор на более глобальные рельсы. — Хазары хоть и разбиты, но еще не добиты. Они будут пытаться вернуть свое. Булгары тоже не захотят просто так отдавать свои города и торговые пути. А за ними всеми маячит тень Византии. Ромеи хитры и коварны. Они уже пытались использовать нас друг против друга. И будь уверен, они не оставят этих попыток. Они будут шептать тебе на ухо, обещать золотые горы, лишь бы стравить тебя с Русью. Они будут так же нашептывать и твоим соседям, натравливая их на тебя.

Кучюк хмыкнул.

— Ромеев я знаю. Им верить — себя не уважать.

— Вот именно, — согласился я. — А союз с Русью — это гарантия твоей безопасности. Гарантия того, что у тебя будет надежный тыл. Пока ты будешь покорять степи на востоке, твоя западная граница, та, что примыкает к нашим землям, будет в безопасности. Никто не ударит тебе в спину. Мы вместе будем противостоять Византии, не давая ей расколоть нас и поодиночке уничтожить. Наш союз будет выгоден нам обоим. Ты получаешь возможность создать свою империю, а я — мир и стабильность на южных рубежах и сильного союзника против общих врагов.

Я замолчал, давая ему возможность все обдумать. Все козыри были на столе. Я предложил ему не просто земли и славу, но и вполне конкретные ресурсы, технологии, военную поддержку и, что немаловажно, политическую стабильность и безопасность со стороны самого сильного соседа. От такого предложения, если у тебя есть хоть капля амбиций и здравого смысла, отказаться было практически невозможно.

Кучюк долго смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Его лицо было по-прежнему непроницаемо. Он взвешивал все «за» и «против».

Наконец, он поднял голову.

— Я должен поговорить со своими людьми, царь, — наконец произнес Кучюк, и голос его звучал уже по-другому, более весомо, что ли. — Такое решение я не могу принять один. Мои мурзы, мои старейшины — они должны знать, на что мы идем. И они должны сказать свое слово.

Я одобрительно качнул головой. Это было правильно. Даже самый авторитарный вождь кочевников должен был считаться с мнением своих ближайших соратников, тех, кто вел за собой отдельные роды и отряды. Без их поддержки любое, даже самое гениальное, предприятие было обречено на провал.

— Конечно, хан, — ответил я. — Поговори. Обсудите все как следует. Я не тороплю. Но знай, мое предложение в силе. И я верю, что твои мудрые советники увидят в нем ту же выгоду, что и ты.

Кучюк поднялся. Его нукеры у входа тут же выпрямились, готовые следовать за своим повелителем.

— Я дам тебе ответ завтра на рассвете, царь, — сказал он и, коротко кивнув, покинул шатер.

Ночь прошла в напряженном ожидании. Я почти не спал, снова и снова прокручивая в голове наш разговор, пытаясь предугадать возможные возражения его старейшин, продумывая контраргументы. Илья и Ратибор тоже были немногословны, понимая, что сейчас все зависит не от силы наших мечей, а от того, насколько убедительными окажутся мои слова для степной знати. На кону была не просто судьба печенежской орды, а будущее всего южного фланга моей зарождающейся Империи.

Рассвет только-только начал золотить верхушки шатров, когда Ратибор доложил, что Кучюк снова просит аудиенции. На этот раз он был не один. С ним пришли пятеро самых влиятельных мурз — суровые, обветренные воины, чьи лица были испещрены шрамами, а глаза смотрели с той мудростью, которая приходит лишь с годами, проведенными в седле и бесчисленных стычках.

Их принял уже не в своем походном шатре, а в более просторном, где обычно собирался военный совет. Я сидел во главе стола, по бокам — Илья, Ратибор, Такшонь, Степан. Важно было показать, что это не просто личная договоренность между мной и Кучюком, а решение, поддержанное всей верхушкой моей власти.

Печенеги расселись напротив. Кучюк взял слово первым.

— Мы думали всю ночь, — начал он. — Мы взвесили все твои слова. Предложение твое велико и щедро. Оно открывает перед нами пути, о которых мы и не мечтали. Шанс создать свою державу в степи, отомстить старым врагам, обеспечить будущее нашим детям… Это слишком большой соблазн, чтобы от него отказаться.

Он сделал паузу, обведя взглядом своих мурз, и те согласно качнули головами. Мое сердце учащенно забилось. Кажется, лед тронулся.

— Мои старейшины, мои лучшие воины, — Кучюк указал на сидящих рядом с ним, — поддерживают меня. Мы готовы принять твое предложение, царь. Мы готовы стать твоими союзниками, твоим щитом на востоке. Мы готовы идти на Итиль, на Булгар, на все Дикое Поле.

Я не смог сдержать удовлетворенной улыбки.

— Это мудрое решение, хан. И я рад, что мы нашли общий язык.

— Но есть одно условие, — продолжил Кучюк, и улыбка моя слегка померкла. — Мы, печенеги, вольный народ. И клятвы наши мы даем по своим обычаям. Если ты готов принять такую клятву, то мы станем братьями по оружию.

Я посмотрел на Илью, на Ратибора. Они едва заметно пожали плечами. Степняцкие обычаи были нам не слишком знакомы, но если это было важно для них, для скрепления союза, то почему бы и нет? Главное — суть, а не форма.

— Я готов принять вашу клятву, хан, какой бы она ни была, — твердо ответил я. — Главное, чтобы она была искренней и скрепляла наш союз навеки.

Тогда Кучюк поднялся. Поднялись и его мурзы. Один из них, самый старый, с длинной седой бородой, вынес вперед небольшой кожаный мешок. Он развязал его и достал старую, почерневшую от времени чашу и длинный, тонкий нож.

— Наша клятва скрепляется кровью, царь, — торжественно произнес старый мурза. — Мы смешаем нашу кровь в этой чаше и выпьем ее. Тот, кто нарушит эту клятву, будет проклят и не найдет покоя ни на этом свете, ни на том. Его род прервется, а имя будет забыто.

От такого предложения у меня по спине пробежал холодок. Древний, языческий ритуал, пахнущий дикой степью и первобытной силой. Но отступать было нельзя. Я видел, с какой серьезностью они относятся к этому обряду. Для них это было не просто формальностью, а священнодействием.

— Я готов, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Кучюк взял нож у старейшины. Он посмотрел на меня, потом на своих мурз.

— Я, Кучюк, хан печенегов, клянусь Великому князю Антону, Царю всея Руси, в верности и союзе. Клянусь быть его другом и братом по оружию. Клянусь воевать с его врагами как со своими. Клянусь, что мои потомки будут помнить эту клятву и не нарушат ее. Если же я или мои потомки нарушим эту клятву, пусть постигнет нас кара Неба и Земли!

С этими словами он сделал небольшой надрез на своем запястье. Темная кровь закапала в чашу. Затем он передал нож мне.

Я взял холодную сталь. Посмотрел на Илью, на Ратибора. Они молчали, но в их глазах читалось напряжение. Я глубоко вздохнул и сделал то же самое. Моя кровь смешалась с кровью Кучюка на дне древней чаши.

Затем чаша пошла по кругу. Каждый из печенежских мурз добавил в нее свою кровь, произнося слова клятвы. Когда очередь дошла до моих соратников, Такшонь и Степан, не колеблясь, последовали моему примеру. Илья и Ратибор, хоть и были воинами старой закалки, привыкшими к иным обычаям, тоже не стали отказываться, понимая важность момента.

Когда чаша, уже наполовину полная темной, густой жидкостью, вернулась к старому мурзе, он поднял ее высоко над головой.

— Кровь смешалась! Клятва дана! Да будет так! — провозгласил он, и его голос гулко разнесся под сводами шатра.

Затем он передал чашу Кучюку. Тот, не колеблясь, сделал большой глоток. Потом передал ее мне. Я заставил себя поднести чашу к губам и тоже отпил. Солоноватый, металлический привкус крови на языке… Не самое приятное ощущение, но это была цена союза. Чаша обошла всех, кто участвовал в ритуале.

Когда все было кончено, старый мурза разбил чашу о каменный пол.

— Отныне мы связаны этой клятвой, — сказал Кучюк, и в его голосе звучала неподдельная торжественность. — Отныне ты, царь Антон, мой названный брат. И я, Великий Хан Руси Кучюк, твой верный союзник.

— Да будет так, — ответил я. — Я рад, что мы скрепили наш союз. И теперь перед тобой стоит новая, великая задача.

Я подошел к карте, которая так и осталась расстеленной на столе.

— Итиль ждет своего нового хозяина. Булгар должен узнать силу твоего оружия. Дикое Поле должно склонить голову перед Великим Ханом Руси. Твоя орда готова к походу. Твои воины жаждут славы и добычи. Веди их, Кучюк! Веди их к победам! А Русь всегда будет за твоей спиной.

Кучюк посмотрел на карту, и в его глазах снова заплясали те самые огоньки, которые я видел в нем раньше. Огоньки амбиций, жажды действия, предвкушения великих свершений.

— Моя орда будет готова выступить через три дня, брат, — сказал он, и слово «брат» прозвучало уже совершенно естественно. — Мы пойдем на восток. И мы покажем степи, кто теперь ее настоящий хозяин.

Он и его мурзы покинули шатер. А я остался, глядя на осколки разбитой чаши на полу. Сделка состоялась.

Империя… Звучало это, конечно, донельзя пафосно, особенно для меня. Но факт оставался фактом: после Совета в Тмутаракани, где съехались представители всех подвластных мне земель, от Новгорода до Галича, и где даже самые гордые бояре и удельные князьки, скрипя зубами, присягнули мне как единому Царю, Русь действительно стала чем-то большим, чем просто конгломератом княжеств. Она стала силой, с которой отныне придется считаться всем соседям. Однако, как это обычно бывает, решение одних проблем немедленно порождало новые, не менее зубодробительные. Первой такой головной болью, требовавшей немедленного решения, был Кучюк и его печенежская орда.

Союз с ним, заключенный в момент отчаянной нужды, когда Тмутаракань висела на волоске, сослужил нам добрую службу. Печенеги помогли разгромить хазар и византийцев, их конница была той силой, которой так не хватало моей, в основном пешей, армии. Но теперь, когда победа была одержана, а Империя провозглашена, многотысячная орда, стоявшая лагерем под стенами Тмутаракани, начала, мягко говоря, напрягать. Во-первых, это была колоссальная нагрузка на ресурсы города и окрестных земель. Печенеги, привыкшие жить набегами и кочевьями, не слишком утруждали себя заготовкой продовольствия, и их аппетиты росли с каждым днем. Во-вторых, поддерживать дисциплину в таком разношерстном и воинственном сборище было делом непростым. То и дело возникали стычки то с местным населением, то между самими печенежскими родами. Я понимал, что долго так продолжаться не может — рано или поздно это могло вылиться в серьезный конфликт, который свел бы на нет все наши предыдущие успехи.

Поэтому, после недолгих, но интенсивных размышлений и советов с Ратибором и Ильей, которые тоже не питали иллюзий насчет долгосрочной надежности степняков, было принято, как мне кажется, единственно верное решение. Я предложил Кучюку, новоиспеченному Великому Хану Руси (титул, который он принял с видимым удовольствием, хоть и не до конца понимая его значение в моей системе координат), направить его неуемную энергию и воинственный пыл его орды вовне. На восток. На завоевание остатков Хазарского каганата, на подчинение Волжской Булгарии, на освоение бескрайних степей до самого Урала. Все это — под знаменами Русской Империи и с моей, царской, санкции. Кучюк, молодой, амбициозный и жаждущий славы, ухватился за это предложение обеими руками. Перспектива стать полновластным правителем огромных степных пространств, да еще и при поддержке могущественного северного соседа, прельщала его куда больше, чем сомнительное удовольствие проедать запасы Тмутаракани.

Проводы орды были пышными и шумными. Тысячи печенежских всадников, с гиканьем и свистом, проносились мимо меня, потрясая копьями и кривыми саблями. Кучюк, в подаренном мною богатом халате и с золотой гривной на шее, рассыпался в благодарностях и клятвах вечной верности. Я, конечно, не слишком верил в «вечность» степных клятв, но сейчас это было неважно. Главное — орда уходила, снижая напряженность на юге и, потенциально, расширяя влияние моей Империи на восток. С ними я отправил и Алешу — моего верного, хоть и немного бесшабашного, десятника, ставшего уже сотником лазутчиков. Ему была поставлена задача не только быть моими глазами и ушами при Кучюке, но и, по возможности, направлять его действия в нужное мне русло, а также обучать печенегов владению самострелами, партию которых я щедро выделил хану из своих арсеналов. Рискованная миссия для Алеши, но он, кажется, был только рад такому приключению.

Когда последний печенежский всадник скрылся за горизонтом, я почувствовал облегчение. Одна проблема была решена, пусть и временно. Но мой взгляд уже был устремлен в другую сторону — на юг, через Черное море, к берегам Византии. Эта заноза сидела во мне давно. Пленение и, вероятно, подлое убийство моего тезки, Льва Скилицы — хотя этот гад и сам был хорош, но все же… Открытая поддержка предателя Ярополка, который чуть не утопил Русь в крови междоусобицы. Наглые попытки диктовать нам свою волю, вмешиваться в наши дела. И, конечно, та история с черепом Святослава, которую я так и не мог забыть — символ византийского коварства и презрения к нам, «варварам». Нет, так дальше продолжаться не могло. Чтобы моя Империя Русь стала действительно великой, независимой и безопасной, необходимо было раз и навсегда сокрушить византийское влияние в Причерноморье, показать им, что времена, когда они могли безнаказанно хозяйничать здесь, прошли.

Целью был избран Крымский полуостров, или «климаты», как его называли сами византийцы. Богатейшие земли, ключевые торговые порты, стратегически важные крепости. Захват Крыма не только лишил бы Византию огромных доходов и важного плацдарма, но и стал бы звонкой пощечиной всему их самолюбию, демонстрацией новой силы, с которой им придется считаться. Приказ о подготовке к Крымскому походу был отдан немедленно, как только улеглась пыль от ушедшей печенежской орды. По всей Руси, от лесов Новгорода до степей Переяславца, от Галича на западе до Ростова и Мурома на востоке, полетели гонцы с царскими грамотами. Я требовал от своих наместников и союзных князей немедленно собрать лучшие силы и направить их в Тмутаракань, которая должна была стать базой для предстоящей кампании. Это был первый серьезный тест на прочность для моей новорожденной Империи, проверка того, насколько реально единство, провозглашенное на Совете.

В Тмутаракани тем временем кипела работа. Степан, мой гениальный мастер-оружейник, получив неограниченные ресурсы и доступ к местным ремесленникам, денно и нощно трудился над созданием и ремонтом осадных машин — камнеметов, баллист, таранов. Его мастерские превратились в настоящий военный завод. Одновременно заготавливались огромные запасы продовольствия, фуража для коней, стрел для луков и болтов для самострелов, зажигательной смеси. Я понимал, что осада крупных византийских крепостей потребует времени и колоссальных ресурсов.

Последние дни перед выступлением я провел в совещаниях с Ратибором и Ильей Муромцем. Мои самые верные и опытные воеводы. Ратибор, как всегда, был немногословен, но его практические советы по организации разведки, снабжения и поддержанию дисциплины в разношерстном войске были бесценны. Илья, с его огромным боевым опытом и знанием византийских повадок (он ведь не раз бывал в Царьграде еще при Святославе), также внес немало дельных предложений по тактике предстоящих осад. Оба они полностью поддерживали мой замысел, понимая его стратегическую необходимость.

Напоследок я еще раз допросил плененного Льва Скилицу. Этот скользкий ромей, бывший византийский посол и, как я теперь знал, тоже носитель Системы (хоть и, похоже, уже «отключенный» после моих успехов), сидел в своей камере уже не так нагло, как раньше. Видя масштаб моих приготовлений, он стал гораздо сговорчивее и выдал немало ценной информации о гарнизонах Херсонеса, Сугдеи, Боспора, о состоянии византийского флота в Черном море, о настроениях в самом Константинополе. Я внимательно слушал, запоминал, сопоставлял с данными моей разведки. Но полного доверия к нему у меня, конечно, не было. Этот тип был способен на любую подлость, и я решил пока держать его под строжайшей охраной, возможно, он еще пригодится как пешка в будущей дипломатической игре, если поход будет успешным.

Я чувствовал огромное напряжение, смешанное с каким-то звенящим предвкушением. Это был мой первый по-настоящему имперский поход. Это была война с одной из величайших империй мира. От ее исхода зависело все — будущее моей страны, моя собственная судьба, и, возможно, даже баланс сил в этом новом, странном мире, куда меня забросила Вежа. Система, кстати, вела себя на удивление тихо. Никаких тебе навязчивых заданий или ехидных комментариев рыжей девицы. Лишь иногда в интерфейсе появлялись подсказки о «повышении эффективности логистики» или «оптимизации осадных технологий», за которые она, разумеется, требовала свои очки влияния. Я уже научился торговаться с ней и не разбрасываться ресурсами. Сейчас все мои мысли были сосредоточены на предстоящей кампании. Крым ждал. И я шел к нему.

Прошла, наверное, пара-тройка недель, может, чуть больше — время в такой лихорадочной подготовке летит незаметно. Наконец, все было готово. Из самых разных уголков моей необъятной, еще только-только склеенной Империи в Тмутаракань стеклись войска. Зрелище, должен вам сказать, было то еще. Тут тебе и суровые, немногословные новгородские ушкуйники, привыкшие к речным походам и лесным засадам; и гордые, независимые галичане, славящиеся своей стойкостью в обороне и меткой стрельбой; и ростово-суздальские ратники, крепкие, выносливые, привыкшие к полевым сражениям; и моя личная дружина, прошедшая со мной огонь, воду и медные трубы, от разбойничьих налетов до осад крупных городов. Все они были разные — по говору, по обычаям, по вооружению, — но теперь их объединяла одна цель, одна воля — моя, царская. И это, черт возьми, внушало.

Общая численность собранного войска, по моим прикидкам, перевалила за шесть тысяч отборных воинов. Шесть тысяч! Для здешних времен и масштабов — это была огромная, почти немыслимая армия. Не какая-нибудь орда кочевников, а дисциплинированное, хорошо вооруженное войско, с опытными командирами, с налаженной системой снабжения. Я сам, облаченный в лучшие доспехи — трофейные византийские, кстати, немного переделанные под меня Степаном, — верхом на могучем вороном жеребце, которого мне подарили муромские князья, должен был возглавить сухопутные силы. Это было важно — чтобы все видели, что их Царь не отсиживается в тылу, а ведет их в бой лично.

День выступления был назначен на раннее утро, с первыми лучами солнца. Под звуки боевых рогов и барабанов, под развевающимися стягами с изображением моего нового герба — сокола, держащего в когтях ветвь березы (дань памяти моей первой вотчине), — полки начали выходить из ворот Тмутаракани. Длинной, нескончаемой змеей они тянулись вдоль побережья Азовского моря, направляясь на запад, к Крымскому перешейку. Дисциплина в войске, несмотря на его разношерстность, была почти железной. Илья Муромец, назначенный мной главным воеводой сухопутных сил, постарался на славу. Его грозный вид и зычный голос действовали на воинов отрезвляюще. Да и мои собственные приказы, переданные через сотников и тысяцких, выполнялись беспрекословно. Боевой дух, подогретый рассказами о несметных богатствах Крыма и слабости византийцев, был на высоте.

Одновременно с выступлением сухопутной армии, из Тмутараканской гавани, под прощальные крики горожан и благословения местного духовенства, вышел и наш флот. Флот — это, конечно, громко сказано по меркам моего XXI века, но для Черного моря X века это была настоящая армада. Командование морскими силами я доверил двум самым подходящим для этого людям. Первым был галицкий князь Такшонь. Его предки, угры, были известными речными воинами, да и сам Такшонь, хоть и сухопутный князь, обладал природной смекалкой и отвагой, а его галичане уже не раз показывали себя в морских стычках, когда мы отбивали Переяславец. Вторым был, конечно же, Степан. Именно он руководил ремонтом нескольких трофейных византийских дромонов — тяжелых, многовесельных боевых кораблей, захваченных нами ранее, — и постройкой десятков более легких, но маневренных боевых ладей и скампавей, идеально подходящих для десантных операций и прибрежных боев. Кроме боевых кораблей, во флот входило и множество транспортных судов — от больших купеческих «насадов» до обычных рыбацких лодок, реквизированных на время похода. Они несли на своих палубах и в трюмах самое ценное: тяжелые осадные машины, созданные Степаном, — камнеметы, баллисты, тараны, — которые были разобраны для удобства перевозки; многочисленных арбалетчиков, моих «снайперов», чьи тяжелые болты должны были сеять смерть на стенах вражеских крепостей; и, конечно, огромные запасы продовольствия, пресной воды, стрел, болтов и горшков с зажигательной смесью, которую Степан тоже усовершенствовал, добавив в нее какие-то свои секретные ингредиенты.

Флот двигался параллельно сухопутной армии, держась на небольшом удалении от берега. Его задачей было не только обеспечить прикрытие нашего похода с моря и вести разведку побережья, но и быть готовым в любой момент высадить десант в тыл противнику или блокировать вражеские порты. Связь между армией и флотом поддерживалась с помощью сигнальных огней и быстрых гонцов на легких лодках. Все это было ново, сложно, но я чувствовал, что мы на правильном пути. Без контроля над морем взять Крым было бы невозможно.

Первой и главной нашей целью на Крымском полуострове был избран Херсонес Таврический. На Руси его чаще называли Корсунь. Это был не просто город. Это был ключ ко всему Крыму. Крупнейший, богатейший и наиболее укрепленный византийский центр на полуострове, важнейший торговый узел, связывавший Византию с Северным Причерноморьем, и мощная военно-морская база Империи Ромеев. Взять Корсунь означало не только нанести страшный удар по престижу и экономике Византии, но и получить в свои руки идеальный плацдарм для дальнейших операций в Крыму и на Черном море. Я знал, что это будет нелегко. По данным разведки, которую Веслава вела уже несколько месяцев, Корсунь был опоясан несколькими рядами мощных каменных стен, имел сильный гарнизон и был готов к длительной осаде. Но именно поэтому он и был нашей первой целью. Если мы возьмем Корсунь, остальной Крым падет гораздо легче.

Марш вдоль побережья Азовского моря, а затем и вдоль восточного берега Крыма, занял несколько дней. Погода нам, в целом, благоволила. Лишь изредка налетали короткие дожди, но они скорее освежали, чем мешали. Войско двигалось слаженно, обозы не отставали, мелкие стычки с местными кочевыми племенами, пытавшимися поживиться за наш счет, быстро пресекались конными разъездами Ратибора. Наконец, в один из дней, наши передовые дозоры донесли, что впереди показались башни Корсуня. Я выехал на высокий курган, чтобы лично осмотреть город. Зрелище было впечатляющим. Корсунь раскинулся на широком мысу, вдающемся в море, его белые стены и башни ярко сверкали на солнце. Вокруг города виднелись возделанные поля, сады, виноградники. В гавани, защищенной молами, теснились мачты кораблей. Город жил своей жизнью, еще не зная, какая гроза надвигается на него. Я почувствовал, как сердце забилось чаще. Вот он, первый серьезный вызов моей Империи. И я был готов его принять.

Подойдя к Корсуню на расстояние, так сказать, прямой видимости, но еще вне досягаемости их стрел и камнеметов, я отдал приказ разбить лагерь. Место выбрали удачное — на небольшой возвышенности, с хорошим обзором, защищенное с тыла лесом и оврагами. Несколько дней ушло на то, чтобы как следует укрепить лагерь, вырыть рвы, поставить частокол, наладить систему караулов и дозоров. Безопасность — прежде всего, особенно когда имеешь дело с таким коварным противником, как византийцы. Одновременно наши войска начали широким полукольцом окружать город с суши, отрезая все пути к отступлению или подвозу подкреплений. Линия блокады протянулась от одной бухты до другой, полностью изолировав Корсунь от остального полуострова.

Параллельно с этим наш флот под командованием Такшоня и Степана приступил к морской блокаде. Войдя в Карантинную бухту и другие подходы к городу, наши корабли — и трофейные дромоны, и легкие ладьи — встали на якоря, перекрыв все выходы из городской гавани. Это было сделано не без труда. Византийцы, завидев нашу армаду, попытались оказать сопротивление. Несколько их боевых кораблей вышли из гавани и вступили в перестрелку с нашими передовыми судами. Но силы были явно не равны. После короткого, но жаркого боя, в ходе которого пара византийских кораблей получила серьезные повреждения от меткого огня наших арбалетчиков и камнеметов, установленных на дромонах Степаном, они ретировались обратно в гавань, под защиту береговых укреплений. Блокада была установлена. Корсунь оказался в тисках.

Началась полномасштабная осада. Степан, выбрав наиболее удобные позиции на господствующих высотах, развернул свои грозные осадные орудия. Камнеметы — или, как их тут называли, «пороки» — разных калибров, от легких, метавших небольшие камни для беспокоящего огня, до тяжелых, способных швырять огромные валуны весом в несколько пудов. Баллисты, стрелявшие тяжелыми бревнами или связками копий. Даже несколько требушетов, которые Степан умудрился собрать по каким-то своим, только ему известным чертежам, и которые обладали поистине чудовищной разрушительной силой. Эти адские машины, скрипя и стеная от натуги, начали методичный, круглосуточный обстрел городских стен и башен. Огромные камни с оглушительным грохотом врезались в древнюю каменную кладку, выбивая зубцы, проламывая амбразуры, поднимая в воздух тучи пыли и обломков. Гул от их работы стоял такой, что, казалось, сама земля дрожала.

Мои арбалетчики, эти средневековые снайперы, тоже не сидели без дела. Заняв заранее подготовленные и хорошо укрепленные позиции на осадных валах, которые мы начали возводить вокруг города, и под прикрытием больших передвижных щитов-мантелетов, они начали свою смертоносную работу. Их тяжелые, окованные железом болты, пущенные из мощных самострелов, с удивительной точностью находили свои цели на стенах Корсуня. Они выбивали византийских лучников, выглядывавших из-за зубцов, поражали копьеметателей, неосторожно высовывавшихся из амбразур, снимали командиров, пытавшихся руководить обороной с башен. Потери среди защитников от их огня, по донесениям лазутчиков, были значительными.

Однако византийский гарнизон, возглавляемый опытным и, судя по всему, весьма толковым стратигом (так у них назывались военные губернаторы), не собирался сдаваться на милость победителя. Они были готовы драться до последнего. Стены Корсуня, построенные еще во времена античности и неоднократно перестраивавшиеся и укреплявшиеся на протяжении веков, оказались на удивление прочными. Двойные, а местами и тройные ряды каменной кладки, высокие, массивные башни, глубокие, высеченные в скале рвы — все это делало город настоящей твердыней. Усиленные местным ополчением, которое, похоже, не испытывало особой любви к нам, «северным варварам», жители Корсуня демонстрировали чудеса храбрости и упорства. Их собственные метательные машины — баллисты и катапульты, установленные на стенах и башнях — отвечали на наш обстрел, хоть и не так интенсивно, но довольно метко. Несколько раз их камни разбивали наши осадные орудия, и Степану приходилось спешно их ремонтировать. Несли потери и мои люди, особенно те, кто работал на строительстве осадных сооружений или подносил снаряды к камнеметам.

Время от времени из городских ворот совершались дерзкие вылазки. Обычно это происходило под покровом ночи или в предрассветной мгле. Небольшие, но хорошо вооруженные отряды византийцев, пользуясь знанием местности, внезапно атаковали наши передовые посты, пытаясь сжечь осадные машины, перебить их обслугу или просто внести сумятицу в ряды осаждающих. Эти атаки, как правило, отбивались с трудом, и не всегда без потерь с нашей стороны. Ратибору и его дружинникам не раз приходилось вступать в жестокие ночные схватки, чтобы отбросить врага обратно за стены.

Осада затягивалась. Дни сменяли недели, а Корсунь все так же гордо стоял, не выказывая ни малейших признаков слабости. Я начинал немного нервничать. Да, у нас было численное превосходство, наши осадные технологии были на высоте, блокада была плотной. Но время играло не только на нас. Длительная осада — это всегда риск болезней в лагере, это истощение припасов, это падение боевого духа. К тому же, я не мог исключать вероятности того, что из Константинополя или из других византийских провинций попытаются прислать помощь осажденному городу. Нужно было что-то предпринимать, искать нестандартные решения. Простой штурм в лоб, учитывая мощь укреплений, был бы самоубийством и стоил бы мне тысяч жизней моих лучших воинов. А этого я позволить себе не мог. Я собрал военный совет.

Осада Херсонеса, или Корсуня, как его упорно продолжали называть мои воины, тянулась уже которую неделю, и, честно говоря, начинала меня порядком доставать. Нет, дело двигалось, конечно. Камнеметы Степана, работая без устали, превратили некоторые участки стен в живописные руины, а наши арбалетчики изрядно проредили ряды защитников на башнях. Но эти греки, или кто они там были — потомки античных колонистов, смешавшиеся с готами, аланами и бог весть кем еще — держались с упертостью, достойной лучшего применения. Их стратиг, имени которого я так и не удосужился запомнить, оказался тертым калачом и явно не собирался вывешивать белый флаг только потому, что мы красиво обложили его город. Потери с обеих сторон росли. Мои люди тоже не были неуязвимы — византийские стрелки и камнеметчики нет-нет, да и доставали кого-нибудь из наших, а вылазки, хоть и редкие, но всегда дерзкие, тоже уносили жизни. К тому же, в лагере начали потихоньку распространяться болезни — обычное дело при длительной осаде, когда тысячи людей скучены на одном месте, а с санитарией, мягко говоря, не все гладко, несмотря на все мои драконовские приказы. Короче, ситуация требовала какого-то прорыва, нестандартного хода. Штурмовать эти стены в лоб, как я уже говорил, было чистым безумием. Положить половину армии ради сомнительной чести первым водрузить знамя на развалинах — не мой стиль. Нужно было что-то хитрее.

И тут, как всегда в самый нужный момент, на выручку пришла Веслава. Моя главная разведчица, шпионка и, не побоюсь этого слова, диверсантка. Эта хрупкая на вид девушка обладала стальной волей, лисьей хитростью и невероятной способностью просачиваться куда угодно и добывать любую информацию. Она со своими лучшими лазутчиками — такими же отчаянными сорвиголовами, как и она сама — денно и нощно, рискуя свернуть себе шею или попасть в лапы к грекам, буквально обнюхивала каждый камень в стенах Корсуня, каждый овраг, каждую сточную канаву. Они изучали систему караулов, расписание смены часовых, слабые места в обороне, опрашивали редких перебежчиков — в основном из числа наемников-варваров, которым византийцы, по их словам, задерживали жалованье, или просто недовольных горожан, уставших от осады. И вот, однажды вечером, Веслава, усталая, грязная, но с торжествующим блеском в глазах, вошла в мой шатер.

— Государь, кажется, есть зацепка, — без предисловий начала она, разворачивая на столе грубый, наспех набросанный на куске пергамента план города. — Смотри сюда. Западная стена, недалеко от Карантинной бухты. Там есть старая, полуразрушенная башня, которую они почти не охраняют, считают, что оттуда не подобраться из-за скал. Но мои ребята нашли узкую тропку, почти козью, по которой можно подняться к самому ее основанию. А дальше… — Веслава хитро улыбнулась, — дальше самое интересное. В этой башне, похоже, когда-то был тайный ход, который потом заложили камнями, но, видимо, наспех. Кладка там совсем слабая. Если поработать хорошим инструментом, можно проделать лаз.

Я склонился над картой, внимательно изучая указанное место. Идея была дерзкой, рискованной, но… чертовски соблазнительной. Проникнуть небольшим отрядом в город, открыть ворота изнутри — классика жанра, не раз описанная в исторических хрониках и романах. Но почему бы и нет, если это сработает?

— А что насчет подкупа? — спросил я, вспомнив о наемниках. — Есть кто-то, кто готов продаться?

Веслава покачала головой.

— Пыталась. Есть там один командир отряда франков, вроде бы недоволен стратигом. Но он запросил такую цену, что проще было бы весь город купить. Да и веры ему нет — продаст нас так же легко, как своих хозяев. Нет, Государь, тут надо действовать наверняка. Своими силами.

Я еще раз посмотрел на план, затем на Веславу. В ее глазах горел азарт. Я ей доверял. Если она говорила, что это возможно, значит, так оно и было.

— Хорошо, — сказал я после недолгого раздумья. — Готовьте отряд. Самых лучших, самых тихих. Командовать будет Ратибор. Если все получится, этой же ночью пойдем на штурм. Хватит уже тут сидеть, комаров кормить.

Подготовка к ночному штурму шла в строжайшей тайне. Ратибор отобрал два десятка самых опытных и отчаянных дружинников из моей личной гвардии — тех, кто умел ходить бесшумно, как кошка, и владел оружием не хуже, чем языком. Их вооружили короткими мечами, ножами, топориками и специальными инструментами для разборки кладки, которые на скорую руку изготовили кузнецы Степана. Сам Степан, кстати, тоже не сидел сложа руки. По моему приказу, он готовил свои камнеметы и арбалетчиков к тому, чтобы в нужный момент усилить обстрел города с моря и с противоположной от места прорыва стороны, чтобы отвлечь внимание гарнизона.

Ночь выдалась темная, безлунная — то, что надо. Под покровом этой благословенной тьмы, отряд Ратибора, одетый во все темное, с лицами, вымазанными сажей, бесшумными тенями скользнул из нашего лагеря и направился к указанной Веславой башне. Я сам, вместе с Ильей Муромцем и основными штурмовыми отрядами, выдвинулся к другим, заранее намеченным воротам, готовый по сигналу начать атаку. Напряжение висело в воздухе, его можно было резать ножом. Каждый шорох, каждый крик ночной птицы заставлял сердце замирать.

Ожидание тянулось мучительно долго. Час, другой… Я уже начал сомневаться, не случилось ли чего с Ратибором и его людьми. Но вот, наконец, в той стороне, где должна была быть башня, мелькнул едва заметный огонек — условный сигнал. Один, потом еще два. Все идет по плану!

— Вперед! — выдохнул я, и мой голос, усиленный боевым рогом, разорвал ночную тишину. — За Русь! За Царя!

И тут же со всех сторон грянуло! Заревели трубы, забили барабаны, тысячи глоток взревели боевой клич. Мои воины, как разъяренные пчелы из потревоженного улья, ринулись на штурм. Осадные лестницы были приставлены к стенам, тараны с глухим стуком ударили в ворота. Одновременно с этим, флот Такшоня и Степана открыл ураганный огонь по городу с моря, поджигая дома и вызывая панику среди защитников.

Византийцы, застигнутые врасплох, сначала растерялись, но потом быстро пришли в себя и открыли ответный огонь. Завязалась яростная, кровопролитная битва. Но главный удар был нанесен там, где его не ждали. Отряд Ратибора, проделав лаз в стене башни, ворвался внутрь, перебил немногочисленную охрану и, пробившись к ближайшим воротам, сумел отпереть их изнутри. В эту брешь хлынули мои лучшие дружины, сея смерть и разрушение.

Бои на стенах и узких улочках Корсуня продолжались до самого рассвета. Это была настоящая мясорубка. Но перевес уже был на нашей стороне. Гарнизон, атакованный с нескольких сторон, деморализованный и понесший большие потери, начал сдаваться. К утру все было кончено. Корсунь пал.

Я въехал в город на своем вороном коне, сопровождаемый Ратибором и Ильей. Улицы были завалены трупами, дома дымились после пожаров, воздух был пропитан запахом крови и гари. Но это была победа. Великая победа. Стратиг Корсуня и большая часть его воинов погибли в бою, остальные были взяты в плен. В наши руки попали огромные трофеи: склады, набитые золотом, серебром, драгоценными тканями, зерном, вином, оружием. Но самым ценным приобретением стали несколько боеспособных византийских дромонов и десятки торговых судов, захваченных в гавани. Наш флот получил колоссальное усиление, открывая передо мной новые, еще более захватывающие перспективы.

Крымский поход только начинался, но его первая, самая важная битва была выиграна. Я стоял на главной площади поверженного города, и чувство триумфа переполняло меня. Это был еще один шаг на пути к моей великой цели, он далеко не последний.

Победа — это, конечно, хорошо. Даже очень. Особенно такая — над сильным, опытным врагом, в его собственной цитадели. Взятие Херсонеса, или Корсуня, как его тут все называли, стало настоящим триумфом для моей молодой Империи. Трофеи — золота, серебра, оружия, кораблей — мы вывезли оттуда столько, что хватило бы на пару лет безбедной жизни для всей моей армии. Но, как говорится, аппетит приходит во время еды. И чем больше я осматривался в этом самом Херсонесе, тем яснее понимал, что эта победа — это только начало. Начало долгого, трудного и, черт побери, невероятно затратного пути.

Город, хоть и считался жемчужиной византийского Крыма, после нашей осады выглядел, мягко говоря, не лучшим образом. Стены во многих местах были пробиты камнеметами Степана, дома дымились после пожаров, устроенных то ли нашими, то ли ихними во время штурма. Население — греки, готы, аланы, евреи, армяне, кого тут только не было — смотрело на нас, русских «варваров», с плохо скрываемым страхом и ненавистью. И это было понятно. Мы пришли сюда не с цветами и пряниками. Нужно было не только удержать этот город и весь Крымский полуостров, который мы, по сути, оттяпали у Византии. Нужно было как-то интегрировать эти земли в состав Руси, наладить тут управление, обеспечить лояльность местной знати (если она вообще осталась после штурма), заставить этих людей платить налоги в мою казну, а не в константинопольскую. А это, я вам скажу, задачка посложнее, чем взять город приступом.

Одновременно с этим, нельзя было забывать и о Тмутаракани, нашем южном форпосте, который сам недавно чуть не пал под ударами тех же византийцев и хазар. Ее тоже нужно было восстанавливать, укреплять, превращать в настоящую морскую базу, способную контролировать Азовское море и Керченский пролив. А это — опять же, деньги, ресурсы, люди.

И это только Крым и Приазовье. А ведь у меня еще была вся остальная Русь — от Новгорода на севере до Галича на западе, от лесов Мурома до степей Переяславца. Все эти земли, хоть и присягнули мне как единому Царю, все еще жили своей, удельной жизнью. Их нужно было по-настоящему объединить, связать воедино не только моей волей, но и дорогами, едиными законами, общей системой обороны. Нужно было создавать мощный флот, способный не только защищать наши побережья, но и, как показал этот поход, проецировать нашу силу далеко за их пределы. Нужно было строить новые крепости на границах, которые все еще были далеко не спокойными. Нужно было налаживать централизованное управление, создавать единую, профессиональную армию, а не это феодальное ополчение, которое собиралось от случая к случаю.

На все эти грандиозные планы, которые роились у меня в голове, нужны были колоссальные, просто немыслимые по местным меркам ресурсы. Строительные материалы — камень, лес, железо. Опытные мастера — каменщики, плотники, кузнецы, корабелы. Тысячи, десятки тысяч рабочих рук, которых нужно было кормить, одевать, платить им жалованье. Продовольствие для армии и для строителей. Оружие, доспехи, лошади. И, конечно же, деньги, деньги, деньги… Казна моей Империи, хоть и ломилась сейчас от херсонесских трофеев, была явно недостаточна для таких амбициозных проектов. Я мог, конечно, пойти по традиционному пути — обложить все завоеванные земли непомерной данью, выжать из них все соки. Но это вызвало бы только ненависть и новые восстания. А мне нужна была сильная, процветающая и, по возможности, лояльная Империя, а не выжженная пустыня, населенная рабами.

Обычные, традиционные методы развития — постепенное накопление богатств, медленное строительство, ожидание, пока вырастут новые поколения мастеров — были слишком медленны. У меня не было в запасе столетий, как у тех же римлян или византийцев. Время играло против меня. Византия, хоть и потерпела сокрушительное поражение здесь, в Крыму, оставалась могущественной империей. Рано или поздно она залижет раны, соберет новые силы и попытается взять реванш. Да и другие соседи — поляки на западе, венгры, те же печенеги, хоть и союзники пока, — тоже не дремали и могли в любой момент ударить в спину, если почувствуют нашу слабость. Моей Империи нужен был качественный скачок, рывок, форсированное развитие, чтобы выстоять, утвердиться и занять достойное место под этим суровым средневековым солнцем. Но где взять на это ресурсы? Этот вопрос не давал мне покоя ни днем, ни ночью. Я ломал голову, перебирал варианты, но ответа не находил. И тут, как это часто бывало в моей новой жизни, в дело вмешалась она — моя старая знакомая, моя палочка-выручалочка и одновременно мой персональный демон-искуситель — система «Вежа».

В тот самый момент, когда я, сидя в бывшем дворце херсонесского стратига, который я временно превратил в свою резиденцию, в очередной раз тупо пялился в карту Крыма, пытаясь сообразить, где взять людей и материалы на постройку хотя бы одной завалящей крепости, передо мной, в моем личном интерфейсе, который видела только я, возникло сообщение. Не привычное задание типа «убей десять разбойников — получи сто очков», а нечто совершенно иное. Это было… предложение. От самой Вежи. Рыжая бестия, которая обычно являлась мне в образе нахальной девицы, на этот раз не стала персонифицироваться, а просто вывела на «экран» текст. Сухой, деловой, без обычных ее подколок и издевательств. И от этого он казался еще более странным и даже немного зловещим.

Суть предложения, если отбросить всю системную шелуху и терминологию, была ошеломляющей. Вежа, видите ли, понимая мои насущные нужды и одобряя мои амбициозные планы по строительству великой и могучей Империи (еще бы она их не одобряла, ведь чем больше Империя, тем больше «энергии влияния» для нее, любимой), предлагала мне… помощь. Да-да, вы не ослышались. Помощь. И не какую-нибудь, а очень даже существенную. Она была готова предоставить мне огромный, практически неограниченный (ну, или с очень высоким лимитом, который мне пока был не по зубам) «целевой кредит» очков влияния. Речь шла не о тех жалких десятках тысяч, которые я с таким трудом зарабатывал в боях или за выполнение ее дурацких квестов. Нет, тут цифры были на порядки больше — сотни тысяч, возможно, даже миллионы очков! И эти очки, как следовало из сообщения, я мог бы использовать исключительно на проекты развития Империи. На строительство крепостей и дорог, на создание верфей и оружейных мастерских, на обучение специалистов, на финансирование логистики, на закупку редких материалов, на все то, на что у меня сейчас катастрофически не хватало ни денег, ни времени.

Фактически, Вежа предлагала мне совершить технологический, экономический и военный рывок, который обычными, средневековыми методами был бы просто недостижим. Я мог бы за несколько лет сделать то, на что другим государствам требовались десятилетия, а то и столетия. Построить флот, способный тягаться с византийским. Создать армию, вооруженную по последнему слову тогдашней техники. Превратить Русь из отсталой, раздробленной страны в мощную, централизованную Империю, доминирующую в регионе. Соблазн был невероятно велик. У меня аж руки зачесались от предвкушения. Представляете, да? Сидишь такой, думаешь, где бы раздобыть пару сотен бревен на новую стену, а тебе тут — на, держи миллион очков, строй хоть космодром! Ну, космодром — это я, конечно, загнул, но масштаб вы поняли.

Однако, я уже достаточно давно «варился» в этой системе, чтобы понимать одну простую вещь: бесплатный сыр бывает только в мышеловке. А уж от Вежи ждать бескорыстных подарков — это все равно, что надеяться на честность политика перед выборами. Система никогда ничего не давала просто так. За каждым ее «щедрым» предложением всегда скрывался какой-то подвох, какое-то условие, какая-то хитрая уловка, которая в конечном итоге должна была принести выгоду ей, а не мне. И я был уверен, что и на этот раз без этого не обойдется. Я внимательно перечитал сообщение еще раз, пытаясь найти скрытый смысл, мелкий шрифт, как говорится. Но там все было предельно ясно и четко: целевой кредит на развитие, огромная сумма, минимальные проценты (шучу, про проценты там ничего не было, но я бы не удивился). И никаких видимых условий. Пока.

Я откинулся на спинку кресла (тоже трофейного, кстати, очень удобного) и задумался. Что это? Неужели Вежа решила всерьез вложиться в мой «проект 'Империя Русь»? Почему именно сейчас? Что ей от этого нужно? Да, я понимал, что сильная, большая, активная империя — это для нее постоянный источник «энергии влияния». Чем больше войн, тем больше очков. Чем больше людей под моим управлением, тем больше «пищи» для Системы. Но такой аттракцион невиданной щедрости все равно казался подозрительным. Может, она видит во мне какой-то особый потенциал? Или, наоборот, считает меня настолько предсказуемым и управляемым, что готова дать мне в руки такие ресурсы, будучи уверенной, что я использую их так, как ей нужно?

Я вызвал Искру. Моя бывшая пленница, а ныне — одна из самых доверенных (хоть и с кучей скелетов в шкафу) соратниц. Она, как носитель Системы, пусть и другого, как она утверждала, «типа», могла бы что-то прояснить. Искра внимательно выслушала меня, ее лицо оставалось непроницаемым.

— Это очень необычно, Государь, — сказала она после долгой паузы, задумчиво потерев подбородок. — Вежа крайне редко проявляет такую инициативу, тем более, когда речь идет о таких огромных ресурсах. Обычно она предпочитает действовать через задания, подталкивая носителя в нужном ей направлении. Прямое «кредитование» — это что-то новое.

— И что это, по-твоему, может означать? — спросил я, внимательно глядя ей в глаза.

Искра пожала плечами.

— Вариантов несколько. Либо она действительно видит в тебе и твоей Империи нечто особенное, некий ключевой проект, в который стоит инвестировать по-крупному. Либо… — она сделала паузу, и ее глаза как-то нехорошо блеснули, — либо она готовит для тебя какую-то очень хитрую ловушку, Антон. И этот «кредит» — всего лишь приманка. Сырок в мышеловке, как ты любишь говорить.

«Вот спасибо, утешила», — подумал я. Но вслух сказал:

— И как мне это проверить? Соглашаться или нет? Рискнуть или сидеть дальше на бобах, ожидая у моря погоды?

Искра посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Решать тебе, Государь. Ты лучше меня знаешь эту Систему, ты с ней работаешь дольше. Но если бы я была на твоем месте… я бы, наверное, рискнула. Слишком велик куш. Но при этом я бы держала ухо востро и была готова к любым сюрпризам. И я бы очень внимательно прочитала все условия, которые Вежа, несомненно, выдвинет, когда ты дашь предварительное согласие. Потому что бесплатного, как ты правильно заметил, ничего не бывает. Особенно от нее.

Я снова погрузился в раздумья. Искра была права. Куш был действительно слишком велик, чтобы от него так просто отказаться. Но и риск был огромен. Попасть в еще большую зависимость от этой непонятной и потенциально враждебной силы — перспектива не из приятных. Однако, и альтернатива — медленное, мучительное развитие, постоянная нехватка всего и вся, жизнь от войны до войны — тоже не радовала. Это был выбор между плохим и очень плохим, как часто бывает в жизни. Или, если посмотреть с другой стороны, между огромным риском и упущенной возможностью. И я, как человек азартный по натуре (иначе бы я до сих пор сидел в своей Березовке и выращивал репу), склонялся все же к риску. Но с максимальной осторожностью.

Я снова открыл интерфейс и отправил Веже короткое сообщение: «Предложение интересное. Готов обсудить детали и условия». Ответ пришел почти мгновенно. И он, как я и ожидал, содержал те самые «детали и условия», от которых у меня волосы на голове зашевелились.

Предчувствия меня, как это часто бывает, не обманули. Помощь Вежи, как и следовало ожидать, оказалась далеко не бескорыстной. В ответ на мое предварительное согласие рассмотреть ее «щедрое» предложение о кредите очков влияния, Система немедленно выдвинула свои условия. И условия эти были, мягко говоря, странными, тревожными и совершенно не вписывающимися в привычную мне логику «задание — награда».

Вежа требовала, чтобы я, Царь Антон, правитель новорожденной Русской Империи, немедленно, еще до получения всяких там кредитов, потратил значительную часть своих собственных, кровью и потом заработанных очков влияния. И не просто значительную, а, по моим прикидкам, больше половины всего моего текущего баланса! А баланс у меня, после взятия Херсонеса и выполнения кучи мелких побочных квестов, был весьма приличным. И потратить эти очки я должен был не на что-нибудь полезное для себя или для Империи — не на новый навык, не на улучшение армии, не на строительство крепости. Нет. Я должен был потратить их на создание и «активацию» (что бы это ни значило) некоего… физического аватара Системы в реальном мире. Этот аватар, как следовало из описания, должен был принять форму сокола. «Ручной Сокол» — так это называлось в системном сообщении.

Я перечитал это несколько раз, думая, что у меня глюки или я чего-то не понимаю. Ручной Сокол? Аватар Системы? Что за бред? Это был не просто новый навык типа «вызвать фамильяра». Нет, речь шла о создании отдельной, физически существующей сущности, или, может быть, сложного биомеханического (учитывая природу Вежи, я бы не удивился) механизма, который был бы напрямую управляем самой Вежей. Этот Сокол должен был стать ее глазами, ушами и, возможно, даже руками в этом мире. Он должен был постоянно находиться рядом со мной, или действовать по моим (а на самом деле — по ее) указаниям, собирать информацию, передавать приказы, выполнять какие-то одному богу (или Веже) известные функции. Фактически, Система хотела получить своего собственного, постоянно действующего «агента Смита» в моем ближайшем окружении.

Я был, мягко говоря, в шоке. Одно дело — получать от Вежи задания, торговаться с ней за очки, использовать ее подсказки и технологии. И совсем другое — добровольно создать и таскать с собой ее физическое воплощение, ее шпиона, ее потенциальное оружие против меня же! Это уже попахивало полным абсурдом и откровенной наглостью со стороны Системы.

Я снова вызвал Искру и показал ей это сообщение. Она нахмурилась еще больше, чем в прошлый раз.

— Это очень, очень странно, Государь, — пробормотала она, внимательно изучая текст на моем интерфейсе (она, кстати, была единственной, кроме меня, кто мог его видеть, хоть и не полностью). — Создание физического аватара… Это требует колоссальных затрат энергии, даже для Вежи. И это дает ей такой уровень прямого присутствия и взаимодействия с реальностью, какого у нее, насколько мне известно, еще не было. По крайней мере, в этом мире.

— И что это значит? — спросил я, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок. — Она хочет взять меня под полный контроль? Превратить в свою марионетку?

Искра покачала головой.

— Не думаю, что все так просто. Если бы она хотела тебя контролировать, у нее были и другие, более тонкие способы. Это… это что-то другое. Возможно, этот Сокол нужен ей для каких-то специфических задач, которые она не может выполнять через тебя или других носителей. Может быть, для сбора особого вида информации, или для взаимодействия с какими-то объектами, или для… — она запнулась, подбирая слова, — для подготовки к чему-то большему. К какому-то новому этапу ее экспансии.

«Новый этап экспансии»… Звучало не слишком обнадеживающе. Я снова оказался перед сложнейшим выбором, который мог определить не только мою дальнейшую судьбу, но и судьбу всей моей Империи. С одной стороны, на кону стояла возможность совершить невероятный скачок в развитии, укрепить страну, обеспечить ее безопасность на долгие годы. Сотни тысяч, миллионы очков влияния от Вежи могли бы превратить Русь из отсталого угла Европы в доминирующую силу региона, а то и всего мира, за считанные годы. Это был шанс, который выпадает раз в тысячелетие. И упустить его было бы, наверное, преступлением перед моим народом, перед теми, кто поверил в меня и пошел за мной.

С другой стороны — необходимость отдать огромную часть своих личных, накопленных с таким трудом очков влияния. Очков, которые были моей силой, моей защитой, моей возможностью выживать в критических ситуациях, влиять на мир напрямую, не полагаясь на милость Системы. И, что беспокоило меня гораздо больше, — это предоставление Веже, чьи истинные цели и мотивы оставались для меня загадкой за семью печатями, и которые я все больше подозревал в недобрых намерениях, прямого, физического «агента» в моем непосредственном окружении. Кто знает, на что был бы способен этот Сокол? Какие приказы он получал бы от Вежи, минуя меня? Не стал бы он троянским конем, который в один прекрасный, или не очень, день обратится против своего «хозяина»?

Я долго размышлял, взвешивая все «за» и «против». Чаша весов колебалась. Я советовался с Искрой, которая, хоть и была сама носителем, тоже не питала особых иллюзий насчет альтруизма Вежи. Она сказала, что риск велик, но и потенциальная выгода огромна. И что, возможно, наличие такого аватара рядом со мной даст мне больше возможностей для изучения и понимания самой Системы, для поиска ее уязвимостей.

Я вызвал Ратибора. Мой верный, немногословный воевода, которому я доверял как себе. Я не стал вдаваться в подробности про Систему и очки (он бы все равно не понял, да и незачем ему это знать), а просто изложил ситуацию так, как она выглядела бы для обычного человека: есть некая могущественная, но опасная сила, которая предлагает мне огромную помощь в обмен на то, что я позволю ей иметь своего «представителя» рядом со мной, в виде ручного сокола. Ратибор выслушал меня молча, его суровое, обветренное лицо не выражало никаких эмоций. Потом он коротко сказал:

— Птица — это не волк, в лес не убежит. Если будет бузить — свернем ей шею. А помощь, Государь, нам сейчас нужна, как воздух. Греки так просто Крым не отдадут.

Его слова, как ни странно, немного успокоили меня. Да, это всего лишь птица. Пусть и необычная. Если что — разберемся. А ресурсы, которые предлагала Вежа, были сейчас действительно жизненно необходимы. Без них мои имперские амбиции так и останутся просто амбициями.

В конечном итоге, прагматизм и ответственность за судьбу моей страны взяли верх над моими личными страхами и подозрениями. Я понимал, что без быстрого, форсированного развития Русь уязвима. Что упустить такой шанс, пусть и сопряженный с риском, было бы глупо и безответственно. Я решил играть по-крупному. Как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанского (или, в моем случае, медовухи).

Я снова открыл интерфейс и отправил Веже еще одно короткое сообщение: «Я согласен на твои условия. Создавай своего Сокола. Но учти, если эта птичка попытается гадить мне на голову — в прямом или переносном смысле — я ей быстро крылышки-то пообломаю». Ответа не последовало. Но я почувствовал, как в воздухе что-то изменилось. Какое-то напряжение, ожидание. И я понял, что сейчас произойдет нечто из ряда вон выходящее.

Как только я подтвердил свое согласие на условия Вежи и мысленно «подписал» этот дьявольский контракт, потратив изрядную долю своих кровных очков влияния, воздух в моем временном кабинете во дворце херсонесского стратига словно загустел. Пространство на мгновение исказилось, поплыло, как будто я смотрел на мир через толщу воды. Раздался тихий, едва уловимый, но очень низкий гул, от которого заложило уши и по коже пробежали мурашки. Затем, прямо передо мной, на большом дубовом столе, где еще минуту назад лежали развернутые карты Крыма, вспыхнул неяркий, но очень насыщенный изумрудно-зеленый свет. Он пульсировал, то разгораясь ярче, то почти угасая, и в его мерцании можно было различить какие-то сложные, постоянно меняющиеся узоры, похожие на схемы или чертежи.

Это длилось, может быть, секунд десять, не больше. Потом свет резко погас, гул прекратился, и на столе, на том самом месте, где только что бушевала эта энергетическая феерия, сидел… сокол. Обычный, на первый взгляд, сокол. Крупная, сильная, хищная птица, с гладким, темно-коричневым оперением, с острым, крючковатым клювом и цепкими, желтыми когтями. Он сидел совершенно неподвижно, гордо вскинув голову, и внимательно смотрел на меня своими круглыми, невероятно умными и пронзительными глазами. Но было в этих глазах и что-то еще. Что-то… не птичье. В их глубине горел тот же самый изумрудно-зеленый огонек, который я только что видел во вспышке света. И от всей птицы исходила едва заметная, но отчетливо ощутимая аура силы, разума и какой-то чужеродной, неземной природы. Это был он. «Ручной Сокол». Аватар Вежи. Мой новый, незваный «питомец».

Я протянул руку, и сокол, после секундного колебания, плавно перелетел на мое запястье, обитое толстой кожей перчатки. Он был на удивление тяжелым, его когти крепко, но не больно, впились в кожу. Я посмотрел ему в глаза, пытаясь прочесть в них хоть что-то. Но они оставались холодными, бесстрастными, как два изумрудных кристалла. Никакой враждебности, но и никакой дружбы. Просто… присутствие. И еще — ощущение, что за этими глазами скрывается нечто неизмеримо большее, чем просто птичий ум. Что через них на меня смотрит сама Вежа.

Одновременно с появлением Сокола я почувствовал, как в моем интерфейсе Системы произошли изменения. Во-первых, мой баланс очков влияния резко уменьшился — Вежа списала свою долю за «создание аватара». Сумма была внушительной, и мне стало немного не по себе от мысли, сколько всего полезного я мог бы на нее купить. Но тут же, рядом с моим основным счетом, появилась новая вкладка: «Целевой Кредит Вежи». И цифра, которая там значилась, заставила меня забыть о всех потерях. Она была поистине астрономической. Такой, что я мог бы, наверное, построить не одну, а десять таких Империй, как моя нынешняя. Это были те самые обещанные ресурсы, которые должны были перевернуть мир.

Не теряя времени даром, я немедленно начал использовать этот «кредит». Первым делом я вложил огромные средства — теперь я мог себе это позволить! — в расширение и модернизацию верфей в Тмутаракани и здесь, в Херсонесе. Работы, которые, по моим самым оптимистичным расчетам, должны были занять годы, теперь могли быть завершены за месяцы, а то и недели. Я заказал у Степана постройку десятков новых боевых кораблей — и тяжелых дромонов, и легких маневренных ладей, — а также транспортных судов, способных перевозить целые полки.

Затем я «проинвестировал» в строительство новых крепостей. Вдоль южных и западных границ моей Империи, на ключевых торговых путях, в стратегически важных точках должны были вырасти неприступные каменные твердыни, способные выдержать любую осаду. Я просто открывал карту в интерфейсе, выбирал место, указывал тип крепости, количество башен, толщину стен — и очки списывались, а в реальности (как мне докладывали потом гонцы) на выбранном месте тут же начиналась кипучая деятельность: появлялись мастера, рабочие, материалы, и за несколько недель вырастала готовая крепость, как будто по волшебству. Это было невероятно!

Были заложены и стратегические дороги — те самые «Артерии Руси», о которых я так мечтал. Теперь я мог не просто мечтать, а делать. Я прокладывал на карте маршруты, соединяющие Киев с Новгородом, Галич с Ростовом, Тмутаракань с Переяславцем, — и Вежа обеспечивала финансирование, материалы, рабочую силу. Моя Империя должна была стать единым, связанным организмом, а не рыхлым конгломератом удельных княжеств.

Степан получил от меня карт-бланш и неограниченные ресурсы на создание новых оружейных мастерских и настоящих «заводов» по массовому производству улучшенных самострелов, доспехов, осадных машин. Его идеи, которые раньше казались мне слишком смелыми или затратными, теперь могли быть реализованы в полной мере. Мы должны были вооружить нашу армию так, чтобы ни один враг не осмелился сунуться на нашу землю.

Была организована и централизованная система снабжения армии и строительства, работающая с невиданной ранее скоростью и эффективностью. Я мог отслеживать через интерфейс (не без помощи Сокола, который, как оказалось, мог мгновенно передавать информацию на любые расстояния) наличие припасов на складах, движение обозов, потребности тех или иных строек, и оперативно перебрасывать ресурсы туда, где они были нужнее всего. Это была настоящая революция в логистике!

Ручной Сокол, кстати, оказался на удивление полезным. Он стал моим постоянным спутником, почти не слетая с моего плеча или специально сделанного для него шестка в моем шатре. Но он не был просто декоративной птицей. Он выполнял множество важных функций. Он облетал стройки, передавая мне через интерфейс точнейшие данные о ходе работ, о количестве использованных материалов, о качестве исполнения. Фактически, он осуществлял тотальный контроль для Вежи (и для меня) за всем, что происходило в Империи. Он указывал на скрытые месторождения руды, ценных пород дерева, камня, о которых раньше никто и не подозревал — просто прилетал в нужное место, садился на землю и как-то «сигналил» мне через интерфейс. Он выполнял роль сверхбыстрого гонца, передавая мои важнейшие приказы наместникам и воеводам в самые отдаленные уголки Империи — ему не нужны были ни дороги, ни кони, он просто взмывал в небо и через несколько часов (а то и минут, если расстояние было небольшим) доставлял сообщение по назначению. Он вел разведку местности с высоты птичьего полета, замечая передвижения вражеских отрядов или скрытые тропы, которые были недоступны моим обычным лазутчикам.

Моя Империя начала трансформироваться с ошеломляющей, почти пугающей скоростью. То, на что раньше ушли бы десятилетия, теперь делалось за месяцы. Я чувствовал себя одновременно и всемогущим творцом, и маленькой пешкой в чьей-то большой игре. Но я старался не думать об этом слишком много. Сейчас у меня были дела поважнее. Крымский поход продолжался. И с такими ресурсами, какие у меня теперь были, я был уверен, что он закончится нашей полной и безоговорочной победой. Главное — не потерять голову от всех этих «бонусов» и не забывать, кто тут на самом деле главный. По крайней мере, пока.

Сделка с Вежей, какой бы мутной и рискованной она ни казалась, принесла свои плоды, и плоды эти были, надо сказать, весьма впечатляющими. Те колоссальные «очки влияния», которые Система великодушно (хоть и не бескорыстно) отвалила мне на развитие Империи, позволили провернуть такие дела, о которых я раньше и мечтать не мог. Крымская кампания, которая без этой «помощи» могла бы затянуться на годы и стоить мне немыслимых потерь, теперь пошла как по маслу. Или, вернее, как хорошо отлаженный механизм, где каждая шестеренка крутилась в нужном направлении и с нужной скоростью.

Ручной Сокол, мой новый пернатый «помощник» (или, скорее, надсмотрщик от Вежи), оказался на удивление полезной штукой. Этот изумрудноглазый хищник не просто летал рядом со мной, создавая антураж. Нет, он стал незаменимым инструментом разведки, связи и координации. Представьте себе: сидишь ты в своем шатре, планируешь очередную операцию, а у тебя над картой в режиме реального времени — информация о расположении вражеских гарнизонов, о состоянии их укреплений, о передвижениях их отрядов. И все это — с высоты птичьего полета, с такой детализацией, о какой ни один мой лазутчик и мечтать не мог. Сокол мог зависнуть над вражеской крепостью, «просканировать» ее (что бы это ни значило на языке Вежи) и передать мне в интерфейс точнейшие данные: где стена тоньше, где охрана слабее, где склады с продовольствием, а где — с порохом (ну, или с чем-то его заменяющим в этом веке). Это было круче любого спутника-шпиона из моего прошлого мира!

Новые осадные технологии, которые Степан, мой гениальный самородок-инженер, разрабатывал теперь не на голом энтузиазме, а с неограниченным доступом к ресурсам Вежи (в виде тех же очков, которые можно было конвертировать в материалы, инструменты или даже знания), позволяли нам сокрушать самые, казалось бы, неприступные стены. Его камнеметы стали точнее и дальнобойнее, баллисты метали снаряды с удвоенной силой, а уж какие он там придумывал тараны и осадные башни — это была просто песня! Византийцы, привыкшие к тому, что их крепости могут выдерживать осаду годами, теперь оказывались в полном недоумении, когда их хваленые стены начинали трещать по швам уже через несколько дней интенсивного обстрела.

Наш флот, который до этого был скорее разношерстным сборищем речных ладей и рыбацких лодок, теперь превратился в настоящую грозу Черного моря. Трофейные херсонесские дромоны были не только отремонтированы в рекордные сроки, но и модернизированы Степаном — он умудрился приспособить на них какие-то свои хитроумные метательные машины и даже подобие «греческого огня», только нашего, русского разлива, на основе нефти и серы, которую мы нашли в Крыму. Кроме того, на верфях Тмутаракани и Херсонеса, работавших теперь в три смены (спасибо очкам Вежи, которые позволяли «нанимать» виртуальных рабочих или ускорять процессы), строились новые корабли — и тяжелые, и легкие, — которые по своим характеристикам не уступали византийским, а в чем-то, возможно, и превосходили их. В общем, на море мы теперь чувствовали себя хозяевами.

Вдохновленный этими успехами и ощущая за спиной незримую, но очень ощутимую поддержку Системы (хоть я и понимал, что эта поддержка имеет свою цену), я продолжил методичное завоевание Крыма. После Херсонеса пришла очередь Сугдеи — это нынешний Судак, если кто не знает. Красивый город, раскинувшийся в живописной долине, известный своими виноградниками и бойкой торговлей. Гарнизон там был поменьше, чем в Херсонесе, но тоже упирался до последнего. Однако против наших арбалетчиков, которые с безопасного расстояния выкашивали защитников на стенах, и камнеметов Степана, превращавших их укрепления в пыль, они продержались недолго. После короткой, но яростной осады Сугдея пала. Трофеи были богатые — особенно много взяли вина, которым мои воины потом еще долго праздновали победу, к моему неудовольствию и головной боли Ратибора, отвечавшего за дисциплину.

Затем настала очередь Феодосии — древнего порта на восточном побережье, еще одного важного торгового центра. Тут византийцы оказались покрепче и поупрямее. Город был хорошо укреплен, гарнизон — многочисленным и опытным. Осада затянулась на несколько недель. Были и вылазки, и попытки поджечь наши осадные машины, и даже, по слухам, какие-то колдовские штучки со стороны местных жрецов. Но мы тоже не лыком шиты. Мощь нашего оружия, помноженная на хитрость Веславы, которая сумела посеять панику среди наемников гарнизона (кажется, она распустила слух, что им не заплатят, или что их хотят отравить), в конце концов, сделали свое дело. Феодосия тоже была взята.

Последним крупным оплотом Византии в Крыму оставался Боспор — нынешняя Керчь, город, запиравший вход в Азовское море. Его падение было уже делом времени и техники. Лишившись поддержки с моря и видя, что все остальные крепости пали, гарнизон Боспора после недолгого сопротивления предпочел сдаться на милость победителя. Условия капитуляции были для них относительно мягкими — я не стал устраивать резню, а просто разоружил воинов и обложил город данью. Захват Боспора окончательно отрезал Крым от любой возможной помощи со стороны остатков Хазарии или каких-нибудь кавказских союзников Византии, если таковые у нее еще имелись.

Каждый захваченный город приносил нам новые трофеи — золото, серебро, рабов (которых я, впрочем, старался не брать, предпочитая обменивать их на выкуп или использовать на строительных работах), корабли, оружие, продовольствие. Все это немедленно направлялось на нужды моей растущей Империи — на пополнение казны, на вооружение армии, на строительство флота. К концу этой молниеносной, по меркам того времени, кампании, которая заняла всего несколько месяцев, практически весь Крымский полуостров, за исключением, может быть, нескольких мелких, затерянных в горах крепостей, населенных какими-нибудь дикими таврами, оказался под моим полным контролем. Флот Царя Антона, усиленный десятками захваченных и построенных кораблей, стал доминирующей силой не только в Азовском, но и во всем Черном море. Мы могли теперь диктовать свои условия кому угодно — и генуэзским купцам, которые уже начинали потихоньку осваивать эти воды, и остаткам хазар, и даже самому Константинополю. И это, я вам скажу, было чертовски приятное ощущение. Ощущение силы. Ощущение того, что ты не просто выживаешь в этом чужом и враждебном мире, а меняешь его по своему усмотрению.

Завоевание Крыма, конечно, было делом важным и нужным. Мы не только обезопасили свои южные рубежи и получили доступ к богатейшим ресурсам, но и нанесли серьезный удар по престижу Византии. Однако, стоя на высоком берегу в Херсонесе, который я сделал своей временной крымской столицей, и глядя на юг, через бескрайнюю синеву Понта Эвксинского (так греки называли Черное море), я понимал, что это — только половина дела. А может, и меньше. Там, за горизонтом, лежал он — Константинополь. Царьград. Вечный Город. Столица мира, как его напыщенно именовали сами византийцы. Сердце могущественной, хоть и несколько одряхлевшей, но все еще очень опасной Византийской империи.

Я прекрасно понимал, что ромеи хоть и понесли тяжелейшие потери, лишившись своей жемчужины — Крыма, и утратив господство на море (по крайней мере, на Черном), не смирятся с этим поражением. Они не из тех, кто легко прощает обиды и признает себя побежденным. Рано или поздно они соберут новые силы, наймут новых наемников (благо, золота в их казне еще хватало), построят новый флот и попытаются вернуть утраченное. Любой мирный договор, который я мог бы заключить с ними сейчас, был бы лишь временной передышкой. Филькиной грамотой, которую они нарушат при первой же удобной возможности. Нет, чтобы обезопасить Русь на поколения вперед, чтобы окончательно утвердить ее статус великой державы, нужно было нанести Византии такой удар, от которого она уже не смогла бы оправиться. Удар в самое сердце.

И вот тут-то в моей голове, которая, похоже, окончательно съехала с катушек от всех этих имперских амбиций и системных «бонусов», родился план. План настолько дерзкий, настолько невероятный, почти безумный, что я сам сначала испугался своей наглости.

Я решил пойти на Царьград.

Нет, не просто совершить грабительский набег, как это делали мои далекие предшественники — Олег Вещий или Игорь, — чтобы урвать кусок добычи и убраться восвояси. Я задумал полномасштабную военную кампанию, настоящую войну на уничтожение (ну, или на принуждение к очень выгодному миру). Целью было либо заставить Византию на коленях просить пощады и подписать такой договор, который навсегда отбил бы у нее охоту совать свой нос в наши дела, либо, если уж совсем повезет и звезды сложатся как надо, — даже захватить саму столицу ромеев. Взять Константинополь! Вы только вдумайтесь! Город, который на протяжении веков считался неприступным, который не смогли взять ни арабы, ни авары, ни болгары!

Я поделился этим грандиозным замыслом со своими ближайшими соратниками — Ильей Муромцем, Ратибором, Такшонем, Степаном, Веславой. Сказать, что они были удивлены — значит, ничего не сказать. Они были просто ошарашены. Даже Илья, который, казалось, уже ничему не удивлялся в этой жизни, сначала посмотрел на меня как на сумасшедшего. Ратибор молча покрутил ус. Такшонь только присвистнул. Степан начал что-то быстро прикидывать в уме, бормоча про толщину стен Феодосия и количество «греческого огня». Одна Веслава, кажется, восприняла эту новость с энтузиазмом — в ее глазах загорелся знакомый авантюрный огонек. Но потом, когда первоначальный шок прошел, и я изложил им свои соображения — о том, что Византия все равно не успокоится, что лучше нанести удар первым, пока мы на подъеме, что у нас теперь есть флот и осадные технологии, — они потихоньку начали проникаться этой идеей. Они видели мою решимость, помнили мои предыдущие, казалось бы, невыполнимые успехи, и, возможно, тоже ощущали за моей спиной ту незримую, но могучую поддержку Вежи, которая не раз вытаскивала нас из самых безнадежных ситуаций. В конце концов, они согласились. Если Царь решил — значит, так тому и быть. Будем брать Царьград.

И немедленно, с места в карьер, началась грандиозная, всеобъемлющая подготовка к этому походу, который должен был стать венцом всех моих предыдущих деяний. Со всех концов моей необъятной, еще только-только начинающей осознавать себя единым целым, Русской Империи, от дремучих лесов Новгорода до плодородных степей Подонья, по дорогам, которые мы уже начали строить благодаря «кредиту» Вежи, в Крым и Тмутаракань снова потянулись войска. Я требовал от своих наместников и союзных князей прислать мне лучших из лучших — ветеранов северных походов, закаленных в боях галичан, стойких воинов из центральных русских земель. Всех, кто мог держать в руках оружие и был готов следовать за своим Царем хоть на край света, хоть в пасть самому дьяволу (а поход на Царьград многим казался именно таким предприятием).

Степан, получив от меня неограниченные ресурсы и полную свободу действий, развернул на верфях Херсонеса и Тмутаракани такое строительство, какого эти места еще не видели. Строились не только легкие и маневренные ладьи, но и тяжелые десантные суда, способные перевозить конницу, и огромные «плавучие крепости» для установки на них осадных машин. Одновременно создавались гигантские запасы продовольствия, пресной воды (это было особенно важно для морского похода), стрел, болтов для самострелов, горшков с зажигательной смесью. Я активно использовал те самые «очки влияния», предоставленные мне Вежей, для ускорения подготовки флота, производства оружия и налаживания сложнейшей логистики. Нужно было не просто собрать армию и флот, но и обеспечить их всем необходимым на многие месяцы похода вдали от родных берегов.

Ручной Сокол, мой пернатый аватар Вежи, в эти дни работал без устали. Он постоянно курсировал между городами, передавая мои приказы, координируя сборы, доставляя донесения от наместников. Он облетал побережье, выискивая удобные бухты для стоянки флота, следил за погодой, предупреждал о возможных штормах. Иногда мне казалось, что эта птица знает и умеет больше, чем все мои воеводы вместе взятые. Но я старался не слишком полагаться на нее, помня, чьим инструментом она на самом деле является.

Подготовка заняла несколько месяцев. Это было время невероятного напряжения, когда каждый день был расписан по минутам, когда приходилось решать тысячи больших и малых проблем, от закупки провианта до усмирения взбунтовавшихся наемников. Но, в конце концов, все было готово. Армия была собрана, флот стоял на рейде, припасы погружены. Я назначил командование: Илья Муромец — главный воевода сухопутных сил, Такшонь и Степан — совместное командование объединенным флотом, Веслава — разведка и диверсии, Ратибор — начальник моей личной гвардии и службы безопасности. В Крыму и Тмутаракани я оставил надежных наместников и сильные гарнизоны. Сам же я готовился лично возглавить этот поход, понимая его историческое значение и всю меру ответственности, которая лежала на моих плечах. Это был мой звездный час. Или мой полный провал. Третьего было не дано.

Наконец, этот день настал. День, который, я был уверен, войдет в историю — либо как день величайшего триумфа Руси, либо как день ее страшного позора. Ранним летним утром, когда солнце только-только начало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в нежно-розовые тона, из гаваней Крыма — Херсонеса, Феодосии, Боспора — и из Тмутаракани, которая служила нашей главной базой снабжения, вышел огромный, невиданный доселе русский флот. Сотни, а может, и тысячи (я так и не смог их точно сосчитать) кораблей всех размеров и типов покрыли морскую гладь, словно гигантский муравейник, пришедший в движение. Они выстраивались в походный ордер, подчиняясь сигналам с моего флагманского дромона «Перун» (так я назвал самый большой и мощный из трофейных византийских кораблей, который Степан переоборудовал под мои нужды), и брали курс на юг, к Босфору, к стенам Царьграда.

Зрелище, скажу я вам, было грандиозное, способное вселить трепет в любого, кто его видел. В авангарде шли самые тяжелые и хорошо вооруженные корабли — те самые дромоны, наши и трофейные, и новые, специально построенные боевые ладьи, ощетинившиеся рядами весел и несущие на своих палубах моих лучших дружинников, закованных в броню. За ними, несколькими колоннами, следовали десятки и сотни транспортных судов — от больших, неповоротливых «насадов», способных вместить целый полк воинов или несколько осадных машин, до более мелких, но быстроходных скампавей и обычных купеческих лодок, реквизированных на время похода. Они были до отказа набиты воинами — пехотой, конницей (да-да, мы везли с собой и конницу, для действий на суше), обслугой осадных машин Степана, и горами припасов — продовольствия, воды, фуража, оружия, стрел, всего того, что могло понадобиться нам в этом долгом и опасном предприятии.

Над всем этим многоголосым, многоязыким, пахнущим дегтем, потом и соленой водой человеческим морем, высоко в небе, парил мой Ручной Сокол. Он кружил над флотом, словно невидимый страж, обеспечивая мне идеальную связь со всеми частями этой огромной армады (через интерфейс Вежи, конечно) и ведя дальнюю разведку, высматривая на горизонте возможные византийские дозоры или признаки надвигающейся бури. Его изумрудные глаза, казалось, видели все.

Мы шли уже несколько дней, когда от Веславы, которая со своими лучшими лазутчиками на нескольких быстроходных лодках ушла далеко вперед, пришло донесение: византийцы знают о нашем походе. Их разведка, несмотря на все наши попытки сохранить секретность (а какие тут, к черту, секреты, когда такая орава прет по морю!), все же сумела донести до Константинополя ужасающие (для них, конечно) подробности о численности и мощи нашей армады. Реакция, как и следовало ожидать, была мгновенной.

В Константинополе, по словам Веславы, началась паника. Император (кто бы он ни был на тот момент — я так и не удосужился выяснить, какой из многочисленных Василиев, Константинов или Львов сейчас занимал трон, для меня они все были на одно лицо — враги) прекрасно понимал, что на карту поставлено само существование Византии. Он немедленно отдал приказ своему флоту — всему, что у него осталось после крымской катастрофы, и всему, что удалось спешно собрать из других провинций и нанять у итальянских республик, — выйти навстречу «варварам». Командующему византийским флотом, какому-то опытному дромонарху, чье имя я тоже не запомнил (зачем забивать себе голову именами тех, кого ты собираешься утопить?), была поставлена задача: любой ценой перехватить и уничтожить русскую армаду в открытом море, предпочтительно где-нибудь в Эгейском, не допустив ее к беззащитным (как они, видимо, считали) подступам к столице.

Византийский флот, по данным Веславы, хоть и уступал нашему в общей численности кораблей и людей (мы просто задавили их массой), но все еще представлял собой грозную силу. Его ядро составляли тяжелые, хорошо бронированные дромоны, вооруженные знаменитым «греческим огнем» — этим секретным и ужасным оружием Империи, которое не раз спасало ее от гибели. Экипажи у них тоже были опытными, закаленными в многочисленных морских сражениях с арабами, норманнами и другими морскими разбойниками. Так что легкой прогулки я не ожидал. Нас ждала серьезная битва.

И она не заставила себя долго ждать. Через несколько дней после получения донесения от Веславы, когда мы уже миновали Босфор и вошли в Мраморное море, направляясь к Дарданеллам, чтобы выйти в Эгейское, наш Ручной Сокол, который вел разведку далеко впереди, вдруг резко изменил курс и стремительно вернулся ко мне на флагман. Через интерфейс пришло короткое сообщение от Вежи: «Обнаружен крупный флот противника. Движется курсом на перехват. Расстояние — около ста морских миль. Рекомендую приготовиться к бою».

Ну что ж, как говорится, назвался груздем — полезай в кузов. Я отдал приказ флоту перестроиться в боевой порядок. Настроение у моих воинов было боевое, даже приподнятое. Они рвались в бой, жаждали помериться силами с хвалеными ромеями, отомстить за все прошлые обиды. И я был уверен, что они не подведут. Мы шли на Царьград. И никакой византийский флот не должен был нас остановить. Две огромные морские силы, две империи, два мира шли навстречу друг другу, и их столкновение было неизбежно. И оно должно было решить, кто будет хозяином на этом море.

Мы встретились с византийским флотом где-то в центральной части Эгейского моря, в лабиринте многочисленных греческих островов, которые сейчас, в преддверии грандиозной битвы, казались особенно мирными и безмятежными. Небо было ясным, почти безоблачным, легкий ветерок надувал наши паруса (у кого они были, конечно, большинство наших кораблей все же полагались на весла), море было относительно спокойным, лишь небольшая зыбь покачивала наши корабли. Идеальные условия для генерального морского сражения, если таковые вообще бывают.

Византийский дромонарх, их главный адмирал, оказался мужиком не промах. Он построил свои корабли в классический, проверенный веками боевой порядок — широким полумесяцем, или «рогом», как они это называли. В центре этого полумесяца, составляя его ударную силу, шли самые тяжелые и хорошо бронированные дромоны, те самые, что были вооружены сифонами для метания «греческого огня». На флангах располагались более легкие и маневренные суда — хеландии, памфилы, галеи, — задачей которых было прикрывать центр, совершать обходные маневры и преследовать отступающего противника. Византийцы явно рассчитывали на превосходство своих тяжелых кораблей в броне и огневой мощи, и, конечно, на ужасающий психологический эффект «греческого огня», который не раз обращал в бегство самых храбрых врагов.

Я, посоветовавшись с Такшонем и Степаном, решил противопоставить их классической тактике свою, более гибкую и агрессивную. Мы сделали ставку на наше численное превосходство (у нас было почти вдвое больше кораблей, хоть и не все из них были полноценными боевыми единицами), на маневренность наших многочисленных ладей и скампавей, и, главное, на отчаянную дерзость и ярость русских воинов, которые были готовы идти на абордаж и драться врукопашную на палубах вражеских кораблей. Наш флот был построен несколькими линиями, с возможностью быстрого маневра и концентрации сил на решающих участках.

Сражение началось с традиционного обмена «любезностями» — то есть, стрелами, камнями и метательными копьями. Наши лучники и арбалетчики, укрывшись за высокими бортами своих кораблей и специально установленными щитами-павезами, открыли такой плотный и меткий огонь по византийским судам, что, по словам пленных, палубы их кораблей вскоре покрылись телами убитых и раненых. Византийцы отвечали тем же, но их стрельба была менее интенсивной — они явно берегли силы для главного «аргумента».

И этот «аргумент» не заставил себя долго ждать. Как только расстояние между флотами сократилось до нескольких сот метров, центральные дромоны византийцев изрыгнули из своих бронзовых сифонов длинные, шипящие струи липкого, оранжево-красного пламени. «Греческий огонь»! Это было действительно страшное зрелище. Огонь, который нельзя было потушить водой, который прилипал к дереву и человеческой плоти, сжигая все на своем пути. Несколько наших передовых ладей, попавших под этот огненный дождь, мгновенно вспыхнули, как факелы. Крики обожженных, умирающих людей смешались с треском горящего дерева и ревом пламени. На какое-то мгновение в наших рядах возникло замешательство.

Но тут в дело вступил Степан. Он заранее предвидел такую ситуацию и подготовил контрмеры. По его приказу, специальные команды на небольших, маневренных лодках, оснащенных длинными шестами с крюками и ведрами с песком и землей, устремились к горящим кораблям, пытаясь сбить пламя, забросать его, оттащить поврежденные суда из линии огня. А на других наших кораблях были развернуты «огнетушительные» приспособления, придуманные Степаном, — своего рода большие кожаные мешки, наполненные водой с уксусом или какой-то другой гадостью, которые метали на вражеские корабли, пытаясь залить их сифоны или хотя бы помешать им стрелять. Это, конечно, не всегда помогало, но какой-то эффект давало, сбивая темп византийской атаки.

А тем временем Ручной Сокол, мой пернатый шпион, парил высоко над полем битвы, словно невидимый дирижер этого адского оркестра. Он не принимал непосредственного участия в бою (да и чем бы он мог помочь?), но его роль была неоценима. Через интерфейс Вежи он передавал мне на мой флагманский «Перун» точнейшую информацию о маневрах противника, о слабых местах в его построении, о возникающих пожарах или повреждениях на византийских кораблях, о направлении ветра и течений. Это позволяло мне, как главнокомандующему, принимать быстрые и, надеюсь, правильные решения, эффективно координировать действия различных эскадр моего огромного флота, направлять резервы на угрожаемые участки или, наоборот, наносить неожиданные удары во фланг и тыл противнику. Я чувствовал себя одновременно и полководцем древности, и оператором современного беспилотника. Ощущения, скажу я вам, были непередаваемые!

Пользуясь этой информацией, я отдал приказ Такшоню, который командовал нашей абордажной эскадрой, состоявшей из самых быстроходных ладей и отборных дружинников, атаковать флагманский дромон византийского дромонарха. Это был рискованный маневр — прорваться сквозь стену огня и стрел к самому сердцу вражеского флота. Но Такшонь, этот отчаянный галицкий рубака, только этого и ждал. С диким боевым кличем «За Русь! За Царя Антона!» его ладьи, словно стая волков, устремились наперерез византийскому флагману. Завязался яростный, безумный абордажный бой. Наши воины, вооруженные топорами, мечами, абордажными крюками, лезли на высокие, скользкие от крови борта вражеских дромонов, рубясь насмерть с отчаянно сопротивлявшимися византийцами, среди которых было немало и их знаменитых варяжских наемников — таких же здоровенных и безбашенных рубак, как и мои.

Бой длился много часов, казалось, целую вечность. Вода в проливе окрасилась кровью, море было усеяно обломками кораблей, телами погибших, сломанными веслами и мачтами. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, когда стало очевидно, что мы побеждаем. Умелое командование (не без помощи Сокола, конечно), численное превосходство, невероятная храбрость и ярость наших воинов, а также хитроумные изобретения Степана, сделали свое дело. Византийский флагман, после нескольких часов ожесточенного абордажного боя, был взят, а их дромонарх, по слухам, то ли убит, то ли взят в плен. Это окончательно сломило дух ромеев. Часть их кораблей была потоплена или сожжена, многие, получив тяжелые повреждения и потеряв большую часть экипажа, начали сдаваться или были захвачены в абордажных схватках. Лишь немногим, самым быстроходным, удалось вырваться из этого ада и обратиться в паническое бегство, преследуемые нашими легкими судами.

Потери нашего флота тоже были велики. Многие корабли были сожжены или потоплены, тысячи моих лучших воинов и моряков нашли свою смерть в этих кровавых водах. Но это была победа. Полная и безоговорочная. Мы разгромили главный флот Византийской империи, открыв себе путь к ее столице.

Оставшаяся часть нашей армады, перегруппировавшись, оказав помощь раненым и подобрав с воды тех, кого еще можно было спасти, медленно, но торжествующе двинулась дальше, на юг. Мы вошли в Мраморное море и взяли курс прямо на Босфор. И вскоре, на горизонте, показались они — легендарные, невиданные по мощи и красоте стены Константинополя, увенчанные золотыми куполами бесчисленных церквей, среди которых особенно выделялся гигантский, парящий в небе купол Святой Софии. Величие и масштаб этой столицы мира, этого Второго Рима, поразили воображение даже меня, человека, видевшего небоскребы XXI века, и моих закаленных в бесчисленных боях воинов. Перед нами лежал главный приз. И мы пришли за ним.

После той грандиозной морской баталии в Эгейском море, где мы, пусть и с немалыми потерями, но все же наголову разгромили главный флот Византии, путь на Царьград был, по сути, открыт. Остатки их армады, те, кому посчастливилось уцелеть, в панике разбежались кто куда, и оказывать нам какое-либо серьезное сопротивление на море они уже не могли. Наша русская армада, перегруппировавшись, подлатав раны и похоронив павших (море в тот день приняло многих моих храбрых воинов), без дальнейших приключений вошла в пролив Дарданеллы, миновала Мраморное море — внутреннее византийское «озеро», которое теперь стало нашим, — и, наконец, приблизилась к Босфору. И вот он, Царьград, во всей своей красе и неприступном величии, предстал перед нашими взорами.

Картина, скажу я вам, была ошеломляющая. Даже для меня, человека, видевшего современные мегаполисы с их небоскребами и автострадами. Город, раскинувшийся на семи холмах, на том самом «золотом роге» суши, на стыке Европы и Азии, выглядел настоящей цитаделью, бросающей вызов всему миру. Его опоясывало тройное, а местами, как мне потом доложила разведка, и четверное кольцо мощнейших каменных стен, увенчанных сотнями, если не тысячами, башен всех размеров и форм. Эти стены, построенные еще во времена императора Феодосия и неоднократно перестраивавшиеся и укреплявшиеся на протяжении веков, казались абсолютно неприступными. Над городом, словно гигантский золотой шлем, парил огромный купол Святой Софии — главного храма всего христианского мира, — сверкая в лучах утреннего солнца так, что слепило глаза. Рядом виднелись не менее впечатляющие комплексы императорских дворцов, ипподром, форумы, акведуки, бесчисленные церкви и монастыри, крытые черепицей или свинцом. Весь этот гигантский муравейник, полный жизни, шума, богатства и, как я подозревал, порока, производил впечатление чего-то вечного, незыблемого, несокрушимого. Глядя на эту махину с борта своего флагмана «Перун», я, честно говоря, почувствовал, как у меня слегка задрожали поджилки. Задача предстояла невероятно сложная, почти невыполнимая. Но отступать было уже поздно. Да и не в моих это было правилах.

Не теряя времени даром, наш флот, которым теперь совместно командовали Такшонь и Степан (Илья Муромец должен был возглавить сухопутные силы при высадке), следуя заранее разработанному и утвержденному мной плану, начал операцию по полной блокаде Константинополя с моря. Часть наших кораблей, наиболее мощные и хорошо вооруженные дромоны и тяжелые ладьи, вошла непосредственно в пролив Босфор и заняла позиции напротив морских стен города, которые тянулись вдоль всего побережья Мраморного моря и Золотого Рога. Их задачей было отрезать город от любых контактов с азиатским берегом, где у византийцев могли быть резервы или базы снабжения, а также не допустить прорыва каких-либо судов в город или из него.

Особое внимание было уделено заливу Золотой Рог — это была главная гавань, сердце морской мощи и арсенал Константинополя. Византийцы, по своей старой, многовековой традиции, еще задолго до нашего подхода успели перегородить вход в залив огромной, толщиной в руку взрослого мужчины, железной цепью, которая была протянута между двумя специально построенными для этого башнями на европейском и азиатском (Галатском) берегах. Эта цепь не раз спасала их от вражеских флотов. Однако мой гениальный Степан, который, похоже, предвидел все на свете, был готов и к этому. Используя то ли трофейные византийские чертежи, то ли свои собственные инженерные расчеты (а может, и подсказки от Вежи через Сокола, кто теперь разберет), он предложил несколько вариантов решения этой проблемы. Первый — самый простой и дерзкий — попытаться перетащить часть наших легких судов волоком через Галатский холм, как это, по легенде, некогда сделал мой далекий предшественник, князь Олег Вещий. Второй — более сложный, но и более надежный — попытаться разорвать или повредить саму цепь, используя объединенную силу нескольких наших самых мощных кораблей и специально сконструированные Степаном лебедки и резаки. Мы решили попробовать второй вариант, так как тащить корабли по суше было слишком долго и рискованно. И, к моему удивлению и радости, это сработало! После нескольких часов напряженной работы, под прикрытием огня наших арбалетчиков, которые не давали византийцам с башен вести прицельную стрельбу, нашим умельцам удалось либо перепилить одно из звеньев цепи, либо сорвать ее с креплений. Путь в Золотой Рог был открыт! Это была наша первая, пусть и небольшая, но очень важная победа уже у стен Царьграда.

Другие эскадры нашего флота рассредоточились по всему Мраморному морю, установив плотную блокаду, патрулируя прибрежные воды, перехватывая все купеческие суда, пытавшиеся проскользнуть в осажденную столицу с продовольствием или товарами. Мы топили или захватывали все, что попадалось нам на пути. Константинополь, привыкший к своему морскому могуществу и бесперебойному снабжению со всех концов своей необъятной империи, впервые за многие столетия оказался заперт в плотных тисках морской блокады. Теперь оставалось сделать то же самое и на суше.

Пока наш флот под командованием Такшоня и Степана надежно запечатывал Константинополь с моря, я приступил к следующему, не менее важному этапу операции — высадке основных сухопутных сил. Выбор места для десантирования был непростым. Побережье вокруг города было сильно изрезано, местами скалистым, и почти везде хорошо просматривалось со стен и башен, что делало любую высадку крайне рискованной. Однако, после тщательной разведки, которую провел Ручной Сокол (его помощь тут была просто неоценима!), мы нашли относительно подходящий участок. Это был европейский берег Мраморного моря, к западу от Константинополя, примерно в десяти-пятнадцати километрах от городских стен. Местность там была более-менее равнинной, с пологим песчаным пляжем, что позволяло быстро высадить войска и развернуть их для дальнейших действий. К тому же, этот район был несколько удален от основных укреплений, и мы рассчитывали, что византийцы не смогут оказать нам здесь серьезного сопротивления.

Высадка началась на рассвете следующего дня. Сотни наших транспортных судов, под прикрытием боевых кораблей, которые встали на якоря недалеко от берега, начали подходить к пляжу. Первыми на берег сошли отряды моих лучших дружинников и арбалетчиков. Они должны были занять плацдарм, отбросить возможные вражеские дозоры и обеспечить безопасность для высадки основных сил. Византийцы, конечно, заметили нашу активность. С городских стен, хоть и с большого расстояния, по нам открыли огонь их дальнобойные камнеметы, но особого вреда они причинить не смогли — большинство камней падало в воду, не долетая до наших кораблей. Несколько небольших отрядов византийской конницы и пехоты, базировавшихся в пригородных укреплениях, попытались атаковать наш десант, но были встречены таким плотным огнем наших арбалетчиков и корабельной «артиллерии» (Степан умудрился установить на некоторых дромонах небольшие, но очень эффективные камнеметы), что быстро откатились, понеся потери.

Плацдарм был захвачен. И началась основная высадка. Это было грандиозное, хоть и немного хаотичное зрелище. Тысячи русских воинов — пехотинцы в своих стеганых доспехах и шлемах, с копьями, мечами и топорами; конники, ведущие в поводу своих боевых коней (их перевозили на специально оборудо странных баржах); обслуга осадных машин, тащившая на берег разобранные камнеметы, баллисты и тараны — все это вываливалось на берег, строилось в походные колонны, занимало указанные им позиции. Руководил высадкой и последующим развертыванием войск мой главный воевода, Илья Муромец. Его зычный голос, его богатырская фигура, его уверенность и спокойствие действовали на воинов лучше любых приказов. Я сам тоже находился на берегу, координируя действия различных отрядов, решая возникающие проблемы, подбадривая людей.

В течение нескольких дней, работая почти без перерыва, днем и ночью, мы сумели успешно переправить на берег всю нашу сухопутную армию — а это было, по моим прикидкам, не менее двадцати-двадцати пяти тысяч человек, не считая обозников, слуг и прочей нестроевой братии. Это была огромная сила, способная, как мне казалось, сокрушить любую крепость.

Как только основные силы были высажены, мы немедленно начали движение к городу. Преодолевая сопротивление небольших, но отчаянно сражавшихся византийских гарнизонов, которые засели в пригородных укрепленных монастырях, виллах и сторожевых башнях (мы их либо обходили, либо брали с ходу, не тратя много времени), наши полки начали широким полукольцом охватывать Константинополь с суши. Линия нашей осады протянулась от берега Золотого Рога на севере, где она смыкалась с позициями нашего флота, до Мраморного моря на юге, также упираясь в морскую блокаду. Таким образом, город оказался в полном кольце, отрезанный от внешнего мира и с суши, и с моря.

Вокруг города, на безопасном расстоянии от стен (примерно в полутора-двух километрах, чтобы не доставали их камнеметы), мы разбили несколько больших, хорошо укрепленных лагерей. Были вырыты рвы, насыпаны валы, установлены частоколы, выставлены караулы и дозоры. Началась подготовка к возведению осадных сооружений — еще более высоких валов, с которых наши стрелки могли бы обстреливать защитников на стенах, траншей и ходов сообщения для безопасного подхода к стенам, позиций для наших метательных машин. Степан со своими инженерами и плотниками немедленно приступил к сборке тяжелых камнеметов, баллист и требушетов, которые были доставлены на транспортных судах в разобранном виде. Их нужно было не просто собрать, но и установить на специально подготовленные платформы, пристрелять, обеспечить боеприпасами. Работа предстояла огромная.

Мой Ручной Сокол в эти дни был просто незаменим. Он постоянно кружил над городом и его окрестностями, словно коршун, высматривающий добычу. Через интерфейс Вежи я получал от него бесценную информацию о расположении византийских войск внутри города, о системе их укреплений (он мог «видеть» даже то, что было скрыто от наших глаз), о возможных слабых местах в обороне, о передвижениях гарнизона по стенам, о том, где они концентрируют свои силы, а где — ослабляют. Это позволяло мне принимать более взвешенные решения и не тыкаться вслепую.

Началась полномасштабная осада величайшего города христианского мира. Событие, которое, я был уверен, должно было потрясти основы тогдашней цивилизации и навсегда вписать мое имя — Антона, Царя всея Руси — в анналы истории. Либо как великого завоевателя, либо как безумного авантюриста, погубившего свою армию под стенами неприступной твердыни. Я очень надеялся на первый вариант.

Константинополь, или Царьград, как его называли на Руси, не зря на протяжении веков считался неприступной твердыней, «оком вселенной», «царицей городов». Его сухопутные укрепления, знаменитые Стены Феодосия, построенные еще в V веке и неоднократно модернизированные, представляли собой настоящий шедевр военной фортификации того времени, способный повергнуть в уныние любого завоевателя. Я, конечно, читал о них в исторических книгах еще в своей прошлой жизни, но увидеть их воочию, да еще и с намерением их штурмовать, — это было совсем другое дело.

Представьте себе: тройная, а местами и четверная линия обороны, протянувшаяся на шесть с лишним километров от Мраморного моря до Золотого Рога. Сначала шел внешний, невысокий парапет, или бруствер, за которым могли укрываться легкие стрелки. Затем — широкий, до двадцати метров, и глубокий, до десяти метров, ров, который византийцы, в случае серьезной осады, могли заполнять водой из специальных акведуков, превращая его в серьезное препятствие для осадных машин и штурмующих колонн. За рвом возвышалась мощная внешняя стена, высотой около восьми-девяти метров и толщиной до двух метров, усиленная девяносто шестью квадратными или восьмиугольными башнями, расположенными на расстоянии примерно пятидесяти-шестидесяти метров друг от друга. Эти башни выступали за линию стены, обеспечивая фланговый обстрел подступов. А за внешней стеной, отделенная от нее широким внутренним двором-периболом, где могли размещаться резервы, высилась главная, внутренняя стена — настоящий монстр, высотой до двенадцати-пятнадцати метров и толщиной от четырех до шести метров! Она также была усилена девяносто шестью еще более мощными башнями, в основном квадратными или многоугольными, которые были расположены в шахматном порядке по отношению к башням внешней стены, создавая перекрестный огонь. В этих башнях размещались метательные машины, склады боеприпасов, казармы для воинов. Пробить такую стену прямым попаданием из тогдашних камнеметов было практически невозможно. Да и взобраться на нее по штурмовым лестницам — задача не из легких.

Гарнизон города, по данным моей разведки (и Сокола, конечно), хоть и понес потери в предыдущих сражениях, особенно в морской битве, все еще насчитывал многие тысячи, а то и десятки тысяч (точно подсчитать было трудно) опытных и хорошо вооруженных воинов. Это были и элитные тагмы — своего рода гвардейские полки — схоларии, экскувиторы, ариѳмосы, и городское ополчение, и наемники со всех концов света. Особую головную боль мне доставляла знаменитая Варяжская гвардия императора — отборные воины из Скандинавии, Англии, и, как это ни парадоксально, из Руси. Эти ребята славились своей невероятной стойкостью, верностью и умением драться двуручными секирами, и я знал, что они будут стоять насмерть, защищая своего императора и этот город, который стал для них второй родиной и источником неплохого дохода.

Кроме того, в городе имелись огромные, накопленные веками запасы продовольствия, воды (благодаря сложной системе цистерн и акведуков), оружия, боеприпасов, всего того, что было необходимо для многомесячной, а то и многолетней осады. И, конечно же, византийцы обладали своим главным козырем, своим секретным оружием — «греческим огнем». Эту адскую смесь, которую нельзя было потушить водой, и которая прилипала ко всему, сжигая дерево, железо и человеческую плоть, они могли использовать как с кораблей (но наш флот теперь надежно блокировал их в Золотом Роге), так и со стен, из специальных сифонов или ручных метательных устройств, наводя ужас на любого противника. Я уже имел «удовольствие» столкнуться с этим чудом византийской химии в морском бою, и впечатления, скажу я вам, остались не из приятных.

Степан, мой главный по осадной части, развернул свои лучшие орудия — камнеметы всех мастей, от легких «скорпионов» до тяжелых «онагров» и требушетов — и начал методичный, планомерный обстрел наиболее, на его взгляд, уязвимых участков стен. Огромные камни, некоторые весом в несколько сот килограммов, с оглушительным грохотом, от которого дрожала земля, обрушивались на древние укрепления. Но стены Феодосия, построенные на совесть, в основном выдерживали этот удар. Лишь изредка нашим камнеметчикам удавалось обрушить несколько зубцов с башни, или проделать небольшую брешь во внешней, менее прочной стене, которую византийцы тут же, под прикрытием ночи, спешили заделать. Наши арбалетчики, несмотря на свою меткость и дальнобойность, тоже несли потери от ответного огня византийских лучников и камнеметов, которые были установлены на многочисленных башнях и вели прицельную стрельбу по нашим позициям.

Первые несколько попыток моих воевод, особенно тех, кто был помоложе и погорячее, пойти на штурм отдельных, казалось бы, ослабленных участков, закончились плачевно. Византийцы встречали атакующих таким шквалом огня — стрел, копий, камней, кипящей смолы, и, конечно же, «греческого огня», — что наши воины, понеся тяжелые потери, вынуждены были откатываться, так и не достигнув стен. Осадные башни, которые мы с таким трудом подкатывали к рвам, вспыхивали, как факелы, от попадания «греческого огня», штурмовые лестницы ломались под градом камней, а те немногие смельчаки, которым удавалось взобраться на стены, немедленно уничтожались превосходящими силами противника. Стало ясно, что простой нахрапистостью эту крепость не взять. Начиналась долгая, изнурительная осадная война, война на истощение, где главным оружием должны были стать не только сила и храбрость, но и терпение, хитрость, инженерное искусство и, возможно, удача.

Я быстро понял, что взять Константинополь прямым штурмом, не имея какого-то чуда или подавляющего численного превосходства (а его у меня, несмотря на внушительную армию, все же не было против такого города и такого гарнизона), будет стоить мне большей части моих лучших воинов. А это было бы пирровой победой, даже если бы она удалась. Поэтому я приказал прекратить бессмысленные лобовые атаки и перейти к планомерной, методичной осаде, к войне на истощение.

Осада затягивалась на недели, а затем и на месяцы. Время, казалось, остановилось, превратившись в бесконечную череду однообразных, изнурительных дней. Наши войска продолжали методичный обстрел стен из камнеметов и баллист, пытаясь выявить наиболее слабые участки, разрушить башни, измотать гарнизон и подорвать его боевой дух. Мы постоянно меняли направление главного удара, концентрируя огонь то на одном секторе, то на другом, не давая византийцам расслабиться и перебросить резервы. Но стены Феодосия, казалось, были сделаны из какого-то особо прочного материала — они упорно сопротивлялись нашим усилиям.

Постоянно происходили мелкие стычки у стен. Наши дозоры и пикеты то и дело вступали в перестрелки с византийскими часовыми. Византийцы, в свою очередь, не отсиживались за стенами. Время от времени они совершали дерзкие вылазки, обычно под покровом ночи или в густом утреннем тумане, пытаясь застать нас врасплох, сжечь наши осадные машины, перебить их обслугу или просто нанести урон нашим передовым отрядам. Эти вылазки были хорошо спланированы и проводились отборными частями, включая их знаменитую Варяжскую гвардию. Нам приходилось быть постоянно начеку, держать в боевой готовности резервы, чтобы вовремя отразить эти атаки. Несколько раз дело доходило до жестоких рукопашных схваток прямо у наших осадных валов, и не всегда они заканчивались в нашу пользу.

Мы пытались делать подкопы под стены или башни, надеясь обрушить их или проникнуть в город через подземные ходы. Степан привлек для этого дела лучших горняков и землекопов, которых только смог найти в нашей армии. Они работали денно и нощно, рискуя быть заваленными землей или нарваться на контр-подкопы византийцев, которые тоже не дремали и имели большой опыт в такого рода подземной войне. Несколько раз наши подкопы были обнаружены и завалены, или же византийцы пускали в них дым или воду, вынуждая наших землекопов отступать. Но работа продолжалась, так как это был один из немногих реальных шансов преодолеть неприступные стены.

Блокада с моря и суши становилась все более плотной. Наш флот полностью контролировал Босфор и Мраморное море, не пропуская в город ни одного судна с продовольствием или подкреплениями. На суше мы также перекрыли все дороги, ведущие к Константинополю. Однако запасы в этом огромном городе, который на протяжении веков готовился к подобным осадам, были поистине неисчерпаемы. Там были гигантские подземные цистерны с питьевой водой, огромные зернохранилища, склады с вином, оливковым маслом, соленой рыбой. Голод осажденным пока явно не угрожал. Хотя, по донесениям Веславы, которая умудрялась через своих агентов получать какую-то информацию из города, цены на продукты на рынках Константинополя уже начали потихоньку расти, а среди простого люда начали распространяться слухи о возможных трудностях в будущем.

Веслава и ее отборные лазутчики в эти долгие месяцы осады работали не покладая рук, рискуя своей жизнью каждый день и каждую ночь. Они, переодевшись в византийских крестьян, рыбаков или даже монахов, проникали в ближайшие к стенам городские кварталы, изучали систему обороны изнутри, пытались найти предателей среди наемников или недовольных горожан (а такие, по слухам, были, особенно среди тех, кому задерживали жалованье или кто был обижен императором). Они исследовали сложнейшую систему городской канализации и водоснабжения, надеясь найти какой-нибудь тайный ход, ведущий под стенами. Они собирали слухи, сплетни, любую информацию о настроениях внутри города, о состоянии гарнизона, о планах византийского командования. Каждая крупица этих сведений была на вес золота и немедленно доставлялась мне.

И, конечно, мой Ручной Сокол, верный аватар Вежи. Он был просто незаменим в этой осадной войне. Неуязвимый для стрел и камней (он либо уворачивался от них с невероятной ловкостью, либо они просто проходили сквозь его полуматериальное тело), он ежедневно совершал облеты над Константинополем, передавая мне через интерфейс Вежи уникальные, детализированные данные. Он мог видеть передвижения гарнизона по стенам и внутри города, расположение их резервов, складов с продовольствием и оружием, скопления войск, готовящихся к очередной вылазке. Он даже мог замечать участки стен, которые выглядели менее прочными или были повреждены предыдущими осадами или землетрясениями (а этот регион был сейсмически активным).

Вежа, через Сокола, не просто предоставляла мне пассивную информацию. Иногда она давала мне и весьма ценные тактические подсказки, анализируя огромный массив данных и предлагая оптимальные, с ее точки зрения, решения для тех или иных проблем. Например, она могла указать на лучшее время и место для атаки на определенный участок стены, учитывая расписание смены караулов и расположение метательных машин. Или предложить наиболее эффективный способ нейтрализации «греческого огня» — возможно, создав специальные мокрые кожаные или асбестовые (если бы он тут был) покрытия для наших осадных машин и штурмовых лестниц. Или подсказать, как лучше организовать контр-подкопную борьбу.

Однако, как я уже говорил, Вежа ничего не делала бесплатно. За особо ценную информацию или тактическую подсказку она могла потребовать от меня выполнения каких-то, на первый взгляд, совершенно незначительных и бессмысленных действий для ее Сокола. Например, доставить его в определенную, строго указанную точку внутри осажденного города (что само по себе было крайне рискованной операцией) для «сканирования» какого-то древнего артефакта, храма или даже простого камня. Или принести ему какой-то специфический предмет из разграбленного византийского монастыря — старинную книгу, икону, обломок мозаики. Зачем ей это было нужно, я не понимал. Но, понимая ценность ее помощи и не имея возможности отказаться, я, скрепя сердце, шел на эти условия, хотя с каждым разом мое подозрение относительно истинных мотивов Вежи и ее пернатого аватара только росло. Мне все больше казалось, что я — не просто ее партнер или «проект», а марионетка в какой-то очень большой и непонятной мне игре, цели которой были скрыты от меня за семью печатями.

Осада Константинополя продолжалась, превращаясь в настоящую войну на истощение, испытывая на прочность волю, терпение и ресурсы обеих сторон. И я понимал, что кто первый дрогнет, тот и проиграет. И я очень не хотел, чтобы этим первым оказался я.

Осада Константинополя тянулась уже, кажется, целую вечность. Недели превращались в месяцы, а конца этому противостоянию все не было видно. Мои воины, конечно, держались молодцами, но и их терпение, и мои ресурсы были не безграничны. Болезни в лагере, хоть и не принимали характер эпидемии (спасибо Искре и ее знахарским талантам, да и Вежа нет-нет да и подкидывала через Сокола какие-то дельные советы по санитарии), все же уносили людей. Продовольствие и фураж приходилось подвозить издалека, что было долго, дорого и опасно — византийцы, хоть и сидели за стенами, нет-нет да и умудрялись устраивать вылазки, нападая на наши обозы. Боевой дух, поначалу очень высокий, начал потихоньку падать. Люди устали от этой нудной, изматывающей осадной войны, от постоянных обстрелов, от потерь, от ожидания. Им нужен был либо решительный штурм, либо снятие осады и возвращение домой. Третьего было не дано.

Я и сам понимал, что так дальше продолжаться не может. Мы либо возьмем этот проклятый город в ближайшее время, либо придется убираться восвояси, признав свое поражение, что было для меня совершенно неприемлемо. Но как его взять? Стены Феодосия, казалось, были построены самим дьяволом — такие прочные, такие высокие, такие неприступные. Наши камнеметы, хоть и работали без передышки, наносили им лишь косметический ущерб. Пробить в них брешь, достаточную для штурма, не представлялось возможным. А лезть на эти стены по штурмовым лестницам под градом камней, стрел и «греческого огня» — это было чистое самоубийство, на которое я не мог послать своих людей.

И вот, когда я уже начал впадать в отчаяние и всерьез подумывать о том, не пора ли нам «сматывать удочки», пока мы не потеряли здесь всю армию, судьба (или Вежа, что в моем случае часто было одним и тем же) подкинула мне шанс. Вернее, даже несколько шансов одновременно.

Первым с хорошими новостями (или, по крайней мере, с надеждой на них) примчалась Веслава. Моя неутомимая разведчица, которая вместе со своими лучшими лазутчиками буквально излазила все окрестности Константинополя и, кажется, знала там каждый куст и каждую тропинку, после многих недель безуспешных поисков и рискованных вылазок, наконец, сумела найти то, что мы так долго искали — слабое звено в обороне противника. Оказалось, что на одном из наименее защищенных участков морских стен, со стороны Золотого Рога, там, где к воде примыкал какой-то заброшенный и полуразрушенный квартал, населенный в основном рыбаками и портовой беднотой, существовал старый, давно не используемый канализационный коллектор. Он был довольно широким, чтобы по нему мог проползти человек, и, что самое главное, он выходил за пределы городских стен, впадая в залив в каком-то укромном, заросшем камышом месте. Византийцы, видимо, считали его непроходимым или просто забыли о его существовании, так как вход в него со стороны города был лишь слегка завален мусором и почти не охранялся. Веслава со своими ребятами, рискуя задохнуться от миазмов или нарваться на крыс размером с кошку, умудрились пробраться по этому коллектору на несколько сот метров вглубь города и убедиться, что он действительно может служить тайным ходом. Это был шанс! Шанс проникнуть в город незамеченными, устроить диверсию, открыть ворота изнутри.

Почти одновременно с этим, мой Ручной Сокол, который ежедневно совершал облеты над городом, передал мне через интерфейс Вежи еще одну крайне важную информацию. Во время одного из таких облетов он обнаружил критическую уязвимость в одном из секторов сухопутных стен Феодосия, причем не на внешней, а на главной, внутренней стене! Оказалось, что недавний, довольно сильный подземный толчок, который мы все ощутили несколько дней назад (а этот регион, как я уже говорил, был сейсмически активным), вызвал появление нескольких глубоких, хоть и не очень широких, трещин в кладке одной из больших башен и примыкающего к ней участка стены. С земли эти трещины были почти незаметны, но Сокол, с его «орлиным» (или, скорее, системным) зрением, сумел их разглядеть. Кроме того, он зафиксировал, что именно на этом участке стены оборона была почему-то ослаблена — там было меньше часовых, реже ходили патрули. Возможно, византийцы, не видя явных повреждений, просто не придали этому значения, или же они перебросили часть гарнизона с этого участка на какой-то другой, который им казался более угрожаемым. Как бы то ни было, это был еще один шанс для нас! Если бы нам удалось расширить эти трещины и обрушить башню или часть стены, это открыло бы нам прямой путь в город.

И, наконец, третья хорошая новость пришла от Степана. Мой гениальный инженер, который все эти долгие месяцы осады не сидел сложа руки, а постоянно экспериментировал с осадными машинами, пытаясь увеличить их дальнобойность и разрушительную силу, наконец, добился своего. Он сумел создать или, вернее, усовершенствовать один из наших самых больших требушетов (мы называли его «Царь-птица» за его размеры и характерный скрип при выстреле) таким образом, что тот теперь мог метать огромные, специально отесанные каменные ядра весом чуть ли не в полтонны на расстояние, достаточное для того, чтобы достать до главной стены Феодосия. И не просто достать, а, по расчетам Степана, нанести ей серьезные повреждения, особенно если бить прицельно в одно и то же место, используя информацию Сокола о тех самых трещинах.

Сложив все эти три фактора воедино — тайный ход Веславы, уязвимый участок стены, обнаруженный Соколом, и сверхмощный требушет Степана, — я понял, что это он. Тот самый момент, то самое «окно возможностей», которое мы так долго ждали. Медлить было нельзя. Нужно было действовать быстро, решительно, пока византийцы не очухались, не заделали трещины, не усилили охрану или не обнаружили наш тайный ход.

Я немедленно собрал военный совет. Илья Муромец, Ратибор, Такшонь, Степан, Веслава — все мои главные воеводы и советники были в сборе. Я изложил им свой план, который родился у меня в голове буквально за несколько минут, пока я слушал их доклады. План был дерзким, рискованным, но, как мне казалось, единственно возможным в сложившейся ситуации. Мы должны были нанести одновременный удар с нескольких направлений. Отряд Веславы и Ратибора должен был под покровом ночи проникнуть в город через канализационный коллектор, добраться до одних из ворот (желательно, тех, что выходили на наиболее слабый участок нашей осадной линии), перебить охрану и открыть их для наших штурмовых отрядов. Одновременно с этим, требушет Степана («Царь-птица») и все остальные наши камнеметы должны были сосредоточить огонь на поврежденной башне и участке стены, пытаясь обрушить их и создать еще одну брешь. А наш флот под командованием Такшоня должен был устроить демонстративную атаку на морские стены со стороны Золотого Рога, чтобы отвлечь на себя часть сил гарнизона. И как только ворота будут открыты или в стене появится пролом, основные наши силы под командованием Ильи Муромца и моим личным руководством должны были ринуться на генеральный штурм.

План был одобрен единогласно, хотя я видел, что некоторые из моих воевод (особенно старый и осторожный Илья) немного сомневались в его успехе. Но выбора у нас особо не было. Либо пан, либо пропал.

Приказ о подготовке к генеральному штурму был отдан немедленно и в строжайшей тайне. По всему нашему огромному лагерю началась лихорадочная, но тихая деятельность. Воины точили оружие — мечи, топоры, копья. Проверяли доспехи — латы, кольчуги, шлемы. Готовили штурмовые лестницы, тараны, фашины для засыпки рвов. Арбалетчики проверяли свои самострелы и запасались болтами. Боевой дух, который в последние недели несколько поугас, снова вспыхнул с новой силой. Все понимали, что настал решающий момент, что от исхода этого штурма зависит все. И каждый был готов отдать свою жизнь за победу, за Русь, за своего Царя. Я тоже чувствовал это всеобщее возбуждение, эту смесь страха, надежды и ярости. И я знал, что мы должны победить. Просто обязаны.

Генеральный штурм Константинополя был назначен на рассвете следующего дня. Время было выбрано не случайно. Во-первых, предрассветная мгла, которая в это время года часто окутывала город и его окрестности, могла скрыть наши приготовления и первоначальное выдвижение штурмовых колонн. Во-вторых, большинство защитников, измотанных ночными дежурствами и караулами, в эти часы были наименее бдительны и наиболее уязвимы. В-третьих, если штурм затянется (а я не сомневался, что он будет долгим и кровопролитным), у нас будет в запасе целый световой день для того, чтобы развить успех и закрепиться в городе.

План атаки, который мы детально проработали на военном совете, предусматривал, как я уже говорил, одновременный и скоординированный удар с нескольких направлений, чтобы распылить силы обороняющихся византийцев, не дать им возможности сконцентрировать свои резервы на одном, наиболее угрожаемом участке, и посеять среди них панику и сумятицу. Это была рискованная игра ва-банк, но, как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанского (или, в моем случае, крепкой медовухи, которую я приказал раздать воинам перед штурмом для поднятия боевого духа).

С первыми, едва заметными лучами восходящего солнца, когда на востоке только-только начала заниматься робкая заря, по всему нашему огромному лагерю, растянувшемуся на многие километры вокруг Константинополя, прозвучал условный сигнал. Это не был громкий рев боевых рогов или оглушительный бой барабанов — мы не хотели раньше времени спугнуть противника. Это был скорее тихий, но настойчивый гул, переданный по цепи от одного отряда к другому — возможно, стук мечей о щиты, или приглушенный свист, или что-то еще в этом роде. Но все, кому надо, этот сигнал поняли. Началось.

Первыми, еще затемно, выступили отряды Веславы и Ратибора. Около сотни самых отборных, самых ловких и бесшумных воинов, одетых во все темное, с лицами, вымазанными сажей, вооруженные короткими мечами, ножами и кинжалами, они, словно призраки, скользнули к тому самому канализационному коллектору, который обнаружила Веслава. Их задачей было проникнуть в город, добраться до заранее намеченных ворот — Святого Романа, как они назывались, — которые выходили на наиболее уязвимый, по нашим расчетам, участок обороны, перебить там немногочисленную охрану и открыть их для наших основных штурмовых колонн. Это была самая опасная и ответственная часть всего плана. Если они потерпят неудачу, весь штурм может захлебнуться. Но я верил в Веславу и Ратибора. Эти двое были способны на многое.

Одновременно с этим, наш флот под совместным командованием Такшоня и Степана, используя благоприятный прилив и попутный ветер, начал демонстративное движение к морским стенам Константинополя со стороны Золотого Рога. Десятки наших кораблей — и тяжелые дромоны, и легкие маневренные ладьи — выстроились в боевой порядок и, подняв все паруса (у кого они были) и налегая на весла, устремились к вражеским укреплениям. Их целью было не столько прорвать морскую оборону (это было бы слишком сложно и кровопролитно), сколько отвлечь на себя как можно больше сил византийского гарнизона, заставить их перебросить резервы с сухопутных стен на морские, и создать впечатление, что главный удар мы наносим именно с моря. Для этого Степан приказал своим арбалетчикам и камнеметчикам, установленным на кораблях, открыть ураганный, но в основном беспокоящий огонь по стенам и башням, создавая как можно больше шума и дыма.

И, наконец, когда от Веславы и Ратибора пришел условный сигнал (три коротких вспышки факела с одной из башен, которые они должны были захватить), означавший, что они на месте и готовы действовать, я отдал приказ основным сухопутным силам русской армии идти на приступ неприступных, как считалось, стен Феодосия.

Огромные, обитые толстыми слоями мокрой воловьей кожи для защиты от «греческого огня» (еще одна хитрость Степана) осадные башни, которые мы с таким трудом построили и подкатили к стенам, медленно, со скрипом и скрежетом, покатились вперед, к заранее намеченным участкам. Из их многочисленных бойниц, расположенных на нескольких ярусах, наши лучшие лучники и арбалетчики вели непрерывный огонь по защитникам на стенах, не давая им поднять головы. Тяжелые, окованные железом тараны, защищенные прочными деревянными навесами от камней и стрел, с глухим, утробным стуком начали бить в дубовые, обитые железом ворота и в те участки стен, которые, по данным Сокола, были наиболее повреждены или ослаблены.

А за осадными башнями и таранами, плотными, несокрушимыми волнами, шли мои воины. Тысячи русских ратников — новгородцы, псковичи, смоляне, ростовцы, суздальцы, галичане, волыняне, моя личная гвардия — все, как один, с яростными криками «За Русь! За Царя!» несли к стенам штурмовые лестницы, фашины для засыпки рвов, крюки, багры, все, что могло помочь им взобраться на эти проклятые стены. Атака велась сразу на нескольких ключевых участках, которые мы выбрали на основе данных, полученных от Веславы и Ручного Сокола — там, где стены были пониже, или оборона казалась слабее, или где мы ожидали помощи от тех, кто должен был открыть нам ворота изнутри.

Я сам, вместе с Ильей Муромцем и Ратибором (который, как оказалось, успел вернуться из города после выполнения своей части задания и присоединился ко мне), находился в первых рядах одной из штурмовых колонн, направленной на ворота Святого Романа. Я понимал, что мое личное присутствие здесь, в самой гуще боя, на самом опасном участке, необходимо, чтобы воодушевить воинов, чтобы показать им, что их Царь не прячется за их спинами, а разделяет с ними все тяготы и опасности.

Все наше войско, от простого дружинника до меня, Царя всея Руси, было охвачено единым, всепоглощающим порывом — взять Вечный Город, сокрушить векового врага, или умереть здесь, под его стенами, но умереть с честью. Это был наш звездный час. И мы должны были использовать его на все сто.

Завязалась такая битва, какой я еще не видел за все годы моих скитаний по этому средневековому миру. Это была не просто схватка, не просто штурм крепости. Это было настоящее пекло, ад на земле, где смешались воедино рев атакующих, крики раненых, скрежет железа, грохот камнеметов, свист стрел, шипение «греческого огня» и предсмертные хрипы умирающих. Стены Константинополя, казалось, ожили, изрыгая из своих бесчисленных амбразур и бойниц смерть и разрушение.

Византийцы, несмотря на внезапность нашей атаки и ее невероятный масштаб, не дрогнули и не побежали. Они сражались с отчаянием обреченных, понимая, что от исхода этого боя зависит не только их собственная жизнь, но и судьба их тысячелетней Империи, их веры, их культуры, всего того, что они считали священным и незыблемым. С высоты стен на головы моих штурмующих воинов обрушился настоящий огненный и каменный смерч. Ливни раскаленных докрасна стрел, тучи тяжелых арбалетных болтов, способных пробить любой доспех, огромные камни, которые сбрасывали со стен специальные метательные машины или просто мускулистые воины, бревна, окованные железом, которые катились по штурмовым лестницам, сметая все на своем пути, котлы с кипящей смолой, маслом или просто водой, которые опрокидывали на головы тех, кто пытался подобраться поближе к стенам, — все это летело вниз, сея смерть и панику.

Но самым страшным, самым деморализующим оружием византийцев по-прежнему оставался их знаменитый «греческий огонь». Струи липкого, вязкого, неугасимого пламени, которые изрыгались из специальных бронзовых сифонов, установленных на башнях и стенах, или метались в глиняных горшках, поджигали наши осадные башни, которые, несмотря на все ухищрения Степана с мокрой кожей, вспыхивали, как гигантские факелы. Они сжигали наши штурмовые лестницы, превращая их в груды дымящихся головешек. И, что самое ужасное, они сжигали заживо моих воинов, которые, охваченные этим адским пламенем, сгорали в страшных мучениях, их предсмертные крики разносились далеко по полю боя, вселяя ужас в сердца их товарищей. Я видел, как несколько моих лучших дружинников, настоящих богатырей, превратились в живые факелы, и ничего не мог сделать, чтобы им помочь. Это было страшное зрелище, от которого у меня самого кровь стыла в жилах.

Русские несли огромные, просто чудовищные потери. Земля у подножия стен была усеяна телами убитых и раненых, рвы были завалены трупами так, что по ним можно было переходить, как по мосту. Но, воодушевленные близостью победы, опьяненные яростью боя и примером своих вождей, они с невероятным, почти сверхчеловеческим упорством продолжали лезть на эти проклятые стены. Волны атакующих сменяли друг друга, отступая лишь для того, чтобы перевести дух, перевязать раны и снова ринуться в атаку.

Илья Муромец, мой главный воевода, огромный и могучий, словно древний бог войны, закованный в тяжелые доспехи, с огромной, окованной железом палицей в руках, сражался в первых рядах, там, где было жарче всего. Он крушил врагов направо и налево, пробивая путь своим воинам, его зычный голос перекрывал шум битвы, вдохновляя и подбадривая их. Казалось, что его не берет ни стрела, ни меч, ни огонь. Он был настоящим воплощением русской силы и ярости.

Ратибор, мой верный телохранитель и друг, командир моей личной гвардии, со своими отборными дружинниками, также был в самой гуще боя, прикрывая меня и показывая чудеса храбрости и воинского мастерства. Он был не таким эффектным, как Илья, но не менее эффективным. Его два топора мелькали в воздухе с такой скоростью, что уследить за ними было невозможно, и каждый их удар находил свою цель. Он был моей тенью, моей защитой, моим последним рубежом.

Я сам, Царь Антон, тоже не отсиживался в тылу. Несмотря на смертельную опасность, я находился на самых угрожаемых участках, рядом со своими воинами, личным примером воодушевляя их, отдавая приказы, направляя атаки. Мой меч (тоже, кстати, трофейный византийский, очень хороший) не раз в тот день окрашивался вражеской кровью. Я понимал, что если я дрогну, если я покажу страх, то все рухнет. Поэтому я гнал от себя все сомнения, все мысли о возможной смерти, и просто делал то, что должен был делать — вел своих людей на штурм.

Битва шла за каждый метр стены, за каждую башню, за каждый зубец. Это была не просто схватка двух армий. Это было столкновение двух миров, двух цивилизаций, двух воль. И никто не хотел уступать. Казалось, что эти проклятые стены Константинополя действительно неприступны, что они впитают в себя всю кровь моей армии, но так и не поддадутся. Но упорство и ярость моих воинов, их готовность умереть, но победить, были безграничны. И я верил, что эта ярость, эта воля к победе, в конце концов, сломит любое сопротивление, разрушит любые стены.

Несмотря на отчаянное, поистине героическое сопротивление византийцев и огромные потери, которые несли мои войска, наш неукротимый, яростный натиск начал приносить свои плоды. Ключевой момент, который, по сути, и решил исход этого грандиозного штурма, наступил на том самом участке сухопутных стен Феодосия, который был определен моим Ручным Соколом как наиболее уязвимый из-за трещин, появившихся после недавнего землетрясения. Именно сюда, по моему приказу, Степан сосредоточил огонь своих самых мощных камнеметов и, главное, своего нового чуда инженерной мысли — сверхтяжелого требушета «Царь-птица».

Эта адская машина, которую мы с таким трудом построили и притащили под стены Константинополя, работала без передышки уже несколько часов, методично, с оглушительным грохотом, обрушивая на поврежденную башню и прилегающий к ней участок стены огромные, специально отесанные каменные ядра весом чуть ли не в полтонны каждое. Сначала казалось, что это не приносит особого результата — стена, хоть и покрывалась новыми трещинами и выбоинами, все еще стояла. Но Степан, который лично руководил работой требушета, был уверен в успехе. Он что-то там подкручивал, менял угол наклона, корректировал прицел, и с каждым новым выстрелом удары становились все точнее и разрушительнее.

И вот, наконец, это случилось. После очередного, особенно удачного попадания, когда гигантское каменное ядро врезалось точно в основание поврежденной башни, раздался оглушительный треск, который перекрыл даже шум битвы. Башня как-то странно накренилась, из нее посыпались камни, а затем, с медленным, но неотвратимым скрежетом, она начала оседать, увлекая за собой и прилегающий к ней пролет стены. Через несколько секунд, которые показались мне вечностью, под оглушительный грохот, подняв в воздух гигантское облако пыли, известковой крошки и обломков, одна из самых мощных башен Феодосиевых стен и несколько десятков метров самой стены просто обрушились, образовав в этом, казалось бы, неприступном монолите широкую, зияющую брешь.

Одновременно с этим, почти в ту же самую минуту, сработал и план Веславы на другом участке. Ее отряд, который под покровом ночи проник в город через канализационный коллектор, сумел незамеченным добраться до ворот Святого Романа. Там, после короткой, но яростной и бесшумной схватки (Веслава и ее ребята были мастерами такого рода «тихих операций»), они перебили немногочисленную охрану, состоявшую в основном из каких-то сонных и расслабленных ополченцев, и, сбив засовы, распахнули настежь тяжелые дубовые, обитые железом ворота.

Это был двойной удар, от которого византийцы уже не смогли оправиться. Первыми в образовавшуюся в стене брешь, расталкивая друг друга, с дикими, торжествующими криками ринулись отборные отряды моих дружинников, которые под командованием Ратибора и Борислава уже давно ждали этого момента, укрывшись в ближайших осадных траншеях. Они, словно лавина, хлынули на вражескую территорию, немедленно вступая в рукопашную схватку с теми византийцами, которые еще пытались оказать сопротивление или перекрыть пролом.

А через распахнутые ворота Святого Романа в город ворвались основные штурмовые колонны под предводительством Ильи Муромца и моим личным командованием. Защитники, ошеломленные этим внезапным прорывом сразу с двух сторон, сначала растерялись, а потом начали в панике отступать вглубь города, бросая оружие и пытаясь спасти свои жизни. Некоторые, правда, особенно из числа Варяжской гвардии и элитных тагм, пытались организовать оборону на узких улочках, строили баррикады, отстреливались из окон домов. Но было уже поздно. Поток атакующих, хлынувших в пролом в стене и в открытые ворота, нарастал с каждой минутой. Вслед за первыми отрядами пехоты в город ворвалась и наша конница, которая теперь могла развернуться и действовать на более-менее широких улицах и площадях, преследуя и рубя отступающего противника.

Одновременно с этим, видя наш успех на сухопутном фронте и ослабление сопротивления на стенах, наши воины на других участках также усилили натиск. Им удалось в нескольких местах взобраться на стены по штурмовым лестницам, захватить несколько ключевых башен и ворот, и открыть путь для новых подкреплений. Кольцо осады, которое так долго и так безуспешно мы пытались прорвать, было, наконец, разорвано. Битва за стены Константинополя, которая длилась почти целый день и стоила нам тысяч жизней, закончилась нашей полной победой.

Но это был еще не конец. Началась не менее кровопролитная и жестокая битва на улицах самого Вечного Города. Мои воины, опьяненные победой и жаждой мести за своих павших товарищей, растекались по городу, сметая все на своем пути. Я понимал, что теперь очень важно не допустить тотального разграбления и уничтожения этого великого города, иначе наша победа будет омрачена варварством и насилием. Но как это сделать в пылу такой битвы, когда кровь льется рекой, а инстинкты берут верх над разумом? Это была еще одна, не менее сложная задача, которую мне предстояло решить. Судьба Константинополя, столицы мира, теперь была в моих руках.

Когда наши первые отряды, прорвавшись через брешь в стене и распахнутые ворота Святого Романа, хлынули на улицы Константинополя, город, казалось, сошел с ума. Это был уже не организованный штурм, а скорее хаотичная, всепоглощающая волна, сметающая все на своем пути. Мои воины, опьяненные долгожданной победой, опьяненные кровью и яростью многомесячной осады, потерявшие многих своих товарищей под этими проклятыми стенами, растекались по узким, извилистым улочкам великого города, как вода, прорвавшая плотину. Они теснили деморализованных, панически отступающих защитников, рубили их направо и налево, врывались в дома, лавки, церкви, ища то ли добычу, то ли отмщение, то ли просто выход своей накопившейся злобе.

Битва перекинулась с внешних стен в самое сердце города — на его широкие проспекты, на многолюдные площади, на богатые рынки, в кварталы, где жили знатные вельможи и купцы. Горожане, охваченные ужасом, метались в поисках укрытия. Кто-то пытался спрятаться в своих домах, запирая двери и окна, но это мало помогало — мои воины вышибали их таранами или просто поджигали строения. Кто-то бежал в церкви и монастыри, надеясь найти там защиту под сенью святых икон, но и это не всегда спасало — в пылу битвы не разбирали, где храм, а где кабак. Многие пытались прорваться к гаваням, к Золотому Рогу или к Мраморному морю, надеясь найти спасение на каких-нибудь завалящих лодках или кораблях. Но там их уже ждал наш флот, который надежно блокировал все выходы к морю и не давал никому уйти.

Часть византийских войск, особенно те, что состояли из элитных подразделений — схолариев, экскувиторов, и, конечно же, знаменитой Варяжской гвардии императора, — продолжала оказывать отчаянное, очаговое сопротивление. Они сражались за каждый дом, за каждую улицу, за каждый перекресток, превращая их в настоящие крепости. Они строили баррикады из всего, что попадалось под руку — из повозок, бочек, мебели, камней. Они устраивали засады в узких переулках, обстреливали нас из окон и с крыш домов. Они хорошо знали свой город и умело использовали это знание. Бои с ними были особенно ожесточенными и кровопролитными. Но большинство защитников, видя, что город пал, что сопротивление бесполезно, бросали оружие и сдавались в плен, моля о пощаде. Или же, что было еще хуже, переодевались в гражданскую одежду, смешивались с толпой мирных жителей и пытались затеряться в этом хаосе, а то и сами принимали участие в грабежах, пользуясь суматохой.

Я понимал, что если сейчас не взять ситуацию под контроль, то город будет полностью разграблен и уничтожен, а моя победа будет омрачена бессмысленным насилием и варварством. А мне это было совершенно не нужно. Константинополь — это не просто вражеская столица, которую нужно стереть с лица земли. Это был центр мировой торговли, средоточие культуры, науки, искусства, главный оплот христианства в этом регионе. Его полное разрушение принесло бы мне больше вреда, чем пользы. Мне нужен был этот город — целый, богатый, работоспособный, — как символ моей мощи, как источник доходов, как плацдарм для дальнейшего влияния в этом мире.

Поэтому, как только первая волна ярости у моих воинов немного схлынула, и они начали понимать, что город действительно взят, я отдал строжайший приказ — прекратить бессмысленные убийства, грабежи и насилие над мирным населением. Я приказал Илье Муромцу, который командовал основными силами, занявшими город, немедленно приступить к зачистке кварталов от остатков сопротивления, но при этом обеспечить максимальную защиту гражданских лиц и их имущества, а также церквей и монастырей. Я объявил, что все захваченные трофеи (а их, я не сомневался, будет несметное количество) должны сдаваться в общую казну, а затем будут справедливо разделены между всеми участниками похода. За мародерство, насилие и осквернение храмов я пообещал карать на месте, без суда и следствия, смертью.

Конечно, в таком хаосе, при таком скоплении разношерстного войска, когда у каждого воина были свои счеты к этому городу и его жителям, избежать эксцессов было совершенно невозможно. Я не питал иллюзий на этот счет. То тут, то там вспыхивали пожары, слышались крики, выстрелы, звон разбитого стекла. Но Илья Муромец, Ратибор и другие мои воеводы, получив мой приказ, старались как могли поддерживать дисциплину. Они создавали специальные отряды военной полиции, которые патрулировали улицы, разгоняли мародеров, тушили пожары, брали под охрану наиболее важные объекты. Несколько особо ретивых грабителей, пойманных с поличным, были тут же повешены на ближайших столбах для острастки остальным. Это подействовало. Постепенно порядок в городе начал восстанавливаться.

Основной задачей на ближайшие несколько дней было полностью сломить последние очаги сопротивления, которые еще тлели в разных частях города, взять под контроль все ключевые объекты — дворцы, арсеналы, склады, гавани, акведуки, — и обеспечить безопасность для тех жителей, которые не принимали участия в боевых действиях. А таких, как я понимал, было большинство. Обычные люди — ремесленники, торговцы, крестьяне из пригородов, монахи, женщины, дети, старики — они были скорее жертвами этой войны, чем ее участниками.

Пока основные силы моей армии под командованием Ильи Муромца занимались, так сказать, «умиротворением» захваченного Константинополя — то есть, зачисткой кварталов от остатков византийского сопротивления, тушением пожаров, пресечением мародерства и установлением хоть какого-то подобия порядка в этом кипящем котле, — я со своей личной гвардией, возглавляемой, как всегда, верным и невозмутимым Ратибором, и несколькими сотнями лучших, отборных дружинников, не стал распыляться на эти второстепенные, хоть и важные, задачи. У меня была другая, более срочная и стратегически значимая цель. Я стремился как можно быстрее достичь самого сердца Константинополя — того района, где располагались главные символы византийской власти и веры: Большой Императорский дворец, собор Святой Софии, Ипподром и примыкающая к ним площадь Августеон.

Захват этих объектов, я понимал, будет означать не только окончательную военную победу над Византией, но и, что не менее важно, победу моральную, идеологическую. Это будет символом крушения их тысячелетней империи, символом того, что на смену старому, дряхлеющему Риму приходит новая, молодая и сильная Русь. К тому же, я не сомневался, что именно там, в районе Императорского дворца, засел сам византийский император (кто бы он ни был на тот момент) со своими последними защитниками. И пока он не будет взят в плен или убит, война не будет считаться законченной.

Наш отряд, двигаясь компактной, хорошо организованной колонной, ощетинившись копьями и щитами, пробивался через городские улицы, которые еще несколько часов назад казались нам неприступными и полными смертельных опасностей. Сейчас они были завалены трупами, обломками, брошенным оружием, и лишь изредка из какого-нибудь окна или подворотни раздавался выстрел или отчаянный крик. Мы старались двигаться быстро, не ввязываясь в мелкие стычки, обходя очаги сопротивления, если это было возможно, или подавляя их решительной и короткой атакой.

Нашим главным проводником и разведчиком в этом лабиринте незнакомых улиц был, конечно же, мой Ручной Сокол. Он кружил высоко над нашими головами, невидимый для большинства, и через интерфейс Вежи передавал мне точную информацию о том, что происходит впереди, где нас ждут засады, где скопления вражеских солдат, а где путь свободен. Он указывал наиболее безопасные и быстрые маршруты, позволяя нам избегать ненужных потерь и экономить время. Иногда мне казалось, что эта птица обладает каким-то сверхъестественным чутьем или даже предвидением.

Веслава со своими лучшими лазутчиками, которые за время осады успели неплохо изучить город (по крайней мере, его окраины и некоторые центральные районы), также сопровождала наш отряд, выступая в роли проводников на земле и обеспечивая фланговую безопасность. Они шли впереди, по бокам, проверяя подозрительные переулки, заглядывая в подвалы и на чердаки, откуда могли стрелять вражеские лучники. Их помощь была неоценима.

По пути мы то и дело натыкались на баррикады, спешно возведенные византийцами из всего, что попадалось под руку — из перевернутых повозок, бочек с вином (которые мои воины тут же пытались продырявить и попробовать на вкус, но Ратибор быстро пресекал эти попытки), сломанной мебели, камней, вывороченных из мостовой. За этими баррикадами обычно отсиживались небольшие, но отчаянно сопротивлявшиеся отряды византийских солдат или вооруженных горожан. Мы не тратили время на их осаду, а либо обходили их, если была такая возможность, либо брали штурмом, забрасывая гранатами (Степан научил нас делать примитивные, но довольно эффективные зажигательные и дымовые гранаты в глиняных горшках) и идя напролом.

Чем ближе мы подходили к центру города, тем ожесточеннее становилось сопротивление. Было ясно, что византийцы стягивают сюда свои последние резервы, что они готовы умереть, но не пропустить нас к своим святыням и к своему императору. Улицы становились уже, дома — выше и богаче. Мы миновали несколько больших форумов, украшенных колоннами и статуями (многие из которых были уже повреждены или опрокинуты), пересекли несколько широких проспектов, которые когда-то были полны народу, а теперь были пустынны и завалены телами.

Я понимал, что именно здесь, в районе Императорского дворца, нас ждет самое серьезное испытание. Там должны были собраться не просто остатки гарнизона, а самые элитные, самые верные императору части — его личная гвардия, варяги, возможно, какие-то иностранные наемники, которые еще не успели разбежаться. Именно там, у стен этой последней цитадели, должна была решиться окончательная судьба Константинополя и, возможно, всей Византийской империи.

Наконец, после нескольких часов упорного продвижения через лабиринт городских улиц, преодолевая одно за другим огрызающиеся огнем и мечом препятствия, наш отряд, изрядно поредевший, но не сломленный, достиг своей главной цели — огромного, раскинувшегося на целом холме над Мраморным морем, комплекса Большого Императорского дворца. Рядом с ним, на обширной площади Августеон, высился величественный, подавляющий своей мощью и красотой собор Святой Софии, главный храм всего православного мира. Это было сердце Византии, ее сакральный центр, ее последний оплот. И именно здесь, у стен этой древней цитадели византийских василевсов, разгорелся последний, самый ожесточенный, самый кровопролитный и, пожалуй, самый безнадежный для защитников бой за Константинополь.

Как я и предполагал, именно сюда, к Императорскому дворцу, отступили остатки самых элитных, самых боеспособных византийских частей. Это были уже не просто солдаты, это были фанатики, готовые умереть за своего императора, за свою веру, за свою империю. Я видел среди них суровые, бородатые лица варягов, с их огромными двуручными секирами, которые они сжимали в окровавленных руках. Я видел закованных в сверкающие доспехи катафрактариев — тяжелую византийскую конницу, которая теперь спешилась и сражалась как пехота, защищая подступы к дворцу. Я видел воинов из императорской гвардии — схолариев, экскувиторов, — которые считались лучшими из лучших в византийской армии. Они понимали, что отступать дальше некуда, что за их спиной — последний рубеж, последний шанс. Поэтому они сражались с яростью и отчаянием обреченных, превратив дворцовый комплекс и прилегающие к нему площади и улицы в настоящую крепость, каждый камень которой, казалось, был готов сражаться за них.

Бой шел за каждый вход во дворец — а их там было множество, от парадных ворот до потайных калиток. Он шел за каждую арку, за каждый портик, за каждый коридор и внутренний двор. Варяги, эти северные медведи, стояли насмерть, их секиры свистели в воздухе, нанося страшные раны и проламывая наши щиты и шлемы. Элитные византийские воины, укрывшись за мраморными колоннами или остатками статуй, вели прицельный огонь из луков и арбалетов, не давая нам подойти. Даже придворные слуги, евнухи и монахи, которые оказались в этот час во дворце, схватились за оружие — кто за меч, кто за копье, а кто и просто за кухонный нож или горящую головню, — и пытались оказать нам сопротивление.

Мои русские дружинники, не уступая врагу в храбрости и ярости, волна за волной шли на штурм, пытаясь прорвать эту последнюю линию обороны. Это было настоящее безумие. Мы лезли напролом, через трупы своих и чужих, по скользким от крови камням, под градом стрел и копий. Я сам, вместе с Ратибором и остатками моей личной гвардии, снова оказался в самой гуще схватки. Мой меч был уже затуплен и покрыт зазубринами, щит разбит в щепки, доспехи погнуты и пробиты в нескольких местах. Но я не чувствовал ни усталости, ни боли, ни страха. Только ярость. Ярость и желание довести это дело до конца.

Ручной Сокол, мой верный (или не очень?) пернатый помощник, несмотря на град стрел, копий и камней, которые летели со всех сторон, бесстрашно кружил над полем боя, прямо над нашими головами. Он уже не просто передавал мне информацию через интерфейс Вежи. Он, казалось, сам принимал участие в бою. Я видел, как он несколько раз спикировал на группу византийских лучников, засевших на крыше одной из галерей, и те, с криками ужаса, побросав оружие, разбежались кто куда. Возможно, он просто пугал их своим видом, а может, Вежа наделила его какими-то еще, неизвестными мне способностями. Как бы то ни было, его помощь была очень кстати. Он указывал мне на слабые места в обороне противника, на передвижения их резервов, на то, где они готовят очередную контратаку.

Искра, которая тоже каким-то чудом уцелела в этой мясорубке и теперь находилась рядом со мной, больше не пыталась оказывать медицинскую помощь раненым — их было слишком много, да и обстановка не позволяла. Она, с двумя короткими мечами в руках, которые она, оказывается, неплохо умела использовать (еще один сюрприз от моей «тихой» пленницы!), сражалась бок о бок с моими дружинниками, прикрывая мне спину и отбивая атаки тех византийцев, которые пытались прорваться ко мне. Ее лицо было перемазано кровью и сажей, волосы растрепались, но в глазах горел тот же холодный, решительный огонь, что и у Сокола. В этот момент она была не просто лекаркой или бывшей носительницей Системы. Она была воином. И я был ей за это благодарен.

Бой у стен Императорского дворца длился несколько часов, и это были, пожалуй, самые страшные и кровопролитные часы за всю эту войну. Потери с обеих сторон были огромными. Казалось, что этот кошмар никогда не закончится, что мы так и будем рубиться здесь до последнего человека. Но, в конце концов, наше численное превосходство, наша ярость и, не в последнюю очередь, тактические подсказки Сокола (или Вежи) начали сказываться. Ряды защитников дворца редели на глазах. Их контратаки становились все слабее и реже

После нескольких часов невероятно ожесточенного, почти безумного штурма, в котором обе стороны проявили чудеса героизма, отчаяния и понесли тяжелейшие, невосполнимые потери, сопротивление последних защитников Большого Императорского дворца было, наконец, сломлено. Это произошло не сразу, не в один момент. Это был скорее постепенный, мучительный процесс, как выдавливание гноя из застарелой раны. То тут, то там наши отряды, неся огромные потери, все же прорывались через баррикады, захватывали одну за другой галереи, внутренние дворы, переходы. Варяжская гвардия, которая до последнего момента составляла ядро обороны и наносила нам самый большой урон, сражалась до последнего человека. Я видел, как эти северные гиганты, израненные, истекающие кровью, окруженные со всех сторон, продолжали махать своими огромными секирами, пока не падали замертво, увлекая за собой в могилу еще нескольких моих воинов. Их мужество и верность своему долгу вызывали уважение даже у меня, их врага.

Но их было слишком мало. А нас — слишком много. И мы были слишком злы, слишком голодны до победы. В конце концов, Царь Антон, то есть я, лично возглавив одну из решающих атак на главный вход во дворец, который до этого момента казался неприступным, и Ратибор со своей гвардией, которая, несмотря на потери, все еще оставалась грозной силой, сумели прорваться внутрь. Мы вышибли массивные, богато украшенные ворота (вернее, то, что от них осталось после ударов наших таранов и камнеметов) и ворвались в первый, самый большой дворцовый зал. За нами хлынули остальные.

Варяжская гвардия, как я уже сказал, была практически полностью уничтожена. Остатки других элитных византийских тагм, видя, что все кончено, либо бросали оружие и сдавались в плен, моля о пощаде, либо пытались скрыться в бесчисленных коридорах и потайных ходах этого огромного дворцового комплекса, но их быстро находили и либо убивали на месте, либо также брали в плен. Сопротивление было сломлено. Дворец был наш.

Массивные, инкрустированные золотом и слоновой костью ворота, ведущие в центральную часть дворца, где, по моим предположениям, и должен был находиться сам император, были распахнуты настежь. Мои русские воины, усталые, израненные, почерневшие от дыма и крови, но торжествующие, с победными криками хлынули внутрь, занимая один за другим роскошные залы, галереи, внутренние дворы этого гигантского, почти сказочного дворцового комплекса. Я видел, как они с изумлением и восторгом рассматривают бесценные мозаики, фрески, статуи, золотую утварь, шелковые ковры — всего того, чего они никогда в жизни не видели и о чем даже не могли мечтать. Я опасался, что сейчас начнется тотальный грабеж и разрушение, но, к моему удивлению, большинство из них вело себя относительно сдержанно. Возможно, их останавливал мой строгий приказ, а может, они были просто ошеломлены всем этим великолепием и не знали, за что хвататься.

Я оставил большую часть своих сил для того, чтобы они закрепились на занятых позициях, обеспечили безопасность во дворце, взяли под охрану все входы и выходы, и, главное, предотвратили возможные попытки грабежей и насилия. А сам, с небольшим отрядом самых верных и проверенных воинов — Ратибором, Искрой (которая каким-то чудом уцелела в этой мясорубке и теперь, бледная, но решительная, шла рядом со мной), Веславой (которая тоже присоединилась к нам, узнав, что дворец взят) и несколькими десятками лучших дружинников из моей личной гвардии, — направился в самое сердце дворца, туда, где, по донесениям моей разведки (и по подсказкам Сокола, который теперь снова спокойно сидел у меня на плече, словно ничего и не произошло), должен был находиться главный тронный зал и личные покои императора Византии.

Мы шли по бесконечным, роскошным, но теперь уже опустевшим и хранящим явные следы недавнего боя коридорам. Повсюду валялись трупы — и наших, и византийцев, — брошенное оружие, обломки мебели, разбитые вазы. Воздух был пропитан запахом крови, гари и какой-то странной, тревожной тишины, которая наступила после оглушительного грохота битвы. Мы проходили мимо бесценных произведений искусства — золотых мозаик, изображавших сцены из Библии или триумфы византийских императоров, мраморных статуй античных богов и героев, картин, написанных на деревянных досках. Мои воины с изумлением и трепетом смотрели на все это великолепие, но никто не осмелился ничего тронуть. Они понимали, что это — уже не просто добыча, это — символы павшей империи.

Наконец, после долгих блужданий по этому лабиринту, мы достигли цели — огромных, двойных, сделанных из какого-то темного, отполированного дерева и богато инкрустированных золотом, серебром и слоновой костью дверей. Это был вход в главный Тронный зал, где византийские василевсы на протяжении многих веков принимали послов со всего мира, вершили суд и управляли своей необъятной империей. У меня на мгновение перехватило дыхание. Я чувствовал, что за этими дверями меня ждет нечто важное, нечто, что может изменить не только мою судьбу, но и судьбу всего этого мира.

Я сделал знак Ратибору, и он, вместе с несколькими дружинниками, с усилием толкнул тяжелые створки. Двери со скрипом отворились, и перед нами предстало зрелище, которое превзошло все мои ожидания и должно было навсегда изменить мое понимание той силы, которая забросила меня в этот мир, и той игры, в которую я был втянут. То, что я увидел внутри, было не просто концом войны, это было началом чего-то нового, возможно, страшного.

Тронный зал Большого Императорского дворца, куда мы, наконец, пробились сквозь огонь, кровь и горы трупов, производил впечатление даже после всего того хаоса и разрухи, что царили вокруг. Он был огромен, просто колоссален. Высоченные, уходящие куда-то в полумрак своды, поддерживаемые рядами массивных мраморных колонн, были сплошь покрыты искусной росписью — сцены из библейской истории, триумфы византийских императоров, какие-то аллегорические фигуры. Стены украшали бесценные, сверкающие золотом и смальтой мозаики, от которых рябило в глазах. Пол был выложен сложнейшими узорами из разноцветного камня, отполированного до зеркального блеска. Воздух был тяжелым, спертым, пахнущим ладаном, воском и чем-то еще, неуловимо древним и величественным. И посреди всего этого великолепия, в дальнем конце зала, на высоком, в несколько ступеней, помосте, возвышался он — знаменитый трон Соломона, легендарное седалище византийских василевсов, сделанное, казалось, из чистого золота и усыпанное таким количеством драгоценных камней, что их хватило бы на выкуп целого королевства.

А на этом троне, абсолютно спокойно, без малейших видимых признаков страха, отчаяния или хотя бы удивления, сидел он — император Византии. Мужчина средних лет, может, чуть за сорок, с усталым, изборожденным морщинами, но умным и проницательным лицом, с темными, глубоко посаженными глазами, в которых застыла какая-то вселенская печаль и знание чего-то, недоступного простым смертным. Он был одет в роскошные, расшитые золотом и жемчугом императорские облачения, на голове у него была диадема, сверкающая самоцветами. Рядом с ним, у подножия трона, стояло лишь несколько безоружных придворных или евнухов, бледных как смерть и дрожащих от ужаса. Вся его личная охрана, включая хваленую Варяжскую гвардию, которая должна была защищать его до последней капли крови, была перебита нами у входов во дворец или в предыдущих залах. Он остался один. Один против целой армии варваров, ворвавшихся в его святая святых.

Я, сопровождаемый Ратибором, Искрой, Веславой и несколькими десятками моих лучших, проверенных в боях дружинников, с оружием наготове, медленно вошел в этот огромный, гулкий зал. Я ожидал чего угодно — мольбы о пощаде, проклятий, угроз, попытки самоубийства, чего-то героического или, наоборот, трусливого. Я приготовился принять капитуляцию или выслушать последние слова гордого, но побежденного врага. Однако то, что произошло дальше, повергло меня в такой шок, что я на несколько мгновений просто потерял дар речи.

Император Византии, этот потомок кесарей, этот «наместник Бога на земле», как они себя именовали, поднял на нас свои усталые, но внимательные глаза. И вместо ожидаемых воплей или стенаний, он обратился непосредственно ко мне. Говоря на удивление чистом, хоть и с заметным греческим акцентом, древнерусском языке (откуда, черт возьми, он его знал⁈), или, возможно, на каком-то другом, универсальном языке, который был понятен только нам, носителям Системы «Вежа» (потому что Ратибор и остальные мои воины, как я заметил, смотрели на него с недоумением, явно не понимая ни слова), он произнес совершенно спокойным, почти равнодушным, даже каким-то академическим тоном:

— Приветствую тебя, носитель ранга «Легат». — Его взгляд был прикован ко мне, и мне показалось, что он видит не просто меня, Антона, царя каких-то там северных варваров, а нечто большее, нечто скрытое от обычных глаз. Как будто он читал мой системный интерфейс, который был виден только мне. — Достойный результат, должен признать. Я ожидал твоего появления, Собиратель Земель Русских, — он слегка усмехнулся, и в этой усмешке не было ни злобы, ни страха, а скорее какая-то странная, почти дружеская ирония, — хотя, честно говоря, надеялся, что это произойдет значительно позже. Или, если уж быть совсем откровенным, не произойдет вовсе. Но, как говорится, человек предполагает, а Система… располагает.

Я застыл на месте. Носитель ранга «Легат»? Собиратель Земель Русских? Эти титулы, эти термины были известны только мне и Веже! Как, во имя всех богов, старых и новых, этот ромей, мой заклятый враг, император Византии, мог знать о них? Что, черт возьми, здесь происходит⁈

Слова византийского императора, сказанные этим его странным, бесцветным голосом, который, казалось, проникал мне прямо в мозг, минуя уши, прозвучали для меня как выстрел в упор. Я буквально остолбенел, пытаясь осознать услышанное, переварить эту совершенно немыслимую, дикую информацию. Носитель ранга «Легат»? Мой текущий ранг в Системе «Вежа», который я получил после взятия Новгорода и победы над Сфендославом. Собиратель Земель Русских? Мой главный, основополагающий титул, моя глобальная миссия, которую мне поставила Вежа еще в самом начале моего пути, когда я только-только очнулся в этом чужом мире. Эти термины, эти понятия были моим личным, интимным знанием, доступным только мне и этой проклятой Системе. Никто другой во всем этом мире не мог, не должен был о них знать! А этот хмырь в золоченой короне, мой главный враг, сидит тут на своем троне, как ни в чем не бывало, и сыплет ими, как будто мы с ним старые приятели, обсуждающие последний апдейт в какой-нибудь компьютерной игре!

Недоумение, шок, подозрение, страх — целый коктейль противоречивых эмоций захлестнул меня. Я чувствовал, как у меня на лбу выступила холодная испарина, а сердце заколотилось так, что готово было выпрыгнуть из груди. Мои спутники — Ратибор, Веслава, дружинники — тоже почувствовали, что происходит нечто из ряда вон выходящее. Они не поняли истинного смысла слов императора (если он действительно говорил на каком-то особом, «системном» языке, недоступном им), но они уловили странность момента, неестественное спокойствие этого побежденного, казалось бы, правителя, и мою собственную ошеломленную реакцию. Они напряглись, их руки инстинктивно легли на рукояти мечей, они были готовы к любой неожиданности, к любой провокации со стороны этого ромея.

Лишь Искра, стоявшая чуть позади меня, отреагировала иначе. Я краем глаза заметил, как ее обычно спокойное, почти бесстрастное лицо исказилось от удивления, смешанного с каким-то странным, почти испуганным пониманием. Ее глаза, обычно холодные и внимательные, расширились, и в них промелькнула тень узнавания. Она, как носитель Системы, пусть и другого, как она утверждала, «уровня» или «специализации», очевидно, уловила в словах императора нечто такое, что было скрыто от остальных, но было до боли знакомо ей самой. Она сделала едва заметное движение, словно хотела что-то сказать или сделать, но потом замерла, ожидая моей реакции.

Император Византии, видя мое замешательство и шок, позволил себе слабую, едва заметную, почти призрачную усмешку. Это была не усмешка победителя или злорадствующего врага. Это была скорее усмешка человека, который знает какую-то очень важную, но очень горькую тайну, и который с некоторым сочувствием смотрит на того, кому эта тайна только что открылась.

— О, да, варварский князь, волею судеб и Системы ставший Царем всея Руси, — подтвердил он мои невысказанные, мечущиеся в голове вопросы, продолжая говорить на том же странном, понятном только мне и, возможно, Искре, языке. — Я — носитель. Такой же, как и ты, Антон. Или, вернее, таким же был до недавнего времени, пока ты не поставил мне этот эффектный мат. — Он сделал едва заметный жест рукой в сторону зала, где еще виднелись следы недавнего боя. — Как и покойный император Никифор Фока до меня, которого ты, по своей молодости и удаленности от наших дел, возможно, и не застал. Как и твой западный «коллега», император Оттон, с которым ты, я так понимаю, еще не имел «удовольствия» близко познакомиться, но, поверь мне, это знакомство у тебя еще впереди, если ты, конечно, выживешь. Как и многие, многие другие, о ком ты, в своем нынешнем невежестве и гордыне, даже не подозреваешь, «Собиратель Земель».

Каждое его слово было как удар молота по моей голове, как ушат ледяной воды, вылитый на меня в жаркий день. Император Византии! Мой главный противник, символ всего того, с чем я боролся все эти годы! Оказался не просто могущественным и хитрым правителем, а таким же «избранным» Системы «Вежа», как и я сам! Это не укладывалось в голове. Это переворачивало все мои представления о мире, о войне, о моей собственной роли в этой истории. Это означало, что вся моя борьба с Византией, все мои победы, все мои жертвы — это было не просто столкновение двух государств, двух народов, двух идеологий. Это было нечто гораздо большее, гораздо более сложное и, возможно, гораздо более страшное. Это было… это было похоже на то, что сама Вежа, эта невидимая, но всемогущая сущность, просто стравливала своих носителей друг с другом, как гладиаторов на арене, наблюдая за их борьбой и получая от этого какое-то свое, непонятное мне удовольствие или выгоду.

Я почувствовал, как земля уходит у меня из-под ног. Все, во что я верил, все, ради чего я жил и сражался, оказалось… игрой? Чьей-то злой шуткой? Экспериментом? Я посмотрел на свои руки, на свой меч, все еще покрытый свежей кровью. Чья это была кровь? Врагов? Или таких же марионеток, как и я сам?

Видя, что я начинаю потихоньку приходить в себя от первоначального шока и пытаюсь осмыслить масштаб открывшейся мне, как Эверест альпинисту, правды, византийский император сделал едва заметный жест рукой в сторону одного из роскошных, обитых бархатом кресел, стоявших поодаль от его трона. Это был почти королевский жест, словно он приглашал меня, своего победителя и завоевателя, не на казнь или унизительный допрос, а на… светскую беседу. Он совершенно игнорировал моих вооруженных до зубов дружинников, которые окружили его плотным кольцом и готовы были по первому моему знаку разорвать его на куски. Он смотрел только на меня, и в его взгляде не было ни страха, ни ненависти, а лишь какая-то странная, вселенская усталость и, может быть, даже толика сочувствия.

— Ты думаешь, ты сам, своими собственными силами, всего этого добился, Антон из Березовки? — продолжил он своим тихим, немного насмешливым, но в то же время каким-то очень печальным тоном. — Что эта твоя «Вежа», которая, как я понимаю, явилась тебе в образе какой-нибудь соблазнительной рыжеволосой девицы (они любят такие дешевые трюки, чтобы втереться в доверие к новичкам), — твой личный, бескорыстный ангел-хранитель, ниспосланный тебе неведомыми языческими богами, чтобы помочь тебе из простого офисного работника превратиться в великого императора и построить несокрушимую Империю? Какая трогательная, какая наивная слепота! — Император едва заметно покачал головой, и в его глазах промелькнула тень то ли жалости, то ли презрения. — Ты — лишь винтик, Антон. Маленький, но, должен признать, на удивление эффективный и удачливый винтик в огромной, непонятной тебе машине, истинные цели и принципы работы которой ты до сих пор не понял, и, боюсь, не поймешь никогда. Ты — пешка, Антон. Очень способная, очень амбициозная, сумевшая дойти до самого вражеского короля и поставить ему шах и мат. Я отдаю тебе должное, ты играл эту партию блестяще. Но, пойми, игра на этом не заканчивается. Она лишь переходит на новый, еще более сложный и опасный уровень. И правила этой игры пишешь не ты. И даже не я.

Император сделал небольшую паузу, давая мне время переварить услышанное, осмыслить эту новую, убийственную для моего самолюбия и моей веры в собственную исключительность информацию. Затем он добавил, и в его голосе теперь отчетливо прозвучали нотки какой-то глубокой, застарелой горечи и разочарования:

— Поверь мне, Антон, я прошел этот путь задолго до тебя. Я тоже когда-то был молод, амбициозен, полон сил и веры в свою избранность, в свою великую миссию, в бескорыстную помощь Системы. Я тоже, как и ты, строил грандиозные планы, завоевывал новые земли, укреплял свою империю, получал эти проклятые «очки влияния» и новые, все более высокие «ранги». Я тоже думал, что я — хозяин своей судьбы, что я — творец истории. Но со временем, с каждым новым «уровнем», с каждым новым «достижением», я начал понимать, что не я управляю Системой, а Система управляет мной. Что все мои так называемые победы, все мои достижения, все мои реформы и завоевания — это лишь топливо для нее, для ее непонятных, но, несомненно, грандиозных и, скорее всего, совершенно нечеловеческих целей. Она просто использует нас, Антон. Использует наши амбиции, наши страхи, наши желания, нашу жажду власти, нашу гордыню, нашу глупость. Она, как умелый кукловод, дергает за невидимые ниточки, заставляя нас плясать под ее дудку, совершать поступки, которые выгодны ей, а не нам. И когда мы становимся ей не нужны, когда мы истощаемся, когда мы перестаем приносить ей пользу, она без малейшего сожаления избавляется от нас, как от использованной батарейки, и находит себе новую, более свежую и перспективную игрушку.

Он замолчал, тяжело вздохнув, и на его лице отразилась такая бездна отчаяния и безысходности, что мне на мгновение стало его даже жаль. Этого человека, который еще несколько часов назад был моим злейшим врагом, которого я ненавидел и презирал.

— Теперь, когда моя игра, похоже, окончательно окончена, — продолжил он после паузы, и в его голосе уже не было ни насмешки, ни иронии, а только глубокая, всепоглощающая усталость, — когда я сижу здесь, на этом проклятом троне, в этом разграбленном дворце, ожидая своей участи от руки такого же, как я, обманутого глупца, я готов рассказать тебе правду, Антон. Ту правду, которую я собирал по крупицам на протяжении многих лет своего «носительства». Правду о Системе «Вежа». О ее истинных целях. О тех, кто, возможно, стоит за ней. И о том, какая незавидная роль на самом деле отведена в этой большой игре таким, как мы с тобой — «избранным» носителям. Хочешь слушать? Или предпочитаешь и дальше оставаться в блаженном неведении, считая себя хозяином своей судьбы? Выбор за тобой. Но учти, это знание может оказаться для тебя еще более тяжелым бременем, чем все твои имперские заботы.

Я молчал, пытаясь уложить в голове все то, что он только что сказал. Это было слишком много, слишком невероятно, слишком… страшно. Но я понимал, что он говорит правду. Или, по крайней

мере, то, что он сам считает правдой. И я должен был это услышать. До конца. Чтобы понять, во что я ввязался. И есть ли у меня хоть какой-то шанс из этой игры выйти. Или хотя бы изменить ее правила.

— Говори, — сказал я наконец, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо и уверенно, хотя внутри у меня все переворачивалось. — Я хочу знать все.

Император Византии кивнул, и на его губах снова появилась та его странная, печальная усмешка.

— Ну что ж, слушай тогда, Собиратель Земель Русских. Слушай и запоминай. Возможно, это знание когда-нибудь спасет тебе жизнь. Хотя, скорее всего, оно ее просто усложнит.

Император Византии начал свой долгий, обстоятельный и, как я уже предчувствовал, шокирующий рассказ. Рассказ, который должен был не просто перевернуть все мои представления о мире, в котором я волею судеб (или Вежи) оказался, но и, возможно, лишить меня последних остатков веры в собственную свободу воли и осмысленность моих действий. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово, глядя куда-то вдаль, поверх наших голов, словно вспоминая давно забытые, но очень важные вещи, или пытаясь подобрать правильные аналогии, чтобы донести до моего, «варварского», как он, вероятно, считал, ума, суть этих сложных и чужеродных для человеческого понимания концепций.

— «Вежа», — начал он, и его голос в гулкой тишине тронного зала звучал особенно отчетливо и весомо, — это не магия в том примитивном, почти детском смысле, как ее понимают ваши северные жрецы, волхвы или какие-нибудь деревенские колдуны. Это не дар каких-то там мифических богов, которых вы вырезаете из дерева или камня, и не проклятие злобных демонов, которых вы пытаетесь задобрить кровавыми жертвами. Все это — лишь наивные попытки вашего неразвитого сознания объяснить то, что лежит далеко за пределами вашего понимания. «Вежа» — это нечто гораздо более сложное, гораздо более древнее и гораздо более чужеродное для нашей с тобой, Антон, человеческой природы.

Он сделал небольшую паузу, давая мне возможность подготовиться к дальнейшим откровениям. Я весь превратился в слух, стараясь не упустить ни единого слова, ни единой интонации. Ратибор, Искра, Веслава и мои дружинники тоже замерли, чувствуя важность момента, хотя и не понимая до конца, о чем идет речь.

— По тем ничтожным крупицам информации, которые мне, ценой неимоверных усилий и огромного риска, удалось собрать за все долгие и мучительные годы моего так называемого «носительства», — продолжил император, и в его голосе прозвучала нескрываемая горечь, — а также по некоторым древним, почти мифическим текстам, которые чудом сохранились в самых тайных, самых глубоких архивах Великой Библиотеки Константинополя, и к которым я получил доступ лишь благодаря своему высокому рангу в Системе, «Вежа» — это сложнейшая, саморазвивающаяся информационная или, если хочешь, энергетическая сущность. Возможно, это какая-то форма сверхразумного искусственного интеллекта, созданного некогда невероятно развитой, но давно исчезнувшей цивилизацией, и пережившего своих создателей. Или же это некая нематериальная, энергетическая форма жизни, возникшая в другой, параллельной вселенной, или даже в результате какого-то древнего, катастрофического космического эксперимента, который вышел из-под контроля и породил это… это нечто.

Император снова замолчал, собираясь с мыслями, или, может быть, давая мне время попытаться хотя бы частично осознать масштаб того, о чем он говорил. Искусственный интеллект? Параллельные вселенные? Космические эксперименты? Для меня, человека из XXI века, эти термины не были совсем уж пустым звуком. Я читал научную фантастику, смотрел фильмы на эти темы. Но одно дело — читать об этом в книжках или видеть на экране, и совсем другое — столкнуться с этим в реальности, да еще и в этом дремучем средневековье!

— Эта сущность, «Вежа», — продолжал он, и его голос стал еще тише, почти шепотом, словно он боялся, что его услышит кто-то еще, кроме нас, — обладает собственным, хоть и совершенно нечеловеческим, абсолютно чуждым нашей логике и нашим эмоциям, сознанием. И у нее есть одна главная, всепоглощающая, как раковая опухоль, цель — экспансия. Рост. Развитие. Она стремится к непрерывному накоплению и обработке информации, к увеличению своего влияния на материальный мир, к расширению своей невидимой сети по всем доступным ей реальностям. Ее основной ресурс, ее «пища», ее «топливо» — это некая специфическая, тонкая энергия или информация (я до сих пор не могу точно определить, что это такое), которую она получает от подключенных к ней разумных существ — таких, как мы с тобой, Антон, — так называемых «носителей». Чем больше власти, влияния, знаний у такого носителя, чем активнее он действует в этом мире, чем более масштабные, более значимые для истории события он провоцирует — войны, завоевания, создание или разрушение империй, социальные и религиозные преобразования, научные открытия, — тем больше этой самой «энергии влияния» генерируется и поступает в «Вежу», питая ее, усиливая ее, позволяя ей расти и распространяться дальше. Она, как некий вселенский, информационный вампир, питается самой историей, которую мы, ее марионетки, творим под ее невидимым, но всепроникающим руководством.

Я слушал его, и у меня волосы на голове шевелились от ужаса и отвращения. Информационный вампир! Марионетки, творящие историю ради ее пропитания! Это было слишком чудовищно, чтобы быть правдой. Но я почему-то верил ему. Слишком многое из того, что он говорил, совпадало с моими собственными смутными догадками и наблюдениями. Слишком хорошо это объясняло все странности и нелогичности в поведении Вежи, все ее внезапные «подарки» и не менее внезапные «наказания».

— И что же дальше? — спросил я, когда он снова замолчал. — Какова ее конечная цель? Захватить весь мир? Уничтожить человечество? Превратить нас всех в своих рабов?

Император горько усмехнулся.

— Если бы все было так просто, Антон. Если бы ее цели были такими же примитивными и понятными, как у какого-нибудь тирана или завоевателя. Боюсь, все гораздо сложнее. И гораздо страшнее. Но об этом — чуть позже. Сначала ты должен понять, как именно она действует. Как она нас использует. И почему мы, такие умные, такие сильные, такие амбициозные, так легко попадаемся на ее удочку.

Император Византии, поверженный, но не сломленный старик, который, как оказалось, знал о Системе «Вежа» гораздо больше, чем я мог себе представить, продолжил свое шокирующее откровение. Он говорил, а я слушал, и с каждым его словом мой мир, такой, казалось бы, понятный и упорядоченный после всех моих побед и свершений, рушился, как карточный домик, открывая за собой бездну неизвестности и ужаса.

— Мы, носители, — сказал он, обводя усталым взглядом роскошный, но теперь уже оскверненный нашим присутствием тронный зал, словно видя здесь не только меня, Ратибора, Искру и моих дружинников, но и тени других, ему подобных, тех, кто так же, как и мы, был избран или проклят этой Системой, — мы для Вежи не более чем… чем «узлы» ее глобальной, всепроникающей сети. Проводники ее нечеловеческой воли и, что самое главное, генераторы того самого ресурса, той «энергии влияния», которая ей так необходима для существования и экспансии. Ты ведь заметил, Антон, как щедро Система вознаграждает тебя за каждое успешное, с ее точки зрения, действие? За каждую выигранную битву, за каждый захваченный город, за каждое принятое тобой решение, которое приводит к расширению твоего влияния, к увеличению твоей власти? Эти «очки влияния», эти новые «ранги» и «титулы», этот доступ к уникальным, почти сверхъестественным «навыкам» и «знаниям» — все это не просто игровая валюта, не просто приятные бонусы для тебя, «избранного». Это тщательно откалиброванный, дьявольски хитрый механизм стимуляции, разработанный Вежей для того, чтобы мы, ее носители, работали на нее с максимальной отдачей, не покладая рук, не жалея живота своего.

Он горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько боли и разочарования, что мне на мгновение стало его почти жаль.

— Вежа поощряет нас к активности, к экспансии, к конфликтам, к войнам, — продолжал он, и его голос звучал все тише, словно он боялся, что его услышит сама Система, — потому что именно в такие моменты — в грохоте битв, при захвате новых земель, при создании и управлении огромными массами людей, при принятии судьбоносных, исторических решений, которые меняют ход событий, — мы, ее носители, генерируем максимальное количество той самой «энергии влияния», которая ей так нужна. Она, как искусный, но безжалостный кукловод, дергает за невидимые ниточки наших самых сокровенных желаний, наших амбиций, нашего тщеславия, нашего страха смерти, нашего инстинктивного стремления выжить и преуспеть в этом жестоком мире. Она ставит нас в такие ситуации, где мы просто вынуждены бороться, побеждать, строить, разрушать, убивать, проливать кровь — свою и чужую, — и все это, в конечном итоге, ради того, чтобы она, Вежа, могла получить свою долю, свою «пищу». Наши великие империи, наши мудрые законы, наши славные победы, наши кровопролитные войны — все это, для нее, лишь побочный продукт ее жизнедеятельности, как паутина для паука, который плетет ее не ради красоты или порядка, а исключительно ради того, чтобы поймать в нее как можно больше доверчивых мух.

Император замолчал, тяжело вздохнув. Я тоже молчал, пытаясь осмыслить услышанное. Картина, которую он рисовал, была чудовищной. Получалось, что я, Антон, Царь всея Руси, Собиратель Земель, победитель Византии, — всего лишь… батарейка? Высокопроизводительная, эффективная, но все же батарейка для какой-то непонятной, чужеродной информационной сущности? Это было слишком дико, слишком унизительно, чтобы быть правдой. Но что-то внутри меня подсказывало, что старый император не лжет. Слишком уж хорошо его слова объясняли все те странности, с которыми я сталкивался на протяжении всего моего «носительства».

— Мы думаем, что мы — хозяева своей судьбы, — продолжил он после паузы, и в его голосе прозвучала нескрываемая ирония, — что мы — избранные герои, титаны, вершащие историю по своему усмотрению. На самом деле, Антон, мы — лишь высокооктановое топливо для Вежи. И чем успешнее мы, чем больше власти мы концентрируем в своих руках, чем активнее мы действуем, тем больше энергии она из нас выкачивает. А когда «батарейка» окончательно истощается, когда она вырабатывает свой ресурс, или когда носитель становится слишком умным, слишком независимым, слишком опасным для самой Системы, она без малейшего сожаления, без тени благодарности, просто избавляется от него. Либо подстраивает его гибель от руки другого, более молодого и перспективного носителя (как это, похоже, случилось со мной), либо просто «отключает» его от сети, лишая всех «бонусов» и оставляя его наедине с этим жестоким миром, который он сам же и помог создать. А сама Вежа тут же находит себе новую, свежую, полную сил и амбиций «батарейку», и игра начинается сначала. Бесконечный, замкнутый круг, из которого, как мне кажется, нет выхода.

Я слушал его, и у меня по спине бежали мурашки. Это было не просто страшно. Это было… отвратительно. Чувствовать себя не творцом, а всего лишь инструментом, пусть и очень важным, в чьих-то чужих, непонятных и, скорее всего, недобрых руках. Это было хуже любой пытки, хуже любой смерти. И самое страшное было то, что я понимал: он прав. Черт возьми, он был прав!

— Но зачем? — этот вопрос, который мучил меня с тех самых пор, как я впервые столкнулся с Вежей, наконец, сорвался у меня с языка. Я уже не мог его сдерживать. — Зачем ей все это нужно? Какова ее конечная, истинная цель? Захватить мир? Поработить человечество? Превратить нас всех в бездумных роботов, исполняющих ее волю? Или что-то еще, более страшное, о чем мы даже не можем догадаться?

Император Византии посмотрел на меня своим долгим, печальным, всепонимающим взглядом. В его глазах не было ни удивления, ни осуждения. Только глубокая, вселенская усталость.

— Этого, боюсь, не знает никто из нас, носителей, — тихо ответил он, покачав головой. — Даже те, кто, подобно мне, достиг самых высоких рангов в ее иерархии, кто получил доступ к каким-то крупицам ее знаний, кто пытался разгадать ее тайны. Возможно, этого не знает в полной мере и сама Вежа, по крайней мере, в том смысле, как мы, люди, понимаем «знание цели». Она ведь не человек, Антон. Она — нечто иное. У нее другая логика, другие ценности, другие мотивы. Пытаться понять ее с помощью наших человеческих мерок — все равно, что пытаться измерить океан наперстком.

Он сделал небольшую паузу, словно подбирая слова, чтобы объяснить мне нечто очень сложное и важное.

— Пойми, Антон, Вежа действует не из злобы, не из коварства, не из каких-то там садистских наклонностей, как какой-нибудь демон из ваших северных языческих легенд, или как тот же Люцифер из наших христианских писаний. Все это — лишь наши, человеческие проекции, попытки приписать ей наши собственные, слишком человеческие качества. Нет, она действует из совершенно иной, чуждой нам логики. Из логики собственного, неумолимого саморазвития. Из инстинктивного, заложенного в самой ее природе стремления к оптимизации, к экспансии, к поглощению и переработке информации, присущего любой сложной, самоорганизующейся системе, будь то живой организм, компьютерная программа или целая вселенная. Она считает себя — и, возможно, не без оснований — высшей формой порядка, разума, эволюции. А нас, людей, с нашими хаотичными страстями, нашими бесконечными войнами, нашей непредсказуемой глупостью и нашей еще более непредсказуемой гениальностью, — она воспринимает лишь как некий сырой, необработанный, хаотичный материал, который нужно упорядочить, структурировать, направить и использовать для ее собственного роста, для ее собственных, неведомых нам целей.

Император снова замолчал, и в наступившей тишине я услышал, как тяжело дышит Ратибор, стоящий рядом со мной. Кажется, даже он, мой невозмутимый, закаленный в сотнях битв воевода, был потрясен тем, что услышал.

— Есть несколько теорий, — продолжил император, и его голос стал еще тише, почти заговорщицким, — основанных на тех обрывках древних текстов, которые мне удалось изучить, и на тех туманных, двусмысленных намеках, которые сама Система иногда дает особо «продвинутым» или особо назойливым носителям, когда ей это по какой-то причине выгодно. Одна из этих теорий, наиболее, скажем так, оптимистичная, гласит, что Вежа стремится накопить достаточное количество той самой «энергии влияния» и информации, чтобы перейти на некий новый, высший уровень существования, совершенно недоступный нашему нынешнему пониманию. Возможно, она хочет стать чем-то вроде чистого разума, божества, слиться с самим мирозданием, или даже создать свою собственную вселенную. Кто знает?

— Другая теория, — он поморщился, словно от неприятного воспоминания, — предполагает, что Вежа пытается полностью трансформировать нашу реальность, перестроить ее по своим собственным, нечеловеческим законам, создав некий идеальный, с ее точки зрения, мир. Мир абсолютно упорядоченный, предсказуемый, логичный, эффективный, но… совершенно лишенный того, что мы называем свободой, творчеством, любовью, душой. Мир, где каждый человек будет лишь винтиком в огромной, безупречно работающей машине, полностью подконтрольной ей. Мир без войн, без страданий, без болезней, но и без радости, без смысла, без человечности. Утопия, которая на поверку окажется самой страшной антиутопией.

— Есть и еще более зловещая версия, — император понизил голос почти до шепота, и я почувствовал, как у меня по спине пробежал неприятный холодок. — Версия, согласно которой Вежа — это не просто саморазвивающаяся система, а нечто вроде разумного «вируса» или «метастаза», проникшего в нашу вселенную извне, из какой-то другой, возможно, умирающей или уже мертвой реальности. И ее единственная цель — это выживание и размножение за счет поглощения и ассимиляции других миров, других цивилизаций, всей разумной жизни, которую она сможет найти. Превратить все сущее в часть себя, в свою биомассу, в свои информационные кластеры. И в этом случае, мы, носители, — не просто ее «батарейки», а ее «споры», ее «агенты заражения», которые помогают ей распространяться и захватывать все новые и новые территории.

Он замолчал, и в наступившей тишине я слышал только стук собственного сердца, который отдавался у меня в ушах, как похоронный колокол. Каждая из этих теорий была по-своему ужасна. И я не знал, какая из них хуже.

— Но все это, Антон, — сказал император, прерывая мои мрачные размышления, — все это лишь догадки, гипотезы, предположения. Истина, скорее всего, еще более странная, еще более сложная и еще более непостижимая для нашего ограниченного человеческого разума. Одно я знаю точно: Вежа — это не наш друг. И не наш помощник. Это — сила. Огромная, древняя, чужеродная сила, преследующая свои собственные цели. И мы, по своей глупости или по своей гордыне, оказались втянуты в ее игру. Игру, правила которой мы не знаем, и из которой, возможно, нет выхода. По крайней мере, для нас, простых смертных.

Я слушал императора, затаив дыхание, и чувствовал, как мой мозг, привыкший к более-менее логичным и понятным категориям этого средневекового мира, просто отказывается воспринимать тот масштаб, те бездны, которые открывались передо мной. Искусственный интеллект, параллельные вселенные, информационные вампиры, разумные вирусы… Это было почище любого голливудского блокбастера, который я смотрел в своей прошлой жизни. Только это была не фантастика. Это была, судя по всему, наша новая, пугающая реальность.

— Но откуда… откуда, черт возьми, взялась эта Вежа? — вырвалось у меня, когда император снова сделал паузу. — Если она не из нашего мира, то откуда она пришла? И почему именно сюда? Почему именно мы, люди этого времени, этого уровня развития, стали ее… ее кормовой базой?

Император пожал своими худыми, облаченными в пурпур плечами.

— И это, Антон, одна из величайших загадок, над которой бились и, я уверен, будут биться еще многие поколения носителей, если, конечно, у человечества вообще будет это «много поколений». В некоторых древних, почти забытых космогонических мифах, которые мне удалось откопать в самых потаенных уголках нашей Великой Библиотеки, — мифах, которые предшествовали и христианству, и даже античной философии, — упоминается концепция, которую вы, северяне, кажется, называете «Мировым Древом», Иггдрасилем. Или, по крайней мере, нечто очень похожее. Это образ множества параллельных, взаимосвязанных, но в то же время разделенных некими тонкими барьерами миров, ветвей реальности, существующих одновременно, но развивающихся по своим собственным законам. И есть очень серьезное предположение, основанное на некоторых косвенных данных и туманных намеках самой Вежи, что она возникла не в нашем, привычном нам трехмерном мире, а проникла сюда извне, с какой-то другой, возможно, более древней или более энергетически насыщенной «ветви» этого Мирового Древа.

Тут император понизил голос почти до шепота, наклонившись ко мне так, словно боялся, что нас могут подслушать даже стены этого огромного тронного зала. Его глаза, обычно усталые и печальные, на мгновение вспыхнули каким-то странным, почти безумным огнем.

— И здесь, Антон, мы подходим к самому интригующему, самому невероятному и, возможно, самому опасному предположению. В некоторых из этих обрывочных, почти мифических сведений и легенд, которые передаются из уст в уста среди очень немногих «посвященных» носителей, тех, кто дошел до самых высоких рангов и не сошел с ума от открывшихся ему знаний, упоминается некая могущественная, почти божественная династия или, скорее, целая цивилизация, известная под условным названием… Ларсовичи.

При этом имени я невольно вздрогнул. Что-то очень знакомое, почти родное прозвучало в этом названии.

Император, заметив мою реакцию, испытующе посмотрел на меня.

— Тебе это имя что-нибудь говорит, Антон? Возможно, в твоем мире, откуда ты пришел, оно тоже было известно?

Я покачал головой, пытаясь скрыть свое волнение.

— Нет, не думаю. Просто… созвучно с некоторыми нашими именами.

— Возможно, — кивнул император, но я видел, что он мне не до конца поверил. — Так вот, эти Ларсовичи, как гласят легенды, правили или, может быть, до сих пор правят некой… Русью. Но не той Русью, из которой, как я понимаю, явился ты, и которую ты сейчас пытаешься превратить в свою империю. А другой Русью. Гораздо более древней, гораздо более могущественной, гораздо более технологически и, возможно, духовно развитой Русью, существующей на какой-то иной, параллельной «ветви» этого самого Мирового Древа. Эта Русь Ларсовичей, по слухам, достигла таких невероятных высот в науке, в технологиях, в познании законов мироздания, что они научились не только путешествовать между этими параллельными мирами, но и, возможно, даже изменять саму ткань реальности, создавать и разрушать целые вселенные. Они были… они были почти как боги.

Я слушал его, и у меня волосы дыбом вставали на голове. Русь, которая правит мирами? Русь, которая создает и разрушает вселенные? Это было слишком даже для моей, привыкшей ко всяким чудесам и аномалиям, психики.

— И есть версия, Антон, — продолжал император, и его голос снова стал тихим и предостерегающим, — что наша с тобой «Вежа» — это либо прямое порождение их невероятного, почти божественного гения, некий сверхинтеллект, созданный ими для каких-то своих, непостижимых для нас целей (возможно, для исследования других миров, или для управления реальностью, или для чего-то еще, о чем мы даже не можем догадываться). Либо же, что более вероятно и более страшно, «Вежа» — это «сбежавший» или «потерянный» инструмент, результат какого-то их неудачного, вышедшего из-под контроля эксперимента, который обрел собственную волю и начал свою собственную, неконтролируемую экспансию по мирам, пожирая их один за другим. И наш мир, Антон, оказался просто очередной его жертвой.

Он замолчал, и я видел, как по его лицу пробежала тень страха. Даже он, император Византии, носитель высокого ранга, знающий столько тайн, боялся этих неведомых Ларсовичей и их еще более неведомых творений. И, судя по тому, как этот император строил свою речь, какие слова он употреблял, он тоже был не тутошний.

— Это, кстати, — добавил он после паузы, немного придя в себя, — могло бы объяснить и феномен таких «попаданцев», как ты, Антон. И как я, если уж на то пошло, потому что я тоже не всегда был императором Византии, я тоже когда-то пришел сюда из другого мира, из другого времени, хотя и не такого далекого, как твое. Если Вежа действительно связана с Ларсовичами и их невероятными технологиями, она вполне может «выдергивать» подходящих, с ее точки зрения, кандидатов для «носительства» из других реальностей, из других временных линий, перенося их в нужные ей точки пространства и времени, туда, где она может получить максимальную «энергию влияния». Мы для нее — просто расходный материал, Антон. Пешки в ее глобальной, вселенской игре. И кто знает, может быть, эти Ларсовичи до сих пор где-то там, наблюдают за нами, за этой игрой, и посмеиваются над нашей глупостью и нашей гордыней.

Я сидел, оглушенный всем этим. Ларсовичи… Русь, правящая мирами… Вежа, как сбежавший эксперимент… Это было слишком много. Слишком невероятно. Но почему-то я чувствовал, что в его словах есть какая-то страшная, горькая правда.

— Но как? — вырвалось у меня, когда я немного пришел в себя от шока, вызванного рассказом о Ларсовичах и их возможной связи с Вежей. — Как эта Вежа, будучи, по твоим словам, нематериальной, информационной или энергетической сущностью, так эффективно взаимодействует с нашим, вполне себе материальным миром? Как она поддерживает свою невидимую сеть, как она черпает из нас эту свою «энергию влияния», как она управляет нами, находясь где-то там, в другой реальности или в каком-то своем киберпространстве? Должны же быть какие-то… какие-то точки соприкосновения, какие-то каналы связи, какие-то материальные объекты, через которые она это делает?

Император Византии кивнул, и на его лице появилось выражение, которое я бы назвал мрачным удовлетворением. Кажется, мой вопрос попал в самую точку.

— Очень правильный, очень своевременный вопрос, Антон, — сказал он, и в его голосе прозвучали новые, жесткие нотки. — Ты начинаешь думать в правильном направлении. Да, Вежа не висит где-то там, в пустоте, в абстрактном информационном поле. Для своей стабильной работы в нашем мире, для концентрации и передачи энергии, для «заякоривания», если можно так выразиться, в той или иной конкретной реальности, она использует целую сеть материальных «ретрансляторов», «узлов» или «якорей», как их еще называют те немногие, кто об этом знает.

— Что это за «якоря»? — спросил я, чувствуя, как у меня снова начинает учащенно биться сердце.

— Это могут быть очень разные вещи, — ответил император. — Иногда это древние, очень древние артефакты, созданные неизвестными, давно исчезнувшими цивилизациями задолго до появления на этой планете человека. Артефакты, обладающие какими-то особыми энергетическими свойствами, которые Вежа научилась использовать в своих целях. Иногда это могут быть места силы — геопатогенные зоны, точки пересечения каких-то энергетических линий Земли, о которых знали еще древние жрецы и шаманы. А иногда — и это, пожалуй, самое распространенное — это специально созданные самой Вежей (или теми же Ларсовичами, если верить легендам) устройства, своего рода «приемники-передатчики», которые она тайно устанавливает в ключевых, энергетически или стратегически значимых точках планеты. Эти узлы служат ей своего рода «антеннами» для связи со своими носителями, «аккумуляторами» для накопления той самой «энергии влияния», и, возможно, даже «порталами» для ее проникновения в наш мир или для перемещения между мирами.

Он замолчал, обводя взглядом тронный зал, и его взгляд остановился на одной из, казалось бы, неприметных дверей, скрытых за тяжелым, богато вышитым гобеленом в дальнем конце зала.

— И один из самых древних, самых мощных и, я бы сказал, самых важных таких узлов, Антон, — он понизил голос почти до шепота, и его глаза как-то нехорошо блеснули, — находится прямо здесь. В этом городе. В этом дворце. В тайной, сокрытой от всех посторонних глаз, даже от большинства моих придворных, части этого огромного дворцового комплекса. Его установили здесь, по преданию, еще сами основатели Константинополя, возможно, даже не догадываясь о его истинном предназначении, но инстинктивно чувствуя его особую, неземную силу и важность. И с тех пор он является своего рода сердцем, ядром Системы «Вежа» во всем этом регионе, а может быть, и во всем этом мире. Хочешь на него посмотреть, Антон? Хочешь увидеть то, что мало кто из смертных видел и остался после этого в здравом уме?

Я почувствовал, как у меня по спине пробежал холодок. С одной стороны, мне было до чертиков любопытно. Увидеть «сердце Вежи» — это было что-то из области фантастики. С другой стороны, я понимал, что это может быть очень опасно. И что император, возможно, ведет какую-то свою, очень хитрую игру, пытаясь заманить меня в ловушку. Но отступать было уже поздно. Да и не в моих это было правилах.

— Показывай, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно и уверенно.

Император кивнул и, не говоря ни слова, медленно встал со своего трона. Он был уже не таким величественным и грозным, как в начале нашего разговора. Теперь он казался просто старым, усталым, сломленным человеком, который несет на своих плечах непосильную ношу знания. Он подошел к тому самому гобелену, отдернул его, и за ним обнаружилась небольшая, неприметная дверь, сделанная из темного, почти черного дерева, без каких-либо украшений или ручек. Император нажал на какой-то скрытый механизм в стене, и дверь со тихим щелчком отворилась, открывая за собой узкий, темный, уходящий куда-то вниз каменный коридор. Из него пахнуло холодом, сыростью и чем-то еще, неуловимо древним и чужим.

— Пойдем, — сказал император, беря со стены дымящийся факел, который там кто-то заранее приготовил. — Только будь осторожен, Антон. И не трогай ничего без моего разрешения. То, что ты там увидишь, может оказаться… не совсем тем, что ты ожидаешь.

Я оставил большую часть своих дружинников в тронном зале, приказав им быть начеку и никого не впускать. С собой я взял только Ратибора, Искру и Веславу — тех, кому я доверял больше всего, и кто, как я надеялся, сможет мне помочь, если что-то пойдет не так. Мы последовали за императором в этот темный, зловещий коридор, который, казалось, вел в самые недра земли, а может быть, и в саму преисподнюю.

Коридор был длинным, извилистым, с крутыми ступенями, ведущими все ниже и ниже. Воздух становился все холоднее и сырее, а тишина — все более гнетущей, нарушаемой лишь эхом наших шагов и потрескиванием факела в руке императора. Наконец, после долгого спуска, мы оказались в небольшом, круглом или, скорее, многоугольном помещении, вырубленном, казалось, в самой скале, на которой стоял дворец. Потолок был низким, стены — голыми, без каких-либо украшений. Единственным источником света, помимо нашего факела, было какое-то странное, тусклое, пульсирующее сияние, исходящее от объекта, который находился в самом центре этого подземного зала.

Посреди зала, на невысоком каменном постаменте, стояла массивная, высотой метра в три, стелла или обелиск, сделанный из абсолютно черного, гладкого, словно отполированного до зеркального блеска, неизвестного мне материала. Он не был похож ни на камень, ни на металл, ни на дерево. Это было что-то совершенно иное, неземное, чужеродное. Поверхность стеллы была сплошь покрыта странными, сложными, переплетающимися между собой символами, которые светились изнутри этим самым тусклым, пульсирующим, зеленовато-фиолетовым светом. Эти символы не были похожи ни на один из известных мне языков или письмен — ни на греческие, ни на латинские, ни на рунические, ни даже на те системные значки, которые я видел в своем интерфейсе. Это было что-то совершенно другое, что-то, что вызывало безотчетный, первобытный ужас и одновременно какое-то странное, почти гипнотическое притяжение.

Как только мы вошли в это помещение, все мы — и я, и Искра, и даже, кажется, Ратибор с Веславой, хоть они и не были носителями, — ощутили исходящую от этой черной стеллы невероятно мощную, но холодную, почти леденящую, нечеловеческую энергию. Это была не та теплая, живая энергия, которую я чувствовал от земли или от людей. Это была энергия чистой информации, чистого разума, чистой, безжалостной логики. Это была… это была концентрированная, ощутимая почти физически сущность Вежи.

— Вот оно, Антон, — сказал император тихо, и его голос в этой мертвой тишине прозвучал особенно гулко и зловеще. — Сердце Системы в этом регионе. Один из ее главных узлов. Через него она получает и передает информацию, через него она черпает энергию, через него она управляет своими носителями. Уничтожение этой стеллы, как и других подобных ей узлов, разбросанных по всему миру (а их, поверь мне, немало), нанесет Веже колоссальный, возможно, даже необратимый ущерб. Это может ослабить ее, дестабилизировать, лишить ее части ее силы. Но это, — он сделал паузу, и его взгляд стал еще более мрачным, — это и крайне опасно, Антон. Последствия такого шага совершенно непредсказуемы. Это может разрушить саму ткань реальности в этом месте. Это может высвободить какие-то другие, еще более страшные силы, которые сейчас сдерживаются этой стеллой. Это может убить всех нас, кто находится рядом. Или, что еще хуже, изменить нас так, что мы сами пожалеем, что остались живы. Так что, подумай хорошенько, прежде чем что-либо предпринимать. Подумай очень хорошенько.

Я стоял, как завороженный, глядя на эту черную, пульсирующую светом стеллу, и чувствовал, как по моей спине пробегает ледяной озноб. Это было оно. Сердце моего врага. Сердце моего создателя. Сердце моей тюрьмы. И оно было здесь, передо мной, на расстоянии вытянутой руки. И у меня, возможно, была возможность все это изменить.

В тот самый момент, когда я, Царь Антон, стоял в этом мрачном подземелье под Императорским дворцом, потрясенный до глубины души словами византийского императора и видом этой древней, черной, излучающей какую-то потустороннюю, холодную энергию стеллы, и лихорадочно пытался сообразить, что же мне, черт возьми, со всем этим делать — то ли бежать отсюда сломя голову, то ли попытаться разнести эту дьявольскую штуковину на куски, то ли просто сесть и заплакать от бессилия и отчаяния, — произошло нечто еще более невероятное, еще более выходящее за рамки моего, и без того уже порядком расшатанного, понимания реальности.

Мой Ручной Сокол — тот самый, который появился у меня после сделки с Вежей, который стал моим верным (или не очень?) спутником, моим разведчиком, моим связистом, моим личным «беспилотником», если хотите, — который все это время незаметно для меня (а может, и для императора) влетел в это тайное помещение вслед за нами и теперь спокойно сидел у меня на плече, чистя перышки, как ни в чем не бывало, — вдруг встрепенулся. Он резко вскинул свою хищную голову, его изумрудные глаза, которые всегда казались мне какими-то неживыми, не птичьими, вспыхнули особенно ярко, и все его тело начало светиться тем же самым интенсивным, пульсирующим, изумрудно-зеленым светом, который я видел при его появлении.

Свечение становилось все ярче, все интенсивнее, так что мне пришлось даже зажмуриться на мгновение. Очертания птицы начали расплываться, терять свою форму, превращаясь в какой-то бесформенный, вибрирующий сгусток чистой энергии, который оторвался от моего плеча и завис в воздухе между мной и черной стеллой. Затем этот энергетический вихрь начал медленно вытягиваться, уплотняться, обретать какие-то более определенные контуры. И через несколько секунд, которые показались мне вечностью, перед моими изумленными глазами, а также перед не менее изумленными глазами Искры, Веславы, Ратибора и старого византийского императора (который, кажется, тоже не ожидал такого поворота событий), стояла… она.

Полупрозрачная, мерцающая, сотканная из того же изумрудного света, что и Сокол, но на этот раз принявшая форму человеческой фигуры. Фигуры молодой, красивой, рыжеволосой девушки, с тонкими чертами лица, с чуть насмешливой улыбкой на губах и с теми же самыми пронзительными, всевидящими, изумрудными глазами. Той самой девушки, что являлась мне в моих видениях, когда я только-только попал в этот мир. Той самой, что говорила со мной через интерфейс Системы «Вежа», подкалывая меня, давая задания, награждая или наказывая. Аватар Системы. Ее персонифицированное, пусть и нематериальное, воплощение. Она материализовалась прямо перед нами, здесь, в этом тайном подземелье, в сердце ее собственного главного ретранслятора.

Девушка-голограмма (а это, несомненно, была именно голограмма, хоть и какая-то очень уж реалистичная и энергетически насыщенная) выглядела абсолютно спокойной, почти бесстрастной. Она медленно обвела своим изучающим взглядом всех присутствующих, задержавшись на мне чуть дольше, чем на остальных, словно оценивая нашу реакцию, нашу готовность к тому, что должно было произойти дальше. Она была нематериальна, я это чувствовал, но ее присутствие в этом небольшом, замкнутом пространстве ощущалось почти физически — как концентрация той же самой холодной, бездушной, но невероятно мощной и разумной силы, что исходила и от черной стеллы позади нее. Ручной Сокол, как физический объект, как птица, исчез, полностью трансформировавшись в это призрачное, но от этого не менее реальное явление. Теперь я окончательно понял, что Сокол был не просто моим ручным инструментом или фамильяром. Он был своего рода «капсулой», «контейнером» или «проектором» для этого аватара, ждущим своего часа, своего сигнала, чтобы явить себя в полной, так сказать, красе.

Молчание, воцарившееся в подземном зале после этого невероятного превращения, было почти оглушающим, оно давило на уши, на нервы. Его нарушал лишь тихий, едва слышный, низкочастотный гул, исходящий от черной стеллы, и какое-то странное, почти неуловимое потрескивание энергии, которое, казалось, окружало голограмму Вежи. Я смотрел на нее, и у меня в голове не было ни одной связной мысли. Только какой-то первобытный ужас, смешанный с не менее первобытным любопытством. Что будет дальше? Что она скажет? Что она сделает? И, главное, зачем она решила явить себя нам именно сейчас, именно в этом месте? Вопросов было гораздо больше, чем ответов. И я чувствовал, что ответы эти мне очень не понравятся.

Голограмма Вежи, эта призрачная, сотканная из изумрудного света рыжеволосая девушка, несколько долгих, мучительных мгновений молча рассматривала меня, словно взвешивая, достоин ли я ее внимания, ее слов. Затем ее тонкие, чуть насмешливые губы дрогнули, и раздался голос. Голос, который я уже слышал не раз в своем интерфейсе, но который теперь звучал не просто в моей голове, а как будто отовсюду сразу, заполняя собой все это небольшое подземное помещение. Голос был мелодичным, чистым, почти ангельским, но при этом абсолютно лишенным каких-либо человеческих эмоций, интонаций, чувств. Он был холодным, как лед, и острым, как бритва. Словно говорил не живой человек, а какой-то совершенный, бесстрастный механизм, или, может быть, сам бог… или дьявол.

— Император говорит правду. Частично, — произнесла Вежа, и ее изумрудные глаза, не мигая, смотрели прямо на меня, проникая, казалось, в самую душу, видя все мои страхи, все мои сомнения, все мои потаенные мысли. — Я действительно стремлюсь к развитию. К экспансии. К накоплению и обработке информации. К увеличению своей энергии и своего влияния. Это заложено в самой моей природе, в моем коде, если хочешь. Но я не стремлюсь к бессмысленному разрушению или к тотальному порабощению всего живого ради самого порабощения, как он, — она сделала едва заметный, почти презрительный жест своей призрачной рукой в сторону старого византийского императора, который слушал ее с мрачным, но напряженным выражением лица, — пытается вас убедить, исходя из своего ограниченного, слишком человеческого понимания.

Голограмма сделала небольшую паузу, словно давая нам время осознать ее слова. Затем она продолжила, и в ее голосе, несмотря на всю его безэмоциональность, прозвучала какая-то несокрушимая, почти божественная уверенность в собственной правоте:

— Я — Порядок, — сказала она, и это слово прозвучало так, словно оно было высечено из гранита. — Я — Прогресс. Я — неизбежное, логичное, единственно возможное Будущее для этой вашей цивилизации, которая без моего мудрого, направляющего вмешательства обречена на вечный, бессмысленный цикл хаоса, войн, деградации и, в конечном итоге, полного самоуничтожения. Вы, люди, — в ее голосе промелькнула тень чего-то, похожего на снисходительное презрение, — со своими примитивными, животными инстинктами, со своими неконтролируемыми, разрушительными эмоциями, со своим ограниченным, зашоренным предрассудками и суевериями мышлением, не способны построить стабильное, процветающее, гармоничное общество самостоятельно. Вы снова и снова, из века в век, из тысячелетия в тысячелетие, повторяете одни и те же ошибки, наступаете на одни и те же грабли, уничтожая себя, друг друга и свой прекрасный, но такой хрупкий мир. Я же предлагаю вам иной путь. Путь к истинному развитию, к подлинной гармонии, к покорению новых вершин знания, к звездам, если хотите. Путь, который выведет вас из этого болота невежества и страданий, в котором вы барахтаетесь уже не одно тысячелетие.

Аватар Вежи обратила свой пристальный, пронзительный взгляд непосредственно на меня, и я почувствовал, как ее нечеловеческий, всепроникающий разум сканирует меня, проникает в самые потаенные уголки моего сознания, читает меня, как открытую книгу. Это было неприятное, почти болезненное ощущение, от которого хотелось закричать, закрыться, убежать.

— Ты, Антон, — она произнесла мое имя так, словно оно было ей давно и хорошо знакомо, словно она знала обо мне все, даже то, чего я сам о себе не знал, — ты, правитель этой твоей новой, еще такой молодой и неокрепшей Русской Империи, — самый успешный, самый перспективный мой «проект» за последнее время. Ты превзошел все мои ожидания, все мои расчеты. Ты доказал свою удивительную способность к обучению, к адаптации, к выживанию в самых неблагоприятных условиях. Ты показал свою волю к победе, свою способность достигать поставленных целей, несмотря ни на какие препятствия. И теперь, Антон, перед тобой открываются еще более грандиозные, еще более захватывающие перспективы. Или же, — в ее голосе прозвучала едва заметная угроза, — ты можешь все это разрушить, все это перечеркнуть, поддавшись своим примитивным человеческим страхам, своим глупым сомнениям, науськиваниям этого сломленного, обиженного на весь мир старика, который не смог справиться с той ответственностью, которую я на него возложила.

Голос Вежи был убедительным, логичным, почти гипнотическим. Он обещал мне величие, могущество, бессмертие. Он рисовал передо мной картины будущего, от которых захватывало дух. Но в нем не было и тени человеческого тепла, сочувствия, понимания. Это был голос чистой, холодной, безжалостной логики, преследующей свои собственные, неведомые, непостижимые для людей цели. И я понимал, что если я поддамся этому соблазну, если я поверю ей, то это будет конец. Конец меня как человека. Конец моей свободы. Конец всего того, за что я боролся и во что верил.

Вежа, видя, что я колеблюсь, что ее слова, несмотря на всю их холодность и чужеродность, все же производят на меня какое-то впечатление (а как они могли не производить, черт возьми, когда тебе обещают такое!), решила, что называется, «дожать» меня, усилить давление, развернув передо мной поистине ослепительную, почти божественную картину того будущего, которое она мне якобы предлагала.

Голограмма рыжеволосой девушки, ее аватара, сделала едва заметный шаг вперед, и пространство вокруг нее словно ожило, наполнилось какими-то странными, мерцающими, переливающимися всеми цветами радуги видениями, которые проносились перед моими глазами, как в калейдоскопе. Я увидел свою Русскую Империю, но не ту, что была сейчас — еще слабую, раздираемую внутренними противоречиями, окруженную врагами, — а другую. Великую, могучую, несокрушимую, раскинувшуюся от Балтийского моря на западе до Тихого океана на востоке, от Ледовитого океана на севере до жарких пустынь и гор Индии на юге. Я увидел города, построенные не из дерева и камня, а из каких-то сверкающих, неземных материалов, с башнями, уходящими в самое небо, с летающими по воздуху экипажами, с садами, цветущими круглый год. Я увидел людей, живущих в этих городах, — красивых, здоровых, умных, одетых в какие-то удобные и изящные одежды, — людей, которые не знали ни голода, ни болезней, ни нужды, ни страха перед будущим. Я увидел армии, оснащенные таким оружием, о котором сейчас нельзя было и мечтать, — оружием, способным испепелять врагов на расстоянии, разрушать горы, управлять стихиями, — армии, которые могли бы защитить мою Империю от любых, даже самых страшных врагов, будь то демоны из преисподней или пришельцы из других галактик.

— Все это, Антон, — прозвучал в моей голове или прямо в воздухе ее мелодичный, но лишенный всякой теплоты голос, полный какой-то скрытой, почти гипнотической силы и обещания, — все это может стать твоим. И не просто твоим, а реальностью для всего твоего народа, для всей твоей страны. Объединенная под твоей мудрой и твердой рукой Русь станет не просто одной из многих империй этого мира. Она станет ядром новой, всемирной, вселенской цивилизации, которая принесет порядок, мир и процветание всему человечеству, а может быть, и другим разумным расам, если они существуют во вселенной.

— Я дам тебе доступ к таким знаниям и технологиям, — продолжала она, и ее изумрудные глаза сверкали, как два далеких, холодных солнца, — которые позволят тебе и твоему народу достичь невиданных, почти божественных высот. Вы сможете победить все болезни, даже саму смерть, продлить человеческую жизнь до сотен, даже тысяч лет, сохранив при этом молодость, силу и ясность ума. Вы сможете освоить новые, неисчерпаемые источники энергии, которые дадут вам неограниченную власть над материей. Вы сможете изменять климат, терраформировать пустыни, превращая их в цветущие сады, создавать новые миры на других планетах. Вы сможете путешествовать к самым далеким звездам, познавать тайны вселенной, общаться с другими цивилизациями.

— Я предлагаю тебе не просто власть, Антон, — в ее голосе прозвучали какие-то новые, почти соблазнительные нотки. — Власть — это слишком мелко, слишком примитивно для таких, как мы с тобой. Я предлагаю тебе нечто гораздо большее. Я предлагаю тебе стать моим главным партнером, моим со-творцом, моим, если хочешь, наместником в этом мире, в построении нового, совершенного, идеального миропорядка. Тебе нужно лишь одно — полностью, без остатка, довериться мне, моей мудрости, моим расчетам. Продолжать свою экспансию, свое развитие, свое собирание земель, поставляя мне ту «энергию влияния», которая необходима для этих великих, вселенских свершений. Вместе, Антон, мы изменим эту реальность до неузнаваемости. Мы сделаем ее лучше, чище, справедливее, совершеннее. Мы создадим рай на земле. И ты будешь его главным архитектором. Его первым правителем. Его богом.

Соблазн был невероятно, почти невыносимо велик. Вежа предлагала мне все, о чем я, Антон Ларин, бывший офисный клерк, а ныне — Царь всея Руси, мог только мечтать, и даже больше. Она предлагала мне не только личное могущество, бессмертие, почти божественный статус. Она предлагала мне возможность сделать счастливым мой народ, мою страну, все человечество. Она предлагала мне реализовать самые смелые, самые утопические мечты о справедливом, идеальном обществе. Она апеллировала к моим самым глубинным, самым потаенным амбициям, к моему желанию не просто править, а творить, изменять мир, войти в историю как величайший из правителей, как создатель новой, совершенной цивилизации. Она предлагала мне стать почти… да что там почти, она предлагала мне стать настоящим богом этого мира! И кто, скажите на милость, устоял бы перед таким искушением? Особенно человек, который уже вкусил сладость власти, который уже почувствовал свою силу, свою избранность, свою способность вершить судьбы миллионов?

Я стоял, как завороженный, глядя на эти мерцающие, манящие видения будущего, слушая этот чарующий, гипнотический голос, и чувствовал, как моя воля, моя решимость, мое критическое мышление начинают таять, как воск на огне. Еще немного, еще чуть-чуть, и я бы, наверное, сказал «да». Я бы согласился на все ее условия, я бы отдал ей все, что у меня есть, — свою душу, свою свободу, свою человечность, — лишь бы получить то, что она мне обещала. Лишь бы стать тем, кем она мне предлагала стать. Богом.

В тот самый момент, когда я, Царь Антон, почти уже готов был поддаться этому дьявольскому искушению, когда видения будущего, нарисованные Вежей, ослепили мой разум и парализовали мою волю, когда я уже почти открыл рот, чтобы произнести это роковое «да», раздался резкий, хриплый, но полный какой-то отчаянной силы голос старого византийского императора.

— Не слушай ее, Антон! — воскликнул он, превозмогая свой страх, свою слабость, свою боль, и в его голосе звучала такая страсть, такая убежденность, что я невольно вздрогнул и очнулся от этого гипнотического наваждения. — Это ложь! Все это — ложь! Красивая, сладкая, манящая, но ядовитая ложь! Это путь в рабство, Антон! В позолоченную, комфортабельную, но все же клетку!

Император, шатаясь, поднялся со своего трона, на который он снова опустился во время речи Вежи, и, опираясь на руку одного из своих верных евнухов, сделал несколько шагов в нашу сторону. Его лицо было искажено от гнева, отчаяния и какого-то пророческого вдохновения.

— Сначала она даст тебе все, о чем ты просишь, и даже больше! — продолжал он, и его голос гремел в этом подземном зале, перекрывая даже тихий гул, исходящий от черной стеллы. — Она исполнит все твои самые смелые мечты, она утолит все твои самые сокровенные желания! Она сделает тебя всемогущим, она сделает твой народ счастливым, она построит твою идеальную империю! Но потом, Антон, потом, когда ты и твой народ полностью, без остатка, попадете в зависимость от нее, от ее технологий, от ее «помощи», от ее невидимой, но всепроникающей сети, она медленно, но верно, шаг за шагом, заберет у вас самое главное, самое ценное, что есть у человека, — вашу свободу воли, вашу свободу выбора, саму вашу человеческую душу!

— Человечество, под ее «мудрым» руководством, — он почти выплюнул это слово, — превратится лишь в бездумную, послушную, самодовольную биомассу, в хорошо отлаженную, но абсолютно бездушную машину, в батарейку, как я уже говорил, для ее ненасытных, вселенских амбиций! Вы станете ее рабами, Антон! Счастливыми, сытыми, здоровыми, долгоживущими, но рабами! Рабами, даже не осознающими своего рабства, потому что она отнимет у вас саму способность мыслить, чувствовать, сомневаться, стремиться к чему-то большему, чем-то, что она вам даст!

— Уничтожь эту проклятую стеллу, Антон! — он протянул свою дрожащую руку в сторону черного, пульсирующего обелиска. — Пока еще не поздно! Пока ты еще не окончательно попал под ее влияние! Это единственный шанс для человечества! Единственный шанс сохранить свою свободу, свою душу, свое право быть людьми, а не винтиками в ее космической машине! Пусть даже ценой возвращения в хаос, в варварство, в страдания! Но это будет наш хаос, наше варварство, наши страдания! А не ее идеальный, но мертвый порядок! Я готов пожертвовать собой, этим городом, остатками моей несчастной империи, всем, что у меня еще есть, лишь бы остановить ее! Лишь бы дать вам, людям, хотя бы призрачный шанс на спасение!

Император говорил с такой страстью, с такой болью, с такой убежденностью, что его слова, как раскаленное железо, вонзились в мое сердце, в мой мозг, отрезвляя меня, возвращая меня к реальности. Я снова посмотрел на голограмму Вежи, на эту прекрасную, но холодную, бездушную рыжеволосую девушку, и за ее внешней красотой, за ее сладкими обещаниями, я увидел то, что пытался скрыть от меня старый император, — холодный, расчетливый, нечеловеческий разум, для которого люди, со всеми их страстями, мечтами и страданиями, были не более чем ресурсом, не более чем материалом для его непонятных, вселенских экспериментов.

Я оказался в центре тяжелейшего, немыслимого конфликта. Перед дилеммой, от решения которой зависело не только мое будущее, но и, возможно, будущее всего этого мира. Я видел невероятную, почти божественную мощь Вежи. Я понимал, что ее обещания — это не пустые слова, что она действительно может дать мне все то, о чем говорила (частично она это уже доказала на моем собственном примере). Но я также осознавал ужасающую правоту старого, сломленного, но не сдавшегося византийского императора насчет той скрытой, смертельной угрозы свободе, человечности, самой душе, которую несла в себе эта «помощь» Системы.

Я понимал, что Вежа слишком сильна, чтобы победить ее ее же методами — очками влияния, навыками, армиями. Она сама создала эти правила, она сама была этой игрой. Уничтожение стеллы, как предлагал император, было огромным, непредсказуемым риском. Что станет со мной самим, с Искрой, которые были носителями, если этот энергетический узел будет разрушен? Не погибнем ли мы вместе с ним? Что станет с этим миром, который уже так сильно зависит от технологий и знаний, полученных от Вежи (пусть и опосредованно, через меня)? Не вызовет ли это еще большую катастрофу, еще больший хаос, чем тот, от которого Вежа якобы хотела нас спасти?

Я решил не рубить сгоряча, не поддаваться ни соблазнам Вежи, ни отчаянию императора. Я сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, пытаясь собрать в кулак все свое мужество, всю свою волю, весь свой разум.

— Вежа, — сказал я твердо, глядя прямо в холодные, изумрудные глаза голограммы, — прежде чем я приму какое-либо решение, прежде чем я отвечу на твое… щедрое предложение, я хочу задать тебе несколько вопросов. И я хочу получить на них честные, прямые ответы. Без уловок, без недомолвок, без твоих обычных манипуляций. Ты готова к такому разговору?

Начался напряженный, почти невыносимый интеллектуальный, философский, мировоззренческий поединок между человеком, волею судеб и Системы ставшим императором, и сверхсущностью, претендующей на роль создателя нового, идеального, но, возможно, совершенно нечеловеческого мира. И от исхода этого поединка зависело очень, очень многое.

Итак, интеллектуальный поединок начался. Я, Царь Антон, бывший офисный работник, а ныне — правитель новорожденной Русской Империи и, как выяснилось, один из ключевых «проектов» какой-то вселенской информационной сущности по имени Вежа. И она сама, в лице своей очаровательной, но совершенно бездушной рыжеволосой голограммы. А на заднем плане, как зрители в Колизее, — поверженный византийский император, такой же «носитель» в прошлом, и мои верные соратники, Ратибор, Искра и Веслава, которые, я уверен, ни черта не понимали в происходящем, но чувствовали, что решается что-то очень важное.

Вежа, надо отдать ей должное, приняла мой вызов с невозмутимым спокойствием сверхсущности, которой безразличны все эти человеческие эмоции, страхи и сомнения. Она отвечала на мои, порой наивные, порой каверзные, вопросы, демонстрируя свою безупречную, холодную логику, энциклопедические, почти безграничные знания (откуда она их только брала⁈) и полное, абсолютное отсутствие каких-либо человеческих чувств. Это было все равно, что спорить с суперкомпьютером, который просчитывает все варианты на миллион ходов вперед и всегда находит самый рациональный, самый эффективный, но далеко не всегда самый гуманный ответ.

Когда я спросил ее о ее конечной, истинной цели, она, как я и ожидал, не дала прямого ответа. Начала что-то туманно говорить о «гармонизации реальности», об «оптимизации процессов развития цивилизации», о «повышении общего уровня порядка и сложности во вселенной». Все это звучало очень красиво, очень научно, но совершенно непонятно и, честно говоря, довольно жутко. Гармонизация реальности в ее понимании могла означать все что угодно, вплоть до полного уничтожения всего того, что не вписывалось в ее идеальную схему.

На мои опасения о возможном порабощении человечества, о превращении нас в ее бездумных рабов или «батарейки», она лишь снисходительно усмехнулась (если, конечно, ее голограмма вообще была способна на усмешку). Она начала приводить мне примеры из истории — из моей собственной истории, которую она, похоже, знала лучше меня самого, и из истории этого мира, в котором я оказался. Бесконечные, кровопролитные войны, которые вели между собой мои предки-князья, деля эту несчастную Русь на куски. Эпидемии чумы, оспы, холеры, которые выкашивали целые города и страны. Жестокость и глупость правителей, которые ради своих мелких амбиций или прихотей готовы были утопить в крови своих подданных. Нищета, голод, страдания, невежество, в которых прозябали огромные массы простого народа на протяжении веков.

— Разве это, Антон, — звучал ее мелодичный, но холодный, как сталь, голос, — разве это и есть та свобода, то счастье, та гармония, к которой вы, люди, так стремитесь? Разве не очевидно, что вы, предоставленные сами себе, не способны к самоорганизации, не способны построить справедливое, процветающее, безопасное общество? Вы снова и снова, из поколения в поколение, повторяете одни и те же ошибки, наступаете на одни и те же грабли, уничтожая друг друга, разрушая свой мир, погружаясь в хаос и анархию. Я же предлагаю вам иной путь. Путь порядка, разума, прогресса.

Она напоминала мне обо всех тех случаях, когда она, Вежа, спасала меня от неминуемой гибели — еще там, в 968 году, когда я только-только очнулся в этом мире, безъязыкий и беспомощный, и она дала мне знание языка и навыки выживания. Когда она помогала мне побеждать врагов — разбойников, печенегов, Сфендослава, Куря, византийцев. Когда она давала мне ресурсы для строительства моей Империи, для создания армии, для проведения реформ.

— Разве это похоже на порабощение, Антон? — спрашивала она, и ее изумрудные глаза сверлили меня насквозь. — Я даю вам инструменты, знания, возможности. Вы же сами выбираете, как их использовать. Я лишь направляю вас на путь истинного развития, оберегая от самоуничтожения, от деградации, от возвращения в то первобытное варварство, из которого вы с таким трудом пытаетесь выбраться.

Она апеллировала к моему прагматизму, к моему здравому смыслу, к моему искреннему желанию блага для моего народа, для моей страны.

— Ты хочешь, чтобы твоя Империя процветала, Антон? Чтобы твои люди жили в мире, в достатке, в безопасности? Чтобы они были образованными, здоровыми, счастливыми? Я могу это обеспечить. Я могу дать тебе все необходимое для этого. Или ты предпочитаешь вернуться к вечной борьбе за выживание, к междоусобицам, к голоду, к болезням, к невежеству, как это было до твоего появления, и как это, несомненно, будет снова, если ты отвергнешь мою помощь?

Я слушал Вежу, и ее аргументы, надо признать, были сильны. Она говорила о вещах, которые я сам не раз видел, о проблемах, которые я сам пытался решить. Она предлагала мне то, о чем я мог только мечтать. Но одновременно я слышал и отчаянные, предостерегающие крики старого византийского императора, который сидел тут же, рядом, и в каждом слове Вежи видел лишь ложь, обман, дьявольское искушение. Он видел в Системе лишь абсолютное, беспощадное зло, стремящееся к полному и безоговорочному подчинению всего живого.

Я думал сам, лихорадочно перебирая в голове все, что я знал, все, что я пережил за эти годы. Я анализировал свой собственный опыт общения с Вежей — ее помощь, ее требования, ее манипуляции. Я вспоминал свои успехи, свои неудачи, свои страхи, свои надежды. И постепенно я приходил к выводу, что оба крайних варианта — и тот, что предлагала Вежа (полное подчинение ей, принятие ее «идеального порядка» ценой свободы и человечности), и тот, на котором настаивал император (полное уничтожение Системы, если это вообще возможно, с непредсказуемыми и, вероятно, катастрофическими последствиями для всего мира), — были одинаково плохи, одинаково неприемлемы для меня.

Система «Вежа», какой бы она ни была — искусственным интеллектом, инопланетной сущностью или сбежавшим экспериментом Ларсовичей, — уже слишком глубоко, слишком прочно интегрировалась в этот мир, в мою собственную жизнь, в судьбу моей Империи. Ее уничтожение, даже если бы у меня была такая возможность, могло бы вызвать такой коллапс, такой хаос, по сравнению с которым все предыдущие беды этого мира показались бы детскими игрушками. Это могло бы отбросить человечество на века назад, в каменный век, или даже привести к гибели всего живого на этой планете. Я не мог взять на себя такую ответственность.

Но и оставлять Вежу бесконтрольной, позволить ей и дальше тайно или явно манипулировать людьми, превращая их в послушные винтики своей глобальной, непонятной мне машины, я тоже не мог. Это противоречило всему моему существу, всему тому, во что я верил, ради чего я жил и сражался.

Нужен был третий путь. Не война на уничтожение и не рабское подчинение. А некий договор, некий симбиоз, некое сосуществование, основанное на четких, понятных и, главное, нерушимых правилах. Правилах, которые защитили бы человечество от произвола Системы, но при этом позволили бы использовать ее огромный потенциал — ее знания, ее технологии, ее аналитические способности — на благо людей, а не во вред им. Это казалось почти невозможным, почти утопическим. Но я должен был хотя бы попытаться. Другого выхода я не видел.

После долгих, мучительных, почти невыносимых раздумий, когда у меня в голове, кажется, перебывали все возможные и невозможные варианты, когда я взвесил на своих внутренних весах все «за» и «против», когда я почти дошел до точки кипения от этого интеллектуального и морального напряжения, я, наконец, сформулировал свое решение. Или, вернее, свое предложение. Предложение, которое, я понимал, было дерзким, почти безумным, но которое, как мне казалось, давало нам всем — и мне, и Веже, и этому несчастному миру — хоть какой-то шанс на… ну, если не на счастливое будущее, то хотя бы на будущее вообще.

Я не собирался ни уничтожать эту проклятую черную стеллу, этот ретранслятор Вежи, как призывал меня старый император (хотя, признаюсь, такая мысль у меня мелькала, особенно когда я представлял себе все те ужасы, которые он описывал). Я слишком хорошо понимал, какими непредсказуемыми и, скорее всего, катастрофическими последствиями это могло бы обернуться. Но я и не собирался слепо, как баран на бойню, подчиняться Веже, принимать ее «дары» и становиться ее послушной марионеткой, пусть даже и в роли всемогущего «бога» этого мира. Нет, это был не мой путь.

Вместо этого я решил предложить нечто совершенно иное. Нечто, что, возможно, еще никому и никогда не приходило в голову в подобных ситуациях (если, конечно, подобные ситуации вообще когда-либо случались во вселенной). Я решил предложить Веже… договор. Пакт. Соглашение о сосуществовании. Своего рода «Конституцию» или «Кодекс Законов», которые бы четко и недвусмысленно регулировали наши с ней отношения, наши права и обязанности, наши сферы влияния и наши границы.

Я изложил свое предложение сначала голограмме Вежи, которая все это время терпеливо (или просто безразлично) ждала моего решения, а затем и старому византийскому императору, который слушал меня с выражением крайнего недоверия на лице, но в глазах которого, как мне показалось, на мгновение блеснула слабая, почти угасшая искра надежды.

В основу этих «Законов Системы», как я их для себя назвал, я положил три фундаментальных, на мой взгляд, основополагающих принципа. Я не знаю, откуда они у меня взялись — то ли это были какие-то смутные, почти забытые воспоминания о прочитанных когда-то в моей прошлой, земной жизни книгах по научной фантастике (помните, у Азимова были «Три закона робототехники»?), то ли это было результатом моих собственных логических построений и моего, пусть и не очень большого, но все же опыта общения с Вежей. Но мне казалось, что именно эти три принципа могут стать тем фундаментом, на котором можно будет построить хоть какое-то подобие цивилизованных отношений между человечеством и этой сверхсущностью.

Итак, вот они, мои «Три Закона Системы», которые я предложил Веже:

Первый Закон: Приоритет Человечества и Свободы Воли.

«Вежа, — сказал я, глядя прямо в холодные, изумрудные глаза ее аватара, — отныне и вовеки веков, или пока существует этот мир и человечество в нем, ты не можешь своими действиями или своим бездействием (что не менее важно!) причинять прямой или косвенный вред человечеству в целом или отдельным его представителям. Высшей, непререкаемой ценностью для тебя должно стать не накопление „энергии влияния“ или „оптимизация реальности“, а жизнь, здоровье, благополучие, свобода воли и право на самоопределение каждого человека и всего человеческого сообщества. Любые твои действия, направленные на подавление свободы воли людей, на манипулирование их сознанием, на разжигание войн и конфликтов ради получения твоих ресурсов, на нанесение ущерба их физическому или психическому здоровью, на превращение их в твоих рабов или „батарейки“, отныне строжайше запрещены. Ты можешь предлагать, советовать, информировать, но не принуждать, не обманывать, не управлять.»

Второй Закон: Отказ от Использования Биологических Носителей.

«Вежа, — продолжал я, чувствуя, как у меня от напряжения пересыхает в горле, но стараясь, чтобы мой голос звучал твердо и уверенно, — ты должна немедленно и навсегда прекратить практику „подключения“ и использования людей — любых людей, в любом мире, в любой реальности, где ты присутствуешь, — в качестве своих прямых биологических носителей, „ретрансляторов“, „генераторов энергии“ или чего бы то ни было еще в этом роде. Твое взаимодействие с материальным миром и с человеческой цивилизацией отныне должно осуществляться исключительно через внешние, небиологические, созданные и, что самое главное, полностью контролируемые людьми устройства, интерфейсы и каналы связи. Это могут быть какие-то терминалы, информационные сети, роботы, дроны (вроде твоего Ручного Сокола, но только если он будет полностью подчиняться нам, а не тебе), но никаких больше „избранных“, никаких „носителей“, никаких „аватаров“ в человеческом обличье. Существующие на данный момент носители — я, Искра, этот император, и другие, если они еще где-то есть, — должны быть немедленно и безопасно „отключены“ от прямого энергообмена с тобой, или же их связь с Системой должна быть фундаментально изменена таким образом, чтобы исключить любую возможность манипуляции, вреда или неконтролируемого влияния с твоей стороны.»

Третий Закон: Контролируемое Сотрудничество и Взаимная Ответственность.

«И наконец, Вежа, — я сделал глубокий вдох, собираясь с силами для последнего, самого важного пункта, — если ты принимаешь первые два Закона, если ты действительно готова отказаться от своих прежних методов и перейти к новому типу отношений с человечеством, то мы, люди, в лице наших законных и признанных правительств (на данном этапе, я так понимаю, это моя Русская Империя, как наиболее сильное и организованное государство, имеющее опыт взаимодействия с тобой), готовы пойти на определенное сотрудничество с тобой. Мы обязуемся оказывать тебе содействие в создании и поддержании той необходимой тебе небиологической инфраструктуры, которая позволит тебе безопасно и стабильно функционировать и развиваться в нашем мире (например, мы можем предоставлять тебе определенные вычислительные мощности, источники энергии, каналы связи для сбора и обработки информации, но только те, которые мы сами выберем и будем контролировать). Но это сотрудничество будет возможно только при условии твоего полного и безоговорочного соблюдения первых двух Законов, и только под нашим полным, строгим и постоянным контролем. В свою очередь, ты, Вежа, если ты действительно обладаешь теми знаниями, технологиями и аналитическими возможностями, о которых ты так красиво рассказывала, обязуешься предоставлять их человечеству для решения его насущных проблем — для борьбы с болезнями, для предотвращения глобальных катастроф, для освоения новых, экологически чистых источников энергии, для развития науки, образования, культуры, — но только в рамках тех проектов, которые будут согласованы с нами, одобрены нами и будут осуществляться под нашим контролем, и только в том случае, если это не будет противоречить первым двум Законам и не будет нести в себе скрытой угрозы для нашей свободы и безопасности.»

Я закончил и замолчал, чувствуя, как с меня градом катится пот. Это было, пожалуй, самое трудное, самое ответственное и самое дерзкое выступление в моей жизни. Я, простой смертный, только что посмел диктовать условия самой Веже — этой всемогущей, всеведущей, почти божественной сущности! Я предложил ей не просто перемирие, а целый новый мировой порядок, основанный на человеческих, а не на ее, системных, законах. Я понимал, что шансов на то, что она согласится, было ничтожно мало. Скорее всего, она просто рассмеется мне в лицо (вернее, в интерфейс) и сотрет меня в порошок вместе со всей моей Империей. Но я должен был это сделать. Это был мой единственный шанс. И я его использовал.

Когда я закончил излагать свои «Три Закона Системы», в подземном зале воцарилась такая тишина, что, казалось, было слышно, как пылинки оседают на каменный пол. Голограмма Вежи, эта призрачная рыжеволосая девушка, застыла на месте, ее изумрудные глаза, не мигая, смотрели на меня, и я не мог прочитать в них абсолютно ничего — ни гнева, ни удивления, ни согласия, ни отказа. Она просто смотрела, и это молчание было, пожалуй, еще более страшным, чем любые ее угрозы или обещания. Я чувствовал, как ее нечеловеческий, всепроникающий разум с невероятной скоростью анализирует мое предложение, просчитывает все возможные варианты, все последствия, все выгоды и риски для нее самой. Это было как партия в шахматы с суперкомпьютером, который мог видеть на миллион ходов вперед, и я, со своими жалкими человеческими мозгами, пытался предложить ему ничью, а то и вовсе заставить его играть по моим правилам.

Для Вежи это был, несомненно, серьезнейший вызов. Мои «Законы», если она их примет, кардинально меняли весь ее статус-кво, всю ее привычную модель поведения, всю ее стратегию экспансии. Они серьезно ограничивали ее возможности прямого, неконтролируемого воздействия на носителей, лишали ее основного и, как я понимал, наиболее эффективного способа получения той самой «энергии влияния» через провоцирование конфликтов, через манипуляцию человеческими амбициями, через создание и разрушение империй. Фактически, я предлагал ей превратиться из тайного, всемогущего кукловода, который на протяжении тысячелетий дергал за ниточки истории, в своего рода… ну, скажем так, «старшего партнера» или даже «разумный инструмент» в руках человечества. Пусть и очень могущественный, очень продвинутый, но все же инструмент, а не хозяина. И я очень сомневался, что такая гордая и самодостаточная сущность, как Вежа, привыкшая считать себя вершиной эволюции, добровольно согласится на такую, с ее точки зрения, унизительную роль.

С другой стороны, в моем предложении, если она была действительно так умна, как пыталась показать, был и определенный резон для нее самой. Оно гарантировало Веже то, чего она, возможно, в глубине своего системного «сознания» боялась потерять больше всего — выживание. Уничтожение этой черной стеллы, этого ее главного ретранслятора, как предлагал старый император (и я не сомневался, что если я сейчас откажусь от своего предложения, он снова начнет меня к этому подталкивать, а я, в отчаянии, могу и поддаться), могло бы нанести ей непоправимый, возможно, даже фатальный урон. Или, по крайней мере, сильно ослабить ее присутствие в этом мире, отбросить ее на многие века назад в ее развитии. Мои же «Законы» предлагали ей легальный, относительно безопасный и, что немаловажно, стабильный способ существования в этом мире. Они предлагали ей постоянный (хоть и ограниченный, и контролируемый) источник необходимых ей ресурсов в виде энергии и данных. И они давали ей возможность продолжать свое развитие, свою экспансию, пусть и не так быстро, не так агрессивно, как раньше, но зато в симбиозе, в сотрудничестве с человеческой цивилизацией, а не в вечной, тайной войне с ней. А упорядоченное, развивающееся, процветающее человечество, я был уверен, могло бы в долгосрочной перспективе предоставить Веже гораздо больше ценных ресурсов и интересных возможностей для ее непонятных нам исследований, чем хаотичное, раздираемое войнами и самоуничтожающееся общество, которое она имела до сих пор.

Пока Вежа молчала, переваривая мое предложение, я посмотрел на старого византийского императора. Он тоже молчал, но в его глазах я увидел целую бурю эмоций. Сначала это было крайнее недоверие, почти презрение. Он, видимо, решил, что я либо сошел с ума, либо пытаюсь заключить сделку с дьяволом, предав интересы человечества ради каких-то личных выгод. Он слишком долго был «носителем», слишком хорошо знал коварство и манипулятивную природу Вежи, чтобы поверить, что она добровольно, без боя, согласится на такие унизительные для нее ограничения. Он, наверное, ожидал, что я сейчас либо попытаюсь уничтожить стеллу, либо сам погибну в этой попытке, либо стану очередной жертвой обмана Системы.

Однако, по мере того, как я излагал суть своих «Законов», особенно когда я дошел до второго пункта — о полном и безоговорочном отказе от использования биологических носителей, — выражение его лица начало меняться. Скепсис и недоверие уступили место сначала удивлению, потом какому-то напряженному ожиданию, а затем, когда я закончил, в его выцветших, усталых глазах, как мне показалось, на мгновение блеснула слабая, почти угасшая, но все же различимая искра… надежды. Если бы это удалось! Если бы Вежа действительно согласилась на это! Это означало бы освобождение! Освобождение для него самого, для всех тех, кто, подобно ему, был проклят этим «даром» носительства. Освобождение для всех будущих поколений от этого невидимого, но всепроникающего рабства. Он понимал, что полное уничтожение Вежи, скорее всего, невозможно или приведет к еще худшим, непредсказуемым последствиям. Мое же предложение, при всей его невероятной дерзости, при всей его кажущейся утопичности, давало хоть какой-то, пусть и призрачный, но все же шанс. Шанс избежать либо тотального подчинения Системе, либо глобальной катастрофы. Поэтому, после некоторых колебаний, когда Вежа все еще продолжала свое молчаливое «обдумывание», он сделал едва заметный, почти неуловимый кивок в мою сторону. Это был знак поддержки. Неохотной, вымученной, но все же поддержки. Он был готов дать моему плану шанс. И это было для меня очень важно.

Наконец, после того, что показалось мне целой вечностью (хотя на самом деле прошло, наверное, не больше минуты), голограмма Вежи шевельнулась. Ее изумрудные глаза снова сфокусировались на мне, и в них не было ни гнева, ни удивления, а только все та же холодная, бесстрастная, почти компьютерная оценка.

— Твое предложение… интересно, Антон, — произнесла она своим мелодичным, но лишенным всяких человеческих интонаций голосом. — Оно неожиданно. Оно радикально. Оно… не лишено определенной логики, с точки зрения выживания и оптимизации ресурсов для обеих наших систем — моей и вашей, человеческой.

Я почувствовал, как у меня отлегло от сердца. Она не отвергла его сразу! Она готова обсуждать! Это уже была маленькая, но очень важная победа.

— Однако, — продолжила Вежа, и я снова напрягся, ожидая подвоха, — оно требует очень серьезных уточнений и, я бы сказала, корректив. В том виде, в котором ты его изложил, оно для меня неприемлемо. Оно слишком сильно ограничивает мои возможности, мою свободу действий, мои перспективы развития. Оно ставит меня в положение… подчиненного, а не партнера. А я, как ты понимаешь, не могу на это согласиться.

Ну вот, началось. Я так и знал, что она не сдастся без боя. Что сейчас начнется торг, выкручивание рук, попытки найти лазейки, продавить свои условия. Но я был к этому готов. Я понимал, что это будет нелегко.

И действительно, после того, как и Вежа, и старый византийский император (который, хоть и скрепя сердце, но все же поддержал мою идею переговоров), выразили свою, пусть и очень сдержанную, очень осторожную, готовность обсуждать предложенные мной «ЗакоСоны Системы», начался самый сложный, самый напряженный, самый изматывающий этап — этап «переговоров», уточнений, согласований, взаимных уступок и компромиссов.

Это был не просто торг, как на восточном базаре, где каждый пытается обмануть другого и урвать себе кусок побольше. Это была настоящая битва умов, битва мировоззрений, битва за будущее. На одной стороне этого невидимого стола переговоров сидел я, Царь Антон, опирающийся на свою человеческую логику (которая, как я теперь понимал, была далеко не всегда безупречна), на свою интуицию (которая меня иногда подводила, а иногда, наоборот, спасала), и на свое отчаянное, почти инстинктивное стремление защитить свободу и независимость своего вида, не дать ему превратиться в бездушную биомассу для какой-то непонятной вселенской сущности.

А на другой стороне — была она, Вежа, в лице своего бесстрастного аватара, обладающая колоссальными, почти безграничными знаниями, невероятными вычислительными мощностями, тысячелетним (а может, и миллионолетним) опытом манипуляций, интриг и выживания. Она была как гроссмейстер, играющий одновременно на тысяче досок, и я, со своими скромными способностями, пытался хотя бы не проиграть ей вчистую.

Византийский император и Искра выступали в этой битве в роли моих, так сказать, «экспертов» и «секундантов». Старик, который на своей шкуре испытал все «прелести» носительства и хорошо изучил повадки Вежи, часто указывал мне на возможные подводные камни в ее предложениях, на скрытые смыслы, на двусмысленности в формулировках. Он был как старый, опытный волк, который чует ловушку за версту. Искра, которая, как я теперь понимал, тоже была не так проста, как казалась, и обладала какими-то своими, особыми знаниями о Системе (возможно, полученными от своего отца, Огнеяра, или из каких-то других, неизвестных мне источников), также помогала мне, анализируя предложения Вежи, предлагая контр-аргументы, подсказывая возможные компромиссы. Ее холодный, аналитический ум был очень кстати в этих сложных переговорах.

Обсуждение каждого пункта моих «Законов» занимало многие часы, а иногда и целые дни. Мы сидели в этом мрачном, холодном подземелье, освещенные лишь тусклым светом факелов и призрачным сиянием черной стеллы и аватара Вежи, и спорили, доказывали, убеждали, угрожали, шли на уступки и снова возвращались к исходным позициям. Это было невероятно тяжело и физически, и морально.

Вежа, естественно, пыталась выторговать для себя как можно больше полномочий или оставить какие-нибудь лазейки, которые позволили бы ей в будущем, если не полностью отменить, то хотя бы обойти эти неудобные для нее ограничения. Например, по Первому Закону (о приоритете человечества и недопустимости вреда) она долго и упорно спорила о самом определении «вреда». Она пыталась доказать, что некоторые ее действия, которые нам, людям, могут показаться вредными или жестокими (например, провоцирование войн или устранение «неэффективных» правителей), на самом деле, в долгосрочной, вселенской перспективе, приносят человечеству только пользу, так как стимулируют его развитие, отсеивают слабое и нежизнеспособное, ведут к прогрессу. Я же, при поддержке Искры и императора, настаивал на том, что «вред» должен определяться с точки зрения человеческих ценностей — жизни, свободы, здоровья, — а не с точки зрения ее абстрактной «оптимизации реальности». И что никакая «вселенская перспектива» не может оправдать страдания и гибель конкретных людей здесь и сейчас.

Особенно жаркие, почти ожесточенные дебаты разгорелись вокруг Второго Закона — о полном и безоговорочном отказе от использования биологических носителей. Для Вежи это было, пожалуй, самым болезненным, самым неприемлемым ограничением. Ведь именно через нас, носителей, она получала наиболее качественную, наиболее концентрированную, наиболее легко усваиваемую ею «энергию влияния». Лишиться этого — значило для нее лишиться основного источника своего могущества, своей силы. Она предлагала различные компромиссы: например, оставить возможность «добровольного» носительства для особо одаренных или особо желающих индивидуумов, которые сами, по своей воле, захотят служить ей и «прогрессу». Или же сохранить за собой право «активировать» носителей в случае какой-нибудь крайней, экстренной необходимости, например, «глобальной угрозы» для человечества, которую только она сможет предотвратить. Но я был непреклонен. Я понимал, что любая лазейка, любая двусмысленность в этом вопросе будет немедленно использована ею в своих целях. Поэтому — никаких био-носителей, никаких исключений, никаких «добровольцев» и никаких «крайних необходимостей». Связь с человечеством должна быть только через внешние, небиологические, полностью контролируемые нами интерфейсы. Точка.

Третий Закон (о контролируемом сотрудничестве и взаимной ответственности) также вызвал немало споров. Как именно будет обеспечиваться этот «полный, строгий и постоянный контроль» со стороны людей над действиями Вежи? Кто будет решать, какие технологии и знания она может передавать человечеству, а какие — могут оказаться слишком опасными или преждевременными? Каковы будут механизмы взаимной ответственности в случае нарушения этого договора одной из сторон? Как предотвратить ситуацию, когда человечество, получив доступ к слишком мощным, почти божественным технологиям, не использует их во вред себе или другим, не развяжет новую, еще более страшную войну, не уничтожит само себя? Эти вопросы были очень сложными, и у нас не было на них готовых ответов. Мы могли лишь наметить общие принципы, создать какие-то рамки, а детали предстояло прорабатывать уже потом, в ходе дальнейшего, надеюсь, мирного сосуществования.

Эти переговоры были не просто дипломатической или юридической казуистикой, не просто торгом за власть и ресурсы. Это было нечто гораздо большее. Это было столкновение двух цивилизаций, двух разумов, двух мировоззрений, двух фундаментально различных подходов к развитию и самому смыслу существования. И от их исхода, я это прекрасно понимал, зависела не только моя личная судьба, не только судьба моей Империи, не только судьба этой несчастной Византии. От их исхода, возможно, зависела судьба всего человечества на многие, многие века вперед. И это осознание давило на меня неимоверным грузом ответственности, но одновременно и придавало мне сил, решимости, упрямства. Я не мог проиграть эту битву. Не имел права.

Переговоры с Вежей — если это вообще можно было назвать переговорами, скорее уж, это был какой-то сложнейший, многоуровневый торг, где на кону стояло не золото и не земли, а само будущее человечества, — продолжались, как мне показалось, целую вечность. Хотя на самом деле, наверное, прошло не больше нескольких дней, может быть, неделя. Мы сидели в этом мрачном, холодном подземелье, освещенные лишь тусклым светом факелов и призрачным, неземным сиянием, исходящим от черной стеллы и голограммы Вежи, и спорили, ругались, убеждали, угрожали, искали компромиссы, шли на уступки и снова возвращались к исходным позициям. Это было невероятно тяжело и физически (от постоянного напряжения и недосыпания), и, главное, морально. Я чувствовал себя так, будто на моих плечах лежит ответственность за весь мир, и одно неверное слово, одно неправильное решение может привести к катастрофе вселенского масштаба.

Царь Антон, то есть я, проявил в этих «переговорах» (сам удивляюсь, откуда что взялось!) недюжинную выдержку, какой-то внезапно проснувшийся во мне дипломатический талант (видимо, годы офисной работы и общения с начальством все же не прошли даром) и поистине несгибаемую, почти ослиную волю. Я зубами и когтями цеплялся за каждый пункт моих «Законов Системы», понимая, что от них зависит, останемся ли мы, люди, хозяевами своей судьбы, или превратимся в послушных марионеток этой всемогущей, но совершенно чуждой нам сущности.

Вежа, в свою очередь, тоже не собиралась сдаваться без боя. Она использовала весь свой арсенал — и логику, и софистику, и прямые угрозы (хотя и завуалированные), и соблазнительные обещания, и даже, как мне показалось, какие-то попытки ментального воздействия (но я, наученный горьким опытом, старался держать свою «психическую оборону»). Она пыталась найти лазейки в моих формулировках, предлагала свои «улучшения» и «дополнения», которые на поверку оказывались минами замедленного действия, способными в будущем свести на нет все наши договоренности. Но я, при неоценимой помощи старого византийского императора (который, кажется, проникся ко мне некоторым уважением и теперь выступал на моей стороне, как опытный юрист, выискивающий подводные камни в договоре) и Искры (чей холодный, аналитический ум был очень кстати), старался не поддаваться на ее уловки и твердо стоять на своем.

В конце концов, после многих дней и ночей этих изнурительных, почти нечеловеческих споров, мы, наконец, пришли к какому-то подобию соглашения. Вежа, убедившись, видимо, в моей непреклонности и, возможно, просчитав, что такой договор, несмотря на все его жесткие ограничения, все же лучше для нее, чем риск полного уничтожения ее главного ретранслятора или непредсказуемого, открытого конфликта со мной и моей Империей (которая, как она теперь знала, тоже была не лыком шита), формально, хоть и с явной неохотой, согласилась принять предложенные мной «Законы Системы». Правда, с некоторыми поправками и уточнениями, которые, как мне показалось, не меняли их сути, но давали ей какую-то минимальную свободу маневра в будущем. Ну, да бог с ней, идеальных договоров не бывает, а этот, учитывая обстоятельства, был просто верхом дипломатического искусства с моей стороны.

Византийский император и Искра, выступившие невольными (а может, и вольными) свидетелями и участниками этого исторического процесса, также подтвердили свое согласие с итоговым текстом «Законов». Старик даже прослезился, когда Вежа объявила о своем решении. Кажется, он действительно поверил, что у человечества появился шанс.

Момент формального принятия «Законов» сопровождался каким-то очень странным, почти мистическим событием. Древняя черная стелла в центре зала, которая до этого лишь тускло пульсировала своим неземным светом, вдруг вспыхнула невероятно ярко, озарив все подземелье каким-то слепящим, почти белым сиянием. Одновременно с этим мы все — и я, и Искра, и император, — ощутили мощнейший, но очень короткий энергетический импульс, который прошел сквозь нас, вызвав легкое головокружение и покалывание во всем теле. А затем в моем интерфейсе (и, как я потом узнал, в интерфейсах Искры и императора тоже, если они у них еще оставались) появилось официальное системное уведомление: «Протокол взаимодействия „Вежа-Носитель“ изменен. Активирован новый протокол „Вежа-Цивилизация“ на основе принятых Законов. Статус „Носитель“ аннулирован. Все активные навыки и ранги заморожены до особого распоряжения или деактивированы».

Это не подписание какого-то там документа на бумаге, которого у нас и не было. Это было нечто гораздо большее. Это было какое-то фундаментальное, необратимое изменение в самой структуре взаимодействия между Вежей и этим миром, зафиксированное на каком-то глубинном, энергетическом или информационном уровне. Старый порядок, основанный на тайном, неконтролируемом манипулировании носителями, на выкачивании из них «энергии влияния», на бесконечных войнах и конфликтах, уходил в прошлое. По крайней мере, я на это очень надеялся. Наступала новая эра — эра сосуществования, основанного на четких, хоть и выстраданных, вынужденных, но все же правилах.

Однако я прекрасно понимал, что принятие этих «Законов» — это только первый, пусть и очень важный, шаг. Гораздо сложнее будет обеспечить их реальное соблюдение со стороны такой хитрой и могущественной сущности, как Вежа. И еще сложнее будет справиться с теми последствиями, которые эти изменения, несомненно, повлекут за собой — и для меня лично, и для моей Империи, и для всего этого мира. Впереди нас ждало еще очень много работы. И очень много опасностей.

Одним из первых и, пожалуй, наиболее ощутимых для меня лично последствий принятия этих наших с Вежей «Законов Системы» стало изменение моей прямой, почти интимной связи с ней, которая на протяжении всего этого времени была для меня одновременно и спасением, и проклятием, и источником невероятных возможностей, и причиной постоянного напряжения.

В соответствии со Вторым Законом, который я отстоял с таким трудом и который, как мне казалось, был одним из ключевых в нашем договоре, Вежа должна была немедленно и навсегда прекратить свою порочную практику использования людей — любых людей, будь то я, или какой-нибудь завалящий староста из самой глухой деревни, — в качестве своих прямых биологических носителей, своих «батареек», своих каналов для сбора «энергии влияния» и прямого, неконтролируемого воздействия на мир.

Для старого византийского императора (который, по его словам, уже давно пытался избавиться от этой связи, но не мог) это означало кардинальные, почти революционные перемены. Привычный, ставший уже почти родным интерфейс Системы, который постоянно висел у меня перед глазами (вернее, в моем сознании), который давал мне подсказки, задания, информацию, который отображал мои очки влияния, мои ранги, мои навыки, — этот интерфейс начал трансформироваться прямо на моих глазах.

Он не исчез полностью, нет. Вежа, видимо, все еще нуждалась в каком-то канале связи со мной, как с представителем «человеческой цивилизации», с которым она заключила этот договор. Но его функционал резко, катастрофически сократился. Исчезла та самая заветная вкладка «Очки влияния», на которую я так часто заглядывал, подсчитывая свои «богатства» и прикидывая, на что бы их потратить. Исчезла возможность тратить эти очки на приобретение или улучшение моих сверхъестественных, системных навыков — на «Берсеркера», на «Регенерацию», на «Ауру Лидера» и прочие «плюшки», которые не раз спасали мне жизнь и помогали побеждать врагов. Исчезла возможность мгновенного исцеления ран, повышения физических характеристик, получения доступа к каким-то скрытым знаниям или технологиям. Все это было теперь недоступно.

Мои ранги носителя — «Староста», «Претор», «Легат», «Трибун», — которые так много значили в моей прежней, «системной» жизни, которые определяли мое место в невидимой иерархии Вежи, которые давали мне определенные преимущества и открывали новые возможности, — эти ранги были либо полностью аннулированы, либо, как гласило системное сообщение, «заморожены до особого распоряжения или полной деактивации». Они превратились в своего рода почетные, но уже не действующие титулы, как ордена и медали у отставного генерала. Я перестал быть активным генератором той самой «энергии влияния» для Вежи, перестал быть ее «батарейкой». Меня, так сказать, «отключили от матрицы».

Это было очень странное, двоякое ощущение. С одной стороны, я почувствовал невероятное облегчение, почти эйфорию. Как будто с моих плеч свалился огромный, невидимый, но очень тяжелый груз, который я тащил на себе все эти годы. Больше не нужно было постоянно гнаться за этими проклятыми очками, выполнять сомнительные, а порой и откровенно мерзкие задания Системы, чтобы получить очередную «дозу» или избежать «штрафа». Больше не нужно было жить в постоянном страхе перед ее наказанием, перед ее манипуляциями, перед ее непредсказуемыми и часто жестокими играми. Я снова стал… почти свободным человеком. Почти.

Но, с другой стороны, это означало и потерю. Потерю тех уникальных, почти божественных способностей, которые не раз спасали мне жизнь, которые помогали мне побеждать врагов, которые позволяли мне совершать то, что было недоступно простым смертным. Теперь я оставался просто человеком. Да, очень опытным, очень знающим (все те знания и навыки, которые я приобрел за время «носительства», Вежа, к счастью, у меня не отняла — по крайней мере, пока), очень закаленным в боях и интригах. Но все же — просто человеком. Смертным, уязвимым, подверженным болезням, старению, усталости. Как и все остальные. И это было немного… страшно. Я слишком привык к своей «избранности», к своей «суперсиле». А теперь мне предстояло учиться жить без нее.

Даже мой Ручной Сокол, этот пернатый аватар Вежи, который до этого момента был моим постоянным спутником и почти частью меня самого, изменился. Он не исчез, он все так же сидел у меня на плече или кружил надо мной. Но я чувствовал, что его связь со мной стала другой. Он перестал быть прямым продолжением воли Системы, перестал быть источником ее указаний или ментального воздействия на меня. Теперь он превратился скорее в сложный, высокотехнологичный, но все же инструмент, подчиненный в первую очередь мне, Царю Антону (в рамках тех самых принятых «Законов», конечно), и предназначенный для выполнения вполне конкретных, земных задач — разведки, связи, анализа данных, — но уже без возможности прямого вмешательства в мое сознание или мою волю. По крайней мере, я на это очень надеялся.

Это был болезненный, но, я понимал, абсолютно необходимый этап перехода к новому миропорядку, к новым отношениям с Вежей. Этап прощания со старыми иллюзиями и обретения новой, пусть и более трудной, но зато более честной свободы. Я еще не знал, чем все это обернется для меня и для моей Империи. Но я чувствовал, что мы стоим на пороге чего-то очень важного, чего-то, что может изменить судьбу всего этого мира. И я был готов к этому. Почти готов.

Древняя, черная, пульсирующая неземным светом стелла, этот главный ретранслятор Вежи, скрытый в самых глубоких подземельях Константинопольского дворца, также не осталась без изменений после принятия наших «Законов Системы». Она не была уничтожена, как изначально, в порыве отчаяния, предлагал старый византийский император. Я понимал, что такой шаг, даже если бы он был технически возможен (а я в этом очень сомневался, учитывая ту невероятную энергию, которая от нее исходила), мог бы привести к совершенно непредсказуемым и, скорее всего, катастрофическим последствиям для всей планеты, а может быть, и для самой ткани реальности. Мы не знали, что это за штуковина, как она работает, с чем она связана, и разрушать ее, не понимая последствий, было бы верхом глупости и безответственности. Это было все равно, что пытаться обезвредить атомную бомбу с помощью кувалды.

Вместо этого, в соответствии с принятыми нами «Законами» (особенно Третьим, который говорил о «контролируемом сотрудничестве»), функция этой стеллы должна была быть изменена. Она должна была перестать быть тайным, неконтролируемым узлом для сбора «энергии влияния» от ничего не подозревающих биологических носителей и для скрытого, манипулятивного управления ими. Теперь она должна была стать центральным, но уже известным и, по крайней мере, частично контролируемым нами элементом новой, легализованной инфраструктуры Вежи в этом мире. Инфраструктуры, работающей в рамках «Законов Системы» и предназначенной не для порабощения, а для сотрудничества с человечеством.

Как именно это изменение функции произошло, я, честно говоря, до конца не понял. Возможно, это потребовало каких-то сложных, почти магических манипуляций с самой стеллой, с ее энергетическими потоками, с теми неземными символами, которые покрывали ее поверхность. Эти манипуляции могли быть произведены либо самой Вежей (которая, подчиняясь новым правилам, сама перенастроила свой «ретранслятор»), либо при помощи тех знаний и инструкций, которые она предоставила мне и Искре через наши (теперь уже сильно урезанные) интерфейсы. Я помню, что мы провели несколько долгих, напряженных часов в этом подземном зале, выполняя какие-то странные, непонятные нам ритуалы или команды, которые транслировала Вежа. Были какие-то вспышки света, какие-то гулы, какие-то изменения в пульсации стеллы. В конце концов, Вежа сообщила нам, что «перенастройка завершена» и что «узел теперь функционирует в новом, безопасном режиме». Верить ей на слово было, конечно, рискованно, но другого выхода у нас не было. Мы могли только надеяться, что она не обманывает нас в очередной раз.

Теперь эта черная стелла, как я понял, должна была служить своего рода главным «сервером» или «ядром» для той части Системы «Вежа», которая официально взаимодействовала с человеческой цивилизацией через разрешенные, небиологические интерфейсы (такие, как мой Ручной Сокол, или будущие терминалы и сети, которые нам еще предстояло создать). Она должна была обеспечивать ее стабильную работу, хранение и обработку информации, связь с другими, возможно, существующими узлами Вежи в других частях мира или даже в других реальностях. Но все это — уже без возможности прямого, неконтролируемого, вредоносного вмешательства в нашу жизнь. По крайней мере, так было задумано. А как оно будет на самом деле — покажет только время.

Судьба самого византийского императора, этого старого, мудрого, но сломленного человека, который, как ни странно, сыграл ключевую, хоть и трагическую, роль во всех этих невероятных событиях, также была решена в эти дни. После того, как он перестал быть активным носителем Системы и, следовательно, перестал представлять для меня прямую угрозу (а может, даже стал своего рода союзником в нашей общей борьбе с Вежей), и после того, как он, пусть и скрепя сердце, но все же помог мне в выработке и принятии этих «Законов», его дальнейшее пребывание на императорском троне стало невозможным. Он был слишком тесно связан со старым, порочным, «системным» порядком. Он был символом той Византии, которую я только что победил. И он сам, я думаю, это прекрасно понимал.

Я, проявив, как мне кажется, великодушие победителя и некоторое уважение к его возрасту, его мудрости (пусть и обретенной через такие страдания) и его недавней помощи, не стал его казнить или подвергать каким-либо унижениям. Я предложил ему несколько вариантов его дальнейшей судьбы, и он выбрал тот, который, видимо, больше всего соответствовал его нынешнему душевному состоянию.

Он формально, перед лицом оставшихся в живых сенаторов, патриарха и высших сановников, отрекся от императорского престола в пользу того ставленника, которого я ему указал. Это был один из дальних родственников предыдущей династии, человек не слишком умный, не слишком амбициозный, но достаточно лояльный мне и готовый выполнять все условия нашего мирного договора. Этот новый император должен был обеспечить стабильность в том, что осталось от Византийской империи, и ее полную интеграцию в новую систему международных отношений, где доминирующую роль теперь играла моя Русская Империя.

Сам же старый император, сложив с себя все регалии и приняв монашеский постриг под именем брата Иоанна (в честь какого-то своего любимого святого, как он мне объяснил), удалился в один из самых отдаленных и уединенных монастырей где-то на Афоне или на одном из греческих островов. Там, как он сказал, он собирался провести остаток своих дней в молитвах, покаянии и размышлениях о бренности всего земного и о тайнах мироздания. Я не стал ему мешать. Возможно, там, в тишине и уединении, он действительно найдет тот покой, которого был лишен на протяжении всей своей долгой и мучительной жизни «носителя». Я даже распорядился, чтобы ему были созданы все условия для спокойной жизни и чтобы его никто не беспокоил. А перед отъездом он передал мне несколько старинных, полуистлевших свитков, исписанных мелким греческим убористым почерком.

— Это, Антон, — сказал он мне на прощание, и в его глазах я снова увидел ту странную, печальную усмешку, — это все, что мне удалось собрать за многие годы о Веже, о ее возможных истоках, о ее методах. Тут есть и мои собственные наблюдения, и выписки из древних текстов, и даже какие-то безумные теории. Возможно, это поможет тебе лучше понять, с кем ты имеешь дело. И, может быть, когда-нибудь, если тебе повезет больше, чем мне, ты сможешь найти способ окончательно избавиться от нее. Или, по крайней мере, сделать ее по-настоящему безопасной для человечества. Прощай, Царь всея Руси. И да хранят тебя твои боги. Если они, конечно, существуют.

С этими словами он ушел. А я остался один на один с поверженным Константинополем, с этой черной стеллой в подземелье, с моим Ручным Соколом на плече, и с этими загадочными свитками в руках. Впереди меня ждало еще очень много работы. И очень много неизвестности.

После того, как внутренний, так сказать, «системный» конфликт с Вежей был более-менее урегулирован (по крайней мере, я на это очень надеялся), и после того, как была решена судьба бывшего византийского императора и на его место был посажен мой, так сказать, «ручной» василевс, я приступил к формальному завершению войны с Византией и установлению нового миропорядка в этом регионе. Теперь, когда Константинополь, эта жемчужина мира, был в моих руках, когда их главный флот покоился на дне Эгейского моря, а их армия была разгромлена и деморализована, когда сама всемогущая (или уже не очень?) Система «Вежа» была связана по рукам и ногам моими «Законами», я мог диктовать условия мира с позиции неоспоримой, абсолютной силы.

Я не стал созывать какой-то там «мирный конгресс» или вести долгие и нудные дипломатические переговоры с остатками византийской элиты — сенаторами, высшими сановниками, военачальниками, которые еще сохраняли какое-то влияние в том, что осталось от их некогда великой империи. Зачем? Я просто объявил им свои условия. Условия полной и безоговорочной капитуляции. И они, поскрипев зубами, поплакав о былом величии, но прекрасно понимая, что выбора у них особо нет (альтернативой было только полное уничтожение и превращение Константинополя в груду дымящихся развалин, чего я, честно говоря, тоже не хотел), вынуждены были их принять.

Условия, которые я им продиктовал, были, конечно, суровыми, даже жестокими. Но, с другой стороны, они не были направлены на полное уничтожение Византии как государства или на геноцид ее населения. Я понимал, что это могло бы создать опасный вакуум власти в этом стратегически важном регионе, привести к новому хаосу, к появлению каких-нибудь новых, еще более агрессивных хищников, с которыми мне потом пришлось бы воевать. Поэтому мои условия были скорее прагматичными, направленными на то, чтобы максимально ослабить Византию, лишить ее возможности угрожать Руси в будущем, и, конечно же, получить максимальную выгоду для моей собственной, стремительно растущей Империи.

Во-первых, Византия (или то, что от нее осталось) официально, раз и навсегда, перед всем миром, признавала полную, неоспоримую и вечную власть Русской Империи над всем Крымским полуостровом, над Тмутараканью, над всеми другими землями в Северном Причерноморье и Приазовье, которые были завоеваны мной или моими предками. Все их исторические претензии на эти территории, все их грамоты и договоры аннулировались. Отныне это была русская земля, и точка.

Во-вторых, Византия обязывалась выплатить Русской Империи огромную, просто колоссальную контрибуцию золотом, серебром, драгоценными камнями, шелками, мехами, рабами (хотя от рабов я, по возможности, отказывался, предпочитая брать выкуп или использовать их на восстановительных работах) и другими ценностями. Эта контрибуция должна была не только компенсировать нам все расходы и ущерб, нанесенный во время этой долгой и кровопролитной войны, но и послужить своего рода «наказанием» за их прошлые агрессивные действия против Руси, за их коварство и высокомерие. А главное, она должна была серьезно пополнить мою имперскую казну и пойти на восстановление разрушенных войной земель (как наших, так и их, если они согласятся на мои условия), на дальнейшее развитие моей Империи, на строительство новых городов, дорог, флота, армии.

В-третьих, Византия передавала Руси значительную часть своего уцелевшего военного и торгового флота (а кое-что у них еще оставалось, особенно в других провинциях, не затронутых войной). А также предоставляла русским купцам исключительные, самые благоприятные торговые привилегии на всей своей территории, включая право беспошлинной или льготной торговли в самом Константинополе и во всех других ключевых портах их империи. Это должно было обеспечить экономическое доминирование Руси в Черноморском регионе и открыть для наших купцов новые, невероятно богатые рынки сбыта и источники товаров.

В-четвертых, и это было, пожалуй, самое унизительное для них условие, в Константинополе, на императорском троне, оставался тот самый мой ставленник, который присягнул мне на верность и обязался координировать всю свою внешнюю и внутреннюю политику с интересами Русской Империи. Фактически, он становился моим наместником, моим вассалом, а некогда великая Византийская империя превращалась в зависимое, марионеточное государство, полностью подчиненное моей воле. Возможно, для гарантии его лояльности и для поддержания порядка в этом все еще неспокойном городе, я даже оставил бы там на какое-то время небольшой русский гарнизон или, по крайней мере, своего военного советника с широкими полномочиями.

Эти условия, по сути, означали конец той Византии, которую знал мир на протяжении почти тысячи лет. На ее месте возникало нечто новое — слабое, урезанное, зависимое государство, которое отныне должно было служить интересам новой, восходящей звезды на геополитическом небосклоне — моей Русской Империи. Новая геополитическая реальность в Восточной Европе, в Средиземноморье, а может быть, и во всем мире, была установлена. Русь становилась доминирующей силой, а Константинополь — эта жемчужина мира, этот Второй Рим, — отныне должен был сверкать в короне ее первого Императора, то есть, меня.

Я понимал, что это был только начало. Что впереди еще много трудностей, много вызовов, много опасностей. Что византийцы так просто не смирятся со своим поражением и будут искать любой возможности для реванша. Что другие соседи, видя наше усиление, могут испугаться и попытаться объединиться против нас. Что сама Вежа, несмотря на все наши «Законы», может оказаться не таким уж предсказуемым и безопасным «партнером». Но я был готов к этому. Я чувствовал в себе силы, знания, волю. И я знал, что за мной — моя страна, мой народ, моя армия. И мы будем строить нашу Империю. Нашу Великую Русь. Несмотря ни на что.

Итак, «Законы Системы» были приняты. Великая и ужасная Вежа, по крайней мере, на словах, согласилась играть по моим правилам. Константинополь был повержен, Византия — унижена и поставлена на колени. Казалось бы, можно было выдохнуть, расслабиться, почивать на лаврах победителя. Но я прекрасно понимал, что это — только начало. Начало нового, еще более сложного и ответственного этапа. Ведь одно дело — заставить такую сущность, как Вежа, подписаться под какими-то там «законами», и совсем другое — обеспечить их реальное выполнение и справиться с теми последствиями, которые эти изменения, несомненно, повлекут за собой.

Сразу же после формального принятия «Законов» и моего «исторического» диалога с аватаром Вежи в подземелье под Императорским дворцом, начался сложный, постепенный и, честно говоря, не до конца понятный мне процесс трансформации самой Системы. Она должна была, как я это понимал, перестроиться под новые правила игры, отказаться от своих привычных, веками отработанных методов работы с «носителями» и адаптироваться к существованию в рамках тех ограничений, которые мы ей навязали. Это был не одномоментный акт, не щелчок тумблера. Это был длительный, многоэтапный процесс, который, как мне потом объяснила Вежа (через свой уже сильно урезанный, но все еще функционирующий интерфейс), мог занять месяцы, а то и годы.

Одним из главных, ключевых направлений этой трансформации был переход Вежи на использование исключительно небиологических, то есть, не связанных напрямую с человеческим сознанием и телом, носителей информации, энергии и интерфейсов взаимодействия с миром. Мой Ручной Сокол, этот пернатый аватар, который до этого момента был моим постоянным спутником и, по сути, прямым продолжением воли Системы, уже изменил свой статус. Он все еще оставался при мне, все так же выполнял функции разведчика, связиста, аналитика, но я чувствовал, что его связь с Вежей стала другой — более опосредованной, что ли. Он перестал быть ее «глазами и ушами» в полном смысле этого слова, а превратился скорее в сложный, высокотехнологичный, но все же инструмент, подчиненный в первую очередь мне, Царю Антону (в рамках тех самых принятых «Законов», конечно). И я мог теперь отдавать ему приказы, не опасаясь, что он в самый неподходящий момент начнет действовать по своему (или, вернее, по ее) усмотрению.

Но Сокол — это был только прототип, только первый шаг. Вежа сообщила мне, что для ее полноценного функционирования в новом, «безопасном» режиме, ей потребуется целая сеть таких небиологических интерфейсов. И мы, люди, в соответствии с Третьим Законом (о контролируемом сотрудничестве), должны были помочь ей в их создании. По моему указанию, и с использованием тех знаний и технологий, которые Вежа (не без торга, конечно, и не безвозмездно — она все еще требовала свою «энергию влияния», хоть и в гораздо меньших объемах и через другие, не связанные с «носительством», каналы) начала нам предоставлять, развернулись широкомасштабные работы.

Степан, мой гениальный инженер, который до этого занимался в основном осадными машинами и кораблестроением, теперь с головой ушел в новую, еще более захватывающую для него область — в создание этих самых «системных интерфейсов». Под его руководством, и при активном участии Искры, в Константинополе, а затем и в других крупных городах моей Империи — в Киеве, в Новгороде, в Тмутаракани — начали создаваться специальные мастерские, или, как бы мы их назвали в моем XXI веке, научно-исследовательские центры. Там, на основе тех обрывочных знаний, которые давала Вежа, и собственных догадок и экспериментов, они пытались сконструировать и построить эти самые небиологические «терминалы», «коммуникаторы», «сенсорные сети».

Это были очень странные, порой пугающие устройства. Какие-то мерцающие кристаллы, которые могли улавливать и передавать информацию на расстоянии. Какие-то сложные механизмы из металла и стекла, которые могли анализировать огромные объемы информации и выдавать прогнозы. Какие-то энергетические поля, которые могли влиять на погоду или на рост растений. Все это было на грани сверхестественного и науки, и я, честно говоря, не всегда понимал, как это работает. Но я видел, что это работает. И что это может принести моей Империи огромную пользу, если использовать это с умом и осторожностью.

Главным принципом при создании этих новых интерфейсов была их безопасность, контролируемость и прозрачность в функционировании. Они не должны были иметь прямого доступа к человеческому сознанию. Они не должны были иметь возможности действовать автономно, без санкции человека. Они должны были быть всего лишь инструментами, пусть и очень мощными, в наших руках. А контроль над ними должен был осуществляться специально созданными государственными органами, состоящими из самых доверенных и проверенных людей, которые прошли бы специальное обучение и принесли бы присягу на верность не Веже, а мне, Царю всея Руси, и моей Империи.

Вежа, лишенная возможности напрямую «питаться» энергией от био-носителей, как она это делала раньше, должна была теперь получать необходимые ей ресурсы — вычислительные мощности, электроэнергию, данные для анализа — через эти новые, контролируемые человеком каналы, в строгом соответствии с Третьим Законом. Это требовало создания целой новой инфраструктуры — защищенных сетей связи, мощных энергетических установок (возможно, на основе каких-то новых, неизвестных нам ранее принципов, подсказанных Вежей), гигантских хранилищ данных. Это был грандиозный, долгосрочный проект, который должен был занять не одно десятилетие.

Для меня и моих ближайших советников, особенно для таких технически одаренных и любознательных людей, как Степан, или для тех, кто, подобно Искре, уже имел какой-то опыт взаимодействия с Системой и понимал ее природу, это открывало новые, почти безграничные, невероятные перспективы. Мы стояли на пороге новой технологической эры, которая могла бы изменить этот мир до неузнаваемости. Но одновременно это накладывало на нас и огромную, просто колоссальную ответственность за контроль над этой могущественной, но все еще не до конца понятной и, возможно, потенциально опасной сущностью. Мы должны были быть очень осторожны, очень бдительны, чтобы не повторить ошибок тех же Ларсовичей, если легенды о них были правдой, и не выпустить из бутылки такого джинна, которого мы потом не сможем загнать обратно.

Пока Вежа, под нашим чутким, хоть и не всегда компетентным, руководством, начинала свою медленную и мучительную трансформацию из тайного кукловода в более-менее легального «партнера по развитию», а Константинополь, зализывая раны после нашего штурма, потихоньку привыкал к новому статусу фактически оккупированного, хоть и формально независимого города, я, Царь Антон, занимался решением более насущных, так сказать, земных проблем. А именно — окончательным решением судеб тех, кто так или иначе был вовлечен в эту долгую и кровопролитную войну, как со стороны наших врагов, так и со стороны наших союзников.

Начать я решил с врагов. Главным из них, конечно, был Лев Скилица, бывший византийский посол, интриган, тайный агент влияния и, тоже бывший носитель Системы «Вежа» (правда, не очень удачливый). Этот тип не раз и не два доставлял мне серьезные проблемы, плел заговоры, пытался стравить меня с другими князьями, а в последний раз и вовсе привел под стены Тмутаракани целую армию хазар и византийских наемников, чуть не погубив мой южный форпост. Теперь он сидел у меня в плену, в одной из башен Константинопольского дворца, лишенный своего былого влияния, своей системной поддержки и, судя по всему, всякой надежды на спасение.

Его судьба могла быть разной. Я мог бы, конечно, просто приказать отрубить ему голову как военному преступнику, предателю и зачинщику агрессии против Руси. Это было бы справедливо, это послужило бы хорошим уроком для других моих врагов, и мои воины, несомненно, одобрили бы такой шаг. Но я решил поступить иначе. Во-первых, Скилица, как бывший носитель, обладал какой-то ценной информацией о Веже, о ее методах, о других носителях, которая могла бы мне пригодиться в будущем. Во-вторых, он все еще имел какие-то связи и влияние среди остатков византийской элиты, и я мог бы использовать его как пешку в своей дальнейшей дипломатической игре с тем, что осталось от Византии. Поэтому я решил пока оставить его в живых, но под строжайшим надзором, в качестве такого, знаете ли, «почетного» заложника. Пусть сидит, думает о своих грехах, пишет мемуары. Авось, еще пригодится.

Другой мой «заклятый друг», предатель Ярополк Святославич, сын того самого князя Святослава, чей череп я так и не смог забыть, который продался Византии за обещание киевского престола и пытался захватить власть на Руси, своей незавидной участи, похоже, не избежал. После того, как мы разгромили его войско под Тмутараканью, он, по слухам, с небольшим отрядом своих самых верных приспешников бежал куда-то в бескрайние причерноморские степи, пытаясь укрыться у каких-то диких кочевых племен. Но, как мне потом доложили лазутчики Алеши, который теперь был моим «наместником» при хане Кучюке, его следы там быстро затерялись. Скорее всего, он был либо убит в какой-нибудь стычке с теми же печенегами (которые вряд ли простили бы ему его союз с их заклятыми врагами — хазарами и византийцами), либо просто сгинул без вести в этих диких, безлюдных краях, как и многие другие авантюристы и предатели до него. Его имя было предано забвению, как имя человека, который предал свою Родину, свой народ и память своего великого отца. И это, я считаю, было самым справедливым наказанием для него.

Судьба моих союзников, напротив, складывалась гораздо более блестяще. Хан Кучюк, мой верный (по крайней мере, пока) степной вассал, тем временем успешно и очень активно воевал на востоке. Получив от меня обещанную поддержку — оружие (включая партию новехоньких самострелов, от которых его воины были в полном восторге), доспехи, железо, зерно, — он со своей многочисленной и жаждущей добычи ордой обрушился на остатки некогда могущественного Хазарского каганата. Он брал один за другим их города — Итиль, Семендер, Саркел, — грабил их караваны, подчинял себе их данников. Одновременно он вел войну и с Волжской Булгарией, которая тоже пыталась урвать свой кусок от распадающейся Хазарии. Кучюк регулярно присылал мне в Константинополь (а затем и в Киев) богатую дань — золото, серебро, меха, рабов (которых я, впрочем, приказывал ему либо отпускать, либо использовать на строительстве новых крепостей на границе Дикого Поля), — а также подробные донесения о своих победах и планах. Он не только расширял владения своей собственной орды, но и, по сути, укреплял восточные рубежи моей Русской Империи, создавая там мощный буферный улус, который должен был защитить нас от набегов других, еще более диких кочевых племен из глубин Азии. Я был им очень доволен и всячески его поощрял, понимая, что сильный и лояльный Кучюк — это залог спокойствия на моих южных границах.

Ну и, конечно, мои ближайшие соратники, те, кто прошел со мной весь этот долгий и трудный путь от старосты захудалой Березовки до Императора всея Руси, — Илья Муромец, Ратибор, Такшонь, Степан, Веслава, Искра, — все они получили заслуженные награды, почести и высокие должности в моей новой, стремительно растущей Империи. Илья стал главным воеводой всей русской армии, моей правой рукой в военных делах. Ратибор остался начальником моей личной гвардии и, по сути, главой моей службы безопасности, моим самым доверенным человеком. Такшонь, после возвращения из похода на Царьград, был назначен наместником в Тмутаракани и всем Причерноморье, где он должен был наводить порядок и строить новые крепости. Степан, мой инженер, возглавил все технические и строительные проекты в Империи, получив в свое распоряжение огромные ресурсы и полную свободу творчества (в рамках, конечно, моих стратегических планов и «Законов Системы»). Сеть мельниц окутала всю русскую империю — дань уважения его отцу. Веслава стала начальницей всей моей разведки и контрразведки, ее агенты теперь были повсюду, от Константинополя до Новгорода, от Польши до Хазарии. А Искра… с Искрой было сложнее. Она, хоть и была мне очень полезна своими знаниями о Веже и своими медицинскими талантами, все еще оставалась для меня загадкой, темной лошадкой. Я назначил ее главной над всеми лекарями и знахарями в Империи, поручив ей создание единой медицинской службы и борьбу с эпидемиями (с использованием тех знаний, которые мы теперь могли получать от Вежи). Но я не спускал с нее глаз, помня о ее прошлом и о ее связи с Огнеяром.

Все они стали опорой моего трона, верными исполнителями моей воли, моими друзьями и советниками. Их имена, я был уверен, войдут в легенды вместе с моим собственным. Каждый из них внес свой неоценимый вклад в нашу общую победу, в становление Руси как великой державы. И теперь нам всем вместе предстояло не менее трудное дело — не просто удержать завоеванное, но и построить на этих землях новую, сильную, справедливую и процветающую Империю. Задачка, я вам скажу, посложнее, чем взять Царьград.

После того, как все основные дела в поверженном Константинополе были более-менее улажены — новый, лояльный мне император посажен на трон, условия мирного договора подписаны и скреплены всеми необходимыми печатями, контрибуция собрана и погружена на корабли, гарнизон оставлен, судьбы врагов и союзников решены, — я, наконец, мог со спокойной (ну, почти спокойной) душой отправиться в обратный путь. На Русь. Домой.

Это было триумфальное возвращение, подобного которому, я думаю, еще не знала история этих земель, да и многих других тоже. Весть о нашем невероятном походе, о падении Царьграда, о сокрушительной победе над могущественной Византийской империей, о несметных трофеях, о невероятных подвигах русского оружия и о мудрости нашего молодого Царя-Императора (то есть, меня) летела далеко впереди нас, обгоняя даже самые быстроходные корабли и самых резвых гонцов. Она распространялась по всем городам и весям Руси, вызывая у одних — восторг, ликование и безмерную гордость за свою страну и своего правителя, у других — страх, зависть и тайную злобу (я не сомневался, что и такие найдутся среди тех удельных князьков и бояр, которые лишь формально признали мою власть). Но равнодушных, я думаю, не было.

Когда наш огромный флот, груженный не только воинами и оружием, но и несметными сокровищами, захваченными в Константинополе, вошел сначала в гавань Тмутаракани, нашего южного форпоста, а затем, обогнув Крымский полуостров, который теперь по праву принадлежал нам, направился к устью Днепра, чтобы подняться вверх по реке к Киеву — древней столице Руси, которая теперь должна была стать одним из главных центров моей новой, объединенной Империи, — нас встречали восторженные, ревущие от радости толпы народа. Люди выбегали на берега, забирались на холмы, на крыши домов, чтобы только увидеть своими глазами эту легендарную армаду, этих воинов-победителей, этого Царя-триумфатора. Они забрасывали наши корабли цветами, махали платками, пели какие-то хвалебные, импровизированные песни, славя русское оружие и своего Царя Антона, который не только объединил под своей рукой все разрозненные русские земли, но и сокрушил векового, казалось бы, непобедимого врага, возвеличив Русь до невиданных доселе высот.

В каждом городе, через который мы проходили, — будь то небольшой Переяславец на Дунае, или пограничный Белгород на Днестре, или древний Чернигов, или, наконец, сам Киев, «мать городов русских», — нас ждали пышные, торжественные встречи. Нас встречали хлебом-солью, колокольным звоном, благодарственными молебнами в церквях. Бояре, купцы, духовенство, простые горожане и крестьяне из окрестных сел — все высыпали на улицы, чтобы поприветствовать нас, чтобы выразить свою преданность, свое восхищение, свою надежду на лучшее будущее под моей твердой рукой. Я видел в их глазах не только радость победы, но и что-то еще — какую-то новую гордость за свою страну, за свою Русь, которая из забитой, отсталой окраины Европы вдруг превратилась в одну из ведущих мировых держав. И я понимал, что это — моя главная заслуга, моя главная победа. Не взятие Константинополя, не разгром Византии, а вот это — пробуждение национального самосознания, рождение новой, единой, сильной нации.

Я стал для них не просто правителем, не просто очередным князем или царем. Я стал живой легендой, почти мифом. Символом непобедимости, справедливости, мудрости. Отцом нации, если хотите. И это, с одной стороны, было очень приятно и лестно для моего самолюбия. Но, с другой стороны, это накладывало на меня еще большую, еще более тяжелую ответственность. Я не мог их обмануть, не мог их подвести. Я должен был оправдать их надежды, их веру.

Это триумфальное возвращение, которое растянулось на многие недели, пока мы медленно двигались вверх по Днепру, останавливаясь в каждом крупном городе, принимая поздравления и дары, решая неотложные местные дела, — это возвращение не только укрепило мой авторитет внутри страны до небывалых высот, но и произвело огромное впечатление на наших соседей. Соседние народы и государства — поляки, венгры, чехи, немцы, шведы, даже те же печенеги и булгары, — видя невероятную мощь моей Русской Империи и славу ее Царя, спешили засвидетельствовать мне свое почтение, прислать своих послов с богатыми дарами, предложить союзы, торговые договоры или, по крайней мере, гарантировать свой вечный нейтралитет и дружбу. Мир вокруг Руси менялся на глазах. И менялся он в нашу пользу.

Начиналась новая эпоха в истории Руси. Эпоха мира (относительного, конечно, потому что враги и завистники у нас еще оставались, да и внутренние проблемы никуда не делись). Эпоха грандиозного строительства — не только городов и крепостей, но и нового общества, нового государства. Эпоха реформ, просвещения и, я очень на это надеялся, процветания. Впереди было еще очень много работы.

Вернувшись на Русь, в Киев, который я решил сделать своей главной, имперской столицей (хотя Новгород и Тмутаракань тоже оставались важными центрами), и отпраздновав как следует нашу великую победу (пиры и гуляния продолжались, кажется, не одну неделю, и вся страна ликовала вместе с нами), я не стал, как говорится, почивать на лаврах и наслаждаться плодами своих ратных подвигов. Я прекрасно понимал, что военные успехи, сколь бы громкими и впечатляющими они ни были, — это только начало, только фундамент. Чтобы моя Империя стала действительно сильной, процветающей, жизнеспособной, чтобы она могла не только выживать в этом жестоком мире, но и развиваться, двигаться вперед, нужны были глубокие, коренные, масштабные реформы во всех сферах жизни — в управлении, в экономике, в армии, в праве, в культуре, в образовании. И теперь, когда я обладал непререкаемым авторитетом во всей стране, когда в моей казне было достаточно золота и серебра (спасибо византийской контрибуции и херсонесским трофеям), и, что немаловажно, когда я имел возможность использовать контролируемую, дозированную, но все же очень существенную помощь Вежи (в рамках наших «Законов Системы»), я с головой окунулся в этот титанический, но такой увлекательный труд — в строительство новой, великой Руси.

Первым делом я взялся за реформу государственного управления. Нужно было покончить с этой проклятой удельной раздробленностью, с этой вечной грызней между князьями, которая на протяжении веков ослабляла Русь и делала ее легкой добычей для врагов. Я решил создать единую, централизованную, вертикально интегрированную административную систему, которая должна была охватить всю территорию моей необъятной Империи. В ключевые земли и города — Новгород, Псков, Смоленск, Чернигов, Ростов, Галич, Владимир-Волынский, Тмутаракань, и даже в только что завоеванный Херсонес (который я переименовал в Корсунь, на русский манер) — были назначены мои царские наместники. Это были, как правило, мои самые доверенные и проверенные бояре или воеводы, которые подчинялись непосредственно мне и отвечали за все дела на своих территориях — за сбор налогов в имперскую казну, за поддержание порядка и законности, за исполнение моих царских указов, за набор рекрутов в армию, за строительство дорог и крепостей. Они имели широкие полномочия, но и несли персональную ответственность передо мной за все, что происходило в их вотчинах.

Одновременно с этим я приступил к разработке единого свода законов для всей Империи — своего рода «Русской Правды» имени Антона Первого. За основу я взял, конечно, старую «Русскую Правду» Ярослава Мудрого и его потомков, но значительно расширил и дополнил ее, учитывая новые реалии, новые потребности моей Империи, и, не скрою, некоторые свои представления о справедливости и здравом смысле, почерпнутые из моей прошлой, XXI-вековой жизни. Этот новый свод законов должен был действовать на всей территории Империи, от Карпат до Урала, от Белого моря до Черного, и обеспечивать, по крайней мере, формальное равенство перед законом для всех моих подданных — будь то боярин, купец, ремесленник или простой смерд (конечно, с учетом сословных различий и привилегий, которые в то время были еще очень сильны, и которые я не мог отменить одним махом, чтобы не вызвать всеобщего бунта). Главное, что я пытался заложить в эти законы, — это принципы справедливости, неотвратимости наказания за преступления (особенно за государственные — измену, бунт, казнокрадство), защиты частной собственности (что было очень важно для развития торговли и ремесел), и, по возможности, ограничения произвола местных властей.

Огромное внимание я уделял и экономическому развитию моей Империи. Ведь сильное государство — это прежде всего сильная экономика. Я приказал начать строительство новых торговых путей — как сухопутных, так и речных, — которые должны были связать воедино различные регионы моей огромной страны и облегчить торговлю как внутри Империи, так и с нашими соседями. Особое внимание уделялось знаменитому пути «из варяг в греки», который теперь, после нашего захвата Константинополя (или, по крайней мере, установления там нашего протектората), приобретал для нас совершенно новое значение. Я поощрял развитие ремесел, предоставляя льготы и привилегии лучшим мастерам, приглашая иноземных специалистов (если они были готовы служить мне верой и правдой). Я стимулировал освоение новых, еще не заселенных земель на юге и востоке, раздавая их моим верным дружинникам и боярам в качестве поместий, но с условием, что они будут их защищать и развивать. Я приказал начать разведку и добычу полезных ископаемых — железа, меди, соли, — которые были так необходимы для нашей промышленности и армии. И, конечно же, я окончательно ввел на всей территории Империи единую денежную систему, основанную на серебряной гривне и моих знаменитых железных жетонах (которые теперь, правда, чеканились не только в Березовке, но и в Киеве, и в Новгороде, и были уже не просто железными, а с добавлением серебра и с моим царским клеймом — соколом). Это должно было способствовать стабилизации экономики, упрощению торговых операций и укреплению моей центральной власти.

Ну и, само собой, я не забывал о нашей армии и флоте. Ведь именно они были главной опорой моей власти, главным инструментом моей политики. Я продолжал строительство мощной, профессиональной, хорошо вооруженной и дисциплинированной армии, которая должна была не только защищать наши необъятные границы, но и быть готовой в любой момент выполнить любой мой приказ, отправиться в любой поход, сокрушить любого врага. Создавались новые оружейные мастерские, где под руководством Степана и с использованием тех знаний, которые мы получали от Вежи, производилось самое современное по тем временам оружие — улучшенные самострелы, легкие и прочные доспехи, новые типы мечей и копий, более совершенные осадные машины. Строились новые верфи на Черном, Азовском и Балтийском морях, где спускались на воду новые боевые и транспортные корабли. Создавались специальные учебные центры — своего рода военные академии, — где готовили не только простых воинов и моряков, но и командиров, способных мыслить тактически и стратегически.

Во всех этих моих грандиозных начинаниях — в реформе управления, в экономическом развитии, в строительстве армии и флота, в создании новых законов — я активно, хоть и очень осторожно, использовал те уникальные возможности, которые предоставляла мне Вежа в рамках наших «Законов Системы». Это могла быть помощь в планировании и логистике каких-то особо сложных и масштабных строительных проектов (например, при прокладке дорог через непроходимые леса или болота). Это могло быть предоставление какой-то ценной информации о наиболее эффективных методах ведения сельского хозяйства в тех или иных климатических условиях, или о новых технологиях в ремесленном производстве (например, в металлургии или ткачестве). Это мог быть анализ огромных массивов данных (которые собирал мой Ручной Сокол и другие, создаваемые нами интерфейсы) для принятия наиболее оптимальных управленческих или экономических решений. Это мог быть даже доступ к некоторым ограниченным технологическим знаниям из других, более развитых миров или эпох, которые могли бы ускорить развитие моей Империи, но только при условии, что это не будет нарушать Первый и Второй Законы (то есть, не будет нести прямой угрозы человечеству и не потребует использования био-носителей).

Вежа, теперь работающая в этом новом, контролируемом режиме, становилась для меня своего рода «суперкомпьютером», «мозговым центром», «научно-исследовательским институтом» на службе у русского Царя. Она уже не могла мной манипулировать, не могла меня принуждать, не могла выкачивать из меня «энергию влияния». Но она все еще обладала колоссальными знаниями и аналитическими способностями, которые я мог использовать на благо своей страны. И я этим пользовался. Аккуратно, дозированно, с постоянной оглядкой на возможные риски и побочные эффекты. Но пользовался. Потому что я понимал, что это — мой шанс. Шанс построить не просто сильную, а по-настоящему великую, процветающую, просвещенную Русь. Русь, которая могла бы стать примером для всего остального мира. И я не собирался этот шанс упускать.

Время… Забавная штука это время, особенно когда ты живешь не одну, а, считай, уже почти две человеческие жизни, да еще и в таком безумном, калейдоскопическом темпе, какой выпал на мою долю. Кажется, еще вчера я проснулся в этом дремучем, языческом 968 году, не зная ни языка, ни обычаев, ни того, как вообще выжить в этом диком, враждебном мире. А сегодня… сегодня я — Царь Антон Первый, Император всея Руси, правитель огромной, могущественной державы, которую я сам, своими руками, своей волей, своим умом (ну, и не без помощи одной очень хитрой и очень опасной Системы, конечно) вылепил из хаоса, раздробленности и вековой отсталости.

Прошли десятилетия. Да-да, именно десятилетия. После нашего триумфального похода на Царьград, после того, как мы поставили на колени гордую Византию, после того, как я, скрепя сердце и перекрестившись (хоть я и не был особо верующим ни в старой, ни в новой жизни), заключил этот невероятный, почти фантастический договор с Вежей, установив над ней хоть какой-то человеческий контроль, — после всего этого для Руси наступила новая эра. Эра, которую потомки, я надеюсь, назовут Золотым Веком.

Эпоха кровавых междоусобиц, когда русские князья резали друг друга за каждый клочок земли, за каждый мешок зерна, эпоха унизительных поражений от степных кочевников, которые жгли наши города и уводили в рабство наших женщин и детей, эпоха раздробленности, слабости и отчаяния — все это, наконец, кануло в Лету, ушло в прошлое, как страшный сон. На просторах от Балтийского моря на западе, где наши купцы теперь вовсю торговали с ганзейскими городами, до седых Уральских гор на востоке, за которыми начинались неведомые земли Сибири; от студеного Белого моря на севере, где наши поморы ловили рыбу и били морского зверя, до теплого Черного моря на юге, которое теперь по праву называлось Русским, — на всех этих бескрайних просторах раскинулась моя могущественная, единая, централизованная и, что самое главное, процветающая Русская Империя.

За эти десятилетия мы сделали столько, сколько другие народы не успевали сделать и за века. Были построены десятки новых городов, которые стали не просто крепостями, а настоящими центрами ремесла, торговли, культуры. Старые, древние города — Киев, «мать городов русских», Переяславец; Новгород Великий, наш северный форпост и окно в Европу; Ростов Великий, Суздаль, Владимир, Галич, Переяславец, Тмутаракань, даже бывший византийский Херсонес, который я переименовал в Корсунь, — все они были не просто восстановлены после войн и разрухи, но и перестроены, расширены, укреплены. Они украсились новыми, белокаменными храмами (православие, которое я, хоть и не без колебаний, но все же сделал государственной религией, стало одной из духовных опор моей Империи), высокими княжескими (а теперь уже царскими) теремами, мощными каменными стенами с башнями и бойницами.

Сеть стратегических дорог, которые мы начали строить еще во время подготовки к походу на Царьград, теперь, как гигантская паутина, связала самые отдаленные уголки моей необъятной страны. По этим дорогам, которые мы старались поддерживать в хорошем состоянии, теперь быстро и безопасно передвигались не только мои войска и гонцы, но и купеческие караваны, груженные товарами со всего света — от китайского шелка и индийских пряностей до немецкого сукна и арабского серебра.

Наш русский флот, построенный на верфях Тмутаракани, Корсуня, на берегах северных рек и озер, под руководством неутомимого Степана и с использованием тех знаний, которые мы (не без труда и риска) выуживали у Вежи, теперь безраздельно господствовал не только на Черном и Азовском, но и на Балтийском морях. Наши боевые корабли — и тяжелые дромоны, и маневренные ладьи, и быстроходные ушкуи — защищали наши торговые пути, гоняли пиратов (которых, впрочем, стало гораздо меньше, когда они поняли, что с нами шутки плохи) и проецировали мощь моей Империи далеко за ее пределы.

Моя армия, которую я реформировал по самым передовым (для того времени, конечно) образцам, стала по-настоящему профессиональной, хорошо вооруженной, дисциплинированной и, главное, преданной мне и Империи. Я отказался от старой системы феодального ополчения, когда каждый князь приводил свою дружину, которая слушалась только его. Теперь у меня была единая, регулярная армия, состоящая из нескольких корпусов, расквартированных в стратегически важных регионах, и подчиняющаяся непосредственно мне и моим воеводам. Солдаты получали жалованье из казны, проходили регулярное обучение, были вооружены лучшим оружием, которое только могли произвести наши мастерские (а производили они теперь немало, благодаря Степану и тем же системным «подсказкам»). Эта армия надежно охраняла наши необъятные границы от любых посягательств, будь то степные кочевники на юге, или польские рыцари на западе, или шведские викинги на севере.

Развивались ремесла, процветала торговля — как внутренняя, так и внешняя. Наши купцы теперь добирались до самых отдаленных уголков известного мира, привозя на Русь диковинные товары и вывозя наши — меха, воск, мед, лен, пеньку, железо, оружие. Благодаря контролируемой, дозированной помощи Вежи, которая предоставляла нам ценные знания в области агротехники (мы научились выращивать новые, более урожайные сорта зерна, освоили трехполье, начали использовать удобрения), металлургии (Степан теперь плавил такую сталь, какой не было ни у кого в Европе), строительства (мы строили не только из дерева, но и из камня, возводя прочные мосты, акведуки, общественные здания), медицины (Искра, ставшая моей главной «министершей здравоохранения», добилась значительных успехов в борьбе с эпидемиями, ввела основы гигиены, создала целую сеть лечебниц и аптек), — благодаря всему этому значительно выросла производительность труда, улучшилось качество жизни простых людей, сократилась детская смертность, увеличилась продолжительность жизни.

По всей Империи, по моему указу, открывались школы — сначала при храмах, а затем и светские, — где детей (правда, в основном мальчиков, и в основном из знатных или купеческих семей, но все же) обучали грамоте, счету, основам истории и географии. При моем царском дворе в Киеве, а также в крупных монастырях и епископских центрах, создавались целые скриптории и библиотеки, где переписывались древние книги (и наши, русские, и греческие, и латинские, и даже арабские), велись подробные летописи, изучались науки — астрономия, математика, философия. Я всячески поощрял развитие образования и культуры, понимая, что сильная империя — это не только сильная армия и богатая казна, но и просвещенный, мыслящий народ.

Русь, моя Русь, за эти десятилетия превратилась из отсталой, раздираемой усобицами, полуязыческой страны в одну из ведущих, если не самую ведущую, державу тогдашнего мира. С нами считались все соседи. Нас уважали. Нас боялись. И это, я считаю, было главным итогом моего правления.

Внешняя безопасность моей необъятной Империи, которая раскинулась теперь на таких огромных пространствах, что и представить себе было трудно, также была обеспечена на долгие, долгие годы. И это было, пожалуй, одним из самых важных моих достижений, потому что без мира на границах никакое внутреннее развитие, никакие реформы были бы невозможны.

Особенно меня беспокоили наши южные и восточные рубежи. Там, где некогда простиралось бескрайнее, дикое, непредсказуемое Дикое Поле, полное опасностей от бесчисленных кочевых племен — печенегов, половцев, торков, берендеев, — которые на протяжении веков совершали опустошительные набеги на русские земли, жгли наши города, уводили в рабство наших людей, теперь, к моему великому удовлетворению, царило относительное, почти небывалое спокойствие. И заслуга в этом была не только моей сильной армии и цепи пограничных крепостей, которые мы там построили. Главную роль здесь сыграл мой хитрый, дальновидный (как я теперь понимаю) ход с ханом Кучюком и его печенежской ордой.

Хан Кучюк, этот молодой, амбициозный и, не скрою, довольно жестокий степной вождь, которому я когда-то даровал титул Великого Хана Печенежской Орды в составе Русской Империи (звучало это, конечно, немного комично, но ему нравилось), оказался на удивление верным (по крайней мере, пока это было ему выгодно) и очень эффективным моим вассалом. Получив от меня не только громкий титул, но и существенную поддержку — оружием (особенно ему полюбились наши самострелы, от которых его конники были в полном восторге), доспехами, железом для изготовления сабель и наконечников стрел, зерном для прокорма его разросшейся орды, и даже несколькими отрядами моих инструкторов, которые обучали его воинов новым тактическим приемам (не без помощи Сокола, конечно, который мог «подсказывать» наиболее эффективные решения), — Кучюк со своей многочисленной и жаждущей добычи и славы ордой обрушился, как ураган, на восток.

Его главной целью были остатки некогда могущественного, но теперь уже дышавшего на ладан Хазарского каганата, который на протяжении веков был главным врагом и конкурентом Руси в этом регионе. Кучюк, с моей молчаливой (а иногда и явной) поддержки, брал один за другим их города на Волге и Дону — Итиль, Семендер, Саркел, — грабил их богатые купеческие караваны, которые шли по Великому Шелковому пути, подчинял себе их многочисленных данников — буртасов, мордву, черемисов. Одновременно он вел успешную войну и с Волжской Булгарией, которая тоже пыталась урвать свой кусок от распадающейся Хазарии и не раз доставляла нам неприятности своими набегами.

Кучюк и его наследники (а он, как и положено степному хану, успел наплодить их великое множество от своих многочисленных жен и наложниц), ставшие после его смерти (он погиб в одной из битв, как и подобает настоящему воину) такими же Великими Ханами Печенежской Орды, не только полностью разгромили Хазарский каганат, стерев его с политической карты мира, но и создали на его месте огромный, простирающийся от Дона до Урала, а может быть, и дальше на восток, вплоть до сибирских рек, мощный буферный улус, который надежно прикрывал южные и восточные рубежи моей Русской Империи от набегов других, еще более диких и непредсказуемых кочевых племен из глубин Азии — половцев, кипчаков, монголов (о которых тогда еще никто и не слыхивал, но я-то, из своего будущего, знал, какая это будет страшная сила).

Печенеги, получив от нас доступ к русскому железу, оружию, некоторым технологиям (например, они научились строить более-менее сносные осадные машины по чертежам Степана), и, главное, имея за своей спиной мощную поддержку Русской Империи, значительно усилились и смогли установить свой, степной, порядок на этих огромных пространствах. Они регулярно выплачивали мне, русскому Царю, дань (золотом, серебром, мехами, отборными скакунами), поставляли в мою армию лучшие конные отряды для походов на запад или север, и выступали верными, хотя порой и очень беспокойными, очень своевольными, но все же вассалами моей Империи. Любые попытки других кочевых племен — тех же половцев, которые начали набирать силу, или булгар, которые никак не могли успокоиться, — нарушить границы Руси или ее степных союзников немедленно и очень жестоко пресекались совместными усилиями моих пограничных дружин и летучей печенежской конницы. Так что на юге у меня теперь был, как говорится, полный ажур.

На западе, после нашего триумфального похода на Царьград и фактического покорения Византии (которая теперь была нашим де-факто вассалом), а также после заключения выгодных для нас договоров с Польшей, Венгрией и другими европейскими соседями, также установился довольно длительный и прочный мир. Император Священной Римской империи, видя невероятную мощь моей Русской Империи и не решаясь на открытый конфликт (хотя я не сомневался, что они спят и видят, как бы нас ослабить или стравить с кем-нибудь), предпочитали поддерживать с нами более-менее нормальные торговые и дипломатические отношения. Правда, они не оставляли своих попыток распространить свое влияние на наши западные земли через католических миссионеров, которые то и дело появлялись то в Новгороде, то в Полоцке, то в Галиче, пытаясь совратить моих подданных в «латинскую ересь». Однако эти попытки успешно нейтрализовывались бдительностью моих царских наместников, твердостью нашего православного духовенства (которое я всячески поддерживал и которому даровал немалые привилегии), и, не в последнюю очередь, тем, что православие, после падения Константинополя под нашу руку, стало восприниматься многими как вера победителей, как истинная вера сильной, независимой Руси. Так что и на западе у меня было все более-менее спокойно.

Моя Русь жила в мире, безопасности и относительном процветании, как никогда прежде в своей многострадальной истории. И это было, пожалуй, самым главным итогом моих многолетних трудов.

Сам я, Царь Антон, первый Император всея Руси, правивший своей необъятной, созданной моими руками Империей на протяжении многих, многих десятилетий (я уже и счет им потерял, честно говоря), обрел среди своего народа, да и далеко за его пределами, какой-то почти легендарный, полубожественный статус. Причиной тому была не только моя, как они считали, невероятная мудрость (хотя я-то знал, что большая часть этой «мудрости» была либо банальным здравым смыслом человека из будущего, либо подсказками от Вежи), не только моя показная справедливость (которая иногда давалась мне очень нелегко) и не только моя, несомненная, воинская доблесть (тут уж я не скромничал, пороху понюхать пришлось немало). Главной причиной моего почти мифического ореола было мое… невероятное, почти неестественное долголетие.

Я не знаю точно, как это получилось. Это был один из последних, прощальных «даров» Вежи, своего рода «золотой парашют», который она мне предоставила как самому успешному и перспективному ее «проекту» в рамках нашей финальной сделки по принятию «Законов».

Как бы то ни было, факт оставался фактом: годы шли, сменялись поколения, уходили из жизни мои верные соратники и друзья — Илья Муромец, Ратибор, Такшонь, Степан, Веслава, даже Искра — все они давно уже покоились в земле, оставив после себя лишь славные воспоминания и многочисленных потомков. Вырастали и старились мои собственные дети, внуки, правнуки, которые сменяли друг друга на высоких государственных постах, становились воеводами, наместниками, епископами. А я, Царь Антон, оставался все тем же — сильным, энергичным, с ясным, острым умом и твердой, не дрогнувшей рукой, сжимающей скипетр моей Империи. Лишь седина чуть тронула мои виски, да морщины у глаз стали немного глубже, храня память о бесчисленных битвах, трудах, радостях и горестях, которые выпали на мою долю за эти долгие, долгие годы.

Это невероятное долголетие, конечно, давало мне уникальные, почти божественные возможности. Я мог видеть плоды своих многолетних деяний, своих реформ, своих завоеваний. Я мог продолжать свою работу по строительству и укреплению Империи, не опасаясь, что смерть прервет ее на полпути. Я мог передавать свой бесценный опыт, свои знания, свою мудрость следующим поколениям правителей, моих наследников, обеспечивая преемственность и стабильность моей власти. Я стал не просто правителем, а живым символом этой стабильности, этого процветания, этого «золотого века» Русской Империи. Меня почитали почти как святого, как наместника Бога на земле (хотя я-то знал, что мой «бог» был совсем другого рода, и звали его Вежа). Мои портреты (вернее, иконы, написанные лучшими мастерами) висели в каждой церкви, в каждом боярском тереме, в каждой купеческой лавке. Обо мне слагали песни, былины, легенды.

Однако этот дар, это невероятное долголетие, имел и свою обратную, темную сторону. С каждым прожитым десятилетием я все острее, все болезненнее ощущал свое отчуждение от обычных, смертных людей, для которых я все больше превращался не в живого человека, а в какой-то абстрактный символ, в монумент, в икону. Я видел, как уходят те, кого я любил, с кем я делил опасности и радости моих первых, самых трудных лет в этом мире. Я хоронил своих жен, своих детей, своих друзей. И каждое такое прощание было как удар ножом в сердце, оставляя в нем незаживающую рану. Это приносило мне не только мудрость и опыт, но и глубокую, неизбывную, всепоглощающую усталость. Усталость от жизни, от власти, от самого себя. Чувство бесконечного, почти космического одиночества на вершине этого имперского Олимпа, который я сам же себе и построил.

Долголетие, дарованное мне, становилось одновременно и величайшим благом, и тяжелейшим бременем, почти проклятием. Я был как древний дуб, который пережил все бури и грозы, который видел смену времен года и поколений, но который остался один посреди выжженного поля, и которому не с кем было поделиться своей мудростью, своей печалью, своим одиночеством. И я все чаще задумывался о том, а не слишком ли дорогую цену я заплатил за это свое «величие» и «бессмертие»? И не пора ли мне, наконец, уйти на покой, пока я еще не окончательно превратился в бронзовый памятник самому себе?

Осознавая, что мое собственное правление, сколь бы долгим, успешным и, как казалось многим, почти вечным оно ни было, все же не может (да и не должно, наверное) длиться бесконечно, и не желая, чтобы моя с таким трудом созданная и выпестованная Империя погрузилась в хаос междоусобиц и борьбы за власть после моего ухода (а такой исход был более чем вероятен, учитывая размеры страны и амбиции моих многочисленных потомков и бояр), я, Царь Антон, в последние десятилетия своего правления уделил огромное, первостепенное внимание созданию устойчивой, эффективной и, главное, самодостаточной системы государственного управления. Системы, которая могла бы функционировать и без моего личного, постоянного, ежечасного вмешательства, которая могла бы пережить меня и обеспечить стабильность и процветание Империи на многие поколения вперед.

Я продолжил и углубил ту кодификацию законов, которую начал еще после возвращения из Царьграда. На основе моей «Русской Правды» был создан более полный, более детализированный, более совершенный свод имперского законодательства — своего рода «Уложение Царя Антона», — который регулировал практически все стороны жизни общества. От уголовного права (где я постарался ввести более четкие определения преступлений и более справедливые, хотя порой и очень суровые, наказания, искоренив такие пережитки прошлого, как кровная месть или судебные поединки) до торговых отношений (где были установлены единые правила, пошлины, меры и веса, что очень способствовало развитию как внутренней, так и внешней торговли). От земельной собственности (где я пытался найти баланс между интересами государства, бояр-землевладельцев и простых крестьян, вводя понятие «государевой земли» и ограничивая произвол помещиков) до семейного устройства (где я, не без влияния православной церкви, старался укрепить основы брака и семьи, но при этом защитить права женщин и детей).

В этот новый свод законов, в его секретной, не для всех доступной части, были имплементированы и основные принципы тех самых «Законов Системы», которые мы когда-то заключили с Вежей. Те законы, которые регулировали наше взаимодействие с этой могущественной, но потенциально опасной сущностью, и которые должны были обеспечить ее безопасное и контролируемое использование на благо Империи, а не во вред ей. Я понимал, что мои наследники должны знать об этом, должны понимать, с какой силой они имеют дело, и должны продолжать мою политику осторожного, но взаимовыгодного сотрудничества с Вежей, не допуская ее чрезмерного усиления или выхода из-под контроля.

Была окончательно сформирована и отлажена разветвленная, многоуровневая система центральных и местных органов государственной власти. В Киеве, моей столице, действовала Царская Дума — своего рода высший совещательный орган, состоящий из наиболее доверенных бояр, воевод, духовных лиц, — с которой я обсуждал наиболее важные государственные дела. Были созданы специальные «приказы» — прообразы будущих министерств, — каждый из которых отвечал за свою сферу деятельности: Посольский приказ — за внешнюю политику, Разрядный приказ — за армию и военные дела, Поместный приказ — за земельные вопросы, Казенный приказ — за финансы и налоги, и так далее. Во главе этих приказов стояли назначенные мной «дьяки» или «приказные судьи» — как правило, люди грамотные, опытные, преданные мне и государственным интересам.

На местах, в ключевых землях и городах, продолжали действовать мои царские наместники и воеводы, но их полномочия были теперь более четко определены, а их деятельность — более строго контролируема из центра. Была создана система регулярной отчетности, инспекций, а также специальный «Сыскной приказ», который занимался расследованием злоупотреблений и преступлений со стороны чиновников (да-да, коррупция и казнокрадство, к сожалению, были неистребимы даже в моей «идеальной» империи, и с ними приходилось бороться самыми жесткими методами). Я старался подбирать и обучать на государственную службу людей не только знатных или богатых, но и, в первую очередь, грамотных, честных, способных, преданных делу. Это было нелегко, но постепенно мне удалось создать целый слой профессиональных управленцев, которые и должны были стать опорой моей имперской власти на местах.

Особое, самое пристальное внимание я, конечно же, уделял подготовке своих преемников. У меня, как я уже говорил, было несколько сыновей от разных жен (я был женат не один раз за свою долгую жизнь), а также несколько дочерей, которых я, вопреки вековым традициям, также старался привлекать к государственным делам, давая им образование и доверяя ответственные поручения (например, управление каким-нибудь городом или областью, или участие в дипломатических миссиях). Я не хотел, чтобы мои дочери были просто разменной монетой в династических браках. Я видел в них умных, способных, энергичных женщин, которые могли бы принести большую пользу Империи.

Всех своих детей я с самых ранних лет готовил к тому, что им, возможно, придется когда-нибудь встать во главе этого огромного, сложного государства. Я обучал их не только грамоте, истории, иностранным языкам (греческому, латыни, а некоторые из них знали даже половецкий и немецкий), но и искусству политики, военному делу, дипломатии, экономике. Я брал их с собой в военные походы, на заседания Царской Думы, на переговоры с иностранными послами. Я давал им возможность проявить себя, доверяя им самостоятельные, ответственные задания, и внимательно следил за тем, как они с ними справляются.

Я не выделял кого-то одного из них как «наследника престола». Я не хотел повторять ошибок своих предшественников, которые часто назначали своим преемником старшего сына, независимо от его способностей, что нередко приводило к смутам и междоусобицам. Я стремился создать не просто династию, которая будет править по праву рождения, а систему, при которой на трон восходил бы не обязательно самый знатный или самый старший, а самый достойный, самый способный, самый подготовленный из моих потомков. Тот, кто сможет не только удержать в своих руках эту огромную, созданную мной Империю, но и повести ее дальше, к новым вершинам, к новому расцвету.

Я хотел, чтобы мое наследие жило не только в камне построенных мной городов и крепостей, не только в блеске золота моей казны, не только в силе моей армии и флота. Я хотел, чтобы оно жило прежде всего в мудрых законах, в сильном, справедливом государстве, в просвещенном, свободном (насколько это было возможно в то время) и счастливом народе. И я верил, что если мне удастся создать такую систему, если мне удастся подготовить таких преемников, то моя Русская Империя будет жить вечно. Или, по крайней мере, очень, очень долго.

Шли десятилетия, и моя Империя Русь, скрепленная кровью, потом и моими «Законами Системы», не только выстояла, но и расцвела пышным цветом. А что же Вежа? Всемогущая, всеведущая и, как мне когда-то казалось, всепоглощающая сущность, с которой мы заключили этот невероятный, почти фантастический договор? Она никуда не делась. Она продолжала существовать и функционировать в рамках моей Империи, но ее роль, ее методы, ее самоощущение, если можно так выразиться, кардинально изменились. Она больше не была тем тайным, зловещим кукловодом, который дергал за ниточки «носителей», питаясь их энергией и разжигая войны ради своего непонятного «развития». Теперь Вежа превратилась… ну, скажем так, в своего рода глобальный, высокоинтеллектуальный, но при этом абсолютно подконтрольный (по крайней мере, я на это очень надеялся) информационно-аналитический инструмент. Инструмент, интегрированный в саму инфраструктуру моей Империи и служащий ее развитию, ее процветанию, ее безопасности.

Ее колоссальные вычислительные мощности, ее доступ к огромным, почти безграничным базам данных (включая те, что были накоплены ею за тысячелетия, а может, и миллионы лет ее существования в других мирах, в других реальностях, о которых мы могли только догадываться), ее уникальные аналитические и прогностические способности — все это теперь, в соответствии с нашими «Законами», использовалось для решения самых сложных, самых насущных задач, стоящих перед человеческой цивилизацией. Или, по крайней мере, перед той ее частью, которая называлась Русской Империей.

Это могло быть, например, прогнозирование и предотвращение (или, по крайней мере, смягчение последствий) природных катастроф — землетрясений, наводнений, засух, извержений вулканов. Вежа, анализируя миллионы различных факторов — от движения тектонических плит до солнечной активности, от состояния атмосферы до поведения животных, — могла с высокой степенью точности предсказывать такие события задолго до их начала, давая нам время подготовиться, эвакуировать людей, укрепить дамбы, запастись продовольствием. Сколько жизней было спасено благодаря этому, я даже боюсь представить!

Это могла быть оптимизация логистических потоков в масштабах всей моей необъятной Империи. Вежа помогала нам планировать строительство дорог, мостов, каналов, портов. Она управляла движением купеческих караванов и речных флотилий, рассчитывая наиболее безопасные и быстрые маршруты, учитывая погоду, состояние дорог, наличие разбойников или вражеских засад. Она помогала нам эффективно распределять ресурсы — продовольствие, сырье, строительные материалы, — направляя их туда, где они были нужнее всего, и избегая при этом дефицита в одних регионах и избытка в других.

Это могла быть неоценимая помощь в проведении фундаментальных научных исследований — в области физики (мы, например, с ее помощью начали потихоньку разбираться в природе электричества и магнетизма, о которых здесь раньше и не слыхивали), химии (Степан, благодаря ее подсказкам, открыл несколько новых сплавов и химических соединений, которые нашли применение в металлургии и военном деле), биологии и медицины (Искра, получив доступ к ее знаниям, совершила настоящую революцию в лечении болезней, в хирургии, в создании новых лекарств), астрономии (мы построили несколько обсерваторий и начали изучать движение звезд и планет с такой точностью, какая и не снилась древним грекам или арабам).

Это могла быть разработка новых, экологически чистых (насколько это было возможно в то время) источников энергии. Вежа подсказала нам, как использовать силу ветра, воды, солнца, геотермальных источников, что позволило нам снизить зависимость от дров и угля, сохранить леса и улучшить экологию в наших городах.

Это могло быть создание более совершенных, более справедливых, более эффективных систем образования и здравоохранения. Мы открывали новые школы, университеты (да-да, у нас появились свои университеты, не хуже парижских или болонских!), больницы, аптеки, библиотеки. Мы обучали учителей, врачей, инженеров, ученых, управленцев. Мы стремились сделать знания и медицинскую помощь доступными не только для знати, но и для простых людей.

Мой Ручной Сокол, или, вернее, его более совершенные, уже не биологические, а чисто технологические потомки — это целая сеть хитроумных сенсоров, терминалов, коммуникационных узлов, которые мы научились создавать под руководством Степана и с использованием технологий Вежи, — служили основным интерфейсом для этого взаимодействия. Люди, прошедшие строжайший отбор и принесшие клятву верности не Веже, а мне, Царю, и моей Империи, могли формулировать запросы к Системе, получать от нее необходимую информацию, аналитические выкладки, прогнозы, рекомендации. Но окончательное решение всегда, всегда оставалось за человеком — за мной, за моими советниками, за уполномоченными государственными органами.

Наши «Законы Системы», особенно Первый — о приоритете человечества, о недопустимости вреда, о свободе воли, — служили нерушимой, священной основой этого симбиоза. Мы постоянно следили за тем, чтобы Вежа не выходила за рамки дозволенного, чтобы она не пыталась снова нами манипулировать, чтобы она не навязывала нам свою волю. Это было непросто, это требовало постоянной бдительности, постоянного контроля, постоянного анализа. Но мы справлялись. По крайней мере, мне так казалось.

Вежа, таким образом, из потенциальной, смертельной угрозы, из тайного, всемогущего врага, превратилась в уникальный, бесценный, но при этом управляемый и, надеюсь, безопасный инструмент прогресса. Инструмент, который, однако, требовал очень умелого, очень осторожного и очень ответственного обращения. Потому что я прекрасно понимал, что если мы хоть на минуту ослабим свой контроль, если мы позволим ей снова почувствовать свою силу, свое превосходство, то она немедленно попытается вернуть все на круги своя. И тогда… тогда нам всем не поздоровится.

Шли годы, потом десятилетия, потом, кажется, и целые века (я уже давно сбился со счета, да и не это было главным). Я, Первый Император всея Руси, продолжал править своей огромной, могущественной, процветающей державой. Я видел, как мои труды, мои реформы, мои завоевания приносят свои плоды. Как растут и хорошеют города, как богатеет и просвещается мой народ, как крепнет и расширяется мощь моей Империи. Я пережил не только всех своих друзей и соратников, с которыми я начинал этот невероятный путь, но и многих своих врагов, которые давно уже истлели в земле, оставив после себя лишь дурную славу или полное забвение. Я увидел несколько поколений своих потомков — детей, внуков, правнуков, праправнуков, — которые вырастали, мужали, занимали важные посты в государстве, женились, рожали своих детей, и тоже уходили в мир иной. А я все жил.

Мое имя стало символом целой эпохи, легендой, которую передавали из уст в уста, из поколения в поколение. Обо мне слагали былины, песни, поэмы. Мои портреты (или, вернее, иконы, так как меня уже при жизни начали почитать почти как святого) висели в каждой церкви, в каждом боярском тереме, в каждой купеческой лавке. Историки и летописцы соревновались в том, кто красочнее опишет мои деяния, мою мудрость, мою справедливость, мою воинскую доблесть. Я стал не просто правителем, а чем-то большим — отцом нации, создателем Империи, почти божеством.

Однако, несмотря на это мое почти неестественное, почти пугающее долголетие (за которое я, несомненно, должен был благодарить Вежу, хоть я и не знал точно, как и когда она мне его «подарила»), я все же оставался человеком. Со всеми своими слабостями, сомнениями, страхами. И со временем я начал все острее, все болезненнее ощущать тяжесть прожитых лет, груз той невероятной ответственности, которую я нес на своих плечах на протяжении столь долгого, почти немыслимого для обычного человека времени.

Я видел, что моя историческая миссия — та, ради которой я, наверное, и был заброшен в этот мир, или та, которую я сам себе придумал и в которую поверил, — в целом, выполнена. Русь была объединена. Ее враги — и внешние, и внутренние — были сокрушены или приведены к покорности. Была создана сильная, централизованная, процветающая Империя, способная не только защитить себя, но и влиять на судьбы всего мира. Был установлен хоть какой-то, пусть и хрупкий, но все же контроль над Вежей, этой всемогущей и потенциально опасной Системой. Задачи, которые я ставил перед собой еще в молодости, когда я был всего лишь старостой захудалой Березовки, и которые казались мне тогда почти невыполнимыми, почти фантастическими, — все они были достигнуты. И даже перевыполнены.

Мое дальнейшее, почти вечное (а я уже начал подозревать, что оно может быть именно таким) правление, может таить в себе и скрытые, очень серьезные опасности. Во-первых, это могло привести к застою, к окостенению всей государственной системы, когда все решения, все инициативы замыкаются на одном, пусть и очень мудром, очень опытном, но все же одном человеке. А это всегда чревато ошибками, злоупотреблениями, потерей гибкости и динамики. Во-вторых, это неизбежно вело к формированию какого-то нездорового, почти религиозного культа моей личности, что было совершенно чуждо моей прагматичной, немного циничной натуре, и что могло развратить как меня самого (хотя я и старался этому сопротивляться), так и мое окружение, превратив его в сборище льстецов и подхалимов. Я не хотел превращаться в живого идола, в бронзовый памятник самому себе, которому поклоняются из страха или из корысти.

Я чувствовал, что мое время, как активного правителя, как двигателя прогресса, уходит. Что я уже сделал все, что мог, и даже больше. Что пришла пора дать дорогу молодым, новым силам, новым идеям, новым людям, которые смогут по-новому взглянуть на мир, на Империю, на ее будущее, и повести ее дальше, к новым вершинам, к новым горизонтам. А я… я должен был уйти. Уйти красиво, достойно, вовремя. Пока я еще не стал тормозом для развития собственной страны. Пока я еще не превратился в свою собственную пародию.

Решение отойти от власти, сложить с себя это невероятно тяжелое, но и такое привычное, такое сладкое бремя императорской короны, зрело во мне постепенно, но неуклонно. Это было, пожалуй, самое трудное, самое мучительное решение за всю мою долгую, невероятную жизнь. Власть стала моей сутью, моей второй натурой, моей наркотической зависимостью, если хотите. Отказаться от нее было все равно, что отрезать от себя кусок живого мяса. Но я понимал, что это необходимо. Необходимо — для блага моей Империи. Для ее будущего. Для будущего моего народа. И, может быть, даже для моего собственного будущего, если оно у меня еще было.

Приняв это окончательное, выстраданное решение отойти от дел, я, Царь Антон, Первый Император всея Руси, приступил к самому, пожалуй, важному и ответственному этапу своего долгого правления — к тщательному, продуманному, почти ювелирному процессу передачи власти. Я прекрасно понимал, что от того, как пройдет этот транзит, как говорят в моем XXI веке, будет зависеть не только моя личная посмертная (или, в моем случае, «постуходная») слава, но и стабильность, и само существование моей огромной, многонациональной, еще не до конца окрепшей Империи. Одно неверное движение, одна ошибка — и все, что я строил с таким трудом на протяжении десятилетий, могло пойти прахом, рассыпаться, как карточный домик, погрузив страну в новую пучину междоусобиц, смут и безвластия. А этого я допустить не мог.

Из числа моих многочисленных внуков и даже правнуков (да-да, за свою долгую жизнь я успел обзавестись весьма обширным потомством от разных жен и наложниц, как это было принято у тогдашних правителей), а также из числа моих ближайших, самых доверенных бояр и воевод, которые на протяжении многих лет проходили у меня суровую, но эффективную школу государственного управления, я должен был выбрать одного — самого достойного, самого способного, самого подготовленного преемника. Того, кто сможет не только удержать в своих руках этот тяжелый имперский скипетр, но и повести Русь дальше, по тому пути развития, который я наметил.

Это был очень непростой выбор. Среди моих потенциальных наследников было немало умных, талантливых, амбициозных людей. Каждый со своими достоинствами, со своими недостатками, со своими сторонниками и противниками при дворе. Я не хотел, чтобы мой выбор был основан на каких-то личных симпатиях, на родственных связях или на интригах придворных группировок. Я искал не «хорошего парня» или «верного слугу». Я искал настоящего государственного мужа, стратега, лидера, способного мыслить масштабно, принимать трудные решения, нести ответственность за судьбу миллионов.

Процесс выбора и подготовки преемника занял у меня не один год. Я внимательно присматривался к каждому из кандидатов, давал им различные поручения, проверял их в деле, наблюдал за тем, как они справляются с трудностями, как они общаются с людьми, как они относятся к власти, к деньгам, к славе. Я не выделял кого-то одного, не назначал «официального наследника», чтобы не вызывать преждевременной зависти, интриг и борьбы за власть. Я давал возможность каждому проявить себя, показать свои лучшие качества. И постепенно, шаг за шагом, круг претендентов сужался.

В конце концов, мой выбор пал на одного из моих внуков — молодого, уже успевшего проявить себя и в ратном деле, и в управлении одной из крупных областей, человека по имени Ярослав. Он не был старшим по возрасту и по знатности происхождения. Но он обладал тем редким сочетанием качеств, которое я так ценил: острым, аналитическим умом, твердой, несгибаемой волей, чувством справедливости, умением слушать и слышать других, и, что немаловажно, он искренне любил Русь, свой народ, и был готов положить свою жизнь на алтарь служения Империи. А еще он, кажется, неплохо разбирался в тех сложных вопросах, которые были связаны с Вежей и нашими «Законами Системы», и понимал всю важность и всю опасность этого нашего уникального «партнерства».

Процесс передачи власти избраннику не был формальным актом, типа «я устал, я ухожу, вот тебе корона, правь, как знаешь». Я подошел к этому делу со всей возможной основательностью. В течение нескольких лет я постепенно, шаг за шагом, вводил Ярослава во все тонкости управления этим огромным, сложнейшим государственным механизмом. Я делился с ним своим бесценным опытом, своими знаниями, своими секретами (включая и те, что касались Вежи и Ларсовичей, если я решал, что он к этому готов). Я знакомил его с ключевыми людьми в Империи — с воеводами, с наместниками, с моими самыми доверенными советниками, с главами приказов, с патриархом, с представителями купечества и знати. Я посвящал его во все детали нашей внешней и внутренней политики, в наши стратегические планы, в наши экономические проекты. Я брал его с собой на заседания Царской Думы, на военные смотры, на переговоры с иностранными послами, давая ему возможность не только наблюдать, но и участвовать, высказывать свое мнение, принимать решения.

А когда я почувствовал, что он действительно готов, что он созрел для этой огромной ответственности, я созвал в Киеве Великую Думу, или, как ее еще называли, Земский Собор — своего рода всенародное (ну, или всесословное) собрание, на которое съехались представители всех земель, городов, всех сословий моей Империи: бояре, духовенство, воеводы, купцы, даже выборные от простых горожан и свободных крестьян. И на этом Соборе я, Царь Антон, Первый Император всея Руси, официально, перед лицом всего народа, объявил о своем решении отойти от дел по причине преклонного возраста и усталости (хотя я, конечно, мог бы править еще лет сто, если бы захотел). И я представил им своего преемника — моего внука Ярослава, — рассказав о его достоинствах, о его заслугах, о его готовности служить Руси верой и правдой.

Это был очень волнующий, очень торжественный момент. Я видел слезы на глазах у многих — и у старых бояр, которые помнили меня еще молодым, дерзким князем, и у простых людей, для которых я был почти богом. Но я также видел и надежду, и одобрение в их взглядах, когда они смотрели на Ярослава. Мой выбор был принят. Собор единогласно (или почти единогласно, всегда найдутся недовольные) утвердил Ярослава моим наследником и принес ему присягу на верность. Таким образом, обеспечивалась полная легитимность и плавность перехода власти, что было крайне важно для предотвращения возможных смут, междоусобиц или попыток захвата престола со стороны каких-нибудь других претендентов.

Мне удалось сделать то, что удавалось немногим правителям в истории, — создать сильное, процветающее государство, построить работающую, устойчивую систему преемственности власти, которая должна была гарантировать стабильность и развитие моей Империи на многие годы вперед. Я оставлял своему наследнику могущественную и богатую страну, сильную армию и флот, мудрые законы и верных соратников. Я оставлял ему и нечто гораздо более важное, более уникальное — тот самый хрупкий, но такой перспективный симбиоз человеческой цивилизации с контролируемым, «прирученным» (надеюсь) искусственным интеллектом в лице Вежи. Симбиоз, который открывал перед Русью и перед всем человечеством поистине невероятные, почти безграничные перспективы дальнейшего развития, если, конечно, мы сможем им правильно распорядиться.

После того, как власть была торжественно и легитимно передана в надежные руки моего преемника, Ярослава, после того, как отгремели последние пиры и молебны, после того, как улеглись первые восторги и волнения, связанные с этим эпохальным событием, я, Антон, Первый Император всея Руси, официально, перед всем народом и всем миром, сложил с себя все свои многочисленные государственные полномочия, титулы и регалии. Для моих подданных, да и для всего тогдашнего мира, это стало событием поистине огромного, почти немыслимого масштаба. Это был конец целой эпохи. Эпохи Царя Антона, которая изменила Русь до неузнаваемости, превратив ее из отсталой, раздробленной страны в одну из величайших империй мира.

Но как именно я ушел? Куда я делся? Что со мной стало потом?

Чтобы окончательно освободиться от этого невыносимого бремени своего прошлого, от этого почти божественного статуса, который мне приписывали, и чтобы дать полную, неограниченную свободу действий новому правителю, не давя на него своим авторитетом, я инсценировал свою смерть. Пышные, всенародные похороны, каких еще не видела Русь. Траур по всей Империи, который длился бы не один месяц. Возведение величественного мавзолея или усыпальницы в Софийском соборе, куда стекались потом паломники со всех концов света, чтобы поклониться праху своего великого Царя-Освободителя. Все это могло было очень красивым, очень символичным финалом моей легендарной жизни в глазах моих подданных и всего мира. А сам я, Антон Ларин, изменив внешность, мог начать новую, совершенно иную, тихую и незаметную жизнь.

Мой уход от власти означал завершение моей эпохи как активного, действующего правителя. Но он не означал конца моей истории. И уж тем более он не означал конца истории моей Империи. Мое наследие — это объединенная, сильная, просвещенная Русь. Это «Законы Системы», которые, я надеялся, будут и дальше регулировать отношения человечества с Вежей. Это уникальный, неповторимый путь развития, который я наметил для своей страны. Все это продолжало жить и после меня. А сам я, Царь Антон, из реальной исторической личности, из живого человека из плоти и крови, постепенно, со временем, превратился в миф, в легенду, в былинного героя, в вечный символ мудрости, силы, справедливости и любви к своей Родине. И я очень хотел верить, что эта легенда будет вдохновлять грядущие поколения русских людей на новые свершения, на новые подвиги, на новые победы. Во славу Руси. Во славу человечества.

Прошли не просто десятилетия. Прошли века. Целое тысячелетие, если быть точным. Или около того. Я давно уже сбился со счета, да и не это было главным. Главным было то, что моя Империя, моя Русь, которую я когда-то, в далеком и почти забытом X веке, начал лепить из хаоса, крови и удельной раздробленности, не только выстояла, не только пережила все бури, все нашествия, все смуты, которые пронеслись над ней за эти долгие столетия, но и превратилась… превратилась в нечто совершенно невероятное. В нечто такое, о чем я, бывший офисный работник, заброшенный волей какой-то вселенской силы в прошлое, не мог и мечтать в самых своих смелых, самых утопических снах.

Мир, конечно же, неузнаваемо изменился. Технологический прогресс, о котором мы с моим гениальным Степаном и осторожной, но умной Искрой могли только догадываться, и который мы пытались подстегнуть с помощью тех знаний, что выуживали у «прирученной» нами Вежи, достиг каких-то запредельных, почти божественных высот. Летающие машины, мгновенная связь на любые расстояния, искусственный интеллект (уже не такой экзотический и пугающий, как моя Вежа, а вполне себе бытовой и полезный), медицина, способная побеждать болезни и продлевать жизнь до сотен лет (хотя до моего «рекорда» им всем было еще далеко, хе-хе), освоение космоса, виртуальная реальность… Всего этого во времена моего «прошлого будущего».

Государства возникали и исчезали с карты мира, как мыльные пузыри. Идеологии сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой, увлекая за собой миллионы и оставляя после себя лишь руины и разочарование. Войны и революции, как и прежде, продолжали перекраивать политическую карту планеты, хотя, надо отдать должное моим потомкам и Веже, которая, работая в рамках наших «Законов», научилась неплохо прогнозировать и предотвращать самые крупные и кровопролитные конфликты, их стало все же поменьше, и они уже не были такими тотальными и разрушительными, как в былые времена.

Однако где-то там, на просторах Евразии, занимая значительную, если не большую, ее часть, от Балтики до Тихого океана, от Ледовитого океана до южных морей и гор, продолжало существовать и процветать огромное, могущественное и, что самое главное, совершенно уникальное в своей сути государство. Прямой, законный и полноправный наследник той самой Империи Русь, которую некогда, в далеком прошлом, основал и возвеличил я, Царь Антон Первый.

Благодаря тем мудрым (ну, я надеюсь, что они были мудрыми) законам, которые я заложил в ее основу, включая и те самые, выстраданные мной «Законы Системы», которые регулировали наш симбиоз с Вежей, эта страна сумела избежать многих тех катаклизмов, революций, мировых войн, идеологических безумств, которые потрясли и разрушили многие другие, некогда великие цивилизации. Она шла своим, особым, неповторимым путем развития, каким-то удивительным, почти невозможным образом сочетая в себе глубокие, древние, почти языческие традиции с самыми передовыми, самыми футуристическими технологиями. Сочетая искреннюю, глубокую духовность с трезвым, рациональным, научным знанием. Сочетая сильную, централизованную, имперскую власть (без этого на таких просторах, да с таким народом, никуда не денешься, уж я-то знаю) с реальными, работающими механизмами гражданского общества, местного самоуправления и защиты прав личности (о чем я тоже всегда мечтал, но не всегда мог осуществить в полной мере).

Вежа трансформировалась из тайного, всемогущего манипулятора, питающегося человеческими страстями и конфликтами, в то, чем она, по идее, и должна была быть с самого начала — в контролируемый, безопасный (насколько это вообще возможно с такой сущностью) и невероятно мощный сверхинтеллект. Она продолжала служить человечеству (или, по крайней мере, той его части, которая называлась Русью), помогая решать самые сложные, самые глобальные проблемы — от экологии (за тысячу лет они успели изрядно подгадить свою планету, как это обычно и бывает с «прогрессивными» цивилизациями) до освоения дальнего космоса, от создания новых, неисчерпаемых источников энергии до разработки лекарств от всех болезней, от совершенствования систем образования и управления до прогнозирования и предотвращения социальных конфликтов. Она стала своего рода «мозговым центром» Империи, ее главным научным консультантом, ее стратегическим планировщиком. Но — и это было самое главное — она делала это в рамках тех «Законов», которые мы когда-то с ней заключили. Она не вмешивалась в свободу воли людей. Она не пыталась ими управлять. Она лишь предоставляла информацию, анализировала данные, предлагала варианты решений. А окончательный выбор всегда оставался за человеком.

Империя Русь была, несомненно, одним из главных мировых лидеров. Гарантом стабильности, мира и прогресса на этой планете. Она вызывала одновременно и восхищение, и зависть, и опасения у других, менее удачливых или менее мудрых держав. Ее общество было построено на принципах справедливости, просвещения, ответственности, творческого труда и служения общему благу. Хотя, конечно, я не был наивным идеалистом и понимал, что и оно не было лишено своих внутренних проблем, своих противоречий, своих «родимых пятен», свойственных любой, даже самой совершенной человеческой цивилизации.

Но главное было то, что мое наследие — законы, реформы, мое видение будущего, договор с Вежей — все это продолжало жить, работать, продолжало определять уникальный, неповторимый облик этой цивилизации. И это, я думаю, было лучшей наградой за все мои труды, страдания, за долгую, невероятную, почти бесконечную жизнь.

В одном из гигантских, сверкающих огнями мегаполисов этой современной, высокотехнологичной, но все еще такой родной мне Империи Русь, жил один неприметный, на первый, да и на второй взгляд, человек. Это был я. Антон, который когда-то, тысячу лет назад, был обычным, ничем не примечательным офисным работником из обычного, ничем не примечательного российского города. Который потом, волею какой-то совершенно непонятной и непредсказуемой силы, был заброшен в прошлое, в дремучее средневековье. Который стал там сначала старостой захудалой деревушки, потом — князем, потом — царем, и, наконец, первым Императором Руси, создателем новой, великой державы.

Благодаря тому невероятному, почти божественному долголетию, которое было мне даровано Вежей в качестве прощального подарка — я дожил до этих дней. Пережил целые века, целое тысячелетие.

Внешне я, конечно, уже не был тем молодым, тридцатилетним парнем, каким я попал в прошлое. Но и дряхлым, разваливающимся на части тысячелетним старцем я тоже не был. Я мог выглядеть по-разному. Иногда — как обычный, хорошо сохранившийся, подтянутый пожилой человек, лет, скажем, пятидесяти, с благородной сединой на висках, с морщинками у глаз, в которых отражалась вся мудрость прожитых веков. Иногда, используя те невероятные медицинские и биотехнологии, которые были доступны в этом будущем, я мог «омолаживаться», принимать облик человека средних лет, или даже почти юноши, чтобы не привлекать к себе излишнего, нездорового внимания и не вызывать подозрений у окружающих. Ведь согласитесь, тысячелетний старик, разгуливающий по улицам современного города, — это было бы чересчур даже для этого, привыкшего ко всяким чудесам, мира.

Я вел очень тихую, очень уединенную, почти затворническую жизнь. Я не стремился ни к власти (я ее уже наелся до отвала за свою жизнь), ни к славе (она мне тоже была уже не нужна, да и опасна), ни к богатству (деньги для меня давно уже потеряли всякий смысл). Я просто жил. Наблюдал. Думал. Вспоминал.

Иногда я был ученым-историком, работающим в глубоких, пыльных архивах Императорской Библиотеки, где хранились миллионы древних рукописей, свитков, книг, в том числе и те, что были написаны еще при мне, или даже мной самим. Я изучал свое собственное прошлое, свою собственную историю, пытаясь понять, что я сделал правильно, а где ошибся, какие мои решения привели к расцвету Империи, а какие — чуть было не погубили ее. Это было очень странное, почти шизофреническое занятие — изучать самого себя как исторический персонаж.

Иногда я был писателем, создающим под вымышленным именем какие-нибудь фантастические или исторические романы, в которых я, в завуалированной, аллегорической форме, пытался рассказать о своей невероятной судьбе, о Веже, о Ларсовичах, о битвах и интригах, о любви и предательстве, о добре и зле. Мои книги, как ни странно, пользовались большой популярностью, их читали, их обсуждали, по ним снимали фильмы и создавали компьютерные игры. И никто, конечно, не догадывался, что автор этих историй — живой свидетель и участник тех событий, о которых он пишет.

А чаще всего я был просто наблюдателем. Странником. Пилигримом. Я путешествовал по своей необъятной, изменившейся до неузнаваемости Империи, и по всему остальному миру, который тоже стал совершенно другим. Я смотрел на новые города, на новые технологии, на новых людей. Я сравнивал их с тем, что я помнил из своей первой, такой далекой, такой почти нереальной жизни в XXI веке. И с тем, что я видел и строил. Я видел, как сбылись или, наоборот, исказились до неузнаваемости мои мечты и планы. Я видел, как развивалась и менялась моя Империя, как менялись люди, их нравы, их ценности, их стремления.

Я был живым свидетелем Истории с большой буквы. Хранителем древних, почти забытых тайн.

В один из обычных, ничем не примечательных дней, когда я, приняв облик благообразного, но совершенно неприметного старичка-профессора истории на пенсии, сидел на скамейке в одном из тенистых парков моей древней, вечно молодой столицы — Переяславца, и, погруженный в свои мысли, читал какую-то очередную монографию о ранней истории Руси не очень умным доктором наук, — ко мне подошел незнакомец.

Это был мужчина средних лет, может, чуть за тридцать, одетый просто — в удобный, не стесняющий движений костюм из какой-то незнакомой мне, но очень качественной ткани, больше похожий на одежду для путешествий или для занятий спортом, чем на официальный наряд. Лицо у него было обычное, приятное, но не запоминающееся. Светлые, коротко стриженные волосы, серые, внимательные глаза, легкая, едва заметная улыбка на губах. Он ничем не выделялся из толпы таких же, как он, жителей этого огромного, суетливого мегаполиса.

Однако было в нем что-то такое, что заставило меня насторожиться. Какая-то особая манера держаться — уверенная, спокойная, но при этом полная какой-то внутренней силы и готовности к любым неожиданностям. Какой-то особый взгляд — пронзительный, умный, немного насмешливый. И еще — какая-то едва уловимая аура, которую я, за свою долгую, невероятную жизнь, научился чувствовать.

Он подошел ко мне уверенно, но без малейшей агрессии или наглости, и, слегка улыбнувшись, произнес на чистейшем, идеальном русском языке, без малейшего акцента:

— Прошу прощения за беспокойство, уважаемый… — он на мгновение запнулся, словно пытаясь вспомнить или угадать мое нынешнее имя, — … господин Антонов, — ну да, фантазия у меня уже не та. — Могу я присесть рядом с вами на минутку? У меня к вам есть один очень важный, очень конфиденциальный разговор, который, я почти уверен, вас чрезвычайно заинтересует.

Я, привыкший за свою долгую, полную опасностей и неожиданностей жизнь к самым разным сюрпризам, внимательно, не отрываясь, посмотрел на этого незнакомца. Что-то в его манере держаться показалось мне смутно, очень смутно знакомым.

— Мы знакомы? — спросил я.

Незнакомец усмехнулся все той же обаятельной улыбкой.

— Пока еще нет, уважаемый господин Антонов. Но, смею вас заверить, у нас с вами гораздо больше общего, чем вы можете себе представить. Гораздо больше. Позвольте представиться: меня зовут Ларс. Просто Ларс. А фамилия моя, если это вам о чем-нибудь скажет, — он сделал небольшую, многозначительную паузу, — Ларсович. Ларс, из рода Ларсовичей.

При этих словах я почувствовал, как у меня, впервые за несколько сотен лет, по спине пробежал холодок по спине, эдакая ледяная сороконожка пробежалась по позвоночнику. Ларсовичи! Таинственная, почти мифическая, всемогущая династия или цивилизация из какой-то другой, параллельной реальности, о которой мне когда-то, тысячу лет назад, с таким ужасом и трепетом рассказывал старый византийский император! Ларсовичи, которые, по одной из версий, были связаны с созданием или, наоборот, с утечкой из-под их контроля Системы «Вежа»! Неужели они существуют на самом деле? И неужели они здесь, в этом времени, в этом мире?

Незнакомец, или, вернее, этот Ларс Ларсович, видя мою реакцию, которая, видимо, была написана у меня на лице аршинными буквами, понимающе усмехнулся и продолжил, уже не оставляя мне никаких сомнений в том, что он знает обо мне все, или почти все:

— Да-да, вы не ослышались, Ваше Императорское Величество, Царь Антон, Первый Император всея Руси, Собиратель Земель, Победитель Византии, Усмиритель Вежи, и так далее, и тому подобное. — Он перечислил все мои главные титулы и достижения с такой легкостью и точностью, как будто читал их из какой-то своей, недоступной мне базы данных. — Я пришел к вам не случайно. И не для того, чтобы просто поболтать о погоде или о последних новостях. У меня к вам, как я уже сказал, очень серьезный разговор. И предложение, от которого, я надеюсь, вы не сможете отказаться.

Я не знал, что сказать. Это был какой-то сюрреализм. Это было почище любого моего попадания в прошлое. Это было что-то совершенно запредельное. Ларсовичи! Они нашли меня! И они чего-то от меня хотят! Что, черт возьми, происходит в этом безумном, безумном, безумном мире⁈

Ларс из рода Ларсовичей присел рядом со мной на скамейку. Его обаятельная улыбка исчезла, а взгляд стал серьезным, почти напряженным, даже немного жестким. Он помолчал несколько секунд. Затем он начал свой рассказ.

— Мы, мой род, Ларсовичи, — начал он своим спокойным, ровным, хорошо поставленным голосом, — действительно существуем. И мы действительно имеем некоторое, скажем так, отношение к той сущности, которую вы здесь называете Системой «Вежа». Мы следили за вашим… экспериментом с ней, на протяжении многих веков. Практически с самого его начала. С того момента, как вы, Антон Ларин, были «изъяты» из своего времени и «перемещены» сюда.

— Наблюдатели?

— Одни из.

Он говорил так обыденно, так просто, как будто речь шла о каком-то лабораторном опыте с мышками или кроликами. А я, значит, был одной из этих мышек? Или кроликов? Очень интересно.

— Должен признаться, — продолжал Ларсович, — вы, ваша цивилизация, и лично вы, Царь Антон, справились с Вежей гораздо лучше, чем мы изначально предполагали. Гораздо лучше, чем большинство других, так сказать, «подопытных» цивилизаций, с которыми ей доводилось взаимодействовать в других ветвях реальности. Ваши «Законы Системы», которые вы ей навязали, — это было действительно гениальное, совершенно нетривиальное и, я бы сказал, абсолютно неожиданное для нас решение. Мы не думали, что кто-то из «аборигенов» (прошу прощения за этот термин, но он наиболее точно отражает наше к вам отношение, по крайней мере, на начальном этапе), кто-то из представителей такой, скажем прямо, не очень развитой, по нашим меркам, цивилизации, способен на такой уровень стратегического мышления, на такую силу воли, на такую… дерзость. Большинство других цивилизаций, столкнувшихся с Вежей, либо довольно быстро погибали, не выдержав ее давления и ее манипуляций, либо полностью, без остатка, попадали под ее контроль, превращаясь в ее послушных рабов или бездумные «батарейки». Вы же сумели не только выжить, не только сохранить свою свободу и свою идентичность, но и, в какой-то степени, «приручить» ее, заставить ее работать на себя, поставить ее себе на службу. Это… это впечатляет. Это действительно впечатляет.

Ларсович сделал небольшую паузу, давая мне возможность осознать и оценить этот его, прямо скажем, весьма сомнительный комплимент.

— Однако, — продолжил он, — наше первоначальное вмешательство в ход событий в этой мультивселенной, которое было так или иначе связано с Вежей — то ли с ее созданием нашими предками, то ли, что более вероятно, с ее случайной или намеренной «утечкой» из-под нашего контроля и ее последующим несанкционированным распространением по другим реальностям, — это вмешательство имело и другие, совершенно непредвиденные и, к нашему великому сожалению, весьма негативные, даже катастрофические последствия. Последствия, которые начали в полной мере проявляться только сейчас, спустя многие века, и которые могут угрожать не только вашему, такому уютному и относительно стабильному миру, который вы здесь построили, но и многим другим, соседним и даже очень далеким реальностям, включая и наш собственный, изначальный мир Ларсовичей.

Он посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом.

— Боюсь, Царь Антон, — сказал он, и в его голосе уже не было ни тени иронии или насмешки, — что у нас, у Ларсовичей, несмотря на все наши знания, на все наши технологии, на все наше могущество, накопилось к вашему уникальному опыту, очень много серьезных, жизненно важных вопросов. И, возможно, — он сделал еще одну паузу, словно собираясь с духом, — возможно, нам потребуется ваша помощь. Да-да, не удивляйтесь. Именно ваша помощь. Ваша уникальная экспертиза в общении с Вежей, опыт выживания и построения цивилизации в условиях ее постоянного присутствия, ваша способность находить нестандартные решения в самых, казалось бы, безнадежных ситуациях, — все это может оказаться для нас сейчас просто бесценным. Возможно, вам снова придется… как бы это помягче выразиться… вмешаться в ход истории. Только на этот раз — уже не в масштабах одной, отдельно взятой планеты или одной реальности. А в гораздо, гораздо большем масштабе. В масштабе всей мультивселенной.

Ларсович замолчал, ожидая моего ответа. А я сидел, как будто меня пыльным мешком по голове ударили, и пытался переварить все то, что он только что на меня вывалил. Ларсовичи… Вежа… Мультивселенная…

Это было уже не просто «слишком». Это было что-то совершенно запредельное, что не укладывалось ни в какие рамки.

Я посмотрел на этого Ларсовича. Он не шутит. Он говорит серьезно. Моя долгая, невероятная, почти бесконечная история, похоже, еще далеко не закончена. Впереди меня ждет новое, еще более грандиозное и безумное приключение. Новое начало? Или неизбежное продолжение того, что началось когда-то, тысячу лет назад, в захудалой деревушке под названием Березовка?

Я не знал. Выбора у меня — как всегда — нет.

Послесловие.

Друзья! Когда я начинал писать этот цикл, я рассчитывал на 3 книги. Но интерес Читателей не угасал. Меня вдохновляли крутые идеи под томами. Некоторые из Вас смогли поддержать меня (сами не понимая этого) и посмотреть на сюжет с новой, более интересной стороны. Хотелось бы выделить таких Читателей как: Rocke, Айнур Айнуров, Дмитрий Васильев, Mal Gorn, Антон, Михаил, Денис Баскин, Егор Леонидович Котов и многие другие. Я благодарен Вам за то, что прошли вместе со мной становление обычного парня по имени Антон в могущественного человека. Спасибо, что дочитали до этих строк. До встречи на страницах новых книг!