Исследование невротического характера – существенная часть психологии неврозов. Как и все психические явления, его можно понять только в контексте всей душевной жизни в целом. Даже поверхностного знакомства с неврозом достаточно, чтобы углядеть в нем нечто очень специфическое. И все авторы, занимавшиеся проблемой нервозности, с особым интересом подмечали определенные черты характера невротика. По общему суждению, у него имеется ряд ярко выраженных черт характера, которые выходят за рамки нормального. В большинстве историй болезни фигурируют: большая чувствительность, возбудимость, раздражительность, внушаемость, эгоизм, склонность ко всему фантастическому, отчуждение от реальности, а также такие более специфические черты, как властность, злобность, жертвенность, кокетливый нрав, трусость и робость, рассеянность. Нелишним будет перечислить здесь всех основных авторов, занимавшихся проблемой неврозов. Из новых исследователей прежде всего стоит упомянуть П. Жане[4], продолжившего традиции знаменитой французской школы, и его широко известные проницательные анализы. В частности, его акцент на «чувстве неполноценности» (sentiment d'incompletude) невротика настолько согласуется с приводимыми мною данными, что в моих работах легко увидеть расширение значения этого важнейшего основного факта душевной жизни невротика. К тому же мои положения о единстве личности дают длительный психологический выигрыш, позволяя решить загадку double vie (двойной жизни), полярности, амбивалентности (Блейлер[5]).

Во всех случаях при анализе психогенных болезненных состояний уже после очень короткого наблюдения обнаруживается одно и то же явление, а именно: картина невроза в целом, как и все его симптомы, находится под влиянием воображаемой (фиктивной) конечной цели и даже, можно сказать, спроектирована ею. То есть эта конечная цель обладает формирующей, направляющей, организующей силой. Ее можно понять, исходя из направления и «смысла» болезненных симптомов. При попытках же отказаться от такого подхода, остается беспорядочное нагромождение влечений, инстинктов, компонентов, слабостей и аномалий, и тогда невроз превращается в сплошной хаос, который одних исследователей отталкивает, другие же предпринимают отважные экспедиции в эту область. Если же постоянно помнить о конечной цели, определяющей эти явления, как о каузальной финальности (В. Штерн[6]), то этот темный душевный механизм проясняется и читается как открытая книга.

Пьер Жане определенно был близок к такому пониманию, что видно по некоторым его классическим описаниям «душевного состояния истериков» (1894). Но он не стал обстоятельно исследовать эти явления. «До сих пор я описывал только общие и простые черты характера, которые, в их сочетании и под влиянием определенных внешних обстоятельств, могут создавать манеры и поступки своеобразного типа в любых формах. Было бы неуместно вдаваться здесь в подробности, поскольку тогда это описание стало бы больше похоже на роман нравов, чем на клиническое исследование», – отмечает он. С такой установкой, которой он оставался верен вплоть до последних своих трудов, этот автор, несмотря на ясное понимание связи психологии неврозов и философии морали, не пошел в направлении их синтеза.

Йозеф Брейер[7], тонкий знаток немецкой философии, «нашел алмаз на дороге». Он обратил внимание на «смысл» симптома и решил расспросить о его происхождении и назначении единственного, кто мог на это ответить, – пациента. Тем самым этот автор основал метод, претендующий на то, чтобы прояснить индивидуально-психологические явления с исторической и генетической точек зрения с помощью такой предварительной посылки, как детерминированность психических симптомов. То, как расширил и развил этот метод Зигмунд Фрейд, в результате чего было выдвинуто бесчисленное множество новых проблем и их решений, опробованных и вновь отвергнутых, – является частью современной истории и находит как признание, так и возражения.

Не столько из желания критиковать, сколько ради того, чтобы подчеркнуть собственную точку зрения, я хотел бы выделить из плодотворных и ценных достижений Фрейда три его фундаментальных воззрения, которые считаю ошибочными, так как они тормозят прогресс в понимании невроза. Первое возражение касается понимания либидо как движущей силы события в неврозе. Именно невроз более отчетливо, чем нормальное психическое поведение, показывает, как благодаря невротической постановке цели чувство удовольствия, его оттенок и сила определяются этой целью, так что невротик, собственно, только своей, так сказать, здоровой психической энергией может следовать соблазну получения удовольствия как такового, в то время как для невротической составляющей значимы более «высокие» цели. Но если перевести либидо многозначным понятием «любовь», то, умело манипулируя этими словами, ими можно описать – но не объяснить – все происходящее в мире. Благодаря такому описанию у многих создается впечатление, что все человеческие порывы прямо-таки кишат «либидо», в то время как на самом деле счастливый искатель извлекает только то, что он туда заранее вложил. Последние интерпретации создают впечатление, что фрейдовское учение о либидо с огромной скоростью сближается с нашими положениями о социальном чувстве и стремлении к личностному идеалу («идеальное Я»), что можно только приветствовать в интересах растущего взаимопонимания.

В качестве невротической постановки цели мы обнаружили повышение личностного чувства, простейшая формула которого распознается в преувеличенном мужском протесте. Формула «Я хочу быть полноценным мужчиной!» – это руководящая фикция, так сказать, «фундаментальная апперцепция» (Иерузалем[8]) в любом неврозе, где она в большей степени, чем применительно к нормальной психике, притязает на то, чтобы обладать ценностью реальности. И этой руководящей идее подчиняются также либидо, сексуальный инстинкт и склонность к перверзии, откуда бы они ни происходили. Ницшевские понятия «воля к власти» и «воля к видимости» во многом согласуются с нашей концепцией, которая в некоторых точках соприкасается со взглядами Фере[9] и более ранних авторов, полагавших, что чувство удовольствия коренится в ощущении власти, а неудовольствия – в ощущении бессилия.

Второе возражение касается основного воззрения Фрейда на сексуальную этиологию неврозов; очень близко к этим взглядам подошел Пьер Жане, когда поднял такой вопрос: «Должно ли восприятие пола быть центром, вокруг которого выстраиваются другие психологические синтезы?» Удобство применения сексуального образа вводит в заблуждение многих людей, особенно невротиков. У мистиков, например у Баадера[10], часто встречается нечто подобное. Сам язык с его склонностью к образности расставляет рискованные ловушки простодушному исследователю. Психологи не должны дать себя обмануть. Сексуальное содержание в невротических феноменах происходит преимущественно из идеального противопоставления «мужское – женское» и возникает в результате изменения формы мужского протеста. Сексуальный стимул в фантазии невротика, как и в его жизни, обусловлен постановкой мужской цели, и по своей сути это не инстинкт, а понуждение. Вся картина сексуального невроза есть притча, в которой отражается дистанция пациента от его фиктивной мужской конечной цели и то, как он пытается эту дистанцию преодолеть или увековечить[11]. Странно, что Фрейд, тонкий знаток символического в жизни, не сумел разобраться с символическим в сексуальной апперцепции, распознать сексуальное как жаргон, как modus dicendi[12]. Но мы сможем понять это, если примем во внимание его третье основное заблуждение, а именно предположение о том, что невротик будто бы находится под принуждением инфантильных желаний, прежде всего желания инцеста, которые оживают каждой ночью (теория сновидений), а также – при определенных обстоятельствах – в действительности. На самом деле все инфантильные желания сами по себе уже находятся под принуждением фиктивной конечной цели и сами носят характер направляющей, но все-таки подчиненной мысли; в силу экономичности мышления они являются очень подходящими символами для «психологических расчетов». Больная девушка, которая все свое детство, чувствуя особую незащищенность, льнет к отцу и при этом хочет превзойти мать, при случае может уместить эту психическую констелляцию в «инцестуозную притчу», как если бы она хотела быть женой отца. Конечная цель при этом уже задана и действует: избавиться от чувства незащищенности, а это возможно, только если она будет с отцом. Ее психомоторика, ее бессознательно действующая память отвечают на любое ощущение незащищенности одной и той же агрессией: подготовительной установкой бегства к отцу, как если бы она была его женой. Там, при отце, у нее будет то более высокое личностное чувство, которое и было ее целью и которое она позаимствовала у мужского идеала детства, – то есть там она получит сверхкомпенсацию своего чувства неполноценности. Она действует символически, когда пугается любовного ухаживания или брака, ведь то и другое угрожает принижением ее личностного чувства, ведь в том и другом она видит больше трудностей, чем находясь при отце, и ее позиция готовности целесообразно направляется против женской судьбы, заставляя ее искать безопасность там, где она находила ее всегда, – у отца. Она применяет некий искусный трюк, руководствуется бессмысленной фикцией, но тем самым может наверняка достичь своей цели – уклониться от женской роли. И чем больше ее чувство незащищенности, тем сильнее она цепляется за свою фикцию, принимает ее почти буквально, а поскольку человеческое мышление легко склоняется к символической абстракции, то пациентке – а при некотором усилии и аналитику – удается иногда осуществить стремление невротиков: обезопасить себя, ухватить символический образ инцестуозного влечения, получить превосходство, как это было при отце.

Фрейд вынужден был усматривать в этом процессе, направленном на некую цель, оживление инфантильных желаний, потому что он представлял последние как движущие силы. Мы же распознаем в этом инфантильном способе работы, в обширном применении защитных вспомогательных конструкций, каковыми можно считать невротическую фикцию, в этой всесторонней, далеко простирающейся моторной подготовке, в сильной тенденции к абстракции и символизации – рациональные средства невротика, стремящегося обрести безопасность, повысить свое личностное чувство, осуществить мужской протест. Невроз показывает нам исполнение ошибочных намерений. Любые помыслы и поступки можно ретроспективно проследить вплоть до детских переживаний. По Фрейду, в «регрессии» душевнобольной ничем не отличается от здорового. Кроме одного: первый опирается на далеко зашедшие заблуждения, принимает неправильную позицию в жизни. Но «регрессия» тем не менее – это нормальный случай мышления и действий.

Если добавить к этим критическим замечаниям вопросы: как возникают невротические явления, почему пациент хочет «быть мужчиной» и беспрестанно пытается доказать свое превосходство, откуда у него потребность в более сильном личностном чувстве, почему он идет на такие издержки ради достижения безопасности? Короче говоря, если мы зададим вопрос о главной причине этих ухищрений невротической психики – то любое исследование даст следующий ответ: в начале развития невроза стоит угрожающее чувство незащищенности и неполноценности, и оно властно требует направляющей, надежной, успокаивающей целевой установки, конкретизации цели превосходства, чтобы сделать жизнь сносной. Сущность невроза состоит в увеличенном расходовании имеющихся психических средств. Среди них на первый план выступают вспомогательные конструкции и шаблоны мышления, действий и желаний.

Ясно, что такая психика, находясь в особенном напряжении ради возвеличивания личности, обращает на себя внимание из-за очевидных затруднений при встраивании в общество, в профессиональную сферу и в любовные отношения, не говоря уже об однозначных невротических симптомах. Ощущение, что у него есть слабая точка, овладевает невротиком настолько, что он, сам того не замечая и напрягая все силы, воздвигает защищающую надстройку. При этом обостряется его чувствительность, он научается обращать внимание на такие связи, которые от других людей ускользают, он усиливает свою осторожность, начинает предчувствовать все возможные последствия любого дела или переживания, он пытается «дальше» слышать, «дальше» видеть, становится мелочным, ненасытным, бережливым, старается все больше расширить границы своего влияния и власти во времени и пространстве – и при этом теряет непредубежденность и душевный покой, которые только и гарантируют психическое здоровье и активную деятельность. Все больше усиливается в нем недоверие к себе и к другим; в нем берут верх зависть, злоба, агрессивные и жестокие наклонности, которые должны создать ему перевес над окружающими. Или же он пытается пленить, покорить других людей своим преувеличенным послушанием, подчинением и смирением, которые нередко вырождаются в мазохистские черты; то и другое – и повышенная активность, и преувеличенная пассивность – есть искусные трюки, которые инициируются фиктивной целью: усилением власти, желанием «быть вверху», мужским протестом. Преувеличивая отдельные жизненные проблемы (независимость, осторожность, чистоплотность и т. д.), невротик нарушает связь с жизнью и оказывается на ее бесполезной стороне, там, где мы сталкиваемся с трудновоспитуемыми, с нервнобольными, преступниками, самоубийцами, извращенцами и проститутками.

Кречмер[13] недавно описал картины душевных расстройств, относящихся к шизотимическому кругу, и они полностью тождественны изображенным мною – настолько, что он сам в одном месте отмечает, что подобные типы иногда можно описать как проявления «нервозного» характера. Тот, кто знаком с изложенными ниже данными о неполноценности органов, без труда распознает в его «шизотимических типах» то же самое. Результаты дальнейших исследований этого автора, особенно данные по физиогномике, могут только радовать. Если они подтвердятся, то врожденную неполноценность органов можно будет буквально считывать с лица пациента. Правда, пессимизм Крепелина[14], сковывая Кречмера, как и всю современную психиатрию, мешает ему положительно оценить обучаемость людей с органической неполноценностью.

Итак, мы подошли к тем психическим явлениям, обсуждение которых и составит содержание данной работы, – к невротическому характеру. У невротиков нет каких-то совершенно новых черт характера, у них ни одной черты, которую нельзя было бы обнаружить у людей с нормальной психикой. Но невротический характер бросается в глаза и во всеуслышание заявляет о себе, хотя иногда он становится понятным и врачу, и пациенту только в процессе анализа. Невротический характер будто всегда «настороже», он как некий форпост, он словно пытается установить связь с окружающим миром и с будущим. Если представить эти его далеко простирающиеся психические готовности как чувствительные зонды, то становятся понятными борьба невротика с его проблемой, его раздраженный инстинкт агрессии, его беспокойство и нетерпение. Эти зонды как будто «ощупывают» все явления окружающего мира и непрерывно испытывают их с точки зрения пользы или вреда в отношении поставленной цели. Психические готовности настойчиво толкают к скрупулезному измерению и сравнению и, будучи всегда начеку, пробуждают страх, надежду, сомнение, отвращение, ненависть, любовь, всякого рода ожидания, пытаясь защитить психику от любых неожиданностей и от ослабления личностного чувства. Они создают самые периферические двигательные «наработки», они всегда мобильны, всегда готовы предотвратить любое унижение. Эти психические готовности движимы внутренним и внешним опытом, они испещрены следами воспоминаний о пугающих и утешительных переживаниях и преобразовали память о них в автоматизированные навыки. Категорические императивы второго ранга, они предназначены не ради собственного осуществления, но в конечном итоге ради возвышения личности. И они пытаются делать это, помогая прокладывать направляющие линии в беспокойстве и неопределенности жизни, создавать и разделять правое и левое, верх и низ, правильное и неправильное. Обостренные черты характера отчетливо обнаруживаются в невротической предрасположенности детской души, когда они дают повод ко всяким странностям и причудам.

Еще более отчетливо они проступают тогда, когда после какого-то сильного унижения или возникшего вдруг противоречия относительно собственного превосходства предохранительная тенденция шагает еще дальше и вызывает к жизни некие симптомы в качестве новых эффективных трюков. Они многократно отрабатываются по образцам и примерам, и их задача заключается в том, чтобы в любой новой ситуации инициировать борьбу за личностное чувство и создавать видимость победы в ней. Поводом для того, чтобы запустить их в действие, является повышение аффекта и снижение порога раздражимости, по сравнению с нормальной психикой. Само собой разумеется, что невротический характер, как и нормальный, строится из того материала, который изначально имеется в наличии, из психических побуждений и опыта функционирования органов. Все эти привязанные к внешнему миру психические готовности становятся невротическими только в том случае, когда предстоит принять решение, когда внутренняя нужда усиливает предохранительную тенденцию, а последняя более эффективно формирует черты характера и мобилизует их, когда фиктивная цель в жизни становится более догматичной и усиливает соответствующие чертам характера вторичные направляющие линии. Затем начинается гипостазирование[15] характера, он превращается из средства в цель, что приводит к его обособлению, а своего рода освящение придает ему неизменность и непреходящую ценность. Невротический характер не может приспособиться к реальности, так как он работает на недостижимый идеал; он есть продукт и средство предубежденной, исполненной недоверия психики, которая усиливает его направляющую линию, чтобы избавиться от чувства неполноценности; эта попытка обречена на неудачу вследствие внутренних противоречий или своей ошибочности либо она разбивается о культурные барьеры или права других людей. Как ощупывающие жесты, обращенная назад поза, положение тела при агрессии, мимика являются средствами выражения и передачи информации – точно так же и черты характера, особенно невротические, служат психическими средствами и формами выражения для того, чтобы производить жизненные расчеты, занять какую-то позицию, обрести фиксированную точку в хаосе бытия и тем самым достичь защищающей конечной цели, чувства сверхполноценности, или не допустить провала.

Таким образом, мы разоблачили невротический характер как служащий фиктивной задаче и установили его зависимость от конечной цели. Он не произрастает сам по себе из каких-то биологических или конституциональных первичных сил, а получает направление и ход благодаря компенсирующей надстройке в психике, а также своей схематичной направляющей линии. Невротический характер формуется под прессом неуверенности, его склонность к персонификации есть сомнительный успех предохранительной тенденции. Благодаря целевой установке линия невротического характера приобрела задачу: влиться в линию превосходства, и в результате любая черта характера своей направленностью показывает нам, что она пронизана стремлением к власти, которое пытается сделать из нее безошибочное средство для исключения из жизненных переживаний любого длительного унижения.

В практической части будет показано, как невротическая схема порождает особые психопатологические констелляции, и именно посредством «захватывания» невротическим характером определенных переживаний, то есть посредством невротической жизненной техники.

В «Учении о неполноценности органов» были сделаны выводы относительно причин, функционирования, внешнего вида и измененных способов работы неполноценных органов, что, в частности, позволило мне предположить наличие компенсации со стороны центральной нервной системы, а вслед за тем углубиться в проблемы психогенеза. В итоге выявились примечательные отношения между неполноценностью органов и психической сверхкомпенсацией, в результате чего я сформулировал фундаментальное положение: ощущения неполноценности органов становятся для индивидуума постоянным стимулом развития психики. В физиологическом аспекте это приводит к усилению – качественному и количественному – нервных путей, причем одновременная изначальная неполноценность этих путей может привести к тому, что их тектонические и функциональные свойства отобразятся в общей картине. Психическую же сторону такой компенсации и сверхкомпенсации можно понять только посредством психологических разборов и анализа.

Подробные описания неполноценности органов как этиологии невроза имеются в более ранних моих трудах, в частности в «Учении…»[16], об инстинкте агрессии[17], о психическом гермафродитизме[18], невротической предрасположенности[19] и психическом лечении невралгии тройничного нерва[20]. В настоящей же работе я хотел бы ограничиться теми моментами, которые помогут более глубоко вскрыть отношения между неполноценностью органов и психической компенсацией и имеют значение для проблемы невротического характера. Обобщая, подчеркну, что описываемая мною неполноценность органов заключает в себе «незрелость тех или иных органов, остановку в их развитии, которая часто может быть доказана, гистологические или функциональные дефекты, нарушения их функций в постфетальном периоде, а с другой стороны – усиление тенденции роста, что обусловлено необходимостью компенсации и корреляции, часто – усиление функций, но также и фетальный характер органов и систем органов». В каждом случае, при наблюдении за детьми или сборе анамнеза у взрослых, легко доказать, что наличие неполноценных органов рефлекторно воздействует на психику ребенка – понижает его самооценку и повышает степень его психологической незащищенности; но именно из-за этой заниженной самооценки разворачивается борьба за самоутверждение, которая принимает куда более острые формы, чем можно было бы ожидать. Когда компенсированный неполноценный орган активизирует свою деятельность количественно и качественно, и при этом задействуются защитные средства – и его собственные, и всего организма, предрасположенный ребенок, испытывающий чувство неполноценности, извлекает из своих психических возможностей порой поразительные средства для усиления ощущения собственной значимости, и среди этих средств в первую очередь нужно особо отметить невротические и психотические.

Идеи о врожденной неполноценности, патологической предрасположенности и слабости конституции уже появляются в научной медицине. И если мы отказываемся здесь рассматривать многие значимые достижения – несмотря на то что они зачастую содержат в себе фундаментальные точки зрения, – то только по той причине, что они лишь констатируют взаимосвязь между органическими и психическими заболеваниями, но ни в коей мере не объясняют ее. В частности, это все взгляды на патологию, опирающиеся на общее понятие дегенерации. Гораздо дальше идет Штиллер[21] в своем учении об астеническом габитусе: он уже пытается установить этиологические связи. Г. Антон[22] в своем учении о компенсации слишком ограничивается системой корреляций в рамках центральной нервной системы; однако все же он и его талантливый ученик Отто Гросс[23] предприняли достойные внимания попытки лучше понять на этой основе картины психических состояний. Брадитрофия Бушара[24], экссудативный диатез, описанный Понфиком[25], Эшерихом[26], Черни[27], Моро[28] и Штрюмпелем[29] и объясненный как болезненная готовность, инфантильный артритизм Комби, ангионевротический диатез Крейбиха, лимфатизм Хойбнера[30], статус тимико-лимфатикус[31] Палтауфа[32], спазмофилия Эшериха и ваготония Гесса – Эппингера[33] – все это успешные попытки последних десятилетий связать картины болезненных состояний с врожденной неполноценностью тех или иных органов. Все эти попытки объединяет намек на наследственность и инфантильные особенности. И хотя сами эти исследователи подчеркивают, что границы между описанными предрасположенностями весьма зыбкие, трудно отделаться от впечатления, что тут схвачены примечательные типы, которые со временем будут отнесены к одной большой группе – группе минус-вариантов[34].

Чрезвычайно важными для изучения врожденной неполноценности и болезненной готовности стали исследования желез внутренней секреции, при которых выявились морфологические и функциональные отклонения, например в отношении щитовидной и паращитовидных желез, половых желез, хромафинной системы, гипофиза. Рассмотрение с точки зрения неполноценности этих органов помогает увидеть общую картину, а значение компенсации и корреляции для всего организма становится более очевидным.

В числе прочих авторов, которые за основу своего подхода приняли не primum movens[35], а взаимодействие и взаимовлияния между различными неполноценными органами, прежде всего следует назвать Мартиуса. Точно так же, как и в моей работе о неполноценности органов (1907), этот автор выдвигает на передний план координацию синхронной неполноценности нескольких органов. Нельзя недооценивать тот факт, что «синхронно неполноценные органы как будто состоят друг с другом в некоем тайном союзе». Упомяну также Бартеля: он настолько расширил свои взгляды на статус тимико-лимфатикус, значительно обогатившие науку, что их границы давно пересекают границы систем других авторов. Также Кирле[36], руководствуясь совершенно новыми данными патологии, независимо от меня пришел к тем же самым результатам, что и я на основе моих наблюдений, а именно: при неполноценности сексуального аппарата и других органов координация между ними – нередко выраженная очень незначительно – обнаруживается тем не менее настолько часто, «что я вынужден утверждать, что не бывает неполноценности какого-либо органа без сопутствующей неполноценности сексуального аппарата».

Что касается более поздних обращений к этой теме, то здесь я должен упомянуть также воззрения Фрейда, который подчеркивает значение «сексуальной конституции» для возникновения невроза и психоза, понимая под этим различные по количеству и качеству комбинации парциальных сексуальных влечений. Это понимание соответствует лишь одному из его постулатов. Образование извращенных влечений и их «неудачное вытеснение» в бессознательное дает в итоге картину невроза и представляет собой primum movens для невротической психики. Из наших рассуждений становится ясно, что перверзия[37], если и насколько она образуется в неврозе и психозе, создается не силой врожденного влечения, а фиктивной конечной целью и что вытеснение является побочным продуктом и происходит под давлением личностного чувства. Но то, что в аномальном сексуальном поведении принимается во внимание как биологический фактор, – большая или меньшая чувствительность, повышенная или пониженная рефлексия, функциональная полноценность, – напрямую сводится, как и компенсаторная психическая надстройка, к врожденной неполноценности сексуального аппарата[38].

Существует единое мнение о типе болезненной готовности при неполноценности органов. Я в большей степени, чем другие авторы, придерживаюсь точки зрения о необходимости обеспечения некоего баланса путем компенсации[39]. «После отделения от материнского организма для таких неполноценных органов и систем органов в силу необходимости начинается борьба с внешним миром, и она вспыхивает с большей ожесточенностью, чем в случае нормально развитых органов. Этой борьбе сопутствуют повышенные цифры заболеваемости и смертности. Но в то же время фетальные качества предоставляют больше возможностей для компенсации и сверхкомпенсации, повышают способность адаптироваться к обычным и необычным сопротивлениям и обеспечивают образование новых и более высоких форм и достижений. Таким образом, неполноценные органы представляют собой неисчерпаемый экспериментальный материал, и, обрабатывая, отбраковывая, улучшая его, организм пытается войти в гармонию с меняющимися условиями жизни. Причина сверхполноценности органов (иногда наблюдающейся) коренится в вынужденной постоянной тренировке, в вариабельности и большей тенденции к росту, часто присущих неполноценным органам, а также в усиленном образовании связанных с ними нервных и психических комплексов благодаря внутреннему вниманию и концентрации».

Вред, связанный с конституциональной неполноценностью, проявляется в разнообразных заболеваниях и болезненных готовностях. На первый план выступает то состояние физической или психической слабости, то повышенная возбудимость нервных путей, то неуклюжесть, неловкость или раннее созревание. Целая армия детских дефектов кооперируется с определенной болезненной готовностью и, как я показывал, тесно связывается с органической или функциональной неполноценностью. Косоглазие, аномалии рефракции глаза или светобоязнь с их следствиями[40], глухонемота, заикание и другие дефекты речи, тугоухость, органические и психические изъяны, связанные с разрастанием аденоидов, развившаяся апрозексия[41], частые заболевания органов чувств, дыхательных путей и пищеварительного тракта, явное уродство и пороки развития, периферические признаки дегенерации и невусы, которые могут свидетельствовать о неполноценности глубоких органов, леворукость, гидроцефалия, рахит, нарушения осанки в виде сколиоза или сутулости, О- или Х-образное искривление голеней, косолапость, длительное недержание стула и мочи, пороки развития гениталий, гипоплазия артерий (Вирхов) с ее следствиями и многочисленные и разнообразные последствия неполноценности желез внутренней секреции, описанные Вагнер-Яуреггом[42], Пинелем[43], Франкль-Гохвартом[44], Хвостеком[45], Бартелем, Эшерихом и другими, – все эти явления, во всей их чудовищной полноте и разнообразии взаимосвязей, позволяют врачу увидеть огромный круг болезненных симптомов, раскрывающийся перед ним благодаря пониманию неполноценности органов. Особенно это касается педиатров и патологов, первыми обративших внимание на эти взаимосвязи. Но и в неврологии, и в психиатрии, начиная от учения Мореля[46] о признаках дегенерации и до концепции нервных заболеваний, построенной на основе неполноценной конституции, все более важным становится рассмотрение понятия «дегенерация».

Отметим здесь лишь статистическое исследование Тимиха[47] и публикации Потпешнигга о судьбах детей, которые в годовалом или двухлетнем возрасте лечились от тетаноидных судорожных состояний[48]. Только очень немногие из этих детей стали абсолютно здоровыми. Большинство же обнаружили впоследствии отчетливые признаки физической и умственной неполноценности, психопатические и невропатические черты. В качестве таковых указанные авторы приводят: инфантилизм, косоглазие, тугоухость, дефекты речи, слабоумие, ночные страхи, сомнамбулизм, энурез, повышенные рефлексы, тики, респираторные аффективные судороги, падение в обморок, пугливость, вспыльчивость, патологическую лживость, импульсивный побег. Другие исследователи пришли, кроме того, к заключению, что дети со спазмофилией имеют предрасположенность к тяжелым невро- и психопатическим состояниям. Черни и другие отмечают, что подобная связь обнаруживается и у детей с желудочно-кишечными заболеваниями. Бартель сумел проследить поразительно частую встречаемость статуса тимико-лимфатикуса и особенно гипоплазии половых органов у самоубийц. Что касается несовершеннолетних самоубийц, то наличие у них физической неполноценности подчеркивали я, Нетолицки и др. Франкл-Гохварт описал состояния возбуждения, раздражительность, галлюцинаторную спутанность сознания при тетании. Французские авторы приписывают детям с пастозным, торпидным габитусом апатию, вялость, сонливость, рассеянность, тупоумие, флегматичность; детям с эретическим габитусом – беспокойство, живость, раздражительность, раннее созревание, перепады настроения, аффективность, нетерпимость, странности поведения и одностороннюю одаренность (dégénérées superieurs[49]). Пфаундлер[50] отмечает тревожные, тягостные, мучительные состояния у конституционально неполноценных детей, обусловленные кожными высыпаниями, коликами, нарушениями сна и функциональными аномалиями. Черни, обративший внимание на связь кишечных расстройств с неврозами у детей, подчеркивает совершенно особенное значение психотерапии для детей, которые стали нервозными по причине конституциональных заболеваний. Хамбургер совсем недавно отметил такое свойство, как честолюбие, у нервных детей, Странски[51] – связь миопатии и психических симптомов.

Эти краткие ссылки дают нам общее представление о попытках современных исследователей подчеркнуть и зафиксировать связь психических аномалий детского возраста с конституциональной неполноценностью. Первую базовую концепцию этой связи я предложил в «Учении о неполноценности органов», где указал на то, какого особенного интереса и постоянного внимания требует неполноценный орган. В этой и других работах я смог показать, как неполноценность какого-либо органа постоянно оказывает влияние на психику – на поступки и мышление, сновидения, выбор профессии, художественные склонности и способности[52]. Наличие неполноценного органа требует такой тренировки принадлежащих ему нервных путей и психической надстройки, что последняя компенсаторно «оплодотворяется», если предоставляется такая возможность. Но тогда мы должны обнаруживать и в психической надстройке усиленные связи этого органа с внешним миром. Изначально неполноценному органу зрения соответствует усиленно визуальная психика, неполноценному пищеварительному аппарату сопутствует большая психическая работа во всем, что связано с питанием, то есть будут резко выражены гурманство, страсть к приобретению, а также – в порядке денежного эквивалента – бережливость и скупость. Работа компенсирующей центральной нервной системы проявится в квалифицированных рефлексах (Адлер) и условных рефлексах (Х. Биккель), в чувствительных реакциях и более сильных ощущениях. Компенсирующая психическая надстройка будет усиленно разворачивать такие психические феномены, как предчувствование и предугадывание, точнее «думание наперед», и их действующие факторы: память, интуицию, интроспекцию, вчувствование, внимание, повышенную чувствительность, заинтересованность – словом, все защитные психические механизмы. К таким защитным механизмам принадлежат также фиксация и усиление тех черт характера, которые образуют полезные направляющие линии в хаосе жизни и таким образом уменьшают незащищенность.

Нервозный человек происходит из этой сферы незащищенности, и в детстве он находился под гнетом конституциональной неполноценности. В большинстве случаев это легко доказывается. В других случаях это видно по поведению: пациент ведет себя так, как если бы был неполноценным. Но его желания и помыслы всегда выстроены на фундаменте чувства неполноценности. Это чувство во всех случаях следует понимать как относительное, оно произрастает из отношения к окружающим или к своим целям. Ему всегда предшествует соизмерение, сравнение себя с другими – сначала с отцом, самым сильным в семье, иногда с матерью, с братьями и сестрами, а позднее – с любым человеком, который противостоит пациенту.

При ближайшем рассмотрении можно увидеть, что любой ребенок – и особенно притесняемый по тем или иным причинам – проводит резкую самооценку. Конституционально неполноценный ребенок – а к нему мы можем приравнять детей уродливых, слишком строго воспитанных или избалованных, которые в равной мере могут отставать в умственном развитии и быть предрасположенными к неврозам, – усерднее, чем здоровый ребенок, старается избежать многих бед и несчастий своей повседневной жизни. И стремится отодвинуть в далекое будущее маячащую перед ним участь – поражение в жизни. Для этого требуется какое-то вспомогательное средство, чтобы в хаосе дней, в дезориентированности своего бытия иметь перед глазами некий четкий образ. И ребенок прибегает к вспомогательной конструкции. По его самооценке, он – сумма всех зол, он представляется себе бездарным, неполноценным, приниженным, неуверенным в своих решениях. В поисках какой-нибудь направляющей линии он берет за вторую фиксированную точку отца или мать и наделяет его или ее всеми силами этого мира. И, нормируя по этому ориентиру свои мысли и поступки, стремясь из своей незащищенности подняться до ранга всемогущего отца и превзойти его, он одним махом отрывается от реальной почвы и повисает в петле фикции.

Подобные наблюдения, хотя и в смягченной форме, справедливы и в отношении нормальных детей. Они тоже хотят быть большими и сильными, главенствовать, как отец, и руководствуются этой конечной целью. Их поведение, манера держаться – в каждый момент времени продиктованы этой конечной целью, так что уже очень рано можно легко заметить какую-то имитирующую отца мимику, какой-то идентичный психический жест. Образец делается указателем на пути к цели. В конечном итоге каждое желание становится стремлением к компенсации, чтобы погасить чувство неполноценности.

Необходимо указать еще на особую психическую работу, которую ребенок совершает до и во время установления направляющей линии к превосходству. Это явление вряд ли можно понять лучше, чем исходя из следующей гипотезы: уже в первые часы внеутробной жизни неизбежный отказ в удовлетворении инстинктивных потребностей организма вынуждает ребенка занять враждебную, воинственную позицию по отношению к окружению. Результатом этого становится напряжение и повышение всех его природных способностей (c'est la guerre![53]), как я описывал в работе об инстинкте агрессии[54]. Тот толчок к развитию некоторых общих черт характера, свойственных агрессору, следует искать в лишениях и ощущениях неудовольствия первых лет жизни. Но вскоре ребенок, в своей слабости и беспомощности, со своим страхом и неспособностью ко многим вещам, научается ценить те средства, которые могут обеспечить ему помощь и поддержку близких, защитить его интересы. В негативистском поведении, упрямстве и неповиновении он находит удовлетворение от сознания своей власти и благодаря этому освобождается от мучительного чувства неполноценности. Обнаруживая свою слабость и подчиняясь, он привлекает на себя заботу окружающих. Таким образом, обе главные линии поведения ребенка – упрямство и послушание[55] – гарантируют ему повышение личностного чувства, помогают нащупать путь к конечной цели или, сразу оговоримся, к ее эквиваленту. У конституционально неполноценных детей растущее личностное чувство постоянно придавливается, а самооценка занижена, потому что их возможности получить удовлетворение гораздо более скудные, чем у нормальных детей. Только подумайте о бесчисленных ограничениях, курсах лечения, болях у детей с желудочно-кишечными заболеваниями, об изнеженности бледных, хилых детей, страдающих неполноценностью аппарата дыхания, и о той тепличной атмосфере, в которой они растут; о мучительном зуде при пруриго и других экзантемах, о многих унизительных детских дефектах (Kindesfehler), о постоянном страхе родителей таких детей перед инфекциями, что часто приводит к тому же, к чему и нередкие погрешности в воспитании, нарушения учебного процесса в школе, а также строптивость таких детей: к их изоляции и неприязни к ним в среде товарищей и в кругу семьи. Подобным образом ущемляют самолюбие рахитическая неуклюжесть, врожденное ожирение и небольшая степень умственной отсталости. В большинстве случаев ребенок помогает себе сам, принимая некоторое пренебрежение, которое он испытывает со стороны родителей, что временами обусловлено его неблагоприятным положением в семье – как первого ребенка, второго, как единственной девочки среди мальчиков или наоборот; особенно часто такое наблюдается в отношении самых младших детей.

Враждебная агрессия, раздраженная и усиленная у конституционально неполноценного ребенка, тесно сплетается у него со стремлением стать таким же большим и сильным, как глава семьи, и усиливает и выдвигает на передний план те побуждения, которые лежат в основе детского честолюбия. Впоследствии ход мыслей и образ действий невротика показывают ту же структуру, что и его детские притязания. «Вечное возвращение» (Ницше), типичная судьба – это нигде не иллюстрируется так ярко, как в случае с невротиком. Чувство неполноценности относительно людей и обстоятельств, незащищенность в этом мире толкают его к укреплению направляющих линий. Он всю жизнь цепляется за них, чтобы обрести уверенность, чтобы ориентироваться в мире, опираясь на свою веру и суеверия, чтобы избавиться от чувства неполноценности и спасти свое личностное чувство, чтобы иметь повод избежать унижения, которого он опасается. Никогда ему это не удавалось так, как в детстве. Поэтому его руководящая фикция – поступать так, как будто ему нужно всех превзойти, – может принимать такую форму поведения, как если бы он был ребенком. Например, ночное недержание мочи, боязнь открытых пространств, неврозы страха – эти детские способы удовлетворения стремления к власти берутся за образец и укрепляют направляющую линию.

Было бы ошибкой предполагать, что только невротик имеет такие направляющие линии. Здоровый человек тоже потерял бы ориентацию в этом мире, если бы не соотносил с какими-то фикциями свои переживания и мировосприятие. Он точно так же получает эти фикции на основании своего старого опыта (регрессия). Они проступают более отчетливо в минуты незащищенности и становятся императивами веры, идеала, свободной воли, но, кроме того, они действуют обычно скрытно, в бессознательном, как и все психические механизмы, чьими словесными символами они, по сути, и являются. Рассуждая логически, их следует рассматривать как абстракции, как упрощения (симплификации), назначение которых в том, чтобы разбираться с жизненными трудностями по аналогии с простейшими случаями. Прототип этих простейших случаев, тенденциозную «сеть» апперцепирующей[56] памяти мы нашли в попытках детей справиться с трудностями. Само собой разумеется, что то же самое мы находим у дикарей, у примитивных народов, так как все возникающие у человека вопросы требуют своего решения в смысле стремления к власти. Фантастические гипотезы Юнга и Фрейда оказываются тут излишними и вводят в заблуждение. Каждый человеческий жест создается в каждом индивидууме заново. В сновидении этот способ апперцепции еще более очевиден, и в дальнейшем мы увидим это.

Невротик постоянно несет в себе чувство неуверенности. Поэтому «аналогическое мышление» – попытки решения проблем по аналогии со старым опытом – становится у него все более выраженным. В нем всегда присутствуют мизонизм (Ломброзо), то есть страх всего нового, страх перед любыми решениями и испытаниями, порожденные недостаточной верой в самого себя. Он так цепляется за свои направляющие линии, принимает их настолько буквально, стараясь реализовать только их, что, сам того не зная, отказывается от возможности непредвзятого, без предубеждений, решения реальных проблем. Кроме того, неизбежные ограничения со стороны жестокой реальности толкают его, в соответствии с его установкой, не к устранению предвзятой фикции, а лишь к превращению себя в пессимиста. Еще более последовательно пытается реализовать свою фикцию психотический пациент. Невротик цепляется в реальности за созданную им самим направляющую линию и в результате добивается некоего кажущегося расщепления личности, желая удовлетворить и реальным, и воображаемым требованиям, и таким образом он застревает в своих сомнениях и не двигается никуда.

Форма и содержание невротической направляющей линии рождаются из впечатлений ребенка, который чувствует, что им пренебрегают. Эти впечатления, неизбежно возникающие из первоначального чувства неполноценности, вызывают к жизни агрессивную установку, назначение которой – преодоление огромного чувства незащищенности. В эту агрессивную установку укладываются все попытки ребенка, обещающие повышение его личностного чувства: попытки удачные – побуждающие к их повторению, неудачные – служащие пугающим напоминанием, memento[57]; тенденции, подготавливающие к достижению защищающей конечной цели, которые сформировались из-за какого-то неприятного органического недостатка или душевного гнета и которые переходят в сумму психических готовностей, и тенденции, перенятые у других. Все проявления невроза происходят из этих подготовительных средств, которые устремлены к конечной цели превосходства. Это – умственные готовности, всегда направленные на то, чтобы начать борьбу за личностное чувство; они повинуются приказам руководящей фикции, которая старается осуществиться с помощью этих способов реагирования, выработанных в детстве. В развитом неврозе фикция подстегивает все эти готовности, которые теперь сами принимают вид конечных целей. Страх, который прежде должен был защитить от одиночества, унижения, чувства собственной малости, – гипостазируется; изначально вынуждаемая фикцией попытка достичь превосходства за счет накопления бессмысленных трудностей – превращается в навязчивое состояние; в обмороках, параличах, истерических болях и функциональных нарушениях символически представлен псевдомазохистский способ пациента проявить себя или уклониться от принятия пугающего решения. Большое значение незащищенности в жизни невротика, как я ее понял и описал, вынуждает к такого рода усилению этой готовности и ее следствий, что незначительные поначалу симптомы функционального порядка претерпевают поразительные изменения, как только этого требует внутренняя необходимость. Всегда срабатывает «тенденция к исключению» – стремление выбирать более легкие ситуации.

Из-за чувства незащищенности взгляд невротика направляется все дальше в будущее. Жизнь в настоящем кажется ему только подготовкой. Это обстоятельство подстегивает его фантазию и способствует отчуждению от реального мира. Как и религиозные люди, он не от мира сего и так же, как они, не может оторваться от своего божества, которое он создал, – возвышения личностного чувства. У людей, отвернувшихся от реальности, неизбежно формируются некоторые общие черты характера. В первую очередь невротик всегда отдает предпочтение тем средствам, которые должны служить его фикции. Он будет демонстрировать тщательно выверенное поведение, точность и педантичность, с одной стороны – чтобы не приумножать «большие жизненные трудности», с другой – и это главное – чтобы отличаться от других в работе, одежде, морали и таким образом приобрести чувство превосходства. Эти черты регулярно порождают в нем ощущение непомерного напряжения, что вкупе с его болезненным состоянием позволяет ему разыгрывать роли героя и мученика. Преодолевая эту аранжированную, им самим созданную трудность, он вновь и вновь ищет и находит возвышение своего личностного чувства. Как минимум он всегда может сослаться на огромную, непреодолимую гору своих симптомов, спрятаться за ней, когда к нему воззовут: «Но где ж ты был, когда делили землю?»[58]

Чаще всего эта усиленная черта характера нужна еще для того, чтобы невротик мог войти в соприкосновение с «врагом», чтобы назрели такие ситуации, в которых он вступит в конфликт с окружающими, после чего выдвинет им «справедливые» упреки. Одновременно эти вечные упреки служат для того, чтобы он мог держать настороже свои чувства, свое внимание и доказать себе, что им пренебрегают, с ним не считаются. Эту черту у некоторых невротиков находят уже в детстве, когда она помогает вменить что-нибудь кому-нибудь в обязанность. Например, мать в течение длительного времени должна каждый вечер складывать одежду строго определенным образом, она должна всегда присутствовать, соблюдать паритет в обращении с детьми и т. д. В этом случае невротическая акция часто выливается в такую форму, что пациент идет по жизни как живой укор, обнаруживая и свои пороки, и одновременно несправедливость других людей.

Подобным образом часто буквально во всем проявляются страх и робость, и тут я, в противоположность всем другим объяснениям, вынужден настаивать, что психический феномен страха возникает при любой угрозе физического ущерба из галлюцинаторного возбуждения некоей готовности, которая в детстве развивается соматически из маленьких зачатков. Но позднее, особенно в неврозе, этот феномен обусловлен конечной целью: избежать принижения личностного чувства, подчинить себе других людей и позволить себе избавиться от требований жизни, проникнувшись тревожным настроением. Страх – абсолютно разумная функция, которая, в какой-то части, как и вся жизнедеятельность, представляет собой стремление перейти из фазы чувства неполноценности к превосходству.

Легко понять, что все притязания могут достигать чудовищной степени и что достигнутое редко приносит удовлетворение. Можно смело предположить, что каждый невротик «хочет иметь все». Это жажда совпадает с его руководящей фикцией – быть самым сильным. Ему требуются только самые убедительные доказательства его превосходства. Если он не рискует ввязываться в какое-то предприятие, обещающее прибыль, а тем более пойти на преступление и совершить аморальный поступок, то это потому, что он опасается за свое личностное чувство. По этой же причине он часто боится лгать, но, чтобы чувствовать себя уверенно и не сбиться на ложный путь, может подпитывать в себе опасение, что способен на великий порок и великое преступление[59]. Присоединяющееся чувство вины в неврозе всегда направлено на все ту же конечную цель превосходства, как и чрезмерная религиозность. «У меня же есть совесть!» Либо же оно служит, чтобы уклониться от решения предстоящей задачи. «Угрызения совести неприличны», – писал Ницше[60]. Похоже, он знал, о чем говорит.

Совершенно очевидно, что столь жесткое следование фикции означает ущерб для общества. Оно приводит к неспособности работать, к отстраненности из-за тенденциозных преувеличений и софистических измышлений.

Такие черты нервозных людей, как эгоизм, зависть, скупость, зачастую осознанная, их тенденция обесценивать людей и обстоятельства, проистекают из их чувства незащищенности и предназначены для того, чтобы защищать, направлять, подстегивать, превозноситься. А поскольку эти люди погружены в фантазии и живут будущим, то неудивительна и их рассеянность.

Настроение у них меняется в зависимости от игры воображения, которое то перебирает мучительные воспоминания, то взмывает в небеса в предвкушении триумфа, аналогично колебаниям и сомнениям, которые служат лучшим средством уклониться от принятия решения. Исключительную роль при этом играют чувствительность и пессимизм. Кроме того, отдельные черты характера, не чуждые человеческой психике вообще, под гипнотическим влиянием конечной цели тенденциозно усиливаются.

Раннее сексуальное созревание и влюбчивость – это формы выражения повышенной тенденции завоевывать. Мастурбация, импотенция и извращенные влечения лежат на направляющей линии страха перед партнером, страха принятия решения, при этом садизм представляет собой попытку сыграть мужчину-дикаря, чтобы заглушить чувство неполноценности, и, как и любая перверзия, это попытка робкого человека считать дурные привычки нормой. Гомосексуальность, которая в наши дни встречается все чаще и чаще, тоже можно понимать как бессознательное уклонение от ситуации, в которой тщеславию невротика угрожает опасность. Это положение индивидуальной психологии пока еще находится в противоречии с гипотезами других исследователей[61].

До сих пор в качестве направляющей силы и конечной цели невроза, выросшего из чувства неполноценности, мы рассматривали возвышение личностного чувства, которое всегда пытается осуществиться с особенной мощью. При этом мы не упускали из виду, что это всего лишь форма выражения стремления и желания, истоки которых глубоко заложены в человеческой природе. Сама форма выражения и углубление этой руководящей идеи, которую можно было бы назвать «волей к власти» (Ницше), показывают нам, что компенсаторно здесь вступает в игру некая особая сила, которая стремится положить конец внутренней неуверенности, так свойственной человеку вообще. Жесткая формулировка, которая обычно проникает на поверхность сознания, помогает невротику обрести опорную точку, чтобы перевернуть все вверх дном. Не имеет большого значения, в какой мере невротик осознает эту движущую силу. Механизма он все равно не знает и к тому же не способен в одиночку объяснить и сломать свои поведение и восприятие, аналогичные детским. Это удается сделать только методом индивидуальной психологии, который позволяет нам разгадать и понять детскую аналогию с помощью таких средств, как абстракция, редукция и симплификация (упрощение), фиксируя почти бессодержательные душевные движения. При этом, как правило, оказывается, что невротик всегда воспринимает мир по принципу какой-нибудь противоположности, более того, в большинстве случаев он распознает и допускает только антагонистические отношения. Такое примитивное ориентирование в мире, в соответствии с антитезами Аристотеля или пифагорейскими антагонистическими таблицами, тоже происходит из чувства незащищенности и представляет собой простой логический трюк. К этому способу апперцепции, работающему по принципу антагонизма, сводится то, что я описывал как полярные, гермафродитические противоположности[62], Ломброзо – как биполярность, Блейлер – как амбивалентность. В этом нельзя усматривать, как это часто происходит, некую сущность вещей, это всего лишь примитивный метод работы, такая форма мировоззрения, при которой любой предмет, любая сила, любое событие соразмеряются с их аранжированными противоположностями.

Часто чем дальше продвигается анализ, тем отчетливее становится одна из пар противоположностей, первичную форму которой мы определили так: чувство неполноценности – возвышение личностного чувства. Ребенок делает примитивные попытки ориентироваться в этом мире и тем самым обезопасить себя, постигая все более ощутимые пары противоположностей. Среди таковых я регулярно находил две: верх – низ (первая), мужское – женское (вторая). И тогда, как правило, можно найти воспоминания, влечения и поступки, сгруппированные – с точки зрения пациента, а не в смысле универсальности такой группировки – следующим образом: неполноценность = низ = женское; мощь = верх = мужское. Такая группировка очень важна, ведь она, будучи сфальсифицированной и протежированной, позволяет создавать искаженную картину мира, в результате чего невротик всегда может придерживаться позиции «обойденного», произвольно расставляя акценты и аранжируя все, что для этого нужно. Естественно, здесь ему приходят на помощь переживания, связанные с его конституциональной неполноценностью, как и постоянно возрастающая агрессия со стороны окружения, беспрестанно подогреваемая нервическим поведением самого пациента.

Иногда у невротика отсутствует полное осознание его мнимого или реального поражения. Тогда обнаруживается, что признать поражение ему не дают его гордость и личностное чувство. Тем не менее он ведет себя так, как если бы принял к сведению это новое унижение, и можно объяснить его загадочный нервный припадок, только вникнув в этот факт. Извлечение таких «вытесненных» ощущений из бессознательного мало чем поможет исцелению, разве что в том случае, если пациент поймет детский механизм этой готовности к припадкам. Иногда происходит даже кажущееся ухудшение, причина которого в том, что пациент направляет свои готовности против врача, поскольку тот задел его личностное чувство и пытается раскрыть ему глаза.

Следует ответить на еще один важный вопрос: с чем связывает невротик свое чувство неполноценности? Так как пациент может уловить некоторую связь только при таких неполноценностях органов, которые навязчиво создают болезненные готовности, он постоянно строит догадки. Он не столько будет искать причину своей неполноценности, скажем, в нарушении секреции желез, сколько станет обвинять в этом свою слабость в целом: маленький рост, некрасивость, небольшие размеры или аномалии гениталий, недостаток совершенной мужественности, принадлежность к женскому полу, женские черты физического или психического свойства, родителей, наследственность, а иногда просто отсутствие любви, плохое воспитание, какие-то лишения в детстве и т. д. И как только пациент испугается принижения в какой-то ситуации или испытает его и обратится в бегство, его невроз манифестирует, что в нашем понимании означает обострение его готовностей на аналогичной, детской основе: его ставшие символическими мысли, готовности к ощущениям и к успеху будут вступать в действие как выразительные средства. Он, так сказать, получил прививку чувством неполноценности и анафилактически реагирует на любое уменьшение своего личностного чувства; в промедлении, колебании, сомнении и принижении других людей, женщин, всего человечества, так же как и во вспышке невроза или психоза, он находит убежище и защиту от огромного чувства неудовольствия, которое мог бы испытать, и от подтверждения отчетливо ощущаемой им неполноценности. Таким образом, нетрудно выделить и доказать типичные поводы для вспышки неврозов и психозов:

Наше рассмотрение привело нас к пониманию того, как из абсолютной неполноценности ребенка, в особенности отягощенного конституционально, развивается самооценка, которая вызывает чувство неполноценности. Следуя принципу δός που στϖ[67], ребенок пытается найти такую опорную точку, с которой можно оценить расстояния, отделяющие его от жизненных проблем. Из этой опорной точки низкой самооценки, которая воспринимается как неподвижный полюс, детская психика протягивает нить мыслей к целям своего страстного стремления. Эти цели благодаря абстрагирующей форме созерцания, свойственной человеческому разуму, тоже понимаются как фиксированные точки и интерпретируются весьма конкретно. Цель – быть большим, сильным, быть мужчиной, быть «наверху» – символизируется в личностях отца, матери, учителя, кучера, машиниста локомотива и т. д., а поведение, поза, идентифицирующие жесты детей, их игры и желания, мечты и любимые сказки, мысли о выборе будущей профессии[68] показывают нам, что тенденция к компенсации работает и обеспечивает подготовку к будущей роли. Таким образом, чувство собственной неполноценности и непригодности, ощущение слабости, малости, незащищенности становится подходящей операционной базой, на которой из присоединившихся чувств неудовольствия и неудовлетворенности возникают внутренние импульсы, побуждающие приблизиться к фиктивной конечной цели. Схема, которой ребенок пользуется, чтобы иметь возможность действовать и ориентироваться, – универсальна, она соответствует настоятельной потребности человеческого разума: с помощью нереальных гипотез и фикций вогнать все хаотичное, изменчивое, трудно постигаемое в жесткие формы, чтобы просчитывать его. Точно так же мы поступаем, нанося параллели и меридианы на глобус, ибо только так мы получаем фиксированные точки, которые можем соотносить друг с другом. При всех подобных бесчисленных попытках человеческой психики речь идет о внесении в реальную жизнь нереальной абстрактной схемы, и главной задачей данного сочинения я считаю продвижение этого понимания, которое я приобрел в результате рассмотрения неврозов и психозов и которое, как доказал Файхингер, обнаруживается во всех научных воззрениях. С какой бы точки зрения мы ни изучали психическое развитие здорового или нервнобольного человека, всегда оказывается, что он находится в путах своей схемы – и невротик, не стремящийся вернуться к реальности и верящий в свою фикцию, и здоровый, использующий ее для достижения реальной цели.

У первенцев я часто обнаруживал в качестве основной посылки и руководящей фикции неистовое желание ребенка, чтобы его признали большим и могущественным, как это было в прошлом, у вторых детей сильнее выступает потребность уничтожить другие властные влияния в будущем, для единственного же ребенка поиски какой-то центральной позиции зачастую превращаются в неразрешимую задачу. Но что дает главный повод для использования схемы и чрезмерного ее акцентирования, так это постоянная незащищенность в детстве, большая дистанция, отделяющая ребенка от взрослого мужчины, обладающего властью, с его преимуществами и привилегиями, по поводу которых ребенок не сомневается. То, что вынуждает всех нас, и прежде всего ребенка и невротика, покинуть ясный и простой путь индукции и дедукции и использовать такие трюки, как схематическая фикция, – есть предохранительная тенденция, вырастающая из чувства незащищенности и в конечном итоге нацеленная на то, чтобы упразднить чувство неполноценности и поднять личностное чувство на максимальную высоту, достичь совершенной мужественности, идеала «нахождения наверху». Чем больше дистанция, отделяющая нас от идеала, тем резче проявляется руководящая фикция, так что решающее значение могут иметь равным образом и чувство «нахождения внизу», и почти сказочный образ сильного отца или сильной матери.

Здесь мы видим такое напряжение, которое выходит далеко за рамки того, что можно было бы ожидать при самой интенсивной работе физических инстинктов, при сильнейшей жажде получить органическое удовольствие. Среди прочего Гёте указывает на то, что хотя восприятие связано большей частью с удовлетворением практических потребностей, но человек сверх этого живет чувствами и силой воображения. Гёте превосходно выразил непреодолимое стремление к возвышению личностного чувства, что также видно из его письма Лафатеру: «Это страстное желание вознести как можно выше в небеса пирамиду моего бытия, чей фундамент мне задан и установлен, перевешивает все остальное и едва ли позволяет забыться хоть на мгновение».

Легко понять, что в такой напряженной психической ситуации – а каждый художник, каждый гений ведет ту же борьбу со своим чувством неуверенности, только используя при этом полноценные культурные средства, – усиливается и выдвигается на передний план целый ряд черт характера, которые помогают формировать невроз. Прежде всего назовем честолюбие. Пожалуй, это самая сильная из вторичных направляющих линий, которые устремлены к фиктивной конечной цели. И это качество создает некую сумму психических готовностей, которые должны обеспечить невротику преимущество во всех жизненных ситуациях, но благодаря которым его агрессия, его аффективность всегда кажутся раздраженными. Поэтому невротик всегда представляется гордым, неуступчивым, завистливым и скупым, он везде хочет произвести впечатление, во всем хочет быть первым, но постоянно дрожит за успех и охотно отсрочивает принятие решения. Отсюда и его нерешительность, осторожность в манере поведения, недоверчивость, колебания и сомнения. Словно упражняясь, будто к чему-то готовясь, он прорабатывает эти психические готовности на мелочах, чтобы приобрести отправные точки и дальнейшие надежные ориентиры для достижения великих целей, которые держат его в напряжении. Предохранительная тенденция вынуждает больного для пробы, in corpore vili[69] собирать доказательства, которые снова и снова должны оправдывать его нерешительное психическое поведение в целом. Как правило, в результате следует вывод: я должен быть осторожен, если хочу добиться своей цели! И не так уж редко случается, что пациент совершает дерзкие неосторожные поступки, чтобы обезопасить себя в главном пункте своего идеала мужественности, упреждающе подчеркнув свою безоглядность. Очень часто галлюцинации и сны у невротиков и психотиков выполняют функцию этого предупреждающего голоса, красочно расписывая, как это уже было однажды, как это было у других или как могло бы быть, – чтобы удержать пациента на надежной направляющей линии, создавая соответствующий ложный настрой. Все его действия поэтому слишком рано обрываются или «мельчают».

С виду иначе протекает этот процесс у тех невротиков, которые впадают в депрессию только в спокойной обстановке, когда все хорошо и они чувствуют себя комфортно, сидя на концерте или в театре. Часто это люди, которым повезло в жизни, и теперь по примеру Поликрата[70] они хотят пожертвовать какую-то часть своего благополучия. Поверхностный анализ в таких случаях ограничивается установлением у пациента склонности к жертвенности или чувства вины. Если же следовать воззрениям индивидуальной психологии, то вскоре выясняется, что в подобных «жертвенности» и «чувстве вины» чувство триумфа слаще, чем иная победа, чем зависть противников или их поражение.

В других случаях «вознести как можно выше в небеса пирамиду бытия» помогают такие усиленно подчеркнутые черты, как воинственность, упрямство и активность, многократно подкрепленные или обостренные педантизмом – последний нужен, чтобы выделиться и держаться определенного направления. И конечно, неудивительно, что чрезвычайно обостряется любознательность – всесильная покровительница высоких целей. Равным образом отчетливо проявляются нетерпение, страх опоздать, страх ничего не добиться, и это становится особенно сильным стимулом к тому, чтобы не упустить из виду выгоду и сделать лучше слишком много, чем слишком мало для достижения фиктивной конечной цели. И все эти черты лежат уже в сфере развитого невроза, где предохранительная тенденция все больше выступает на передний план и толкает к опасным трюкам: углубить чувство неполноценности, вести себя так, будто тебя урезают, перекрывают путь к успеху, лишают всех надежд, – или же погрузиться в пассивность, накручивать в себе женские черты, демонстрировать манеры, как у мазохиста или извращенца, наконец, сильно ограничить свой круг, чтобы сильнее потрясти его симптомами болезни и овладеть им. Подобным образом складывается композиция таких черт, как инертность, лень, усталость, импотенция любого рода, потому что они дают предлог уклониться от принятия решений, могущих задеть гордость невротика, – решений по поводу учебы, профессии, брака. Иногда – при отвращении ко всему (как в меланхолии[71]) – этот этап развития заканчивается самоубийством, которое во всех случаях заранее воспринимается как удавшаяся месть судьбе, родным, миру.

Также набирает обороты и чувство вины. Здесь мы подходим к одному из самых трудных моментов понимания неврозов и психозов. Чувство вины и совесть – это фиктивные направляющие линии осторожности, подобно религиозности, и служат они предохранительной тенденции[72]. Их задача – предотвратить понижение личностного чувства, когда раздраженная агрессия неистово толкает на своекорыстные поступки, и это, как хор эвменид[73], угрожает задеть социальное чувство. Чувство вины заставляет обращать взгляд назад, совесть действует через предвидение; то и другое бесплодно в неврозе, то и другое препятствует действиям. И любовь к истине тоже поддерживается предохранительной тенденцией, по своей сути она укладывается в рамки нашего личностного идеала, в то время как невротическая ложь представляет собой слабую попытку сохранить видимость и таким образом оказать компенсирующее действие. Невротическая любовь к истине дает множество поводов для бесплодных конфликтов, что приводит к пустой трате времени и принижению других.

Все эти попытки возвыситься, осуществить волю к власти надо понимать как некую форму стремления к превосходству, частый специфический случай которого – мужской протест, предковая форма жажды признания, вокруг которой группируются все опыты, все восприятия и волевые направленности. Апперцепция следует этой очевиднейшей схеме: конечная задача, особенно у невротика, – формирование мужского протеста против низкой самооценки, и на это же направлены внимание, осторожность, сомнение, а равно и все остальные черты характера и все психические и физические готовности, и прежде всего и в самой полной мере – оценка всего пережитого применительно к мужской конечной цели. Соответственно, все эти явления обнаруживают определенную динамику, которая хорошо видна исследователю: снизу вверх, от женского к мужскому. Срабатывание всех этих силовых линий, фиксация на далеко отстоящей конечной цели, подчеркивание, а при случае продуцирование неполноценных, женских качеств в чем-то второстепенном ради преодоления их в главном – путем мужского протеста – происходит благодаря тому же фактору, что создает и органические компенсации, – стремлению сохранить равновесие[74], неуклонным попыткам скомпенсировать неполноценную, причиняющую вред деятельность дополнительной работой. И это отражается на психическом уровне в предохранительной тенденции, которая устанавливает в качестве направляющей линии стремление к власти, к мужественности, дабы избавиться от чувства незащищенности. Это воззрение позднее было введено в психоанализ как «комплекс кастрации».

Самую большую трудность для понимания невроза представляет бросающееся в глаза продуцирование неполноценных, женских качеств и их признание пациентом. Сюда относится проявление болезненных симптомов вообще, а также пассивные, мазохистские черты, женственный характер, гомосексуальность, импотенция, внушаемость, подверженность гипнозу или, наконец, внешнее выражение женской сущности в поведении и манерах. Конечной целью всегда остается одно: доминировать над другими, что воспринимается и оценивается как мужской триумф, либо же бездействовать.

Описанные выше черты характера присутствуют у таких пациентов всегда, как и следует ожидать у людей, которые в качестве операционного базиса берут чувство обделенности и потом любым способом стараются найти замену тому, чего им недостает для возвышения личностного чувства. В этой психологической ситуации особое значение в качестве символа приобретает сексуальная сфера – такие пациенты часто воспринимают все происходящее по следующей схеме: как будто их сексуальность нарушена, и поэтому они вынуждены беспрестанно искать какую-то замену. И такую замену они находят в принижении, оженствлении[75] всех других людей. Эта тенденция к обесцениванию обусловливает значительное усиление определенных черт характера, представляющих собой развитые готовности и предназначенных для того, чтобы навредить другим: это садизм, ненависть, неуступчивость, нетерпимость, зависть и т. д. Из тенденции к обесцениванию – силу, которой даже трудно себе представить, происходят и активный гомосексуализм, как и все перверзии, унижающие партнера, и убийство ради удовольствия. Все это представляет собой символику подчинения, обретшую плоть, по схеме: сексуальное превосходство мужчины. В общем и целом невротик может повысить свое личностное чувство еще и за счет принижения других, а в самом серьезном случае он становится властителем жизни и смерти, жизни своей или чужой.

Выше мы говорили о продуцировании женских качеств в неврозе с целью лучшего преодоления собственной неприемлемой склонности к самоотдаче и ради лучшего самоконтроля. Эти акценты, при отчетливой тенденции подчеркнуть волю к мужественности, создают видимость некоего зияния в психике невротика, которое разные авторы называют double vie или диссоциация. Это проявляется в переменчивости настроения, а также в чередовании депрессии и мании, бреда преследования и бреда величия в психозе. Я всегда находил в качестве внутренней связи между этими противоположными состояниями тенденцию повысить личностное чувство, причем «нижняя» ситуация привязана к какому-то принижению, но очерчена и организована как операционный базис. Затем включается мужской протест, который часто доходит до стремления к богоподобию или этакой интимной связи с богом. Этот процесс наиболее очевиден в мании, которая всегда вспыхивает вследствие чувства какого-то унижения у пациента. Цикличная мания, вероятно, возникает как привычное повторение этого механизма, как только пациент почувствовал, что его принизили. Кроме того, для этого кажущегося «расщепления сознания» характерен строго схематичный и сильно абстрагирующий способ апперцепции, присущий человеку, предрасположенному к неврозу, так как он группирует и внутренние, и внешние события по строго антагонистической схеме, примерно как дебет-кредит в бухгалтерии, и не допускает никаких переходных состояний. Этот изъян невротического мышления, идентичный слишком далеко зашедшей абстракции, тоже обусловлен невротической предохранительной тенденцией: чтобы выбирать, предвидеть и действовать, ей необходимы четко прописанные директивы, идолы, кумиры, пугало, в которых невротик верит. В результате человек отчуждается от конкретной реальности. Ибо, чтобы ориентироваться в ней, требуется эластичность, а не закостенелость психики, абстракцией можно пользоваться, но не поклоняться ей, не превращать ее в цель и не обожествлять ее. Нет такого жизненного принципа, который годился бы всегда и во всем. Самые правильные решения, если они слишком сильно выдвигаются на передний план, нарушают течение жизни. И даже чистота, порядочность, справедливость и т. д. не должны становиться целями всех устремлений.

Соответственно, в душевной жизни невротика, совсем как в примитивном мышлении, мифах, легендах, космогонии, теогонии, в примитивном искусстве, в «достижениях» психоза и в началах философии, мы будем находить исключительно сильно выраженную склонность стилизовать себя, свои переживания, лиц своего окружения. При этом не связанные друг с другом явления должны быть четко разграничены посредством абстрагирующей фикции. К этому принуждает настоятельная потребность ориентироваться в мире, и это принуждение обусловлено предохранительной тенденцией. Часто оно настолько сильное, что требует искусственного разложения единства, категории, целостного «Я» на две или больше противоположных частей.

Между описанной выше самооценкой ребенка, который из-за неполноценности органов и причиняемого ею недуга вынужден прибегать к особым защитным механизмам, и полным развитием невротической техники мышления и ее вспомогательной линии, невротического характера, располагается ряд психических феноменов, понимаемых Карлом Гроосом[76] как отработка навыков, тренировка, а нами – как подготовительная работа для фиктивной конечной цели. Эти феномены обнаруживаются довольно рано, едва намечаясь уже в младенческом возрасте, и постоянно находятся под воздействием сознательного и бессознательного воспитания. Весь процесс развития ребенка показывает, что ребенок ориентируется на какую-то идею, чаще всего, правда, весьма примитивную и, как правило, конкретизируемую в образе некоей персоны. Под этим принуждением, психический механизм которого по большей части действует бессознательно и лишь кое в чем – сознательно, формирующаяся душа проявляется все более отчетливо, и духовную, как и физическую, жизнь человека в каждый конкретный момент развития следует понимать как часть ответа, который он дает на вызовы жизни.

Этот ответ, по сути, специфический способ восприятия жизни, судя по всему нашему опыту, идентичен попытке справиться с неопределенностью жизни, хаосом впечатлений и ощущений и выработать приемы преодоления трудностей. Уже как таковые размышление, наблюдение, мышление и «думание наперед», восхищение, память, внимание, суждение и оценка определяются предохранительной тенденцией. А поскольку чувство собственной неполноценности задает некую абстрактную меру неравенства по сравнению с другими людьми, то за фиктивную конечную цель принимается тот, кто больше и сильнее, и, соответственно, его мера, потому что так можно спастись от неопределенности, от «жути». В результате в душе ребенка образуется направляющая линия, нацеленная на возвышение личностного чувства, то есть на то, чтобы избежать незащищенности, и эта направленность будет тем резче выражена, чем острее невротик ощущал свою неполноценность. Мифы, фольклор, поэты, философы и основатели религий на материале, взятом из своего времени, преобразовывали эти направляющие линии таким образом, что в качестве конечных целей предлагались физическая или духовная сила, бессмертие, добродетель, благочестие, богатство, знания, мужская мораль, социальные интересы или самоволие, и в зависимости от особенностей восприятия человек, жаждущий достичь полноценности, хватался за то или другое. Даже смерть может предоставить такое чувство безопасности.

На этом этапе живая энергия ребенка перенаправляется в созданный им самим круг его субъективного мира, который отныне, будучи руководящей фикцией, фальсифицирует и переоценивает в свою пользу все ощущения и влечения, любое удовольствие и неудовольствие, даже инстинкт самосохранения, чтобы наверняка достичь цели, в котором невротик особым образом применяет весь свой опыт, все, что он пережил, чтобы создать готовности, необходимые для триумфа. Но из своего личного восприятия и опыта ребенок получает впечатления о реальных условиях человеческого сосуществования, и первым источником этих впечатлений является мать, так что ребенок в определенной степени учитывает их при формировании своих идеалов и направляющих линий.

Эти подготовительные акты с переоценкой ценностей отчетливее всего можно наблюдать в играх нервозного ребенка, в его рассуждениях о будущей профессии, в его позах, его физических и психических реакциях. Необходимо еще сказать, что все эти явления обусловлены доминирующей предохранительной тенденцией. Что касается невротического габитуса, то он, как правило, очень рано бросается в глаза, пантомимически представляя какую-то черту характера, будь то пугливость, выжидательность, недоверчивость, неуверенность, осторожность, застенчивость или же враждебность, упрямство, самоуверенность, самовлюбленность, дерзость. Иногда это склонность краснеть чуть что или своеобразный взгляд – ищущий, скрытный либо враждебный. Всегда легко обнаружить определенный образец для подражания, к которому сводятся какой-то из этих жестов и манер, какая-то мимическая черта. Часто нервозные дети имитируют мужской принцип, то есть отца; пример матери выдвигается на передний план только в случае изменения формы руководящей фикции или если с самого начала моральный перевес матери был бесспорным. В основном речь идет о мелочах, которые обычно остаются незамеченными врачом: скрещивание ног и рук, особая походка, предпочтение определенной пищи, заимствование каких-то характерных черт и т. д. или – при сильно выраженном упрямстве – внешние проявления, противоположные «образцу». Стойкие детские дефекты, такие как энурез, привычка грызть ногти, сосание пальца, заикание, подмигивание, мастурбация и т. п., как правило, можно объяснить именно этой установкой упрямства. Все это – средства, которыми пользуется слабый, чтобы сократить чудовищную дистанцию, отделяющую его от сильного, но тем самым и избавиться от чувства собственной неполноценности, и в конечном итоге их цель – преодоление чьего-то авторитета, но одновременно – приобретение предлога для того, чтобы уклониться от принятия решения, отсрочить его. На языке этих симптомов ребенок говорит нам что-то вроде: «Я еще ребенок!»

Все значительные проявления подобного рода – это уже черты характера как таковые, либо они проистекают из невротического характера и, как и он сам, являются формой выражения предохранительной тенденции, подготовкой и готовностью компенсирующей силы, которая запускается чувством неполноценности.

Самая важная задача мышления – это прежде всего предварять действия и события, определять путь и цель и, насколько это возможно, оказывать влияние на них. Благодаря такому предугадыванию, «думанию наперед», мы можем в некоторой степени влиять на время и пространство. Соответственно, наша психика – это в первую очередь оборонительный и наступательный орган, порожденный тем досадным обстоятельством, что мы вынуждены существовать в слишком тесных границах, изначально затрудняющих удовлетворение инстинктов. Чисто физиологическая форма удовлетворения инстинктов сохраняется лишь до тех пор, пока не будет найден подходящий способ устоять против слишком больших искушений. К концу младенческого возраста, когда ребенок совершает самостоятельные целенаправленные действия, направленные уже не только на удовлетворение инстинктов, когда он занимает свое место в семье и приспосабливается к своему окружению, он уже обладает какими-то навыками, психическими жестами и готовностями. Все его поведение становится последовательным, и можно видеть, что он старается завоевать свое место в мире. Такого рода последовательное поведение можно понять, только если представить, что ребенок нашел некую фиксированную точку вне себя самого, к которой он устремляется со всей своей душевной энергией. Таким образом, ребенок должен сформировать какую-то направляющую линию, какой-то идеал, образец для подражания, чтобы благодаря этому наилучшим образом ориентироваться в своем окружении и добиться удовлетворения потребностей, избежать неудовольствия, получить удовольствие[77]. Сначала на первый план выдвигается потребность в ласке как часть врожденного стремления к обществу, что способствует развитию «обучаемости» ребенка (Паульсен[78]). Вскоре к этой установке – стремлению найти благосклонность, помощь и любовь родителей – присоединяются побуждения к самостоятельности, упрямству и бунту. Ребенок нашел «смысл жизни», к которому он стремится, очертания которого он пока только формирует и исходя из которого у него включается «думание наперед», направляющее его поступки и порывы чувств и помогающее их оценивать. Неловкость, беспомощность и незащищенность вынуждают ребенка прощупывать любые возможности, накапливать опыт и развивать память, потому что так можно навести мосты в будущее – туда, где сила, власть и исполнение всех желаний. Навести эти мосты – важнейшее дело для ребенка, ведь в противном случае он растеряется под грузом нахлынувших впечатлений – без совета, без руководства, без утешения.

Едва ли можно правильно очертить или выразить словами эту первую стадию пробуждающегося субъективного мира, становления «Я». И все же можно сказать, что образец для подражания должен быть таким, чтобы он мог дать ребенку бо́льшую безопасность, помогал ему лучше ориентироваться, влияя на направленность его желаний. Но безопасность ребенок может обрести только в том случае, если будет нацелен на некую фиксированную точку, в которой он видит себя большим, сильным, свободным от ограничений раннего детства. Образный способ нашего мышления, основанный на аналогии, предполагает, что этот будущий, изменившийся образ собственной персоны представляется в облике отца, матери, старшего брата или сестры, учителя, какого-то профессионала, героя либо же в облике животного или божества. Все эти влиятельные фигуры обладают силой, властью, знанием и умением, и каждый из них является символом для фиктивной абстракции. И точно так же, как вылепленный из глины идол, они наделяются силой и жизнью благодаря человеческому воображению и в свою очередь воздействуют на психику, которая их породила.

Этот мыслительный трюк имел бы отпечаток паранойи и dementia praecox[79], при которых из жизненных трудностей создаются, ради сохранения личностного чувства, «злонамеренные силы», если бы ребенку не была дана возможность в любой момент ускользнуть из-под чар своей фикции, не брать в расчет свои проекции (Кант) и использовать только вытекающий из этой вспомогательной линии импульс. Чувствуя неуверенность, он устанавливает для себя фантастические цели, чтобы ориентироваться в мире, но она все же не настолько велика, чтобы недооценивать реальность и превратить образец в догму, как это происходит в психозе. И все-таки нельзя не отметить, что и неуверенность, и такой трюк мышления, как фикция, имеют схожее значение у здорового человека, нервнобольного и сумасшедшего.

Общечеловеческое в этом процессе то, что апперципирующая память попадает под власть руководящей фикции. Тем самым для всех людей целостное мировоззрение дается в определенных границах. Ребенок из-за своей малости и ничтожности всегда будет стремиться расширить свои границы и затем помечать их по образцу самого сильного в его окружении. А затем в ходе психического развития оказывается: то, что изначально было искусным приемом воображения, важным и ценным лишь в определенном контексте, средством для того, чтобы занять определенную позицию, найти направление, установить контроль, – постепенно становится целью, очевидно потому, что ребенок только таким способом, а не прямым удовлетворением инстинктов может добиться уверенности в поведении[80].

Таким образом, за пределами физической сферы появляется значимая точка, на которую ориентируется психика, – центр тяжести человеческих мыслей, чувств и желаний. И механизм апперципирующей памяти со всем ее громадным опытом превращается из объективно действующей системы в субъективно работающую схему, модифицированную фикцией будущей личности. Теперь ее задача – установить такие связи с внешним миром, которые послужат возвышению личностного чувства, дать директивы и подсказки подготовительным действиям и мыслям и накрепко связать их с уже доработанными прежними готовностями. Вспомним здесь меткое высказывание Шарко[81] о научных исследованиях: ученые всегда находят только то, что знают. Если это наблюдение справедливо применительно к практическому опыту, то тогда весь круг нашего восприятия ограничен некоторым числом выработанных психических механизмов и готовностей, как это видно из учения Канта о формах нашего созерцания[82]. Таким же образом детерминированы и наши действия – содержанием этого опыта, определенным и оцененным исходя из руководящей фикции. Как таковые наши оценочные суждения соответствуют масштабу фиктивной цели, а не каким-то «реальным» ощущениям и не чувству удовольствия. А конкретное действие предпринимается, по выражению У. Джеймса[83], по типу апробации – по чьему-то призыву, приказу или позволению.

Руководящая фикция, таким образом, изначально есть средство, искусный прием, посредством которого ребенок пытается освободиться от чувства неполноценности. Она запускает процесс компенсации и служит предохранительной тенденцией[84]. Чем больше чувство неполноценности, тем настоятельнее и сильнее потребность в надежной направляющей линии, тем резче она проступает. Эффективность психической компенсации, так же как и соматической, связана с мощностью дополнительной работы, и она приводит к поразительным, часто многозначным и оригинальным явлениям в душевной жизни. Одна из форм такой компенсации, предназначенная для сохранения личностного чувства, – это невроз и психоз.

Конституционально неполноценный, избалованный и ненавидимый ребенок со своими многочисленными недугами, с чувством незащищенности будет более четко разрабатывать свою фиксированную точку и ставить ее выше, более отчетливо обозначать направляющие линии и более пугливо или принципиально придерживаться их. На самом деле главное впечатление при наблюдении за невротически предрасположенным ребенком – это то, что он гораздо осторожнее принимается за дело и считается с любыми предрассудками и что ему не хватает непосредственности в отношениях с действительностью, далее – что его агрессивная позиция разжигается тем, что он хочет выровнять какую-то ситуацию – либо враждебностью, либо подчинением. Чаще всего в выборе средств борьбы он руководствуется своей органической неполноценностью и использует ее против родных или фиксируется на ней из упрямства. Нередко, чтобы укрепить свою позицию, он поначалу симулирует или преувеличивает недуг, который перенял у кого-то из своего окружения. Там, где такого рода средства не действуют на близких, он пытается устранить недуг повышенной затратой сил, причем часто добивается больших художественных успехов, если сверхкомпенсация направлена на функциональные аномалии зрения, слуха, речи, мускулатуры. С этим связаны и сильные побуждения к самостоятельности. Или же ребенок будет искать спасения в усиленной поддержке, каковую могут обеспечить страх, чувство собственной малости, слабость, неловкость, неумелость, чувство вины, раскаяние, пессимизм. Ту же направленность имеют закрепление детских дефектов и фиксация психического инфантилизма, который порой может проявляться как диссоциация или дебильность, если только то и другое не происходит исключительно из упрямства или наряду с ним и не является, по сути, детским негативизмом.

Некоторые из этих недугов – только субъективные ощущения и целиком или наполовину обусловлены ошибочным суждением, которое возникает у детей при попытках обосновать или понять их чувство неполноценности. Часто уже в эти логические интерпретации примешивается компенсирующее честолюбие ребенка или его агрессия против родителей. «Виноваты родители, судьба», «это потому, что я самый младший, слишком поздно родился», «это потому, что я неряха», «потому, что я, наверно, неродной ребенок, у меня неродной отец, неродная мать», «потому, что я слишком маленький, слишком слабый, у меня голова маленькая, я слишком уродливый», «потому, что я плохо говорю, плохо слышу, у меня косоглазие, близорукость», «потому, что у меня половые органы неправильно устроены», «потому, что я не мужественный, потому, что я девочка», «потому, что я от природы злой, глупый, неуклюжий», «потому, что я мастурбировал, я слишком чувственный, слишком сладострастный», «потому, что я извращенный от природы», «потому, что я легко подчиняюсь, я несамостоятельный, всех слушаюсь», «потому, что я слишком жалостливый, у меня глаза на мокром месте», «потому, что я преступник, вор, поджигатель, я мог бы кого-нибудь убить», «во всем виновато мое происхождение, воспитание, обрезание», «потому, что у меня длинный нос, я слишком волосатый, у меня слишком мало волос», «потому, что я калека», «потому, что меня балуют, потому, что меня обижают»… Такими или подобными объяснениями ребенок, ссылаясь на фатум, совсем как в греческой драме или трагедии, пытается снять с себя груз, спасти чувство собственного достоинства и переложить вину на других.

Такие попытки регулярно можно наблюдать при лечении невроза, и они всегда имеют отношение к чувству неполноценности и конкретному идеалу. Ценность и значение подобных мыслей, как жало застрявших в душе невротика, заключаются в том, что они используются: 1) для разжигания невротического стремления в направлении к идеалу (тип – идеи величия), 2) в качестве убежища или отговорки, когда необходимо уклониться от принятия решения по поводу личностного чувства (тип – идеи малости). Этот второй случай при неврозе естественным образом выступает на первый план, потому что со временем невротическая цель кажется поставленной слишком высоко, чтобы добиваться ее прямым путем. Но в примеси агрессии, в обвинении судьбы или наследственности заключена возможность извлечения выгоды. Так невротик приобретает прочный операционный базис, на котором он с тем же враждебным умыслом развивает, продвигает и стабилизирует определенные черты характера, такие как упрямство, властолюбие, мелочность, педантичность, потому что это дает ему возможность всегда доминировать в его окружении, в узком семейном кругу, что легче, чем бороться с целым миром, и чаще всего он апеллирует к своему тяжкому страданию. Все эти затаенные обиды и сконструированные готовности, к которым добавляются еще стойкие, часто прогрессирующие детские дефекты и болезненные симптомы, подсмотренные или самостоятельно созданные, состоят в тесной взаимосвязи, неотторжимы друг от друга и уже поэтому обнаруживают свою зависимость от внешнего по отношению к ним фактора – руководящей фикции честолюбия, которая создана предохранительной тенденцией, и от страстного желания повысить личностное чувство. И в фиктивной основе для такого чувства неполноценности, которое из соображений безопасности всегда представляется или ощущается усиленным, но на деле никогда не бывает непреодолимым, я вижу главный шанс исцеления. Причем вопрос о том, осознается чувство неполноценности или нет, – второстепенен. Порой гордость доводит человека до того, что «память уступает» (Ницше)[85]. Описанная связь, разумеется, неизвестна пациенту. И поэтому до тех пор, пока этот механизм не будет раскрыт и исправлен, пока его готовности и невротический жизненный план не будут разрушены, он остается игрушкой своих ощущений и аффектов, согласованные действия которых еще больше усложняются, потому что вследствие целенаправленного разжигания этого невротического стремления в дело регулярно вмешиваются те готовности и такие черты характера, которые отрицают чувство неполноценности – гордость, зависть, скупость, жестокость, храбрость, мстительность, вспыльчивость и др. И так до тех пор, пока решающую, парализующую роль не возьмут на себя честолюбие, амбиции, которые встают перед пациентом и заставляют его отступить назад.

Подчеркивание своей неполноценности и настоятельная потребность ярко изображать ее играют в психологии неврозов большую роль. В основном именно такие выступления создают видимость слабости, страдания, неспособности и непригодности ни к чему, потому что невротик, следуя этой потребности, вынужден вести и чувствовать себя так, как будто он больной, женоподобный, неполноценный, обиженный, обделенный, сексуально озабоченный, импотент или извращенец. Осторожность в жизни, всегда сопровождающая эти побуждения, усиленное стремление «наверх», страстное желание тем или иным способом изобразить из себя мужчину, превзойти всех и использовать фатальные трудности только для маскировки чувства неполноценности, убежденность невротика, что так он сможет уклониться от принятия решения и от унижений в главном и предотвратить умаление личностного чувства, – все это позволяет нам понять истинное положение вещей: низкая самооценка невротика со временем становится только искусным трюком, чтобы надежнее выстроить направляющую линию, которая приведет его к возвышению личностного чувства. Если он действует даже под девизом «пятьдесят на пятьдесят», сдавая определенные боевые позиции и открывая побочный театр военных действий, то есть сферу невроза, то тем самым он защищает себя от всепоглощающего чувства неполноценности и может лучше использовать в своих целях других людей.

Поэтому всегда обнаруживается, что невротик, а зачастую также и врач, и окружающие, смотрит «не туда», мимо единственно важного момента – изначального чувства неполноценности, ибо пациент оперирует своими симптомами так, как будто речь здесь идет исключительно о его личном страдании. Вот только «очень кстати» вся его система отношений попутно приходит в движение и препятствует его честному сотрудничеству.

Из-за этой враждебной позиции по отношению к жизни невротик регулярно впадает в настроение ожидания, которое правильно распознал Крепелин. Взгляд его направлен почти исключительно на собственную персону, и он практически не думает о других. Лишь с трудом можно воспитать в нем осознание того факта, что давать доставляет бо́льшую радость, чем брать[86].

Таким образом, сексуальная акцентуация в психологии неврозов, которую Фрейд сделал стержнем своего учения, объясняется действием фикции. Не существует объективной меры «либидо». Его повышение и понижение всегда обусловлены фиктивной конечной целью. Любому невротику легко удается симулировать повышенное сексуальное возбуждение более или менее целесообразными способами, прежде всего благодаря соответствующей направленности внимания, если он выискивает доказательства того, что сексуальность сильно вредит его безопасности, что опасность с этой стороны угрожает его личностному чувству. Ослабление либидинозных влечений вплоть до психогенной импотенции следует понимать как целенаправленное подавление агрессии, как нарушение естественных готовностей, как конструкцию «как если бы», служащие для того, чтобы защититься от брака, отклонений, деградирования относительно партнера, от погружения в нищету и возможных правонарушений. Вытесненные или сознательные склонности к перверзиям всегда надо понимать как сворачивание в сторону или зарождающееся намерение такового, а поллюции и навязчивую склонность к мастурбации – как символы фиктивного, охраняющего жизненного плана. Они навязываются руководящей фикцией, как только чувство неполноценности выразится в страхе перед половым партнером, как это регулярно происходит при аномалиях сексуальности[87]. Фикция героизма тоже может вытеснить извращенное влечение в бессознательное или изменить до неузнаваемости страх перед партнером: превратить трусость в бесплодную агрессию либо в заносчивость, так что страх станет очевидным только исходя из конкретной ситуации. Эти достижения фикция припишет гордости, а также сделает из нужды добродетель, обесценив партнера.

Также и возникающие при случае инцестуозные влечения, которым Фрейд приписывает столь важное значение для развития неврозов и психозов, в нейропсихологии оказываются на поверку целесообразными вторичными конструкциями и символами, созданными пациентом или психоаналитиком, история же детства предоставляет для этого чаще всего вполне безобидный предварительный материал. Например, анализ установленного «эдипова комплекса» показывает, что он представляет образное, чаще всего облаченное в сексуальные одежды осознание мужской силы, превосходство над отцом и матерью, но одновременно это повод для демонстрации: будто бы мать – единственная женщина, которую можно подчинить, на которую можно рассчитывать, или будто бы сексуальное вожделение (уже в детстве!) безгранично, следовательно, оно представляет угрозу и может быть удовлетворено только в борьбе с кем-то (или чем-то) более сильным (отец, смертельная опасность).

Как видно из этого толкования, рассмотрение сексуального невроза все снова и снова приводит нас к руководящей фикции, которая представляется сексуальной – или же терапевт представляет ее таковой, – и в этой связи мы обнаруживаем способ апперцепции, действующий по сексуальной схеме: невротик, а часто и «нормальный», пытается постичь и понять мир и его явления в каком-то сексуальном образе. Наши дальнейшие исследования позволяют обнаружить, что эта сексуальная схема, осуществляющаяся также в языке, нравах и обычаях, лишь представляет собой в видоизмененном виде более глубокую и универсальную схему более древнего происхождения – антагонистический способ апперцепции «мужское – женское», «верх – низ»[88].

Извращенные влечения, позже закрепившиеся психически, берут свой материал и направление из безобидных физических ощущений – и ошибочных суждений в детстве, – которые пациенты, в случае надобности, особенно высоко ценят и воспринимают наподобие сексуальных из-за возможного удовольствия, доставляемого ими. Психологу не подобает вставать на такую же позицию, следовать такому же способу апперцепции в качестве основного или использовать в своих построениях вместо некой фикции реальные сексуальные компоненты, как это делает пациент. Задача психолога, напротив, состоит в том, чтобы разоблачить эту попытку невротика ориентироваться как поверхностную, разрушить ее как фиктивную и ослабить чувство неполноценности, которое судорожно толкает человека по направлению к тому, чтобы он осуществил мужской протест окольным путем. Извращение – всегда знак того, что человек отклоняется от нормы из страха быть задетым в своем тщеславии. Похожие структуры обнаруживаются при навязчивой склонности к мастурбации, при чрезмерной привязанности к близким или дальним кровным родственникам, при педофилии и геронтофилии, при импотенции, отсутствии эякуляции и фригидности, последняя, по сути, представляет собой неспособность к слаженным действиям.

Апперципирующая память, столь сильно влияющая на нашу картину мира, работает, таким образом, как бы со схемой, со схематической фикцией, и этой фикции соответствуют также выбор и моделирование наших ощущений, восприятия и представления нашего опыта и памяти, а равно и тренировка всех наших врожденных влечений и способностей, пока они не превратятся в пригодные для нас психические и технические навыки, автоматизмы и готовности. Способ работы нашей сознательной и бессознательной памяти и ее индивидуальная структура подчиняются личностному идеалу и его меркам. Отсюда мы смогли показать, что, будучи руководящей фикцией, он предназначен для решения жизненных проблем, как только чувства неполноценности и незащищенности требуют компенсации. Этот фиксированный ориентир наших устремлений, ни в какой мере не относящийся к реальности, является, безусловно, решающим для психического развития, поскольку он дает нам возможность передвигаться в хаосе мира, как это делает ребенок, когда учится ходить и при этом крепко удерживает взглядом какую-то конечную точку, которую необязательно достигнет. Еще более крепко невротик держится за своего бога, своего идола, свой личностный идеал и цепляется за свою направляющую линию, при этом намеренно упуская из виду действительность, тогда как здоровый человек всегда готов отказаться от этого вспомогательного средства, этого костыля, и непредвзято считаться с реальностью. Невротик в этом случае похож на человека, который взирает снизу вверх на Бога, дает ему советы, а потом с верой уповает на то, что Господь будет направлять его; он распят на кресте своей фикции. Здоровый человек тоже может и будет создавать свое божество, и он тоже чувствует, что его тянет вверх, но он никогда не теряет из поля зрения действительность и соотносит с ней свои расчеты, когда дело доходит до какой-то деятельности и творчества. Невротик же находится под гипнотическим воздействием своего фиктивного жизненного плана.

Но в любом случае установленный за пределами реальности личностный идеал (от замены этого понятия понятием «Я-идеал», как предлагает Фрейд, предпочтительно отказаться по нескольким причинам) остается действенным, и это ясно из направленности внимания, интереса, из тенденции каждый раз выбирать точки зрения, заданные изначально. Целевая установка в нашем психическом поведении и созданные ею готовности обусловливают то, что начатые действия обрываются на определенной дистанции от цели, что произвольные и непроизвольные импульсы, как подчеркивает Циен[89], всегда нацелены только на достижение определенного эффекта, и мы, по выражению И. П. Павлова, вынуждены принять, что органы функционируют разумно. Создается такое впечатление, что то, что всегда понималось философами и психологами как принцип телеологии[90], есть расчетливая попытка ориентироваться на какую-то точку, принятую за фиксированную.

Естественным отбором невозможно объяснить все эти результаты, заново и по-другому проявляющие себя при любой случайности. Наш опыт неизбежно заставляет признать все эти явления зависимыми от бессознательно действующей фикции; в пределах ее ослабленной сознательно иррадиации мы находим конкретные конечные цели, по которым в итоге ориентируемся для понимания наших переживаний и действий.

Легче показать детали этой руководящей фикции, чем назвать саму эту фикцию, фиктивную конечную цель. Предыдущие психологические исследования выявляли разные конечные цели. Для нашего рассмотрения будет достаточно критически обсудить две из них. Большинство авторов полагали, что всеми человеческими поступками и волевыми побуждениями правят чувства удовольствия и неудовольствия. Поверхностный анализ вроде бы подтверждает их правоту, так как человеческая психика действительно склонна к поиску удовольствия и избеганию неудовольствия. Но основа у этой теории шаткая. Нет меры для ощущений, доставляющих удовольствие, да и для ощущений вообще. Не бывает такого восприятия, такого действия, которые, не различаясь по времени и месту, не могли бы у одного человека возбудить удовольствие, а у другого – неудовольствие. И даже примитивные ощущения физического удовлетворения градуированы и сами по себе, и по степени насыщения, и в связи с культурными направляющими линиями, так что лишь большие лишения могут сделать удовлетворение целевой точкой. Если же такие лишения наступают, то должна ли психика терять свои направляющие линии? Психика нуждается в ориентировании и обретении безопасности, а для достижения этого требуются более твердая опора (чем шаткий принцип удовольствия) и более фиксированный центр внимания, чем такая цель, как получение удовольствия. Невозможность ориентироваться на них и вымерять по ним свое поведение заставляет даже ребенка прекратить подобные попытки. Наконец, это злоупотребление некоей абстракцией, когда из разнообразно скомбинированных психических движений поиск удовольствия извлекается посредством petitio principii[91] в качестве ведущего мотива только потому, что уже до этого каждое влечение объявлялось либидинозным, то есть направленным на поиски удовольствия.

Шиллер, изучавший философию Канта, прозорливо допускал, что по крайней мере в будущем житейскими делами будет править «философия», при том что пока еще мир управляется «голодом и любовью»[92]. Но правление сексуальности, по Фрейду, или, что для него одно и то же, либидо, обобщенно приписываемого любви, – это насилие над логическим мышлением и само по себе фикция дурного свойства. Возведенная в догму, она должна привести к слишком большим противоречиям и искажению понятий, потому что чересчур контрастирует с действительностью. Наконец, понятие «любовь» сегодня еще слишком мало дифференцированно. Оно используется для многих побуждений социального чувства, и они существенно отличаются друг от друга. Но при некритическом употреблении к нему легко примешиваются обертоны, которые имитируют исключительную связь с сексуальностью. Из этой языковой неточности (родительская любовь, детская любовь, супружеская любовь, любовь к себе, любовь к отечеству и т. д.) и возникло ошибочное воззрение Фрейда. Он просто нашел во всех этих отношениях то, что уже до этого бессознательно вложил эротическими обертонами в понятие «любовь», – либидо.

Труднее, кажется, развенчать примат «инстинкта самосохранения», тем более что этот принцип наделен, с одной стороны, дополнительными телеологическими вспомогательными конструкциями, а с другой – мощью дарвиновской теории естественного отбора. Однако в любой момент сплошь и рядом происходит так, что мы совершаем поступки, которые нарушают как принцип самосохранения, так и принцип сохранения вида, что нам дозволен некоторый произвол оценивать выше или ниже значение как удовольствия, так и самосохранения, что мы зачастую даже отказываемся, полностью или частично, от самосохранения вплоть до желания умереть, как только в игру включается удовольствие или неудовольствие; что мы, с другой стороны, часто воздерживаемся от получения удовольствия, как только нам самим или нашему чувству самости угрожает какой-то ущерб. Каким же образом оба этих, безусловно действенных, стимула подчиняются главной линии, ведущей к повышению личностного чувства? Два разных взгляда на это соответствуют двум типам людей (и этот ряд можно продолжить): один из них не может обходиться для своего личностного чувства без какой-то доли удовольствия, а для другого важнее всего сама жизнь, и он помышляет о бессмертии. Отсюда происходят модифицированные способы апперцепции, обусловливающие антагонистическое мышление по схемам: «удовольствие – неудовольствие» или «жизнь – смерть». Одни не могут обесценить удовольствие, другие – жизнь. В идее зачатия, которая опять же обдумывается антагонистически, по схеме «мужское – женское», оба этих типа сближаются и ищут свое выражение в направлении «мужского протеста». Что же касается невротиков, то один тип старается компенсировать свое чувство неудовольствия из-за неполноценности органов, а другой вырос в страхе перед гибелью, перед преждевременной смертью. Тому и другому мировоззрение предоставляет только фрагменты целостной картины, у того и другого душа отчасти страдает дальтонизмом, но при этом часто бывает более прозорливой, подобно дальтоникам с их представлением о цвете.

В заключение этого критического обзора укажем на безусловный примат воли к власти, руководящей фикции, которая включается тем резче и формируется тем раньше, часто на скорую руку, чем острее выступает на передний план чувство неполноценности у органически неполноценного ребенка. Личностный идеал создается предохранительной тенденцией как ориентир и фиктивно несет в себе все достижения и дарования, в которых предрасположенный ребенок полагает себя обделенным. Эта усиленная, по сравнению с нормой, фикция регулирует сообразно себе память, а также черты характера и готовности. Невротическая апперцепция следует образной схеме, работающей с сильными противоположностями, группировка впечатлений и ощущений происходит в соответствии с ложными и надуманными оценками, и всегда присутствует стремление к некоему идеальному паритету.

В самой сущности невротической фикции, возвеличенного личностного идеала заложено то, что ее видят то как «абстрактный механизм», то как «конкретный образ», как фантазию, как идею. В первом случае нельзя упускать из виду символичность представления и его связь с компенсированным чувством неполноценности, а во втором прежде всего нужно разглядеть главную составляющую психической динамики – движение «наверх». Пока мы не примем во внимание при анализе психогенного заболевания это главное стремление «наверх», сущность болезни останется для нас не ясна; какими бы полными ни были знания психотерапевта, без отнесения к личностному идеалу вторичных направляющих линий – получение удовольствия, самосохранение, аффективность (Блейлер), а также тех ориентиров, которые произрастают из органической неполноценности (Адлер), наше понимание несовершенно: «И видит их, да жаль: духовная их связь / Тем временем исчезла, унеслась!»[93]

Неудивительно также, что руководящему личностному идеалу в разных случаях принадлежат одновременно разные, чаще всего сразу несколько, акцентуаций, поскольку они происходят из неполноценностей разных (обычно многих) органов. Предварительная, безусловно, несовершенная схема, пока без поправок на социальное чувство и больше соответствующая абстрактной психике нервнобольных, нежели структуре здоровой души, могла бы выглядеть следующим образом:

В этой схеме необходимо продумать самые разнообразные связи, чтобы она соответствовала своему назначению и ее можно было применять для поверхностной ориентировки. Вместо этих связей и большого количества записей мы хотим обсудить некоторые характерные феномены и то, как они завуалированы социальным чувством, феномены, представляющиеся важными для понимания неврозов и невротического характера.

Любая из абстрактных направляющих линий невроза и лежащий в ее основе психический механизм могут быть доступны сознанию в каком-то образе воспоминаний. Такой образ может возникнуть из остатков детских переживаний, или это может быть продукт фантазии, какой-то формы проявления предохранительной тенденции. Иногда он представляет собой символ, как бы ярлык для обозначения способа реагирования и порой образуется или преобразуется лишь со временем, зачастую уже в развитом неврозе. Этот символ, очевидно, является эффектом экономности мышления – по принципу наименьшего расхода сил (Авенариус[94]) – и никогда не бывает значим как содержание, а только как абстрактная схема или остаток какого-то психического события, в котором однажды осуществилась судьба воли к власти. Никогда не следует истолковывать эту схематичную фикцию иначе чем аллегорически, какой бы конкретной она ни казалась. В ней отражается реальный составной элемент переживания вместе с некоей «моралью», и оба удерживаются воспоминанием ради безопасности действий – либо как напоминание, чтобы лучше держаться направляющей линии, либо как предубеждение, чтобы не отклоняться от нее. Никакой из этих образов воспоминаний, ни одна из этих детских фантазий никогда не являются патогенными, как, скажем, психическая травма, а начинают действовать лишь тогда, когда возникает невроз, когда чувство сильного умаления личностного чувства приводит к мужскому протесту и тем самым к более тесному смыканию с давно образовавшимися компенсаторными направляющими линиями, которые можно обнаружить уже в этом воспоминании. Лишь тогда подходящие образы воспоминаний извлекаются из давнего прошлого и становятся значимыми из-за их применимости для того, чтобы отчасти делать возможным, а отчасти интерпретировать невротическое поведение.

Сюда относятся прежде всего готовности к боли, страху и аффекту, в основе которых лежат такого рода воспоминания и которые могут исполняться галлюцинаторно и уподобляться как оптическим, так и акустическим галлюцинациям. Понятно, что чаще всего это будут типичные воспоминания, по возможности родственные направляющей линии, приблизившиеся к ней, потому что для придерживающегося этой линии невротика они представляют или активируют малые или большие обходные пути, которые он должен выбрать, чтобы вознести свое личностное чувство[95]. Невротическая психика характеризуется лишь более сильным прикреплением к направляющей линии, более сильным вчувствованием в нее. А противоречия с реальностью, произрастающие из этого конфликты и необходимость добиться социальной значимости и власти способствуют появлению симптомов. Еще отчетливее это становится видно в психозе, где направляющая линия проступает очень резко и где только, так сказать, ради доказательства собственной неспособности к чему бы то ни было предпринимается переистолкование действительности и происходят демонстрации. В обоих случаях больной ведет себя так, как будто всегда имеет перед глазами конечную цель. В случае невроза он преувеличивает и пытается преодолеть реальные препятствия, мешающие возвышению его личностного чувства, либо обходит их под каким-нибудь предлогом. Психотик же, накрепко привязанный к своей идее (идее фикс), пытается изменить действительность или не замечать ее в угоду своей ирреальной точке зрения. Фрейд, почитаемый во многом за раскрытие символики в неврозе и психозе, обращал внимание на обилие таких символов. К сожалению, он ограничился лишь вскрытием имеющейся в них или возможной сексуальной формулы либо измыслил ее, но не проследил более важное ее разрешение в динамическое событие мужского протеста, в страстное устремление «наверх». Для него смысл невроза исчерпывался превращением либидинозных влечений, тогда как на самом деле за этой символикой следует искать видимость повышения личностного чувства или навязчивое желание повысить его.

Мы описали руководящий личностный идеал как фикцию, отвергнув тем самым его реальную значимость, но все-таки вынуждены признать, что он, пусть и нереальный, тем не менее имеет огромное значение для жизни и психического развития. Это кажущееся противоречие с блеском разрешил Файхингер в своем произведении «Философия „как если бы“» и признал, что фикция хотя и противоречит реальности, однако она необходима для развития науки. В психологии неврозов я указывал на эту странную взаимосвязь, нашел существенное подтверждение ей у Файхингера и укрепился в своих взглядах. Теперь я могу еще кое-что сказать о фикции личностного чувства, что прольет свет на ее сущность и значение, а также на форму ее проявления в психике. Прежде всего она есть абстракция и сама по себе уже может считаться признаком антиципации[96]. Она, так сказать, маршальский жезл в ранце маленького солдата[97] и, таким образом, как бы предварительный взнос, которого требует примитивное чувство безопасности. Фикция образуется при одновременном мысленном устранении разрушительных неполноценностей и препятствующих реалий, как это происходит каждый раз, когда психика, будучи в бедственном положении, ищет выход и безопасность. Мучительно ощущаемая неуверенность редуцируется до самой малой своей степени и превращается в свою полную противоположность, в свою антитезу, которая, опять же будучи фиктивной целью, становится ориентиром для всех желаний, фантазий и устремлений. Потом эта цель для наглядности должна быть конкретизирована. Реальные лишения, скажем ограничения в питании в детстве, ощущаются как абстрактное «ничего», как нехватка, в противовес которой ребенок хочет добиться «всего», изобилия, пока не приблизит мысленно эту цель в лице отца, в образе сказочного богача, облеченного властью монарха. Чем интенсивнее и дольше ощущалась эта нехватка, тем сильнее становится фиктивный абстрактный идеал и тем выше он помещается, и исходя из него начинается формирование и расстановка имеющихся психических сил на предварительные позиции для оформления готовностей и черт характера. А затем личность несет в себе требуемые ее фиктивной целью черты характера; так характерная маска античного актера должна была соответствовать финалу трагедии.

Если мальчик сомневается в собственной мужественности – потому что любой конституционально неполноценный ребенок чувствует свое сродство с девочкой, – то он выбирает себе такую цель, которая обещает ему власть над всеми женщинами (а обычно и над всеми мужчинами). Этим уже очень рано определяется его отношение к женщинам. Он всегда будет склонен реализовывать свое превосходство над женщиной, недооценивать и принижать женский пол, он постарается, образно говоря, наложить руку на мать, что часто проявляется у невротически предрасположенного ребенка в каком-то физическом или психическом жесте; он будет в игровой форме имитировать мать, чтобы по контрасту с этим вчувствоваться в мужскую роль. Это уже невротическая черта, когда эти детские установки застывают, когда становится явным педантичное, принципиальное поведение и когда раздраженное властолюбие ребенка ищет похожего отклика, такой же защищенности для своего личностного чувства, какие он находил у матери. Именно к этой невротической ригидности неуверенного человека относится известное высказывание Ницше: «Каждый носит в себе образ женщины, воспринятый от матери; этим определяется, будет ли человек почитать женщин вообще, или презирать их, или в общем относиться к ним равнодушно». И нужно признать, что к этому типу принадлежит большинство людей. Среди них много таких, кто даже был отвергнут своей матерью и с тех пор опасается такого же унижения со стороны любой женщины и требует чрезмерной преданности. То, что Фрейд называет «комплексом инцеста», есть искусственный продукт. Появление реальных инцестуозных влечений связано с невротическим социальным страхом, они представляют собой последнюю попытку «подорвать» человеческое общество, которое ради себя самого объявило инцест вне закона, так же как и мастурбацию.

В жизни и развитии человека нет ничего, что вводилось бы в действие с такой же скрытностью, как сооружение личностного идеала. И самая главная причина этой скрытности заключается в воинственном, чтобы не сказать злонамеренном, характере данной фикции. Она возникла при беспрестанном соизмерении и взвешивании преимуществ других людей и поэтому, в соответствии с принципом противоположности, лежащим в ее основе, вынуждена иметь своей целью дискредитацию других. Психологический анализ нервнобольных всегда вскрывает присутствие тенденции к обесцениванию, направленной суммарно против всех. Воинственные наклонности[98] регулярно проявляются в корыстолюбии, зависти, страстном желании превосходства.

Но фикцию торжества над другими можно использовать и принимать в расчет, только если она не мешает с самого начала завязывать отношения. Поэтому она уже очень рано должна стать неузнаваемой, маскироваться, поскольку в противном случае упразднит сама себя. Эта маскировка происходит путем создания контрфикции, которая управляет в первую очередь видимым поведением, но под ее воздействием можно приблизиться к реальности и признать действенную силу последней. Эта контрфикция, будучи постоянной корректирующей инстанцией, преобразует форму руководящей фикции, заставляя считаться с собой, придавая реальный вес будущим социальным и этическим требованиям и тем самым обеспечивая здравомыслие, то есть общепринятые мышление и поведение. Контрфикция – это своего рода страховка для направляющей линии к власти, и гармония между обеими фикциями, их взаимная совместимость – признак психического здоровья. В контрфикции «работают» опыт и обучение, социальные и культурные формулы, традиции общества. В периоды подъема, безопасности, нормы, мира контрфикция является формообразующей силой, которая блокирует воинственные и аффективные готовности и выравнивает черты характера с учетом окружающей обстановки. Когда же растет неуверенность, когда возникает чувство неполноценности, то эта контрфикция становится все более абстрактной и обесценивается реальностью, мобилизуются определенные готовности, все больше проступает невротический, принципиальный характер и вместе с ним чрезмерно повышенное личностное чувство. Это, несомненно, триумф человеческого остроумия: помочь прорыву руководящей идеи власти, приспособив ее к контрфикции социального чувства, блистать скромностью, победить смирением и подчинением, смирить других собственной добродетелью, атаковать других собственной пассивностью, причинить другим боль собственным страданием, добиваться мужской цели женскими средствами, сделаться маленьким, чтобы казаться большим, обеспечить собственную выгоду, ссылаясь на социальное чувство. Но именно таковы искусные трюки невротиков.

Не могу не сказать несколько слов о значении самого первого восприятия и ощущения неполноценности и незащищенности как абстракции. Столь же абстрактным является установление некоего фиктивного ориентира и сотканного затем между этими двумя точками жизненного плана. Мы нередко отмечали применительно к нервозной психике, что уже одна только сильно ощущаемая незащищенность принуждает выносить целевую точку все дальше за пределы реальности, ставить ее выше, требовать все более сильных доказательств полноценности и сверхзначимости. К этому добавляется еще и то, что неполноценные органы чувств посылают качественно и количественно измененные сигналы, исполнительные органы тоже функционируют иначе, в основном в смысле ограничения, и в результате самооценка, идеальный образ, картина мира и жизненный план неизбежно формируются в направлении более сильной, по сравнению с нормой, абстракции, более сильного отказа от идентичности с реальностью. При этом, однако, компенсация и сверхкомпенсация могут иногда приблизить картину мира к реальности, как это бывает с великими достижениями художественной натуры[99]. Но завышенный личностный идеал, в сильной фиксации приближенный к богоподобию, так часто придающий сущности и поведению невротиков и психотиков легкий или выраженный гипоманиакальный оттенок – если еще не обозначились идеи собственной малости, идеи преследования, – вызывает некую внутреннюю уверенность, без каковой было бы невозможно установить целевую точку и как следствие чувство своего предназначения. В фазе возрастания незащищенности это чувство заметно усиливается, и тогда отчетливо проступает его значение: как предвосхищение руководящей фикции, своего рода предоплата.

Густав Фрейтаг[100] в «Воспоминаниях моей жизни» так описывает этот важный компонент работы этих двух тенденций, компенсаторной и предохранительной:

«Но мне стало трудно попадать по мишени. На занятии я сказал Оэлсу, что очень близорук. Когда я на каникулах пожаловался на это отцу, он посоветовал мне все-таки обходиться без очков и рассказал о беспомощности одного теолога, который как-то утром, лежа в кровати, умолял моего отца поискать его очки, потому что без них не мог найти свои штаны. Я послушался совета и пользовался очками только в театре и в музеях, рассматривая картины. Я старался преодолеть те затруднения, которые этот недостаток причинял мне в обществе, и простодушно проходил мимо того, что могло бы взволновать более зоркого наблюдателя. Часто я был лишен радости созерцать великолепие цветов и нарядов, примечательные лица и женскую красоту, лучистый взгляд, милое приветствие издалека, в то время как другие наслаждались всем этим. Но поскольку душа ловко приспосабливается при недостатках органов чувств, я очень рано научился хорошо понимать такие проявления жизни, которые попадали в поле моего зрения, и догадываться о многом[101], что видел неотчетливо; ограниченность зрения позволяла мне обрабатывать воспринимаемое спокойнее и, может быть, глубже. В любом случае потеря была больше, чем выигрыш. Но отец мой оказался в чем-то прав: мои глаза всю жизнь неизменно сохраняли остроту взгляда вблизи».

Подстрекаемые предохранительной тенденцией, подобного рода визуальные фантазии в конечном итоге значительно абстрагируются от действительности, и тогда, с той же целью, что и в приведенном выше примере, формируется визуально-галлюцинаторная способность, которая, если речь идет о создании какого-то предохраняющего напоминания или самопоощрения, может проявляться и вне состояния сна. Тогда абстракция, как и антиципация, прогрессирует, и у телепатов, спиритов или натур типа Кассандры это может привести к известным, поразительным патологическим проявлениям. Как и всегда, мощный стимул к такому выходу за установленные для людей пределы задается мучительным чувством неполноценности, которое приписывает другим людям более острое зрение, вплоть до такой степени, как будто они могут видеть нечто сокрытое, исследовать самое нутро. Предохранительная тенденция ребенка с его скрытностью может очень рано использовать именно этот момент и действовать исходя из предпосылки, будто другие проникают ему «в сердце», способны разгадать его сокровенные мысли; эта предпосылка зачастую выступает в неврозе и психозе как трюк и сто́ит столько же, как и чрезмерное чувство вины и невротическая добросовестность, предназначенные для того, чтобы предупредить возможное умаление личностного чувства, позор, наказание, насмешки, унижение, женскую роль, и все это заходит так далеко, что всякая активность может быть утрачена.

Более сильная способность невротика к абстракции, вчувствованию и предвосхищению лежит в основе не только его галлюцинаций, симптомообразования и сновидений, но и кажущегося перенапряжения органических функций, которое он путем тенденциозной переоценки превращает в воинственную готовность. Кроме того, невроз усугубляют абстрактное предвидение и «думание наперед», из которых развивается регулярно встречающаяся у пациентов невротическая осторожность, благодаря чему невротик постоянно держит под контролем все возможности переживаний, группируя их по принципиальной, резко антагонистической схеме «триумф – поражение». Или же он завораживает окружающих демонстрацией своей повышенной чувствительности, граничащей с галлюцинациями, – к запахам, шуму, прикосновениям, температуре, вкусовой и болевой чувствительности, брезгливости и постоянно согласовывает все свои начинания с фиктивной мужской направляющей линией, давая понять, что он хочет, чтобы его мерили другой меркой. Сумасбродства и суеверия, аранжированная убежденность в фатальности рока, прочно укоренившаяся вера в собственную неудачливость служат все той же предохранительной тенденции, которая конструирует доказательства того, что личность никогда ни за что не отвечает и что во всем необходима осторожность. В этом же направлении действует галлюцинаторное пробуждение страха, которое невротик сплошь и рядом использует в качестве оружия и защиты.

Доказательства того, что черты характера, равно как и аффективные готовности обслуживают руководящую фикцию, представлены в данной книге в самом широком объеме. Ведущая круто вверх направляющая линия невротика форсирует использование как раз таких особенных средств и жизненных форм, которые и описываются весьма расплывчатым понятием «невротический симптом». Мы найдем среди них предохранительные устройства на отдаленных местах, приводящие в движение невротическую систему отношений, блокировочные устройства и «бои прикрытия», обеспечивающие победу главного импульса – воли к власти, а также вновь – часто малопонятные – обходные пути, сравнимые с тайными тропами, не позволяющие потерять направляющую линию, если прямолинейный путь к мужскому триумфу представляется невозможным. Часто наблюдается чередование невротических проявлений, похожих на отбор проб, предваряющих более тяжелый симптом, который будет гарантировать созвучие с руководящей идеей. Эти проявления и их психогенез я тоже предполагаю представить в настоящей работе достаточно широко со всеми их взаимосвязями. Все эти феномены основаны на давно проработанных и подготовленных способностях, сверхценность которых подкрепляется невротической апперцепцией и обосновывается их пригодностью для борьбы за идеальное личностное чувство. Сами эти приготовления имеют место в начале невроза, сопровождают построение личностной идеи и подгоняются под нее. Яснее всего они видны в сохраненных воспоминаниях детства, в часто возвращающихся сновидениях, в мимике и внешнем облике, в играх детей и их фантазиях о будущей профессии и о будущем вообще.

Суть высоко вознесенной руководящей идеи заключается в том, что она отчуждает своих носителей, невротиков, от действительности. Нередко это состояние проявляется в «чувстве чуждости», которое, однако, опять же переоценивается и тенденциозно применяется, чтобы в небезопасной ситуации можно было осторожно отступить. Казалось бы, в противоречие этому «Назад!», иногда в какой-то ситуации возникает неоправданное чувство, что она уже случалась раньше, чувство «дежавю», часто для того, чтобы предостеречь или поощрить к чему-то в якобы аналогичных обстоятельствах[102]. У невротических школьников я порой наблюдал, как они, под влиянием чувства своего предназначения, вызывались отвечать на совершенно неизвестный им вопрос и терпели полную неудачу.

Подобные переживания заставляют невротика воспринимать это временами возникающее чувство «знания ситуации» как крайне подозрительное, как будто оно имеет долгое «кислое» послевкусие. Сохранение себя посредством преувеличенной личностной идеи и застревание на ней обусловливают ощущение или даже реальный факт некоторой отчужденности от мира, которая, правда, обычно тенденциозно преувеличивается. Боязнь всего нового, малоподвижность, неловкость, застенчивость и замкнутость сопровождают невротика, отторгающего действительность и общество, и всегда демонстрируют его стремление истолковать реальность на свой лад, переделать, переконструировать ее, воспринимать ее как враждебную и ничтожную, одновременно обнаруживая недостаток у него социального чувства. Этот недостаток тоже требует компенсации и в более или менее легких случаях находит ее в контрфикции, которая в абстрактной, чаще всего в навязчивой форме старается переоценить значение реальности, чтобы из преувеличенной боязни ошибок и поражения создать готовности на все случаи жизни. Колебание между идеалом и действительностью утрированно выражается в невротической психике, причем скептицизм, как парадигма некоего тормозного устройства, подготавливает невротика к поиску «единственной истины», его конечной цели. Либо он педантично держится за внешние формы, как за фетиш, и переоценивает их, как будто они являются гарантией его безопасности. Думаю, следующий отрывок из писем Ф. Хеббеля[103] указывает на эту черту[104]:

«Никогда не следует недооценивать внешние формы, над которыми столь легкомысленно подсмеиваются в юности, ведь в этом беспорядочном, неугомонном, неспокойном мире они – единственное, что помогает нам отличать одно от другого».

Как в малом, так и в большом всегда проявляется страстное желание обрести безопасность, и человек всегда ищет ее по аналогии, используя абстрактные, принципиальные способы.

При непредвзятом анализе многочисленность данных о сексуальных направляющих линиях и в еще большей степени – их актуальность в неврозе объясняются следующими причинами:

1) они подходят для выражения мужского протеста;

2) пациенты вольны воспринимать их как реальные;

3) благодаря им невротик может, следуя естественному ходу вещей, уклоняться от любви, «не подчиняться» ей и этим скрытно подрывать устои общества. Для этих целей он использует сексуальную подоплеку.

Сексуальная фиктивная направляющая линия пригодна для сохранения личностного чувства, так как значение ее абстрактно, она обладает галлюцинаторной возбудимостью, легко конкретизируется и допускает антиципации.

Таким образом, галлюцинаторная способность нервнобольных – это особый случай предохранительного механизма. Так же как мышление и язык, она пользуется примитивными воспоминаниями, редуцированными до динамического минимума, к которым подводит предохранительная тенденция с ее абстрагирующей силой. Ее функция и задача – просчитать по аналогии путь к вершине, исходя из простого, как у ребенка, опыта, подчеркивая испытанное пренебрежение или привлекая утешительное воспоминание о пережитом страдании. Галлюцинаторная сила представляет собой сформированную готовность напряженной предохранительной тенденции и заимствует материал из надежного запаса невротически направленной памяти, как это делает функция мышления и «думания наперед». То, что называют регрессией в неврозе, сновидениях и галлюцинациях, есть повседневный процесс мышления, обращающегося к опыту, и касается она только материала, но никак не объясняет динамику сновидения или галлюцинации. Психическая динамика галлюцинации[105] состоит скорее в том, что в ситуации неопределенности с властью пациент ищет линию направления и с помощью абстракции, по аналогии, оценивая опыт, посредством антиципации и фиктивного представления, приближенного к чувственному восприятию, гипостазирует ее. Последняя способность, как самое действенное средство выражения, может восприниматься через контрфикцию, склоняющуюся к реальности, а также в сознательном противопоставлении действительности через сновидение и фантазию, или же предохранительная тенденция разрушает контрфикцию и заставляет воспринимать галлюцинации как реальные – например, так бывает при шизофрении.

Йодль[106] определяет культуру как «повышенное при определенных обстоятельствах и особенной интенсивности стремление человека обезопасить свою личность и жизнь как от враждебных сил природы, так и от враждебности других людей, в возрастающей степени удовлетворять свои потребности, как реальные, так и идеальные, и беспрепятственно раскрывать свою сущность». Невротик гораздо жестче придерживается этой направляющей линии, но в случае необходимости может еще более схематично и принципиально следовать или направляющей линии, ведущей в трансцендентальность, или контрфикции, склоняющейся к культуре, – последнее есть невротический обходной путь: невротик, как мученик, вроде бы полностью подчиняется «враждебности других людей», но тем самым одерживает над ними триумф, примерно так, как это понимал Толстой[107]. Мазохист тоже чувствует себя диктатором, когда навязывает другому свои желания.

Развитие этого стремления – беспрепятственно раскрыть свою сущность, достичь ее кульминации (что нервнобольной мог бы назвать своей культурой) – вновь возвращает нас к уже обсуждавшимся выше интересным и психологически значимым приготовлениям – к пробным попыткам запустить компенсацию изначального чувства неполноценности. Все несовершенные органы ребенка стремятся к тому, чтобы, используя все свои врожденные способности и возможности развития, выработать целесообразные, так сказать «умные», готовности. Попытки конституционально неполноценных органов, неудачные во многих отношениях вследствие возрастающего напряжения при ответе на вызовы внешнего мира, создают постоянно усиливающееся впечатление неуверенности, а низкая самооценка ребенка порождает длительное чувство неполноценности. И получается так, что уже в раннем детстве за лейтмотив принимается овладение ситуацией по некоему образцовому примеру (а обычно уже за рамками этого примера), и устанавливается, а затем автоматизируется длительный волевой импульс, направленный на то, чтобы передать длительное руководство главной идее – воле к власти. Такова целевая установка невротической психики, соответствующая, сознательно или бессознательно, следующей формуле: я должен поступать так, чтобы в конечном итоге стать хозяином ситуации. Долгое пребывание ребенка в фазе чувства неполноценности приводит к укреплению и усилению интенсивности этой руководящей формулы, так что в какой-то период развития благодаря особой интенсивности всех усилий, подготовительных действий, готовностей, черт характера изначальное чувство неполноценности становится «запертым».

Более или менее нормальные органы тоже совершают пробные попытки, так как они формируют готовности ходить, видеть, есть, слышать. Экснер[108] подчеркивает, что такие пробные попытки в речевом развитии предшествуют определенным звукосочетаниям. Гораздо более болезненно формируются навыки неполноценных органов при становлении трудовой деятельности, их готовности и способы работы в самом благоприятном случае сверхкомпенсации способствуют творческим достижениям и умениям, но часто, например в неврозе, результаты едва просматриваются из-за излишней осторожности. Следуя путем, который определяется предохранительной тенденцией, ребенок пытается узнать о своих ошибках, исправить их или, используя какой-нибудь трюк, извлечь из них пользу. Настоящей причины своей неполноценности он не знает, а часто из гордости и не хочет знать, поэтому он легко склоняется к тому, чтобы списать ее на внешние причины, обвинить «коварство объекта», большей частью родных, и тем самым он занимает агрессивную, враждебную позицию по отношению к реальному внешнему миру так же, как делают избалованные и нелюбимые дети. В большинстве случаев у него остается предчувствие, ожидание злой судьбы как абстрактный остаток его чувства неполноценности, это предчувствие он охотно преувеличивает, часто перерабатывает в чувство вины, если ситуация дает хорошее основание для предвидения, проявления осторожности, остановки в деятельности. В конечном итоге невротическое стремление ведет к тому, чтобы расширить границы личности и охранять их, беспрестанно испытывая собственные силы и соизмеряя их с трудностями внешнего мира. К этим напряженным попыткам можно свести некоторые наклонности невротика: играть с огнем, создавать и выискивать опасные ситуации, получать удовольствие от чего-то жестокого, дьявольского. Так же как и садистические влечения, преступные наклонности лежат на главной линии, направленной к превосходству, но часто они терпят крушение в столкновении с социальным чувством, и тогда человек тенденциозно преувеличивает их лишь в воспоминании, чтобы ужаснуться их возможной реализации.

С пристрастием пользуется невротичность недостаточностью функций органов, детскими дефектами, общим ощущением болезни: с одной стороны, чтобы сохранить личностное чувство пациента – в основном под видом дерзкого бунта против родительского авторитета, а позднее против требований самой жизни – с другой, чтобы отсрочить решения и столкновения, опасные для фикции, под видом искусной обструкции, то есть сдать некоторые второстепенные боевые позиции ради удержания более важных. Да, невротик часто будет искать маленькие поражения и даже вызывать их искусственно или создавать опасные перспективы, чтобы найти в них оправдание своего невротического поведения и своей осторожности. У пациентов с невротически фиксированными детскими дефектами всегда можно заметить особенное упрямство и агрессию по отношению к отцу или матери.

Навязчивые поиски внешних трудностей, попытки одолеть их, справиться с ними, положить им конец, недооценка и обесценивание жизни и ее радостей или бегство от них характеризуют, таким образом, одну сторону невроза. При этом довольно часто обнаруживается, что пациент в самом пламенном воодушевлении, хотя и платонически, мечтает о жизни, работе, любви и браке, тогда как скрытно, используя свой невроз, загромождает к ним доступ, чтобы обеспечить себе чувство господства на более ограниченной территории – в семье, у отца или у матери[109].

Этот обращенный вовне пугливо-осторожный взгляд невротика, озабоченного охраной своей руководящей фикции, как правило, сопровождается также более интенсивным самонаблюдением. Иногда в ситуации психологической незащищенности можно обнаружить у пациента персонифицированную, обожествленную руководящую идею в качестве «второго Я», внутреннего голоса, аналогичного «сократовскому демону», – предостерегающего, подбадривающего, карающего, обвиняющего. И все, что нам рассказывает неврастеник или ипохондрик – как он копается в себе, как скрупулезно контролирует и отслеживает все свои жизненные акты, – относится ко всем нервнобольным людям вообще.

Самонаблюдение может привести к отграничению арены борьбы благодаря использованию страха заболеть, причем невротик в любой момент способен предпринять охраняющее отступление и, вместо того чтобы зацикливаться на своих проблемах, «органических» ощущениях, может решить свою задачу даже «вопреки ее бремени». Самонаблюдение предполагается эффективным, когда примитивные предохранители – страх, стыд, застенчивость, а также более сложные – брезгливость, совесть, нервные припадки – сопровождают предчувствие какого-то поражения, чтобы не позволить личностному чувству упасть ниже определенного уровня из-за этого ожидаемого поражения. Самонаблюдение и самооценка, всегда подстегиваемые и усиливаемые руководящей фикцией, будто бы создавая операционный базис и включая агрессию, сразу же активируют невротические, принципиальные черты характера – зависть, скупость, властолюбие и др. В непрекращающейся борьбе нервнобольного за его собственную значимость и против значимости других людей усиленное самонаблюдение играет свою роль, оно подстегивает «думание наперед» и фантазию, и оно всегда активизируется, когда пациент уклоняется от принятия решения или длительное время пребывает в сомнениях. Самонаблюдение всегда происходит из чувства несостоятельности и им же навязывается, и это так же легко понять, как и то, что оно в конечном счете достигает своей цели, к которой, собственно, и стремилось: чтобы пациент был осторожен.

Таким образом, самонаблюдение, по сути, есть промедление, эгоизм, мания величия, запоздалая мудрость, сомнение, иллюзия собственной малости, и оно смыкается со всеми другими феноменами, вызванными чувством неполноценности; особенно хорошо служит оно для усиления и контроля «черт мужского протеста»: смелости, гордости, честолюбия и других, а также для углубления всех предохранительных тенденций, таких как бережливость, точность, прилежание, чистоплотность. Самонаблюдение влияет на внимание и служит также для управления им, поэтому занимает видное место в сети предохранительных тенденций. Однако результаты самонаблюдения тенденциозно фальсифицируются. Было бы ошибкой рассматривать его как либидинозное или доставляющее чувственное удовольствие. Скорее, функция самонаблюдения состоит в том, чтобы тенденциозно сгруппировать все впечатления внешнего мира и привести их к общему знаменателю так, чтобы первичная неуверенность индивидуума, так сказать, математически и статистически, в соответствии с вероятностью, не была разоблачена и чтобы он мог избежать поражения.

В «Невротической предрасположенности»[110] я впервые отметил эту динамику невроза, задача же настоящей работы – представить ее углубленно и расширенно. Итак, путь к неврозу – это пробудившееся глубокое самонаблюдение, какие бы великолепные плоды оно ни приносило в философии, психологии и самопознании. Оно есть личная философия невротика, из-за какого-то промаха отдаляющая его от реального мира, и его самообман – исправимый путем анализа – имеет ценную аналогию в заповеди великого Сократа «Познай самого себя». Кажущийся неисправимым самообман в размышлениях и фантастических самонаблюдениях психотика гораздо легче распознать как аранжированный бред, созданный с целью сохранения ценности личности, и это помогает нам понять самообман в самонаблюдениях невротика.

Итак, стремление нервнобольного к безопасности, его защитные механизмы как таковые можно рассматривать только вкупе с изначальным, противоположным ценностным фактором – незащищенностью. То и другое есть результаты одного суждения, построенного по принципу противоположностей, которое попало в зависимость от фиктивного личностного идеала, но предлагает тенденциозные, «субъективные» оценки. Чувство безопасности и его противоположный полюс – незащищенность, соответствующие антагонистической паре «чувство неполноценности – личностный идеал», являются фиктивной ценностной парой, психическим образованием, о котором Файхингер замечает, «что в них искусственно разлагается действительность, что только вместе они имеют смысл, а поодиночке, изолированно, приводят к бессмыслице, противоречиям и мнимым проблемам». При анализе психоневрозов часто обнаруживается, что эти антагонистические пары распадаются аналогично реальной противоположности «мужчина – женщина» таким образом, что чувство неполноценности, незащищенность, «быть внизу», женственность располагаются на одной стороне антагонистической таблицы, а безопасность, «быть вверху», личностный идеал, мужественность – на другой. Следовательно, динамику невроза и его влияние на психику можно рассматривать и понимать так, как будто пациент хочет превратиться из женщины в мужчину или скрыть свою немужественность. Эти стремления дают во всей ее полноте картину, которую я назвал мужским протестом.

Сильная мужская акцентуация как в культурном идеале, так и, особенно, в фиктивной направляющей линии нервнобольного – которую мы обнаруживаем в желаниях, поступках, мышлении, чувствах наших пациентов, в их установках по отношению к внешнему миру, в их приготовлениях к жизни и в их готовностях, в каждой черте характера, в каждом физическом и психическом жесте и которая дает энергию подъема и направляет линию жизни вверх, – позволяет догадываться, что в начале психического развития ощущался недостаток такой мужественности и что изначальное чувство неполноценности ребенка с конституциональными дефектами оценивается как женское, исходя из описанной выше противоположности. Что бы ни лежало в основе чувства неполноценности – в любом случае сильная невротическая защита включается и конкретизируется через мужскую фикцию, поэтому предполагаемая причина детской незащищенности, как и сама незащищенность, из-за невротической антагонистической группировки впечатлений воспринимается как «женское» явление. И тогда ощущения собственной малости, слабости, робости и беспомощности, болезни, недостатка чего-либо, боли, мягкости вызывают у невротика такие реакции, как если бы он был вынужден бороться против присущей ему женственности, то есть реагировать сильно, по-мужски. Подобным же образом аффективная готовность к мужскому протесту реагирует на любое унижение, на чувство незащищенности, обделенности, неполноценности, отверженности, и, чтобы не сбиться с пути к вершине, чтобы сделать защиту совершенной, невротик намечает в хаосе своей души постоянно действующие направляющие линии для своих желаний, поступков и мышления в форме определенных черт характера. В большинстве своем они устремлены «по прямой» к мужскому идеалу у пациентов и мужского, и женского пола; но в соответствии с тем, что излагалось выше, часто, особенно после какого-то значимого поражения в жизни пациента, возникают уже известные нам невротические обходные пути – припадки и готовность к припадкам; если их разобрать аналитически и упорядочить в единую картину, то они вновь укажут на стремление к возвышению мужского личностного чувства, хотя внешне, на поверхности, они часто проявляются как «немужские» робость и страх, предстают как бегство или отступление перед жизнью. Настойчивое и частое использование трюков в форме невротических симптомов позволяет нам понять, что в этих последних случаях речь идет не о принятии какого-то решения, а о том, что изначально сконструированная фиктивная мужская руководящая цель, как и прежде, работает и что включение в культуру, спокойствие и удовлетворенность не могут быть достигнуты, потому что цель установлена слишком высоко. Тогда «женские» линии выступают как первый акт, за которым следует второй, «мужской», или же окончательное развитие откладывается из-за невроза.

Из-за некоторой неопределенности ребенка относительно его половой роли мужская акцентуация в руководящей фикции значительно усиливается. На самом деле у всех детей можно заметить чрезвычайный интерес к половым различиям, чаще всего в скрытой форме. Более или менее одинаковая одежда детей в первые годы жизни, женские черты у маленьких мальчиков, мужские черты у девочек, определенного рода угрозы родителей – мальчик может превратиться в девочку, порицающие замечания в адрес мальчика, что он ведет себя «как девчонка», а в адрес девочки, что она «как мальчишка», – могут усугубить эту неопределенность, пока различия половых органов еще остаются неизвестны ребенку. Но даже при самом исчерпывающем объяснении какая-то аномалия гениталий, ошибочное суждение или угроза могут стать причиной сомнений, которые тенденциозно удерживаются и все снова возникают в дальнейшей жизни в антагонистическом образе «мужское – женское»; так что наш первоначальный вывод о том[111], что в основе невротического сомнения часто лежит сомнение в собственной половой роли, можно просто расширить: впоследствии невроз закрепляет это состояние сомнения у пациента как защиту от принятия решений, чтобы выстроить «колеблющуюся позицию».

Чем дольше существует неопределенность относительно собственной половой роли, тем настойчивее становятся попытки и пробные приготовления к тому, чтобы очутиться в мужской роли. Так возникает прообраз мужского протеста, нацеленного на то, чтобы при любых обстоятельствах заставить его носителя демонстрировать «самые мужские» качества или, как это бывает у девочек, а также у мальчиков, рано заболевших неврозом (обычно уже на третьем году жизни), предотвратить принижение в любой форме с помощью невротических трюков, но одновременно и сформировать прямолинейные мужские черты характера и сильные аффективные готовности.

Стадия, предшествующая узнаванию собственной половой роли, психический гермафродитизм ребенка, вероятно, имеет место всегда. Его значение было подчеркнуто Дессуаром[112] и мною. В том, что эта стадия, с ее сильным стремлением к мужской линии, имеет огромное значение для развития невроза с его высоко установленной мужской руководящей целью и его защитными механизмами, я убедился при анализе психоневрозов. Тонким наблюдателем и знатоком детской души показывает себя Гёте, подчеркивая в «Театральном призвании Вильгельма Мейстера»[113]: «В определенном возрасте дети начинают обращать внимание на разницу полов и, проникая взором сквозь покровы, скрывающие эту тайну, испытывают необычайное волнение; нечто подобное было и с Вильгельмом, когда он сделал свое открытие: он стал одновременно спокойнее и беспокойнее, чем прежде; ему казалось, что он что-то узнал, но именно это заставило его почувствовать, что на самом деле он ничего не знает»[114].

В действительности первое проявление этой неопытности и ее унизительного удара по психике – стремительный взлет любопытства и любознательности, и, чтобы все-таки найти направление в своей жизни, ребенок оказывается под властью направляющей линии, которая заставляет его вести себя так, как будто ему необходимо знать всё. Если ребенок на опыте сталкивается с приоритетом мужского принципа в нашем обществе, то образец для подражания омужествляется, особенно если мужчина, отец представляется ему знающим всё[115].

Особые черты характера, более отчетливо проявляющиеся в неврозе, имеют место у маленьких девочек, которые таким способом стараются держаться мужской направляющей линии. У них настолько преобладает чувство обделенности, так же как и у мальчиков, считающих себя женственными, что все их помыслы и интересы сводятся лишь к тому, чтобы собрать доказательства того, что их обделили, и включить агрессию против окружающих. Картины кастрации, оженствления, превращения в мужчину, мужских форм поведения всплывают при анализе как указатели в невротической психике[116] – указатели на страстное желание отождествляться с мужчиной, что при дальнейшем формировании направляющих линий все снова и снова вызывает к жизни мужскую фикцию. Типичные психические жесты у таких невротиков, как правило, выглядят так, как будто они понесли какую-то утрату или вынуждены вести себя с большой осторожностью, чтобы избежать какой-то утраты. Е. Х. Мейер в «Индогерманских мифах» пишет: «Согласно Атхарваведе, гандхарвы (фаллические демоны) пожирают яички у мальчиков, тем самым превращая их в девочек». Кажется, именно такой или подобный образ присутствует в детских представлениях у многих невротиков касательно возникновения обоих полов; или же это мысли о каком-то перенесенном ущемлении, которое представляется в сексуальном образе оженствления. Как правило, психическими последствиями являются обостренная агрессия к родителям, которым приписывается вина в этом ущемлении, и интенсивные поиски паритета.

Флисс[117], Халбан[118], Вейнингер[119], Штайнах[120], а еще раньше Шопенгауэр и Крафт-Эбинг[121] объясняют психический гермафродитизм присутствием гипотетических мужской и женской субстанций в индивидууме. Мы же предполагаем лишь антагонизм в оценках мужского и женского, существующий на самом деле, принимаем в расчет всеобщую распространенность антагонистической, образной схемы апперцепции «мужское – женское» и выводим из невротически усиленного, завышенного личностного идеала легко обнаруживаемую мужскую акцентуацию. Последняя обусловливает также подчеркивание чувства собственной неполноценности посредством оформления некоего образа, принадлежащего женской роли, для того, чтобы противопоставить ему влечения, готовности и черты характера мужского протеста. В ряде последних работ фрейдистской школы приведены опубликованные мною данные. Они однозначно приводят к выводу о несостоятельности теории либидо, к устранению сексуальной этиологии и пониманию невротического сексуального поведения как вводящей в заблуждение фикции, которая соответствует нашей обычной некомпетентности.

Итак, если мы понимаем, что мужской протест – это искусный трюк психики, с помощью которого она хочет полностью обезопасить себя, укрыться за руководящей личностной идеей, то остается только понять трансформацию этой направляющей линии, происходящую всякий раз, когда в ней обнаруживаются противоречия и цель невротического стремления – желание «быть наверху» – представляется недосягаемой. Так бывает, когда со стороны действительности возникает угроза сильного умаления личностного чувства, какого-то испытания или поражения. Даже в этом случае невротик будет более принципиально, чем здоровый человек, держаться за свою «идею». Но чем глубже он погружается в защищающий невроз, тем раньше он начнет, опираясь на воспоминания и напоминания, предвосхищая какой-то ущерб, конструировать новые невротические обходные пути, устанавливать новые невротические «предохранители», которые не содержат ни призыва разрешить насущную проблему, ни ее отрицания, точнее, они содержат и то и другое одновременно, из чего, однако, все-таки верх берет отрицание. Гермафродитический характер проявляется и в том, что он отступает, подчиняется, становится в своем роде «женским», тогда как одновременно демонстрирует стремление наступать, жажду власти, мужественность, но в результате никакого продвижения нет, потому что на каждый шаг вперед делается шаг назад, и порой такое поведение выражается даже в движениях и жестах, например, иногда это наблюдается при неврозе навязчивых состояний. Равным образом может преобразовывать прямолинейные мужские черты страх оконфузиться, опозориться, быть наказанным, словом, страх оказаться «внизу». Конструирование невротического чувства вины, «унаследованных» болезней и преступных наклонностей, грубости, жестокости и эгоизма отчетливо проявляет это, так же как невротически выраженные застенчивость, трусость, беспомощность, глупость и лень. Плохое поведение невоспитанного ребенка, переходный возраст, некоторые формы психоза, часто стадия, предшествующая «развитому неврозу», показывают нам, как прямолинейно формируется мужской протест. Выступления таких пациентов происходят буквально на волне мужского протеста, ставшего самоцелью, целиком и полностью занявшего место усиленной руководящей фикции.

Наше теоретическое описание невротической психики было бы неполным, если бы мы не коснулись также сути и значения сновидений. Я не могу изложить здесь стройную, а тем более полную теорию сновидений. Но все-таки по ряду причин вынужден поделиться всеми наблюдениями и данными, которые позволили мне исследовать сновидения в практической части этой книги. В течение многих лет исследуя психическую деятельность во сне у здоровых и больных людей, я пришел к следующим выводам:

1. Сновидение есть эскизное отражение психических установок, и оно подсказывает исследователю, какую характерную позицию интуитивно занимает сновидец по отношению к предстоящей проблеме. Поэтому сновидение прикрыто формой фиктивной направляющей линии, оно всегда дает лишь попытки предугадывания, пробные приготовления к агрессии, но благодаря этому его можно очень эффективно использовать для понимания этих индивидуальных приготовлений, готовностей и руководящей фикции.

2. Таким же образом, более или менее абстрактно, проявляются установки сновидца по отношению к окружающим, а также черты его характера[122] и невротические отклонения. Абстрактное мышление во сне навязывается предохранительной тенденцией, которая старается разрешить проблему не логически, а путем упрощения и возврата к более простому, нашедшемуся в детстве образу в смысле индивидуального жизненного стиля. Это совсем как мышление вообще, только более углубленное, совершаемое посредством тенденциозной, избирательной памяти, в образной, аналогической форме путем галлюцинаторного пробуждения пугающих или вдохновляющих воспоминаний. Спящий человек частично отключен от действительности, это поддерживает более абстрактное мышление в сновидении, так как во время сна по большей части отсутствует коррекция со стороны органов чувств. По вине этого обстоятельства, а также из-за отсутствия сознательной целевой установки, содержание сновидения остается непонятным сновидцу; оно приобретает хоть какой-то смысл, только если понимать его как символ жизни, аналогию, некое «как если бы», и для его толкования необходимо использовать только реальную сюжетную линию.

3. Эти факты, которые еще предстоит доказать, а также и словесное выражение «Мне снилось, как будто…» демонстрируют нам сущность сновидения как некой фикции, в которой видны предварительные пробные попытки овладеть ситуацией в будущем. Поэтому в сновидениях нервозных людей можно более отчетливо, чем у здоровых, наблюдать – или разгадать, сопоставив сновидение с душевной жизнью сновидца, – невротический способ апперцепции, работающий по антагонистическому принципу, а также акцентированное чувство неполноценности и главную личностную идею. Нередко ночные раздумья в сновидениях выступают в противовес дневному усердию; пациент, подобно Пенелопе, распарывает ночью то, что выткал днем.

4. Направленность невротически усиленной руководящей идеи выражается в сновидениях регулярно, в основном в образе стремления «наверх», или мужского протеста. И всегда обозначен женский, «нижний» операционный базис.

5. Повторяющиеся сновидения похожего содержания, а также припоминаемые детские сны наиболее отчетливо показывают фиктивную направляющую линию. Они выстраиваются по готовой подходящей схеме, которая создается и поддерживается невротической конечной целью. Несколько снов за одну ночь указывают на многократные попытки решения проблемы и характерны для более сильного чувства незащищенности. Так называемая «цензура сновидения» (Фрейд), имеющая своей целью скрыть или завуалировать положение вещей путем искажения, представляет собой действие предохранительной тенденции, которая предполагает изменение формы фикции в неврозе, как во сне, и пытается избежать обходным путем противоречия с мужской направляющей линией. Другие «искажения» связаны с абстрактным мышлением в сновидении, с применением обманчивых сравнений и с тем, что сновидение всего лишь отражение реальности.

6. Символика и такой искусный прием, как аналогия, в сновидении – это формально-содержательная радиация динамически усиленных аффектов, их, так сказать, художественные словесные образы. Это психическая надстройка на «сцепке» между психической ситуацией и тенденциозно, чаще всего ложно-софистически, притянутым напоминанием, которое должно привнести требуемый «идеей» резонанс. Преимущество моего рационального толкования сновидений состоит в том, что мы получаем возможность показать сновидцу его тенденцию и фокусы фальсификации, обычно отчетливые в сновидении, с помощью которых он пытается держаться своей линии.

Таким образом, исполнение в сновидениях детских желаний, позднее желания смерти и регрессии, как утверждал Фрейд, превращается в попытку «думания наперед» с целью обезопасить себя, причем на помощь в качестве напоминания привлекаются тенденциозно сгруппированные воспоминания – но ни в коем случае не либидинозные или сексуальные желания. Этот психический трюк применяется и в логическом мышлении. Сущность невроза, как и сновидения невротиков и их иллюзии, показывает нам единственное его отличие от нормы – усугубленную усиленной фикцией тенденцию подбирать эффективные воспоминания, коротко говоря, предлагают невротическую перспективу. Невротик не страдает от воспоминаний: он создает их. Соответственно, для понимания сновидения и невроза требуется рассмотрение их в динамике.

Как только найдена эта, безусловно, необходимая для ориентировки и безопасности реперная точка – цель, которая устанавливается тем выше, чем сильнее и дольше ребенка обременяло чувство неполноценности, – ее, по уже описанным причинам и из-за настойчивого стремления ребенка все сравнивать и спрямлять, необходимо стабилизовать, гипостазировать, объявить святой, божественной. На одной стороне располагаются реальные обстоятельства и действия субъекта, на другой, как компенсация чувства неполноценности, – бог, руководящая идея, воплощенные в какой-то личности, в каком-то событии. Теперь эта идеальная точка действует так, как если бы обладала всеми направляющими силами. Так из органической, объективной жизни, рефлекса – или инстинкта – или половой жизни возникает то, что мы называем душевной жизнью, психикой.

Каждый шаг ребенка направляется в этой системе и ею выверен. Беспрестанное взвешивание, нащупывание, предварительная обработка, постоянная готовность и соизмерение с идеалом – вот то, что продвигает ребенка вперед в его развитии. Он примеряется и к мужчине, и к женщине, причем «противоположность» полов дает дополнительную вспомогательную линию и принуждает ребенка ориентироваться по встречной, в некотором смысле враждебной, отклоняющейся линии – мужской. У невротически предрасположенного ребенка компенсаторная предохранительная тенденция, усиленная чувством незащищенности, прокладывает абстрактно-невротические углубленные линии, направляющие к завышенной цели мужского протеста. А более остро воспринимаемая противоположность полов создает более ранние и более убедительные предварительные установки по отношению к противоположному полу, тем более если оценка идеала исключительно как мужского (а у невротика это так) отражается на его чувстве неполноценности и заставляет воспринимать последнее как «женское».

Основы семейного воспитания таковы, что первые попытки достичь личностного идеала представляют собой заимствование черт наиболее высоко оцениваемой личности в семье, в большинстве случаев – отца. У невротически предрасположенных детей при сопоставлении с отцом усиливается чувство неполноценности, и они немедленно начинают конструировать воинственные готовности, как если бы им было необходимо превзойти отца. В этих предварительных попытках заключена также установка по отношению к другому полу, если интеллект ребенка не ошибается по поводу собственной половой роли, и многие свои готовности, предназначенные для будущего, он для пробы, в состоянии бодрствования либо галлюцинаторно в сновидениях, упражняет anticipando[123] в игровой форме[124] во взаимоотношениях с членами семьи другого пола.

Тот факт, что мальчик в некотором смысле берет за женский образец свою мать, как известно, отмечал Ницше. При этом ребенок устанавливает себе определенные границы и испытывает их. Если ребенок невротически предрасположен, то его желания безмерны. Неудовлетворенный слишком большой дистанцией, отделяющей его от идеала, он может испытывать также сексуальные желания в отношении матери, и это доказывает, как безгранична его воля к власти. Но фиксация сексуального отношения должна иметь иные причины, чем некогда взлелеянные желания из области невыполнимых. Вожделение мальчика распространяется и на других женщин в его окружении. И здесь мы видим ту же картину, что и с перверзиями. «Хочу овладеть матерью» становится признаком неудовлетворенности мальчика, символом его неумеренности в желаниях, его упрямства и страха перед другими женщинами, недостатка социального чувства. В последующей жизни «фиксация» на матери может возникать из похожих констелляций всегда потому, что это представляется ему защитой от эротики, а не потому, что влечение к матери когда-то было либидинозным. Не имеет значения, каким было реальное отношение к матери, – психика нервнобольного всегда будет использовать его тем или иным образом для того, чтобы не включаться в социум. Привязанность изнеженного ребенка к матери, играющая в неврозе важную роль, нуждается в особом лечении[125].

Чувство обделенности лишает невротика радости общения, препятствует его социальным контактам. Оно постоянно настраивает его только на то, чтобы «брать», и таким образом не позволяет ему быть непредубежденным и чувствовать удовлетворение, заставляет его больше думать о себе, чем о других. Поэтому невротику не дано распространять вокруг себя радость. Самое большее, на что он способен, – это раздавать милости.

Довольно часто бывает, что в тех частях тела, которые от природы неполноценны, развивается более тонкая чувствительность, и их возбуждение порой доставляет сладострастные ощущения. Это явление я описал в «Учении о неполноценности органов»[126] и объяснил его компенсаторными механизмами, которые активизировались у наших предков в борьбе за выживание в случае угрозы соответствующему органу или его части. Эти компенсаторные, теперь более «ценные» части неполноценного органа – неполноценного после его повреждения у далеких предков, – являются в некотором смысле защитными устройствами, хотя эти последние часто не оправдываются на деле. А поскольку их техника стала другой и уже не совсем соответствует таковой у более или менее нормальных органов, то и психические проявления, связанные с этим органом, выбиваются из нормы и бросаются в глаза. Речь идет о все той же, хотя и более мелкой, вариации на основе неполноценности, которую я привлекал в биологии для объяснения вариативности, усовершенствования и вырождения органов[127].

Так сформировался, например, в системе пищеварения орган вкуса – как защитный аппарат, но также и устройство для получения удовольствия, которое отныне должно гарантировать «бесперебойность» питания и правильный выбор пищевых продуктов. Эта вариация относительно ряда предков обусловлена «тенденциями к компенсации», которые включаются уже в зародышевом веществе. Зародышевой плазмой[128] правит конъюнктура (в более широком смысле – среда), то есть быстрая единообразная реакция «неполноценность + компенсаторная защита» объясняется изменением жизненных условий в самом широком смысле, что означает: все организмы одного вида варьируют при одних и тех же изменениях образа жизни в одном и том же направлении. В человеческой общности – больше, чем в царстве животных и растений, – воздействия на отдельных индивидов количественно и качественно различаются, так что неполноценности органов у них и компенсаторные механизмы дифференцируются очень широко. И эти вариации еще больше бросались бы в глаза[129], если бы человеческая психика, будучи главным предохранительным органом, не была бы столь сильно вовлечена в этот круг корреляций и компенсаций. У человека самые значительные предохранительные тенденции проявляются уже не как варианты органов, а в первую очередь как психические особенности. Но все же вполне очевидная связь просматривается, и мы можем, исходя из вариантов органов, стигм и признаков их дегенерации, сделать вывод об усилении компенсаторных устройств мозга и распространенности предохранительных тенденций в психике. Суть и тенденция всех этих психических процессов – в бесчисленных попытках создать и подготовить бо́льшую полноценность, так что нельзя не видеть, что душа, дух, рассудок, разум являются для нас абстракциями тех направлений, в которых человек должен действовать, чтобы выбраться из сферы физических чувств, расширить свои границы и тем самым овладеть какой-то частью мира и обезопасить себя от надвигающихся опасностей. Недостаточность самостийно функционирующих органов, волшебным образом восполняемая на безопасных путях познания, понимания, предвидения!

То, что человеку дает знание, у животных отчасти обеспечивается тонко работающими инстинктами. Тонкий нюх собаки для человека становится излишним или второстепенным; вкусовой аппарат позволяет рогатому скоту избегать ядовитых растений, а человека предохраняют от этого его глаза. Но всегда существовала и будет существовать все та же тенденция – облегчить борьбу за сохранение своей жизни при помощи тонко градуированных, варьируемых органов, так же как и тонких ухищрений психики.

Итак, мы имеем полное право рассматривать более чувствительные периферийные аппараты, их особенную физиогномику и мимику как признаки поражения какого-то органа, как предательские следы его унаследованной неполноценности. Это касается также формирования особой вкусовой чувствительности у человека, большей чувствительности к раздражителям слизистой оболочки губ и ротовой полости, а часто к ним присоединяется и большая реактивная способность нёба, глотки, а также желудка и пищеварительного тракта. Физиогномически такой образ «неполноценного рта» представлен в форме более подвижных, более тонких, часто увеличенных губ, в легких деформациях губ, языка (lingua scrotalis[130]), нёба; нередко наблюдаются признаки дегенерации в этих частях тела – увеличенные миндалины или статус лимфатикус в целом. Правда, иногда, несмотря на однозначную неполноценность, компенсаторная тенденция более высокого уровня не включается, и тогда отсутствует даже гиперестезия. Довольно часто имеются аномалии рефлексов, например повышенный или, наоборот, пониженный глоточный рефлекс. При детских дефектах можно наблюдать более интенсивное «задействование рта» – прикосновение ко рту, сосание большого пальца, склонность тянуть в рот все подряд, рвота. Причем общее развитие, как правило, не страдает, если ему не препятствуют одновременные неполноценности и других органов.

Но все, чем с колыбели сопровождается неполноценность пищеварительного тракта – неприятные ощущения, лишения, боли, потакание всем прихотям со стороны родителей, – пробуждает в конституционально предрасположенном ребенке чувство неполноценности, обделенности и незащищенности и толкает его к тому, чтобы использовать различные трюки. Очень рано выстроенный усиленный личностный идеал заключает в себе также фиктивные цели удовлетворения такого изобилия потребностей, с каким действительность никогда не сможет справиться. Внимание таких детей направлено на все проблемы питания и их сублимации (Ницше) по типу навязчивой идеи. Лишение лакомств вызывает у них совершенно иные аффекты и действия, чем можно было бы ожидать. Их интерес всегда на кухне, их игры и инфантильные мысли о выборе профессии проистекают из фантазий на тему добывания пищи, и они мечтают стать поваром или кондитером. Значение денег как фактора власти открывается им очень рано и в чудовищной степени, равно как и смысл скупости и бережливости. Часто наблюдаются стереотипии и педантичность при еде, следование определенным принципам, например, съесть что-то самое вкусное сначала или, наоборот, напоследок; нетерпеливые предпочитают первый вариант, более осторожные и бережливые – второй. Идиосинкразия к пище, отказ от еды, поспешное проглатывание или неспособность проглотить часто закрепляются как жесты упрямства и показывают, как проблемы с питанием можно использовать для агрессии против родителей.

Кроме органических заболеваний неполноценного пищеварительного тракта в более позднем возрасте (среди которых я могу назвать язву желудка, аппендицит, карциному, диабет, болезни печени и желчных путей), в неврозе обнаруживается большее участие, резонанс и более частое использование функциональных нарушений в пищеварительной системе. Очень тесная, «интимная» связь между желудочно-кишечным трактом и психикой отражается во многих невротических и психотических симптомах. Думаю, я проследил один специфический трюк подобного рода, хотя не могу пока оформить это наблюдение в стройную концепцию. Некоторые невротические симптомы, такие как эритрофобия[131], невротические запор и колика, астма, а также, вероятно, головокружение, рвота, головная боль, мигрень, состоят в еще не совсем понятной мне связи с произвольной, но бессознательной согласованностью сокращения ануса (по определению разных авторов, «судорога» или «спазм сигмовидной кишки») и напряжения брюшного пресса, которые происходят при доминировании усиленной фикции. По-видимому, стрессовое покраснение лица и истерический обморок могут возникать в результате одновременного смыкания голосовой щели и напряжения брюшного пресса.

У людей этого типа я обнаруживал на переднем плане, как существенную акцентуацию в личностном идеале, ярко выраженные стремление к наживе, жажду денег и жажду власти.

Прежде всего я хотел бы поговорить о чертах характера, которые обнаруживаются с некоторой регулярностью у всех невротиков и выражаются в том, что пациент, обладающий большой алчностью, напрямую или окольным путем, сознательно или бессознательно, посредством рационального мышления и поведения или с помощью аранжировки симптомов, стремится к приумножению своего имущества, к увеличению власти и влияния, к принижению и умалению других людей. Чаще всего эти формы корыстолюбия и себялюбия обнаруживаются все вместе, и только при более внимательном рассмотрении можно распознать подавляющее преобладание окольных путей, пользуясь которыми невротик обманывает себя и окружающих. Обманывает он и науку. Он разыгрывает, например, бескорыстие, но в его припадках, неврозе – и в достигаемом благодаря последнему конечном эффекте – можно усмотреть повышенную алчность, о которой мы уже упоминали. Таким образом он производит впечатление двойственной личности, человека, страдающего расщеплением сознания, и при том, что фиктивная конечная цель заставляет его сильнее, чем здорового человека, втайне придерживаться схемы скупости, зависти, властолюбия, злобы, неуступчивости, тщеславия, в открытую он может – хотя бы из желания нравиться – разыгрывать из себя благодетеля и покровителя, миротворца и чуть ли не святого. Довольно часто такая игра оборачивается бедой, как, например, фанатичное правдолюбие Грегерса Верле в «Дикой утке» Ибсена. Страсть невротика «иметь всё» невозможно насытить, его жажду «быть первым» невозможно преувеличить, даже если лежащие на поверхности черты характера вроде бы противоречат этому образу. На самом деле пациентом движет самая недвусмысленная потребность в исключительной власти, а поскольку его личностное чувство считает многие средства недостойными, да к тому же власть других людей могла бы помешать его триумфу, он закрывает глаза на неприглядные черты своего характера, скрывая их от себя и от других, и, отлично понимая враждебные побуждения и их «непопулярность», он внешне, в своих «сознательных побуждениях», руководствуется идеалом добродетели, причем обе эти линии не мешают друг другу. И все же его усиленный инстинкт агрессии выдает себя – в сновидениях, в неконтролируемых поступках, в позе, мимике и жестах, а также в том психическом событии, выражение которого и есть невроз. Всегда находится кто-нибудь из окружающих, кто видит конкретную скверную черту характера, не понимая, однако, всей серьезности ситуации.

Что касается наследования подобных черт характера, а также их антагонистической расстановки, то, как правило, оказывается, что они приобретены по образу отца, матери или замещающих их лиц как вторичные направляющие линии и вовсе не являются врожденными. Невротическая психика находит их в самой себе или берет материал из человеческого общества, где во многих случаях бытуют двойная игра и расщепление сознания. Но психический трюк невроза заключается в том, чтобы скрыть или изменить враждебные агрессивные черты, зачастую непригодные для достижения фиктивной цели – возвышения личности, и добиваться той же цели, и даже еще интенсивнее, окольными путями, часто с помощью противоположной «настройки» характера или невротических симптомов. Легко убедиться, что преувеличенная щедрость таких пациентов повинуется все той же цели «воли к власти», к которой они пытаются приблизиться и за счет повышения инстинкта агрессии, алчности, бережливости, изображая из себя дающего, при том, что их единственное желание – брать.

Один мой пациент, пришедший лечиться от заикания и депрессивных состояний, слыл в своем окружении очень щедрым человеком. Как-то он сделал большое добровольное пожертвование одному институту и, рассказывая мне об этом, как бы случайно заметил, что сегодня он особенно подавлен. Причем его заикание усилилось. Обострение невроза оказалось следствием проявленной им щедрости, из-за которой он теперь чувствует себя обделенным. Можно было с большой вероятностью ожидать, что его истинный характер проявится в дальнейших его действиях, мыслях и сновидениях, параллельно с проступившими невротическими симптомами, потому что он слишком отдалился от своей цели – приумножения имущества. Теперь он вынужден был что-то сделать, чтобы вернуться на исходные позиции. «Было уже далеко за полдень, – рассказал он далее, – я был очень голоден, к тому же меня ждал друг в ресторане, где мы собирались вместе пообедать. А я почему-то пошел пешком, хотя идти было довольно далеко. Мой друг еще ждал. После еды мне стало немного лучше». Это означает, что он тут же начал вновь экономить и пошел пешком, несмотря на голод, депрессию и назначенную встречу. Вдобавок он заставил друга ждать: таким скрытым способом многие невротики проявляют свое властолюбие. В дальнейшей своей практике я видел много пациентов, у которых голод вызывал головные боли, дрожь, депрессию и чувство ненависти. Возможно, кое-какие из этих проявлений органически обусловлены, прочие же симптомы есть не что иное, как протест против снижения личностного чувства по причине голода, что в конце концов может даже привести к делирию[132].

Первые высказывания, действия, сообщения пациента в кабинете врача часто содержат самую суть механизма болезни и формирования характера. Это происходит потому, что пациент еще не включил готовность осторожности по отношению к врачу. Так вышеупомянутый пациент, представляясь мне, рассказал (хотя я его об этом не спрашивал), что его отец небогат и он не сможет много платить за лечение. Через некоторое время пациент в процессе лечения вынужден был признаться, что обманул меня с целью уменьшить сумму гонорара. Во многих других отношениях он тоже выказывал скупость. Однако в то же время пытался обмануть насчет этого и себя, и, особенно, других. Обе эти черты были присущи и его отцу, и тот с особым рвением прививал нашему пациенту бережливость. Последний часто слышал: «Деньги – это власть, за деньги можно приобрести всё!» Таким образом, трудно ошибиться, предположив, что наш пациент, уже в детстве очень честолюбивый и амбициозный, к тому же второй ребенок в семье, оказываясь позднее в небезопасной ситуации и не видя возможности прямым путем соответствовать отцовским меркам, под давлением своего честолюбия прибегал к искусному трюку: держась за свой детский дефект – заикание, – он убеждал отца в его бессилии, в том, что тот допустил промахи в воспитании сына. Своим заиканием пациент портил отцу всю игру, потому что не мог быть первым, не мог превзойти его. Одновременно он хотел освободиться от необходимости испытывать Бога, которого хранил в своей душе. Также и в других случаях заикания, с которыми я сталкивался, этот симптом был выражением нерешительности у честолюбивых людей, потерявших на какое-то время – короткое или длительное – веру в себя[133]. В случаях заикания всегда преобладают страстное желание, чтобы тебе потакали, и стремление найти смягчающие обстоятельства.

Но в нашей культуре по большей части признается право детей видеть в накопительстве путь к власти. Вот и у нашего пациента воля к власти приняла внешнюю форму бережливости и скупости, а он еще и придал им дополнительный надрыв. Лишь противоречие между откровенной низменной скупостью и личностным идеалом, который вынужден считаться также и с общественными интересами, вынудило его к тому, чтобы скрывать проявления скупости, при помощи которых он хотел превзойти отца, и форсировало заикание в качестве замены для достижения невротического превосходства.

В ходе дальнейшего анализа обнаружились истоки его стремления к обладанию собственностью. В первые годы жизни пациент почти постоянно страдал желудочно-кишечными расстройствами, обусловленными какой-то врожденной неполноценностью пищеварительного тракта. В семье желудочно-кишечные заболевания также играли большую роль. Пациент очень точно помнил, как часто его лишали вкусной еды, несмотря на его чувство голода и сильную тягу к ней, в то время как родители и другие дети в семье наслаждались всякими лакомствами. И он, где мог, подбирал еду, конфеты и фрукты, чтобы позже всласть попировать. В этой склонности к собиранию и сбережению впрок мы уже можем видеть действие закладывающейся предохранительной тенденции, которая всегда работает на то, чтобы как-нибудь компенсировать чувство обделенности. Бывает, что это чувство доводит человека до воровства, особенно если имеется неудачное соперничество с близкими.

Насколько далеко заходит чувство неполноценности, можно продемонстрировать на гипотетическом примере, который я считаю аналогичным нашему случаю. Жажда власти и, как следствие, обладания может так сильно разжигаться чувством неполноценности, что обнаруживается в таких эпизодах в ходе психического развития, где ее едва ли можно заподозрить. Маленький пациент подобного типа, увидев отца или брата за едой, сначала захочет, например, яблоко, которое ему почему-либо запрещено есть. В нем пробудится зависть, и через короткое время такой ребенок может зайти в своих размышлениях и «думании наперед» до того, чтобы – из стремления к равенству – не позволить другому иметь то, чего еще нет у него. Скоро он разовьет эту, безусловно, не очень уж важную мысль до такой степени, что захочет заранее подготовиться ко всему, он будет весь год тренироваться в лазании и прыжках, особенно если он изначально плохо развит физически, чтобы осенью суметь влезть на дерево как мастер. Человеческая психика не может все время рассчитывать на фиктивные конечные цели, и такой ребенок, казалось бы оторванный от своей конечной цели, будет использовать свою готовность к спорту и гимнастике для реализации других тенденций, которые будут другими способами поддерживать личностное чувство. Это примерно как наши современные государства занимаются гонкой вооружений и готовятся к войне, даже не зная будущего врага.

Наш пациент в детстве легко мог принять за образец своего отца, так как тот превосходил всех окружающих в росте, силе, богатстве и социальном положении. Если маленький мальчик хотел избавиться от своей неуверенности, в которую его ввергала конституциональная неполноценность, то он вынужден был готовиться к жизни словно по плану, нацелившись на некую фиксированную точку. Сильно выраженная направляющая линия к отцовскому идеалу – уже невротическая черта, так как она помогает нам понять страдания и сверхнапряжение ребенка, чувствующего себя незащищенным. Предохранительные тенденции в неврозе выводят пациента из сферы его собственных возможностей и толкают на тот путь, по которому можно уйти от действительности: 1) потому что он превращает свою фикцию – сравняться с отцом или превзойти его – в конкретную задачу и, следовательно, вынужден в соответствии с ней формировать, группировать и обрабатывать все свои переживания; 2) потому что такого рода абстрактную фикцию никогда не воплотить в действительность, если мы не имеем в виду психоз; 3) потому что переоцененная в таких случаях цель одновременно и отпугивает. Таким образом, в психике ребенка формируется своеобразное стремление: интенсивно искать решения, соизмерять, взвешивать их и медлить с их принятием, и об этой черте характера я должен сказать кое-что еще.

Фактор, который, судя по моему опыту, в первую очередь повинен в том, что невротичные дети слишком остро воспринимают пример отца, выявляется при поисках половой роли, как я уже показывал в своих работах. Невротически предрасположенный ребенок, то есть ребенок, находящийся под давлением чувства неполноценности, хочет стать мужчиной, а как только невроз манифестирует – быть мужчиной. В том и другом случае речь может идти только о соответствующей манере поведения – как если бы он был мужчиной или должен им стать. Усиленная предохранительная тенденция и здесь вынуждает начинающего невротика выстраивать внешнее поведение в соответствии с фикцией, так что иногда можно наблюдать отчасти сознательную симуляцию: например, девочка, чтобы избавиться от чувства неполноценности, вначале сознательно подражает отцу, заимствуя у него мужские жесты. Нет причин полагать, что она при этом влюблена в отца. Достаточно того, что она высоко оценивает мужской принцип, хотя, разумеется, иногда это может восприниматься и самой девочкой, и окружающими как влюбленность, если подготовка к будущему требует как-то отражать в игре идеи любви и брака. В случае с нашим пациентом направляющая линия к компенсирующему личностному идеалу превратилась, изменив форму и содержание, в честолюбивое стремление превзойти отца в богатстве, престиже и, следовательно, в мужественности.

Поиск собственной половой роли включился интенсивно и типичным образом – в форме сексуального любопытства, при этом пациент из-за своего чувства неполноценности ощущал собственную малость относительно роста и величины отца как горькую обиду, как недостаток мужественности. Его честолюбие, благодаря которому он мог бы преодолеть стадию неполноценности, породило в нем чувство стыда: никто не должен был увидеть его маленькие по размерам гениталии, когда он раздевался. Свой вклад внесло еще и то, что он был иудейского происхождения. Он кое-что слышал об обрезании и подозревал, что при этой операции его еще больше обделили – «укоротили». Мужской протест заставлял его обесценивать женщин, потому что ему казалось, что таким способом он может доказать свое превосходство, и он вконец испортил свои отношения с матерью. Дипломатическим путем он пытался добиться расположения отца, но и к нему питал враждебные чувства, которые особенно ярко проявлялись тогда, когда отец подчеркивал свое превосходство, к чему имел выраженную склонность. В этой сумятице чувств пациент искал ориентиры и нашел их только в мысли о том, чтобы превзойти отца, стать в большей степени мужчиной, чем он. Таким образом, осуществить мужской протест он мог, только пытаясь стать богаче, авторитетнее, умнее, чем отец, и принижая свое окружение. После бесчисленных напрасных попыток реализовать это стремление он преисполнился нерешительности и осторожности.

Его отец возлагал большие надежды на дар красноречия сына, обнаружившийся уже в детстве, и не был смущен небольшим заиканием мальчика, рассчитывая, что тот сделает юридическую карьеру. И вот ребенок получил возможность одновременно и задеть самое уязвимое место отца, и избавиться от нависших над ним ожиданий: он постоянно стал сильнее заикаться, это было невротическим выражением защиты против превосходства отца, а примером для этого послужил заикающийся домашний учитель. Впоследствии пациент нашел несметное количество применений этому симптому. Например, благодаря заиканию он всегда выигрывал время, чтобы понаблюдать за своим собеседником и обдумать его слова, мог отвергать требования семьи, вызвать сострадание у окружающих, а также преисполнился предубеждением, что от него ожидали не многого и эти ожидания он легко перекрыл. Интересно, что выраженное заикание ничуть не мешало его ухаживаниям за девушками, а даже, наоборот, помогало. Это кажется понятным с нашей точки зрения, согласно которой существует широко распространенный тип девушек, предпочитающих, чтобы их избранник был в чем-то ниже их: над таким человеком легче доминировать, так что они порой выбирают в чем-то неполноценного партнера в расчете на его вечную благодарность.

Наш пациент прекратил свои враждебные выпады против родителей, братьев с сестрами и прислуги, чтобы избежать социального отвержения, и выстроил новую направляющую линию, следуя которой он должен был прослыть добрым человеком. Это новое развитие происходило при ежевечерних сеансах самобичевания, во время которых он упрекал себя в порочности и аранжировал чувство вины. Он все больше понимал, что существует культурный окольный путь к возвышению личностного чувства.

Фактический отказ от прямолинейной агрессии привел и к тому, что он предавался честолюбивым стремлениям в мыслях и фантазиях, а также стал показывать хорошую успеваемость в школе, благодаря чему обошел большинство своих одноклассников. Возросшая склонность к сарказму и подстрекательству теперь была единственным видимым выражением прежней, часто яростной, агрессии, из-за которой он получил прозвище Пиявка. Важную роль в развитии невроза сыграла его воинственная позиция в отношении иудаизма, которая отразилась в одном навязчивом действии, когда ему было лет двенадцать. Зайдя в бассейн, он прикрыл руками гениталии и сразу же погрузил голову под воду, где и держал ее, пока не сосчитал до 49, так что вынырнул он обессиленный, тяжело и часто дыша. Анализ показал, что за этим стояла его фантазия о восстановлении равенства гениталий. В древнем иудейском законодательстве, которое он до этого поверхностно изучил, 49-й год имел особое значение: за ним наступал юбилейный год, когда все имущество «уравнивалось» – возвращалось исходным владельцам. Подобные внезапные идеи у пациента вкупе с тем, что он прятал свои гениталии, указали путь к толкованию. Теперь уже можно было заключить, что и заикание должно было компенсировать чужое превосходство – превосходство отца и других людей – за счет того, что заикание было для них помехой в общении с пациентом, часто весьма неприятной. Одновременно оно казалось ему и окружающим незаслуженной и необъяснимой преградой в его способности чего-то достичь.

Его скупость и бережливость работали в том же направлении – уничтожить превосходство других людей, обезопасить себя от унижения и дальнейшей обделенности из-за бедности, и он вынужден был сильно растягивать эти вторичные направляющие линии и по ним придавать форму и значение событиям своей жизни, чтобы возвысить свое личностное чувство, осуществить мужской протест. Лишь в тех случаях, когда открытое проявление этих черт характера могло нанести ущерб его самолюбию, он подавлял их и вытеснял в подсознание.

Было бы нелепо рассматривать медико-психологические вопросы с точки зрения морали и расценивать личности, подобные вышеописанному пациенту, как морально неполноценные. Тем, кто к этому склонен, напомню, что существуют чрезвычайно сильные компенсаторные, но весьма ценные черты характера. Впрочем, лучше привести здесь мудрое изречение Ларошфуко: «Я никогда не исследовал душу плохого человека, но однажды изучил душу хорошего человека – и был потрясен!»

В другом случае скупой характер проявлялся не только как вспомогательная конструкция для компенсации чувства обделенности, а прежде всего как искусный трюк, служащий предохранительной тенденции. Один 45-летний пациент, всю жизнь страдавший психогенной импотенцией и одержимый суицидными мыслями, выказывал особенно сильную склонность принижать других. Мы знаем эту черту характера по предыдущему случаю, где она служила, как и всегда, тому, чтобы упразднить чувство неполноценности. С этой тенденцией связаны закономерно возрастающие недоверчивость и зависть, которые, будучи невротическими психическими готовностями, призваны фальсифицировать подбор и оценку событий. При этом еще одна склонность – каким-либо способом причинять другим физическую или душевную боль – всегда будет осуществляться скрытым образом. Абстрактная отправная точка этого пациента – обеспечить себе доминирующее положение, «быть наверху», – по-видимому, оказалась под угрозой и принудила его к усилению фиктивных направляющих линий. В неврозе нашли применение воспоминания детства о том, как он однажды чуть было не стал жертвой гомосексуалиста. Пациент вырос единственным мальчиком среди сестер – ситуация, которая, судя по моему опыту, часто препятствует пониманию собственной половой роли, делает человека сверхчувствительным и подрывает его уверенность в себе. Важное значение имели его отношения с отцом, потому что они тоже вынуждали его к усиленной защите. Отец был человеком крутого нрава, эгоистичным, властным, и мальчику было трудно рядом с ним открыто проявлять себя. Из-за любовных авантюр отец несколько раз попадал в затруднительные ситуации, которые наш пациент в своем уже развитом неврозе использовал как напоминание. Он стал испытывать недоверие ко всем женщинам вообще. По отношению же к своим сестрам он всю жизнь был готов на любые жертвы, но сам воспринимал это чрезвычайно болезненно и преисполнился тенденциозной убежденности, что легко уступает женщинам. И в случае надобности утрировал эту мысль. Тогда он был готов к тому, чтобы отстраниться от женщины, отказать ей в своей преданности.

Из детства он вынес чувство неполноценности и придал ему некий сексуальный образ. Причину своего немужского поведения – ведь тот гомосексуалист хотел использовать его как девушку! – он искал и нашел в крипторхизме[134]. Пока он считал отца образцом для подражания, он демонстрировал обычные приготовления к тому, чтобы стать таким же. Тайно допивал за ним шнапс, пытался перетянуть на свою сторону мать и очень рано выбрал для себя профессию отца – такую, в которой мог удовлетворить также и свои садистские наклонности, пробужденные чувством неполноценности и стремлением к своему идеалу – образу отца. Наш пациент стал мясником. Свои жестокие наклонности он с удовольствием проявлял с девушками и женщинами: кусал их, бил и однажды даже принял участие в изнасиловании. Однако это событие, проявившее в нем брутальные манеры отца, подтолкнуло его на невротический окольный путь из-за угрозы уголовного преследования и связанного с этим умаления личностного чувства. Он стал применять свою и без того возросшую недоверчивость к девушкам, чтобы мучить их припадками ревности и таким образом полностью подчинить своему влиянию и обеспечить себе видимость господства.

Преждевременная эякуляция и связанная с этим импотенция (верные признаки неспособности «давать», так же как и фригидность у женщин) служили его потребности в защите, как и враждебность по отношению к женщинам. Он предпочитал соблазнять замужних женщин, чтобы доставить им разочарование своей импотенцией, но также и для того, чтобы в игровой форме утвердиться в мысли, что «все женщины» плохие. Эта склонность причинять боль выражалась также в некоторых навязчивых идеях. Так, еще во время курса лечения у него случались припадки – желание укусить и ударить преподавательницу языка на занятии, потому что ему в голову внезапно пришла мысль, что у нее есть возлюбленный, которому она отдает предпочтение перед ним. Такая садистическая реакция на чувство, что ты потерпел поражение, является мужским протестом против ощущения в себе немужественности, мягкости, происходит она из детства и буквально пронизывает невроз. Нетрудно было доказать, что импотенция у этого пациента служила конечной задаче – найти способ избежать зависимости от любви, избежать подчинения женщине, и эта тенденция нашла свое продолжение в том, чтобы снова и снова всячески принижать женщин. Когда он понял, что у него нет перспективы преуспеть со своей преподавательницей, то резко ушел от нее, зная, что девушка вынуждена уроками зарабатывать себе на жизнь. Но перед этим он скрупулезно рассчитал оплату за часы обучения и нашел ее чрезмерной для его средств, что было явно ложной, тенденциозной оценкой, так как пациент был очень состоятельным человеком.

В том же направлении он использовал случайно всплывшие воспоминания о своих инцестуозных мыслях, чтобы с ужасом осознать, что проявляет слабость, преступные наклонности всякий раз, когда женщина вступает в игру. Так он создал операционный базис, исходя из которого мог обезопаситься от женского пола, благодаря чему постоянное превосходство в жизни казалось ему гарантированным.

Глубинная суть его навязчивого стремления обезопасить себя от женщины состояла в том, что он боялся испытать разочарование в браке и любви, так как он приписал бы их своей немужественности. Поскольку его невротическая цель заключалась в доказательстве собственной власти, он вынужден был проявлять осторожность и выбирать невротические окольные пути. У данного пациента в детстве тоже имелись желудочно-кишечные расстройства, а также – как периферические признаки неполноценности – паховая грыжа и крипторхизм. При его манере обращения с женщинами преувеличенная скупость представлялась ему самым подходящим средством обезопаситься от чрезмерной преданности. Но чтобы эта скупость могла к чему-нибудь привести, она должна была распространиться на весь круг его жизненных отношений и быть вездесущей. Пациенту вновь нужно было на что-то опереться и благодаря всяческим уловкам упрочить свое положение. В частности, это происходило и путем аранжировки навязчивых мыслей. Например, при пользовании автомобилем ему в голову приходила мысль, что вдруг он попадет в аварию. Более обстоятельный анализ этой идеи показал, что пациент ничуть не верил в такую возможность, но, опираясь на эту свою фобию, он уклонялся от всех дорогостоящих поездок. И даже когда ему приходилось ехать на трамвае на относительное большое расстояние, то в конце «дешевой зоны» у него появлялась мысль, что вот теперь-то и произойдет столкновение или обвалится мост, по которому поедет трамвай, так что наш пациент почти всегда платил меньше за проезд, экономил на этом несколько геллеров[135], а остаток пути шел пешком. Он был близок к тому, чтобы испытывать горечь из-за любых расходов и одновременно также ограничить круг своей деятельности.

В конце концов наш пациент, чтобы быть последовательным в своем поведении, начал принижать также и мужчин. Это выражалось все в той же погоне за замужними женщинами: он чувствовал удовлетворение при виде смятения и разочарования соблазненных им женщин и от бранных слов, которыми он осыпал их постфактум, но не меньшее удовольствие он получал от того, что в очередной раз показал себя более сильным, чем супруг. Постепенно это стало смыслом его жизни: трансформировать первоначальную фикцию – стать самым крутым мужчиной – таким образом, чтобы она приблизилась к своему осуществлению. Однако страх перед женщиной, который изначально, вкупе с его ощущением собственной женственности, довел его до утрированного мужского протеста, вновь проявился в чрезмерной защите от превосходства женщины и заставил его безмерно усилить недоверчивость и скупость, выстроив из них своего рода защитную дамбу. К тому же под влиянием этой предохранительной тенденции закрепилась его психогенная импотенция, которую он познал при своих первых любовных попытках. Одна служанка, которую он в юности хотел соблазнить, оказала ему сопротивление. Он был тогда еще очень неопытен и счел себя импотентом. Впоследствии, став умнее, он объяснил себе свою неопытность тем, что для него женщина – это непостижимая загадка. Но в первоначальной импотенции, которая была лишь психическим выражением его уверенности в обратном, и в своей растерянности перед женщиной он нашел невротические обходные пути, на которых мог избежать окончательного поражения, уклониться от принятия решения не в пользу своей мужественности.

И пациент начал усиленно сравнивать себя с другими мужчинами. Например, поймал себя на том, что, сидя за столом в компании, еще до того, как кто-то что-то сказал, он придумывает, как возразить, как дать понять говорящему, что тот не прав. Рассказывая о какой-нибудь книге, театральной постановке, компании, местности, он постоянно впадал в самую резкую и пренебрежительную критику. Соответственно, и в любом курсе лечения следовало ожидать с его стороны, после краткой прелюдии, выражения таких черт характера – часто причудливо переплетающихся между собой, – как недоверчивость, скупость, склонность все обесценивать. Его застывшие психические жесты и установки имели своей задачей посягательство на других людей, их принижение, и при подробном анализе они не могли не проявиться. К тому же был и еще один усугубляющий момент. Когда он пришел к врачу, его намерением могло и не быть pure et simple[136] избавиться от импотенции, так как после излечения он оказался бы ввергнут в хаос своих опасений. Скорее, он хотел найти доказательство своей неизлечимости или какой-то способ реализовать свою потенцию, не опасаясь провала. Для достижения первой цели было необходимо обесценить врача, его возможности. Однако путь к исцелению он мог найти, только отследив, откуда возник его страх перед женщиной, то есть дойдя до его псевдоистоков, до детского ощущения собственной немужественности, в котором конкретизировалось его чувство неполноценности.

Незадолго до окончания лечения такое положение вещей очень точно продемонстрировал один его сон. Прежде всего кратко замечу, что сновидение я понимаю как зеркальное отражение абстрагирующей, упрощающей попытки пациента найти, путем «думания наперед» и опробирования трудностей, пользуясь при этом свойственной ему схемой, надежный выход для личностного чувства из какой-то ситуации, угрожающей поражением[137]. Поэтому в каждом сновидении обнаруживается надежная схема антагонистического способа восприятия «мужское – женское» и «верх – низ», присущего изначально любому человеку, но усиленного при неврозе. Возникшие внезапно идеи и воспоминания нужно лишь встроить в эту схему, чтобы придать сновидению конкретный смысл, который необязательно заключается в исполнении какого-то инфантильного желания. Скорее, задача сновидения состоит в том, чтобы создать соответствующий неврозу «настрой», и толкование сновидения выдает предварительные попытки пациента пересчитать, сократив до минимума, дебет и кредит и в невротической манере подвести «баланс» в пользу личностного чувства.

Сюжет сновидения был такой:

Новые вещи означают новую потенцию в противоположность «старым вещам», импотенции, которую никогда еще ни в одной стране не вылечили. Здесь просматривается мысль о новой жизни, о возможности обретения потенции. Слова «потому что так получится дешевле» прикрывают разъясненный выше ход мыслей – страх перед денежными расходами, которые придется нести, если он обретет потенцию. Но эта мысль правомерна только в одном случае, а именно: если пациент преисполнен убеждения, что его любовное влечение безмерно, что он не ведает никаких границ и безрассудно охотится за женщинами. Эту убежденность он тенденциозно извлекает из воспоминаний детства, пубертатного периода и возраста зрелого мужчины. При этом он, как и каждый невротик, еще и придает определенную форму своим детским инцестуозным воспоминаниям, если они подходят для этого (как если бы он желал мать или сестер в сексуальном смысле). Это означает, что он работает с фикцией, выведенной из конечной задачи, с целью обезопасить себя – подобно Софоклу, который оформляет сказание об Эдипе так, чтобы укрепить священные заповеди богов. Кроме того, желание поработить мать и сестер выражается в сексуальном жаргоне.

Наш пациент стал готовой жертвой недостаточного понимания диалектики, антагонизма примитивного мышления. Главная идея его личностного идеала – я не имею права желать кровных родственников – диалектически содержит в себе противоположную идею о возможности инцеста. Так как невротик хочет обезопасить себя, он держится за эту противоположную мысль, играет с ней, подчеркивает ее и использует в неврозе, как и все пугающие воспоминания, которые кажутся ему подходящими для защиты. В жизни нашего пациента, как и в жизни других нервнобольных, гораздо больше таких событий, которые должны были бы убедить его в том, что он свободен от инцестуозных влечений, что он вообще всегда вел себя очень умеренно, осторожно и нерешительно. Но поскольку он хочет обезопасить себя, его память и невротический, фальсифицирующий способ апперцепции тенденциозно дистанцируются от этих черт характера. Пациент имеет гораздо больше впечатлений, что он не желает в сексуальном смысле мать и сестер, но он не может использовать эти впечатления для своей безопасности. У него есть лишь след воспоминания о какой-то предварительной игривой попытке совершить нечто рискованное, и поскольку это может послужить ему предостережением, он делает из этого воспоминания пугало для самого себя. Он хочет «стирать вещи», то есть освободиться от этого. Таким же образом возникают невротические страхи, боязнь открытых пространств, ипохондрия, пессимизм и скептицизм, когда пациенты извлекают только впечатления и переживания, пригодные для защиты, которые усиливают их состояние аффекта, а прочие впечатления, особенно противоположного характера, они обесценивают. Также у невротиков и психотиков, совсем как у софистов, имеется способность in utramque dicere[138], и в случае надобности они используют ее.

Обостренные, тенденциозно усиленные готовности нервнобольного и соответствующие им невротические черты характера приводят к тому, что его озадачивает любая новая ситуация (мизонизм Ломброзо). Чаще всего пациент опасается незнакомой ему ситуации сексуального удовлетворения, потому что, заранее предвосхищая ее, чтобы обезопасить себя, представляет себя в ней подчиненным персонажем. И тогда этот страх, ощущаемый как страх импотенции, используется для гарантии того, что женщина не сможет его «связать», удержать, обмануть, показать ему, что он недостоин ее, навязать ему роль, которая противоречит его мужскому идеалу и поэтому оценивается им как женская. Из вполне обычных, свойственных многим людям черт характера, таких как эгоизм, скупость и бережливость, невротик выстраивает основательную, кажущуюся естественной, а на самом деле фиктивную, направляющую линию скупости, потому что ему кажется, что так он лучше всего обезопасит себя. И когда он, как в сновидении, получит нечто желаемое с детства – новые гениталии, нормальную потенцию, ему придется сопротивляться всему этому. И он прибегнет к лечебному средству, которое давно знает, которое ему часто рекомендовали, хотя поначалу эрекция у него скорее ослаблялась, чем усиливалась, – к холодным обмываниям. К этим, по его опыту недостаточным, процедурам он приравнивает и мое лечение. Курс лечения обязательно вызовет результат, противоположный желаемому, и врач, как и все прежние врачи, не добьется успеха. Таким образом, сновидение пациента показывает ему, как защититься от излечения, что удастся ему только в том случае, если он превзойдет врача. «Тогда это опять старые вещи».

В других случаях импотенции излечение удается легко и, как мы знаем, самыми разными средствами. Речь идет именно о тех невротиках, которые уже своим походом к врачу дают понять, что хотели бы отказаться от этого вида защиты – импотенции. Таким пациентам помогают медикаменты, охлаждающие зонды, лечение электричеством, гидропатия[139] и в особенности любой вид внушения, даже посредством абсурдного анализа. Иногда достаточно просто авторитетного слова врача, чтобы отпали определенные опасения. В трудных случаях требуются трансформация психики, слишком сильно зацикленной на проблеме безопасности, и введение пациента в социум, который он пытается «подорвать», используя свою импотенцию.

Нередко зависть и скупость усугубляются с возрастом. Психологически это нетрудно понять. Сколь бы прекрасно ни описывали поэты и философы старость, лишь избранным дано сохранять душевное равновесие, когда на горизонте появляются врата, ведущие к смерти. Лишения и ограничения, естественным образом сопутствующие старости, ощущаемое превосходство более молодых людей, своих же родственников, которое так часто дает повод для ненамеренного или кажущегося таковым принижения пожилых, – все это приводит к подавлению личностного чувства. Лучезарная готовность Гёте к завершающему этапу жизни, изумительно выраженная в «Отце Кроносе», пожалуй, недостижимая иллюзия для большинства, и можно считать счастливыми тех, кто без тяжких душевных страданий переживает утрату своих лучших лет.

Из наших предпосылок следует, что старость, действуя как длительное унижение, вызывает сильное чувство неполноценности. И особенно будут страдать люди, имеющие невротическую предрасположенность. Порой старость привносит в жизнь только страдания и трудности: климакс у женщин, ощущение духовной или физической несостоятельности, нарушения потенции, распад семьи, женитьбу сыновей и замужество дочерей, а также денежные потери или отказ от должности и чина, упадок сил. Обычно уже в предыстории можно найти следы или отдельные эпизоды невротических явлений. Возраст с его потерями действует так же, как и принижение личностного чувства по любым другим причинам. Раздраженный инстинкт агрессии ищет иные пути, чтобы восстановить равновесие, и эти иные пути, к сожалению, не бывают легкими. Отречься от всего прежнего было бы легче, если бы параллельно уменьшению физических и духовных сил угасала бы и чувственная жизнь. Но так бывает редко. И в поисках замены утраченному раздраженный чувством неуверенности инстинкт агрессии снова и снова разжигает все чувственные желания. Попытки осуществить их часто упираются в общественное мнение. Манера поведения, образ жизни, чувственные желания, одежда, работа, достижения пожилых людей – все это нередко подвергается резкой критике. Человек, склонный к неврозу, легко увидит в такой критике жесткие преграды для себя и побоится действовать даже там, где еще имеются возможности получить удовлетворение. И заставит себя подчиниться, захочет умертвить свои чувства и желания, не умея с ними справиться. Но они вспыхнут еще сильнее, если это отречение вынужденное, если оно ничем не компенсируется. При этом заявят о себе враждебные черты характера: усилятся зависть, недоброжелательность, скупость, властолюбие, садистские наклонности любого рода, и, не найдя удовлетворения, они породят беспокойство, непрерывно требующее устранения, возмещения, защиты. «Счастье там, где нас нет!» Поскольку реальное положение пожилого человека в обществе находится под угрозой, то почти решающей для оценки личности является значимость труда. Но видимость власти, престиж – это хлеб для невротика. Дело может дойти даже до самоубийства как последнего средства выражения мужского протеста в старости. Часто встречается и меланхолия как акт возмездия.

На женщин приближение старости воздействует еще сильнее, чем на мужчин. Уже значение климакса часто фантастически преувеличивается ими. Но ведь молодость и красота означают для женщины власть в большей степени, чем для мужчины. Обаяние женщины в молодости обеспечивало ей господство, победу, триумф, а этого беспрестанно требует невротическая алчность. Женщина воспринимает старость как порок. При этом значимость женщины снижается в большей степени, чем значимость пожилого мужчины, а доминирующие в обществе установки по отношению к пожилой женщине можно назвать прямо-таки враждебными. Эта прискорбная особенность объясняется известной нам тенденцией мужчины к обесцениванию женщины и кооперируется с нашими социальными переживаниями, оставившими след в психике, и уже до гробовой доски не искоренить этот росток невроза. Сознательно или бессознательно, часто непреодолимо в силу обстоятельств, тенденция к обесцениванию со стороны мужчин, имеющих в жизни все права, угнетает личностное чувство пожилых женщин. Любовь детей и почтение к старости, продиктованное социальным чувством, при общении с конкретными людьми дают лишь необходимый минимум и никогда не могут быть достаточными для человека, силы которого убывают. И здесь вступает в действие невротическое стремление усилить направляющую линию. «Я обделен, я слишком мало взял от жизни и больше ничего уже не достигну» – вот что слышится в жалобах невротиков пожилого возраста, и подобный взгляд на жизнь усугубляется настолько, что они становятся недоверчивыми и мнительными и впадают в отвратительный эгоизм, который раньше никогда не был им присущ в такой мере. А одновременно стабилизируются нерешительность и сомнения. «Поступай так, как будто тебе еще все-таки нужно проявить себя» – примерно так оформляется другая направляющая линия в психике, и тогда невротически обостряется алчность, на передний план настойчиво выступают побуждения скупости, зависти, властолюбия, хотя они почти всегда сдерживаются первой направляющей линией, в соответствии с которой пациенты пугаются любого своего желания и начинания. Таким образом, в одной связке сосуществуют едва осознаваемые побуждения, которые, с одной стороны, поддерживают постоянное недовольство, нетерпение, недоверчивость, а с другой – неизменно направляют внимание на нечто недостигнутое, а порой и в принципе недостижимое. Довольно часто это недостижимое ищут в эротической сфере, то есть сексуальное становится его символом. В последнем случае любое желание приобретает сексуальную окраску, и способствует этому, с одной стороны, высокая пригодность сексуального символа для многих сфер жизни, а с другой – то обстоятельство, что доказать сексуальную неудовлетворенность, вероятно, легко можно для каждого, к чему в конце концов все и сводится. Нетрудно понять, что такие личности все воспринимают на основе сексуальной аналогии.

Но было бы ошибкой принимать сексуальную фикцию, так сказать, modus dicendi или сексуальный жаргон, за первоначальное ощущение. В теоретической части я описывал, почему у невротиков так отчетливо проступает сексуальная направляющая линия: 1) потому что она, как и все вообще направляющие линии у нервнобольных, чрезвычайно усилена и, так сказать, воспринимается реальной, при том что на самом деле она лишь аранжирована для того, чтобы действовать в качестве надежной директивы; 2) потому что она ведет в направлении мужского протеста. И получается, что любое влечение нервозного человека пожилого возраста может сводиться к сексуальной аналогии не только им самим, но, при некотором старании, и врачом. Отсюда также непреложно вытекает, что врач способен удовлетворить имманентную потребность невротика в защищающей аналогии, опрометчиво представив эту сексуальную направляющую линию в стиле фрейдовской школы. Это будет весьма сомнительным успехом и ни к чему не приведет до тех пор, пока не удастся освободить пациента от его фикции, что возможно только в том случае, если он станет увереннее и осознает свое якобы либидинозное влечение как фальсифицирующую фикцию.

Такой фикцией является, например, описанный ранее Фрейдом и Куртом Менделем[140] климакс у мужчин. На женщин климакс оказывает психологическое воздействие, повышая чувство неполноценности, и это безотносительно к процессам обмена веществ. Одновременные метаболические нарушения могут лишь изменить или усилить невротический аспект за счет усиления неуверенности, как только они станут особо ощутимыми. В частности, базедова болезнь у женщин климактерического возраста дает такую смешанную и яркую картину невроза. Невроз «мужского климакса» тоже испытывает лишь косвенное влияние атрофии гениталий, но может усугубиться из-за обостренной абстракции: я больше не мужчина, я баба! Поскольку исходя из этой идеологической позиции мужская направляющая линия усиливается и гипостазируется, то здесь могут наблюдаться удивительные явления «поздней любви». Частые такие случаи у женщин описала Карин Микаэлис[141] в «Опасном возрасте». Но если придерживаться фактов, то следует рассматривать сексуальную направляющую не как исключительную или даже просто основную линию, что пытается сделать биологический подход, а как одну из форм выражения, равноправную с другими формами желаний. Одна пожилая вдова своими откровенными любовными похождениями с более молодыми мужчинами, которым она за это платила, мстила своим детям, потому что те не признавали ее хозяйкой в собственном доме. Один стареющий мужчина годами страдал бессонницей, подоплекой которой было осуждение жены и детей, обвинение их в бессердечности. Одновременно бессонница выражала завуалированное требование сексуальной свободы, следствием которой должен был стать нормальный сон, если верить забавному предрассудку. При этом усталость и нарастающий упадок сил у этого мужчины препятствовали любому эротическому побуждению.

Таким образом, климактерический невроз показывает нам еще один лик невроза, обусловленного чувством неполноценности, и проявляемые в нем черты характера – вторичные направляющие линии, вливающиеся в магистральную, – подобны уже известным нам ипостасям. Я никогда не сталкивался ни с одним случаем, когда невроз манифестировал бы только в климактерическом периоде. «Климактерический» невроз и в более молодом возрасте временами показывает свое лицо. Иногда – в умеренной степени, если благоприятные условия или культурная деятельность, частично удовлетворяя «зуд власти», смягчали его вспышку. В большинстве же случаев можно обнаружить продолжающееся годами нарастание невротических симптомов, что позволяет распознать более раннее обострение предохранительной тенденции, ставшей необходимой. В пример можно привести трансформацию головных болей и случайных мигреней в невралгию тройничного нерва. Или перерастание невротической осторожности в страх, который иногда, в случае тревожного ожидания какого-то несчастья, переходит в меланхолию. Для характеристики этих трех ступеней защиты воспользуемся схемой, намеченной в теоретической части:

Осторожность: если бы я вдруг потерял свои деньги, то мог бы оказаться «внизу».

Страх: если я потеряю свои деньги, то окажусь внизу.

Меланхолия: я представляю, как потерял мои деньги и оказался внизу[142].

Другими словами, чем сильнее чувство незащищенности, тем больше фикция абстрагируется от реальности и приближается к догме. И пациент холит и лелеет в себе все то, что приближает его к надежной, действующей в узком кругу направляющей линии. При этом реальность в различной степени обесценивается, и корригирующие социально приемлемые пути оказываются все более несостоятельными.

Нередко встречаются случаи, когда невротические симптомы проявляются в известные нам патогенные периоды, словно в эксперименте. Киш[143] и другие авторы указывали на жалобы невротического характера в анамнезе, появляющиеся при наступлении менструаций. Чаще всего в анамнезе отмечаются невротическая molimina menstrualia[144], неврозы перед бракосочетанием, в послеродовом периоде либо все это вместе.

Теперь мы можем рассмотреть, как описанные направляющие линии сливаются у невротика в магистральную линию. Невроз пожилых людей есть только другой лик, адаптированная психическая надстройка, воздвигнутая на одной из элементарных направляющих: я хочу быть победителем. И эта линия направления, которая, если проводить ее в жизнь напрямую, была бы обречена на провал, рядится в самые разные одеяния, так и не находя такого, которое бы оказалось подходящим. Часто возникает впечатление огромной растерянности, разочарования и покорности судьбе, как будто пациент хочет сказать, что не знает, как ему быть и что делать. Во всех планах присутствуют сомнения, пациенты всегда колеблются, но при этом они преподносят себя так, будто хотят доказать, что они уже слишком старые или, наоборот, еще молоды. Это тенденция приобрести власть, влияние, значимость. Но их не покидает чувство, что они хотят недостижимого. В сновидениях, как правило, можно проследить попытку добиться превосходства любым способом, быть молодым, но нередко и хорошо завуалированное желание быть мужчиной. На сознательном же уровне они демонстрируют, что считают положение пожилого мужчины привилегированным.

Черты характера, эти направляющие линии второго порядка, тоже обнаруживают действие предохранительной тенденции. Педантичность, скупость, зависть, властолюбие, желание всем нравиться часто реализуются скрытым образом. Нередко имеет место страх; он служит для доказательства того, что пациент не может быть один. В общем и целом невротические симптомы позволяют пациенту держать в повиновении весь дом. Нередко невротик пытается более или менее нерешительно, скрыто реализовать какое-то желание, как если бы это обеспечило ему триумф. Часто появляется желание развестись, переехать в крупный город, оскорбить зятя или невестку, как будто от этого можно ожидать успокоения. Обычным делом являются трудности при приеме пищи, при отправлении естественных нужд, обрывки фантазий о беременности и родах. Для того чтобы создать для себя и других картину нарастающей беспомощности, невротики аранжируют забывчивость, тремор, а иногда и травматический несчастный случай. Жалобы не смолкают, любым досадным случайностям придается особое значение, и человек постоянно ожидает грядущего несчастья. Демонстративное подчеркивание своих страданий и робость в поведении служат, с одной стороны, для привлечения внимания, а с другой – для возможного отступления в случае мучительного ожидания какого-то принижения. Психологически жалобы выполняют функцию мятежа, протеста против чувства неполноценности, и без них не обойтись: они призваны смягчить окружающих, лишить их воли.

Лечение представляет значительные трудности, так как воспитание самостоятельности и выносливости в пожилом возрасте проблематично, а благоприятные перспективы неубедительны. В числе прочего личность психотерапевта и его действительный или возможный успех подстегивают зависть у пожилого человека, и поэтому улучшение часто действует только как стимул для ухудшения. Легко приобретенный психотерапевтом авторитет тоже нарушает душевное равновесие у тех пациентов, которые в своей жизни никогда не умели ни приспосабливаться, ни подчиняться. В трудных случаях после основательного анализа можно рекомендовать врачу в качестве ultimum refugium[145] пожертвовать собой и изобразить видимость неудачи лечения, взяв на себя вину и предоставив лавры успеха какому-то другому методу и другому врачу. С несколькими моими пациентами эта уловка сработала. В большинстве случаев уже после лечения как бы спонтанно, сами собой наступали стойкие улучшения и длительные ремиссии, а порой и полное исцеление.

Одна моя пациентка 56 лет на протяжении восемнадцати лет страдала тревожными состояниями, головокружением, тошнотой, болями в животе и тяжелыми запорами. Бо́льшую часть этого времени она провела лежа в кровати или на оттоманке, особенно в последние восемь лет, когда у нее начались также боли в крестце и в ногах. Прежде пациентка была женщиной крепкой, но в возрасте около 16 лет она в течение нескольких месяцев предположительно болела ревматизмом коленных суставов. Нынешнее ее состояние оказалось психогенным, так как соответствующие органические изменения отсутствовали, зато легко выявились предохраняющие черты характера[146]. Один известный гинеколог советовал ей удалить матку из-за периметрических спаек, но я был против этого, так как из других случаев знал, что такие операции могут опосредованно, через психику, быть причиной невроза. Изменения в гениталиях, задержки и пороки развития часто обнаруживаются у невротических больных. И Босси[147] был определенно прав, настаивая, как и я[148], на этой взаимосвязи. Но эта взаимосвязь либо заключается в посредничестве некоего специфического чувства неполноценности, которое при невротической предрасположенности дает повод для обострения невроза, либо невроз, вспыхнувший по другим причинам, нуждается в надежной отсылке к какому-то органическому изменению, чтобы активизировать поставленную задачу невротического превосходства. Сексуальная неполноценность первоначально подрывает общую ценность личности и уже вторично становится, так сказать, связующим звеном. Особенно это бросается в глаза, когда незначительные или даже воображаемые, фиктивные аномалии, как, например, предполагаемая утрата клитора, увеличение малых половых губ, слишком обильные выделения, мифические последствия мастурбации и т. д. или же нарушения эрекции, фимоз, парауретральные каналы и асимметрия пениса и тестикул, крипторхизм становятся поводом и символом для возникновения чувства неполноценности.

Заболевание у моей пациентки началось с того, что однажды во время партии игры в теннис у нее заболел живот. За год до этого умерла ее дочь, и муж, очень любящий детей, захотел еще ребенка. Пациентка же с ранней юности всегда сетовала на свою женскую долю и совершенно не желала больше иметь детей. Боль в животе, возникшая, вероятнее всего, из-за растяжения связок, дала ее не до конца осознаваемому сопротивлению новую пищу: теперь она не могла выносить никакого давления на живот, живот стал для нее «деликатной проблемой», а затем с помощью аранжировки бессонницы и тошноты (последнее как напоминание о беременности) она добилась того, что ее муж, по совету врача, прекратил половые сношения и переселился в отдельную спальню.

Довольно характерным было сообщение о ревматизме коленных суставов. Всю вину пациентка переложила на уже умершую мать. Та заставляла ее стирать и гладить, всегда пренебрегала ею, предпочитая ей сыновей, братьев пациентки, и в последующие годы обращалась с ней так же бессердечно. Скупость пожилой женщины доставляла нашей пациентке некоторые трудности. Но она считала, что унаследовала свои болезни от отца, так что и на него была возложена доля вины.

Подобные упреки в адрес родителей предполагают, по моему опыту, какое-то другое обвинение, которое ребенок втайне хотел бы предъявить своим родителям, если он не ощущает своего превосходства или ощущает его недостаточно. Такие упреки впоследствии становятся абстрактными, как я уже показал это относительно чувства вины[149], и используются в качестве «оболочки», которая наполняется другим содержимым. Потом это будет означать, что родители были либо недостаточно ласковы, либо избаловали ребенка, либо уделяли ему мало внимания и т. д. Коротко говоря, при таких формулировках позиции по отношению к родителям и позднее к миру мы наблюдаем изменение формы, необходимое для направляющих линий, которые преследуют какую-то практическую цель, и мы часто видим другой облик, приспособленный к актуальной ситуации. Это позволяет проследить путь, которым осуществлялось это изменение формы. При этом наш метод пользуется средствами редукции, симплификации (Ницше), абстракции[150]. Наряду с изменением формы большую роль играет усиление или же ослабление руководящей фикции. Чем неувереннее чувствует себя пациент, тем сильнее бессознательная тенденция толкает его к тому, чтобы сделать руководящую идею интенсивнее, стать зависимым от нее. Здесь я охотно соглашусь с остроумным замечанием Файхингера относительно идей, которые, если рассматривать их исторически, обнаруживают склонность превращаться из фикции (ложной, но ценной, с практической точки зрения вспомогательной конструкции) в гипотезу, а позднее в догму. В индивидуальной психологии такое изменение интенсивности в общих чертах характеризует человеческое мышление: в норме (фикция как искусный прием), в неврозе (попытка реализовать фикцию) и в психозе (неполный, но надежный антропоморфизм и реализация фикции – догматизация). Сильнейшая внутренняя потребность заставляет искать компенсации посредством усиления защищающих направляющих линий, поэтому у нормальных людей обычно можно найти эквиваленты невротических и психотических направляющих линий и характерных свойств, которые по мере надобности могут корректироваться с целью привести их в соответствие действительности. Если редуцировать выделенные направляющие линии нашей пациентки, исключить для них изменение формы и интенсивности и использовать в их основной форме – вместо развившихся позднее направляющих линий, – то это прозвучит так: я всего лишь женщина и вынуждена защитить себя от унижений (часто в форме «Я хочу быть мужчиной!»). Нормальный человек тоже всю жизнь руководствуется этой формулой. Она помогает ему «вписаться» в нашу мужскую культуру, и она же дает постоянный стимул для «маскулинизации» этой культуры. Но она предназначена только для расчетов, примерно как вспомогательная линия в геометрии. И если результат, то есть более высокий уровень, оцениваемый как «мужской», достигнут, она «исключается из расчетов» (Файхингер). Что касается мифа – направляющей линии целого народа, – то Ницше сожалеет о его превращении в сказку и призывает к «его превращению в мужское начало».

Невротик подчеркивает эту фикцию, воспринимает ее слишком буквально и пытается форсировать ее реализацию. Его задача – не приспособиться, а укрепить свой престиж, что практически недостижимо или затруднено внутренними противоречиями и страхом перед угрожающим поражением, при том, что пациент не знает значения и дальности действия своей, большей частью бессознательной, фикции. Но правильно оценить ее ему также мешает чувство незащищенности и часто бессознательное чувство неполноценности. Психотик же ведет себя так, будто его фикция – это истина. Он действует под ее сильнейшим принуждением и ищет спасения у созданного им же самим бога, которого воспринимает как реально существующего. И поэтому он ощущает себя одновременно и женщиной, и сверхмужчиной, последнее в реакции утрированного мужского протеста. Кажущееся расщепление личности соответствует психическому гермафродитизму, изменения формы весьма разнообразны, например сочетание бреда преследования и бреда величия, депрессии и мании, и при этом фиксирование бреда в качестве самозащиты облегчается относительной несостоятельностью или абсолютной слабостью корригирующих возможностей. Если из фрейдовского уравнения dementia praecox[151] убрать привнесенную в нее избыточную сексуализацию, сократить ее с обеих сторон на избыточный фактор либидо, то останется наша, гораздо более глубокая, формула психического гермафродитизма с мужским протестом, против которой Фрейд полемизирует в своей работе, не осознавая ее истинного значения.

Возвращаясь к истории болезни нашей пациентки, стоит еще упомянуть, что она, испытывая чувство обделенности, предпочитала разные формы мужского протеста, стремления к равенству. Так, она была нетерпима к достижениям мужчин. Пациентка подвергала их довольно резкой критике, особенно если кто-то «зазнавался». В таких случаях нередко объектом ее невротических нападок становились врачи с их самоуверенными манерами, которые многим кажутся необходимыми в обращении с больными. Правда, при этом ею руководил своего рода инстинкт, запрещающий ей вмешиваться в конкретные врачебные предписания из соображений цели ее болезни. Но иногда доходило до того, что ответом на безобидное врачебное мероприятие были рвота и тошнота, причем пациентка никогда не упускала случая указать на «ошибочность» действий врача. При подобных явлениях нельзя терять самообладания, необходимо скорее указывать на то, что такая реакция лишь часть целого: изменение формы первоначальной зависти к другим людям, особенно к якобы превосходящим.

При этом пациентка широко использовала привилегии, предоставляемые ее заболеванием. Например, она могла уклониться, когда хотела, от любых общественных обязанностей, которые подразумевала ее роль хозяйки дома и выдающейся личности в провинциальном городке. Она принимала гостей и жаловалась им на свою болезнь, но ответные визиты делала лишь в исключительных случаях и таким образом обеспечивала себе привилегированное положение, как это обычно делают невротики. Она также могла избежать сравнения, сопоставления с другими, то есть в нашем смысле – проверок, к чему, как правило, дают повод общественные мероприятия[152]. В последние годы ее пугала мысль, что она стареет и поэтому не может больше влиять на мужчин. На примере одной подруги она видела, как смешны манеры молодой девушки у пожилой женщины. И тогда она решила особенно резко подчеркивать свой возраст в одежде, при этом на поверхность сознания проникла горькая мысль, что мужчина в ее возрасте отнюдь не был бы так смешон.

С горечью принимала она тот факт, что вынуждена провести свою жизнь в провинциальном городке, и всячески настаивала на переезде в Вену. Однако этого нельзя было добиться в открытой борьбе с мужем, потому что он, будучи на много лет старше, обезоруживал ее своей безграничной деликатностью и уступчивостью во всех других отношениях. Тогда она страшно поссорилась со своим братом и разыграла невероятный страх случайной встречи с ним в маленьком городке. Но этого оказалось мало, и у нее началась непреодолимая бессонница, основной причиной которой она сочла ночной грохот повозок под окнами своей спальни. Так она добилась временного переезда в Вену и нашла пристанище неподалеку от квартиры дочери, подчеркивая, что здесь царит райский покой и она опять сможет нормально спать.

С тех пор как ее дочь жила в Вене, пациентка все сильнее ненавидела маленький провинциальный городок. Анализ показал, что она очень завидовала дочери из-за ее привилегий, в числе которых был и дворянский титул. Пациентка тоже хотела жить в Вене и давно бы уже исполнила это намерение, если бы в Вене ей не угрожала новая опасность – покрывать расходы дочери из собственных средств.

Соперничество с дочерью, живущей в Вене, целиком лежало в сфере бессознательного и прикрывало детскую направляющую линию: желание превзойти избалованную старшую сестру. Эта направляющая линия оказалась эквивалентом другой, лежащей в ее основе и нацеленной на то, чтобы приобрести большее влияние – такое, какое мог бы иметь брат.

Из-за больших денежных расходов, которых требовала жизнь в Вене, в ее стремлении к превосходству возникло некоторое противоречие. Невротик, мучимый чувством обделенности, ничего не оставляет безнаказанным. Он ощущает дальнейшее ущемление как умаление своего личностного чувства и в соответствии со своей направляющей линией как кастрацию[153], оженствление, изнасилование, а иногда и в образе беременности или родов[154]. В нашем случае особенно проявились ощущения, аналогичные беременности, а именно: тошнота, спазмы в животе и навязчивые мысли о наступившей беременности[155]. Боли в ногах представляли собой phlegmasia alba dolens[156], а стойкие запоры на «анальном языке» означали «легитимацию болезни». Сама пациентка и окружающие все время были озабочены ее стулом. Этим надежно обосновывались ее вечные страдания и зацикленность на них.

Глубже понять невротический способ выражения представляется мне невозможным без знакомства с введенным мною понятием «жаргонный язык органов». Этот жаргон выражен в фольклоре – в народных обычаях и речи. Фрейд неверно понимал его и создал из него краеугольный камень учения о либидо, теорию эрогенных зон. Особенно его работа об «анальном характере» и «анальной эротике» полна измученной, истерзанной фантазии. С нашей точки зрения, главное здесь – это относительная неполноценность определенных органов и отношение окружающих к ее проявлениям, а также общее впечатление от того и другого в душе ребенка. Невротически предрасположенные дети, чтобы эффективнее себя репрезентировать, постараются ассоциировать черты характера, порожденные их протестующим личностным чувством, – такие как упрямство, потребность в ласке, преувеличенная чистоплотность, педантичность, робость, честолюбие, зависть, мстительность – с подходящими проявлениями органической неполноценности, особенно с детскими дефектами. Один мой пациент с психогенной эпилепсией использовал такую «сцепку» – переплетение – для усиления мужского протеста: его припадкам обычно предшествовал запор, который он допускал, чтобы вызвать у родных тревожные предчувствия и напомнить о себе в каких-то унизительных ситуациях.

Упрямство и детский негативизм могут быть довольно развитыми уже к концу грудного возраста. И тогда их связывание с аномалиями дефекации, мочеиспускания и питания дает усиленный резонанс. «Ребенок, отказывающийся отправлять нужду», получает удовольствие не от раздражения ануса посредством задерживания каловых масс, а от своего удовлетворенного упрямства, которое пользуется этим недостойным средством; да и в более позднем возрасте он может приписывать ощущениям в заднем проходе сладострастность, пока не излечится от упрямства. Мать одной двухлетней девочки, еще мочившейся в постель и проявлявшей сильное упрямство, ярко выраженные черты негативизма и самостоятельности, рассказывала мне, что разбуженный ребенок, еще заспанный, спокойно отправлял свои естественные потребности, но если он совершенно проснулся, то делать это отказывался. Если где-то к концу этого процесса девочка окончательно просыпалась, то опрокидывала горшок и долго ревела от ярости, словно ее захватили врасплох; если же она оставалась заспанной, то потом спокойно спала дальше. Другая девочка 17 месяцев от роду регулярно выказывала желание сесть на горшок, когда хотела вызвать мать из соседней комнаты.

Таким образом, во всех случаях можно видеть, что у ребенка раннего возраста ощущение самого себя находится в открытом или скрытом антагонизме к окружающим, что он в самом широком смысле борется и завоевывает, пока не сведет в единое целое все свои агрессивные побуждения[157] и не придаст им форму стремления к превосходству. Агрессия при этом противопоставляется мягкости, подчинению и слабости, а также проявлениям неполноценности, которые ребенок ощущает как «женские» симптомы и поэтому пытается побороть их. Разве что иногда обнаруживаются «переплетения», когда мужской протест подчеркивает «женские» симптомы, чтобы сделать из них для себя жуткое пугало, либо фиксирует их из упрямства или из трусости и тем самым обеспечивает образование гермафродитических черт, которые, однако, действуют в направлении мужского протеста. Например, слезы, болезнь, симуляция и утрирование, детские дефекты. И тогда «вышестоящая», воинственная направляющая линия – «я хочу быть настоящим мужчиной» – притягивает на себя все пригодные для этого физические симптомы и, прежде всего, проявления неполноценности, на которые преимущественно направляется собственное внимание, как и внимание окружающих. И получается, что стремление к превосходству выражается в языке органов.

Прекрасный пример часто повторяющихся невротических фантазий – юношеская фантазия Леонардо да Винчи: коршун несколько раз засовывает ему в рот свой хвост. Эта фантазия сводит психическую констелляцию художника к самой сжатой абстракции. Фантазии на тему «рот», как правило, объясняются неполноценностью пищеварительного тракта в детстве. Плодом этой направленности внимания можно, пожалуй, считать разработки Леонардо принципов здорового питания. Хвост коршуна – фаллический символ. Суммирование обеих этих линий в итоге дает невротику типичную основную мысль: «Мне уготована женская участь». Но уже сама эта строгая формулировка обращает наше внимание на то, что подобный ход мыслей психически не завершен, однако в условиях нашей мужской культуры он дает сильнейший повод двигаться в противоположном направлении, привести к сверхкомпенсации, на «мужскую сторону», в результате чего еще более резко вырабатывается мужская направляющая линия: «Поэтому я вынужден поступать так, чтобы избежать поражения». Обе эти направляющие линии противоречат друг другу, не говоря уже о том, что каждая из них противоречит реальности, поскольку принимается буквально, а не только как практически полезная и поддающаяся коррекции, и я уже отмечал этот факт в работе о «психическом гермафродитизме в жизни и в неврозе»[158]. Это противоречие отражается в сомнении, нерешительности и страхе принятия решения, анализ которых вновь подтверждает простой факт: в раннем детстве имела место неопределенность относительно будущей половой роли, и в психической надстройке все позднейшие восприятия, ощущения и влечения стали группироваться в некотором смысле как сомнительные: «Я не знаю, мужчина я или женщина»[159].

Наша пациентка на «анальном языке» выражает мысль, что она должна запереть некое отверстие. Мысль однозначно женская. Представьте себе какое-то количество мужчин и женщин в зале, и те и другие в женской одежде, и вдруг, откуда ни возьмись, появляется мышь. Женщины тут же выдадут себя: станут плотно натягивать платье на ноги, как будто для того, чтобы не дать мыши забраться под платье и «войти» в них. Таким же образом их выдают страх перед норами и дырами, боязнь, что их укусят, ужалят, пугающие мысли о преследовании мужчинами, быками, страх оказаться в положении лежа на спине, идти по правую руку от спутника, страх, что их придавят, что они попадут в западню – все это пугающая направляющая линия, и реакция на нее, как правило, охраняющий страх[160]. Запор как невротический симптом возникает из-за врожденной неполноценности кишечника, которая, под влиянием мысли о родах и половом сношении, может привести к неврогенному запиранию сфинктера. Пациентка и в самом деле страдала в детстве диспепсией и дискинезией кишечника, иногда недержанием кала, а позднее – запорами и fistula vaginalis ani[161]. Запоры были обусловлены руководящей идеей о «запирании полостей», и это подтверждается также тем, что долгое время после свадьбы пациентка страдала вагинизмом. У теперь уже пожилой женщины запор выражал на «анальном языке» все то же направление воли, что и вагинизм до этого: «Я не хочу быть женщиной, я хочу быть мужчиной!» А на поверхность выталкивается только протестная мысль: «Я не хочу решать проблемы своей жизни!»

По практическим и теоретическим соображениям я вынужден здесь выйти за рамки представления о характере, так как при обсуждении психологических вопросов приходится рассматривать всю психику в целом. Данный случай, проанализированный до мельчайших деталей, дает такое ясное понимание, какое в других случаях часто невозможно, потому что нередко, зависит ли это от врача или других внешних причин, пациент излечивается или прерывает лечение до того, как схема, по которой он оформляет свой невроз, полностью раскрыта. Так что я хочу попытаться, опираясь на этот случай, представить схему широко разветвленной предохранительной тенденции против женской роли, включив в эту схему все женские симптомы и доказав их синтетическую взаимосвязь с чертами характера, этими «стражами против мира».

На эту схему пациентка накладывала все свои переживания, и если они хоть как-то подходили – для чего в жизни каждого человека найдется достаточно поводов, при символической апперцепции, нагруженной тенденциозным вниманием, – то она реагировала соответствующими болезненными симптомами. Предохраняющие черты характера, как форпост, выдвигались вперед, всегда были готовы отбиваться, объясняли ситуацию сообразно с руководящими идеями и при необходимости получали поддержку со стороны подходящих для этого симптомов. Непосредственное, прямое проявление этих черт характера сильно тормозилось благодаря ласковому, чуткому поведению супруга, а также благожелательным здравым мыслям самой пациентки. Таким образом, основная схема – я всего лишь женщина! – основывалась на тенденциозно сохранившихся впечатлениях о женской роли, причем бессознательный механизм предоставлял руководящим идеям надежное напоминание. Здоровая женщина отличается более сознательным отношением к женской роли, рациональным включением в общество и корригирующим приближением схемы к реальности. Психоз проявился бы в укреплении фиктивной схемы в целях защиты и в нелогичном поведении внутри этой схемы; такая пациентка стала бы вести себя примерно так, как если бы она и в самом деле была беременна. Во всех трех случаях фикция беременности и широкого круга ее проявлений была бы символом неполноценной женской роли, образным выражением для ощущения приниженности, одновременно захваченным, однако, мужским протестом, это был бы искусный трюк во избежание и ради предотвращения других унижений, как было показано выше[162].

¹Астазия – нарушение способности стоять без поддержки.

¹Абазия – нарушение способности ходить без поддержки.

В конце курса лечения пациентке приснился сон, показывающий нам ее изначальные руководящие идеи во взаимосвязи с актуальной внутренней борьбой. Ей приснилось, «будто она сидит, больная и слабая, на скамейке в парке неподалеку от дома ее родителей. На голове у нее две купальные шапочки. Вдруг сзади подошли две девочки, и одна из них сорвала одну шапочку с ее головы. Она схватила девочку и держала, угрожая сообщить о ней куда следует, а в это время другая девочка исчезла. Тут подошла какая-то бедная, плохо одетая женщина и сказала ей, что девочку зовут Величка. Затем она пошла к своей матери пожаловаться. Мать дала ей коробку, полную яиц, и сказала, что они стоили пять гульденов. Она взяла в руку два яйца и увидела, что они большие и красивые».

Ситуация на скамейке, усталость пациентки и купальные шапочки указывают на гидропатический курс лечения от бессонницы, который она прошла незадолго до лечения у меня. Накануне той ночи, в которую ей приснился этот сон, она упрекнула свою дочь, что та пользовалась ее купальным костюмом; у пациентки действительно есть две купальные шапочки, которыми дочь тоже нередко пользуется. Величка – славянское слово, означающее «большая». Дочь пациентки имеет дворянский титул благодаря мужу-дворянину славянского происхождения. Плохо одетая женщина – благородная дама по имени Гран-венье. По сравнению с той и с другой наша пациентка, как простая бюргерша, обделена. Она была недовольна, что ее муж не благородного происхождения, но из гордости не показывала свою зависть. Она боится, что дочь может все у нее отнять. У нее было две дочери, одна умерла: исчезла. Пациентка часто жалуется мне на дочь: та стоит ей очень много денег. Она подарила дочери уже все свои украшения. С самого детства пациентка была обделена по сравнению с другими. Даже мать пренебрегала ею и высчитывала с нее за каждую мелочь, когда она уже была замужем. Сама же она регулярно снабжала дочь яйцами, дичью, молоком, маслом и т. д. И все же той нужно так много денег. Перед своим отъездом в Вену пациентка забыла вернуть долг в размере пяти гульденов. Накануне она написала мужу, чтобы он поскорее заплатил. А вообще она всегда вынуждена платить за все сама, что бы ни покупала[163]. Мать поступила с ней дурно: напомнила во сне о забытом долге. Она всегда экономила на дочери. В сновидении пациентка получает от матери мужской атрибут – яички, которых мать незаконно лишила ее при рождении.

Мы опять видим, как из чувства женской обделенности мужской протест в сновидении оборачивается против дальнейшего ущерба. Этот сон показывает попытку пациентки мысленно предотвратить этот дальнейший ущерб и обвинить дочь в том, что она, как и мать, отняла у нее все – незаконно лишила всего.

Алчность «тоже иметь всё» обнаруживается и в следующей истории болезни, которая еще более явно, чем предыдущая, показывает, как пациент из гордости устраняет – «вытесняет» – эту алчность из своего поля зрения. Мы увидим, как происходит незначительное изменение благодаря отмене этого вытеснения и аналогиям по «Эдиповой схеме». Из всех подобных случаев также становится очевидно, что алчность «тоже иметь всё» преследует самые бессмысленные цели. Такие больные кладут глаз на все, чем обладают другие в их кругу и чего нет у них, мотивируя это стремлением к своего рода идеальному равенству. Если бы они имели больше, чем другие, то все равно бы завидовали. Они могли бы урвать все, чему раньше завидовали, а потом безрадостно отбросили бы это, чтобы поставить новые цели своей алчности. А она всегда направлена на те цели, которых они не достигли. Нетрудно понять, что такие люди не способны к любви и дружбе. Часто они достигают большого искусства в притворстве и занимаются «ловлей душ» потому только, что другие люди тоже овладевают душами. Они постоянно опасаются быть обделенными и стараются заранее обезопаситься. Любовь родителей, которой те больше одаривают брата, его драгоценности, свадьба его или сестры, книга, какое-то достижение знакомого или даже незнакомого – все это наполняет таких людей затаенной злобой[164]. Первородство другого, успешно сданный экзамен, состоятельность или титул брата или сестры ввергают их в беспокойство, причиняют головную боль, бессонницу и более выраженные невротические симптомы. Постоянный страх, что не получится сравняться со старшим или младшим братом, может лишить их способности работать. И тогда они, опасаясь критики, пытаются уклониться от принятия любых решений и от любых испытаний, подавляют агрессию, отступают перед жизнью и при этом ссылаются на свои ad hoc[165] созданные симптомы, в числе которых я много раз наблюдал стрессовое покраснение лица, мигрень, разнообразные головные боли, сердцебиение, заикание, боязнь открытых пространств, тремор, навязчивую сонливость, депрессию, забывчивость, полидипсию, полиурию и психогенную эпилепсию. Наиболее отчетливой бывает аранжировка этих симптомов при алкоголизме, морфинизме и кокаинизме, которые излечиваются полностью только в том случае, если возрастает социальное чувство и уменьшается тщеславие.

Выше я подчеркивал, что в такой ситуации чаще всего оказывается младший или самый младший брат в семье, потому что он более, чем другие, принуждается к соперничеству. Но это не исключительный случай. В такой роли оказываются и старшие братья и сестры или единственные дети, и, естественно, это касается и девочек. Соперничество может относиться также к отцу или матери, в образе которых вожделенное превосходство часто представляется реально воплощенным. Тогда предрасположенный ребенок приобретает образец для подражания, руководящую фикцию для своих желаний, и это происходит уже в то время, когда целью является еще не сексуальное удовольствие, а «тоже обладать» каким-то лицом или предметом, принадлежащими другим. Нередко как проявление стремления к превосходству возникают вера в свое предназначение и идеи богоподобия.

В анамнезе часто можно выявить клептоманию как признак алчности, как результат взаимодействия чувствительного честолюбия, зависти, страха перед вызовами жизни и одновременно фантазии о богатстве при частичном упразднении социального чувства.

Иногда пациент не осознает своей направляющей линии. Порой можно увидеть даже попытки скрыть эту направляющую линию и видоизменить ее до неузнаваемости, демонстрируя противоположные побуждения, например щедрость. Его влечение к матери, как бы его ни изображали сексуально окрашенным, будучи осознано, ничего не меняет в картине болезни. Только в том случае, если пациент поймет и ограничит свою жажду недостижимого, стремление обладать тем, что принадлежит другому по самой природе вещей, только если он отбросит страх перед жизненными проблемами, он может выздороветь.

Безмерная гордость, иногда отмечаемая в этих случаях, мешает пациенту осознать его зависть и ревность. Чаще всего видна как на ладони чрезмерно развитая тенденция к обесцениванию. Злость, мстительность, интриганство, при низком интеллекте – более грубые агрессивные тенденции, садистские побуждения и инстинкт убийства оказываются убогими попытками обезопаситься от подчинения в реальности[166], когда человек безнадежно выпадает из сферы полезной деятельности. Страх перед последствиями, как и сильная обеспокоенность здоровьем близких, яркие картины возможных наказаний, оков и нищеты – все это способы предотвратить «бесчинства» мужского протеста, что-то вроде тормозных устройств. В качестве защитного механизма могут выступать также припадки; например, когда, как в нашем случае, мифические побуждения отце- или братоубийства вызывают приступ психогенной эпилепсии.

Мотив отвергнутой любви встречается регулярно, и он может создавать сильнейшие побуждения ненависти к тому, за кем прежде ухаживали. Сомнительно, что любовь здорового человека способна к подобным превращениям. Желание духовно и душевно подчинить себе кого-то против его воли порождается только мощными властными импульсами, распаленным личностным чувством. Поскольку невротик хочет «тоже иметь всё», он не видит естественных препятствий и, когда его «любовь» отвергают, чувствует, что задета его самая чувствительная направляющая линия. Теперь он взывает к мести: Acheronta movebo![167]

В случае сомнений, на кого из родителей притязает пациент – на отца или на мать, нужно выбирать противоположное тому, что он утверждает. Ибо, как правило, это слишком болезненно – признать «отвергнутую любовь». Точный результат можно получить при следующем опыте: пусть пациент встанет между двух лиц, из которых надо выбирать, и через какое-то время вы увидите, что он приблизился к тому, кого предпочитает. Только в движении проявляется истина.

Относительно пациента, которого я хочу конспективно описать здесь для примера, я смог убедиться, что он больше тяготеет к матери, хотя, когда мы были одни, казалось, что он однозначно предпочитает отца. Нередко он ругал мать, и не проходило и дня, чтобы он с ней не поссорился. Первая фаза социальной привязанности у ребенка – это всегда привязанность к матери, привязанность же к отцу всегда вторая фаза, которая наступает после своего рода трагедии, когда мать «отнимают» у ребенка (чаще всего из-за рождения следующего ребенка).

Одно часто наблюдаемое в неврозе явление присутствовало и здесь, причем в особенно наглядном виде: сильное выдвижение такой черты характера, как педантичность, которая, как разведывательный отряд на войне, брала на себя задачу вступить в соприкосновение с «врагом». «Врагом» в первую очередь была мать, и схватки с ней разражались ежедневно, потому что невозможно было учесть в полной мере все педантичные требования пациента за едой, при умывании, одевании, приготовлении ванны и отходе ко сну. Наш пациент приобретал таким образом операционный базис, с которого предпринимались обходные попытки полностью поставить мать себе в услужение. И опять мы видим невротическую черту характера как трюк, с помощью которого пациент хочет разыграть свой «пятый акт»[168], точно придерживаться своей схемы, тоже обладать матерью так, как, по его мнению, это делает отец. «А если ты не желаешь, я тебя заставлю!» Такой ход мысли завладел им в детстве, и вскоре он преисполнился недоверия к матери, ожидая пренебрежения с ее стороны, опасаясь, что она предпочтет ему кого-то другого; он был полон напряженной энергии и мрачного ожидания, не удастся ли ему все-таки поймать ее в свои сети. Не потому, что он любил ее или хотел обладать ею, а потому, что он хотел тоже иметь ее, как и многие другие вещи, украшения, конфеты, которые он даже и не ценил высоко, а складывал в шкаф и забывал о них, едва назвав своей собственностью. Так что обладание матерью не было для него самоцелью, его влечение ни в коем случае не было либидинозным, сексуальным – просто мать и дистанция, которую он ощущал между собой и ею, стали для него символом, мерой степени пренебрежения к нему. И поскольку всю картину мира, любую встречу, любые отношения с женским полом он воспринимал сообразно все тем же чертам характера, недоверчиво, сверхчувствительно, с мрачным ожиданием разочарования, то любой успех и любое удовлетворение представлялись ему невозможными. Он замечал только то, что выступало против него, против его успеха, а то, чего он достигал, теряло для него всю свою прелесть. На свои жизненные проблемы он отвечал аранжировкой невроза. Пациент считал себя кое в чем сильно обделенным, и это «кое-что» было символически понимаемой утратой матери. Эту частую картину состояния я хотел бы выделить особо как «невроз конфликта». Его тяжелые проявления возникают из-за своеобразной позиции пациента по отношению к его близким, которая характеризует его как человеконенавистника и на каждом шагу приводит к конфликтам. Почти всегда «невроз конфликта» сочетается с неврозом навязчивых состояний. Кроме того, ему сопутствуют приступы страха и истерические припадки. Задача «невроза конфликта» – постоянно держать пациента в состоянии ажитации, сделать его зацикленным на этом и неприспособленным к жизни.

Можно ли было бы вылечить этого пациента, страдавшего тревожными состояниями, мигренями и депрессией, «вернув» ему мать? К тому времени, когда пациент обращается к врачу, подобная попытка была бы тщетной. Самой уступчивой матери – а многие из них постоянно отдаляются от своих сыновей – не хватило бы такого терпения и самопожертвования, каких требует пациент в своей безграничной недоверчивости и жажде власти. Постоянным поводом для вспыльчивости и новых нападок все еще остается прошлое и воспоминания о прежних лишениях[169]. Пожалуй, такая попытка могла бы привести к успеху в детстве, как и вообще педагогическое решение этой особой невротической проблемы, которое состоит в пошаговом разъяснении, воспитании самодостаточности и надлежащем утешении ребенка насчет его будущего, то есть в профилактике. Незащищенность – вот что мешает таким детям спокойно смотреть в будущее, незащищенность, органические и психические истоки которой нам уже знакомы.

У нашего пациента источником незащищенности было то, что уже в грудном возрасте он вздрагивал и пугался по малейшему поводу. Этот испуг у младенцев, часто толкуемый как нервозность, очевидно, обусловлен наследственностью и конкретно связан, по моим наблюдениям, с унаследованной чувствительностью – неполноценностью – слухового аппарата, в связи с чем эти дети вздрагивают уже от таких шумов и звуков, которые не вызывают никакой реакции у других детей[170]. Для нас эта бросающаяся в глаза пугливость означает, соответственно, признак врожденной слуховой сверхчувствительности, проявление органической неполноценности, наследственные проблемы со слухом, но часто этому сопутствует повышенная утонченность слуха в смысле музыкальности. С положениями нашего учения о неполноценности органов хорошо согласуется тот факт, что в шестилетнем возрасте пациент перенес затяжное воспаления среднего уха, из-за чего потребовалась операция на барабанной перепонке. Подтверждаются эти положения также наличием отличного музыкального слуха и поразительной тонкой слуховой чувствительностью пациента, что делало его прямо-таки специалистом по подслушиванию. Такое совершенство органа, перегруженного вниманием, приводит к тому, что ребенку буквально навязываются тенденции к любопытству, лежащему в сфере слуха, тем более если он и по другим причинам чувствует свою незащищенность. Последняя же была обусловлена более слабым, чем у старшего брата, развитием интеллекта, из-за чего брат, как это часто бывает – в ущерб воспитанию, упражнялся на нем в остроумии и держал его за дурачка. Пациент помнит также, что в течение некоторого времени страдал той формой крипторхизма, при которой одно яичко периодически проскальзывает через открытый паховый канал в брюшную полость. Это обстоятельство, в сравнении с нормальным развитием гениталий и более ранним оволосением у старшего брата, очень рано навело пациента на мысль, что он, может быть, вообще девочка. Примерно до пяти лет он носил девчоночью одежду и из этого времени вынес страх, что он не такой, как брат или отец, что он не станет полноценным мужчиной. Его неуверенность существенно усилилась из-за чрезмерного развития грудных желез[171]. То, что он долгое время пребывал в неведении относительно половых различий, ярко показывает одно событие, которое осталось у него в памяти благодаря тому, что он, рассказав о нем тогда, стал посмешищем для всех присутствовавших. В общественном саду он видел, как одна девочка мочилась, и рассказал дома, что видел мальчика, который выпускал мочу из заднего прохода[172].

Этот ранний период был определяющим для формирования его отношения к семье и в дальнейшем к миру вообще. Он видел себя обделенным, и его чувство неполноценности никак не компенсировалось в семье. Страстное желание сделаться равным брату, отцу, всем, кто представлялся ему сильным, способным, энергичным, мощно нарастало, толкая его к все более частым конфликтам с родителями. Он стал скверным, необузданным ребенком, и добиться от родителей ласкового обращения теперь было еще труднее. Его прихоти безмерно возросли, он становился все более недоверчивым и вспыльчивым, стараясь оградить себя от любого принижения, даже когда уже подрос и мог быть более спокоен относительно своей половой роли. Но теперь из-за развития черт характера, которые обусловили также плохую успеваемость в школе, его положение в семье было столь неблагоприятным, что он, со своей утонченной сверхчувствительностью, действительно мог считать себя униженным. И уже не видел, как можно вернуться к норме. Но это ощущение приниженности он по-прежнему связывал с женской ролью, что стало понятно уже из первого его сновидения в период лечения. Сновидение он описал так: «Мне приснилось, что я вижу, как обезьяна кормит ребенка грудью».

Его брат часто обзывал его обезьяной из-за сильного оволосения, которое, впрочем, пациент с гордостью демонстрировал. Обезьяна, кормящая ребенка грудью, следовательно, самка, – это он сам. Это значит, что он видит себя, ощущает себя в женской роли, причем кормление грудью можно понимать как указание на гинекомастию[173], о которой пациент упомянул при толковании сновидения. Это можно считать доказанной женской линией для всех сновидений, в противовес которой оволосение следует толковать в направлении мужского протеста. Таким образом, пациент начинает лечение откровением, что он чувствует себя униженным, и в причудливом образе дает нам понять, что оценивает эту неполноценность как женскую.

Попутно хочу заметить, что сновидение часто избирает образы или способы выражения, пронизанные одновременно и женским, и мужским началом. В данном случае это обезьяна: кормление грудью – женское начало, оволосение – мужское. Подобные формы выражения, которые я считаю относящимися к психическому гермафродитизму, легко возникают благодаря тому, что: 1) они соответствуют инфантильной неспособности распознавания пола; 2) категория времени в сновидении при сильной абстракции полностью или почти полностью отсутствует, как и категория пространства в других случаях, поэтому две мысли, разделенные во времени или пространстве, складываются воедино; в нашем случае это: я воспринимаю себя как женщину и хочу стать мужчиной.

Настойчивость, с которой этот сон пациента указывает на его чувство неполноценности – так сказать, в ответ на начало лечения, – можно понимать как заявление врачу: моя болезнь происходит от моего чувства неполноценности! Моя болезнь (обмороки и профессиональная непригодность) – это защита от поражения в «пятом акте». Я бессилен и ни к чему не пригоден, как ребенок, и тоскую по любви – «обезьяньей любви»[174] – такой, какую вижу во сне. Добавим, что бессилен он из принципа: пациент хочет, чтобы его лелеяли, как ребенка, и приблизительно этого он и достигает своими припадками; а непригоден, потому что желает, чтобы его всегда снабжали едой, чтобы не забывали, что он должен быть обеспечен на всю жизнь лаской и – завещанием.

Его пугливость при неожиданных громких звуках – гиперакузия – была совершенно особым посредником в достижении его цели. Результат, к которому он стремился, – сверхкомпенсация чувства обделенности – состоял в том, чтобы обратить на себя всю любовь родителей, особенно матери, чего добиться было трудно. Он демонстрировал испуг при каждом удобном случае: когда слышал выстрелы, например на военных похоронах, или шипение и резкий свисток локомотива, или когда брат и его приятели внезапно нападали на него – и демонстрировал для того, чтобы растрогать материнское сердце. Ради этого вожделенного результата он фиксировался на гиперакузии, которая и до сих пор владеет им. Эта тенденциозная сверхчувствительность, встречающаяся также при истерии, позволяет нам понять, что неуверенность вынуждает пациента как можно дальше «протягивать щупальца» органов чувств, и точно так же он поступает с утрированными чертами характера. С другой стороны, пугливость подавляла его мужское самовосприятие и вызывала у него женские влечения. Поэтому в некоторых других обстоятельствах он пытался проявлять мужество и отвагу, что ему даже удавалось.

Вскрыть в анализе желание пациента завоевать материнскую любовь удалось не сразу и с трудом. Припадки у него происходили примерно с равными интервалами, и мать укладывала пациента в постель, но его целью было лишь обезопаситься от врачебного вмешательства. Теперь уже не так легко, как в начале лечения, можно было установить причины обморочных состояний. Прежде припадки всегда случались после переживаний, которые снижали личностное чувство; теперь же я был вынужден реконструировать такие переживания исходя из его внезапных идей и сновидений. Пациент, разумеется, делал из нужды добродетель, заявляя, что это позитивное изменение является результатом лечения, и надеясь таким образом завоевать мою симпатию: это завоевание давало ему, с его отвергнутой любовью, ощущение власти. Жажда получить ощущение власти даже выработала в нем общительность и приветливость в отношениях с чужими людьми.

Здесь кто-нибудь мог бы заметить, что при моем подходе «эдипов комплекс» выявился не ясно, не в таком чистом виде, как его описал, например, Фрейд. Я вынужден решительно возразить. Как раз этот случай подходит для того, чтобы наглядно и откровенно показать влечение к матери в сексуальной маскировке, и пациент без колебаний изображал свои, часто неприкрытые, «эдиповы сновидения» как доказательства сексуального желания. Подобных сновидений было много. Например, ему приснилось:

«У меня рандеву с дамой, и я веду ее в переулок». Дама – это его мать, как выяснилось из подробностей. «Переулок» указывает на проституцию. Но «рандеву» было составной частью дневного воспоминания и относилось к девушке, которая отказала ему в свидании и, следовательно, этим отказом уравнялась с матерью. На девушку он повлиять не мог и, таким образом, по его мнению, был лишен мужского ощущения власти, и вот он в протесте принизил до уличной девки мать, девушку, а с ними и вообще всех женщин, предпочитая, сообразно своему чувству неполноценности, общество проституток[175].

Столь же отчетливо обнаруживается «эдипов комплекс» в других сновидениях, где только включение в психическую констелляцию позволяет распознать сексуальный компонент как жаргон, как modus dicendi. Например, ему приснился такой сон:

«Я сижу за простым столом коричневого дерева. Девушка приносит мне большой сосуд с пивом».

Стол напоминает ему об одном погребке в Нюрнберге; в этот город он ездил на какое-то научное мероприятие и посетил Германский музей[176]. В том же направлении – германской культуры – вели мысли о большом сосуде с пивом. С самого начала понятно, что чрезвычайно музыкально одаренный пациент прибыл в Нюрнберг с сильными реминисценциями на тему «Нюрнбергских мейстерзингеров» Вагнера. Упомянув об этом, он начал выискивать сцену из вагнеровской оперы, в которой кто-нибудь пьет какой-нибудь напиток. Сначала на память ему пришел «Тристан»[177], затем прибытие Зигфрида ко двору Гунтера[178]. В обеих сценах герой пьет любовный напиток. То есть наш пациент чувствовал необъяснимую склонность к матери, как будто был околдован ее волшебными чарами. Наконец ему припомнился Зигмунд, которому его сестра Зиглинда с состраданием подала рог с медовым напитком[179]. Таким образом, смысл этого сновидения заключается в следующем: голос крови не молчал, мать с состраданием принимает его, он – герой, отнявший у мужчины (отца) его жену. Это взгляд на инцест, как у Вагнера: пациент вожделеет свою мать, словно опьяненный.

Психическая ситуация, в которую попал пациент, была «женской». Его старший брат вернулся домой из путешествия, и его встретили с большой любовью. Насколько же иначе выглядела встреча, когда сам он некоторое время назад возвратился из своей поездки по Германии! Мысль «Я обделен!» резко усилилась из-за приема, оказанного брату, и в сновидении пациент старается перейти на мужскую линию. Эта попытка не могла не потерпеть крушения – так и получилось! Той же ночью у пациента случился припадок.

Припадок имел целью вызвать у матери нежность и сострадание. С отцом это удалось легко. Но и мать забыла его ревнивые, часто грубые вспышки гнева, как только он потерял сознание, и какое-то время сидела у его кровати. Так он удовлетворил свое желание «иметь всё» – как брат, как отец. Первоначальная фикция «я не стану полноценным мужчиной» изменила свою форму и превратилась в идею «я тоже хочу обладать матерью, как отец, владеть ею, как брат». Чтобы активно двигаться дальше, ему потребовалось теперь глубоко прочувствованное убеждение в его склонности к матери – и он ее симулировал.

Глубинную цель его отношения к матери, которую он вожделел, выявил дальнейший анализ, вскрыв решающий момент в его чувстве незащищенности. В детстве, когда мать стала все больше пренебрегать им, он, как и многие дети в подобной ситуации, пришел к мысли, что он неродной ребенок в семье. При этих детских фантазиях руководящие идеи часто берутся из сказок «Белоснежка» и «Золушка». Когда его старший брат однажды заболел, мать не отходила от него. С тех пор нашего пациента так и подмывало своими обморочными приступами, которые он подсмотрел у своего дяди, беспрестанно испытывать родителей, особенно мать: не заговорит ли в ней голос крови? Эти испытания он проводил с поистине невротической ненасытностью, и таким образом и в этом случае выявились полное разрешение «эдипова комплекса», сущность его как аранжированной фикции, его условность как средства выражения мужского протеста против чувства незащищенности и неполноценности, его зависимость от невротической предохранительной тенденции «хочу иметь всё».

Внутреннее противоречие, нередко проявляющееся при этой форме мужского протеста, моральное осуждение поступков, сообразующихся с принципом «хочу иметь всё», а также глубокое осознание невыполнимости этого принципа и страх принятия решения, которое могло бы обернуться против пациента, – все это часто вынуждает к компромиссу. Лучше всего это можно выразить словами: пятьдесят на пятьдесят! Пациент ищет выход из этой дилеммы и находит его – Divide et impera![180] Порой этот путь оказывается подходящим из-за возможности удовлетворить жажду власти. Иногда это приводит к яркому выражению чувства равенства и любви к справедливости в культуре, но также в утопии.

Попробуем теперь разобраться, как и почему компенсирующая руководящая идея «хочу иметь всё» иногда сворачивает с прямого пути и, пользуясь окольными путями или с помощью своего рода трюков, приводит к странным невротическим, порой преступным, а иногда к творческим достижениям, с тем чтобы в конечном итоге достичь своей цели и каким-нибудь способом повысить личностное чувство либо по крайней мере – пока невроз остается продуктивным – уберечь его от принижения. Уже бережливость, скаредность и аскетизм некоторых невротиков показывают нам подобный окольный путь, на котором пациент чувствует себя так, как будто он неуязвим, и именно поэтому выбирает его. И тогда он движется строго по этим фиктивным руководящим линиям, верит в них, а в ситуациях особой незащищенности доводит свое ненормальное состояние до психоза. В меланхолии с преобладанием фантазий на тему обнищания пациент предвосхищает будущее с целью избежать реальной опасности подобно тому, как при ипохондрии опасаются реальных состояний, он пытается реализовать фикцию, акцентирует чувство неполноценности и использует свое страдание для защиты личностного чувства. Выражением этой алчности (желания «иметь всё») также являются навязчивая потребность покупать[181], фетишизм, невротическая страсть к коллекционированию и клептомания. Во всех таких случаях всегда очевидно стремление прорвать границы, установленные реальностью, сообразно с фиктивной направляющей линией, чтобы избежать чувства обделенности. При этом апперцепция всегда происходит по принципу строгого образного противопоставления «верх – низ» и часто заставляет пациента расставлять такие акценты, которые должны доказать, что он мужчина. В качестве средства выражения для этого вполне подходит сексуальный символ, что иногда дает в итоге утрированные мужские линии направления на странных окольных путях. Здесь пристраиваются нервозная лживость, бахвальство, склонность к аферам, а также попытки играть с огнем, с любовью, рисковать и подходить к краю пропасти, таким образом отодвигая заданные границы как можно дальше. Более безобидные проявления – это патологическая страсть к путешествиям, вырождением которой следует считать бродяжничество, фугу[182] невротических и психотических личностей[183]. Как правило, в образцовой модели у таких нервнобольных содержится личностный идеал, вершины которого они стараются достичь подражанием или своенравным, негативистским поведением. То же стремление расширить мужские возможности до предела лежит в основе устойчивой склонности читать или слышать о жутких, вызывающих ужас поступках, наблюдать за ними или совершать их самому. Нередко обнаруживаются также телепатические, спиритические наклонности, склонность к суевериям и к вере в чудеса.

Чем сильнее это стремление к бесполезному обладанию, тем в большей мере оно фальсифицирует нормальные склонности и нормальную оценку. Это похоже на то, как турист лишь симулирует любовь к природе, преувеличенно восхищаясь ее красотами, а на самом деле хочет только отметить на своем альпенштоке взятые вершины. Список Лепорелло[184] показывает нам эту алчность в любви, и к Дон Жуану можно приравнять и Мессалину, нимфоманку, которая всегда мнила себя голодной и обделенной, потому что при таком невротическом оформлении реальные возможности получить удовлетворение всегда недостаточны. При этом нельзя не учитывать, что здесь существенное значение имеют сковывание и обесценивание партнера, как и страх перед тем единственным партнером, который кажется никем не превзойденным.

«Душа моя, где я только не бывал», – отвечает Мюнхгаузен Иммермана[185] на вопрос, знакомо ли ему некое отдаленное местечко. Реальное удовлетворение, которое дают подвижные игры, верховая езда, вождение, быстрая езда, авиация, в своей глубинной основе происходит из овладения чем-то, экспроприации чего-то. Поэтому каждый ребенок хочет стать кучером, кондуктором, машинистом локомотива, авиатором, но в неменьшей степени – кайзером или учителем, чтобы властвовать над другими и находить очевидное, конкретное выражение своего превосходства; врачом, чтобы подчинить себе смерть и расширить границы жизни; генералом, чтобы командовать армией; адмиралом, чтобы повелевать морем.

Ложь, воровство и другие преступления детей представляют собой попытки расширения границ вне сферы полезной деятельности. Чаще всего это остается в фантазиях и мечтах. При анкетировании, которое я провел в старшей школе для девочек, все 25 опрошенных девочек, а также их учительница вспомнили о мелкой краже, совершенной ими когда-то[186]. При ближайшем рассмотрении всегда оказывалось, что поводом для этого стремления «подняться» является невыносимое состояние возбуждения, рождающееся из чувства неполноценности. Часто ребенок под давлением этого чувства становится любопытным, любознательным или лакомкой, старается узнать свои дефекты и создать простор для развития своей личности. Недостаток чего бы то ни было, недуги, чувство незащищенности и неполноценности часто приводят – по аналогии с компенсацией в органической сфере – к бурному развитию психической надстройки. В «Претендентах на престол» Ибсена Ятгейр говорит: «Я получил дар боли и тогда стал скальдом». Во множестве случаев можно найти подтверждение тому, что особенно сильное чувство неполноценности вызывает к жизни исследовательский инстинкт. «Вступительный аккорд жизни художника, достигающего в зрелости гармонии искусства и жизни, начинается горьким диссонансом»[187]. Клара Шуман до восьми лет страдала глухонемотой[188].

Еще один способ, которым часто пользуются дети, чтобы выказать родителям свое превосходство, я описал в «Психическом лечении невралгии тройничного нерва»[189]. Он состоит в том, что в борьбе за превосходство или как будто из мести дети, помня свои более ранние недостатки или подражая кому-то, удерживают такие состояния, как кажущаяся глупость, слепота, глухота, хромота, заикание, энурез, размазывание испражнений, неуклюжесть, потеря аппетита, рвота, лень и запущенность. Из этих предварительных психических жестов, которыми ребенок отвечает на свое ощущение, что его принижают, психика постепенно формирует психические готовности, которые в неврозе очерчивают картину симптомов сообразно направляющей линии: поступай так, как если бы ты благодаря одному из этих недостатков, этих недугов мог обеспечить себе безопасность и чувство превосходства. Такой способ привлечь к себе негативное внимание явно имеет целью удовлетворить тщеславие и нередко доставляет окружающим немало хлопот. А еще это действенный способ мести за отказ в паритете. Отличие его от симуляции часто заключается лишь в том, что данный феномен вызван не только размышлением. Выработанная готовность к симптомам вводится в структуру памяти в качестве автоматической защиты против возможного унижения подобно тому, как музыкант-виртуоз благодаря беглости пальцев всегда готов реагировать на соответствующие вызовы[190]. Вся эта армия невротических симптомов – покраснение лица, головная боль, мигрень, обмороки, боли, тремор, депрессия, экзальтация и так далее, возможно, сводится к таким заблаговременно выработанным психическим установкам.

При направленности на нормальные цели ответ на вызовы внешнего мира тоже не всегда дается в мыслях и словах, часто это движения мышц, изменения кровообращения, дыхания и т. д. Смех, плач, мимика (разинуть рот и вытаращить глаза от удивления) – вот некоторые примеры. При известной игре в шуточные вопросы – «Что такое компактный?», «Что такое винтовая лестница?», «Что такое колокольня?» – вы увидите, как в ответ разыгрывается целый двигательный комплекс. Все почти так же, как при вышеописанных случаях, только там эта система более разветвленная и завуалированная.

Благодаря моему подходу я установил один факт, который касается более или менее осознаваемого чувства неполноценности у всех девочек и женщин, обусловленного самой их принадлежности к женскому полу. Душевная жизнь женщин настолько отягощена этим, что они постоянно проявляют черты мужского протеста, причем большей частью в форме обходных путей, используя неполноценные, кажущиеся женскими черты, как мы описывали их выше. Воспитание и необходимые приготовления к будущему вынуждают их выражать свое превосходство, мужской протест скрытно – внешним смирением. И все-таки из-за повышенной «эмоциональности» женщин (Хейманс[191]) такие черты, как властолюбие, скупость, зависть, желание нравиться, склонность к жестокости и т. д., так часто бросаются в глаза, что их можно легко разоблачить как компенсаторные мужские черты, упорядоченные по мужской направляющей линии. П. Вебер так же, как и я, обнаружил в этом виде защиты от принижения основу истерических феноменов.

Как акцию мужского протеста можно понимать и готовность к преступлению у лиц, компенсирующий идеал которых толкает их к обесцениванию жизни, здоровья, благополучия ближнего. В случае повышенной незащищенности, лишений, унижений, угрожающего личностному чувству ущерба, так же как и при судорожных попытках быть «наверху», обеспечить себе превосходство, такие люди, если их чувство неполноценности искало компенсации в аффективной готовности, будут стараться приблизить свой личностный идеал посредством преступления, принципиально следуя своей направляющей линии, абстрагируясь от реальности. Доктор А. Яссни на материалах архива криминальной антропологии[192] превосходно разобрал этот механизм, который отчетливо прослеживается в преступлениях в состоянии аффекта, в профессиональных преступлениях и преступлениях по неосторожности, совершенных женщинами.

Огромное значение в жизни человека имеет любовь, и поэтому невротическая алчность «хочу иметь всё» регулярно примешивается в отношения мужчины и женщины и разворачивает разрушительную тенденцию, принуждая игнорировать действительность и предпринимать попытки, нацеленные на возвышение личностного чувства. В этом заключается сущность невроза – в стремлении ослабить чувство неполноценности, беспрестанно доказывая свое превосходство. Любимая персона обязана совершенно отказаться от своей личности и раствориться в личности партнера/партнерши, она должна стать средством для возвышения личностного чувства последнего/последней. Говорить о любви истинной, свободной от невротических тенденций, можно лишь тогда, когда один из партнеров продолжает любить, да еще и поддерживает другого, при том, что этот другой сохраняет свою собственную значимость. Но такие случаи редки. Гораздо чаще в отношения полов привносятся такие черты, как бесконечное испытывание партнера, выискивание недостатков, недоверчивость, своенравие и своекорыстие, которые чем дальше, тем больше разрушают радость любовного общения. Желание брать постоянно превалирует над желанием давать. Здесь в порядке вещей принципиальные требования, и одна «невротическая сцепка» сменяется другой, причем легко можно распознать, куда направлено «острие». Как будто обе стороны столкнулись с какой-то загадкой, которую они хотят решить любыми способами. Как правило, анализ вскрывает страх перед сексуальным партнером как следствие чувства неполноценности и связанную с этим борьбу за превосходство. Но любовь и брак не подходят для такой схватки. У них своя логика, и чужеродные требования – такие, как борьба за власть, – подрывают их основы.

Отчасти мы уже познакомились с этой скрытой борьбой в случаях, где имеют место усиленное чувство неполноценности, врожденная неполноценность органов, у избалованных или нелюбимых детей[193]. Благодаря всей сумме невротических готовностей отчетливо проявляются некоторые черты характера, позволяющие оставаться в тесном контакте «с врагом». Возможно, наиболее социально значимые из них – это недоверчивость и ревность в сочетании с властолюбием и неуступчивостью. В зависимости от предыстории пациента, от используемых им предварительных «упражнений» и тенденциозных воспоминаний то одна, то другая черта проступает сильнее. Все они находятся под гнетом фиктивной конечной цели, мощно прорываются при угрозе личностному чувству, или оказывается, что они действуют даже тогда, когда гордость вытесняет их в бессознательное. Во всех случаях эти черты характера имеют в своем распоряжении невротические готовности, которые – в виде депрессии, или страха одиночества, или боязни открытых пространств, или бессонницы, или в сотне других симптомов – должны вынудить «противника» сложить оружие. Самые сильные моральные принципы, такие, как, например, фанатичная любовь к истине, имеют ту же значимость, что и, например, желание нравиться и супружеская измена из мести, если ощущение приниженности требует восстановить равноправие или нанести поражение другому.

Протестующая мстительность мужчины при недостатке чувства превосходства чаще всего прямолинейна и выражается в «игре в дикаря», в интрижках на стороне и пренебрежении, но порой – в импотенции, в чрезмерном покровительстве детям и сомнении в их легитимности, часто также в избегании домашнего очага и домочадцев, в алкоголизме, в поисках увеселений. Умысел в такого рода поведении настолько прозрачен, что его понять легко. Он заключается в том, чтобы женщина почувствовала себя приниженной. Частый бред ревности у алкоголика никак не связан с импотенцией; но алкоголизм, импотенция и усиленная ревнивость – это скоординированные невротические формы выражения у предрасположенного человека, испытывающего мощное чувство неполноценности, и в алкоголизме он ищет оправдание тому, что он «не первый», и одновременно мстит кому-то. Как и каждый невротик, такой человек имеет невротический тип апперцепции, благодаря чему постоянно измеряет дистанцию между действительностью и тенденциозно завышенным идеалом. Но это одна из самых действенных позиций невротика – так сказать, pollice verso[194] соразмерять реального человека с неким идеалом, так как при этом можно сколь угодно сильно обесценить любого.

Мстительность отвергнутой, униженной женщины тоже пользуется невротическими симптомами, и выдающуюся роль среди них играет фригидность. Умысел здесь в том, чтобы оспорить «мужественность» мужчины, показать ему, что даже при взаимном согласии его влияние небезгранично, и обеспечить себе таким образом своего рода непобедимость. О каком-либо взаимодействии здесь речи не идет.

Углубленным анализом можно доказать, что эта мощная конструкция есть следствие изначального чувства обделенности женщины, требующего компенсации. Иногда восприятие какого-то принижения, или аналогичного опасения, или какого-то желания происходит по образу противопоставления мужчины и женщины, соответственно повышение личностного чувства ощущается и оценивается как мужское, понижение – как женское. Или же на место ощущения приниженности ставится идея кастрации (женская) в фантазиях и сновидениях. Довольно часто мужская направляющая линия, игравшая большую роль уже в предыстории, преобладает в неврозе и усиливает мужские черты, как только личностное чувство ставится под сомнение, что у женщин, как правило, легко заметить. Одновременно женщина отстраняется от общества и сферы полезной деятельности.

Помимо готовности к ревности, у нервозных женщин находят и другие симптомы, «взращенные» на мужской направляющей линии. Такие женщины не расположены к любви, особенно к половым сношениям, и могут назвать тысячи причин этого вместо одной истинной – неудовлетворенности женской ролью и страха поражения; они пытаются, насколько это возможно, «маскулинизироваться». Тогда неприятие любви и брака сохраняется в течение всей жизни, или же с годами мужская направляющая линия принимает такую форму, что порождает своего рода внутреннее противоречие: страх не суметь пленить мужчину угнетает личностное чувство и приводит к формированию невротических любовных влечений. При этом имеют место беспрестанные колебания, обусловленные тем, что эта новая направленность – заполучить мужчину ради возвышения личностного чувства – уже несет в себе свою противоположность: уменьшение личностного чувства, потому что, заполучив мужчину, женщина вынуждена будет «смягчиться». Часто в таких случаях пробуждается невротический скептицизм, и он распространяется на самые банальные отношения, пока не откроется гермафродитическое содержание актуальной ситуации – неисчерпаемый источник колебаний и сомнений. Любое намерение вызывает противоположное побуждение в «контрсознании» (Липпс[195]), и тогда оба воспринимаются и оцениваются в противопоставлении «мужское – женское», так что пациентка либо одновременно, либо поочередно играет и женскую, и мужскую роль. Приведенный ниже случай наглядно демонстрирует такое состояние.

Молодая женщина 30 лет, зарабатывающая на жизнь уроками, пришла с жалобами на беспокойство, беспрестанные сомнения, бессонницу и суицидные мысли. С тех пор как умер ее отец, она обеспечивает всю семью, то есть замещает мужчину, кормильца; в своих фантазиях и сновидениях она представляется себе вьючным животным, лошадью, которая все тащит на себе. Она работает до изнеможения и жертвует всем ради брата и сестры. Насколько она помнит, она всегда хотела быть мужчиной. В детстве она была по-мальчишески крепкой, и даже в 15-летнем возрасте, когда она отдыхала на водах, ее еще принимали за мальчика.

Нойссер[196] в своей работе о статусе тимико-лимфатикусе указал на физические черты противоположного пола при этой конституционной аномалии. Я в своих работах по неврологии также приводил данные о физических чертах противоположного пола и доказал, что невротик часто использует их, будь то в целях подчеркивания неполноценности из-за принадлежности к женскому полу или ради мужского протеста. Более ранние работы Флисса, который так же, как и Халбан, привлек мое внимание к этой области, не касаются этого психического механизма в моем понимании. Утрированные, несостоятельные гипотезы о физической принадлежности не к своему, а к противоположному полу чрезвычайно распространены и ошибочно допускают душевную противоположность пола.

Не такой уж редкий вариант – это когда пациентка сразу же, придя к врачу, разоблачает свой мужской протест тем, что горячо отвергает возможность бесплатного лечения. Она бы не хотела, чтобы ей что-то дарили, неоднократно подчеркивает она, и позже она объяснила свою позицию уже знакомым мне образом: это не по-мужски – позволять себе принимать подарки, и она всегда отвергала их. Сама же она любит делать подарки и особенно часто практикует это в своей семье, ощущая себя в роли отца.

В истории ее детства я выделил одно важное обстоятельство: когда ей было восемь лет, ее дядя попытался ее изнасиловать. Напуганная, она вела себя пассивно, а потом не вспоминала об этом нападении. Когда ее нервозность стала прогрессировать, она заставила себя признать, что уже ребенком была очень чувственной и могла бы отдаться любому. И такой же она будто бы осталась и по сей день. Таким образом, перед нами уже известное нам практическое применение воспоминания в целях обезопасить себя, ведь результатом подобного хода мыслей было то, что до 30 лет она избегала всех мужчин.

Начиная с девятилетнего возраста и еще пять лет назад, пациентка, как она утверждала, усердно занималась мастурбацией. И развила из этого чрезвычайно сильное чувство вины, еще больше убедившись в своей чувственности, а затем пришла к выводу, что вообще недостойна того, чтобы вступить в брак. Это убеждение должно было еще больше повлиять на ее поведение с мужчинами.

Это обычная роль мастурбации в неврозе – обезопаситься от партнера, аранжируя чувство вины[197], а одновременно и пользуясь ее результатом как возможностью отказаться от партнера. Здесь видно как на ладони сходство со случаями подобной защиты путем усиления какого-то детского дефекта – энуреза, заикания – или посредством невротических симптомов. Изначальное чувство неполноценности остается как оболочка, которая наполняется фантазиями на тему обделенности и ощущениями вины и вынуждает достигать мужского ориентира обходными путями. Все поведение нашей пациентки строится по направляющей линии: я хочу быть мужчиной с его превосходством, я не хочу играть низшую женскую роль.

За несколько лет у нее развилась навязчивая идея, четко отражающая наше понимание невроза. Пациентка полагает, что из-за мастурбации она утратила некую выступающую часть гениталий, которая в ее описании представляется пенисом. Итак, теперь она якобы совершенно непригодна для брака, так как она бы не пережила, если бы муж узнал о ее пороке. Судя по всему, защита полностью удалась, и отчетливо видно, как пациентка противопоставляет фиктивный мужской образец своей реальной женственности, при этом последнюю она подчеркивает, ощущает как неполноценность, но именно этим трюком защищается от женской роли в реальности.

Среди вспомогательных черт характера особенно должны были проявиться честолюбие и тенденция к обесцениванию: первое – в семье, в ее занятиях и в отношениях с подругами, второе – в скудном общении с мужчинами. Оба эти качества помогали ей оградить себя от общественных отношений и ограничиться только кругом семьи. Это почти закономерное явление у девушек, которые в своем мужском протесте развивают страх перед мужчиной.

Но даже эта защита, какой бы надежной она ни казалась, не могла надолго удовлетворить личностному идеалу пациентки. Подруги покинули ее, выйдя замуж, а когда обручилась и младшая сестра, направляющая линия нашей пациентки стала шаткой, потому что ее честолюбие устремилось также и к «господству над мужчиной». Она принципиально решила (как в большинстве случаев и поступают нервозные, неуверенные в себе девушки): пусть будет первый встречный! И отправилась на костюмированный бал, где познакомилась с почтенным человеком, который вскоре пожелал стать ее супругом. Однажды «на природе» она отдалась ему, потому что, как она рассказала, испугалась, что при каком-нибудь прикосновении он обнаружит ее дефект и ее позор. Так что лучше уж терпеливо вынести все остальное. Когда позднее этот мужчина доброжелательно попросил ее откровенно сказать, первый ли он у нее любовник и почему она так холодна, пациентка обрушила на него лживое откровение: она уже принадлежала другому. После этого мужчина разорвал отношения с ней.

Легко догадаться, что случилось потом. Пациентка, постоянно печалясь о совсем иной потере – своей мужественности, вновь почувствовала себя обделенной, лишенной нового триумфа. Она опровергла свою ложь; позднее она пыталась мне объяснить, что говорила так для того, чтобы помучить мужчину и наказать его за нанесенное ей «поражение», обесценить его и лишить триумфа. Она и ему объяснила это положение вещей, но он окончательно ушел, в основном из страха перед дальнейшей дисгармонией в браке с такой нервной особой. Тогда наша пациентка воспылала к нему любовью, сделала его своим божеством, проводила ночи без сна, думая о нем, и поклялась, что будет принадлежать только ему и никому другому. Но тем самым она ясно выразила, что не будет принадлежать никому, поскольку не надо было быть провидцем, чтобы понять, что именно этот «единственный» потерян для нее навсегда. Таким образом, с помощью разных невротических трюков она в конце концов вернулась к своей старой направляющей линии, обрела фиктивный идеал, уклонилась от женской роли, и так было вплоть до лечения.

При проведении психотерапии особое внимание следует уделять тому, чтобы самому не стать жертвой тенденции пациента к обесцениванию, работающей вслепую, ведь его болезненное состояние регулярно используется для того, чтобы лишить психотерапевта значимости. Пациент делает это в своей обычной манере и лишь обостряет нюансы: усиливает старые симптомы, выказывает новые, пытается создать напряженные отношения, зачастую даже любовные и дружеские, но всегда с намерением, диктуемым его невротической целью, – повелевать врачом, принизить его, навязать ему «низшую» роль, свести его значимость на нет. Здесь необходимы тактические и педагогические приемы, которые ослабят борьбу пациента с врачом, помогут пациенту осознать ее, продемонстрируют его невротическое поведение в целом и станут главным фактором исцеления. Но не стоит недооценивать также тихий протест невротических пациентов – будьте готовы к нему вплоть до конца лечения и особенно в самом конце, подчеркивайте его в спокойной, объективной манере как самоочевидную агрессию и силовую политику пациента, идентичную его неврозу, так как она создает невротические готовности и черты характера. О гипотезе «переноса любви» Фрейда я еще скажу позднее. Это не что иное, как трюк пациента, призванный лишить врача его фактического превосходства. Еще Беццола[198] и другие авторы наглядно изобразили те обходные пути, на которых нервнобольные хотят умалить личность врача. При этом всегда проявляется невротическая направляющая линия, призванная обеспечить пациенту превосходство. Наиболее легкий способ осуществить свой инстинкт агрессии невротик видит в том, чтобы держаться за свои симптомы, потому что они сами по себе уже являются частью инстинкта агрессии.

Вот выписка из истории болезни одной пациентки незадолго до окончания лечения, показывающая на примере вспышки враждебности обесценение врача как одну из психических готовностей ее мужского протеста. Пациентка лечилась по поводу тревожных состояний и ночных вскрикиваний; в свои 36 лет она была девственницей. Чтобы развернуто представить эту невротическую картину, начну с описания следующего сновидения:

Тот, кто, следуя методу Фрейда в толковании сновидений, выдвигает на первый план сексуальный мотив, не замедлит истолковать сон в этом смысле: сексуальная основа тут лежит на поверхности. И можно было бы удовлетвориться этим, как это сделала пациентка, припомнив один эпизод из своего детства, когда она похожим образом добивалась внимания отца: ее невротическая предохранительная тенденция уже давно с преувеличенной тщательностью подбирала все предостерегающие события, чтобы «анафилактически» подготовить ее к их повторению. Да, было бы легко добиться согласия пациентки на то, чтобы внезапное возникновение воспоминаний, равнонаправленных с нынешними переживаниями, счесть ее собственным «вытесненным» волевым импульсом. Ибо ее невротическая психика выискивает такие преувеличения или даже реальные воспоминания и создает из них операционный базис, потому что они укрепляют убежденность пациентки в ее неполноценности, вине, пороке, ее чрезмерной женственности, и тогда она может с большей яростью отстаивать свое превосходство, мужественность и усугубить свою осторожность. Но этот усиленный мужской протест, который образуется из ошибочной, упреждающей позиции пациента, естественным образом лишь усиливает невроз. Только если разрушить эту позицию – основу невротической апперцепции, – перегородить фиктивные притоки, впадающие в русло мужского протеста, и, наконец, довести до сознания пациента его языческую веру в некую абстрактную направляющую линию, ее обожествление – только тогда появятся рычаги для успешного устранения невроза.

У нашей пациентки примерно в тот период, когда ей приснился этот сон, завязался роман с женатым мужчиной. Когда он стал настойчиво приглашать ее к себе на квартиру, пока его жена пребывала на курорте, у пациентки возникли всевозможные опасения, в которых я ее существенно укрепил. Тем не менее она живо поддерживала эти отношения и играла с огнем, потому что, как она объяснила, нетерпеливый трепет мужчины забавлял ее. Наряду с этим ее образ действий был враждебным актом, направленным против ее родных и против меня, такого рассудительного стража морали. Ее собственное понимание ситуации можно было бы толковать как дешевый предлог. Однако предыстория этой пациентки, ее поведение на протяжении двадцати лет болезни и во время лечения отчетливо показывали, что она находилась в сильнейшем мужском протесте, что она, может быть, и желала подчинения мужчины, но была вынуждена с тревогой и страхом отвергать женскую роль – и, соответственно, ее болезнь заключалась в тревожных состояниях и испуганных ночных вскрикиваниях. Глубинная суть ее психического поведения состояла в страхе перед мужчиной, которого она, по ее мнению, была недостойна, и этот страх она старалась компенсировать тем, что сама держалась по-мужски и принижала мужчин.

Итак, мы можем смело приступить к толкованию сновидения. Пациентка преувеличивает свою психическую зависимость от меня и подкрепляет эту убежденность, используя отличное средство – облачая ее в образы сновидения. «Как будто я лежу у ваших ног». Это «нахождение внизу» принято ею за операционный базис, и мы вправе полагать, что вслед за построением фиктивной женской роли произойдет взлет мужского начала, как это можно обнаружить в каждом сновидении. Пациентка тянется рукой вверх. Продолжением оказывается лишение меня мужской сущности, «оскопление» (я ношу шелковую одежду). Тот же психический механизм обесценивания прослеживается в сновидении и дальше. Я предостерегал пациентку – и в сновидении делаю непристойный жест, в котором был виновен ухажер, то есть я стою на той же ступени, я «не лучше других мужчин»[199]. К тому же я молчу и утвердительно киваю. Мысль о том, что я мог бы оказаться лучше других, непереносима для пациентки, ведь это означает, что я получаю в некотором роде превосходство, поэтому из этой мысли выводится ее упреждающая, охраняющая, выстроенная с невротической позиции фикция в сновидении. Пациентка чувствует себя в безопасности, только будучи убежденной, что все мужчины в принципе одинаково плохие. Тогда она оказывается на своей старой направляющей линии и ощущает превосходство. В сновидении это превосходство отражено в ее улыбке и в моем молчании. Существенная задача при моем толковании – показать пациенту, как он все фальсифицирует и выхватывает аргументы из воздуха. И так он поступает не только в сновидении, но и в состоянии бодрствования.

Достойно внимания то обстоятельство, что пациентка завязала свой первый опасный роман с женатым мужчиной. Во всех подобных случаях можно доказать, что заводить такие отношения – это способ обезопасить себя от брака, а чаще всего и от половых сношений. Мужская направляющая линия сохраняется, но реальность дает о себе знать акцентуацией женских влечений и ощущений; как я уже отмечал не раз, это мужской протест, выражаемый женскими средствами, что напоминает о психическом гермафродитизме. В довершение ко всему, в любовном треугольнике имеет значение и такой фактор, как превосходство любовницы над законной супругой, что, конечно, является во всех таких случаях сильным дополнительным стимулом.

Следуя принципам сравнительной психологии, попробуем пойти дальше и найти сознательное выражение компонентам, лежащим в основе апперцепции этой пациентки. Зададимся вопросом: откуда у нее эта готовность, психические приготовления к тому, чтобы «оскопить» мужчину, пользуясь женским средством – своим любовным влечением, и одновременно поднять свое мужское личностное чувство и превзойти какую-нибудь женщину? Ответ будет такой: из ее отношения к отцу и к матери. В семье она приобрела этот навык – приблизиться к отцу как к конкретному идеалу, любя и ценя его, а также научилась повелевать отцом и таким образом показывала свое превосходство над матерью. Если абстрагироваться от мужского протеста невротичного ребенка и самостоятельно искать аналогии этим событиям по сексуальной схеме, как это часто делает невротик, то получится «комплекс инцеста». И тогда можно извлечь из него, как я показал в более ранних работах, то, что привнесла в него мужская направляющая линия: сохранение личностного чувства под предлогом какого-то условия в любви. В психоаналитической литературе постоянно встречается утверждение, что либидо невротика якобы фиксировано на отце или матери, поэтому он ищет похожие условия, собственно говоря, он ищет любимого им родителя. Но единственное значимое условие в любви создается у нервнобольного «волей к власти и к видимости». И он ищет этот ориентир со всей присущей ему осторожностью, но неуклонно, со всеми своими хорошо развитыми и предварительно выстроенными готовностями, которые предохранительная тенденция создала жесткими и исключительно действенными и которые сопротивляются любому видоизменению. Значение, придаваемое невротиком определенным условиям в любви, есть не что иное, как защита личностного чувства, причем движущую силу следует искать в мужском протесте, который и создал видимость инцестуозной констелляции. В тех случаях, когда фиксация на одном из родителей кажется очевидной, она сконструирована и аранжирована с определенной целью[200] – уклониться от принятия положительного решения относительно других партнеров, любви и брака. Потому что чаще всего невротик уже разрушил или «оставил недостроенной» свою готовность к любви и браку как несовместимую со своей, «малосоциальной», конечной целью.

Но при ближайшем рассмотрении самая первая ситуация «треугольника» – «ситуация инцеста» – из-за «мании величия ребенка» вынужденно становится асексуальной и выявляет все невротические черты предрасположенного ребенка: зависть, упрямство, ненасытность, раннее созревание, властолюбие и недостаток социального чувства. Побудительная причина сохранения наиболее подходящих воспоминаний, их фальсификации и утрирования – это страх поражения в жизни. И те моменты, когда сексуальный инстинкт действительно давал о себе знать, когда для ребенка открывалась возможность инцеста, сохраняются в памяти как пугающий след, напоминание. Но невротической психикой управляют не воспоминания, не реминисценции, а фиктивная конечная цель, применяющая их практически, в свою пользу, в форме готовностей и черт характера. Едва ли что-то меняется, когда эти реминисценции «вытесняются» личностным чувством, выталкиваются в бессознательное и когда остается только равнонаправленная с ними позиция; в любом случае невротический характер и все остальные психические жесты с их бессознательным механизмом противодействуют включению в социум.

Так же обстояло дело и с нашей пациенткой. Например, она сообщила, что всегда хотела перетянуть отца на свою сторону и достигала этого тем, что тщательно соотносила свое поведение с его убеждениями и желаниями. Ей не составило труда оторвать его от матери. С 14 лет она стала уклоняться от его поцелуев, потому что испытывала при этом тревожащее эротическое ощущение. Добавлю здесь, что с 12 лет пациентка демонстрировала отчетливые признаки невроза. Ее тогдашняя ситуация позволяет нам понять смысл ее защиты, выстроенной из эротических готовностей. Она всегда была необузданной, как мальчишка, и уже тогда ощущала власть сексуального инстинкта и научилась мастурбировать. Примерно в то же время начались и преследования со стороны мужчин, на что она реагировала сильным страхом. За несколько лет предохранительная тенденция развилась настолько, что у пациентки усилилась тревожная готовность, выстроенная поначалу на реальных ощущениях страха; теперь же она могла вызывать у себя состояние страха галлюцинаторно, когда опасалась принижения, связанного с женской ролью, и предусмотрительно, так сказать, усугубляла это состояние при любом поводе, как будто боялась, скажем, случайной беременности. Это предвосхищение и галлюцинаторное пробуждение ощущений, которые соответствуют какому-то поражению, грозящему в будущем, – результаты предварительной работы предохранительной тенденции, и, как я уже отмечал[201], они составляют сущность ипохондрии, фобии и многочисленных неврастенических и истерических симптомов.

Кратко упомяну здесь, что сущность бреда основывается на похожем догматическом, предвосхищенном представлении о каком-то опасении или желании, которые предохранительная тенденция предлагает для большей уверенности при состоянии незащищенности, а при усиленной опоре на фиктивную направляющую линию – для защиты личностного чувства. Наша пациентка своим тревожным состоянием предчувствовала и галлюцинаторно удерживала возможную ожидаемую потерю престижа и тем самым оказывалась лучше всего защищенной от этой потери. Порой галлюцинаторное возбуждение нуждалось в дальнейшем усилении, тогда пациентка вызывала у себя защищающее навязчивое представление, будто она умертвила новорожденного ребенка. В анализе обнаружился страх перед мужчиной, иногда вырождающийся в боязнь открытых пространств и связанный с предостерегающими наставлениями матери. Это означает, что пациентка выудила из своих воспоминаний даже слова матери, с которой она постоянно боролась, поскольку они годились для обеспечения безопасности[202].

Произошло и еще одно событие, настоятельно потребовавшее поспешного выстраивания предохранительных готовностей: одна из ее кузин родила внебрачного ребенка, что вызвало величайшее возмущение в добропорядочном семействе, особенно когда соблазнитель исчез в голубой дали. Все глубже постигая особенности развития нашей пациентки, мы можем понять, почему это событие должно было форсировать выстраивание ее невроза и каким образом получилось так, что более высокую ценность приобрели слова матери, к которой обычно она мало прислушивалась. С раннего детства пациентка была диковатым, необузданным ребенком, физически крепким, она предпочитала мальчишеские игры и с крайним неудовольствием высказывалась о любых женских побуждениях. Она все еще помнит, как наотрез отказывалась играть в куклы и заниматься рукоделием. В ее глазах личность отца в поразительной степени превосходила личность матери. В их семье жила еще незамужняя тетка, женщина с выраженными мужскими манерами, растительностью на лице и мужским тембром голоса. К этим ярким, постоянно всплывающим воспоминаниям примкнуло еще одно, из более позднего времени, и создало необходимый резонанс с тенденцией, которая владела пациенткой с детства, – с желанием стать мужчиной; это было воспоминание о том, как одна ее давнишняя школьная подруга – псевдогермафродит – превратилась в мужчину. Подобные сообщения пациентов и, в частности особый интерес к гермафродитизму, по моему опыту, являются достаточными, чтобы предварительно установить, что эти пациенты хотят оспорить свою видимую женственность (и не имеет значения, женского они пола или мужского), приобрести мужские качества, как если бы они твердо верили в свою способность «превращения», и что они не оставляют попыток выдвинуться на более высоко ценимую мужскую роль. Среди таких попыток corriger la fortune[203] нас особенно интересуют две: выстраивание невротического характера и выработка невротических готовностей в форме невроза и его симптомов.

В качестве весьма распространенной черты характера у таких пациенток я хотел бы упомянуть склонность обнажаться и вести себя фривольно. Причем эта черта обнаруживается в детстве или в более позднем возрасте, в сновидениях, фантазиях или невротических припадках, когда они срывают с себя одежду; в психозе, когда они раздеваются так, как если бы могли обойтись без «женской» стыдливости. Благодаря таким случаям становится понятно, что перверзия, в частности эксгибиционизм, не произрастает из «врожденной сексуальной конституции»; причина перверзии в том, что защищающий личностное чувство невроз стремится подавить, вытеснить чувство неполноценности, потому что в неврозе выражается сильнейшее желание быть полноценным мужчиной, быть более высокоценимым. Сексуальный жаргон при этом лишь способ выражения, своего рода «как если бы», сексуальное содержание мыслей и фактов только символ жизненного плана.

Преувеличенная, женская стыдливость у таких пациентов – тоже всего-навсего трюк, хотя и противоположной направленности, его цель – скрыть недостаток мужественности[204]. Бесстыдство в таких случаях замещает желаемую мужественность и является мужским протестом; проявляемая стыдливость, как правило, указывает на мучительные мысли о смирении и поэтому вызывает те протестные побуждения мужского типа, которые значительно усиливают честолюбие, желание «быть наверху», желание «иметь всё», упрямство и т. п. В дальнейшем течении невроза радость завоевания и желание торжества, как и тенденция к обесцениванию других, могут проявиться также в форме враждебных фантазий на тему кастрации и их рационализации. Склонность обезоружить партнера, ощутить свое превосходство, как правило, является главным содержанием эксгибиционизма и обнаруживается довольно часто. Иногда недостаточную обходительность и неприличное поведение у девушек можно понимать как след заявляющей о себе фикции: я хочу быть мужчиной! Долой женскую роль! Несомненно, эти недостатки – прежде всего признаки избалованности.

Все эти черты характера, какими бы противоречащими друг другу они порой ни казались, работали в одном направлении, ради фиктивной конечной цели нашей пациентки. Нетрудно было определить предварительное условие ее мужской установки: в стадии незащищенности в раннем детстве она, еще несмышленая, под влиянием нездоровой акцентуации и своего честолюбия, питала надежду когда-нибудь, со временем, превратиться в мужчину. Эта конечная цель – из гермафродитического состояния (Дессуар) превратиться в мужчину – становится ясна, если понимать мальчишеское поведение пациентки как подготовку этого ее фиктивного ожидания. Сюда же относится и ее склонность носить мальчишескую одежду; это явление, например при трансверзиях Хиршфельда[205], обусловлено описанной психической динамикой.

Ее идеал стал для нее особенно отчетливым в детских фантазиях и грезах. Под впечатлением сказок и мифов («Карлик Нос», «Тысяча и одна ночь» и др.) она грезила о разнообразных превращениях, иногда воображала себя русалкой, морской девой, у которой нижняя половина тела заканчивается рыбьим хвостом, что имело для нее особый смысл. В этой связи у нее появился к тому времени более выраженный невротический симптом. Бывало, что она не могла ходить, как если бы у нее вместо ног был рыбий хвост. К этому присоединился фетишизм обуви, который тоже намекает на мужскую направленность, и он развился настолько, что она стала носить большие ботинки (мы бы сказали – мужские), потому что в другой обуви у нее болели ноги. Она страстно любила читать, и очень рано ей в руки попались «Метаморфозы» Овидия, откуда она заимствовала еще один образ, и во время лечения он всплыл в ее сновидениях: она превратилась в существо, у которого нижняя часть тела оканчивалась крепко укорененным стволом. Так она дала себе ответ на вопрос о своей будущей половой роли[206], и ответственность за это преобразование она предпочитала приписывать не самой себе, а какому-то чуду, волшебству, как и все невротики, испытывающие страх перед жизнью.

Разбирая этот и похожие случаи, мы не удивимся, узнав, что и позиция пациентки в отношении женщин находилась под влиянием мужской конечной цели. В ее подготовке к будущему должны были найти свое место также любовные и половые отношения, и вскоре наша пациентка стала идеальным, «мужественным», защитником своей младшей сестры, нежной и слабой. В дальнейшем же она совершала, в частности, садистские поступки в отношении маленьких девочек и прислуги, но также и нежных, женственных по натуре мальчиков. Таким образом, в мужской направляющей линии пациентки можно увидеть переплетение вторичных черт, вспомогательных линий, поддерживающих гомосексуальность[207] и мужской садизм; обе эти перверзии образовались в результате выстраивания мужской установки, они казались ей единственно возможной заменой мужской сексуальности и были обоснованно выбраны благодаря ее невротической тенденциозной апперцепции, из массы жизненных впечатлений. Кроме того, обе эти перверзии, как будет показано ниже, – суть обходные пути и невротические трюки, вторичные направляющие линии, которые проистекают из мужского протеста. Вопрос о конституциональной причине перверзий не имеет никакого значения, так как защищающий невроз, тенденциозно подбирая свой материал, может исходить из самых безобидных обстоятельств, придавая им такие меру и значимость, какие могут выходить за все пределы, если это нужно неврозу.

Однажды, когда пациентке было 14 лет, к ней на лестнице пристал мужчина с какими-то предложениями, и это привело к бредовой идее, причины которой довольно прозрачны. Уже несколько месяцев пациентка воображала себя убийцей горничных Гуго Шенком[208], и таким образом, с помощью усиленной абстракции, введенной в целях защиты, она сплела воедино свои мужскую, гомосексуальную и садистскую фикции, выразив их более четко и в то же время предвосхищая событие, которого опасалась. Три условия необходимы для формирования бреда во всех случаях: сильное абстрагирование от реальности, укрепление мужской направляющей линии, ведущей «наверх», и предвосхищение идеала в какой-то конкретизированной облицовке. Роль эндогенных и экзогенных ядов часто состоит в том, что они повышают чувство незащищенности и выключают социальное чувство, тормозящее силовую политику; такой же эффект могут вызывать какие-то психические события и аффекты. Но истинной причиной формирования бреда всегда является невротическая предохранительная тенденция, которая естественным образом усиливается при повышенной незащищенности. Бредовые идеи в этом случае сильнее оттягивают в свою сферу невротический способ апперцепции и благодаря этому перекрывают доступ к реальности. В бредовой конструкции нашей больной женская прислуга является выражением тенденции к обесцениванию женского пола. В ее бредовую конструкцию еще и мощно проникает страх, ясно распознаваемый как защита от мужчины и поэтому скоординированный с целями бреда, – еще одно выражение обостренного мужского протеста[209].

Другое направление перверзии у нашей пациентки, неясно ею осознаваемое, состояло в фантазии на тему фелляции. Предрасполагающие к этому реалии, использованные ее невротической фантазией, были пациентке хорошо известны. Она всегда была большой лакомкой и в детстве с удовольствием предавалась этой склонности. И теперь еще это качество нередко дает о себе знать. Но случалось и так, что она без отвращения брала в рот всякую гадость. В своем бегстве от женской роли[210] пациентка пыталась представить себе эту извращенную ситуацию (фелляцию) как возможную, поскольку, как вытекает из подробностей ее истории болезни, именно акт родов казался ей неприемлемым и «самым женским». Толчком послужил один подслушанный ею разговор. Об этой перверзии упомянула ее соседка, состоящая в любовной связи, но при этом незамужняя. Пациентка, очень рано отказавшаяся от мужчин, пыталась все-таки при случае вступать в соприкосновение с реальностью, и, отвергая акт родов, опираясь на свою преувеличенную и натренированную способность переносить отвращение, она набрела на такую вот фантазию о фелляции. Однако и против этого восставал ее мужской протест. Ее ночные вскрикивания обычно были связаны с такого рода ситуациями в сновидениях, аранжированными как бы для пробы, и этим мужским протестом в виде крика и защищающего страха она отвечала на извращенное требование женской роли, выдвинутое ею же самой.

Описанная вначале психическая позиция пациентки существенно изменилась. Правда, остатки страха перед мужчинами и ее мужского протеста все еще присутствовали, но спустя короткое время они исчезли, и ее поведение стало нормальным. Однако ее подход к трудной, социально неполноценной ситуации заставлял задуматься, а изменить его можно было только дальнейшим вмешательством. Но возможно ли более благоприятное разрешение проблемы этой пациентки – стареющей, лишенной всех социальных связей из-за своего длительного невроза и малоимущей?

При всей тяжести и упорстве, присущих невротическим симптомам и невротическому характеру, они тем не менее столь же часто оказываются изменчивыми и неустойчивыми, что привлекло внимание многих авторов. Капризность, переменчивость настроения, внушаемость и подверженность влиянию (Жане, Штрюмпель и др.) не без оснований были приведены как важные признаки психогенной патологии. Но в случае психических явлений, которые, как мы доказали, представляют собой только средства выражения, практические готовности, вариативность часто сохраняется, поскольку она ведь сама по себе может быть вспомогательной линией и служить конечной цели – возвышению личностного чувства. Разумеется, невротическая самооценка будет принимать эту вариативность за отправную точку рассмотрения, преувеличивать суждение о собственной слабости, тенденциозно усиливая внушаемость, подкреплять это суждение специально подобранными и чаще всего неверно оцененными воспоминаниями, чтобы невротическим способом получить для себя более сильный импульс. Приведем один поучительный случай. Недавно в Вене некий врач публично проводил внушения в состоянии бодрствования, и в некоторые вечера ему это хорошо удавалось с одной дамой. Когда однажды в один из следующих вечеров эта дама вновь была приглашена для демонстрации, она «ответила», в качестве мести, истерическим припадком такой силы, что в дальнейшем лекции этого врача были запрещены полицией.

При психотерапевтическом лечении нужно все время быть готовым к тому, что у пациента по мере его включения в лечебный процесс будет усиливаться мужской протест, готовность к припадку, и первым делом следует пресекать эту неизбежную реакцию. Любое улучшение состояния воспринимается пациентом как принуждение и поражение, и часто за этим следует ухудшение, но только потому, что ему предшествовало хорошее самочувствие.

Многообразные полярные, амбивалентные (Блейлер) черты невротиков и психотических больных выстраиваются на основе гермафродитического расщепления невротической психики и повинуются только личностному идеалу, защищаемому с повышенной трепетностью и большой осторожностью. Их согласованность, если она правильно распознана, всегда дает картину единства психики, например в таком виде: «Оттого что я слаб, беспечен, мягкосердечен и склонен подчиняться, мне приходится внешне представляться сильным, осмотрительным, жестким, властным», и при этом в зависимости от своеобразия характера те или иные стороны этой «амбивалентности» всегда выступают на передний план. На заднем же плане скрыты компенсирующие черты.

В предыдущей главе мы могли видеть многообразные попытки, приготовления и готовности у пациентки, обусловленные ее мужской установкой. При этом страх перед мужчиной был так велик, что каждый раз препятствовал завязыванию любовных отношений, пока лечение не предоставило возможностей для этого. Во многих случаях мужской протест внешне проявляется прямо противоположным образом: пациентки беспрестанно заводят новые отношения, которые, правда, быстро чахнут и подвергаются самым диковинным испытаниям судьбы. Такие пациентки также способны заключать браки один или несколько раз, а равно и расторгать их. Очень часто они загораются сильнейшей любовной страстью, которая способна смести все препятствия и даже может усилиться благодаря последним. Подобные явления можно наблюдать и у невротичных мужчин. При ближайшем рассмотрении у них обнаруживаются уже известные нам невротические черты, и в первую очередь властолюбие, которое, как и другие качества, пользуется любовными отношениями как средством добиться признания. У женщин страстное желание «иметь всё» выражается здесь в такой форме, что целью завоевания становятся все мужчины, а иногда вообще все люди, причем пышным цветом расцветают кокетство и потребность в нежности, недовольство доставшимся жребием. Нередко бросается в глаза «невротическая сцепка» любви с трудностями. Миниатюрная девушка предпочитает только высокорослых мужчин, или любовь вспыхивает, только если на это есть родительский запрет, а то, что достижимо, удостаивается лишь пренебрежения и неприязни. В разговорах и рассуждениях таких девушек всегда присутствует ограничительное словечко «только». Они желают только образованного мужчину, только богатого, только мужественного, или – только платоническую любовь, только бездетный брак, или – только такого мужчину, который даст полную свободу, и т. д. При этом тенденция к обесцениванию часто бывает настолько сильной, что в конечном счете едва ли останется хоть один претендент, удовлетворяющий всем их требованиям. В большинстве своем они имеют готовый, часто бессознательный идеал, к которому примешаны черты отца, брата, какого-нибудь мифического героя, литературного или исторического персонажа. Чем лучше знакомишься с этими идеалами, тем больше убеждаешься, что они установлены как фиктивная мерка, с целью обесценить действительность.

Психическая направленность с сопутствующими чертами «не-женской» природы способствует проявлению таких «мужских» черт, как сексуальная свобода, неверность и распутство, и отчетливо нацелена на идеал равенства с мужчинами. При анализе легко обнаруживаются первоначальная неполноценность органов, чрезмерное чувство неполноценности, явно завышенная изначально оценка мужчины, которая влечет за собой его обесценивание в качестве защиты. Есть и другие защитные механизмы, которые подкрепляют наше понимание невроза. Принципиальные убеждения невротичных женщин – такие, как: все мужчины грубые, все тираны, от всех дурно пахнет, все они чем-то заражены и т. п. – обнаруживают влияние тенденциозной апперцепции. У нервозных мужчин можно найти преисполненные недоверчивости фундаментальные суждения такого рода: все женщины порочны, ненасытны, легкомысленны, слабоумные от природы, а их сексуальность не знает границ. Таким же фикциям нередко привержены наши «властители дум» – философы и поэты, формирующие для нас идеалы нашего времени, «тайного императора» (Зиммель[211]). А нервозный человек охотно подхватывает их, чтобы приобрести надежный ориентир в суматохе жизни. Помимо религиозных деятелей и отцов церкви, самые популярные клише о женщинах создали Шопенгауэр, Стриндберг, Мёбиус и Вейнингер. За учеными диспутами клириков – есть ли у женщины душа, человек ли она – последовал «Молот ведьм» и позор инквизиторских костров. Подходящая сюда эротика – перверзия или мастурбация и частые поллюции, а глубинное намерение при этом – обойтись без женского партнера. И только эти «обломки» эротики и остаются, когда исключена норма. Легко понять, что все построения в психологии относительно фаз сексуального развития, особенно принадлежащие Фрейду, базируются не на естественном «превращении либидо», а на искусственном, обусловленном влиянием нашей культуры. А значит, идея о врожденных перверзиях, извращенных компонентах рассыпается на глазах.

Искусство – все еще почти исключительно мужское занятие, поэтому невротическая апперцепция у девушек предлагает гораздо меньше подходящего материала для построения надежных схематических фикций и последние заимствуются из детского мировоззрения, так что их еще труднее согласовать с реальностью. Но там, где реальность может воздействовать на невротическую фикцию девушек, благодаря ей часто созревают такие черты характера и тенденции такого рода, что девушка все еще довольно четко будет проявлять мужскую склонность одолеть мужчину, в том числе при самой сильной предохранительной тенденции, также и в гомосексуальном смысле, или она будет искать для любви и брака наименее «боеспособного» мужчину. Истинное положение вещей часто завуалировано выражением жалости, и любовь становится свободной, если мужчина – это слабый, опустившийся человек, калека, старик. Навязчивость мужской руководящей фикции отражается в фантазиях, сновидениях, галлюцинациях, где мужчина оскоплен, превращается в женщину, в труп, оказывается «внизу», но особенно сильно эта фикция проявляется в тенденции представить мужчину беззащитным, маленьким, униженным, а наивысшее свое выражение она находит в некрофилии[212].

В другом варианте линия «хочу иметь всё» ведет, как уже упоминалось, к невротическому кокетству. При этом мужской протест выражается: 1) в тенденции компенсировать изначальное чувство неполноценности, обделенности тем, чтобы обладать многими, всеми мужчинами; 2) через отказ от женской роли в сексуальных сношениях, в браке; вместо этой роли, оцениваемой как унизительная, используются искусные трюки, диктуемые мужской направляющей линией, такие как сексуальная анестезия и перверзии всех видов, среди которых преобладают садистские, унижающие мужчину. Блох[213] очень хорошо выразился о власти кокеток[214]:

Мы можем лишь добавить, что эти «гинекократические инстинкты» сконструированы по образцу равенства с мужчиной, следовательно, они зависимы от некоего мужского личностного идеала, хотя при этом, в качестве искусного трюка, находят применение женские средства как единственные имеющиеся в распоряжении и более эффективные. Все внимание и интерес таких невротиков – среди которых особенно примечательны нервнобольные мужского пола, стремящиеся осуществить свой триумф, оцениваемый как мужской, женскими средствами, – направлены в высшей степени на то, чтобы создать хорошее впечатление и заставить других служить себе. Невротическое усиление этой вторичной линии – кокетства – ведет к завышенной самооценке, к усилению таких черт, как властолюбие, гордость и обесценивание других. При этом не приходится удивляться, что из-за нарциссизма (Нэкке[215]) пациента объект его вожделения, как правило, представляется переоцененным или исключительным. Такая переоценка – предварительное условие для конструирования отношений, и в ней отражается ощущение собственного величия[216]. В процессе психотерапевтического лечения в основном именно такие пациенты создают видимость «влюбленности во врача». Но нетрудно понять, что этот «перенос любви» – только одна из многих возможностей воинственной готовности сломать сопротивление, а значит, и превосходство мужчины, в данном случае – врача-мужчины. И нетрудно увидеть, что чувство обделенности у пациентов, вызывающее эту причудливую, запутанную форму мужского протеста, проистекает из их ощущения собственной женственности, которая воспринимается ими как неполноценность.

Но как бы далеко ни зашла в своем кокетстве нервозная женщина, ее цель не согласуется с подчинением мужчине. Рано или поздно мужчине грозит на этом пути обесценение, а именно тогда, когда ситуация становится для невротической пациентки «слишком женской». Этот момент может наступить в разное время, но, как правило, предохранительные тенденции усиливаются при интимном прикосновении, поцелуе, ожидании полового акта или при опасении беременности и родов и могут вызвать ту самую вспышку, которую обыкновенно и называют неврозом или психозом. Тогда включается более сильное абстрагирование от действительности, более отчетливо проступают фикции силовой политики, потребность обесценить мужчину толкает к таким поступкам и деяниям, которые с виду лишены какого-либо смысла; враждебные готовности, инстинкт агрессии, а с ними и невротические черты характера становятся очевидными.

В каждом невротике есть что-то от этого нарциссического кокетства, ведь оно возникает из его гипостазированной личностной идеи и основывается, как и сама эта идея, на изначальном чувстве неполноценности. Собственно, кокетство есть эгоизм, это результат действия предохранительной тенденции у человека, который чувствует себя слабым. С этой чертой хорошо согласуется тот факт, что любой невротик, но особенно рассматриваемого типа, с трудом расстается с людьми или вещами. Расставание с людьми, даже вроде бы с не особенно близкими, не говоря уже о любимых, может вызвать тяжелейшие невротические симптомы, приступы невралгии, депрессию, бессонницу, истерические рыдания и пр. А с другой стороны, нередко звучат угрозы разрыва, развода, которые должны доказать собственное влияние.

В невротическом кокетстве властвует мужской протест, что видно по нескольким моментам. Сильное нерасположение к явной женской роли мы уже подчеркивали; как было показано, в этих случаях оно может вызывать поразительную картину – видимость double vie, расщепления сознания, амбивалентности (Блейлер). В анализе всегда обнаруживается ряд доказательств, подтверждающих стремление к равенству с мужчиной. Сновидения, фантазии, галлюцинации, вспышки психоза наглядным образом показывают стремление быть мужчиной или один из многих эквивалентов этого стремления, например страх женской участи, активного ухаживания. Сильная тенденция к обесцениванию мужчины проистекает из борьбы за равенство и толкает к фикции мужской роли в любовном опыте, которая находит выражение во фригидности и таких ситуациях, где мужчина ставится в рабскую, приниженную позицию.

Нередко манифестацию невроза отсчитывают от тех моментов, когда страх принятия решения, страх перед экзаменом, публичным выступлением, боязнь открытых пространств требуют врачебной помощи. Этот страх возникает при внезапном противоречии в мужском протесте, когда попытка добиться власти грозит возможным унижением, женской участью, каким-то поражением и тем самым может вынудить признать собственное несовершенство.

Так было с одной моей пациенткой, которая несколько лет назад перед своим первым выступлением заболела «спазмом музыканта»[217]. Этот невроз предоставил ей хороший предлог избежать поражения, которого она опасалась. Углубленный анализ обстоятельств заболевания вскрыл невротическую иллюзию, которая заключалась в том, что пациентка при взгляде на ноты вспоминала мужские гениталии. Вроде бы нет ничего проще, чем увидеть здесь повышенную, но вытесненную сексуальность, которая и выразилась в «спазме музыканта», в «вытеснении склонности к мастурбации». Вывод, однако, получился совершенно другим.

Публичный триумф должен был означать равноправие с мужчиной, тождественность мужчине. Но эта фикция состояла в противоречии с действительностью, с ощущением себя «всего лишь» женщиной – очень многие одаренные девушки и женщины терпят крах по такой же причине. Публичное выступление было равносильно окончательному взвешиванию фактов. «Чувство реальности» пациентки не могло допустить этого, и она выстроила фиктивное препятствие путем символического восприятия нотных знаков – головок и черточек, напомнившее ей о ее женственности и тем самым давшее сигнал к отступлению[218].

У этой пациентки противоречие в мужском протесте возникло, как это обычно бывает в неврозе, из-за неосуществимости фикции, как раз перед принятием решения, когда в мыслях всплывает закономерный, самоочевидный факт – возможность поражения. Тогда боязливость, застенчивость, «предстартовая лихорадка» усиливаются и либо сами по себе служат отговорками, либо создают равнонаправленные приготовления и готовности. Из-за вчувствования и судорожного напряжения рук возникают боли и тугоподвижность, как в нашем случае, и это отвлекает внимание от угрозы мужскому протесту.

Но даже в этом случае поражает сила мужской направляющей линии, преобразующая «бегство в болезнь» в мужскую воинственную готовность. Эта девушка, пианистка-виртуоз, выбрала данное поприще под давлением непреклонной матери, вопреки собственной воле. Крушение честолюбивых планов матери означало для дочери победу, которая отчасти ее вознаградила. То, с чем не справились ее упрямство, ее мужской мятеж, удалось с помощью болезни, как только головки нотных знаков, как угрожающее напоминание, закричали ей: ты ни к чему не способная женщина, гляди в оба, не позволь матери навязать тебе роль послушной дочери – подчини себе мать!

Еще одна конструкция – предлог, чтобы обрести операционный базис против матери, – заключалась в том, что пациентка остро чувствовала себя обойденной по сравнению со старшей сестрой. Этот ход мыслей, как и ее борьба за исключительное обладание любым человеком, матерью, всеми членами семьи, всеми окружающими, даже собакой, отражается в ее усиленном кокетстве и хорошо виден, например, в одном из последних ее сновидений об отношении к врачу. Ей приснилось:

Любовная готовность этой пациентки такова, что она не терпит соперников. Ей необходимо удостовериться в своей победе, чтобы ощутить превосходство. Я врач, который дает ей понять, что с одинаковым интересом лечит всех пациентов и к тому же любит своих детей; из-за этого я являюсь теперь объектом нападения ее властолюбия, как до этого – мать, мужчина, за которого она недавно вышла замуж, и все лица из ее окружения – прислуга, деловые знакомые, поставщики, учителя и т. д. Ее эгоистическая сущность не нуждается в «переносе», так как пациентка привносит в процесс лечения только законченные, застывшие готовности и с первого мгновения встречи с врачом вводит их в игру. Разве что новая ситуация причиняет затруднения и препятствия – и тогда воля к доминированию через любовь не разворачивается в полной мере. Понятно, почему в сновидении отсутствует моя жена. Как раз это упущение и является ключевым моментом в данной ситуации: моя жена окончательно устранена. До этого рубежа простираются женские средства, характеризующие женскую линию, которой придерживается пациентка. А дальше отчетливо вступает мужской протест. Я перестаю быть мужчиной, предохраняющая иллюзия пациентки – ноты как защищающий символ мужских гениталий – вступает в свои права, это она сама «всматривается», чтобы обезопасить себя и в какой-то момент не упасть в своем мужском личностном чувстве, не потерпеть поражения.

То обстоятельство, что я засыпаю в ее сновидении, показывает мне ее похожую позицию по отношению к мужу. Пациентка ощущает как сильнейшее унижение то, что ее муж, очень устающий на работе фабрикант, часто засыпает раньше нее. Ответ на это – «оскопление» мужчины, так же как и продолжительная бессонница, конструктивное значение которой заключается в том, чтобы действовать против мужа. Так она может отказать ему в его мужском праве и отсылает его из спальни, поначалу среди ночи, а затем и вообще насовсем. Потому что он «храпит, и это мешает заснуть». Если бы этого аргумента не было, наша пациентка легко нашла бы другой, и было бы грубой ошибкой не увидеть здесь невротическую конструкцию по той только причине, что в данном случае невротик оказался прав. Чтобы оказаться правым, невротик будет приводить убедительные аргументы; стигма невроза как раз и состоит в тенденции демонстрировать свое превосходство любыми способами. Еще более отчетливо этот механизм виден в кверулянтстве.

Невроз у нашей пациентки уверенно выстраивается дальше. С бессонницей связывается, чтобы закрепить ее, повышенная слуховая чувствительность. Механизм такой чувствительности заключается в тенденциозном внимании, сконцентрированном на функции слуха, и мы можем сказать, что именно поэтому пациентка просыпается от малейшего шума, едва заснув. Поскольку она всю ночь не спала, она имеет право поспать днем и тем самым уклониться от женских домашних обязанностей, подобно тому как благодаря предстартовой лихорадке и судорогам в пальцах она ускользала из-под власти матери[219].

Этот и похожие случаи помогли мне увидеть, как внушаемость служит предохранительной тенденции: убеждается ли пациент в своих маленьких слабостях, чтобы в решающий момент быть во всеоружии, или он проявляет неожиданную податливость, чтобы завоевать другого[220]. Прямолинейные попытки добиться господства так сильно контрастируют с этим случаем, что при поверхностном рассмотрении этого оказывается достаточно для констатации расщепления сознания. Равным образом тщеславие, гордость, самолюбование в некоторых случаях ведут невротика к той же цели, какой он достигает искусными трюками, изображая скромность, демонстрируя простые и небрежные манеры в поведении и одежде. Чаще всего невротик много времени проводит перед зеркалом, уделяя особое внимание наружности и осанке. Нередко можно обнаружить нарциссические черты, важную конструктивную основу которых представляют попытки доказать окольными путями равенство с мужчиной и тем самым компенсировать чувство обделенности. Литература – в частности, мемуары Башкирцевой[221] и Хелены Раковица[222] – чаще всего дарит нам примеры таких попыток мужского протеста в утонченных формах.

К тому времени, когда мои представления о сомнении нервозного ребенка в его будущей половой роли и о неизбежно вырастающем из этого мужском протесте давно уже определились, я получил интересные данные из ряда анализов, когда самые диковинные впечатления детства сберегались в памяти в более чистом виде, чем в других случаях. Некоторые пациенты совершенно отчетливо помнили, что до 12 или 14 лет испытывали сомнение: мужского они пола или женского. И вряд ли случайностью оказалось то, что все эти пациенты были мужчинами. Временами у них появлялась мысль, не гермафродиты ли они, так что в других случаях, где мысль о гермафродитах всплывала в воспоминаниях пациента отчетливо и назойливо, впрочем, причем спонтанно, я был склонен предполагать, что она есть крайнее выражение сомнения насчет собственной половой принадлежности. В литературе, в историях болезни нервнобольных и психотиков я тоже часто наталкивался на этот знаменательный след, однако не видел, чтобы авторы ясно понимали фундаментальное значение этого сомнения в половой роли. Мешеде[223] описал показательный случай навязчивого мудрствования, Фрейд – случай деменции по биографии Шребера[224], в которых можно было бы без труда распознать мотив психического гермафродитизма с его безграничной силовой политикой и его крушением. Выражался ли этот интерес пациента какими-то изображениями на плакатах, в лексиконе, круге чтения, в каких-то демонстрациях или инцидентах, я оставил без внимания «научную» интерпретацию, которая, кажется, фокусировалась на мужских «периодах», мужском климаксе, на исследовании мужских и женских компонентов в организме индивидуума и т. п. Для меня ключевое значение имело очевидное подчеркивание взаимосвязи и противопоставления «мужское – женское».

В последние годы, с тех пор как я проследил этот основной феномен невроза, я нередко задавал себе вопрос: а не довлело ли и надо мной в детстве подобное сомнение, хотя вроде бы проблема гермафродитизма привлекла меня только как критика, следовательно, вторично и значительно позже. За контраргумент я также счел бы свое отрицание биологического гермафродитизма как причины невроза (Флисс), если бы мне не был хорошо известен тот факт, что часто отрицание – это проявление старого неосознанного интереса. И все же мое мировоззрение говорит о том, что я, пожалуй, справился с тем старым детским антагонизмом во мне, и при этом у меня не развился чрезмерный мужской протест. И в жизни, и в научной деятельности, после некоторой первоначальной переоценки абстрактного мужского принципа, я спокойно и объективно отклонил весь поток аргументов за изначальную неполноценность женщины. Что же касается критиков «мужского протеста», то, исходя из их воинственной позиции и упорного недопонимания, осмелюсь заметить, что неумеренная резвость их нападок в строго научном вопросе почти так же, как и страх перед понятием «гермафродитизм», выдает какое-то их старое детское впечатление, которое пугающим образом имитировало сильно акцентированную женственность или гермафродитизм. Впрочем, этим замечанием я не собираюсь удерживать кого бы то ни было от научной критики.

Нет лучшего реактива на невротическую психику, чем вопрос об оценке другого пола. Усиленное отрицание равноправия полов, обесценение или завышенная оценка другого пола обязательно связаны с невротическими готовностями и невротическими чертами характера. Все они зависят от невротической предохранительной тенденции, все обнаруживают четкие следы мужского протеста в действии и свидетельствуют о принципиальной, более абстрактной привязке к руководящей фикции. В совокупности они суть искусные трюки человеческого мышления, применяемые для того, чтобы повысить личностное чувство. Позже мы еще будем говорить о фундаментальном значении своевременного распознавания половой роли. Здесь же ограничимся лишь следующим: кто недооценивает женщину, будь он сам мужчина или женщина, тот наказывается неврозом.

Из положений моей психологии неврозов вытекает, что жизнь женщины, в будущем подвластная какому-нибудь мужчине, – рожать детей, быть на вторых ролях, быть вынужденной повиноваться, уступать мужчине в знаниях, возможностях, силе, уме, быть слабой, ежемесячно переносить менструации, жертвовать собой ради супруга, детей, превратиться в старуху, которой все пренебрегают, но такая жизнь предощущается со страхом и ужасом, причем как мальчиками, так и девочками, если ребенок предрасположен к неврозу. Выше описывалось, как этот ужас перед будущим разжигает в ребенке эгоистические черты характера. Показательный случай одной маленькой девочки я приводил в «Предрасположенности к неврозу»[225]. Самые тяжелые случаи неврозов и психозов часто наблюдаются тогда, когда недовольство половой ролью, оцениваемой как «не-мужская», не допускает справедливой замены. Полная разобщенность с жизнью создает основу для постоянного недовольства, склонности к конфликтам, бесцеремонности и бегства от мира. Нередки воспоминания о детском недоумении – почему существует только два пола? – и выдают они изначальную неудовлетворенность.

Некоторые случаи так называемого лактопсихоза[226], имеющие в основном шизофренический характер, буквально заявляют об отказе от брака и счастья иметь детей. Например, такая пациентка требует, чтобы ей позволили вернуться к братьям и сестрам. Или она отвергает все женские обязанности, ожидая, что она ослепнет или, скажем, превратится в змею. Если исследовать эти случаи глубже, то обнаружится, что и много раньше такие больные выполняли свои задачи лишь с большим трудом.

Случай одной моей пациентки с желудочным неврозом демонстрирует поведение, которое регулярно наблюдается в процессе психического развития невротиков. Это касается предугадывания, предощущения, предчувствия всевозможных ожидаемых неприятностей. Эта склонность видна уже в раннем детском возрасте, когда она сильно подпитывается неполноценностью органов и связанными с этим недугами. Часто для подобных предчувствий выбирают время перед отходом ко сну, и тогда неудивительно, что в образах сновидения эта попытка «думания наперед» продолжается, раскручивается, нередко в жуткой форме. Но «думание наперед» – функция бодрствующего мозга, параллельное этому состояние в сновидении, как и в неврозе, – предчувствование, когда чувства, ощущения «работают» особым образом, как в галлюцинации.

Галлюцинаторная возбудимость, как я уже подчеркивал в «Учении о неполноценности органов»[227], – это развитая способность перенапряженного мозга, перетрудившегося в целях компенсации, и она служит невротической предохранительной тенденции; тем, что она представлена в сознании, она обязана тенденциозной памяти и невротической апперцепции, нацеленной на осторожность. В еще неразвитой душевной жизни ребенка можно заметить самое большее слабые следы галлюцинаторных ощущений, которые следует понимать как фиктивные приготовления для некоей цели, как антиципацию небезопасных времен. Таковы улыбки во сне, приятные ощущения от предвкушения какого-либо органического удовлетворения или каких-то гарантий защиты.

Галлюцинаторное возбуждение в неврозе и психозе служит всегда только руководящей фикции личностного идеала. В картине нервных заболеваний большое значение имеют также болевые галлюцинации и галлюцинации страха. Глубокое изучение механизма галлюцинации однозначно показывает нам, что она складывается из тенденций к абстракции и к антиципации и что галлюцинация, как усиленная фикция или напоминание, приобретает свое значение потому, что побуждает к сохранению личностного чувства. Тот факт, что она сопряжена со следами воспоминаний, то есть что она «регрессивна», может и не быть существенным. Психика работает только с содержанием сознания и с ощущениями, которые дает опыт и которые происходят из прошлого. Функция психики, и особенно невротической психики, заключается в особом выборе следов воспоминаний и их тенденциозном связывании с невротической апперцепцией. Следовательно, подстегиваемая неврозом предохранительная тенденция пользуется очень развитой функцией предугадывания – галлюцинацией, которая более абстрактно и образно проигрывает какую-то сцену с ее предварительным финалом, с предвосхищаемым завершением; и финал этот либо вдохновляющий, с тем чтобы галлюцинант мог «навести мосты», либо пугающий, чтобы он выбирал другие пути и средства. Таким образом, галлюцинации, так же как сновидение, как другие предварительные попытки психики, предназначены для того, чтобы разыскать дорогу, ведущую к повышению или сохранению личностного чувства. Галлюцинация отражает чаяния пациента, его надежды, суждения или опасения.

Вышеупомянутая пациентка как раз собиралась вступить в брак, когда у нее начался желудочный невроз. Она страдала болями в области желудка, отрыжкой, рвотой, отсутствием аппетита и запорами. Однажды вечером, перед тем как идти спать, она отчетливо услышала слово «эскадамбра». Как известно, бессмысленные с виду словообразования часто встречаются в речи нервнобольных. Обычно они составляются как будто по некоей схеме подобно тому, как дети изобретают свой язык, используя который хотят добиться чувства превосходства. Пфистер[228] сумел истолковать словесные образы, рождающиеся у «проповедников-харизматов»[229]. В некоторых случаях я находил, что звон в ушах является пугающим напоминанием о бушующем море и связанных с ним опасностях как аллегории жизни[230] подобно тому, как Гомер сравнивает с бушующим морем народное собрание в Древней Греции. При паранойе, мании и dementia praecox такие побуждения к превосходству отчасти облекаются в форму галлюцинации и обеспечивают эту психотическую схему акустическим или визуальным завершением.

Что касается такого завершения некоего психического движения и превращения его в слуховую галлюцинацию, то мы можем принять, что сильная внутренняя потребность привела к перенапряжению предохранительной тенденции, для чего слово «эскадамбра», непонятное и ничего не значащее для пациентки, может представлять только меру и сигнал[231]. Но можно ожидать, что убедительное объяснение этого слова позволит понять душевное состояние девушки. Как правило, истолковать такого рода галлюцинации легко, не сложнее, чем короткий отрывок сновидения. Когда пациентке был задан вопрос о ее впечатлении от нового словообразования, ей припомнилась Альгамбра. Ее уже с давних пор интересовало это место: когда-то великолепный город в Испании, а теперь руины, развалины. Начало слова «эск» вроде бы содержится в слове «эскимос», а также эти буквы есть в слове «э(тру)ск». Еще ей приходит на ум народность «баски», в этом слове тоже присутствуют две из трех букв начального «эск». Таким образом пациентка показывает путь, которым она шла, образуя новое слово: она связала фрагмент названия народности и фрагмент названия разрушенного города. В конечном счете ее «эскадамбра» тоже была только фрагментом, и мы можем подозревать, что в галлюцинации содержится мысль о состоянии развала, об умалении, обделенности. Фрагмент «скад» связан, как легко догадывается пациентка, со словом «каскад». Она даже уверена в этом, так как по поводу своих недавних месячных выразилась так: «Это был просто каскад».

Принимая во внимание, что пациентка собирается вот-вот заключить брак, можно с ходу понять связь нового словообразования с ее психической ситуацией. То, что она не хочет замуж, проистекает из ее невроза, который предлагает пригодное препятствие[232] к этому. В галлюцинации есть фрагментарный набросок примерно такого хода мыслей: «Великолепие моей невинности будет разрушено. Я должна буду родить, то есть продолжить род (народность). Мне придется ради этого пролить целый каскад крови».

Когда я в своем толковании дошел до этого места, пациентка помогла мне продвинуться дальше, рассказав, как она в восьмилетнем возрасте услышала об одной женщине из числа знакомых их семьи, которая умерла при родах. С тех пор пациентка уже не могла отделаться от страха перед родами.

Так в чем же смысл этой галлюцинации? Можно ли его хотя бы приблизительно описать словами «исполнение желания» или «желание смерти»? Все в совокупности говорит против этого. Смысл этого нового словообразования – предварительное указание в направлении ожидаемой опасности, унижения; страх превратиться в «развалину», как она часто называла мать; страх умереть, как та женщина из ее детского воспоминания.

Эта тенденция, направленная против женских функций – а пациентка даже сознательно сопротивляется браку, – еще более старая и происходит из самого раннего детства. Тогда она воплощалась в желании быть высокой, здоровой, сильной, как отец, а не слабой, подавленной и больной, как мать. Потом эта тенденция развилась в фиктивную направляющую линию и наполнилась логическим содержанием, которое группируется вокруг руководящего мужского личностного идеала, и равнонаправленным страхом женской роли. Отсюда последовательно вытекает компенсирующая цель – остановиться, не вступать в брак. Из дальнейшего материала пациентка смогла уяснить смысл своего желудочного невроза: это были галлюцинаторные возбуждения, которые заранее отражали жалобы при беременности, с тем чтобы пациентка держалась от всего этого подальше. Соответственно, в бодрствующем состоянии, в сновидении, в галлюцинации и в неврозе сохранялась одна и та же предохранительная тенденция: не будь женщиной, не подчиняйся, будь мужчиной! Эта девушка в обращении с людьми была грубой и категоричной и вечно со всеми ссорилась. Честолюбие буквально полыхало в ней и делало ее нетерпимой. От своего жениха, с которым она обращалась очень плохо, она требовала безусловного подчинения и время от времени вообще прекращала всякое общение с ним. Но когда он однажды уделил внимание другой девушке, пациентка приложила все силы, чтобы удержать его при себе. Ей многое позволялось с ним. Одной из ее детских грез была фантазия о том, как все человечество вымерло и она осталась одна на земле – аналогия с мифом о Всемирном потопе, в которой отчетливо видны эгоцентрическая, враждебная к миру сущность этой пациентки, недостаток у нее социального чувства. Чтобы вызвать у себя дискомфорт в желудке, она, как это обычно бывает в таких случаях, едва ли сознательно заглатывала воздух, что усиливалось при волнении.

У многих пациентов, у которых эта черта «хочу иметь всё» выражена очень отчетливо, как у вышеописанной девушки, обнаруживаются также противоположные черты характера. Часто это настолько утрированные честность, скромность и невзыскательность, что их особое подчеркивание уже вызывает подозрение в аранжировке. В таких людях постоянно говорит «совесть», у них всегда наготове чувство вины[233], оживающее при любом возможном поводе. Решение этих старых загадок человечества вытекает из понимания предохранительной тенденции, которая, в интересах социального чувства, обрывает прямолинейные, агрессивные направляющие линии, пресекает порывы наказуемой корысти и невоздержанности, как только они начинают угрожать личностному идеалу. И тогда предохранительная тенденция устанавливает, так сказать, промежуточную руководящую фикцию – совесть и ее опережающее усиление – чувство вины. Проходя через эти две инстанции, все затеваемые действия и приготовления преобразуются в такую форму, чтобы они, не нанося ущерба воле к власти и видимости, тем не менее позволили бы сохранить высокую самооценку. В этот момент мы замечаем нечто противоположное первоначальному чувству неполноценности как некую моральную компенсацию чувства неуверенности. Теперь невротик может уверенно исключить ряд таких средств для достижения власти, которые могли бы его унизить.

Также и в других отношениях можно обнаружить воздействие предохранительной тенденции, в морали, религии, суевериях, побуждениях совести и чувства вины. Все они создают застывшие формулы и лозунги, которые очень любит неуверенный в себе невротик. И он может тогда «упражняться» на мелочах, апробировать на чем-то ничтожном свои моральные готовности и особенно – principiis obsta![234] – обезопаситься, предвосхищая свое моральное поражение, от каких-то неприятных осложнений и моральных ловушек, которые он заранее сильно преувеличивает. Этот галлюцинаторный искусный трюк подобен защите посредством невротического страха, поскольку совесть, чувство вины и страх в неврозе часто дополняют или замещают друг друга. Для психотерапевтов это знание имеет большое значение применительно к связи между мастурбацией и неврозом, из которой тоже вытекает защищающее значение чувства вины, выстроенного на факте онанизма. Если это чувство вины оказывается в «сцепке» с мастурбацией, с целью притормозить сексуальность, то затем то и другое – то есть вся эта «сцепка» – формирует операционный базис, на котором пациент развивает свои невротические готовности, чтобы противостоять принижению его личностного чувства. Как правило, то и другое – чаще всего с помощью предвосхищаемых «последствий», таких как импотенция, спинная сухотка, паралич, забывчивость, – используется как предлог, чтобы уклониться от принятия решений, а также усугубить страх перед сексуальным партнером. Подобные связи я не раз описывал и в этой, и в более ранних работах. Однако обычно чувство вины в неврозе – это попытка без больших усилий признать свой моральный долг. И тем самым намекнуть на свою власть и проницательность. В то же время при этом тормозится всякая деятельность в полезной сфере жизни.

Честность и добросовестность в неврозе отчетливо граничат с педантичностью. Поэтому неудивительно, что эти достоинства часто приобретают истинную ценность в силу созданной ими готовности принижать других, вступать с ними в конфликты, возвышаться над ними, заставлять их служить себе. Именно невротик, чье властолюбие следует схеме «хочу иметь всё», кто нередко хранит воспоминания о каких-то пороках, будет тщательно остерегаться выдать свою тайну, если она может принести ему поражение. Скорее, он будет мучительно, обычно также со страхом, стараться сохранить видимость – пугливо покраснеет, поднимая с пола свой бумажник, никогда не останется один в чужой комнате, чтобы в случае какой-нибудь пропажи его не заподозрили в воровстве. Точно так же я находил у пациентов, которым любая задача представлялась дополнительным ущемлением их личностного чувства, упорное желание всегда платить вперед, не оставаться никому ничего должным. Они предпочитали «ужасный конец» «ужасу без конца», но при этом испытывали чувство превосходства над получателями и неплательщиками и заполняли свое время ничтожными пустяками.

Подобным образом у многих невротиков обнаруживается фанатичное правдолюбие – вспомним прообраз этого, infant terrible[235]. Как правило, это акт мести слабого человека превосходящему по силе противнику. Вот предыстория одного больного кататонией, которого, по его рассказам, постоянно притесняла и унижала жена. Однажды ночью он разразился рыданиями и признался жене, что изменил ей со служанкой. Его мужской протест воспользовался искусным трюком – попыткой измены, чтобы привязать к ней открытое признание, то есть это была уже знакомая нам форма – невротическая «сцепка». Оказалось, что у его жены не только была более сильная воля, но и имелся денежный сундук. Сам же пациент не обладал таким престижем и вынужден был жить на ее доходы, что служило жене и ее родственникам поводом для многообразных оскорблений. Чтобы защититься от превосходства жены, не подпасть под ее влияние окончательно, он прибегнул – также в борьбе за мужское господство – к аранжировке психогенной импотенции. Жена, со своей стороны, воспользовалась этим и публично унизила мужа. Флирт со служанкой был началом его мести. Однако эта месть могла быть действенной только в том случае, если бы он мужественно признался в прелюбодеянии. И он ухватился за свою любовь к правде, которая уже и раньше нередко служила ему средством для выражения злости по разным поводам. То обстоятельство, что он плакал, признаваясь в своем проступке, соответствует его колебаниям при принятии решения, а с другой стороны, так ему легче было сообщить жене столь болезненное для нее известие.

Дальнейший ход событий показал, что все обернулось против мужского триумфа этого психического гермафродита: жена еще больше разозлилась, ушла из дому и пожаловалась своим родственникам, которые обрушились на него с самыми тяжелыми упреками. Тогда он впал в апатию под влиянием усилившейся предохранительной тенденции, теперь он хотел, чтобы этого бесцельного проступка никогда не было, так как тот не помог ему добиться мужского триумфа, и нашел решение проблемы в такой фикции: это было очистительное чудо, которое совершил с ним бог. Так он опять оказался на высоте, развернулась вовсю его фантазия о собственном предназначении, он состоял в непосредственной связи с богом, получал от него задания и приказы и из этого создал бредовую конструкцию, что он пророк на земле. Также и мастурбацию, которую он практиковал иногда, он называл чудом, чтобы таким образом избежать чувства приниженности. Среди всего прочего у него появились такие двигательные стереотипы: время от времени он резко выпрямлял корпус и вскидывал голову – это движение я истолковывал в случаях истерики как мужскую позу, ассоциированную с эрекцией.

«Говорить всем горькую правду!» В этих словах заключена суть подобных взглядов. Невротик использует правду, чтобы сделать другим больно. Приятную правду от нервозных пациентов никогда не услышишь без того, чтобы вскоре у них не наступила реакция, обычно обострение болезни. Любое побуждение любви, которое ощущается как женское, как подчинение, влечет за собой побуждение ненависти в обличье правды – «слово мужчины!». При шизофрении также можно обнаружить такую стадию, когда сомнение в собственной мужественности преодолевается благодаря искусным трюкам и напряжению руководящей фикции в мужском протесте, когда компенсирующая предохранительная тенденция заставляет воспринимать буквально и аранжировать некий руководящий символ (как если бы вы были учителем, кайзером, Спасителем и т. п.).

Другие черты – капризность, необщительность – тоже легко распознаются как позиции готовности, всегда пригодные для того, чтобы свести на нет чье-то превосходство, не дать другому проявить его волю. Нервозный человек – типичный чудак и нелюдим; отклонившись от своего великого идеала, он впадает в сильнейшую неуверенность; он всегда готов гипостазировать и обожествлять свои собственные направляющие линии и перечеркивать линии других людей.

Эти черты находят и более широкое применение. Невротик принимает свою строптивость, свои разрушительные нападки за доказательства того, что другие хотят навредить ему, и, защищаясь, возводит стену своих принципов, в границах которой может чувствовать себя как царь и бог. Здесь возникают такие тенденции, как страстное стремление к одиночеству, иногда даже – желание быть погребенным или такой образ – быть сокрытым во чреве матери, словно погребенным заживо (Г. Грюнер). Порой я подмечал, что со стремлением пациента уединиться, чтобы реализовать свою жажду господства, связана его склонность подолгу сидеть в клозете. Абсолютно в том же направлении – добиться господства – ведут невротика его чрезмерная уступчивость и «прилаживание», оцениваемое им как женское качество. При этом пациент всегда ожидает, что таким способом он сможет пленить более сильного, отойти на линию превосходства и насладиться своим открытым триумфом.

Такую же воинственную готовность обеспечивает невротику его чрезмерная разборчивость. При этом он может обесценивать всех и всё, избегать принятия решений и вести себя как капризный ребенок, которого трудно накормить. Он будет разборчив там, где это лучше всего соответствует его тенденциям и где он может использовать наиболее выгодные приемы против других людей. Тем самым он обеспечивает себе определенное преимущество в выборе друзей, в еде, в любовных отношениях, в общении. Все должны с ним считаться, потому что он ведь больной, он ведь нервный. Эта черта характера достигает больших высот, когда ее начинает подпитывать страх перед половым партнером, страх вступления в брак. Тогда все девушки, все мужчины представляются ни на что не пригодными, и при таком обесценивании всех и каждого невротик находит опорную точку в некоем эфемерном идеале. В других случаях и в другом отношении эта черта обнаруживается как аранжировка, как осторожность человека, еще не преодолевшего свое слабое место – чувство неполноценности: он может довольствоваться уже тем, что «ветер дует с северо-северо-запада»[236], если этого требует его воля к власти. Нужно быть слепым, чтобы проглядеть в таких случаях надменность и высокомерие тех, кто требует «другого мира», «других людей», другого соотношения полов вместо того, чтобы решать насущные жизненные проблемы.

Всегда есть простой способ успокоить ребенка, если он выказывает какое-либо недовольство: заверить его, что в будущем, когда он станет большим, взрослым, все будет хорошо. От самих детей часто можно услышать: «Когда я стану большим, я буду…» Проблемой роста ребенок озабочен чрезвычайно, она беспрестанно всплывает в процессе его развития. Это относится к величине его тела, росту волос, зубов и, как только он начинает обращать внимание на сексуальный аппарат, – к росту волос на лобке и размерам гениталий. Установка ребенка на мужскую роль, о чем мы много говорили, требует совершенно определенных размеров собственной персоны в целом и частей тела по отдельности. Там, где ему в этом отказано – и здесь мы опять возвращаемся к основам, к неполноценности органов (в частности, это рахит, возможно, аномалии тимуса, аномалии щитовидной железы, половых желез, гипофиза и т. д.), – он оказывается в позиции мужского протеста, страстно желая достичь мужской значимости. И тогда у него усиливается повод для зависти, недоброжелательности, хвастовства, корыстолюбия, обостряется чувство масштаба, и он постоянно сравнивает себя с другими, особенно со значимыми лицами в его окружении, наконец, с героями сказок и прочих историй. Он смотрит в будущее, полный страстного ожидания, и его фантазия, подстрекаемая предохранительной тенденцией, исполняет все желания, а действительность и общество отступают на задний план. В результате невроз всегда означает также пустое разбазаривание времени.

Из-за препятствий, чинимых реальностью и особенно социальным чувством, навязчивое стремление невротика наделить личностный идеал более высокоценимыми мужскими чертами толкает его к изменению его главных направляющих линий таким образом, чтобы достичь равноценной цели окольными путями. Страстное желание реализовать для себя несбыточный идеал сбивает его с толку. Если на главной линии мужского протеста ему грозит поражение или он предчувствует таковое, то он ищет хотя бы временную цель-замену, воспринимаемую как равноценную, прибегая к усиленным защитным трюкам. С этого момента и начинается тот процесс психического преобразования, который мы называем неврозом, если только руководящая фикция не ведет к насилию над реальностью, а пациент воспринимает ее лишь как помеху, как это имеет место при неврастении, ипохондрии, неврозах страха и навязчивых состояний, при истерии. В психозе вперед выступает руководящая мужская фикция, облаченная в образы и символы из детства. Тогда пациент ведет себя уже не так, как при неврозе: как если бы он хотел быть мужчиной, быть «наверху», пытаясь достичь этого всеми средствами на более легком пути, вне практической сферы жизни, – а так, как если бы он уже был таким, благодаря искусному трюку предвосхищения; и только между прочим, как правило вначале, он упоминает, словно для обоснования (депрессии, идеи преследования, мании греховности, бреда обнищания), что он «внизу», что он немужественный, слабый. Существенно для психоза то, что пациент отрекается от того, что всех нас связывает, от логики, отказывается от «универсальности разума», тем самым демонстрируя также, что у него утрачено социальное чувство, функция которого и есть логика.

Теперь для наглядности я перейду к описанию некоторых черт невротического характера, которые либо напрямую устремляются к личностному идеалу, наполненному мужским содержанием, либо примыкают к нему так близко, что само собой напрашивается понимание их лишь как малых обходных путей мужского протеста; по общепринятому мнению, это активные, то есть мужские черты, и невротик всегда может апеллировать к этому мнению. Выше мы уже пытались показать, что при конструировании мужских черт характера выбор их зависит от фиктивной конечной цели и лишь в ограниченных пределах диктуется сознательным восприятием невротика или постороннего критика. Невротик также пользуется такими направляющими мужского протеста, которые, по общепринятой логике, не всегда или только отчасти представляются мужскими, как, например, кокетство, лживость и т. п. В качестве более прямолинейных черт характера, используемых для мужского протеста и более выраженных, чем в норме, можно выделить часто сознательно проявляемые тенденции быть полноценным мужчиной, быть отважным, агрессивным, открытым, жестокосердным, грубым, превзойти всех в силе, влиянии, власти, уме и т. д. Когда нервозный человек с уверенностью ожидает какого-то поражения или предчувствует его, то лежащее в основе характера чувство неполноценности требует усиленной надежной компенсации; осуществляется она через усиление воинственных готовностей, которые устремляются к мужскому чувству превосходства теперь уже окольными путями, абстрактным образом, используя одновременно зачастую противоположные черты – как искусный трюк. И тогда невротик может проявлять вместо упрямства или наряду с ним – покладистость, если нужно – неумеренность или скромность, грубость или мягкость, отвагу или трусость, властолюбие или смирение, мужественность или женственность. Они всегда служат ему для того, чтобы обезопаситься от поражения, или позволяют ему окольным путем повысить его личностное чувство либо обесценить других. То, что возможно победить, проявляя слабость, смирение, скромность, хорошо видно на примере женщин, а также многих прецедентов мировой истории.

Господство самостоятельно созданных идолов – руководящей фикции и ее вспомогательных линий – легко распознается во всех случаях, а в психозе проявляется со всей очевидностью. Одна моя пациентка, 22-летняя девушка, страдала ночным энурезом, днем у нее часто бывали приступы гнева и дурного настроения, только со мной и ни с кем другим она могла быть миролюбивой, и еще ее нередко мучили суицидные мысли. На примере ее сновидения я хочу показать, что все эти явления, плюс властолюбие, упрямство, но также и робость, были обусловлены мужским протестом, который, однако, зависел от конституциональной неполноценности органов мочеиспускания, что вкупе с некрасивостью и замедленным умственным развитием при статусе тимико-лимфатикусе вынуждало к компенсации – установке усиленной мужской направляющей линии. Чтобы этот случай стал более понятен, скажу сразу, что пациентка использовала для защищающего невроза реалии своего детства, образовав из энуреза готовность, и с этим симптомом «бросалась в бой» каждый раз, когда ее личностное чувство принижали. В этом примере также обнаруживается колоссальная власть тенденции к обесцениванию в аранжировке приступов, что вынуждало ее мать к полному самоотречению при выполнении нелегкой задачи и тем самым вводило ее в бессильное отчаяние. Но в то же время эта тенденция проявлялась в весьма распространенной простой форме, когда пациент как бы намекает на то, что виноват не он, а кто-то другой, тем самым принизив этого другого. Следующее сновидение пациентки особенно ясно показывает, против кого направлен ее невроз:

Незадолго до этого она рассказала, что часто просыпается в слезах, не зная причины своего плача[237]. Исходя из патогенеза ее болезни, уже тогда мне совершенно понятного, получалось, плач имел особое значение в отношениях с матерью, представляя собой одну из обычных детских наступательных готовностей с целью уменьшить превосходство матери и вызвать мягкое обращение с ее стороны. Рассказав сновидение, пациентка замечает: «Вы, конечно, подумаете, что правы в своем мнении о моем плаче». Такие и подобные замечания регулярно слышишь во время психотерапевтического лечения, и нужно не пропустить скрытую в них критику врача – как проявление тенденции к обесцениванию, направленное против всех. Данное умеренное ее проявление при отсутствии более резких реакций позволяет ожидать, что энурез уже поддается излечению. (Раньше в подобных случаях она едко и пристрастно отмечала, что я совершенно не прав, или якобы «забывала» те сновидения и мысли, которые подтверждали мою правоту.) Я утвердился в своем предположении, когда пациентка сообщила, что сразу после этого сновидения она сняла постельное белье, которое было лишь немного запачкано, и тайно его выстирала. Прежде она никогда так не поступала, потому что вид грязного белья предназначался для матери.

Сновидение пациентка объяснила так: она твердо убеждена, что мать рассказывала о ее энурезе всем знакомым. Кажется, все родственники знали о ее недуге. Как-то раз дядя, очевидно, чтобы ее утешить, рассказал ей, что и он, и другой брат матери довольно долгое время мочились в постель. В сновидении пациентка с упреком дает понять матери: эта болезнь – из твоей семьи, ты виновата, что я пачкаю постель, «грязная простыня – от тебя!». Далее она рассказывает, что, меняя белье, нередко берет вместо простыни пододеяльник; один закрытый, а другая открытая, добавляет она, а в ящике можно легко перепутать.

За этой мыслью отчетливо распознается проблема «открыто и закрыто» как выражение противоположности полов. Пациентка обвиняет в своей болезни мать, но, так сказать, краем глаза видит и первоначальную причину, «приводную пружину» ее страдания – принадлежность к женскому полу, в которой тоже виновата мать, и выдает нам в мужском протесте своего сновидения то, как мало она учитывает разницу между мужчиной и женщиной. Это похоже на заявление Жорж Санд, что будто бы существует только один пол. Споры и плач – преобладающие формы агрессии пациентки против матери, так она пытается усилить привязанность матери, и энурез служит той же цели. Из других особенностей ее невротической психики видно и то, что она оперирует готовностью к энурезу также и против мужчин, против брака и таким способом пытается уклониться от «господства мужчины».

На примере этой пациентки можно проследить, как изменялась форма руководящей фикции. Первоначально это было «Я хочу быть мужчиной», в вышеупомянутой стадии лечения – «Я хочу превзойти мать так же, как мужчина», а ближе к концу лечения ее фикцию можно описать примерно так: «Я хочу принизить мать женскими средствами». В одном сновидении – то есть в предварительной попытке, в качестве пробного удара – эта направляющая линия находит более яркое выражение. Сновидение такое:

Этому сновидению предшествовали разговоры и рассуждения на тему «свободной любви». Горящая кровать, как полагает пациентка, олицетворяет любовные утехи. Переведем это сообразно нашему пониманию сновидений: «Что было бы, если бы я предалась свободной любви? Тогда бы моя мать была опозорена, а я бы смеялась над ней, я бы превзошла ее».

Обратите внимание на понятие «гореть» в противоположность «воде» (моча, энурез)[238] – такое часто наблюдается в психической надстройке мочевыделительной функции – и на выраженную на этом «мочевом языке» метафору. Смех в этом сновидении равноценен плачу в предыдущем. То и другое показывает направленность агрессии, нацеленной на то, чтобы почувствовать власть над матерью. Этот случай также наглядно демонстрирует несостоятельность гипотезы расщепления личности. Ошибочным было бы и предположение о реальном сексуальном желании; разве что с целью принизить мать пациентка разыгрывала роль властного мужа – тогда бы это средство подошло.

Руководящая фикция равенства с мужчиной тем или иным образом выражается у всех девушек и женщин. Как показано в вышеописанном случае, это изменение ее формы обусловлено реальностью и маскирует мужской протест. Кроме того, при анализе невротических пациенток важно обнаружить тот момент в их душевной жизни, когда они протестуют против своего чувства женственности. Такой момент находят всегда, так как стремление к возвышению личностного чувства заставляет пациенток конструировать надежные направляющие линии, противоположные идее «женского». У нормальных девушек и женщин это в основном идеи эмансипации, воинственные черты, направленные против мужчины и его привилегий. В частности, стремление по возможности сократить дистанцию между полами выражается в одежде, манере держаться, обычаях, законах, мировоззрении. Во всех этих аспектах у невротиков поднимается мужской протест. В одежде отдается предпочтение ярким, но по-мужски простым вариантам моды, часто удлиненным фасонам и очень высокой обуви. Или же отвергаются все «женские» фасоны одежды. Особенно ожесточенная борьба ведется против корсетов, она направлена против «сковывания», но может служить и другим целям: нередко такая борьба инсценируется для того, чтобы уклониться от общества, или она направлена против матери; впрочем, сегодня мода на корсеты уже устаревает. Манера держаться и привычки невротичных женщин порой настолько «мужские», что это бросается в глаза с первого взгляда. Сидеть нога на ногу, скрещивать руки на груди – вот предательские признаки, так же как и идти по левую руку от спутника, как обычно ходят мужчины, не позволять никому встать перед собой (например, в танце) и т. д. Выраженная переоценка мужского начала в мировоззрении невротической пациентки с избытком перевешивается обесцениванием мужчины на практике. В сексуальных сношениях преобладает анестезия[239]; предпочитаются мужские или унижающие мужчину позиции.

Схожие особенности присущи невротической психике мужчины. Он исходит из фиктивного, женского, восприятия, чтобы достичь чувства совершенной мужественности. Один из моих пациентов, страдавший невротической астмой, очень наглядно продемонстрировал эту динамику. Он был хилым ребенком и страдал экссудативным диатезом – на эту связь указывал Штрюмпель. Частые катаральные воспаления давали ему возможность уже в раннем детстве помыкать матерью. Она брала его к себе в постель, ухаживала за ним и потакала всем его желаниям. Но он очень рано перешел под присмотр строгой гувернантки, с которой не мог справиться, несмотря на свою вспыльчивость и необузданность. С ней он чувствовал себя слабым и научился детским хитростям, помогающим ему избежать ее жестких методов воспитания. В частности, он симулировал и преувеличивал свои катаральные симптомы, аранжировал кашель и, произвольное поначалу, раздражение слизистых оболочек гортани и трахеи посредством своеобразного форсированного дыхания; он вызывал у себя астматические явления по образцу потуг при запоре – напряжением брюшного пресса, а также сильным смыканием голосовой щели. Вскоре он обнаружил, что с такими симптомами он может свободно приходить в спальню матери, и в течение нескольких лет развивал астматическую готовность, которую мог неосознанно активировать в любой момент, когда, движимый фиктивной направляющей целью, хотел повелевать всем домом, а вместе с тем и гувернанткой. В конце концов он добился того, что гувернантке запретили строго обращаться с ним и наказывать его.

Мы видим, что его личностный идеал теперь имел в своем распоряжении невротическое оружие, которое давало пациенту возможность избежать поражения и чувства неполноценности, и что он стремился взять верх окольными путями: не упрямством и вспыльчивостью, не отвагой и мужественностью, а с помощью хитрости и лукавства, немужского поведения, трусости и опоры на мать. Эти уловки, гипостазированные и переработанные в бессознательно действующие механизмы готовностей, обеспечили ему необходимую для жизни защиту. Его невротический симптом сохранялся и работал через вторичные вспомогательные линии «хочу иметь всё», через его властолюбие, своеволие и неуступчивость, а одновременно и через трусость[240], страх всего нового, страх перед мужчинами и женщинами и через постоянно оживляемую этим страхом тенденцию к обесцениванию, которая вкупе с его агрессивными готовностями играла важную роль. Этот невротический симптом стал для него как бы новым органом, своеобразным средством добиться значимости, завладеть своим окружением, и при этом он всегда мог искать защиты у матери. С ней он чувствовал себя в безопасности, как ни с какой другой женщиной, и таким образом дошло до того, что он неизбежно влюбился в свою мать, хотя при ближайшем рассмотрении эта влюбленность скорее походила на тиранию.

У него были фантазии на тему беременности, которые создавали ему унизительное ощущение женской роли и могли чередоваться с идеями кастрации и фантазиями о превращении в женщину. Навязчивая склонность к мастурбации показывает попытку победоносно эмансипироваться от женщины, избежать поражения, вести себя как мужчина, которая переросла в равнонаправленные фантазии величия: таковы были две формы его мужского протеста. Наглядным доказательством своей неполноценности он считал небольшие размеры своих гениталий, причем в его восприятии они были еще меньше, чем на самом деле. С детства он пытался отнести все свои неудачные акции и все поражения на счет маленького пениса, а также связывал с этим все свои переживания и группировал их с точки зрения взаимосвязанных противоположностей «мужское – женское». «Маленький пенис» был для него образным понятием, пограничным между мужским и женским началом, и оно было выстроено, как и поведение пациента, на идее физического и психического гермафродитизма и его трагизма. Неудивительно, что в психологическом анализе таких случаев со способом апперцепции «мужское – женское», который является одним из основ невротической психики, всегда наталкиваешься на сексуальные реляции. Их можно понимать как modus dicendi, как жаргон и образный способ выражения, и раскрывать соответственно этому; при этом в мужской сексуальной символике выражаются сила, победа, триумф, в женской – поражение, в той и другой одновременно – невротические искусные трюки, большей частью также в извращенной или гермафродитической символике. Из этой последней легко вывести тенденцию к тому, чтобы одолеть соперника.

У нашего пациента, помимо сексуального способа выражения, вскоре выявился еще и способ апперцепции, основанный на противопоставлении вдоха и выдоха и обусловленный неполноценностью его дыхательного аппарата (включая нос). Подобными образами мы пользуемся и в повседневной речи. Так, вздох облегчения, после того как «сдавило грудь», можно описать словами «теперь опять стало можно дышать». Пациент также мог пантомимически изобразить свою погоню за приоритетом, страстное желание быть первым у цели, вспоминая состязание в беге в мальчишеские годы. В одном сновидении, уже ближе к концу лечения, он использует образно понимаемую способность свистеть, чтобы подчеркнуть свою мужественность «респираторно». Сновидение такое:

Незадолго до этого он завязал отношения с гувернанткой в семье своего женатого брата и спросил у нее, часто ли брат посещает свою жену по ночам. Девушка ответила отрицательно. Умение свистеть – мечта всех маленьких мальчиков, да и девочки часто хотят овладеть этим мужским навыком. В этом сновидении пациент проводит пробное сравнение, проверяя, «дорос» ли он до своих родственников мужского пола; и от своей линии, происходящей от женского восприятия, приходит к мужскому протесту: да, он дорос до всей четверки.

Подтвердилось и мое наблюдение, что нервозный человек воспринимает свое сексуальное либидо по типу и величине и может изобразить его так, как этого требует фиктивная конечная цель; поэтому ничем не обоснована любая психологическая концепция, которая считает фактор либидо конституционно заданным в какой-то определенной величине и усматривает в его вариациях и судьбах сущность невроза. В частности, сексуальные желания и сексуальное возбуждение легко аранжировать, и они всегда тем или иным образом подчинены мужскому протесту. Идентификация мужественности с сексуальностью происходит в неврозе посредством абстракции, символизации и образного «языка органов», и этот фальсифицирующий искусный трюк невротика наполняет его мышление сексуальными образами в основном потому, что он и в любви пытается подчинить себе другого[241].

Неуступчивость и скрытая страсть к ссорам, состоящая в теснейшей связи с тенденцией к обесцениванию, ставят перед психотерапевтом трудную тактическую и педагогическую проблему. Во всех случаях они выдают слабое место пациента – чувство неполноценности, которое принуждает его к компенсации. Простой и наглядный подход дает нам инструмент для разоблачения невротической агрессии пациента. Представьте себе, что нервозный человек чувствует себя обделенным, лишенным всей своей значимости, и понаблюдайте, с помощью каких искусных трюков он пытается восстановить эту значимость, компенсировать ее утрату. Прежде всего не стоит слишком принимать на веру его устное изложение и подчеркивание его желания. Даже при самых искренних заявлениях лучше поступить по примеру Одиссея у острова с сиренами и заткнуть уши. Добрую волю нужно видеть, а не слышать. Понаблюдайте за этим, как за пантомимой, и вас озарит светом истины. И тогда легко обнаружится множество готовностей, черт характера, симптомов и синдромов, которые могли бы репрезентировать некий идеальный орган, но нужно быть готовым к тому, что это загадка, которую надо расшифровать. Ибо этот идеальный орган – а именно невроз или психоз – имеет, вероятно, мужское происхождение, и его предназначение – не дать снизить личностное чувство пациента и вернее приблизить последнего к его цели – превосходству. Однако суровая действительность наотрез отказывается служить этой фикции, так что приходится выбирать самые причудливые обходные пути, и целью становятся бесполезные частичные и мнимые успехи. Почти никогда при этом пациент не приближается к своей конечной цели[242]. И без помощи психотерапевта, в роли которого лишь в редких случаях может выступать сама жизнь, сама судьба, все снова и снова поднимается при неудачах эта «воля к видимости» и усиливаются абстрактные, принципиальные линии старой руководящей фикции.

Один из наиважнейших обходных путей, на которых действует этот идеальный орган, а точнее, мужской протест, – это тенденция к обесцениванию. О ней мы потому так много и говорили, что она сразу бросается врачу в глаза и оборачивается против врача, и она всегда выражает силу невротического стремления. Это всегда имеющаяся в наличии отправная точка, исходя из которой пациент получает возможность самопознания, и она также всегда лежит в основе того явления, которое Фрейд описал как сопротивление и ошибочно истолковал как следствие вытеснения сексуальных влечений. С этой тенденцией к обесцениванию невротик приходит к врачу и ее же уносит домой после окончания лечения, но значительно ослабленную, до степени «нормальной». Разве что большее самосознание пациента теперь, как страж, пресекает ее проявления и таким образом вынуждает его проложить «полезные» пути для страстного стремления «наверх» и приглушить его.

Все сомнения пациента, любую критику с его стороны, его забывчивость, опоздания, всевозможные требования, ухудшение в его состоянии после начального улучшения, его упорное молчание, так же как и то, как цепко он держится за свои симптомы, – все это следует понимать как эффективные средства, которыми пользуется тенденция к обесцениванию, направленная также и против психотерапевта, и чтобы понять это, требуется известная смелость. Причем ошибиться тут трудно – такое понимание чаще всего оправданно и подкрепляется совпадением равнонаправленных тенденциозных проявлений и их сопоставлением. Часто речь идет о самых мелких проявлениях. Должен ли я добавлять, что даже очень большого опыта, даже самых обширных познаний, касающихся тенденции к обесцениванию, хватает ровно настолько, чтобы не быть захваченным врасплох? И что для успеха лечения совершенно необходимы чувство такта, отказ от высокомерного авторитета, постоянно ровное дружелюбное отношение, бдительный интерес и уравновешенность по отношению к больному: с ним нельзя вступать в борьбу, которую он, однако, в любой момент может начать.

Одному заикающемуся пациенту пришлось разъяснить на схеме расположение гортани. Он собирался взять рисунок домой, чтобы еще раз поразмышлять над ним, но вместо этого оставил его у меня на столе. На следующий день он опоздал на четверть часа, зашел сначала в туалет, рассказал о другом пациенте, который жаловался на меня, а затем, помолчав, сообщил о сновидении следующего содержания:

Толкование показало, что речь шла о рисунке гортани, на котором гортань была изображена отходящей прямо вниз. В сновидении пациент спорит со мной, как будто хочет сказать: а как бы это выглядело, если бы мой врач был не прав (идущий наклонно цилиндр)? И этим демонстрирует мне свою недоверчивость, опасение, что его обманут, а также направленную против меня тенденцию к обесцениванию. Она-то и выразилась в его бессознательных приемах – забывчивости, опоздании, тенденциозном сообщении о другом пациенте и, наконец, в пробной попытке в сновидении счесть меня неправым. Можно было обоснованно ожидать, что пациент с той же целью применит против меня и свое заикание. Несмотря на множество противоречий, он навязывает мне роль своего бывшего учителя, которого часто поправлял. Так он может действовать против меня своими старыми готовностями[243]. Это явствует из его замечаний о сновидении; в дальнейшем также становится ясно, что он ухватился за свою болезнь и держался за нее, чтобы обеспечить себе превосходство над отцом и тем самым обесценить его.

Одна пациентка попала ко мне на лечение из-за депрессии, суицидных мыслей, истерик с судорожным плачем и лесбийских наклонностей, и после короткого курса я направил ее к гинекологу, заподозрив поражение половых органов. Гинеколог удалил большую миому и пообещал, что после этой операции невроз пройдет. Пациентка уехала к себе на родину и написала мне оттуда, что теперь она узнала: гинеколог был прав. Хочется надеяться, что операция, выполненная им одной графине, о чем пациентка вычитала в газете, на этот раз удалась ему получше. Вскоре после этого пациентка появилась у меня, покритиковала одну из моих работ, которую где-то раздобыла, выказала свой чрезвычайный интерес к моему лечению, сообщила, что ее состояние такое же, как и до операции, и исчезла. Фрагмент из ее истории болезни во время лечения у меня показал среди прочего, что она была в разладе со всем своим окружением, абсолютно подчинила себе мужа, ненавидела маленький городок, в котором жила, и играла роль мужчины в отношениях со своей подругой, и в сексуальном, и в психическом смысле. У нее был чудовищный страх иметь детей, а половой акт был невыносим, потому что муж казался ей слишком тяжелым. Однажды в период курса лечения он посетил ее в спальне, а накануне ей приснился такой сон:

Она сообщила спонтанно, что это типичный сон, который почти регулярно повторяется в период менструаций. На этот раз до менструаций было еще далеко. Это сновидение позволило отчетливо увидеть попытку использовать чисто женскую ситуацию (менструации) для мужского протеста – отказа от сексуальных сношений. Более глубокий анализ наверняка вскрыл бы детский энурез (огонь – миома)[244], но лечение было прервано. Я получил от этой пациентки еще одно письмо, в котором она уверяла, что теперь она хочет, следуя моим советам, жить в мире со своим окружением. Думаю, что ей это все еще давалось бы нелегко.

Упрямство, дикость, неподобающее поведение тоже могут служить для пациенток доказательствами того, что они мало пригодны для женской роли. Приготовления к этому начинаются уже в раннем детстве и постепенно приводят к физическим и автоматизированным психическим привычкам в поведении, мимике, физиогномике и к определенной аффективной готовности. При этом характер оформляется в соответствии с идеальной направляющей линией, и к нему «пристраиваются» установки пациента. Во многих случаях эти черты выражены прямолинейно и служат непосредственно для демонстрации превосходства. Но нередко происходит изменение формы руководящей фикции, будь то из-за возникающих противоречий в направляющей линии в случае реального либо угрожающего поражения или из-за того, что́ обычно прикрывается этим, – сопротивления реальности, оцениваемого как непреодолимое. Тогда, под прикрытием соответствующей аранжировки – защищающего страха, защищающего чувства вины либо иных защищающих черт (по этому поводу мнения авторов разнятся) – происходит поворот на невротический обходной путь. Но готовности сохраняются. Просто, когда пациент должен бы ответить на какую-то ситуацию изначальной сформированной аффективной готовностью (яростью, гневом, агрессией), невротическая осторожность заставляет его отвечать страхом, чувством вины, припадком.

Часто обнаруживаются тенденциозно сгруппированные воспоминания о каких-то крайностях, мысли и обманчивые представления, будто ты безмерно чувственный, ненасытный, демонический, преступник, иногда очевидны аранжированные безрассудства и несчастные случаи – все это в качестве напоминания призывает к осторожности. Или же все снова и снова, непосредственно перед принятием решения, прямолинейная (мужская) агрессия прекращается, и этим очень часто отличаются или объясняются невротические любовные отношения. Под влиянием предохранительной тенденции в них также может произойти поворот в направлении перверзии, или направляющая линия ведет к поискам защиты у матери, отца, бога, в алкоголизме или в какой-то идее. Попытки невротичных женщин «подняться» женскими средствами, превзойти по крайней мере всех женщин имеют следствием чрезмерную чистоплотность, «манию уборки», мазохистское[245] подчинение или кокетство, желание нравиться и непрекращающийся флирт. И всегда тут же можно найти черты или предательские признаки того, что и в этих случаях руководящая фикция всесильна и стремится достичь своей цели этими окольными путями.

Повышенную в некоторых случаях сексуальность не следует понимать как подлинную, данную от природы; скорее, она связана с фикцией и объясняется тенденциозным вниманием, непрерывно направленным на эротику. То же относится и к перверзиям и якобы пониженному либидо – на самом деле они конструируются на невротических обходных путях. Любые сексуальные отношения в неврозе – это только притча, иносказание.

Страх перед превосходством мужчины и борьба против него часто облачаются в фантазии на тему оскопления, которые должны обесценить мужчину. В сновидениях невротических пациенток это ясно прослеживается и доказывается одновременными обесцениваниями, в нашем смысле, другого рода. Приведу здесь одно из таких сновидений. Пациентка пришла ко мне на лечение вскоре после операции по поводу свища, ее мучили навязчивая мысль и постоянное беспокойство. Навязчивая мысль была такая: «Я ничего не смогу достичь». Уже на первой нашей встрече она выразила сомнение в том, что я, врач, смогу чего-нибудь достичь. Та же линия обесценивания пронизывала ее сновидение. Ей приснилось:

Хирург, делавший операцию, обещал ей полное излечение и сдержал слово. Он ей чем-то обязан, поэтому не хотел брать гонорар. Пациентка очень взволновалась из-за этого и восприняла это как унижение. Какое-то время она мучилась мыслями, как ей перестать чувствовать себя обязанной. Марией зовут ее горничную, с которой она никогда не разговаривала об операции. Если бы у пациентки снова открылся свищ, она бы пошла, естественно, к хирургу, а не к горничной, и высказала бы ему свое мнение. В сновидении Мария, женская прислуга, – это хирург. Пациентка представляет себе то, что требуется ее мужскому самоощущению: врач плохо прооперировал, не сдержал слова, он «баба» и служанка одновременно. Так она видит способ достичь всего, чего хочет, если бы все было наоборот, а она была бы мужчиной.

При изучении опубликованных анализов любой психологической школы всегда можно найти механизм невротического протеста. Я хотел бы подчеркнуть эту взаимосвязь на примере одного случая мигрени.

Пациентка сразу же рассказала, что в детстве постоянно ссорилась со старшими братьями, потому что хотела командовать ими. Следы воспоминаний подобного рода заставляют предполагать скрытую борьбу против мужского доминирования. И всегда будет верным предположение, что и другие черты характера укажут на эту борьбу, цель которой – сравняться с мужчиной. Не дожидаясь моих вопросов, пациентка продолжает рассказывать, что в детстве играла почти исключительно с мальчиками и они «обращались с ней как с равной». Это выражение отчетливо выдает отношение к мужскому полу и его повышенную оценку, что сближает девочек с отцом, а это легко истолковать превратно: как сексуальную влюбленность в отца и нечто относящееся к «комплексу инцеста». Сказанное в полной мере относится к нашей пациентке. Она сделала отца образцом для подражания, а когда однажды поймала мать на лжи, стала особенно ценить и культивировать в себе такие отцовские качества, как правдивость и пунктуальность[246]. Она вспоминает также, что отец часто высказывал сожаление, что она не мальчик, и что он очень хотел, чтобы она училась. В этой ситуации у пациентки естественным образом развилось личностное чувство, в котором не могли не присутствовать честолюбивые устремления. При этом и окружающие, и она сама замечали ее застенчивость, из-за которой многие ее замыслы заканчивались крахом. Подобную застенчивость всегда можно найти в предыстории невротиков. Она идентична чувству неуверенности, которое таким образом проявляется в отношениях с другими людьми. Покраснение лица, заикание, потупленный взгляд, отгораживание от общества взрослых, волнение перед экзаменом и «предстартовая лихорадка» – все это нередко сопровождает попытки сближения с чужими людьми, завязать с ними отношения. При этом, как правило, наблюдаются замкнутость и недовольство. В качестве источника этой неуверенности, с которой также связаны сильная стыдливость и склонность краснеть, анализ обычно вскрывает органически обусловленное чувство неполноценности: неполноценность органов, которая отражается в психике, детские дефекты, сильное психологическое давление со стороны родителей или братьев и сестер и, наконец, действительную или мнимую женственность, которая очень рано оказывается в сильном противоречии с кем-то из мужчин в семье (отец, брат). И тогда аналогией, по которой ребенок воспринимает многообразные ощущения обделенности, униженности, неполноценности, становится обычно символически понимаемая «не-мужественность», что означает идеи кастрации и мысли о женской роли в половых сношениях, об оплодотворении и зачатии, но кроме того, о преследовании, опасности быть заколотым, раненым, о падениях и «нахождении внизу». Все эти фикции возникают в грезах, галлюцинациях, сновидениях, поскольку они не полностью замещаются фикциями мужского протеста, и все эти фикции выражают чувство обделенности, которое выражается в мысли «Я всего лишь женщина!», в то время как личностное чувство стремится «наверх» и навязывает позицию мужского протеста.

Наша пациентка говорила, что представления о половых сношениях появились у нее очень рано, когда она еще за недостатком опыта не учитывала окончательность половой роли. В таких случаях мы всегда должны ожидать, что обнаружатся застенчивость, стыдливость и сомнения, а позднее – страх перед экзаменом и принятием решений во всех формах. Если разобрать эти черты характера психологически, то за ними можно вскрыть недостатки и несовершенства более значимые. Обычно уже очень рано обнаруживаются или выдвигаются на передний план поиски равенства с мужчиной, в то время как во многих случаях «вянет, как цветок, решимость наша»[247] под воздействием безнадежности. Так как прямой путь к мужественности закрыт или кажется таковым, женщины ищут окольные пути и выходы из этого положения. Один из таких выходов – полноценное социальное стремление к эмансипации женщины, другой – невроз, конструирование этого «идеального мужского органа», в частной жизни. В тяжелых случаях происходит полный отход от общества, изоляция, порой идентичная заключению в сумасшедший дом.

Наша пациентка в детстве стремилась повелевать мужчинами, братьями и отцом; с матерью она, по-видимому, справлялась легко. Отец был ею совершенно очарован. При некоторой практике можно было легко сделать вывод о тенденции ее невротических симптомов: в браке ее головные боли и мигрени служили ей средствами повелевать мужем. И в этом она искала своего рода замену «утраченной» мужественности.

Я знаю, какое здесь можно выдвинуть возражение. Это жалкое состояние при неврозе, ужасные боли при невралгии тройничного нерва, бессонница, обмороки с потерей сознания, параличи, мигрени – как можно пойти на все это ради такой шаткой цели, как равенство с мужчиной? Я сам долго боролся с этой очевидной вроде бы мыслью. Но разве это сильно отличается от тех случаев, когда люди всю жизнь готовы выносить какие угодно муки ради какого-нибудь другого мыльного пузыря? Разве не живет во всех нас «воля к видимости» (Ницше), заставляя нас переносить любые несчастья? И на этом же невротическом обходном пути к мужественности находятся, как я уже доказывал, преступления, проституция, психоз, самоубийство! Все эти доводы, как и то обстоятельство, что психические механизмы в человеческой психике действуют бессознательно, я могу привести в пользу моей точки зрения. Однако установленное мною преувеличение в оценке конечной цели, кажущейся более высокой, является надежным краеугольным камнем терапии неврозов. И из этого возражения я извлекаю пользу при работе с пациентами, стараясь показать им, как они, поставленные перед выбором между естественной ролью и невротическим мужским протестом, выбрали из двух зол большее.

Из предыстории нашей пациентки можно еще обратить внимание на то, что она никогда не любила играть в куклы и вплоть до замужества получала больше всего удовольствия от гимнастики и спорта. Эти занятия тоже служат заменой мужественности, и это ясно не столько потому, что они «мужские» сами по себе, сколько благодаря их взаимосвязи с другими «мужскими» склонностями и особенно той настойчивости, с которой пациентка рассказывает об этом. Она также страстно увлекалась туризмом, но после рождения ребенка (а она, несомненно, желала и ожидала только мальчика) от этой страсти осталась только сильная тяга к путешествиям.

Было бы ошибкой предполагать, что описанные здесь и отмеченные самой пациенткой черты характера – это лишь островки в бескрайнем море женской души. Скорее следует принять, что эти мужские черты образуются под давлением доминирующей тенденции, что они происходят из некоего жизненного плана; и они отчетливо проявились потому, что это было возможно, в то время как вокруг них существует неотчетливое, лишь при случае проступающее желание быть мужчиной, которое используется больше для препятствования и переработки влечений, кажущихся женскими, прежде чем стать самостоятельным. В этой борьбе мужских влечений против женских личностное чувство окончательно встает на мужскую сторону и использует всплывающие вдруг женские влечения, среди которых и сексуальный инстинкт женщины, для того, чтобы собрать[248], сгруппировать, преувеличить и подчеркнуть их как унизительные, несущие опасность; и тотчас же заменить их сторожевыми постами, чтобы они были лишены своего влияния. Эти сторожевые посты – различные защитные механизмы – простираются далеко за границы сферы женских влечений. Всегда оказывается, что эти защитные механизмы и бдительные готовности, а в их числе и болезненные симптомы, не только выполняют свое предназначение – предотвратить поражение, но и отравляют пациентов чрезмерной осторожностью, так что те в конце концов становятся ни на что не способными. Тогда только исчезает первичная неуверенность, которая, по сути, то же, что страх женской роли, но он переносится на все сферы жизни и выталкивает больного из социума.

На этой линии отступления мы и обнаруживаем всех наших пациентов, их симптомы являются гарантией того, что им не придется вновь окунуться в сутолоку жизни. Из этого складывается некий образ, в котором часто можно увидеть возврат невротика к более простым, детским отношениям и связям, совершается ли он лишь после изначально нормального развития или же вообще препятствует этому развитию. При этом пациент в некотором роде словно возвращается в свою детскую. Может необычайно усилиться привязанность к семье, или вместо любви к родителям развивается прежнее детское упрямство, и обе эти установки берутся за образец поведения, как если бы пациент во всех людях искал отца или мать. Несмотря на то что эта фикция ввергает его в противоречия с реальностью, он держится за нее, потому что когда-то в своей детской он чувствовал себя в безопасности. Р. Киплинг рассказывает, как наблюдал больного человека, лежащего в агонии, и как перед самым концом с его губ сорвался ожидаемый крик «Мама!». Чтобы понять это страстное стремление к безопасности, послушайте, как маленькие уличные мальчишки, попав в беду, тут же взывают к матери. Тем же желанием найти защиту пронизано почитание Божьей Матери[249]. У девочек жажда безопасности, как правило, более ярко выражена по аналогии асексуального отношения к отцу. Фантазии на тему материнской утробы, выдвигаемые на первый план Г. Грюнером, я находил у невротиков только тогда, когда они хотели выразить, что лишь у матери можно найти покой, или когда у них были суицидные мысли – как желание вернуться в состояние до рождения. (Гермафродитическое «Вперед – двигаясь назад»[250].)

Наша пациентка в детстве, будучи девочкой, тоже старалась опереться на отца, который ее весьма баловал. Мать, как это часто, к сожалению, бывает, больше была привязана к сыновьям, то есть к братьям пациентки. Эта особенность в конечном счете тоже обусловлена более высокой оценкой мужского принципа, который отцу, поскольку он сам мужчина, не соблюдать легче. Прежде всего пациентка вскоре заметила, что отец начинал усиленно заботиться о ней, как только она заболевала. Поэтому она особенно полюбила болеть, ведь тогда ее баловали еще больше, окружали любовью и кормили лакомствами. И это, наверное, означало для нее самую подходящую замену утраченной, как она считала, мужественности, поскольку она приобретала неограниченную власть в доме, все ее желания удовлетворялись, а еще можно было избежать неприятных стычек в школе и неприятных встреч в обществе, стоило только почувствовать себя больной. И да, она чувствовала себя в абсолютной безопасности, когда отец полагал, что она больна. И она стала иногда намеренно вести себя так, как если бы была больна, то есть прибегать к симуляции и аггравации[251].

Факт симуляции в детском возрасте очень часто обнаруживается в предыстории невротиков[252]. Я уделил много внимания этому явлению (в «Психическом лечении невралгии тройничного нерва»[253]) и рассказывал, как ребенок может прикидываться глухим, слепым, глупым, сумасшедшим и т. п. Е. Джонс также упоминает этот факт в своей работе о Гамлете[254] и указывает на аналогию притворства Гамлета с детским притворством. Исторических примеров – Саул, Клавдий, Одиссей и др. – вполне достаточно, и они показывают нам эту проблему в ее чистом виде. Доминирующая мысль при этом всегда одна и та же: как мне защититься от опасности, как можно избежать поражения? Ясно, что невротик, если его восприятие построено по аналогии «мужчина – женщина», усматривает в овладении какой-то ситуацией мужской эквивалент, замену мужественности и защиту от угрозы ее потерять. И техника симуляции заключается в том, что человек создает себе некую фикцию и ведет себя сообразно ей, то есть так, как если бы он имел соответствующий дефект, в то время как он твердо знает, что не имеет такового. Психически обусловленный невротический симптом проявляется, по нашему мнению, таким же образом, с той только разницей, что фикция не признается фикцией, за нее держатся как за истинную, подлинную (см. Теоретическую часть, глава III).

И как же часто понимание этой взаимосвязи позволяет нам увидеть не невротический симптом, а пограничный случай между двумя явлениями! Мы имеем в виду психологию сочувствия. Мы сочувствуем страданию другого так, как будто оно физически затрагивает нас самих. И да, мы можем даже предчувствовать это страдание еще до того, как оно наступило. Известные тому примеры – щемящее, тревожное чувство у некоторых людей, возникающее тогда, когда они видят других – горничных, кровельщиков или цирковых артистов – в опасных ситуациях или даже только думают об этом. Этот симптом встречается у людей, страдающих боязнью высоты: при опасности, угрожающей другим, они ведут себя точно так же, как если бы сами стояли, например, у окна или на скале. Движимые страхом, они отходят на безопасное расстояние от «опасного» места, то есть ощущают примерно то же, что ощущали бы сами, находясь в опасности. Обычно эти люди считают себя «стоящими наверху», и их важнейший жизненный принцип – «не упасть». В этом душевном напряжении отражаются противоположности «верх – низ», а также сильное чувство неполноценности – «Я не уверен!». Здесь явно видны чрезмерная осторожность и вчувствование, которые у невротиков настолько выражены, что иной раз они не перейдут мост из страха, что могут упасть в воду или броситься в нее. Похожие механизмы осторожности я находил при всех случаях боязни пространства; такие пациенты хотят уклониться от принятия решения, хотя могли бы справиться с ситуацией, с каким-то вызовом жизни или требованием сексуального партнера. Так же обстоит дело и при других фобиях, как я показал при обсуждении сифилидофобии[255]: это «вчувствование» в какое-то состояние, еще не наступившее, но с некоторой вероятностью ожидаемое, создает характерные симптомы и оказывается очень подходящим средством предохранительной тенденции, заменяя во многих случаях суровые предписания морали. При внимательном рассмотрении становится ясно, что подобное вчувствование в целях защиты от опасности лежит в основе любой черты характера, подобно тому как, согласно формуле категорического императива Канта, поступки каждого отдельного индивидуума должны быть такими, чтобы их можно было возвести до универсальной общечеловеческой максимы[256].

Итак, аналогично защитным фикциям симулянта[257], у всех людей, но особенно у невротически предрасположенных детей, имеются фикции, максимы, лозунги, которые предназначены для осуществления более сильной защиты соответственно их более сильному чувству неполноценности. И все эти формулы сводятся к простой сути: поступай так, как если бы ты превосходил всех или хотел этого! Содержание такого поведения, часто квалифицируемое как замена желания мужественности, предопределяется опытом ребенка или видом его органической неполноценности как цель, задающая направление, но при особых обстоятельствах из-за невротических событий претерпевает особые модификации, которые следует распознавать как изменение формы.

Посредством сопровождающих неприятных психических явлений неполноценность органов задает направление желаниям и таким образом включает процессы компенсации в психической надстройке. Здесь мы также видим предохранительную тенденцию в действии[258], и чаще всего она целесообразна и работает с неким страховочным коэффициентом, давая таким образом повод для сверхкомпенсации[259]. Превращение заикающегося Демосфена в великого оратора Древней Греции, глухонемой Клары Шуман – в музыканта-виртуоза, а также близорукий Г. Фрейтаг, многие поэты и художники с аномалиями зрения и музыканты с аномалиями слуха, ставшие известными благодаря своему творчеству, – все это примеры того, как посредством повышения внимания, усиленной тренировки и приобретенного мастерства осуществляется предохранительная тенденция к компенсации. То же самое происходит с болезненным ребенком, который хочет быть героем, и с неуклюжим мальчиком, страдающим гипотиреозом, который пытается быстро бегать и хочет впоследствии всегда быть первым.

Но чтобы направление предохранительной тенденции соответствовало цели, оно должно придерживаться конкретных примеров. И здесь мужчина представляется личностному чувству ребенка гораздо более выразительным образцом, чем женщина. По-видимому, женский образец берется для подражания только после предшествующей борьбы и только в том случае, если в восприятии ребенка это обеспечит достижение господства при меньшем расходе сил.

С нашей пациенткой дело обстояло так, как это довольно часто бывает в случае мигрени. Ее мать тоже страдала мигренями. Многие авторы утверждали, что мигрень часто «наследуется» от матери. Мы же допускаем мысль о наследовании мигреней в той же мере, что и мысль об органической обусловленности или наследовании неврозов и психозов[260]. Я уже как-то раньше[261] прояснял суть этого вопроса на случае одной семилетней девочки, а до этого часто убеждался, что приступу мигрени предшествует чувство незащищенности и обделенности и что этот приступ предназначается, большей частью по примеру матери, для того, чтобы поставить весь дом себе в услужение. Муж, отец, братья и сестры страдают от мигреней пациента не меньше, чем он сам. Так что мигрени можно поставить в один ряд с невротическими заболеваниями, которые должны обеспечить доминирование в доме, в семье. Тот факт, что это доминирование подразумевается мужским и часто может быть сведено к желанию быть мужчиной, выясняется из дальнейшего анализа. Но краткое рассуждение относительно того, что мигрени случаются в периоды менструаций, позволит нам и в этом случае увидеть недовольство женской ролью. Я нередко находил подобные взаимосвязи в случаях эпилепсии, ишиаса, невралгии тройничного нерва. Обычно оказывалось, что все эти заболевания были психогенными и возникали тогда, когда пациенту требовались более сильные гарантии безопасности. Так что причиной следует считать не наследование, а невротическую атмосферу в семье, отравляющую ребенка уже с раннего возраста. Неврозы, головные боли, мигрени, невралгия тройничного нерва и иногда эпилептические припадки наступают в такой психической ситуации, в которой надо было бы ожидать припадка ярости.

Сфера влияния нашей пациентки ограничивалась отцом, которого она, пожалуй, заполучила полностью; но это завоевание не могло полностью удовлетворить ее собственным целям, так что это «еще, еще больше!», как обычно бывает в неврозе, требовало закрепить ее право обладания отцом. Ее мать страдала мигренями, и периоды этих приступов были, как и у большинства таких больных, временем ее полного единовластия. Соответственно, наша пациентка, уже понимая ценность этой болезни, стала вести себя так, как будто тоже страдала мигренью[262]. И ей удалось то, что удавалось древнему человеку, дикарю, создавшему себе идола, который потом приводил его в содрогание: она сама сотворила себе мигрень. Конечное ее намерение, превосходство над всеми, стало самостоятельным и теперь могло вызывать у нее боль и печаль, как только пациентка нуждалась в них. Это театральное действо удавалось так хорошо, что пациентка благодаря его тенденциозной оценке уже перестала видеть в нем фикцию. Ведь этот спектакль дарил ей чувство превосходства и уверенности с мужем – так же, как раньше это было с отцом, когда эта уверенность почему-либо разлеталась вдребезги. Это была светлая сторона ее недуга, которой она, однако, никогда не могла насладиться, потому что и она сама, и ее родные, казалось, были поглощены только теневой стороной. Вызвать сочувствие мужа означало для пациентки доминировать над ним и сделать его послушным. А так как при этом всегда имелось какое-то «еще», то неизбежно должны были добавиться и другие замещающие образования, и важнейшим из них было – больше не рожать детей. Как и во многих подобных случаях (один из них я описал в «Практике и теории индивидуальной психологии»), дома этот вопрос даже не обсуждался: понятно же, что женщина с такими сильными головными болями не может иметь второго ребенка. Для полной гарантии к этому добавились бессонница, невозможность заснуть при любой помехе, упоминание о жилищных проблемах, необходимость защищать и баловать единственного ребенка[263].

То, что все эти явления были лишь новым обличьем ее старого желания равенства с мужчиной, доказал уже ее первый сон:

В отношении матери, которую она очень уважала, пациентка чувствует свое превосходство. Так же и в отношении отца, который делает ради нее все. Отец умер некоторое время назад. Вскоре после его смерти у пациентки случился страшный приступ мигрени. В сновидении отец оживает, и его личность означает для нее возвышение ее личностного чувства[264]. Она с давних пор была нетерпеливой, всегда боялась опоздать. Ее брат обошел ее – стал мужчиной. Она должна спешить, если хочет достичь вершины мужского личностного чувства: «Мужчина делает один прыжок там, где женщина делает сто»[265]. Накануне этого сновидения она торопилась на концерт, а мать задержала ее. Женщины часто опаздывают, а она так не хочет.

Действительность напоминает ей о том, что она все-таки женщина, как ее мама. Эта мысль заключена в картине совместного с матерью нахождения на вокзале. Ее воинственный аффект, идентичный мужскому протесту, направлен против мужчины, против отца. В ходе дальнейшего анализа часто всплывает обесценивающая мысль, что женщина сильнее, более жизнестойкая, более здоровая, чем мужчина. Добавляется еще один стимул к борьбе: то, что отец (мужчина) «вдруг внезапно появился». Таким образом, в то время как пациентка боится пропустить поезд, отстать, уступить кому-то другому (из контекста добавим: мужчине), она по мере приобретения все большего опыта замечает, что мужчина впереди, что он «наверху». Пространственные образы, абстрактные представления пространства, иллюстрирующие чувство, что тебя обошли, применяются в неврозе[266] в самом широком объеме, так как они подходят для того, чтобы посредством фиктивной, абстрактной противоположности – «всё или ничего!» – подготовить боевую позицию. Существует многократно испытанный (в основном мужчинами) бессознательный прием в живописи: власть женщины, так же как и страх перед нею, выразить тем, что поместить ее пространственно в более высокую позицию. В религиозных и космогонических фантазиях представление о превосходстве также часто выражается в том, что соответствующий образ помещается наверху. «Вечная женственность притягивает нас»[267]. В сновидении нашей пациентки просматривается антагонистическая схема «мужчина – женщина» в пространственном выражении, на что указывает, в частности, нахождение пациентки и ее матери рядом друг с другом – «мы с мамой».

Итак, первое сновидение пациентки во время лечения начинается с размышлений о роли мужчины и женщины. Даже если психотерапевт незыблемо убежден в большом значении этой проблемы для невроза, никогда не нужно упускать возможность беспристрастно истолковать продолжение сновидения и сопоставить новые подтверждающие данные с уже полученными. Дальнейшие объяснения пациентки касались цепочки для часов, которая была потеряна по вине ее мужа. Потери самих часов она не смогла припомнить. Когда я спросил ее о том, почему, по ее мнению, в сновидении вместо цепочки фигурировали часы, пациентка ответила с жаром, но несколько «не в тему», что огорчена потерей не цепочки, а висевшего на ней брелока, «висюльки». Если кратко, подвешенные на дамской цепочке часы идентичны с потерянной «висюлькой», о которой пациентка печалится и которой ищет замену.

Сновидение начинается с образного, пространственного противопоставления неполноценной женственности и полноценной мужественности и логично заканчивается выражением стремления к «замене» утраченной мужественности. На этой сконструированной фиктивной направляющей линии должны были располагаться также черты характера, аффективные реакции, готовности и невротические симптомы, что и обнаружилось впоследствии. Такие черты характера, как властолюбие, нетерпеливость, недовольство, упрямство и замкнутость, оказываются, как и многие другие, вторичными вспомогательными линиями, которые зависят от руководящей фикции – достижения «мужских» высот. Дальнейший ход мыслей показал, что она тенденциозно подчеркивает утрату отца, искусственно усиливая и продлевая свою скорбь, и это служит эффективным приемом в борьбе с окружающими.

При анализе неврозов и психозов очень часто уже в самом раннем детстве обнаруживается жестокость. Разумеется, было бы неверно соотносить поступки двухлетних детей с моральными мерками взрослых; применение силы детьми, которые еще стоят по ту сторону добра и зла, нельзя классифицировать как садизм или грубость, как это часто бывает, когда родители и педагоги рассказывают предысторию психопатов. Психическими, или, в нашем смысле, невротическими, эти проявления становятся лишь тогда, когда служат какой-то определенной цели и конструируются именно для этого, при использовании абстракции и с тенденцией на перспективу; то есть когда они принадлежат некоей системе отношений. То обстоятельство, что они всегда опираются на возможность и способность переживать сильные эмоции, не дает оснований предполагать в них конституциональный фактор.

На самом деле такую черту характера, как жестокость, всегда находят в качестве компенсаторной надстройки у детей, которых чувство неполноценности вынуждает к очень раннему и поспешному выстраиванию личностного идеала. Сопровождающие черты – упрямство, вспыльчивость, раннее половое созревание, честолюбие, зависть, корыстолюбие, злость и злорадство, которые, как правило, навязываются руководящей фикцией и помогают формировать и мобилизовать воинственные и аффективные готовности, – создают пестрый и изменчивый образ трудновоспитуемого ребенка. Очень часто в качестве исходной точки можно обнаружить ощущение собственной кротости, оцениваемое как женское, и тенденцию заглушать склонность к самоотверженности грубыми и жестокими поступками. Боязнь проявить свои чувства, нерасположенность к нежностям, поздравлениям, соболезнованиям, приветствиям – все это попытки «подорвать» социальное чувство.

Властолюбие таких детей отчетливо проступает в семье и в игре, часто в походке, осанке и во взгляде. В игры и в самые ранние мысли о выборе профессии жестокость нередко проникает завуалированно и заставляет таких детей представлять в виде идеальной фигуры палача, мясника, полицейского, могильщика, дикаря, а кроме того, кучера – «потому что он может бить лошадь», учителя – «потому что он может бить детей», врача – «потому что он может резать», солдата – «потому что он может стрелять», судью и т. д.[268] Нередко сюда примешивается исследовательский интерес, и отсюда же берут свое начало, словно для тренировки, издевательства над крупными и мелкими животными, над детьми, размышления и фантазии о возможных несчастных случаях, которые могли бы произойти с ближайшими родственниками, интерес к похоронам и кладбищам, к садистским рассказам, вызывающим ужас.

Еще одна цель этой подстегиваемой жестокости – не позволить появиться и осуществиться всегда присутствующим одновременно с ней наклонностям к слабости, состраданию, любви, потому что они противоречат мужской направляющей линии. Широко распространенное стремление быть мужественным, которое должно привести к превосходству над другими, нигде не проявляет себя так ярко, как в «невинном» злорадстве; правда, у нервозных людей это может сильно акцентироваться и применяться самым нелепым образом ради возвышения личностного чувства. Ларошфуко в своей насмешливой манере замечает, что «в несчастье наших друзей всегда имеется нечто такое, что нам не так уж неприятно». Это изречение очень вдохновило проницательного Джонатана Свифта.

Я слышал, как один пациент громко рассмеялся, когда ему рассказали о землетрясении в Мессине. Этот пациент имел выраженные наклонности к мазохизму. Навязчивый смех часто овладевает пациентом, когда он оказывается перед тем, кто превосходит его, например перед учителем или начальником, когда требуется нечто большее, чем обычная вежливость. У таких пациентов находят выраженную склонность доминировать над другими или мучить их, иногда у них бывают садистские фантазии, а потом обнаруживается, что навязчивый смех, властолюбие и садизм надстраиваются над «слабым местом» – чувством неполноценности, чтобы компенсировать его. Так, пиромания – получение удовольствие от пожаров и едва подавляемое навязчивое желание представить пожар в театре, церкви или даже закричать: «Пожар!» – по некоторым нашим наблюдениям, может указывать на неполноценность чувствительности мочевого пузыря и светочувствительности глаз и, соответственно, на подготовку к их компенсации. Прежде всего, конечно, это подготовка к тому, чтобы прославиться, как Герострат, при невозможности совершить подобную акцию.

Однако в нашей культуре с ее этическими императивами человеку, находящемуся на этой линии мужской жестокости, угрожают серьезные опасности и неудачи, поэтому жестокость необходимо скрывать, и очень часто она осуществляется лишь в фантазии. В большинстве случаев невротик использует различные обходные пути, на которых садистские побуждения полностью или частично теряют свою силу. И тогда нервозному человеку удается обеспечить себе такое же превосходство над слабым за счет кротости и мягкосердечия, или же он так ловко оперирует на этой новой линии, что заново создает агрессию, чтобы овладеть другими людьми и мучить их. Он становится благодетелем. При неврозах навязчивых состояний нередко может показаться, что больные отказываются от своего усиленного властолюбия и начинают предаваться покаянию и предпринимать защитные меры, которые носят совершенно тот же навязчивый характер и давят на окружающих не меньше, чем прежние аффективные готовности. Эти меры позволяют пациенту оставлять жизненные проблемы нерешенными, а также они годятся для того, чтобы сделать очевидными для наблюдателя болезненное честолюбие невротика, парализующее его, и «предстартовую лихорадку»[269].

В больших припадках так называемой аффективной эпилепсии, истерии, в приступах невралгии тройничного нерва, мигрени и проч. властолюбие сворачивает на невротический путь готовности к припадку, но окружающие при этом испытывают не меньшие, а скорее большие страдания и бессилие, чем при открытой ярости и враждебности, которые в интервалах между приступами чаще всего проявляются, как и прежде, в открытую. Такие пациенты могут выступать против вивисекции, в защиту животных, могут быть вегетарианцами, заниматься благотворительностью, они хорошо понимают чужие страдания; они «не могут видеть истекающего кровью гуся, но хлопают в ладоши, если их конкурент обанкротился на бирже»[270]. Влечение к сектантству возникает у них из-за их враждебной, антисоциальной позиции, как и резкое оспаривание чьей-то значимости еще до того, как они составят суждение об этом человеке. Им совершенна чужда терпимость, если только они сами громогласно не призывают к ней.

Я описываю здесь черты, которые можно встретить повсюду, и все-таки это черты повсеместно распространенной нервозности и признаки глубокой неуверенности, лежащей в ее основе. Они ни в коем случае не заложены в человеческой природе, это только формы неудавшегося мужского протеста, который призван защищать личностное чувство. Если он терпит неудачу на какой-то главной линии, то переходит на невротические окольные пути, и тогда, посредством изменения формы и повышения интенсивности руководящей фикции, случается «вспышка» невроза или психоза.

Я также отрицаю «врожденные» криминальные наклонности ребенка, равно как и преступника, вопреки убеждениям Ломброзо и Ферреро[271]. Здесь нет ничего кроме инстинкта агрессии, повышенного из-за чувства неполноценности, который направлен за пределы полезной сферы жизни, потому что внутри этой сферы человек потерял надежду сыграть роль героя. При этом происходит своего рода тренировка в нарушении социальных норм. Резкий переход в очевидный невроз осуществляется посредством более сильного отступления. Там, где отсутствует принципиальный страх перед принятием решения – ранний плод защищающего невроза, – где усиливается тенденция к обесцениванию жизни, брака и имущества ближнего, там и возникает преступление[272].

Однако при развитом неврозе часто обнаруживаются следы воспоминаний о жестокости и криминальных поступках, так же как и о чрезмерной сексуальности. Эти воспоминания тенденциозно усилены, ложно сгруппированы и крепко удерживаются в памяти. Совесть и чувство вины преувеличиваются силой воображения, и из-за этого мужской протест отказывается от прямолинейной агрессии и сворачивает на сконструированную траекторию мягкосердечия. И только по аффекту, который иногда прорывается наружу, в анализе припадка, по проступившим вдруг чертам характера, как это часто бывает при вспышке психоза, и по конечной цели невротических обходных путей и вытесненных с этого направления черт характера, по факту установления господства вопреки явному подчинению, по тенденции мучить других посредством самоистязания и по примеси вспыхнувшей вдруг изначальной, прямолинейной агрессии – по всему этому можно заметить, что старая завышенная цель существует, просто изменение формы фикции направило стремления на другие, порой кажущиеся противоположными пути.

Так, после периода сильной агрессии, потерпев какое-то поражение или предчувствуя его, психопат лучше, чем прежде, или даже слишком настойчиво приводит такие свои черты, как корыстолюбие, жестокость, склонность к насилию, в соответствие всеобщим моральным образцам благодаря тому, что конструирует некую фиктивную инстанцию – совесть, так же как до этого из чувства неполноценности проступали линии эгоцентрических злонамеренных желаний. «Что ж, я готов стать злодеем» – в таком или похожем виде, только незаметно и бессознательно, оформляется фиктивный жизненный план многих невротиков, и они следуют ему, пока взгляд в бездну не заставит их, охваченных головокружением, бежать из опасного места и искать более сильные гарантии безопасности, чем это безусловно необходимо.

Совесть конструируется под давлением предохранительной тенденции из более простых форм – предвидения и самооценки, наделяется признаками власти и возводится до уровня божества, чтобы нервозный человек мог следовать направляющим линиям, якобы созвучным социальному чувству, чтобы ему было легче ориентироваться в неопределенности происходящего, чтобы он выбрал защищающее сомнение из тех приемов и способов ведения боя, к которым его влечет воля к власти. Но невротик потому предается бесплодным угрызениям совести, раскаянию, сожалению и скорби, что их обманчивая видимость возвышает, облагораживает и приукрашивает его и одновременно освобождает от решения жизненных проблем. «Угрызения совести неприличны!» (Ницше). Всегда подозрительно, когда кто-то демонстрирует преувеличенное благородство, выходящее далеко за рамки нормы. Видна ли какая-то общая польза от этого благородства – вот на что надо смотреть, чтобы вынести верное суждение.

Но для того чтобы «не потерять хватку», невротик сам преобразует эти черты характера. Так, будучи в страхе перед сексуальным партнером, он приписывает ему эгоизм, жестокость и коварство, а себе – благородство. Он будет охотно выискивать и преувеличивать те из своих воспоминаний и побуждений, которые подтвердят его сердечность, мягкость и открытость. Чтобы доказать это, он даже будет поступать так, как если бы его добродетели были врожденными и непреходящими.

Необходимо коснуться еще одного важного момента. Почти все наши невротические пациенты приходят к нам в стадии добродетели, то есть после поражения. Поэтому их стремление к превосходству следует не столько видеть в прямолинейных чертах характера и аффективных готовностях, сколько с трудом отыскивать в невротических поворотах, усиленных защитах и в анализе их сновидений и невротических симптомов. И оказывается, что детский фиктивный образец становится еще более эффективным, и для описанных только что случаев невротические симптомы быстрее и надежнее приводят к обесцениванию других, чем более ранние направляющие линии жестокости и садизма. Ибо все эти линии протянуты между первоначальной неуверенностью ребенка из-за его неполноценности, конституциональной или субъективной, и его недостижимой фиктивной личностной идеей. Как бы ярко ни были выражены в детские годы садизм, перверзии, сексуальное либидо или мужской протест и конструктивные линии характера, они всегда выстроены по некоему жизненному плану и зависят от него. «Извлечение» садизма из невротических готовностей и коварных секретов из бессознательного можно приравнять к возвращению невроза на более раннюю стадию, в период до перенесенного поражения.

Научные достижения Фрейда, сколь бы значимыми они ни являлись для понимания неврозов, не дают правильной картины невротической психики. Фрейд так же, как и невротики, слишком много занимается второстепенными для структуры невроза аспектами. Невротические готовности к усилению аффекта, чрезмерная агрессивность, сверхчувствительность и прямолинейные компенсирующие свойства характера нуждаются в избавлении от неоправданного перенапряжения, а не в оправдании отсылкой к «врожденным компонентам инстинкта». Точно так же нуждаются в этом и невротические наклонности к перверзиям, иногда сконструированные очень рано: они призваны избавить невротика от универсального страха принятия решений вроде бы через кажущееся образование компромисса, а на самом деле путем исключения нормального решения любовных проблем, вызывающего страх. Поэтому надо стремиться упразднить ошибочно повышенное чувство неполноценности и возникшую как его следствие тенденцию к обесцениванию – эти два важных полюса любой невротической установки, разъясняя пациенту их суть. Ибо они, вместе со своими сексуальными аналогиями и формами проявления (садизм, мазохизм, фетишизм, гомосексуальность, инцестуозные фантазии, кажущееся повышение или ослабление сексуального инстинкта), стали фундаментом невроза, а не человеческой психики вообще[273].

Абстрагированные понятия «верх» и «низ» играют огромную роль в развитии человеческой культуры и возникли, вероятно, уже с началом прямохождения. И каждый ребенок повторяет это эпохальное событие в своем развитии, когда он «поднимается с пола»; воспитание, даже из общегигиенических соображений, многое делает для того, чтобы ребенку было неприятно находиться «внизу», сидеть на полу, ползать по полу, и это тоже вносит свою лепту – ребенок начинает выше оценивать «верх». Верное указание на это можно усмотреть в поведении маленьких детей, когда они из упрямства бросаются на пол, при этом даже, пожалуй, желая испачкаться, чтобы так продемонстрировать родителям свою значимость, но этим они выдают, что понятие «быть внизу» прорастает в них как фикция запретного, грязного, греховного. В этих психических жестах маленьких детей, думаю, можно усмотреть прообраз более поздних, сильно надстроенных невротических черт, особенно псевдомазохистского поведения.

Еще больше впечатлений дает нам знание культуры и психологии религии, и они, по-видимому, происходят из впечатлений от небесных тел. Как и ребенок, древние народы интуитивно отождествляли друг с другом такие понятия, как солнце, день, радость, возвышенность, «быть наверху», в то время как «низ» часто связывали с грехом, смертью, грязью, болезнью, ночью. Антагонизм «верх – низ», присутствующий в современных религиозных системах, не менее отчетливо прослеживается и в древних. В работе К. Т. Пройса[274] «Боги огня как отправная точка для понимания религий Мексики»[275] мы особенно четко видим отображение этого противопоставления понятий «верх» и «низ» и связи между ними. Бог огня – одновременно и бог мертвых, которые обитают с ним в месте нисхождения. Как образы «верх – низ», то есть низвержения в царство мертвых, рассматривались опрокинутые сосуды, сорвавшиеся вниз люди, и в этих пространственных образах были заключены идеи созидательной и разрушительной, пугающей деятельности[276].

Кроме того, исключительное воздействие на пространственные понятия «верх» и «низ» оказывают ощущения и впечатления детства, и они обостряют это противопоставление. Падение, падение вниз – это болезненно, постыдно, бесславно, иногда наказуемо. Нередко это следствие небрежности, неловкости, недостаточной осторожности, а также и повод для насмешек. Поэтому такие ощущения воспринимаются в течение долгого времени как предостерегающие воспоминания, и «быть внизу» может ощущаться как точное выражение «падения», небрежности, неловкости, поражения, что, однако, может вызвать или по крайней мере подстегнуть мужской протест, направленный против возникающего чувства неполноценности.

Далее, к этой категории «верх – низ», где одно всегда подразумевает противоположное другое, и у здоровых, и у невротиков примешивается антагонизм победы и поражения, триумфа и неполноценности. В частности, при анализе всплывают следы воспоминаний о верховой езде, плавании, полете, восхождении на гору, залезании на высоту и подъеме по крутой лестнице, а как противоположности этому – ощущение всадника у себя на спине, ночной кошмар с удушьем, погружение в воду, падение, низвержение, торможение при движении вверх или вперед. И чем более абстрактным и образным становится воспоминание – в сновидении ли, галлюцинации, отдельных невротических симптомах, – тем отчетливее можно проследить в нем переходы, показывающие акцентуацию «мужского – женского»; причем мужской принцип, часто лишь в смысле его большей силы, представлен как «верх», а женский – как «низ». Легко заметить ту же дихотомию в образах драки и ее исходов.

В подготавливающих к жизни играх детей (см. работы Карла Грооса) регулярно обнаруживается эта тяга «наверх» как борьба за превосходство. То же присутствует и в мыслях детей о будущей профессии[277]. В ходе дальнейшего психического развития, как правило, мы находим тормозящее воздействие реальности, так что абстрактное понятие «верх» ребенок пытается облачить во что-то конкретное. При этом необычайно часто вступает в действие осторожность в виде боязни высоты, и ребенок, мечтавший стать кровельщиком, выбирает профессию архитектора, авиатором – профессию авиаконструктора, а неисполнимое желание маленькой девочки стать такой же, как отец, превращается в исполнимое – командовать всеми, как ее мать.

Предохранительная тенденция и мужской протест в полной мере используют получившуюся направляющую линию «хочу быть наверху». Под давлением этой фикции невротик то преисполнен мужской решимости, готов к борьбе и спорам, к быстрому натиску, то склонен к осторожности, колебаниям, сомнениям. Он беспрестанно ведет какие-то счеты со своей жизнью, даже в тех случаях, на которые другие люди не обращают внимания. Он же вынужден предчувствовать, фиксировать, раздувать или организовывать такие ситуации, которые нам кажутся совсем незначительными. Проследим это поведение в деталях на одном примере.

25-летняя девушка маленького роста обращается ко мне с жалобами на частые головные боли, вспышки аффекта, нежелание работать и вообще жить. Пациентка имеет многочисленные признаки рахита. История ее детства раскрывает чудовищное чувство неполноценности, которое поддерживалось в постоянном напряжении, в частности, тем, что мать отдавала предпочтение младшему брату девушки, а к тому же он обладал интеллектуальным превосходством. Самым заветным бессознательным желанием пациентки всегда было стать большой, умной и быть мужчиной. Предварительные установки для достижения этого мужского личностного идеала она, насколько могла, заимствовала от отца. Там, где у нее, маленькой глупой девочки, отсутствовала такая возможность, она обеспечивала защиту воображаемого личностного чувства с помощью аффективных готовностей – вспыльчивости и ярости, а также симулируя глупость, неуклюжесть и болезнь и, не в последнюю очередь, аранжируя лень в общении с родными и особенно с матерью, как бы бросая ей вызов.

Я опущу здесь сконструированные ею линии мужественности, злости и упрямства, не буду также разбирать ни ее пламенные амбиции, ни склонность ко лжи и хвастовству, а ограничусь тем, что покажу, как в болезненном стремлении «быть наверху» все эти черты объединяются и служат тенденции к обесцениванию. С этой целью я буду опираться на одно из ее сновидений, которое содержит скромное указание на психологию «лунатизма». Сновидение такое:

За несколько дней до этого пациентка слышала разговоры о лунатиках. При ее попытке объяснить образ сновидения всплыл ряд честолюбивых мыслей, в частности, ей представляется, как она властвует над своим будущем мужем. С давних пор она помнит сновидения, в которых ехала верхом на мужчине как на лошади[278]. Мне никогда не доводилось лечить истинного лунатика. Но иногда случайно можно найти этот невротический симптом как бы лишь намеченным. Как и полет или подъем по лестнице в сновидении, он оказывается динамическим выражением «желания быть наверху», то есть равноценным мужской агрессии. Один пациент, с сильной мазохистской акцентуацией, во время сна усиленно пытался залезть на потолок, перебирая ногами по стене. Толкование показало, что он выкрутился из какой-то ситуации, то ли воображаемой, то ли реальной, которую он оценивал как женскую и мазохистскую, благодаря тому, что превратил ее в мужской протест, одновременно выразив это в символическом modus dicendi через свое стремление «наверх».

Вторая мысль в сновидении пациентки – «я сижу на головах всех людей» – заключает в себе то же самое. Пациентка применяет привычный оборот речи, чтобы выразить, что она превосходит всех. Ее стремление наверх можно понять лишь диалектически, в противопоставлении чему-то, да и вообще мышление неуверенного в себе невротика всегда работает по принципу «или – или», как бы абстрактно, по схеме противоположностей «мужское – женское». Середины здесь нет, потому что оба невротических полюса – чувство неполноценности и перенапряженное личностное чувство – под влиянием усиленной предохранительной тенденции допускают апперцепцию только диаметрально противоположных ценностей[279].

Сюжет сновидения позволяет нам разгадать невротические готовности пациентки. Фактически ее мужской протест, склонность принижать других, ее честолюбие, чувствительность, упрямство, неуступчивость, своенравие достаточно очевидны. Из этого сновидения также можно вывести психическое значение ее головных болей. Предыдущий анализ выявил, что этот симптом всегда возникал в ситуациях, когда пациентка испытывала чувства унижения, обделенности, оженствления, то есть, говоря словами из сновидения, когда «ей садились на голову». Следовательно, головной болью она реагировала тогда, когда можно было ожидать реакции ярости, то есть благодаря созданию этой «готовности к боли» и затем болевой галлюцинации она ускользала из-под власти других людей, особенно матери, и могла повысить свое личностное чувство даже сильнее, чем упрямством и своенравием. Если коротко, она «садилась на головы».

У детей это стремление «наверх» бесспорно, и оно часто совпадает с желанием ребенка быть большим. Дети любят, чтобы их высоко поднимали, они с удовольствием влезают на кресла, столы и комоды и часто хотят таким образом показать себя отчаянными, смелыми, мужественными. Насколько близко граничит с этим тенденция к обесцениванию – показывает их радость оттого, что они теперь стали «выше» взрослых. В этом стремлении вскарабкаться наверх у нервных детей отчетливо обнаруживается и инстинкт агрессии. Бывает, что маленькие пациенты в ординаторской взбираются на стулья, кушетки и столы и таким способом демонстрируют неуважение к обществу и недостаточную подготовку к жизни в нем.

Опасность падения, несчастного случая при этом стремлении наверх, а также общепринятое воспитание трусости вынуждают таких детей к изменению формы их направляющей линии или к повороту на невротические обходные пути, причем обычно страх высоты, боязнь высоты (чаще всего в символическом виде) предстоит всем рискованным акциям в качестве напоминания и тем самым обосновывает уже имеющуюся готовность, которая действует как тормозное устройство и каждый раз заставляет пациента как бы застревать на пути. Боязнь открытых пространств выражает таким способом страх пациента спуститься ниже своего уровня и при этом почувствовать себя «маленьким». Иногда страстное стремление быть на высоте переходит большей частью в тенденцию принижать других. Это желание поставить других ниже себя может выражаться, кроме того, в склонности к брани, а также в невротической ревности и в бреде ревности.

Более развитый, довольно интересный способ принижения других я находил в заботливости нервнобольных, в их показной тревожности и опасениях за судьбы других людей. Они ведут себя так, словно другие не способны без их помощи позаботиться о себе и довести что-либо до конца. Они постоянно дают советы, выискивают новые опасности и не успокаиваются до тех пор, пока другой человек, напуганный и обескураженный, не отдастся им в руки. Нервозные родители причиняют этим большой вред своим детям, а, кроме того, многие трения возникают из-за такого «попечительства» в любви и браке. Этим невротик хочет добиться того, чтобы установить законодательство для других. Один из моих пациентов, который в детстве дважды попадал под машину, связывал свое ущербное личностное чувство с этим воспоминанием и каждый раз, когда шел с кем-то, при переходе улицы пугливо хватал спутника за руку, как будто не доверял его способности обойтись без посторонней помощи. Многие люди чрезмерно волнуются, когда их близкие едут на поезде, плавают или катаются на лодке, они беспрестанно дают указания няням и проявляют свою тенденцию к обесцениванию в преувеличенной критике и резких замечаниях по любому поводу. И в школе, и на работе постоянно можно слышать такое ворчание и унизительные придирки от нервозных учителей и начальников. В психотерапии главное требование – исключить подобное поведение со стороны врача, как бы его ни провоцировал пациент. Это требование сводится к отказу от подавляющего авторитета. Тот, кто знает, насколько сверхчувствительны нервнобольные, способен понять, как мало им надо, чтобы почувствовать себя задетыми. Один мой пациент, страдавший истероэпилепсией[280] и всегда изображавший своим поведением полное подчинение, однажды упал без чувств перед моей дверью. В подобных «случайностях» всегда можно распознать тенденцию к обесцениванию. Еще находясь в сумеречном состоянии сознания, он разговаривал со мной как с «учителем» и бормотал, что принесет какое-то письмо, а после приступа подтвердил, что в этот раз не хотел идти ко мне на прием. Анализ выявил, что он сделал меня учителем – а это было возможно в любой момент в нашей ситуации, – чтобы с помощью такого самообмана приобрести необходимую боевую дистанцию и вести себя так, словно он, как в школе, обязан был прийти ко мне и принести письменную «объяснительную». Вчувствовавшись в эту ситуацию неполноценности, он смог «включить» вытекающие из нее компенсирующие готовности, с тем чтобы меня напугать[281].

Двадцатилетняя девушка страдает навязчивой идеей, что она не может ездить в трамвае, потому что, когда она входит (поднимается) в трамвай, у нее всегда возникает мысль, что в это же самое время какой-нибудь мужчина может, выходя (спускаясь) из трамвая, попасть под колеса. Анализ выявил, что этот невроз навязчивых состояний представляет собой мужской протест пациентки в образе «быть наверху», соответственно которому мужчина вынужден спуститься «вниз» и быть униженным, понести ущерб, который он обычно причиняет женщине[282]. Вдобавок усиленная предохранительная тенденция создает дополнительный страх, который еще больше усугубляет страх перед мужчиной: даже если бы ее превосходство было гарантировано, она все равно не смогла бы решиться на брак, так как ее будущему мужу было бы с ней довольно плохо. И таким образом она, создавая невротические трудности, окончательно препятствует своему включению в женскую роль. Исходя из этого, можно понять непостижимое стремление некоторых невротичных девушек и женщин требовать от партнера больших жертв и подвергать его самым трудным испытаниям: таким способом они надеются возвысить свое личностное чувство и добиться видимости равенства с мужчиной. Одной пациентке мешала присоединиться (как женщине) к обществу навязчивая мысль, что она могла бы вдруг на людях издать громкий петушиный крик (мужской).

Итак, жесткоантагонистическое мышление уже само по себе есть признак неуверенности, и держится оно на единственном «реальном противопоставлении» – мужчины и женщины. Тем самым уже задается оценочное суждение, которое незаметно проникает в любую «антитетику», потому что она заключает в себе как бы разделение гермафродита на мужскую и женскую половины. Вероятно, в самом чистом виде эту идею выразил Платон. И человечество в своих воззрениях вплоть до Канта не могло освободиться из капкана этой созданной им самим фикции. Но невротически предрасположенный ребенок цепляется за антагонизм полов и связанную с этим завышенную оценку мужского принципа для того, чтобы избавиться от чувства незащищенности и найти направляющие линии для своей руководящей личностной идеи. Поэтому эта руководящая фикция обретает мужской облик, и все переживания и стремления невротика пронизывает мужской протест, как организующее и движущее начало. В вышеописанном символе – пространственном противопоставлении «верх – низ» – выражается в основном противопоставление полов. И понятно, что в каждом из наших психологических анализов должна каким-то образом проступать эта резкоантагонистическая схема. Используются ли для ее подкрепления реалии и впечатления раннего детства или наблюдения за половыми сношениями у людей и животных – этот вопрос остается открытым.

У нервозной женщины «желание быть наверху» обусловлено ее мужским идеалом и представляет собой попытку идентификации с мужчиной. Пусть даже она предпринимается на невротических окольных путях, но упорство и «жесткость мышления» при этом свидетельствуют об изначальной незащищенности и страхе однажды оказаться «внизу», быть униженной, быть «всего лишь» женщиной. Так становится доминирующей трансцендентальная личностная идея, потому что в перспективе, позже, «в потустороннем мире» она предполагает компенсацию, успокоение чувства неполноценности. «Я хочу быть наверху, хочу быть мужчиной, – говорит каждый жест, – потому что боюсь, что меня как женщину будут подавлять, помыкать мною», «потому что только мужчина может наслаждаться ощущением власти». Тем самым усиливаются честолюбие, зависть и т. д., и необычайно обостряется недоверчивость, чтобы предупредить любую возможность быть обделенной. Но при реальных унижениях вспыхивает мужской протест и приводит нервозных людей к неприятным трениям с окружающими по самым ничтожным поводам или без повода вообще. Принципиальность и неуступчивость невротиков, их любовь к справедливости, острая проницательность и прозорливость формируют готовности и наступательные приемы – передовой атакующий орган, помогающий утвердиться в чувстве власти. При этом всегда, особенно в периоды большей неуверенности, присутствует «взгляд вниз», обостренное восприятие пережитых оскорблений и обид, ущемления и пренебрежения, а в результате – аранжировка депрессии, тревоги, раскаяния, чувства вины и угрызений совести. Вслед за этим приводятся в действие усиленные защитные механизмы, конструируются новые невротические симптомы и обходные пути, невротические черты характера становятся более принципиальными и абстрактными, и картина развитого невроза предстает во всей своей красе[283]. Так разжигается бунт с целью повысить личностное чувство; вступление к нему образует болезнь как таковую и болезненную готовность, которая каким-либо образом используется для достижения власти над окружающими.

21-летняя пациентка приходит на лечение из-за тяжелой депрессии, бессонницы и навязчивой мысли, что она должна умереть. Выясняется, что она с детства имела невротические черты характера. Невроз навязчивых состояний манифестировал, когда отношения с мужчиной, который собирался на ней жениться, перешли на серьезный уровень. Эта типичная патогенная ситуация раскрывает невротическое «нет» – пациентка готовится к браку, без колебаний дает свое согласие, но в то же время аранжирует невроз и ведет себя так, как будто не хочет замуж. Во всех подобных, очень частых, случаях следующий шаг – «сцепка», которая заключается в следующем: я выйду замуж, когда буду здорова, когда избавлюсь от своих симптомов (нередко у мужчин – когда я обрету нормальную потенцию) и т. д. Благодаря такой «сцепке», обозначающей колебания, сомнения, особенную осторожность, пациент снимает с себя всякую ответственность, он на время тайком от всех «задвинул засов», но притворяется, что охотно открыл бы эту дверь. При анализе отчетливо проступают недоверчивость, неуступчивость, властолюбие и «желание быть наверху», и можно легко понять, что страх не соответствовать уровню партнера и недостаточная подготовка к жизни в социуме, угроза чувству превосходства, возникающая в любви и браке, вынуждают пациента к тайному отступлению и создают невротические симптомы. Нередко этому сопутствует тенденциозная оценка собственной сексуальности: без каких-либо доказательств, или с помощью воспоминаний, которые всегда можно подогнать подо что угодно, или даже путем бессознательной фальсификации каких-то событий пациент считает свою сексуальность недостаточной, или чрезмерной, или извращенной, так что он не может рисковать, вступая в брак. Гердер[284], собиравший свадебные песни, отметил тот поразительный факт, что все они трагичны по своему содержанию.

Далее наша пациентка рассказывает, что она не способна ни к какой деятельности, так как ее всегда останавливает мысль, что в любом случае все бесполезно, ведь все люди должны умереть. Эта нелепая вроде бы мысль, в то же время не лишенная логики, становится настолько доминирующей, что нарушает течение жизни, но прежде всего сводит на нет такие факторы, как время и развитие, и приходится очень кстати, делая для пациентки невозможным вступление в брак. У меня возникло убеждение, что она и к врачу обратилась только по принуждению и не для того, чтобы излечиться, а наоборот – чтобы получить доказательство своей неизлечимости. На это во многом указывает одно из ее сновидений:

«Ко мне приходит врач и говорит, что, когда у меня появляются мысли о смерти, я могла бы прыгать и петь. Якобы тогда эти мысли исчезнут. Потом появляется ребенок, – пациентка колеблется, – довольно крупный. У него что-то болит, он плачет. Ему дают какое-то лекарство, чтобы он успокоился и заснул».

Врач в сновидении – это врач, который когда-то лечил ее от скарлатины. В сновидении он произносит слова, которые она не раз слышала от своих родственников и от врачей во время своего нынешнего заболевания. Врач дает ей советы, как ребенку, и все они совершенно бесполезны. Эти мысли адресованы мне и выражают ее ожидание, что и мои средства совершенно бесполезны. Само собой разумеется, сон она видела в ту ночь, когда все-таки спала – в первый раз после длительного периода бессонницы. Поскольку в этом пациентка видит отчасти успех моего лечения, она реагирует большей агрессией: мои средства тоже ни на что не годятся. Ибо все должны умереть!

Вторая сцена – аллегория родов. Нерешительный акцент на «величине» ребенка показывает, где пребывают мысли сновидицы: они о маленьком ребенке, новорожденном. Выражение «появляется ребенок» (добавлю – «на свет») взято из идеи родов и выражает эту идею в эскизном описании сновидения. Далее в сновидении показана ситуация, которую пациентка предчувствует, в которую она вжилась: кричащий ребенок! И она еще должна слушаться врача? То есть прыгать и петь? Иными словами, этим сновидением пациентка заявляет: я не могу спать, потому что думаю о родах и родовых муках. Рожать, мучиться от боли, умереть – в этом она видит предназначенную ей судьбу и поэтому думает о смерти, чтобы ей не пришлось рожать. Она уклоняется от главного.

Преувеличенная защита от деторождения – это изменение формы и интенсивности ее мужской фикции. Чтобы гарантированно избежать женской роли, которую пациентка воспринимает как поражение, она вступает на невротический обходной путь. Она выбирает из всех предвосхищающих тенденций мысль о родах и смерти как напоминание и фиксируется на этом. Лучше уж она сама будет ребенком и проглотит порошок, чем вылечится психотерапевтическим методом. Ибо излечение означает для нее включение в женскую роль. И поэтому обостряется борьба против врача, который хочет вылечить ее бессонницу. Она вынуждена сохранить превосходство над ним, заставить его говорить нелепости и требовать, чтобы он лечил ее так, как ее лечили в детстве – какими-нибудь лекарствами. Невроз навязчивых состояний представляет собой ее личную философию суетности бытия, защищающую от женской роли.

При нашем подходе к психологии неврозов всегда создается впечатление, будто невротическая манера поведения, которая бросается в глаза, точно направлена на определенный финал, фиктивную конечную цель, как будто вы просматриваете один из средних кадров кинофильма. Задача состоит в том, чтобы распознать эту манеру, а именно симптомы, готовности и черты характера, и научиться видеть их цель[285]. В каждом невротическом жесте скрыт намек на начало и цель. Этот вывод и есть фундамент индивидуально-психологического метода, и он согласуется с другими нашими данными. При анализе любого симптома или сновидения всегда найдется «низ» (ощущение неполноценности) и «верх» – восприятие фиктивной конечной цели в виде неясных следов какого-то психического жеста, направленного вверх, какого-то резкоантагонистического образа на невротическом обходном пути, характеризующего тенденцию преодолеть сопротивление при помощи искусных трюков. Нередко эти феномены как бы разлагаются, так что в чередовании и колебании психических явлений обнаруживается то «низ», то «верх». Часто это «желание быть наверху» выражено очень образно, особенно в сновидениях, но также и в симптомах, оно может быть символически представлено как состязание в беге, взлет, восхождение на гору, подъем по лестнице, всплывание в воде и т. п., в то время как образы «низа» – это падение, подземелья, всевозможные задержки в пути, опоздание на поезд и т. п., коротко говоря – любое движение вниз.

Приведу здесь сновидение одного пациента, который из-за воспоминаний о своей слабости и выраженном женственном поведении опасался за свое мужское будущее. В раннем детстве ему приснился сон (который еще долго наводил на него ужас), как его преследует бык. Будучи сыном крестьянина, он довольно рано понял, что этот преследователь – мужчина – гонится за коровой, в качестве которой выступает сам пациент. Кстати, когда он в первый раз пошел в школу, то двинулся прямо по дороге к школе для девочек, и в школу для мальчиков его пришлось вести силком. Свою жизнь он бессознательно воспринимал как забег, к которому беспрестанно готовился. Когда он ухаживал за одной девушкой, его друг перешел ему дорогу. И в силу своего невроза наш пациент просто отступил. Когда он собрался жениться, то, опасаясь превосходства своей будущей жены, стал предаваться навязчивой мастурбации, у него появились частые поллюции и тремор, мешавший ему в работе и продвижении в должности. Естественно, пациент создал «сцепку»: жениться только тогда, когда он выздоровеет. Мысль вроде бы здравая и оправданная, но на самом деле она позволила пациенту тайно, как за завесой, делать все, чтобы этот брак не состоялся, так как он пугал его возможной неудачей и унижением личностного чувства из-за якобы большей образованности его невесты. Тремор при этом представлял собой предчувствие паралича, которого пациент опасался из-за эксцессов мастурбации.

После того как он таким образом обезопасил себя, ему потребовалось еще одно подтверждение неизлечимости его страдания, так что, обращаясь к врачам, он плакал. В результате наших бесед передо мной предстал образ чрезвычайно честолюбивого человека, который всегда хотел принижать других, но страшился принимать серьезные решения. Любовные отношения тоже были для него в основном средством получить доказательство собственного мужского превосходства. Как бы энергично ни добивался он девушки, в тот момент, когда она начинала отвечать на его ухаживания, он тут же утрачивал к ней интерес, так как его стремление к власти теряло почву под ногами и оказывалось под угрозой. Кроме того, подойдя вплотную к помолвке, он завязывал другие бесперспективные отношения или сам делал их бесперспективными, получал отказы, чтобы, ощутив отсутствие своего влияния даже на будущую невесту, иметь возможность оценить себя как неполноценного – и остановиться. В дальнейшем он благодаря всему этому имел постоянный стимул для того, чтобы скрыто противодействовать вроде бы желаемому браку. Вот одно из его сновидений:

Старый друг, который перешел дорогу нашему пациенту в ухаживании за девушкой, потерпел крах в начальной реальной школе и бросил учебу. В этом пациент превосходит его, так как окончил техническое училище. Он исповедует возвышенные взгляды: знание важнее, чем деньги, – особенно потому, что такое исповедование его фикции – «быть наверху» – ему на руку и утешает его. Общий знакомый в сновидении замещает богатую девушку, за которой они оба ухаживали. Таким образом, гонка начинается снова. И соперник объявляет нашего пациента победителем.

Второе сновидение той же ночью показывает это еще более отчетливо. Пациенту снится, «как будто он повалил на землю и обесчестил девушку из простонародья». Фикция этого сновидения еще более явно подчеркивает тот нюанс, что он «наверху». Девушка, которой он ранее добивался, здесь принижена, в понимании пациента; она обеднела и признает в нем своего господина. Недостаток чувства товарищества и социального чувства в этом случае «состязания» совершенно очевиден, так же как преобладание силовой политики.

Вкратце замечу, что несколько сновидений за одну ночь можно объяснить тем, что были предприняты многократные попытки «думания наперед», пробного решения одной проблемы. При этом, как правило, оказывается, что единственного пути к руководящей личностной идее недостаточно для невротиков из-за их осторожности. И под влиянием сильной предохранительной тенденции каждое следующее сновидение становится все более абстрактным и образным, так что, истолковав все сновидения одной ночи, можно выявить несколько психических установок, сравнить их и гораздо более отчетливо увидеть динамику невроза и его цель. В только что описанном случае в первом сновидении соперник подчиняется, а богатство девушки, ее власть обесцениваются в смысле их значимости. Второе сновидение также лишает девушку власти, она поставлена в женскую ситуацию, «вниз», причем путем максимальной абстракции, так что в этой девушке не остается ничего личного, только ее подчиненная роль. Впрочем, пациент не раз высказывал мысль, что ему подошла бы лишь необразованная деревенская девушка, над которой он бы всегда доминировал. Девушка же, которую он выбрал в невесты, пугает его своим интеллектом. Эта черта многих невротиков всегда заставляет их выбирать партнера ниже их социального уровня, и в мыслях, а порой и на деле они выбирают для любви и брака проститутку, маленькую девочку и т. п. Во всех подобных случаях можно наблюдать в действии тенденцию к обесцениванию партнерши, и эта тенденция призвана инициировать унижение женщины, конструируя недоверчивость, ревность, властолюбие, определенные этические принципы и требования. То есть чувство неполноценности препятствует выстраиванию социального чувства.

Вот еще одно сновидение, в котором довольно наглядно показано состязание:

Со своим старым другом и соперником пациент часто ездил наперегонки на велосипедах и обычно отставал. Теперь его друг находится в худшем социальном положении, чем он, и «пусть теперь догоняет», как говорят в Вене, хвастаясь своим превосходством. Превращение в собаку – это продукт тенденции к обесцениванию, и довольно нередкий. В одном случае dementia praecox больной давал всем собакам имена знаменитых женщин. У нашего пациента собака олицетворяет его будущую невесту, которая ведь тоже оспаривает его первенство. Если бы она умерла, это избавило бы его от страхов, а еще он был бы свободен, если бы она выказала благосклонность другому претенденту, чего он из осторожности нередко желает, или если бы она попала под колеса… Если бы такое произошло, он бы очень переживал. «Я же благородный человек!» В сновидении он представляет, что это произошло, и предвосхищает свою печаль. «Неуклюжая собака» – это девушка, которая примерно в то время выказывала ему свое расположение; с ней он тоже вскоре разорвал отношения.

Его неприязнь к тем, кто стоит «выше» него, безгранична и принципиальна. Однажды ночью ему приснилось:

Он был членом певческого кружка, и однажды им пришлось выступать без дирижера, потому что тот опоздал на поезд. Эта ситуация представляется ему оптимальной: нам не нужен никакой дирижер! И подобная установка для него обычна во всех ситуациях, в которых дирижером является не он.

Как и у нервозных мужчин, навязчивая склонность к мастурбации у женщин тоже возникает из-за тенденции уклоняться от принятия решений, избежать сексуального общения и благодаря этому остаться «наверху». В фантазиях девушек о мастурбации часто женщина оказывается в роли мужчины. У мужчин же мастурбация служит: 1) доказательством, что можно обойтись и без женщины; 2) предлогом и препятствием, чтобы уклониться от полового сношения, которого мужчина опасается из-за превосходства женщины. Следовательно, мастурбация возникает из предохранительной тенденции. Довольно часто в мастурбационных фантазиях однонаправленный антагонистический принцип невротика – победа или поражение – выражается в картинах садизма или мазохизма. Если ситуация требует более сильной подстраховки, то наступает импотенция или развитый невроз, не как следствие отказа от мастурбации и не по причине аутоэротизма, а как усиленная защита. Проблема не в том, что мастурбацию практикует подавляющее большинство подростков, а в том, что она сохраняется потом; индивидуальная психология рассматривает ее как эротику изолированного от общества и враждебного ему человека.

В числе подготовительных действий и невротических готовностей, которые должны обеспечить безопасность стремлению «наверх», исключительную роль играют любопытство, исследовательский инстинкт, жажда увидеть все что возможно, вуайерство. Эти влечения всегда являются доказательством первичной незащищенности, и направляющие линии исследователя проектируются так, чтобы ее компенсировать. Они служат, особенно в развитом неврозе, таким вторичным целям, как промедление любого рода, помогают уклониться от планирования и принятия решений и часто сами превращаются и в жизни, и в эротике из средства в цель, с которой соотносятся все побуждения психики. Склонность к исследованиям, поискам истины, желание во всем разобраться, известная невротическая основательность – все это черты, которые должны выстроить, повысить или уберечь личностное чувство. У детей нередко страсть к чтению служит удовлетворению честолюбия и одновременно помогает уклониться от более серьезных требований, например в школе. Кроме того, таким способом можно нарушить домашний распорядок и тем самым проявить неповиновение родителям.

Частое явление у невротиков – их принципиальная позиция в вопросах пунктуальности. Подробно разобрав выше невротическую педантичность, мы вправе ожидать, что среди этих пациентов найдется немало людей пунктуальных. И это действительно так. Причем именно пунктуальные пациенты нередко играют с мыслью: а что было бы, если бы они заставили кого-то их ждать? Эта мысль намекает на то, что такой человек противопоставляет себя другим. В любом случае установка на пунктуальность всегда содержит в себе очень много агрессии, потому что эти пациенты непременно требуют такой же пунктуальности и от других, благодаря чему часто получают возможность активизировать свои атаки и невротические готовности к припадкам.

В других случаях обнаруживается, что гордость побуждает невротика регулярно опаздывать, и тогда уже то, что другой человек вынужден его ждать, воспринимается им как возвышение невротического личностного чувства, причем он обрушивает на этого другого шквал более или менее веских оправданий. Подобное «опоздание» особенно хорошо подходит для замещения страха принятия решения. Из-за этого под угрозой оказывается прежде всего нормальное общение, а также профессиональные обязанности, нарушаются дружеские и любовные связи. Увещевания тут совершенно бесполезны, так как они только подкрепляют установку упрямства. Вечные опоздания позволяют невротику овладеть ситуацией и поставить своих родных перед неразрешимой проблемой. Такая линия характера часто выбирается по искомой аналогии: «это потому, что я с опозданием появился на свет – будучи вторым ребенком, последним ребенком», «это потому, что я не родился позднее, вместо младшего брата, младшей сестры»! Здесь хорошо видно, как с помощью невротической «сцепки» – чувства неполноценности с очередностью рождения братьев и сестер в семье – создается широкий операционный базис для борьбы за превосходство[286].

Пациенты, которые всюду приходят слишком рано, всегда обнаруживают такую черту характера, как нетерпеливость. Испытывая чувство обделенности, они все время опасаются новых потерь и обеспечивают себе безопасность тем, что твердо верят в свою «несчастливую звезду». Также у этих пациентов часто имеется в качестве противника старший брат, с которым они будто соревнуются, и это тоже фикция, но ни в коей мере не первопричина их поведения.

Фиктивные права перворожденного часто становятся для детей, родившихся позднее, поводом для возвышения их личностной идеи, и, судя по моим наблюдениям, вторые и более младшие дети имеют более высокие амбиции. Исключение составляют те случаи, когда первенцам приходится рано заменять отца, как это бывает при майорате и в иудейских семьях, а также если отец из-за своего легкомыслия во всем потерпел неудачу и все надежды возлагаются на старшего сына. Обычно же в невротическом поведении младших детей проступает образная аналогия – история Иакова и Исайи как указание на то, что самое главное – быть первым. Их навыки и готовности всегда имеют целью никого не пропустить вперед и посредством невротической любви и ненависти преобразовать любые отношения так, чтобы сделать очевидным собственное превосходство. У людей этого типа тенденция к обесцениванию других часто переходит всякие границы. Они не останавливаются даже перед тем, чтобы навредить самим себе, если этим можно ранить кого-то другого. Изменение формы направляющей линии нередко приводит их к девизу Цезаря: «Лучше быть первым в Галлии, чем вторым в Риме», то есть лучше быть на главных ролях при матери и отце, чем вытянуть неизвестный жребий в браке, лучше не делать ничего, чем отказаться от оригинальности и т. п. У таких пациентов начальники, учителя, врачи часто вызывают мысли о ненависти. В обществе такие люди «портят всю игру», как только их превосходство перестает быть явным, и прерывают любые дружеские и любовные отношения, если партнер перестает безропотно подчиняться им. Очень часто они с самого начала ведут себя резко и враждебно, так как они уже пребывают в состоянии борьбы, хотя другой человек еще не чувствует этого. Они не терпят, когда кто-то стоит или идет перед ними, они уклоняются от любого экзамена, потому что им невыносимо превосходство экзаменатора. Наконец, все эти установки могут быть нацелены на семью, нередко с бессознательным намерением, чтобы все только о них и заботились – еще один шаг для утверждения значимости и важности их личностной идеи. Иногда они используют невроз так же, как другие мошенничают с наследством.

Часто пациенты-мужчины обнаруживают невротическое стремление быть первым любовником – ревниво и недоверчиво копаются в прошлом жены и постоянно считают себя обманутыми, неусыпно следят, не предпочтет ли она кого-то другого. За этим стремлением скрывается страх перед женщиной, обусловленный их ощущением недостаточной мужественности. В этом пункте такой мужчина хочет иметь абсолютную уверенность и доходит до того, что подвергает жену постоянным проверкам. Разгорающаяся ревность приводит к беспрестанным нападкам, принижающим жену, а личностное чувство ревнивца возрастает при этом настолько, что он уже не в состоянии расстаться с «обвиняемой» – справедливо или несправедливо. Такое положение вещей наблюдается довольно часто и целиком зависит от мужской руководящей идеи пациента. Ему невыносима мысль, что его могут бросить, и поэтому он представляет это дело так, как будто это он не может решиться на последний шаг – из-за любви, сострадания и опасений, что жену или детей тогда постигнет какое-нибудь несчастье.

Стремление всегда быть первым, расположить к себе всех окружающих часто выстраивается на чувстве неполноценности, имеющем отношение к невысокому росту, слабому телосложению – мнимому или действительному. В развитом неврозе пациент, аранжируя какой-нибудь невротический симптом, тем самым лишает себя многих удобных случаев самоутвердиться. Часто, например, таким симптомом является стрессовое покраснение лица.

Желание быть первым в какой-то степени присуще любому человеку, да и воинственные наклонности мы регулярно наблюдаем у всех людей. Жизненное «соревнование» начинается уже в раннем детстве и создает соответствующие психические органы и защищающие черты характера. Дети часто проявляют желание первым что-то съесть или выпить, выбегают из дома пораньше, чтобы раньше других прибыть в назначенное место. Нередко уже пятилетние дети, играя на улице, носятся наперегонки с каждой повозкой, и вообще многие детские игры строятся на идее состязания в беге. Некоторые люди на протяжении всей жизни сохраняют эту склонность в виде бессознательных жестов: всегда стараются идти во главе какой-то компании или ускоряют шаг, когда кто-то норовит обойти их на улице. В переносном смысле эта тенденция проявляется в том, что ее носители исповедуют культ героя, причем более глубокий смысл в таких случаях – самому быть героем: Ахиллом, Александром, Ганнибалом, Цезарем, Наполеоном или Архимедом – свидетельствует одновременно и о руководящей фикции, и о первоначальном чувстве неполноценности. Весьма привлекательной фикцией является также богоподобие, что мы иногда видим в сказках, фантазиях и в психозе.

Выше уже подчеркивалось, что при подобных готовностях и чертах характера любые узы любви и дружбы оказываются под угрозой, а если неуверенность усиливается, то это ввергает пациента в сомнения и вынуждает выставлять себя или ужасным пугалом, или идеальной личностью, чтобы на долгое время обезопаситься от действительности. И он ведет себя как карикатурный Цезарь с матерью, в своем маленьком городе, при малозначимых отношениях с людьми, он то и дело беспокойно переезжает с одного места жительства на другое, как будто внешние обстоятельства виноваты в его внутреннем разладе. В таком развитом неврозе часто сексуальный инстинкт пациента направлен на детей, нижестоящих людей, проституток; нередко конструируются и сохраняются гомосексуальные и извращенные влечения, склонность к мастурбации, потому что такими способами пациент надеется овладеть ситуацией. Ибо страх перед женщиной почти не допускает развития нормальных любовных отношений, так что нервозный человек, желая избежать поражения, находит выход, апеллируя к преждевременной эякуляции, поллюциям, асперматизму и импотенции.

Похожие процессы наблюдаются и у невротичных женщин: часто соперничество в обществе, с подругами, сестрами, с дочерью или невесткой вынуждает к невротической защите и таким образом оказывает болезнетворное действие. У мужчин развитие невроза иногда связано с общественным положением, когда ставится под сомнение и оспаривается их авторитет в делах, науке или светской жизни.

Если чувство неполноценности формирует у младшего ребенка фиктивную направляющую цель, ориентированную на первенца или на одного из старших братьев, имеющих самые разнообразные привилегии, мнимые или действительные, то это разжигает в нем алчность и зависть. По наблюдениям педагогов, почти всегда такие дети испытывают враждебность и зависть к старшему брату хотя бы из-за того, что он выше ростом. То, что при этом речь идет о фиктивных ценностях, открылось мне случайно при психотерапевтическом лечении двух братьев: оба завидовали в детстве друг другу из-за якобы бо́льших размеров гениталий. Объектом нападок также может стать и какое-то реальное либо обусловленное самой природой вещей преимущество старшего брата: например, его берут в театр, в поездку, он более подкован в сексуальных вопросах, девушки и служанки отдают ему предпочтение, его поношенная одежда достается младшему – все это наполняет младшего ребенка безграничной горечью, если он испытывает чувство неполноценности. Это состояние тоски и безнадежности у наших пациентов часто уже подготовлено более ранними ощущениями органической неполноценности и может достигать невероятно высокой степени. Иногда всякое состязание кажется ребенку заранее проигранным. И он переориентирует свою мужскую тенденцию в сторону псевдомазохизма[287] и теперь хочет достичь своей мужской главной цели, подчеркивая собственную болезненность и слабость, беспрекословно подчиняясь, в надежде найти таким способом защиту у родителей и более сильных членов семьи, обрести над ними власть и желаемую безопасность в жизни.

Мне встречались случаи, когда затяжные катары в детстве (экссудативный диатез, по Черни) пациенты намеренно поддерживали, продолжая откашливаться и сморкаться, что приводило к приступам чихания до спазмов и к астме (см. теорию астмы Штрюмпеля). При этом параллельные женские фикции беременности и кастрации вкупе с чрезмерной анальной чувствительностью вызывали гомосексуальную акцентуацию, понимаемую символически. В одном из подобных случаев фиктивная женская установка развилась до такой степени, что пациент, изменив форму своей направляющей линии, стал идентифицировать себя с младшей сестрой. А поскольку мать имела привычку вечно опаздывать, то это желание быть на месте сестры, родившейся позже него, стало у пациента лейтмотивом к тому, чтобы опаздывать в жизни вообще, в том числе и ко мне на прием, и эти опоздания прекратились только после окончательного исцеления[288], а до этого никакие разъяснения не помогали.

При женских установках мужской протест направляется в обход этих женских линий, обычно он поддерживается склонностью грезить наяву, раздражительностью, неуступчивостью и постоянным недовольством и, как правило, под влиянием страха перед испытаниями, принятием решений, половым партнером сворачивает на ложный путь, в результате чего мы часто обнаруживаем у таких пациентов извращенные влечения, садистские и мазохистские фантазии, навязчивый онанизм и поллюции. Первичные проявления органической неполноценности при этом могут исчезнуть или сохраняться частично. Небольшие размеры и какие-то аномалии наружных половых органов иногда действительно имеют место, но чаще только предполагаются, и это усиливает страх не понравиться половому партнеру. Это душевное состояние часто приводит к таким явлениям, как мелочная ревность, желание мучить других и садистские наклонности, которые призваны доказать больному, что у него все в порядке с потенцией.

Бывает, что пациент не осознает своей ревности из-за чрезмерной гордости. По нашему мнению, дело здесь в том, что мужской протест, наряду с другими своими эффектами, вытесняет ревность, чтобы не допустить снижения личностного чувства. Последствия этого вытеснения малозначимы, в лучшем случае пациент просто остается в неведении относительно своей ревности. Но при этом он все равно ведет себя так, как если бы был ревнивым, и это заметно всем окружающим, кроме него самого. Правда, иногда ревность маскируется под депрессию, головную боль, склонность к одиночеству и т. п.

Приведу здесь сновидение одного пациента, лечившегося у меня по поводу депрессии и социальных страхов. При толковании, проведенном самим пациентом, это сновидение проясняет многие вышеописанные моменты в «состязании со старшим братом»:

Неожиданно я увидел себя в маленьком трехколесном автомобиле на проселочной дороге, я стараюсь как можно лучше управлять машиной с помощью маленькой, похожей на ключ рукоятки, которую я могу держать только между большим и указательным пальцами. Я ехал очень неуверенно и чувствовал себя неуютно. И вдруг оказался на боковой дороге, по которой не мог ехать дальше. Встречающиеся мне люди удивлялись и смеялись. Я понял, что мне не остается ничего другого, как взвалить автомобиль на спину и вернуться на проселочную дорогу. Там я поехал дальше таким же образом.

Внезапно я увидел себя со своим трехколесным транспортом в трактире, который мне хорошо знаком, он расположен на вершине горы вблизи местечка, где я родился и вырос. Я задвинул свою машину в угол и больше не беспокоился о ней. В этом трактире сидел мой брат, он пришел туда до меня; а кроме того, там была одна хорошо знакомая мне семья, имеющая большие долги, – господин и госпожа М. и две их дочери. Нам с братом не было до них дела. Тут господин М. подошел к нашему столику, заговорил с нами, и в конце концов мы пересели за их стол, что, однако, было неприятно для меня».

Попытка толкования сновидения, предпринятая пациентом:

Наше учение о характере – это своего рода физиогномика души, и мы уже говорили о тех резко выделяющихся принципиальных чертах, которые должны поддержать и возвысить личностное чувство для неопровержимого доказательства мужественности, когда возникает опасность деклассирования, опасность оказаться в женской роли. Так, чрезмерная стыдливость некоторых невротиков мужского пола, которые не могут посещать общественные уборные, страдают «прерывистым мочеиспусканием» в присутствии посторонних, избегают любого общества из-за склонности краснеть, из-за страха учащенного сердцебиения, – такая стыдливость показывает пламенное честолюбие, которое поддерживается в противовес первоначальному чувству неполноценности. Мужской протест у этих пациентов, крайне неуверенных в себе, подталкивает их к аранжировке этой стыдливости, которая граничит с застенчивостью и неловкостью; или эти и другие черты, проявляющиеся при случае, взаимодействуют между собой. Часто и у невротичных женщин обнаруживается неспособность отправиться в туалет на виду у посторонних лиц. Более выраженная стыдливость женщин, особенно невротичных, во всех жизненных обстоятельствах объясняется их страхом, привнесенным из раннего детства, привлечь внимание к их половой принадлежности. Я часто убеждался, что это более или менее бессознательное переживание существенно мешает девочкам и женщинами чего-то достичь в жизни, ведь нередко у женщин – так же как и у мужчин, которые не чувствуют себя мужчинами, – прогресс в духовном развитии, завязывание общественных, профессиональных и любовных отношений немедленно тормозятся, как только пациент попадает в «женскую» или подчиненную ситуацию либо предполагает, что другие ожидают этого.

Этот вывод в полной мере правомерен и для тех случаев, когда открытые или «вытесненные» сексуальные влечения выступают мнимым первоисточником торможения агрессии. Они точно так же аранжированы, их цель – усилить страх перед партнером и предоставить возможность отступления, предусмотренного в жизненном плане, и это, следовательно, тоже акт осторожности. Однако на эту осторожность нервозный человек настроен уже с детства, и в ней отражаются, в виде защищающей стыдливости, чопорность и ханжество нашей культуры. О чрезмерной стыдливости можно узнать из предыстории пациенток, иногда даже таких, которые в других отношениях вели себя по-мальчишески; а еще можно нередко наблюдать, как нервозные дети ни за что не хотят раздеваться на глазах у родных и, когда им нужно раздеться, выгоняют всех из комнаты, даже запирают дверь. Такое же поведение демонстрируют и мальчики, которые растут среди девочек. У последних мужской протест в подобных случаях выражается в намеренном или ненамеренном принижении мальчика, пока тот не начнет скрывать свою принадлежность к мужскому полу или воспринимать ее как ненормальность. Эта трусливая уловка играет роковую роль в развитии невроза. Она равноценна появляющимся впоследствии мыслям о кастрации, желаниям кастрации, желаниям быть женщиной, как только у невротика актуализируется страх перед женщиной или как только он хочет избежать принятия какого-то решения. И все же в основе всего этого лежит навязчивая фикция «супермужчины», что легко понять по сопутствующим, зачастую длительно сохраняющимся чертам характера – чрезмерному властолюбию, пламенным амбициям, страстному желанию иметь всё и во всем быть первым, – и по аффективным готовностям: вспыльчивости и припадкам ярости, и по тенденции к обесцениванию, и по преувеличенной осторожности!

Если невротическую стыдливость приравнять к скрытой попытке выглядеть «настоящим мужчиной», то еще более четко это «осознание роли» (Гроос) проступает при, казалось бы, противоположной черте характера – невротическом бесстыдстве. На самом деле бесстыдство – это усиление и продолжение стыдливости, настойчивое напоминание окружающим, что ты мужчина. Главная идея, на основе которой созревают готовность и привычка к эксгибиционизму, а одновременно с этим нередко и оскорбительная, бестактная назойливость по отношению к окружающим, в деталях выдает сильную мужскую акцентуацию. Например, когда у нервозных мальчиков и мужчин сексуальный эксгибиционизм проявляется в привычных «оплошностях» туалета. Во всех подобных случаях можно найти веру в могущество фаллоса, совсем как в античных религиозных культах, где он конструируется в знак мужской власти и гарантирует, таким образом, значимость личностного чувства.

Когда из-за более сильного чувства неполноценности интерес человека оборачивается в основном на собственную персону, примешиваются также нарциссические черты, так что в этих случаях особенно бросаются в глаза установки на триумф, сопровождаемые кокетством и неспособностью принять отказ. У бесстыдных девушек эта черта проступает необычайно отчетливо. В словах, одежде, манере поведения, иногда в каких-то мелочах, иногда в непристойностях или сквернословии они демонстрируют свою плохую включенность в социум, недовольство женской ролью. Такой операционный базис для обоих полов характеризуется тем, что каждый требует от другого признания или чрезмерной терпимости. Иногда лишь в сновидениях таких невротичных девушек и в их симптомах можно обнаружить детское ожидание, что они превратятся в мужчин, обычно это ожидание представляет собой пробную попытку замены воли к власти, желания быть «наверху». Если встречаются два человека такого типа, что случается на удивление часто, то, как правило, оказывается, что усиленная мужская направляющая линия одного из них действует на другого как чудо, как талисман, потому что и в его руководящей цели присутствует чудесная вера в мужественность и ее волшебную силу. И часто у обоих исполняется одна судьба, которая кажется случайной, но она задана присущей им силой личностной идеи.

Нередко у невротичных девушек, как предвосхищение их фиктивного ожидания, обнаруживаются неприличные манеры; такая девушка ведет себя так, как будто она мальчик, мужчина, она показывается на людях обнаженной или проживает свое «мужское перерождение» в невротических симптомах, сновидениях и фантазиях. Множество раз наблюдал я у таких пациенток попытки наделить магической силой фаллоса какие-то части своего тела – руки, стопы, грудь и т. д., которые таким образом становятся как бы мужскими фетишами и объектами нарциссического поклонения, как и, очень часто, гениталии или вообще все тело. Этот фетишизм почти закономерно переносится на предметы одежды и отчасти обусловливает волшебную власть моды, и мы можем предположить, что мода, как и фетишизм, является заменой некоей мужественности с ее огромной сферой влияния – мужественности, которую полагают утраченной, но ищут снова и снова.

Как и бесстыдство, принципиальная невротическая неверность у некоторых пациенток заимствована от утрированного мужского идеала. Это один из путей, который навязывается мужской конечной целью. Подобно многим невротическим чертам характера, неверность часто присутствует только в настрое или мировоззрении либо простирается лишь до той границы, за которой начинается реальная женская роль. Гораздо чаще при наличии страха перед мужчиной используется в качестве гарантии, наоборот, добродетель верности. Фантазии на тему неверности, иногда галлюцинаторной силы, или сновидения случаются при сильном подавлении со стороны мужчины, мнимом или реальном, они могут быть в форме мыслей о мести, или вертятся вокруг большей защищенности в собственной сфере, или посвящены тому, как привлечь мужчину и этим сильнее подчинить его. Фантазии на тему проституции[289] в этих случаях указывают на невротическое преувеличение силы сексуального инстинкта и служат той же цели обеспечения безопасности. Вообще-то, когда пациентки с легкостью рассуждают о своей сексуальности, возникает подозрение, что они усиленно стараются создать для себя страшное пугало. И всегда действительность якобы подтверждает их правоту. Иногда девушки свято убеждены, что не способны соблюдать верность. Из этого можно заключить, что им и одного мужчины слишком много и что они хотят защититься от любви и особенно от брака: «Ведь до чего могла бы довести меня моя страсть?» Также и фактическая неверность некоторых невротиков, как мужчин, так и женщин, нередко сводится к страху перед одним партнером, чьего превосходства они опасаются. Понимание сопутствующих симптомов, боязни одиночества, боязни открытых пространств, социальных страхов и т. д., понимание асоциального поведения, удержания детских дефектов, фиксации на самой болезни, обесценивания другого пола всегда помогает распознать фиктивную мужскую цель этих черт характера. Часто отвергнутая любовь вызывает такое сильное чувство унижения, что в качестве мужского протеста выступают ненависть, равнодушие или неверность. Неверность в браке я всегда рассматриваю как акт мести.

Приведу здесь еще несколько наблюдений, сделанных мною на примере нервозных ревнивцев. Ревность всегда означает поиски доказательства собственного влияния на партнера, и любая мало-мальски подходящая ситуация используется для эксперимента. Та ненасытность, с которой невротик испытывает своего партнера, свидетельствует о его недостаточной вере в себя, низкой самооценке, неуверенности, и его порывы ревности служат тому, чтобы напомнить о себе, привлечь больше внимания и таким образом обезопасить свое личностное чувство. В каждом таком случае можно найти старое чувство обделенности, ущемленности (часто повод для этого был ничтожным), а с ним и старые детские установки: иметь всё, добиться от партнера доказательства собственного превосходства. Поводом для ревности может стать что угодно: один взгляд, одно слово благодарности за помощь, какой-то разговор в компании, восхищение какой-то картиной, выражение симпатии автору, родственнику и даже мягкое обращение с прислугой. В более тяжелых случаях возникает впечатление, что ревнивец потому никак не успокоится, что из-за своих недостатков не верит в возможность спокойного счастья для себя. И тогда развивается невроз, так как, аранжируя припадки, человек хочет приковать к себе партнера, возбудить в нем сострадание, или же его невроз должен стать для партнера наказанием и законом. Головные боли, истерические рыдания, состояния слабости, параличи, приступы тревоги и депрессии, погружение в молчание и т. п. так же разрушают личность, как и алкоголизм, мастурбация, перверзии или распутство. Все сильнее проступают линии недоверчивости и сомнений, часто насчет легитимности детей; вспышки ярости и брань, подозрительность по отношению ко всем представителям противоположного пола становятся обычными явлениями и указывают на вторую сторону ревности – подготовку к принижению другого человека. Часто осознанию собственной ревности мешает гордость, но образ действий остается тот же. Нередко ревность поддерживается и усиливается тем, что партнер, оттого что испытывает бессознательное удовлетворение от беспомощности ревнивца и связанное с этим чувство превосходства, не находит верный тон в общении с ним, чтобы хотя бы не разжигать его ревность еще больше. К серьезным ошибкам в воспитании приводит ревность по отношению к детям. У невротически предрасположенных людей все их ревнивые побуждения закономерно усиливаются, когда их чудесная вера в собственную магическую власть оказывается под угрозой из-за рождения ребенка или же в преддверии наступающей старости.

Для иллюстрации «невроза конфликта» я хотел бы описать частые случаи болезни, родственные неврозу навязчивых состояний. Проявляются они в том, что больные практически беспрестанно ссорятся и спорят с окружающими. Чтобы поддерживать этот «боевой порядок» в должном тонусе, они при каждой возможности хватаются за любой повод для подозрений, обвиняют других на основании банальных, многословных этических формул, легко находят тайную подоплеку в любых отношениях и планах, так что тут нельзя исключить некую связь с паранойей. В своей страсти к конфликтам и амбициозной неуступчивости такие пациенты порой посягают даже на незыблемость логики, а их «бредни» и нелепое поведение напоминают гебефрению[290]. Участь их незавидна. Причина их болезненного состояния – это всегда трусливое отступление перед жизненными проблемами. Этим подпитывается склонность к конфликтам, которые как бы планируются заранее, благодаря чему пациенты могут уклониться от своих задач. Без индивидуально-психологического лечения такие случае неизлечимы и продолжаются по сценарию dementia praecox, гебефрении или паранойи. Такого рода «неизлечимость» впоследствии может также служить для оправдания постановки «зловещего» диагноза и терапевтического нигилизма[291].

В этой битве, которую ведут невротики ради достижения их руководящей цели превосходства, нельзя не заметить, как мы уже отмечали, что страх перед принятием решения великолепно проявляется как страх перед противоположным полом – пробным камнем собственных сил. Приготовления к борьбе за превосходство и у мальчиков, и у девочек – в семье, в игре, в накоплении опыта любого рода, в фантазии, грезах, в переживании реальных событий и сопереживании художественным вымыслам – начинаются так рано и они столь обильны и единообразны, что уже в пубертатном периоде можно видеть практически сформированные готовности, благоприятные или неблагоприятные, для любви и брака, благодаря чему выбор и направленность эротики предопределяются в довольно жестких пределах. Только представьте, какая предопределенность объекта любви может быть у невротиков! Тут и властность, и повышенная чувствительность, честолюбие, неудовлетворенность, эгоизм, нетерпение и все описанные невротические, принципиальные черты характера, и защищающие готовности недоверия, осторожности, ревности, и тенденция к обесцениванию, всегда и везде ищущая ошибки, и невротические повороты и обходные пути, на которых сначала невротик достигает собственной подчиненности, чтобы затем, исходя из этого базиса, доказать свое превосходство или сбежать. Образуется и невротическая «сцепка»: возможность любви связывается с каким-нибудь трудным или даже непреодолимым препятствием, или партнер должен «восполнить недостающее» (Платон и многие современные психологи-сексологи), то есть исполнить компенсаторную личностную идею невротика или олицетворять ее[292].

Нормальный ребенок тоже ожидает от будущего и особенно от своего выбора в любви исполнения своих идеалов. Он тоже использует свою идею как движущую силу, но в нужный момент способен отказаться от этой идеи в пользу реальности и считаться с последней. У невротика все иначе. Он не может собственными силами изменить свой невротический взгляд на мир, отказаться от своих жестких принципов, он не властен над чертами своего характера. Скованный своим жизненным стилем, он и в любовные отношения привносит старые предрассудки и предубеждения и поступает так, как будто эти отношения должны обеспечить безопасность его идеи, триумф его перенапряженного идеала превосходства, а не подарить новую реальность – дружбу и единение с другой личностью. И вскоре наступает разочарование. Ибо невротик сам инициирует и нагнетает его, используя как предлог, как защиту от унизительного воздействия его фиктивного финала. Разочарование дает ему подходящую базу для того, чтобы продолжить борьбу против партнера, использовать любой удобный случай для его унижения. Именно таковы и были ближайшие цели его старых невротических установок.

Во взрослом возрасте бессознательный страх перед половым партнером охватывает душу невротика, когда он предчувствует, что приближается конец его фикции и тем самым уничтожение его личностного чувства, этой путеводной звезды в хаосе жизни. И он выдвигает идеалы, чтобы обесценить действительность. Он максимально «взвинчивает» свое личностное чувство, часто нарциссическим образом, благодаря чему любой партнер кажется ему «мелким». Он окружает себя непробиваемой стеной эгоизма, чтобы доказать и себе, и другим свою непригодность как партнера. Он невротически накручивает в себе сомнения, неуверенность, неловкость, фиксирует старые детские дефекты, конструирует новые недостатки, чтобы его не приняли. Он изображает слабость, подчинение, мазохистские влечения, чтобы получить предлог напугать себя. Власть сексуального инстинкта становится для него «сверхценной идеей» (Вернике[293]), потому что он нуждается в ней, и он воспринимает свое собственное сексуальное желание как превосходство другого пола. Невротик не способен к любви не потому, что он вытеснил свою сексуальность, а потому, что его застывшие готовности лежат на линии его фикции, на линиях, ведущих к власти, а не к жизни в обществе. Несмотря на всю свою сексуальность, невротики – это карикатуры на Дон Жуана и Мессалину. Инвертированные[294] люди и извращенцы уже уклонились от этих опасных подводных камней и теперь пытаются сделать из нужды добродетель. А если любовной жизни препятствуют мысли об инцесте, то они тоже, как мы показывали, означают надежное убежище для человека, который боится принять решение. На самом деле чувства к матери или отцу асексуальны и лишь облачены в сексуальную притчу.

Бегство от партнера, особенно от женщины, лучше всего удается тем невротикам, которые рано нашли себя в какой-то профессии, в сфере искусства. Вероятно, в разгар работы их тоже может настигнуть страх перед решением, перед будущим, перед жизнью и смертью, если им угрожает какое-то поражение. Но часто такой человек находит в своей работе средство укрепить свое самоощущение, или же его талант позволяет ему видоизменить форму фикции и бороться за пальму первенства в искусстве. Нередко в таких случаях мотивом и содержанием его творения становится то, что и подвигло его ступить на надежное поприще его искусства: власть женственности, страх перед женщиной.

Этот чарующий мотив звучит в мифах, произведениях искусства и в философии: во всех великих несчастьях виноваты женщины – пресловутое cherchez la femme[295]. Причудливо выражена эта мысль у Бодлера: «Я даже не могу представить себе красоту без сопутствующего ей несчастья»; мистически и возвышенно выражена она в мифе о Еве, следы которого в поэзии никогда не исчезнут. На этой же основе построены «Илиада», «Тысяча и одна ночь» и, по сути, любое произведение искусства, великое или малое. Что вызывает их к жизни? Желание по меньшей мере приобрести точку опоры в хаосе бытия, в борьбе с любовью, в трепете перед женщиной. Δός ποῦ στῶ![296]

Женщина – сфинкс, демон, вампир, ведьма, чудовище, убивающее мужчин, благодетельница – в этих образах отражается разжигаемый мужским протестом сексуальный инстинкт, а свою противоположность они имеют в карикатурах на женщину, в непристойных излияниях желчи, в анекдотах и шванках[297], в унизительных сравнениях. Невротическое обывательское сознание мужчины и жажда превосходства толкают его к стойким убеждениям, согласно которым женщине отказывается не только в равноправии, но и порой даже в праве на существование – вот до чего доходит тенденция к обесцениванию.

Другое направление мыслей о том, чтобы обезопаситься от женщины, последовательно уводит в сторону от настоящего, от самой жизни. Этим путем Шопенгауэр, исходя из своего враждебного отношения к матери, пришел к отрицанию жизни, настоящего и истории. Может быть, не столь последовательно и методично, многие пациенты убегают в страхе перед женщиной, но страстно желают исполнения своей фикции – господства над нею – в фантазиях и мечтах, которые они вплетают в будущее. Каждый невротик демонстрирует эту черту: хочет пролить свет на свое будущее, чтобы вовремя обезопасить себя. Это осторожно-боязливое ожидание задает тон будущим событиям – серый, мрачный, полный опасностей. Невротик вынужден представлять их таковыми, чтобы иметь постоянный стимул к действиям. Тогда, концентрируясь на опасности, можно быстро и точно мобилизовать все свои готовности и черты характера, чтобы защититься от нее. Теперь он верит, что нашел путь к своей руководящей цели, и вместо честолюбия, стремления к победе и триумфу, авторитету, возвышению, власти и восхищению или наряду с этим он вводит в действие свои невротические симптомы и припадки. Под влиянием своей направляющей линии он воспринимает как дар пророчества то, что у рассудительных людей именуется умением предугадывать и рассчитывать действительность. Но невротик в своем стремлении «думать наперед» видит и выстраивает проблемы в соответствии со своей резкоантагонистической апперцепцией, которая оценивает поражение как смерть, неполноценность, женственность, а победу – как бессмертие, высшую ценность, мужской триумф, в то время как сотни других возможностей жизни просто не попадают в его поле зрения. Тем самым невротик также начинает предвосхищать будущие ужасы и будущие триумфы, галлюцинаторно усиливая их в целях защиты. В психозах это проявляется еще более отчетливо, при меланхолии и мании «низ или верх» предвосхищаются в чистом виде, а dementia praecox, паранойя и циклотимия – это пути уклонения от жизни.

Признание и выстраивание линий характера происходит с оглядкой на конечную цель. Обострение скупости и бережливости призвано уберечь от унизительной нужды; педантичности – от хаоса; этических принципов – от позора, а все вместе – от любовных отношений, брака или подчинения партнеру; также все эти черты дают хороший повод для обесценивания партнера и нападок на него. «Сцепка» превращается в исключительный принцип и оценивается чрезвычайно высоко, становится инструментом обожествления морали или величайшей жизненной мудрости. Неопределенность социального положения, этические воззрения и трудности в воспитании детей предоставляют желанный повод, чтобы предусмотрительно сузить границы жизненного уклада и заниматься темной и малозначимой с практической точки зрения проблемой наследственности, чтобы только иметь возможность быть одному. Многие убегают в религию, отрекаются от жизни в настоящем, распаляют свои моральные и аскетические чувства, чтобы заслужить счастье и триумф «на том свете», но быть при Боге уже и в этом мире. Таким образом аранжируется асексуальная роль, и средством для достижения личностного идеала становится все что угодно, исходя из конкретной ситуации и невротического взгляда на жизнь. Иногда защита против окружающих строится на отсутствии удовлетворенности в любовных отношениях и мощной волне разочарования. Это помогает пациенту находить аргументы против других людей.

Когда пациент использует свои готовности против психотерапевта, это только другая сторона страха перед конкурентом. Невротичная пациентка по-своему борется с мужчиной в лице врача и пытается уклониться от его мужского влияния, часто воспринимаемого в сексуальном образе, самом пугающем. Невротик-мужчина втайне пытается подорвать превосходство психотерапевта, воспринимаемое им как мужское и тоже схваченное в сексуальном образе. И первая, и второй сопротивляются лечению, как сопротивлялись всегда, когда сталкивались с чужим влиянием, когда вынуждены были «окунуться в жизнь» или принять решение.

Некоторые пациенты убегают от партнера в прошлое. У них повышается интерес к античности, геральдике, мертвым языкам, и нередко это приводит к большим достижениям. Разумеется, таковые отсутствуют, если внимание пациента направляется на кладбища, объявления о смерти и погребальные церемонии.

Выше я упоминал мотив страха перед женщиной как самый сильный стимул к фантазии и искусству. Вот отрывок из автобиографии Грильпарцера[298], подтверждающий наши соображения:

«Как любой нормальный человек, я чувствовал привлекательность прекрасной половины человечества, однако был слишком недоволен собой, дабы поверить в то, что сам я способен за короткое время произвести сильное впечатление. Что бы то ни было – неясное представление о поэзии и поэте или самая тугоплавкость моей натуры, которая если не отталкивает от себя, то именно из духа противоречия к себе привлекает, – но я оказывался уже глубоко вовлеченным, когда полагал, что нахожусь еще только на первых подступах. Тут тесно соседствовали счастье и несчастье, хотя второго было значительно больше, ибо моим истинным стремлением всегда было сохранять то неомраченное расположение духа, какое не затрудняло бы или не делало бы вовсе невозможным приближение к моему истинному Богу – искусству»[299].

Это признание соответствует тому основному настроению, которое воодушевляет художника, а также невротика, когда тот и другой, с оглядкой на ненадежность своего триумфа, рассматривают привлекательность женщины как нечто угрожающее, опасное, как принуждение, а свое собственное любовное чувство – как кабалу и подчинение. При этом я ни в коем случае не отрицаю реалий таких отношений. В любви, несомненно, есть место взаимному приспособлению, если угодно – подчинению. Но когда подчиняется только один, а другой воспринимает это как должное и со своей стороны отказывается от сладостного самоотречения, то это недвусмысленно свидетельствует о непомерной жажде проявить себя, которая, как мы уже не раз показывали, есть невротическая сверхкомпенсация невротического же чувства неполноценности. Формировать готовности к приспособлению руководящая цель запрещает либо дозволяет их только в форме непомерного, мазохистского преувеличения, которое опять же используется для обеспечения безопасности и повышения собственной значимости. Недостаток социального чувства препятствует способности к самоотречению и тому единственному, что создает надежную пристань для любви и брака, – чувству товарищества.

Иногда, если собственное сексуальное возбуждение воспринимается как сверхвласть партнера, жажда проявить себя ищет другие пути, например через пресыщение, через оргии. Появляются даже желания и намерения кастрации, человек начинает практиковать аскезу, покаяние, самобичевание и т. п., к этому толкает беспощадная предохранительная тенденция, чтобы можно было устоять перед демоном любви. Никак иначе нельзя понять сильные, все время возвращающиеся перверзии, особенно проявления мазохизма, которые выражают настоятельную потребность досконально убедить самого себя в зловещей силе партнера и в собственной слабости и превратить это убеждение в ужасное пугало, используя при этом партнера как инструмент для мазохистской практики. Реальный результат этого «пересмотра границ» – сильное отклонение невротика от нормальной линии, которая пугает его больше всего. Но аранжированное самоуничижение является еще более сильным раздражителем для мужского протеста и превращает его фактически в фиктивную конечную цель. «…Мгла ночи быть должна / Там, где сияют Фридланда светила!»[300] Оставив прежний обходной путь, невротик вновь пытается следовать вдоль главной невротической линии и показывает теперь садистскую акцентуацию, фанатичную чистоплотность, напитываясь гневом по отношению к половому партнеру. Или пациент довольствуется тем, что в борьбе против мнений других людей, против закона, путем какой-то неслыханной собственной логики создает видимость правомерности своих невротических обходных путей, и таким образом вновь проявляется его превосходство. То же наблюдается и у гомосексуалистов: невротическое отклонение от нормы у них также вызывается страхом перед противоположным полом[301].

В процессе лечения сначала на первый план настойчиво выдвигается стремление сохранить престиж, но затем анализ добирается до ранних воспоминаний мужчины и обнаруживает там невротически сгруппированные мысли о том, что неполноценность будет препятствовать его победе над женщиной. Очень часто в жизненном стиле пациента можно найти следы воспоминаний из самого раннего детства о том, как он был «свергнут с престола» из-за рождения младшего брата или сестры. В воспоминаниях женщин на таком же месте обнаруживаются ощущение своего подчиненного положения, невротический страх перед унижением в женской роли. Такой ход мыслей происходит из самых ранних лет жизни, и когда он вдруг возобновляется, к нему непосредственно примыкают идеи величия, часто скрытые под маской нарциссизма, садизма и эксгибиционизма и имеющие целью подтвердить фиктивное превосходство. Эти идеи легко понять как подготовительные попытки компенсировать чувство неполноценности, побуждаемые руководящей фикцией, как вторичные невротические образования, которые гласят: я хочу быть полноценным мужчиной, победителем! Об изменении формы этой идеи мы уже говорили не раз; у девочек она часто выражается в установке «хочу быть выше всех женщин, почти что высшим существом!».

Некоторые из этих взаимосвязей я могу проиллюстрировать на примере одной пациентки. Девушка девятнадцати лет пришла на лечение по поводу депрессии, суицидных мыслей, бессонницы и неспособности работать. Чтобы иметь хоть какую-то профессию, она стала чертежницей (компенсация близорукости). Помимо близорукости и указания на туберкулез в анамнезе, других физических симптомов у нее не было. Родные рассказали, что с ранних лет она была своенравным ребенком, с сильной тягой к самостоятельности. Мать и единственный старший брат умерли от легочного туберкулеза.

Поначалу лечение шло трудно: пациентка безучастно сидела передо мной и не отвечала ни на какие вопросы. Лишь изредка она делала отрицательный жест или произносила «нет».

Я осторожно пытаюсь прояснить ее тенденцию к обесцениванию мира, идентичную ее безразличию; показываю, что ее упорное молчание, негативизм, ее «нет» можно объяснить действием этой тенденции, направленной на меня. Затем я говорю о том, что ее поведение указывает на недовольство ее девичьей ролью, от которой она хочет таким образом оградить себя. При этом я то и дело слышу ее «нет» – для меня ожидаемое и направленное против мужчины. Ее депрессия началась во время пребывания на водах. Я уверенно заявляю, что там должно было что-то произойти, что высвободило это «нет», то есть что ее девичья роль резко, травмирующим образом предстала у нее перед глазами. В ответ она рассказывает, что примерно за год до этого была на другом курорте и там познакомилась с молодым человеком, который ей понравился, и дело у них дошло до предварительных ласк и поцелуев. Как-то вечером молодой человек набросился на нее как сумасшедший, с отнюдь не целомудренными намерениями. Она вырвалась и после этого инцидента тут же уехала. Я обращаю ее внимание на то, что она вырвалась именно в тот момент (что, впрочем, совершенно понятно), когда молодой человек хотел вытеснить ее на явно женскую позицию, и далее замечаю, что этим летом она, очевидно, пережила подобное приключение. На это пациентка ответила, что один курортник, с которым она познакомилась недавно, вел себя так же, как тот молодой человек. В результате она тут же уехала, как и в прошлом году.

«Вечное возвращение» (Ницше) приводит нас к мысли, что пациентка, вероятно, оба раза сама прерывала игру в один и тот же момент. Она вполне подтверждает это замечанием, что обмен поцелуями ни в коем случае не был ей неприятен. Я доказываю ей, что она продолжает игру до тех пор, пока, по ее оценке, не потребует решения вопрос о ее женской роли. А ее начальный кураж связан с идеей завоевания и созвучен ее мужской цели.

На этой стадии лечения исчезает бессонница. Однако пациентка сообщает мне об этом, не преминув пренебрежительно заметить, что теперь она постоянно хочет спать и днем и ночью. Тот, кто, как и я, уже сталкивался с агрессией пациентов, оборачивающейся против врача, и кто умеет распознавать способы ее выражения у невротиков, не ошибется в оценке этого высказывания пациентки. Она осознала успех лечения, но с помощью легкой ретуши пытается обесценить этот успех, а заодно и меня. Она как бы намекает мне, что просто одна неприятность сменилась другой.

При дальнейшем анализе пациентка признается, что во время своей четырехнедельной бессонницы часто думала по ночам о том, как все-таки ничтожна жизнь. Мы понимаем, что она не просто думала об этом, но прежде всего работала на это. Теперь, когда мужчина-враг предстает перед ней в образе врача, который оценивается ею так же, как мужчина вообще, который разоблачает ее предохранительную тенденцию и тем самым рушит ее защиту – бодрствование, который собирается опять «включить» ее в жизнь, – она пытается умалить его тем, что спит слишком много.

Невротическая бессонница[302] есть символическая попытка не оказаться беззащитным (в частности, и во время сна) и придумать, как защититься от подчиненного положения. Это самая рациональная «боевая» установка: быть на страже! Сновидение – другой вид этой попытки, равнозначный компромиссу, поскольку на беззащитность во сне и на чувство неполноценности вообще оно отвечает самообманом, направленным на индивидуальную цель[303]. Сновидение, по моим наблюдениям, всегда имеет своей задачей обеспечение безопасности и, соответственно, выполняет функцию предугадывания. Легко понять, что эта функция осуществима только на основе опыта. И тот конденсат опыта, который проникает в сюжет сновидения, побудил Фрейда разработать его теорию сновидений, весьма ценную с эвристической точки зрения, но несовершенную и одностороннюю на деле. Из других, более поздних теорий сновидений мне ближе всего теория Мэдера[304].

Через несколько дней, после долгого колебания (я обращаю внимание пациентки на то, что оно равнозначно ее «нет»), она рассказывает следующее сновидение:

Чтобы не оказывать искусственного влияния на пациентку, особенно при толковании сновидений, я не объясняю ей мою теорию сновидений и говорю лишь, что сновидение воспроизводит тот ход мыслей, который показывает, как именно пациент, придерживаясь своего жизненного стиля, старается путем «думания наперед» обезопасить себя от какой-то насущной проблемы, напоминающей ему о его беззащитности перед жизнью. В случаях, подобных описанному выше, когда имеет место страх оказаться в женской роли, я объясняю, что состояние сна можно воспринимать как проявление доброй воли к участию в общественных отношениях, потому что сон необходим для сотрудничества с другими; соответственно, человек, не желающий поддерживать такие отношения, вынужден «не спать».

Уже даже выражение «быть в объятиях Морфея», как и частые ощущения паралича, придавленности, ночные кошмары, сам процесс сковывающего по рукам и ногам сна пробуждают некую индивидуальную ассоциацию с чувством самоотречения, самоотдачи, что было превратно понято Фрейдом в одном критическом замечании как бисексуальность в сновидении; однако доказанные мною во всех сновидениях линии чувства неполноценности, от которых сюжет взмывает к чувству превосходства, по-видимому, четко указывают на тот факт, что любое сновидение демонстрирует прогресс от «женской» линии к «мужской». Я сам подчеркиваю, что не каждое сновидение подходит для того, чтобы убедить начинающего аналитика в правильности моих взглядов. Это объясняется тем, что сновидение часто показывает только фрагмент этого поворота к победному финалу, исходную или конечную точку; что, далее, в эскизе, а именно как эскиз мы и должны рассматривать сновидение, смысл и значение намеков и обрывков мыслей часто следует наверстывать и дополнять, хотя при должной практике это не составляет особого труда. Этому же я учу и пациентов: относиться к сновидению как к эскизу целой картины, отдельные моменты которого он должен излагать исходя из полученного от них впечатления.

После таких разъяснений умная пациентка самостоятельно рассуждает:

Я подвожу ее к тому, чтобы принудительно внести здесь какой-то смысл, и использую известную мне страсть к соперничеству у пациентки, чтобы подстегнуть ее рвение на тот случай, если она столкнется с трудностями.

«Можно бы и представить здесь что-то!» – замечаю я.

Пациентка: «Может быть, играть девичью роль – это сумасшествие?»

Я: «Это могло бы быть ответом на вопрос. Но как должен звучать этот вопрос?»

Пациентка: «Вы вчера сказали мне, что я не должна бояться своей девичьей роли».

Я: «Следовательно, ответ направлен против меня, то есть соответственно нашим разговорам это борьба против мужчины, просто вы изменили ее методы. А что такое черный силуэт?»

Пациентка: «Может быть, смерть?»

Я: «Попробуйте теперь включить в этот контекст смерть».

Это удалось пациентке с трудом, хотя совершенно ясно, что она мотивирует свое бегство от женственности страхом смерти только для того, чтобы сгустить краски[306]. Связь сексуальности и смерти часто упоминается в философии и поэзии. У невротиков эта связь при анализе нередко обнаруживается в виде «сцепки», усиливающей аффект.

Смыслом сновидения оказывается готовность, понятная из фантазий пациентки и направленная теперь против врача: было бы безумием подчиниться какому-то мужчине, это все равно что умереть. Но она считает, что уже подчинилась, потому что начала спать в результате лечения. Итак, это сновидение восстает против того, что она стала спать, и ее пренебрежительное замечание о том, что теперь она хочет спать и днем и ночью – а это означает, опять же, ускользнуть от общества, где от нее требуется играть женскую роль, – продиктовано все той же тенденцией. Тем самым проявляется как на ладони невротическая установка пациентки: никакой мужчина не должен иметь возможность оказывать на нее влияние, и получается, что пациентка и во сне и наяву действовала так, как если бы знала о своей главной цели[307].

Эта принципиальная установка, тенденция к обесцениванию, сладострастное желание победы над мужчинами и невротическая предохранительная тенденция, угрожающая где-то на заднем плане ужасом смерти и безумия, также способствовали развитию невроза – посредством усиления защиты, превратившейся в самоцель. Из-за насильственного подавления своей женской роли пациентка становится неспособной к нормальной жизни и переходит на бесполезную, невротическую сторону жизни. Невротический способ апперцепции, который имеет в себе что-то от золотого голоса поэзии, волшебным образом создает «сцепку» между любовью, безумием и смертью. Насколько крепко это засело в голове у пациентки, видно уже по ее первому рассказу: молодой человек набросился на нее «как сумасшедший».

В предыстории невротичных мужчин часто обнаруживается, что они находились под влиянием какой-то сильной женщины – матери, гувернантки, сестры, которые хотя и находились в женской роли, но одновременно как бы играли и мужскую: «были наверху», и окружающие, порой выражая неодобрение по этому поводу, тем не менее признавали, что, в сущности, это мужчины, а не женщины. Это обстоятельство порой дополнительно усиливает неуверенность предрасположенного мальчика, который, уже осознавая половые различия, старается убедиться в своей мужественности. Такие дети «не справились» даже с матерью. Особый способ обезопасить себя в таких случаях – сексуальное любопытство, которое заставляет ребенка все снова и снова искать подтверждения своего полового превосходства путем «осмотра». Эта потребность гораздо больше приближена к мужской направляющей линии, чем одновременная потребность приобрести надежные исчерпывающие познания о женском теле в плане подготовки к будущему. Невротическая неуверенность, как предлог и обоснование страха перед женщиной, сохраняется и при вступлении в брак, так что часто можно слышать высказывания, будто само женское тело, факт девственности, легитимность детей и отцовство столь же загадочны, как и вообще женщина. Иногда у предрасположенных детей к удовлетворению при виде женского тела присоединяется тревожное ощущение опасности, как будто у мальчика возникает смутная мысль, что его дальнейшая жизнь, его победы и поражения зависят от того, как он разберется с сексуальными вопросами. При этом исходя из самой природы вещей ребенок может проводить свою «экспертизу» женского тела только в одной позиции – если женщина находится «над» ним. Как я неоднократно показывал, в фантазиях мужчины, боящегося женщины, это малозначительное обстоятельство тоже находит свое выражение в виде образного представления женского превосходства. Подобное пугающее детское переживание, оставившее после себя неизгладимый след, описывают Гангхофер[308] и Стендаль. Испытанный ужас был, скорее всего, защитой задетого мужского престижа, и эта возбуждающая сцена навсегда осталась образным напоминанием об осторожности в отношении власти женщины.

В тот момент, когда превосходство женщины представляется угрожающим, часто вступает в действие тенденция к обесцениванию, и человек начинает сравнивать мужские и женские достоинства и недостатки. В сновидениях и фантазиях, в шутках и в научных диспутах сплошь и рядом используются такие абстрактные образы для изображения низшего положения женщины, как утраченные члены и увеличенные полости. Один из моих пациентов, страдавший головокружениями, однажды, когда жена впервые устроила ему сцену, увидел следующий сон, в котором осуществляется унижение жены, взявшей над ним верх:

И я, и другие авторы уже сообщали о похожих сновидениях. Мне кажется, их смысл – это образно понимаемый вопрос половых различий, на который до сих пор по-детски отвечают, что девочка – это мальчик, у которого утрачены признаки мужественности. Описанное выше сновидение вписывается в психическую ситуацию сновидца, придавая ей такой смысл: я мужчина, лишившийся мужественности, слабый и больной, которому грозит опасность «опуститься», упасть. Теперь пациент имеет операционный базис, он видится себе обделенным и переводит дух, чтобы вновь собраться с силами и получить перевес. А затем в состоянии бодрствования в качестве мужского протеста будут отмечаться властолюбие, вспышки гнева и акты неверности. Таким образом, в сновидении выразилась только отправная точка протеста – ощущение немужественности.

Я нередко слышал от нервных людей, что в моменты опасности или когда им угрожает поражение они ощущают как бы укорачивание и стягивание гениталий, иногда даже болезненное и настолько сильное, что это заставляет их немедленно завершить данную ситуацию[309]. Чаще всего это явление отмечается при боязни высоты, при страхе падения. Сокращение гениталий при купании почти всегда вызывает у нервных людей приступ дурного настроения, а иногда также ощущение давления в голове.

Мы уже говорили, что гомосексуализм – и как склонность, и как поведение – происходит из страха перед партнером противоположного пола. К этому можно коротко добавить, что высокая оценка однополого партнера одновременно поднимает и самого невротика в его собственных глазах. Гомосексуализм в неврозе, даже если он реализуется на деле, всегда только символ, означающий, что собственное превосходство должно стать бесспорным благодаря исключению единственной трудности – женщины. Похожий механизм прослеживается в религиозной мании, когда близость к Богу означает собственное возвышение.

Одна из форм, под которую особенно охотно маскируется страх перед женщиной, – это сифилидофобия. Ход мыслей у таких пациентов[310] обычно следующий: из-за чувства неполноценности по какой угодно причине, а иногда и без осознанной мотивации, они боятся, что не смогут играть доминирующую роль в отношениях с женщиной. При этом путем все большего обесценивания женщины они впадают в недоверчивость и подозрительность и тем самым ограждают себя от любовных отношений. Женщина – загадка, женщина преступна по своей природе, на ее прихоти не хватит никаких расходов, и ее никогда не удовлетворить сексуально. Невротика не оставляют подозрения, что девушка желала только выгоды, рассчитывала подцепить обеспеченного мужчину, что она коварна, хитра и всегда готова причинить зло. Такой ход мыслей универсален, он встречается везде и во все времена. Он прослеживается в самых возвышенных и в самых ничтожных произведениях искусства, такие мысли копошатся в головах и мудрецов, и глупцов и создают у мужчины, а также и в обществе, некую постоянную готовность развивать в себе недоверчивость и осторожность, чтобы всегда оставаться в соприкосновении с врагом и вовремя отражать его коварные нападки.

Ошибочно полагать, что только мужчинам свойственна недоверчивость по отношению к половому партнеру. Такие же черты находят и у женщин, часто они менее отчетливо выражены, если фикция о собственной силе гасит сомнение в собственной значимости, но тем ярче проявляются эти черты, когда ощущение приниженности становится чрезвычайным и непреодолимым. В таком поведении особенно часто обнаруживается недостаток чувства сплоченности, единения с другими людьми.

В диспутах ученых клириков Средневековья всплывали вопросы о том, есть ли у женщины душа и человек ли она вообще, и всеобщее воодушевление от подобных мыслей превратилось на ближайшие несколько столетий в пламя безумных инквизиторских костров, к которым приложили руку правительство, церковь и ослепленный народ. Это преисполненное ненависти обесценивание женщины, до сих пор присутствующее, хотя и в более мягких формах, в христианских, иудейских и мусульманских религиозных установлениях и обычаях, извергается из души напуганного, неуверенного в себе мужчины и настолько завладевает мыслями невротика, что тенденция к обесцениванию партнера становится самой выдающейся особенностью невротической психики. Теперь передовые посты для защиты личностного чувства, стремящегося к власти, установлены, и невротические черты характера затевают своего рода игру. Беспрестанные проверки, прощупывания, желание подчинить, найти недостатки у партнера и принизить его – все это помогает, благодаря односторонней направленности внимания и тенденциозному интересу, оставаться в соприкосновении с врагом, чтобы не быть застигнутым врасплох. И пока сохраняется эта тенденция к обесцениванию с ее периферическими побегами – недоверчивостью, страхом, ревностью, негативизмом, властолюбием, об излечении не может быть и речи. Как мы уже упоминали, великие, признанные во всем мире произведения искусства и литературы тоже обязаны своим рождением этой тенденции. От «Лисистраты» к «Неграмотным просителям»[311] ведет та же линия, что от горгоны Медузы к «сифилитической гримасе»[312], и ее же придерживаются Ленау[313] и Гангхофер. Эта направляющая линия, задающая основной тон «Крейцеровой сонаты» Толстого, – принижение женщины – прослеживается в характере писателя уже в мальчишеские годы, когда он вытолкнул из окна свою будущую невесту[314], и эта же линия никуда не делась и в старости, когда он сбежал из дому, отправившись умирать вдали от семьи. Эта старая направляющая линия, изменяя свою форму, превращается в сифилидофобию; в древности это выразилось в мифе «о ядовитой девушке»[315], в Средневековье и в начале Нового времени – в страхе перед ведьмами, вампирами и русалками. Поджио[316] рассказывает об одном церковнике, который изнасиловал девушку, после чего она превратилась в черта и исчезла в облаке смрада.

Подобные мысли содержатся в сновидениях и психике невротика и показывают предусмотрительного, неуверенного в своей мужественности мужчину, который в стремлении обезопаситься от реальной жизни создает пугающие призраки, когда, почитая недостижимый идеал, отступает перед этой самой жизнью.

Нередко в такой позиции по отношению к женщине присутствует шутливая нотка, но она никак не меняет сути этой позиции. Она показывает скорее попытку не переборщить, соблюсти приличия и шуткой защититься от насмешек. Это очень ярко выражено у Гоголя: в тончайших нюансах его поэтики довольно ощутимы сильные предохранительные тенденции. В «Сорочинской ярмарке» один из персонажей изрекает:

В «Мертвых душах» этот великий писатель (который всю жизнь был невротиком, страдал навязчивой склонностью к мастурбации и умер в сумасшедшем доме[317]) вкладывает в уста своего героя следующее рассуждение об одной молодой особе:

«Славная бабешка! Но ведь что, главное, в ней хорошо? Хорошо то, что она сейчас только, как видно, выпущена из какого-то пансиона или института, что в ней, как говорится, нет еще ничего бабьего, то есть именно того, что у них есть самого неприятного. Она теперь как дитя, все в ней просто, она скажет, что ей вздумается, засмеется, где захочет засмеяться. Из нее все можно сделать, она может быть чудо, а может выйти и дрянь, и выйдет дрянь! Вот пусть-ка только за нее примутся теперь маменьки и тетушки. В один год так ее наполнят всяким бабьем, что сам родный отец не узнает. Откуда возьмется и надутость, и чопорность, станет ворочаться по вытверженным наставлениям, станет ломать голову и придумывать, с кем, и как, и сколько нужно говорить, как на кого смотреть, всякую минуту будет бояться, чтобы не сказать больше, чем нужно, запутается наконец сама, и кончится тем, что станет наконец врать всю жизнь, и выйдет просто черт знает что! – А любопытно бы знать, чьих она?»

Среди форм невротического поведения, имеющих целью защитить фикцию превосходства, особенно выделяются потребность проклинать себя, склонности к самоупрекам, самоистязанию и самоубийству. И это не так уж удивительно, ведь нетрудно заметить, что весь невроз организуется вокруг этой черты – склонности к самоистязанию, что невроз – это искусный трюк самоистязания, призванный поднять личностное чувство и надавить на ближнее окружение. И действительно, первые побуждения инстинкта агрессии[318], направленные против собственной личности, возникают у ребенка тогда, когда он хочет причинить боль родителям или лучше напомнить им о себе, используя для этого болезнь, смерть, позор и разнообразные сконструированные недостатки. Эта особенность уже характеризует предрасположенного к неврозу ребенка, который из воспоминаний о проявлениях своей органической неполноценности формирует готовности, помогающие привлечь больше внимания и ласки со стороны родителей и повысить свое личностное чувство. В дальнейшем развитый невроз достраивает эти готовности и, как только возрастает неуверенность, активирует их посредством укрепления фикции. Известно, что в эту игру включаются аггравации, галлюцинаторные возбуждения, предвосхищение и вчувствование, и вот уже начинается припадок или другие болезненные симптомы, и складывается ситуация, которая всем своим весом давит на окружение невротика. На первый взгляд кажется парадоксальным, что невротик успокаивается только тогда, когда приступ уже позади. На этот факт указывал еще Жане. Добавлю лишь, что причина здесь в том, что невротик, легитимизировав свою болезнь, обеспечивает себе превосходство, пусть даже на короткое время.

Эта черта характера – желание всех превзойти – реализуется и в еще одном чувстве, которое регулярно испытывает нервозный человек: как будто он превосходит всех в своем страдании и героизме. Но это убеждение необходимо ему как операционный базис, чтобы противопоставить себя другим, игнорировать их требования, уклоняться от принятия решений или атаковать. Случается даже так, что припадки, боли или какая-то болезнь становятся для него желанными, если этого требует ситуация; иногда желание припадка, мысль о нем или опасение заменяют сам припадок, потому что уже напоминание о нем пугает окружающих. Как рассказала мне одна больная, для психики пациента порой достаточно одной только фантазии о том, что он испытает боль из-за чьих-то действий. Это создает у пациента ощущение, что его угнетают, плохо обращаются с ним, благодаря чему пробуждается предохранительная тенденция и включается мужской протест. В то же время этого достаточно для удовлетворения безграничного невротического тщеславия. Весь мир, все люди, плохая погода, несчастливые случайности, все мужчины и все женщины имеют единственное намерение – угрожать пациенту. Здесь просматривается линия, которую еще более отчетливо можно проследить в картине паранойи.

Мы уже говорили о значении чувства вины, совести и самоупреков – все это конструкции защищающих фикций и при этом бесплодная зацикленность на своих страданиях. Нередко в психологии мастурбации находят примешанные черты покаяния или намерения причинить вред; иногда это подобие мятежа против родителей или жизни вообще, иногда – дешевый предлог или лицемерный акт эротики одиночки.

Причинить вред кому-то другому своим покаянием, например, когда невротик начинает проклинать себя, – это один из самых изысканных невротических трюков. Тот же механизм можно распознать в суицидных идеях, и совсем уже явно он прослеживается при массовых самоубийствах. Подобные черты присущи и меланхолии.

Одного из моих пациентов врач лечил от импотенции охлаждающими зондами, и он думал: «Пусть врач меня поранит».

Когда два года назад он понес большие убытки в своем бизнесе, то хотел покончить с собой, хотя все еще оставался богатым человеком.

Движущей силой при проклинании себя является невротическая скупость. Анализ дает этому исчерпывающее объяснение.

Чтобы избежать денежных расходов на девушек, пациент проклинает себя, и точно так же он поступает, когда надо заплатить врачу. Это непременно сопровождается наполовину бессознательным чувством, что его желаниям (общаться с девушками или обратиться к врачу) необязательно сбываться. Особенно он проклинает свое легкомыслие, когда совершил или должен совершить большие платежи, ибо в этом и заключается смысл его самоупреков и самообвинений. Затем любой мелкий расход становится для него мукой, и таким образом он хочет обезопасить себя от расходов в браке. Когда ему предстоит делать покупки, у него часто бывают приступы страха.

Пациент боялся волшебных чар сексуальности. Он подчеркивает, зло и утрированно, что даже сестру мог бы ввергнуть в несчастье, если бы женился. Или дочь сестры – они обе живут у него. В то же время он, вероятно, не придавал большого значения своему самопроклинанию, может быть даже ожидая чего-то противоположного; дело в том, что среди его многочисленных защитных мероприятий самопроклинание играло лишь небольшую ролью. Гораздо лучше он мог обезопасить себя, аранжируя импотенцию.

Как и при ипохондрии, пациент конструирует самоуничижение и самобичевание для того, чтобы постоянно поддерживать в себе чувство неполноценности, чтобы ощущать себя слабым, маленьким, недостойным. Самоуничижение и самобичевание выступают как сдерживающие факторы и фактически замещают сомнение, которое всегда замещает однозначное «нет». Нервические девушки, испытывающие страх перед мужчиной, нежелающие играть женскую роль, беспрестанно размышляют по поводу волос на теле или родимых пятен и опасаются, что их дети окажутся такими же безобразными. Часто эти пациентки в детстве были некрасивыми или чувствовали пренебрежение со стороны родных, предпочитающих им брата, то есть мальчика. У одной пациентки с неврозом навязчивых состояний предметом ее постоянной озабоченности были расширенные поры на коже, и эта навязчивая мысль служила хорошим предлогом для отказа от женской роли.

Еще одна форма самобичевания – это склонность все время каяться. Ее можно принять просто за предохранительную тенденцию, если понимать, что эти пациенты так же, как и те, кто постоянно сожалеет о прошлом, меньше всего хотят что-либо изменить или улучшить в своей жизни. Их глубинные намерения те же, что и в неврозе навязчивых состояний: разбазаривание времени, получение привилегий и – удовлетворение тщеславия. «Я же благородный и благочестивый человек!» Так, одна пациентка то погружалась в депрессию и предавалась покаянию, то испытывала безграничное счастье и считала, что превосходит всех. Покаянный настрой подтверждал ее преимущество перед другими, которым она наслаждалась. Один из моих пациентов в любой комфортной для себя ситуации всегда испытывал горечь, потому что ему являлось видение его давно умершего друга. Выяснилось, что тот трагически погиб в период их соперничества. Мой пациент остался победителем. Образ умершего друга и присоединившаяся депрессия оказались равноценной заменой удовлетворению от победы. Просто последнее приняло приемлемую для социального чувства форму.

В литературе подобный процесс ошибочно называют «вытеснением», очевидно, потому, что пациент предпочитает выражать себя иначе, чем того желает психолог. Более глубокое понимание не достигается и тогда, когда используют якобы научное выражение «вытесненное либидо». Только искусное вчувствование в отношение пациента к его жизненным задачам позволяет распознать, что хотя он, сознательно или бессознательно, выражает себя иначе, чем другие, но тем не менее его личностное чувство (а можно сказать – «чувство Я») при этом возвышается, пусть даже со значительными издержками. С одной стороны, частичная неосознанность объясняется соперничеством с критической инстанцией – социальным чувством. Очень трудно разыгрывать из себя самого счастливого, самого значительного, всегда и во всем первого, если речь не идет о психозе. А с другой стороны, должен заметить, что, хотя каждый имеет в себе что-то от донкихотства, последнее не распознается даже самыми проницательными аналитиками, а следовательно, оно и у них лежит в бессознательном. Случаи боязни открытых пространств, навязчивого мытья, неврозы страха и т. п. демонстрируют, как страх или навязчивые действия становятся средством выражения, доказательством собственной исключительности. «Как такое сокровище, как я, можно подвергать таким опасностям и трудностям?» Иногда в боязни открытых пространств можно увидеть в качестве компенсации стремление пациента убедить всех домочадцев в том, что ему совершенно необходима их поддержка.

Такой симптом, как готовность все время каяться, явно нацелен на будущее, и не имеет значения, проявляется ли он в индивидуальной форме как личный порыв или в публичных религиозных отправлениях. Как и все другие предохранительные тенденции, готовность каяться ни в коей мере не исключает, что дурные поступки и мысли будут случаться и впредь; скорее покаяние должно действовать как предостережение и служить глубоким внутренним доказательством возвышенности натуры. Не в последнюю очередь жажда каяться является следствием постоянного самокопания и демонстрирования своих внутренних ценностей, причем всегда подразумевается противопоставление себя другим, настолько, что порой в готовности к покаянию и раскаянию явственно звучит воинственная нотка упрямства, тщеславия, злонамеренности. В частности, никогда не лишены этого показного блеска коллективные покаяния, когда участники превосходят самих себя в криках, воплях, самобичевании и раскаянии.

Таким образом, возможность обрести чувство превосходства, участвуя в покаянных мероприятиях, таких как пост и молитвы во искупление грехов, легко привлекает слабые души, тех, кто склонен идентифицировать благочестие и доброту, религиозность и возвышенность духа. И аскетизм тоже будет способствовать возвышению в собственных глазах, если он воспринимается как триумф. При этом все сводится к произвольной оценке, когда за отправную точку часто принимают противопоставление себя лицам, превосходящим в каком-либо отношении; мы наблюдаем такое же положение вещей и у противников богобоязненности, атеистов, воинствующих вольнодумцев, и у иконоборцев – все они в равной мере пытаются «задокументировать» свое превосходство. В этом смысле следует понимать высказывание Лихтенберга, который обратил внимание на то, как редко встречаются люди, живущие по уставу религии, и как часто – те, кто спорит и воюет за свою религию. И нередко случается, что воинствующий вольнодумец вдруг становится ортодоксом, а ценитель чувственных наслаждений – аскетом. Эти крайности не так уж отдалены друг от друга, вопреки распространенным взглядам. Как говорил Паскаль, «если в Боге сомневаются – значит, в Бога верят!».

Наряду с предохранительной тенденцией, в готовности к покаянию играет роль мужской протест, и эту роль нельзя недооценивать. Но нам необходимо еще определить тот строительный материал, увидеть те возможности психики, которые она использует для своего выражения. Нет сомнений, что при этом мы обнаружим подчинение – в мыслях и на деле, то есть мазохистские, а в нашем понимании – «женские», элементы человеческой психики. Для многих людей они непереносимы и постоянно требуют коррекции путем мужского протеста, то есть, по сути, это псевдомазохистские проявления, и это видно из того, что такое подчинение тесно сопряжено с каким-то подъемом, возвышением. Таким образом, и в этом случае силовая линия идет снизу вверх, поскольку кающийся человек чувствует себя «вознесенным» или «очищенным», он говорит со своим богом, он ближе к богу, чем другие, чем сам он в других, обычных ситуациях. И его ожидает «радость в Царствии Небесном», исполнение его надежд.

Одна моя пациентка после смерти ее 72-летней матери, с которой она всю жизнь была в ссоре и которую ей было за что упрекнуть, «наказала себя» бессонницей и сильным чувством раскаяния за свою черствость. Раскаяние носило характер навязчивых мыслей и навязчивых поступков. Анализ выявил, что она хотела доказать свое моральное превосходство над сестрой. Сестра была замужем, а моя пациентка испытывала искушение вступить в «унизительную» любовную связь с женатым мужчиной. Этим она бы «опустилась», по ее мнению, в сравнении с сестрой. Смерть их матери создала ситуацию, в которой пациентка вновь могла «подняться» – более остро, чем сестра, переживая это трагическое событие и прекратив свою любовную связь.

В истории культуры, как и в неврозе, склонность каяться нередко вырождается в форму бичевания, флагелляцию. Из «Исповеди» Руссо и частных сообщений здоровых людей и невротиков, а также на основе наблюдений за детьми[319] мы знаем, что побои и тревожное ожидание их способны вызывать у некоторых людей сексуальное возбуждение. Это реальный момент, ощутимый соматически, и это заложено в природе таких индивидуумов, что и определяет выбор формы покаяния. Пациенты рассказывали мне, что в детстве они испытывали приятные ощущения от ударов по ягодицам, хотя ожидание этого ужасно пугало их. Во взрослой жизни флагелляция у невротиков – это, по сути, аналог мастурбации и всех остальных перверзий, а также очевидное выражение страха перед сексуальным партнером.

Еще одним сообщением я обязан пациентке, которая пришла ко мне лечиться от сильных мигреней. В течение нескольких лет до этого она предавалась дневным грезам, что какой-то мужчина, который якобы женат на ней, но не похож на ее настоящего супруга, уличает ее в прелюбодеянии и наказывает. Продолжением этой фантазии было жестокое самобичевание, вплоть до полного изнеможения. Бичевание вызывало сильные сексуальные эмоции. При анализе оказалось, что женщина ненавидела мужа – в невротическом смысле – и поэтому охотно изменила бы ему, чтобы его унизить. Теперь она уже слишком стара, чтобы любовь имела для нее значение, а раньше ей мешал мужской протест. Незадолго до того, как она стала думать о флагелляции, она играла с мыслями об измене мужу, отчасти с целью не допустить осуществления этих фантазий. Представление о том, как муж уличил ее и наказал, и об аутоэротическом удовлетворении происходит из тенденции заранее защититься от этого, это игра фантазии, что особенно хорошо подчеркивает ее страх перед мужчиной. Замещение ее супруга кем-то другим – это действие тенденции к обесцениванию, равноценное желанию супружеской измены: ее муж должен быть унижен, кто-то другой был бы лучше. Далее она дезавуирует эти случайные предположения тем, что изменяет и этому «другому». С годами флагелляция прекратилась. Но тенденция к обесцениванию все более резко оборачивалась против ее мужа и против всех людей вообще. Мигрень у нее начиналась тогда, когда пациентка боялась, что кто-то посягнет на ее доминирующую роль. Головные боли давали ей возможность полностью устраниться от социальных контактов, а в кругу семьи она приобретала неограниченную власть. И еще принижала значимость многих врачей тем, что продолжала мучиться мигренями, несмотря на все предложенные ими средства. Ей не помог даже морфий, и я бы рекомендовал принять во внимание возможность такой извращенной реакции на это лекарство и в других случаях. Сильно сопротивлялась она и моему лечению и пыталась подорвать мою репутацию (при том, что в открытую чрезмерно хвалила меня) тем, что ее боли по-прежнему сохранялись, и я считаю, что это был ее вклад в прекращение лечения. Пациенты могут выздороветь только в том случае, если они правильно понимают и этот мотив «удерживания» своей болезни – желание принизить врача.

Между делом хочу заметить, что, судя по моему опыту, «религиозное помешательство», фантазии и галлюцинации на тему бога, Небесного Царства и святых, а заодно и чувство раскаяния у этих пациентов следует понимать в том смысле, что в них выражаются их детские идеи величия, а также превосходство над другими людьми и «близость к богу». Нередко с этим сопряжено враждебное отношение к окружающим: например, кататоник, подчиняясь «приказу бога», дает пощечину санитару или опрокидывает ночной столик, а может быть, пытается заставить своих иудейских родственников креститься. «Подъем» при мании, идеи величия при dementia praecox – явления параллельные, и указывают они на глубоко скрытое чувство приниженности, которое требует сверхкомпенсации в бреду[320].

Во врачебной практике часто сталкиваешься с детьми, которые занимаются аггравацией и симуляцией с целью избежать притеснения со стороны родителей. Насколько тесно эти явления граничат с лживостью, не совпадая, однако, с ней полностью, понятно без лишних объяснений. Но при этом бросаются в глаза отчетливые признаки органической неполноценности, ясно видно, как формируется невротический характер, как сильны естественные влечения у таких детей при недостатке чувства общности, – все это говорит о невротической предрасположенности. Для примера приведу три случая из моей практики.

Семилетнюю девочку приводят на лечение по поводу схваткообразных болей в желудке и приступов тошноты. Это хрупкий ребенок слабого телосложения, с зобом, разрастанием аденоидов и увеличенными миндалинами. Голос хрипловатый. Мать сообщает, что ребенок страдает частыми катарами с кашлем, с поразительно затяжным течением, а также вялотекущей диспепсией. Ее нынешнее состояние длится уже полгода, при этом какого-либо органического заболевания не выявлено. Аппетит и стул всегда в норме. Девочка большая сладкоежка. Боли в желудке начались с тех пор, как она пошла в школу. У нее отличные успехи в учебе, но учительница неоднократно с удивлением отмечала поразительное честолюбие девочки. Она очень чувствительна к выговорам и постоянно чувствует, что ею пренебрегают в сравнении с сестрой, которая младше ее на три с половиной года.

Что особенно поражало мать, так это существенно удлиненный клитор у дочки, одна из аномалий гениталий, значение которой как признака неполноценности я уже подчеркивал, а позже независимо от меня это сделали Бартель и Кирле, затем Тандлер[321], Гросс и Кречмер. Кожа на всей поверхности тела чрезвычайно чувствительна, на некоторых участках сильно повышена чувствительность к щекотке. Девочка часто требует, чтобы ее пощекотали, что является важным признаком неукротимости ее инстинктов. Уровень тревожности у ребенка превышает норму. Еще одним признаком органической неполноценности является наклонное расположение резцов, что указывает на неполноценность желудочно-кишечного тракта. Значительно повышен глоточный рефлекс.

Такой ансамбль симптомов создает впечатление, что повышена рефлекторная активность также и желудочно-кишечного тракта. В самом деле, в первые три года жизни у ребенка часто бывала рвота. На неполноценность пищеварительного тракта указывают и частые случаи диспепсии. Год назад после экземы заднего прохода в течение многих месяцев сохранялся зуд заднего прохода. Домашний врач вылечил его методом внушения, используя также какую-то индифферентную мазь.

Болезненное давление в области желудка оказалось психическим рефлексом – оно наступало каждый раз, когда ребенок, дома или в школе, опасался какого-то унижения[322]. Этот рефлекс, сформировавшийся на почве неполноценности органа, теперь стал невротическим и использовался девочкой с целью избежать наказания за что-либо и привлечь к себе интерес матери, которая была с ней довольно резка и отдавала предпочтение младшей дочери. Очевидно, фиксация симптомов и их аггравация начались после внутреннего восприятия этой повышенной рефлекторной активности, когда девочка усмотрела в этом подходящую руководящую идею для повышения своего личностного чувства. Приступы прекратились вскоре после того, как я объяснил ей эту взаимосвязь. После одного из таких приступов девочке приснился сон, который можно истолковать в вышеописанном смысле. Ей приснилось:

В школе они с этой подругой соперничали, хотя до драк дело никогда не доходило. Подруга жила этажом выше, а играли девочки всегда в квартире моей пациентки. Однако способ выражения в рассказе о сновидении довольно примечателен. Когда я спросил этого умного ребенка, стоит ли говорить «подруга была внизу», коль скоро рассказчица с ней играла, пациентка тут же поправилась: «Она была у меня». Но если принять, что то, первое, выражение было правильное и акцент ставится на «внизу», то за этим обнаруживается мысль, что соперница, как будто в борьбе, была низложена нашей амбициозной пациенткой. «Подруга была внизу» означает, соответственно, «я была наверху» – при таком понимании получает подтверждение честолюбивая установка рассказчицы. И слово «потом» можно трактовать в том же духе. Это слово обретает смысл, если мы примерно так раскроем значение этого временного интервала между двумя сценами в сновидении: сначала я должна превзойти подругу, а потом уже буду с ней играть.

Наше понимание подтверждается предысторией приступа, который предшествовал этому сновидению. Как правило, девочки играли в «папу и маму» или в «доктора». В первой игре между девочками обычно происходили ссоры по поводу того, кто будет играть «папу», и в тот раз отец вмешался и упрекнул дочь, сказав, что подруга всегда уступает ей, а сама она – никогда, и это вполне соответствовало истине. В результате подруга получила «роль папы». Когда вскоре после этого вся семья уселась за столом ужинать, у ребенка начался приступ. Она ничего не ела, и ее уложили в постель, причем в спальне родителей, где обычно спала другая ее соперница – младшая сестра.

Сновидение продолжает тенденцию, заданную в приступе: пациентка присваивает себе мужскую роль и этим дает нам намек на то, что для нее непомерное честолюбие и мужественность равноценны. Представление женского начала как «нижележащего» (в слове «внизу») совершенно особенным образом подкрепляет такую точку зрения. Пациентка спала в родительской спальне до рождения своей младшей сестры, и так происходило и в дальнейшем, когда у нее случалось какое-либо недомогание. Мать, бесспорно, была не права в своих методах воспитания, но они имели ту хорошую сторону, что оба ребенка должны были убираться в спальне.

Здесь мы видим, как черты характера девочки действуют в направлении мужского протеста, как будто это форпосты, которые призваны уже издалека отражать любые аналогии с несчастной женской судьбой, любое принижение, умаление личностного чувства и надежно защищать от предстоящих страданий. В дальнейшем развитие девочки протекало нормально, и лишь один раз она совершила кражу каких-то лакомств у кого-то из одноклассников (вспомним неукротимость ее инстинктивных влечений). А через какое-то время у ее отца началась мания – он считал себя обделенным относительно своих братьев. Как известно, маньякам и в «здоровые периоды» присуще непомерное тщеславие, поэтому понятно, что атмосфера в семье этой девочки была изрядно отравлена и раньше.

Описанное выше заболевание по своей психической структуре похоже на хорошо известную врачам другую болезнь – «школьную рвоту» и рвоту за столом или вскоре после еды. Оба этих расстройства представляют собой бессознательный – или ставший бессознательным – искусный трюк с целью избежать угрожающего унижения, добиться значимости и уклониться от принятия решения. Более сильной степени эта воинственная установка, нацеленная на отказ от пищи, достигает в «невротических голодовках» у девочек, которые сражаются за первую роль.

Тринадцатилетний мальчик отличается поразительной вялостью и инертностью, что препятствует его школьным успехам, несмотря на бесспорные умственные способности. Вот уже несколько месяцев он чрезвычайно плаксив, особенно когда его в чем-либо упрекают. Отец и мать, возможно, всегда слишком резко критиковали его, но, насколько я понял, их упреки в основном касались его медлительности за едой и при одевании, а особенно его чрезмерной страсти к чтению[323]. В последнее время дошло до того, что мальчик начинал плакать всякий раз, когда ему о чем-либо напоминали или как только на него оказывали давление. В результате родители стали вести себя с ним более бережно, но все же не считали, что должны отказаться от любых упреков, когда сын проявлял небрежность или медлительность.

В ответ на вопрос, почему он заплакал в последний раз, пациент рассказал, что ему велели побыстрее собираться в школу, когда он, исполненный тщеславия, уже полчаса стоял перед зеркалом, стараясь пригладить щеткой спадающие на лоб вихры. Анализ выявил, что ему кажется, будто он ступил на путь зла, и что он хочет как можно тщательнее обезопасить себя от мучительных унижений. Он безжалостно упрекал себя из-за детских сексуальных выходок, которые совершал вместе с другими мальчиками и девочками. Но в первую очередь он боялся, что об этом узнают родители, и страх этот чудовищно возрос, когда как-то ночью он, во сне бродя по дому, очутился в комнате прислуги и, к своему изумлению, проснулся утром в пустой кровати кухарки. Это снохождение, как и другие подобные случаи, которые я исследовал, было следствием протеста против чувства приниженности. За день до этого он был отчислен из гимназии за плохую успеваемость и переведен в городскую «бюргерскую» школу. Под влиянием этого события ему пришла в голову ужасная мысль, что во сне он может выболтать, чем на самом деле они занимались с друзьями (как и все лунатики, он имел обыкновение разговаривать во сне), и тогда он включил сильные защитные механизмы. В первую очередь это коснулось его внешнего вида, благодаря чему он надеялся произвести хорошее впечатление, а также он стал плаксивым, чтобы родители его «не доставали». В данном случае мы видим первые, еще нерешительные навязчивые действия. Посещение комнаты прислуги было равнозначно живому укору: я для вас все равно что служанка.

На самом деле в предохранительной тенденции у мальчика закрепились аскетические наклонности как форма самоистязания, и его отвращение к еде было рассчитано на то, чтобы, по аналогии с понятием «воздержание», обуздать прорывающиеся сексуальные влечения. И без того ослабленный подросток был настолько истощен, что родители были вынуждены вмешаться. При этом они столкнулись с его предохранительной тенденцией, которую он с таким трудом приобрел. Тогда он стал защищаться от их нападок посредством плача, и это вновь подняло его значимость, чему способствовали также усилия родителей заставить его есть.

Чрезмерная страсть к чтению первоначально тоже возникла из предохранительной тенденции. В пубертатном периоде, испытывая чувство неуверенности и незащищенности, он стал искать в книгах утешения и наставления, а также защищающий страх перед болезнями. Он был невероятно хорошо осведомлен по многим актуальным для него вопросам благодаря своей начитанности. Стремясь почерпнуть из книг средства защиты, он стал читать еще больше; во-первых, потому, что его старшие брат и сестра, с которых он во всем брал пример, тоже очень много читали, во-вторых, из противодействия родителям, которые его притесняли, и в-третьих, потому, что, следуя за героями книг через все опасности и сражения, он мог удовлетворить таким способом свой первоначальный мужской протест, что отразилось и в выборе книг: он с удовольствием читал Карла Мая. Смысл его снохождения заключался в том, чтобы выразить свое недовольство родителями, которые, по его мнению, «обращаются с ним как с прислугой». Нечто подобное я наблюдал у пациентов с гебефренией, когда они хотели продемонстрировать свою неспособность к каким-либо «нормальным» достижениям или реагировали таким образом на ощущение, что их в чем-то обошли.

Третий случай касается психологических причин затяжного коклюша у 11-летнего мальчика, который в это же время также страдал энурезом. Это был несдержанный, вспыльчивый ребенок, постоянно стремящийся привлечь внимание и любовь отца (этот фактор часто лежит в основе энуреза), а мачеху выставить жестокой «придирой». Отец был очень впечатлительным человеком, и это проявлялось в его чрезмерной тревоге во время приступов кашля у сына. Как-то утром мачеха в очередной раз упрекнула мальчика из-за мокрой постели, и тогда он, смеясь, выпрыгнул из кровати и стал бегать по комнате раздетый, пока обеспокоенный отец не уложил запыхавшегося сына обратно в кровать, сказав при этом что-то неодобрительное жене. Эта сцена завершилась сильным приступом кашля, похожим на коклюш, который уже почти прошел, и привела к бурной ссоре супругов. Вечером в спальне мальчик, подойдя к кровати, возбужденно запрыгнул на нее и начал скакать по ней, и при этом у него сбилось дыхание, и он снова закашлялся. Объяснение приступа лежит на поверхности. Мальчик хотел опять спровоцировать у отца недовольство мачехой и привлечь его на свою сторону. Суггестивный метод лечения с объяснением цели этих приступов положил им конец, но псевдококлюш растянулся еще на полгода. Лечение не было продолжено. Через несколько лет я узнал, что этот юноша совершил крупную кражу.

Аналогичные механизмы лежат в основе идеи самоубийства. Сам этот акт чаще всего терпит неудачу из-за осознания внутреннего противоречия, содержащегося в протесте подобного рода. От последнего шага удерживают мысли о смерти, о небытии, унизительное чувство превращения в прах, полной потери своей личности. Там, где вступает торможение религиозного толка, оно, вероятно, является лишь прикрытием, неким отступлением, как если бы это деяние было наказуемым.

Гамлет – вот яркий пример человека, сомневающегося в своей мужественности, пример психического гермафродита, который, «думая наперед», сознательно ставит на тормоз свой мужской протест, но восстает против своей женской линии, не совершая, однако, диалектический поворот к мужской линии убийства. Гамлет защищается от самоубийства, вызывая у себя представление о тех сновидениях, которые «в том смертном сне приснятся, / Когда покров земного чувства снят»[324]. Сцена на кладбище показывает его подлинный ужас оттого, что череп Йорика значит не больше других черепов[325].

С давних пор мне встречаются мнения, что самоубийство представляет собой одну из самых сильных форм протеста, способ окончательно обезопасить себя от унижения и акт мести жизни. В тех случаях, которые я мог изучить, а это были большей частью лишь попытки самоубийства, всегда можно было распознать невротическую структуру психики. Признаки органической неполноценности, чувства незащищенности и неполноценности, вынесенные из детства, какая-то психическая позиция, воспринимаемая как слишком женская, и в ответ на это перенапряженный мужской протест – все это имелось в такой же расстановке, как у любого невротика. Направление мыслям задается часто каким-то конкретным примером, среди более или менее близкого окружения. Самая мощная психическая опора для этого формируется из частых мыслей о смерти у ребенка, выражающих его неудовлетворенность, и эти мысли, оформляя под воздействием личностной идеи физиогномику психики, создают в игровой форме стойкую готовность к самоубийству. В предыстории кандидатов в самоубийцы можно найти те же склонности, что и у невротиков: приобрести влияние посредством своей болезни, получить удовлетворение, воображая свою смерть и безмерную скорбь близких, когда оказываешься в какой-то унизительной ситуации и испытываешь чувство отвергнутой любви. И эта идея превращается в действие в подобной ситуации умаления личностного чувства, как только это умаление приводит к более сильному обесцениванию жизни, и тогда совершается диалектический поворот: мужская идея самоубийства превращается в новое обесценивание. Таким образом, мы должны признать правоту тех авторов, которые видят в самоубийстве процесс, родственный формированию бреда. С этим хорошо согласуются мои (а также Бартеля) взгляды на неполноценность органов, особенно неполноценность сексуального аппарата.

В неврозе вероятность коррекции сильнее, чем в бреде, пусть даже она не всегда препятствует самоубийству. Представляется, что многолетнее погружение невротика в проблему самоубийства – это уже само по себе признак удавшейся коррекции и одновременно ее сопутствующая причина. Мысли и сновидения невротика и в самом деле наполнены идеями смерти[326]. Вот для примера сновидение одного пациента, который лечился по поводу заикания и психогенной импотенции. Этот сон приснился ему в ночь после напрасного ожидания письма от его невесты:

Пациент вспоминает, что в детстве у него часто бывали мысли о смерти, потому что родители предпочитали ему младшего брата. С тех пор его преследовала мысль, что из-за водянки яичка и небольших размеров гениталий он неполноценен и никогда не сможет иметь детей. Впоследствии он старался защититься от брака и связанных с ним несчастий тем, что принижал женщин и относился к ним с недоверием. На самом деле он чувствовал себя слишком слабым и боялся женщин. Кроме того, он боялся, что в браке его личностное чувство подвергнется серьезным испытаниям, и поэтому уклонялся от принятия любых решений благодаря своей теперь уже моторной установке. Когда он получил согласие невесты, у него началась импотенция – как отговорка, как искусный трюк с целью отсрочить брак. В сновидении мысль о том, что невеста могла бы предпочесть ему кого-то другого, отражается в соответствии с его детской ситуацией. С этим связана попытка найти способ привлечь к себе всю ее любовь и при этом исключить возможность брака, как и при аранжировке импотенции. Но он только нашел способ продемонстрировать себе свою значимость в картине отчаяния близких.

В этой главе я хочу показать еще один ряд невротических черт характера, которые зачастую оказываются при психологическом анализе на переднем плане, но при этом влияют больше на внешнюю картину невроза. Они лишь помогают выстроить невротическую индивидуальность, но именно этим придают конкретному неврозу определенное направление или обусловливают определенные судьбы в столкновениях человека с окружающим миром. Например, случается, что у невротика особенно явно выражено чувство семьи, он активно занимается историей своей семьи или расы, что отчасти маскирует глубоко лежащие черты невротической гордости за своих предков, часто необоснованной, и что так же, как и озабоченность проблемой наследственных болезней, «работает» против любовных и брачных отношений, необходимого условия для нормальной жизни в социуме. Подобный результат легко достигается также путем аранжировки влюбленности в кого-то из – или во всех – членов семьи; эта влюбленность осуществляется под влиянием руководящей фикции и ее внутреннего противоречия, из которого проистекает страх принятия решения, страх перед половым партнером. Тогда такая готовность проявляется в стремлении доминировать внутри семьи, и для этого семейные узы объявляются священными.

С усилением чувства семьи у невротика смыкается разрыв с семьей, если прогрессирующая предохранительная тенденция требует доказательств, что никогда нельзя полагаться на кровных родственников. Нередкие проявления в неврозе – ненависть к людям как абстрактная направляющая линия характера и бегство в одиночество, и еще более отчетливо они проступают в психозах[327].

Часто привязанность невротиков к родительской семье усиливается со временем, даже если они живут в браке. В таких случаях понятие «дом» означает для них не собственный домашний очаг, а дом родителей. Многие видят во сне кого-то из родителей в таком образе, который явно доказывает, что предпочтение отдается родительскому дому в пику супругу или супруге, по меньшей мере потому, что последние отсутствуют в сюжете сновидения. Такой же, по сути, атакой на супруга является чрезмерный, болезненно преувеличенный траур по кровным родственникам. Хорошо служит тем же целям в этой борьбе и гордость за свой род. Иногда привязанность к родителям сохраняется потому, что пациент еще не довел до конца свою борьбу с ними и продолжает сражаться за паритет или привилегии. Но обычно все-таки чувство семьи у невротика имеет целью ограничить круг его собственного влияния, исключив из него бо́льшую часть общества, как только возникает угроза потери престижа, что может восприниматься очень болезненно. В одном из таких случаев я обнаружил сильнейшую привязанность к семье у чрезвычайно честолюбивой девушки при следующих навязчивых мыслях, сменяющих друг друга: сначала – о некрасивости собственных ушей, зубов, волос; потом – что она гомосексуальна; и, наконец, после прочтения какой-то психоаналитической статьи в газете, что она склонна к инцесту. Любые контакты с другими людьми она отвергала из-за склонности краснеть при любом волнении и страха «раскрыться».

То, что черты характера подчиняются руководящей фикции, особенно хорошо видно на таких противоположных чертах, как упрямство и послушание[328], которые, по отдельности или смешанные в разной степени, во многом определяют колорит невротической психики. Эти черты характера, происходящие из нейтральных реальных впечатлений того периода, когда невроза еще не было, абстрагируются, невротически группируются и преобразуются в направляющие линии, и если понять сложившуюся из них конструкцию, то можно раскрыть возникновение, смысл и цель этого характера. Идея о врожденности характера не имеет под собой никаких оснований, поскольку реальный психический субстрат, необходимый для формирования характера, преобразуется под влиянием руководящей идеи до тех пор, пока не будет соответствовать ей. И упрямство, и послушание являются не чем иным, как психическими установками, которые, как и другие черты характера, показывают нам скачок из небезопасного прошлого в надежное будущее. С этой точки зрения понятие «воля» можно трактовать как стремление к компенсации в противовес некоему чувству неполноценности. Логическая ошибка, свойственная человеческому мышлению: апперцепция «мужское – женское» позволяет, соответственно, воспринимать «волю» как проявление мужского начала.

Застенчивость, будучи выражением страха перед принятием решения, часто сопровождается у нервозных людей такой чертой характера, как молчаливость. «Удобство» такой позиции заключается, например, в том, что она способствует изоляции невротика и тем самым не дает окружающим возможности нападать на него. Кроме того, своим молчанием невротик порой демонстрирует свое превосходство и тенденцию принижать других, когда «портит им всю игру». Или же он своей неразговорчивостью и необщительностью как бы доказывает, что он еще «не дорос» до других, особенно если они в большинстве, что он «не годится» для любви и брака. Фиктивная противоположность молчаливости – болтливость – иногда, казалось бы, доказывает, что пациент не способен ничего сохранить в тайне, однако во всех случаях я видел желание выдвинуться вперед, то есть привлечь общее внимание. Еще одна форма нападок и обесценивания – это вызывающая манера некоторых нервозных людей перебивать любого собеседника. Это намерение часто становится еще более очевидным, если человек начинает отвечать на каждую реплику словами «нет», «но», «наоборот». Во всех таких случаях сквозит намерение увеличить, а не уменьшить дистанцию между собой и собеседником, возвыситься над ним.

Есть черта характера, которая во многом определяет остроту и значимость невроза и является, вкупе с упрямством и негативизмом, сильнейшим средством выражения мужского протеста, – это тенденция поступать всегда иначе, делать все наоборот. Эта черта проявляется в стремлении к компенсации, а также в склонности к невротическим уловкам, она присутствует в неуступчивости и в тенденции к обесцениванию и очень хорошо подходит для нападок на окружающих. Она является противоположностью педантичности, консерватизма, но точно так же позволяет невротику проявить свое властолюбие. В основе протеста, если он принципиален и сконструирован по невротической антагонистической схеме, можно найти стремление все изменить и обратить вспять.

«Народная мудрость так объясняет суть женской диалектики: всегда хотеть чего-то другого», – пишет Э. Фукс в книге «Женщина в карикатуре». Что-то от этого духа противоречия всегда проявляется в одежде, обычаях, манере держаться и двигаться, обычно под каким-то предлогом. Одна моя пациентка часто переворачивается во сне так, что просыпается лежа головой в изножье кровати. Да и в состоянии бодрствования она пытается все сделать наоборот. Одно из ее любимых слов – «Наоборот!»: так она возражала против чьего бы то ни было мнения. У таких пациенток необычайно ярко выражены желания быть «наверху», ездить верхом, носить брюки. При психотерапевтическом лечении эта черта сохраняется с начала и до конца, ее наличие можно предполагать всегда, как негативизм у кататоников, и распространяется она на самые ничтожные мелочи. Очень часто эта невротическая тенденция – противоречить – проявляется у невротиков, например, в требовании, чтобы врач пришел к ним, а не они к нему, в желании принципиально изменить часы приема, назначить другое время. При лечении неврозов вообще следует остерегаться давать благоприятные прогнозы, устанавливать сроки и т. п., даже если врач совершенно уверен в своей компетенции. При наличии сильного «духа противоречия» всегда есть риск осрамиться.

«Верх» и «низ», «правое» и «левое», «назад» и «вперед» с легкостью переставляются местами, потому что руководящая фикция требует все делать «наоборот», в частности превращать «женское» в «мужское». Слова, почерк (зеркальный почерк), моральное, сексуальное поведение, сюжеты в сновидениях, ход мыслей – все переворачивается в обратном порядке и превращается в свою противоположность – играючи, но в то же время агрессивно. Применяемый при этом искусный трюк – вести себя «по-мужски» – обычно имеет в себе что-то от разрушительной ярости.

Нервозные люди нередко применяют такое «наоборот» как суеверие – например, дразнят судьбу, как будто ожидая чего-то противоположного тому, чего им очень хотелось бы. Эта черта указывает на всю их неуверенность и позволяет понять огромное значение и почти неограниченный радиус действий невротической осторожности в душевной жизни невротика.

Вокруг этого ядра – осторожности – в зависимости от толерантности того, кто является образцом для подражания, или смотря по ситуации, могут группироваться такие черты, как правдивость или лживость, которые всегда выражают стремление к превосходству, иногда прямолинейно, а иногда окольным путем. Близкие им черты – притворство и открытость, при этом первое качество явно происходит из чувства обделенности, «нахождения внизу». Сильную склонность к предвосхищению обнаруживают такие черты характера, как мнительность и чувствительность к боли: они дают понять окружению и самому пациенту, что из всех жизненных ситуаций он может выбирать только те, которые мог бы перенести безболезненно. Само собой разумеется, что в построении этой направляющей линии нередко участвует предвосхищение родовых болей. У одной пациентки, страдающей лактопсихозом и находящейся в сумеречном состоянии сознания, я наблюдал выразительные движения, в точности имитирующие таковые при родах. Это свидетельствовало о твердой позиции, занятой ею довольно давно, – она не должна рожать – и направленной против того, чтобы завести второго ребенка.

Сродни осторожности такие явления, как сомнение, колебания и нерешительность нервозных людей, не раз упомянутые в этой книге. Они всегда возникают, когда реальность воздействует на руководящую фикцию так, что в ней всплывают противоречия, когда вмешательство реальных людей и обстоятельств может привести к поражению, к потере престижа. Тогда для невротика остаются открытыми три пути, и выбор зависит от силы фиктивной руководящей цели, в результате чего развитый невроз обретает соответствующий облик. Первый путь – это стабилизация сомнений и колебаний в качестве операционного базиса. Наиболее отчетливо это проявляется как скрытая приостановка действий при неврастении, скептицизме, психастении. Иногда при этом дело доходит до полного или частичного отказа от любых акций. Второй путь ведет к психозу: тогда под влиянием «ощущения истины»[329], отказываясь от логики, фикцию гипостазируют и обожествляют[330]. Третий путь ведет к изменению формы фикции и установлению некоей дистанции относительно жизненных задач, при аранжировке страха, слабости, боли и т. д., то есть это невротический обходной путь к превосходству с использованием невротических средств.

Вдумчивый и опытный индивидуальный психолог всегда будет постигать феномены невроза и психоза, да и «нормальной» жизни, в их постоянном противопоставлении, а также в социальном аспекте. Он сумеет увидеть в вызывающем самомнении и зазнайстве – страх слабого человека стать посмешищем, в упрямстве и жестокости – преодоление склонности к послушанию и мягкости, в подчеркнутой мужественности на грани закона – ужас перед подчинением, а в упоении властью и судорожных попытках ее удержать – страх поражения. И он будет проверять все это с позиции социального чувства подобно тому, как душевная жизнь человека поверяется в отношении любых явлений прекрасными словами Иисуса: «Кто не со Мною, тот против Меня…»[331]

Никогда не ждите от невротика, чтобы он следовал завету «…да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого»[332]. Такой простоте нет места в жестком антагонизме его действий и мыслей, который необходим для обострения борьбы за признание собственной значимости. В зависимости от конъюнктуры, то линия «верха», то линия «низа» становится более яркой, при том что стремление к власти остается неизменным. Какая-то черта характера может или полностью, или частично лежать «в бессознательном», смотря по тому, что требуется для целостности личности. Но даже если она осознается, то с точки зрения индивидуальной психологии она все-таки остается бессознательной, так как пациент вольно или невольно закрывает глаза на последствия – подавление социального чувства. Поэтому часто можно наблюдать феномены, которые как таковые не вписываются в общепринятую схему черт характера и происхождение которых можно раскрыть только в контексте.

Если я обнесу свой дом решеткой и навешу на двери три замка, заведу себе огнестрельное оружие и сторожевых собак, поставлю полицейского у своей спальни и при этом буду бодро уверять, что я ничего не боюсь, то это будет одновременно и правдой, и неправдой. Мой страх скрыт в этих висячих замках. Мы увидели, что за депрессией, страхом заболеть, страхом смерти, боязнью открытых пространств может скрываться невероятно завышенная самооценка, за предпочтением родительского дома – враждебность по отношению к супругу, за выбором той или иной профессии – определенная черта характера, за склонностью всегда опаздывать, заиканием – страх принятия решения и т. д.

Только твердолобый человек может надеяться целиком уместить человеческую душу в стройную научную систему. Индивидуальная психология полностью лежит в сфере искусства.