Смерть застала Луизу в бледном свете восходящей луны.

Осталось восемнадцать дней.

Следующий день — на контрасте — на удивление спокоен. В моем почтовом ящике нет новых писем, а на работе я успешно избегаю Карстена. Когда я возвращаюсь вечером домой, я настолько оптимистично настроена, что возвращаю садовую лопату назад в гараж. Кажется, я расстроилась без причины. Подумаешь, просто розыгрыш с намеком на кое-какое прошлое. Кто-то всерьез решил, что сможет напугать меня разбитым зеркалом и двумя нелепыми электронными письмами? Ха!

Хотя поутру мне никуда бежать не надо, просыпаюсь рано и, как следствие, быстро выматываюсь. Наливаю себе вторую чашку кофе и апатично пялюсь на нее, как вдруг кто-то звонит в дверь.

Со стоном поднимаюсь, шаркаю по коридору и через некоторое время устало моргаю в пасмурную октябрьскую субботу.

— Ага, все еще спишь? — Фил, мой доверенный курьер, проводит рукой по своим светлым волосам с притворным сожалением.

— Ошибаешься, — угрюмо отвечаю я, получая посылку. — Я просто месмеризирую с утра свой кофе, чтобы он работал лучше. Хочешь попробовать, что получается?

Фил притворно морщится:

— Держись от меня подальше со своим месмеризмом! А от простого кофе, знаешь, не откажусь.

— Извини, забыла, что ты суеверный тип. — Смотрю на коробку, и настроение как-то внезапно улучшается. — Как раз вовремя, девчонки рассчитывают на наши любимые соусы завтра. А ты по воскресеньям не работаешь. К несчастью.

Фил награждает меня скромной улыбкой:

— Утренние заказы действуют на нервы. Зато тебе не придется трястись, что какой-то дурацкий соус не поспеет к девичнику. Блага цивилизации!

— Эй! Думаешь, раз постоянно доставляешь мне барахлишко, так уж и дерзить мне можно?

— Вовсе нет, — потупляется он. — Всегда приятно доставлять вам заказы, фрау.

— Радуйся, что я так много заказываю. Без меня ты бы давно остался без работы, — смеясь, отвечаю я, засовываю коробку под мышку и, помахав ему на прощание, снова прячусь в свою раковину.

Он уходит без кофе.

Остаток дня провожу частично на диване с историческим романом, который меня не особо увлекает, частично вполсилы работая над заданиями, которые не успела сделать за неделю. Снова и снова ловлю себя на том, что щурюсь на свой мобильный телефон, но от Карстена до сих пор ни слуху ни духу.

В воскресенье я сплю до полудня, а потом готовлю запланированные суши. Уже стало традицией, что я, Джози и наша общая подруга Сандра каждое второе воскресенье месяца собираемся посмотреть кино по очереди у кого-то из нас. Завернув рис и рыбу в листы водорослей, использую остаток дня для обширных прихорашиваний.

Вскоре после девяти мои подруги звонят в дверь. Когда я отпираю, Сандра, как и всегда, жалуется на удаленность моего дома, умудряясь параллельно хвалить мою старую полуантикварную мебель, — этого ритуала она придерживается со стойкостью, достойной лучшего применения.

Затарившись из буфета, мы садимся на диван, Сандра и я — с бокалом просекко, Джози, которая сегодня за рулем, с кока-колой.

— Итак, Лу, что нового на личном фронте? — спрашивает Сандра.

Как и Джози, она счастлива в браке, что, на мой взгляд, придает ее вопросу второе дно. Порой мне кажется, что мои подруги подозревают, будто я стремлюсь к одиночеству. Но, будь рядом со мной правильный человек, я бы ему не отказала. Но я точно не хочу отчитываться перед кем-то о моих встречах с Карстеном. Я отчетливо представляю, как они отреагируют, — увольте!

— Откушать не желаете? — говорю я, оставляя вопрос Сандры без ответа.

Игнорирую взгляды, которыми обмениваются у меня за спиной подруги, и исчезаю на кухне, чтобы взять суши, соевый соус и немного васаби. Джози хватает пульт и врубает комедию, которую мы договорились смотреть еще на прошлой неделе.

Настроение худо-бедно налаживается, мы много смеемся, хотя фильм не шибко-то и хорош. Мне по душе сама непринужденная атмосфера.

В какой-то момент я слышу странный шум, и поначалу мне сложно поверить в то, что исходит он не от телевизора. Будто где-то что-то скребется, царапается — точно сказать не могу. Сажусь чуть прямее, и Джози смотрит на меня сбоку:

— Все путем?

— Ага, — поспешно заверяю я. — Просто послышалась какая-то фигня.

Лицо Джози — зеркало ее мыслей. Ей известно, что последние несколько дней я нервничаю больше, чем обычно, и она знает, в чем причина. Смотрю на нее умоляюще и надеюсь на ее понимание. Сандре ни к чему знать о моих текущих проблемах. Хотя обе они мои самые близкие подруги, я все-таки ближе к Джози, что и неудивительно: мы с ней знакомы еще со времен учебы.

Однако через несколько секунд я убеждаюсь, что Сандра тоже заметила мою нервозность, потому что, когда звонит стационарный телефон, я вскакиваю, будто меня шандарахнуло током. Разозленным взглядом упираюсь в телефон, который все никак не хочет смолкать.

— Может, ответишь? — смущенно спрашивает Сандра, и я нерешительно беру трубку.

Она приняла вызов. И это было ошибкой.

Раздраженная, я отталкиваю память об электронном письме и впиваюсь взглядом в телефон.

Неизвестный номер.

— Алло. — Мой голос хрипит, я осторожно прокашливаюсь. Просто звонок. Хватит уже шугаться каждой тени.

У звонившего были плохие намерения. Очень плохие.

— Луиза…

Кожу неприятно покалывает, будто на меня смотрят невидимые глаза.

Я повожу плечами.

Луиза, выходи, иди ко мне…

— Слушаю. Кто это?

Моя реакция до того банальна, что впору засмущаться. Но так лишь в первые несколько секунд — ответ с того конца линии демонстрирует, что страх был полностью оправдан.

— Я за тобой слежу. За тобой и двумя твоими подружками. — Это сказано ровным шепотом, делающим голос тревожно нейтральным. Не понять, кто говорит — мужчина или женщина.

Невольно я крепче сжимаю трубку. Надо отключиться. Но я все равно на линии.

— Твоя блузка очень милая. Зеленый тебе идет, — продолжает звенящий шепот, и у меня мурашки бегут по спине. — Хотя мне нравится и та твоя голубая, жаль, ты ее заляпала, пришлось стирать.

Я молча тянусь к бокалу с просекко, стараясь не волноваться.

— Правильно, — одобряет звонящий, — выпей. Но только один глоток. Ты ведь не хочешь, чтобы алкоголь ударил в голову? Почему просекко, могу я спросить? Другие сорта тебя не устраивают?

Собрав все свое самообладание, я встаю и иду к двери во внутренний дворик, все еще держа телефон у уха. Кто-то действительно прячется там, в темноте? Или звонивший просто так хорошо угадывает? Навряд ли.

— Ну что, видишь меня? — спрашивает голос, отметая мои последние сомнения.

Там кто-то есть, и он может заглянуть в мою ярко освещенную гостиную из темноты сада. Пока я пытаюсь осознать, что происходит, снова раздается странное царапанье. Его источник находится не в доме, звучит так, как будто звук идет от двери.

Кусаю нижнюю губу. На том конце линии молчат.

— Лу? — спрашивает Сандра не «телефонным» голосом, отчего я сильно вздрагиваю. — Что-то случилось?

Я качаю головой и прислоняю ладонь к стеклу, словно пытаясь установить контакт с тем, кто наблюдает за нами снаружи.

Повод для беспокойства. Для тревоги, переходящей в страх.

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, смотрю в ночь горящими глазами. Ничего не вижу. Неопределенность сводит меня с ума.

Сжимаю дверную ручку свободной рукой, до белизны в костяшках пальцев, и несколько раз моргаю.

— Лу? — окликает Джози из-за спины.

Я не отвечаю — слишком уж поглощена воспоминаниями о сценарии из письма. Там такая же угрожающая ситуация.

Приоткрываю дверь и прислушиваюсь к черноте.

Голос снаружи. Мимолетный и глухой, как шепот ветра. Но ветер нем.

«Луиза…»

Нет. Меня не так просто заставить запаниковать. Не позволю этому случиться со мной. Отбрасываю телефон в сторону, затем полностью открываю дверь и выхожу в сад.

Прилив мужества? Безрассудство?

Изо всех сил пытаюсь выкинуть из головы цитаты, то и дело всплывающие из омута памяти. Я прочла эти письма много раз. Слишком часто возвращалась к ним.

— Лу? — слышу я голос Джози. — Ты что там делаешь?

Она ломает последний барьер, отделяющий ее от тьмы.

Нерешительно делаю несколько шагов. Ясно чувствую, что я не одна в темноте. Меня охватывает такой же ледяной трепет, как в ту бурную ночь. Волосы на затылке встают дыбом, ладони становятся липкими, вдоль хребта пробегает нервное покалывание. Когда где-то рядом со мной ломается ветка, я резко оборачиваюсь. Зрелище настолько пугает меня, что я парализована на несколько секунд.

Он приходит.

Рядом с моим садовым сараем, на краю света, падающего через дверь, из которой я вышла, стоит фигура, почти растворившаяся в чернильном мраке. Пока я борюсь с парализующим страхом, ко мне тянется рука, словно хочет дотронуться до меня.

Движение ломает мой ступор. Со сдавленным криком бросаюсь обратно в дом и захлопываю за собой дверь так сильно, что окна трясутся.

Только сейчас мой мозг снова начинает работать. Я совсем сошла с ума? Как можно быть такой беспечной? Сведения обо мне, которыми располагает звонивший, не оставляют сомнений. Кто-то прячется возле моего дома ночью и наблюдает за мной днем — и что, мне больше нечего делать, как преподнести себя ему на золотом блюдечке?

Джози стоит, а Сандра посадила Моцарта к себе на колени, чтобы он не улучил шанс и не дал деру на улицу. Обе обеспокоенно смотрят на меня.

— Луиза, — я улавливаю намек на нетерпение в тоне Джози, — может, уже скажешь, что с тобой сегодня не так?

— Извините, — оправдываюсь я и выдавливаю смущенную улыбку, хотя сердце мое бьется так быстро, что почти разрывает грудь.

Игнорирую ее вопрос, хожу от окна к окну и опускаю все ставни. Только когда это сделано, чувствую себя чуть менее уязвимой.

— Ты белая, как молоко, — говорит Джози, а я сажусь на диван, избегая взгляда в сторону двери.

Кто это был в моем саду? Или мои расшатанные нервы сыграли со мной злую шутку? Мне что, выпитое ударило в голову сильнее обычного? Да, наверное, мне все привиделось. Ничего не было. Постойте, а откуда тогда звонивший так много знает обо мне?..

— Наверное, еще один кот приблудился, — говорит Сандра, гладя Моцарта по спине, на что тот с готовностью отвечает громким мурлыканьем. — Вот уж не думала, что ты такая пугливая.

— Сама в шоке, — бормочу я, заставляя Джози почти незаметно нахмуриться.

— Кто это тебе звонил? — хочет знать она.

Я делаю глубокий вдох:

— Не знаю… Но этот кто-то, кажется, сейчас наблюдает за нами.

— Прости, что? — восклицает Джози, а Сандра выпрямляется.

— Что за чепуха, — отвергает она мои слова. — Да это какой-то придурок наверняка тебя разыгрывает.

— Он знал цвет моей рубашки, хотя я переоделась до того, как вы пришли, — глухо говорю я. — Он комментировал каждое мое действие, даже назвал вино, которое мы пьем.

На несколько секунд воцаряется изумленная тишина.

— Ты что, серьезно думаешь, что за нами кто-то следит? — со скепсисом уточняет Сандра.

— Я это знаю, — поправляю ее убежденно.

— Позвони в полицию, — предлагает Джози, и я нерешительно смотрю на нее.

Сандра согласно кивает.

— Да, Лу, — говорит она. — В конце концов, нам еще по темноте ехать домой, а мне вот совсем не нравится мысль, что какой-то псих будет караулить нас в саду.

Стоит ли звонить? В принципе ничего не произошло. Но телефонный звонок и тень снаружи, в сочетании с электронными письмами и куском зеркала в моем «фиате», заставляют думать, что у меня есть все основания для беспокойства. Да и раз Джози так считает, и Сандра… пускай.

Хватаюсь за телефон и набираю короткий номер. Поспешно выкладываю принимающему звонок оператору все самое важное, и меня заверяют, что наряд уже в пути.

— Реально стремная фигня, — замечает Сандра; она кажется такой веселой, будто все это ее только забавляет. Ну, с нее-то взятки гладки — как и Джози, она скоро вернется домой, к мужу. А я останусь одна.

Следующие двадцать минут мы сидим как на иголках. Да, я заварила подругам свой любимый чай, и мы пытаемся вернуть прежнюю легкость, но ничего не выходит. Я продолжаю замечать, как Сандра и Джози обмениваются встревоженными взглядами, и притворяюсь, будто мне самой спокойствия не занимать. На деле же мои мысли в хаосе. Сценарий второго письма реализован — глупо и наивно закрывать на это глаза. Кто-то, как встарь, оживляет глупые страшилки.

Когда трезвонит дверной звонок, я спрыгиваю с дивана и через несколько секунд оказываюсь у входной двери. Понятное дело, это полиция, но я все равно снимаю цепочку, только дважды перепроверив, что глаза меня не обманывают.

— Фрау Петерс? — спрашивает один из пары офицеров, пристально глядя на меня, пока его коллега осматривает коридор. — Это от вас поступил звонок на наш коммутатор?

Я киваю и сбивчиво пересказываю события минувшего часа, решительно игнорируя мысль о том, что эти типы могут подумать, будто я чокнулась. Джози и Сандра маячат где-то на заднем плане; они лишь покачивают головами — не то с сожалением, не то с облегчением, — когда их спрашивают, заметили ли они что-либо необычное.

Следующие полчаса полицейские осматривают сад и ничего необычного не находят.

— Это был первый раз, когда вы получили такой звонок? — спрашивает тот из них, который пониже.

— Ага, — подтверждаю я, уже зная, к чему он клонит.

— В таком случае мы воздержимся от запроса к провайдеру, — говорит он почти что извиняющимся тоном, тем самым подтверждая мои подозрения. — Вам не угрожали, и нет никаких доказательств посягательства на вашу собственность. Предположительно, кто-то просто над вами подшучивает. У вас дом на отшибе… сами понимаете, для определенного типа людей это как для быка красная тряпка.

Что-нибудь резкое так и просится на язык, но я лишь фальшиво улыбаюсь.

— Спасибо за беспокойство, — бормочу я, прежде чем они прощаются.

— Мы тоже поедем домой, — говорит Джози после того, как патрульный автомобиль отъехал, и я замечаю, что они с Сандрой уже держат сумки наготове. Видимо, сговорились уйти у меня за спиной. Ничего удивительного, в общем-то. Вместо расслабленного вечерка по плану они угодили в нервотрепку со мной, напряженно пялящейся в темноту, и с полицией в довесок.

— Да не вопрос, — отвечаю нарочито небрежно.

Они уезжают, и вот я снова одна.

Тут же закрываю дверь, несколько раз поворачиваю ключ и завожу в паз тонкую металлическую цепочку. Несмотря на это, ощущения безопасности нет. Я почти ожидаю, что телефон снова зазвонит в любую секунду. Несколько минут неподвижно стою в коридоре. Когда ничего не происходит, набираюсь смелости вернуться в гостиную. Там я убираю тарелки, стараясь не поворачиваться спиной к двери. Быстро помыв посуду на кухне, поднимаюсь наверх и принимаю душ. Гашу весь свет в доме, оставляя только ночник. Перед сном подхожу к окну, чтобы напоследок взглянуть на сад.

Сперва все снаружи кажется безмятежным, но потом меня омывает волной ужаса. Прямо перед садовым домиком я вижу черный силуэт на фоне светлой деревянной стены.

Несколько раз моргаю, чтобы исключить ошибку, ведь после звонка я все еще взвинчена… разумно ожидать, что чувства в какой-то момент меня подведут. Но нет. Фигура двигается, стирая все надежды на иллюзию. Она поворачивает ко мне темную гладь своего лица, будто смотрит, и меня окутывает холод. Незнакомец знает, что я его вижу. Он явно хочет моего внимания.

Я практически отскакиваю назад и бросаюсь к прикроватной лампе, погружая всю комнату в темноту. Хотя я знаю, как все бессмысленно, запираю дверь в спальню и ныряю в кровать. Вся дрожу, на грани слез. Отчаянно цепляюсь за мысль, что через несколько часов снова будет светло — при дневном свете все кажется гораздо менее угрожающим.

Надеюсь, таким оно и будет.

Я смотрю в монитор, но, сколько бы раз я ни моргала, тема не меняется. После более чем беспокойной ночи никак не выходило сомкнуть глаза больше чем на пару минут, и я почти не отдаю себе отчета в том, как добралась до работы, да и две чашки кофе, выпитые дома, не дают никакого эффекта. С тех пор как я проснулась, все мысли были о том, что, скорее всего, я найду в своем почтовом ящике, и письмо в 6:50 утра подтвердило мои опасения.

Славненько.

Очень хочется удалить это письмо, не читая, но я, разумеется, не решаюсь на такой шаг. Необходимо узнать, что ждет меня дальше.

Небрежно оглядываюсь через плечо, проверяя, не смотрит ли кто из коллег, затем приступаю к чтению.

Следующие два дня проходят приятно и спокойно. Настолько спокойно, что в среду днем я даже чувствую, что готова пойти на занятия йогой, которые решила пропустить.

До половины девятого вечера у меня достаточно времени, чтобы вернуться домой, перекусить, собрать спортивную сумку и выпить чашку чая на дорогу.

Когда вода закипает и я открываю дверцу кухонного шкафа, чтобы достать коробку с чайными пакетиками, запинаюсь. Соответствующее отделение пусто, хотя я уверена, что вернула все на место вчера перед сном. Нервозность поднимает уродливую башку из песка — у меня на кухне кто-то хозяйничал, пока я была на работе?

Ну да, конечно, за здорово живешь вломился в дом, чтобы свистнуть коробку с чайными пакетиками! Моя паранойя постепенно принимает более причудливые черты. В нерешительности позволяю своему взгляду блуждать по кухне, и через несколько секунд он останавливается.

Коробка стоит рядом с микроволновкой. Я не помню, чтобы ставила ее туда, но ведь чем черт не шутит.

Делаю глубокий вдох, достаю пакетик и завариваю чай. На диване так славно сидеть, расслабившись, что я всерьез подумываю: не забить ли на йогу? Но тут в тяжелую схватку с подсознательными страхами и чувством комфорта вступает саднящая гордость. Да, тут, за семью печатями, я в относительной физической безопасности, но тревожным мыслям никакие замки не помешают съесть меня прямо тут живьем. Так что пора переступить через себя и выйти в мир.

Решительно тянусь за своей спортивной сумкой, выключаю весь свет в доме, тщательно запираю двери и иду к машине.

Прихожу в спортзал чуть позже восьми, переодеваюсь и складываю вещи в шкафчик в раздевалке.

Сажусь на свой коврик и слушаю приветственную мантру сэнсэя, затем он ведет нас через различные упражнения. Поначалу мне трудно сдерживать свои дикие мысли, но в конце концов спокойный голос мастера и ненавязчивая музыка делают свое дело. Когда занятие заканчивается, я чувствую себя куда более расслабленной, чем в предыдущие дни. Хорошо, что все-таки пошла.

Пока остальные принимают душ, снимаю одежду, в которой занималась, заворачиваюсь в полотенце и иду в сауну на террасе на крыше. Выходя в ночь, чувствую холод — после душной студии ветер приятно ласкает кожу. Быстрыми шагами прохожу через деревянные шезлонги и мимо двух душевых кабин. Вся оздоровительная зона пуста.

Обычно мне нравится быть здесь одной. Я появляюсь в студии по крайней мере раз в неделю в течение года, и за все это время у меня никогда не было сомнений по поводу хождения в сауну в одиночку — до сегодняшнего дня. Сразу же вернулась знакомая тревога.

С силой отбрасываю воспоминания о последнем письме.

Так жарко. Слишком жарко.

Не лучше ли сегодня отложить обычный ритуал? Так, безопасности ради.

Да нет, полный бред.

С другой стороны, я понимаю, что не могу стряхнуть липкое ощущение дискомфорта. Пойти в сауну только для того, чтобы доказать себе, что я не боюсь, было бы ребячеством. Кроме того, я все равно не смогу расслабиться в данных обстоятельствах.

Решаю спросить Джози, не хочет ли она попариться на выходных.

Внезапно слышу слабый скребущий звук и резко поворачиваюсь. Дверь в сауну открылась прямо передо мной. С чего бы вдруг? Как сотрудники комплекса, так и посетители парилки обычно тщательно следят за ней, чтобы свести к минимуму потери тепла.

Нервно облизываю губы. Пора бы уже сполоснуться и валить отсюда. Одна здесь, на террасе, я просто искушаю судьбу. Надо вернуться в раздевалку.

Нервно оглядываюсь в поисках виновника шума. Нет никого. У меня пересохло в горле, и я несколько раз с трудом сглатываю. Ледяное покалывание пробегает по моему позвоночнику. Я больше не одна здесь? За мной следят? Буквально спиной чувствую чей-то прилипчивый взгляд.

В тот самый момент, когда я вопреки всему решаю бежать сломя голову, меня вдруг резко толкают в плечо.

Я вскрикиваю и отшатываюсь в сторону… и падаю прямо в открытую дверь сауны — должно быть, нападавший все это время прятался за створкой. Со сдавленным вздохом замечаю человека в лыжных очках, затем дверь захлопывается.

Несколько секунд стою неподвижно в полумраке. Во мне поднимается паника. О совпадении не может быть и речи; хотя я подозреваю, что усилия пройдут втуне, кидаюсь всем телом на деревянную дверь с затемненным смотровым окошком. Она не поддается ни на дюйм — похоже, ее заперли снаружи. Я, черт побери, в ловушке.

Жара резко контрастирует с прохладным воздухом на террасе, и уже через несколько минут я обливаюсь потом. По мере того как жар становится невыносим, растет и мое беспокойство.

Я снова подхожу к двери и несколько раз ударяю ладонью по стеклу. Без успеха. Налегаю на нее изо всех сил — напрасно. Меня законопатили в этом инкубаторе. Готова об заклад биться, что и температура у меня уже скакнула выше нормальной, но, возможно, иллюзию нагоняет ужас, мешающий дышать, укутывающий все чувства толстым одеялом.

На ум, как назло, лезут зловещие заголовки различных газетных статей о людях, умерших в похожих условиях: «Адская сковородка», «Сварились заживо»… Как долго тела людей способны выдерживать экстремальные температуры и до какого вообще предела может добежать жар? Разве снаружи нет контроллера — на случай, если посетители сауны вдруг не смогут изменить настройку внутри?

Я отчаянно пытаюсь не паниковать. Не осталось и следа легкой дрожи, которая била меня еще несколько минут назад.

Ползучий холод сменяется неумолимой жарой.

Снова кладу ладони на дверь и толкаю изо всех сил.

Дверь не сдвигается ни на дюйм.

Нет выхода.

Спокойствие, только спокойствие… Если впаду в панику, отключусь быстрее, чем следует, и я даже думать не хочу о том, что произойдет, если я грохнусь в обморок здесь и меня вовремя не найдут. Как-то надо привлечь к себе внимание. Кто-нибудь видел, как я выходила на эту террасу? Кто-то вообще здесь следит за такими вещами? В конце концов, я пошла сюда одна.

В тусклом свете моей тюрьмы нащупываю себе путь вдоль деревянных скамеек. С каждым шагом становится все жарче. Хотя я регулярно хожу в сауну, я уже почти дошла до предела, мне слишком жарко. Словно огонь вливается в мое горло с каждым вдохом.

Постепенно все начинает вращаться вокруг меня. Бросаю полотенце на пол возле двери и сажусь на него. При какой температуре кожа начинает повреждаться? Как долго человек может это терпеть? Как долго я смогу это терпеть?

Страх. Испуг. Паника.

Я больше не могу нормально дышать. Воздух слишком горячий, слишком густой, слишком плотный. Борюсь за каждый вздох. Такое ощущение, что я горю. Как внутри, так и снаружи.

Он смотрит на снедающий ее жар. Он уже здесь.

Я уже не в состоянии осмысленно думать, я все ближе и ближе к обмороку. Мой пульс учащается, волосы прилипают к лицу. Пот заливает глаза, и я не могу его сморгнуть, хоть и пытаюсь. Все размывается — мысли, время, мое окружение. Мое восприятие растворяется — от краев к центру.

Мне, похоже, конец.

В этот момент дверь распахивается, и поток прохладного воздуха обрушивается на мое тело. Фигура стоит передо мной и смотрит на меня сверху вниз. Пот по-прежнему льет на глаза, поэтому я не могу толком разглядеть лица вошедшего.

— Луиза? Это ты?

Несмотря на звон в ушах, узнаю голос Бена, тренера.

— Помоги, — хриплю я, и он мгновенно реагирует: за руки выволакивает меня из ада сауны.

Несмотря на то что Бен полностью одет, меня совершенно не волнует моя нагота. Он спас мне жизнь — это все, о чем я могу думать. Я была на грани обморока. И я бы вряд ли очнулась, если б отключилась.

Холодный воздух террасы бьет по мне, как кувалда. Поскольку я не могу двигаться самостоятельно, позволяю увести себя прочь; я вся в поту и все еще дрожу.

С благодарностью заворачиваюсь в полотенце, которое протягивает Бен.

— Тебе сначала нужно остыть до нормальной температуры, — говорит он и охватывает мою руку манжетой, чтобы проверить кровяное давление.

Следующие несколько минут я терплю разные манипуляции, связанные с проверкой моего состояния, и только потом Бен разрешает мне вернуться в раздевалку и принять холодный душ.

Остудившаяся и одетая, я чувствую себя гораздо лучше.

Со спортивной сумкой через плечо иду к стойке регистрации, чтобы попрощаться.

— Еще раз спасибо, — говорю со слабой улыбкой Бену, и он испытующе смотрит на меня.

— Ты никогда не должна посещать сауну в одиночестве. А я так понял, ты так часто делаешь?

Киваю в ответ.

— Все могло бы сложиться хуже, если бы я забил на обход. Бога ради, почему ты оттуда не вышла вовремя?

— Кто-то запер дверь, — бормочу себе под нос, не поднимая глаз.

Бен недоверчиво фыркает.

— У дверей сауны нет ни замков, ни засовов, — говорит он. — Слишком опасно туда их ставить. Скорее всего, тебе жара так в голову ударила, что ты дергала дверь на себя, а не толкала от себя. Я-то открыл вообще без проблем.

Я не отвечаю, совершенно ошеломленная тем, что он сказал. Бен мне не верит. Как я могла так ошибиться? Что я навоображала себе, угодив в дикую жару?

Нет. Мой преследователь прятался за дверью, а я всем весом толкала ее изнутри. Я абсолютно уверена, что меня заперли.

Бен все еще смотрит на меня со смесью беспокойства и раздражения.

— Да, наверное, все именно так, как ты говоришь, — успокаиваю его, учитывая, что никаких заслуживающих доверия альтернатив на ум не идет.

— Хорошо, но ты, уж пожалуйста, не ходи туда одна больше, уговор?

— Конечно, — отвечаю я, сомневаясь, пойду ли теперь когда-нибудь в сауну вообще.

Я добираюсь до своего «фиата», прежде чем мой шаткий самоконтроль рушится. Хотя температура моего тела теперь нормализовалась, меня снова начинает знобить, и в то же время я чувствую необходимость опустить все окна, чтобы свежий воздух мог заходить в машину.

Вместо того чтобы поддаться желанию, ставлю блок на все двери. На улице сейчас кромешная тьма — если кто-то приблизится ко мне с плохими намерениями, я не замечу, пока не станет слишком поздно. Оглядываюсь. Парковка комплекса пуста. На меня могут напасть незаметно. Меня отсюда могут похитить без следа, заставить просто исчезнуть. И Бен потом будет рассказывать следователям, что на меня «в тот вечер что-то нашло», что я с какого-то перепугу решила, будто меня заперли в помещении без замка на двери. И все-таки, что бы он там ни говорил, меня заперли. В огненной ловушке, как сообщил анонимный отправитель в последнем электронном письме. Итак, третий сценарий был реализован, причем довольно диким образом — я реально могла умереть. До сих пор мой преследователь держался на расстоянии, но теперь впервые напал на меня всерьез. Он, кажется, потихоньку слетает с тормозов, и эта идея вгоняет меня в ужас. Глупо отрицать, что с тех пор, как я нашла осколок зеркала, события неуклонно набирают обороты.

Осколок зеркала…

Я вздрагиваю. Когда я нашла его, он был за водительским сиденьем и машина была заперта. Даже в своем «фиате» я не в безопасности, как мне хотелось бы думать.

Отчаянно оборачиваюсь. Не вижу ничего необычного, и меня чуть ли не тошнит от облегчения. Сердце колотится, и я пытаюсь медленно дышать. Я совершенно измотана, и мысль о возвращении в большой, темный и одинокий родительский дом невыносима.

Дрожащими пальцами роюсь в своей спортивной сумке и вытаскиваю мобильный телефон.

— Привет, — почти сразу отвечает Джози.

— Можно приехать к тебе? — с места в карьер бросаюсь я. — Расскажу все позже. Я ходила на йогу, до сих пор торчу на парковке тут.

— Прости, но сегодня, наверное, не выйдет, — нерешительно отвечает она. — У меня Тим пригласил нескольких коллег по работе, и диван и гостевая комната заняты. Разве тебе завтра не выходить?..

Я молчу несколько секунд.

— Да, выходить, — бормочу я. — Но…

— Лу, — голос Джози звучит взволнованно, — что случилось?

— Я не могу сейчас быть одна, — выдавливаю я, сдерживая слезы.

— Хорошо, тогда я приеду к тебе и останусь на ночь, — решает она, не задавая больше вопросов. — Подожди буквально полчасика.

— Спасибо, — говорю я от всего сердца, после чего мы прощаемся.

Откладываю телефон, делаю глубокий вдох и включаю зажигание.

Поездка — сущая пытка. Поглядывая на обочину, я ожидаю увидеть черную фигуру, и к тому времени, когда возвращаюсь домой, я вся в поту.

Не могу найти в себе силы выйти из машины и сижу в открытом гараже. Через несколько минут раздается внезапный щелчок, и все вокруг меня темнеет. Замерев, я скрючиваюсь в кресле, складываю руки на руле и жду.

По прошествии времени, которое кажется вечностью, на подъездной дорожке, почти вплотную подъехав к гаражу, паркуется Джози. Детектор движения снова врубает свет, заливая гараж желтизной. Снимаю с сиденья спортивную сумку, открываю свою дверь. Джози всего в нескольких шагах от меня, и первым делом мы крепко обнимаемся.

— Лу, — говорит она, — что с тобой? Ты выглядишь ужасно.

Я качаю головой, а сама оглядываясь через ее плечо в поисках лопаты, которую вернула на место в пятницу, наивно полагая, что она мне более не понадобится. Отрываюсь от подруги, хватаю инструмент и сжимаю его так крепко, что костяшки пальцев хрустят.

— Внутри, — выдавливаю я, таща Джози за запястье к дому.

Напряженно вглядываюсь в темноту. Если нападавший покинул комплекс раньше меня, вполне возможно, что он устроил мне засаду здесь, чтобы закончить то, что начал в сауне.

Только когда я захлопываю за нами входную дверь, закрываю ее на все замки и на цепочку, мое дыхание унимается.

— Мне нужно поставить сигнализацию, — бормочу я, в изнеможении потирая лоб.

Джози критически смотрит на меня, потом сопровождает в гостиную и усаживает в кресло.

— Может, успокоишься немного и расскажешь, что случилось? — почти требует она со строгими нотками в голосе. — Но сперва я заварю нам чаю.

Я киваю, скидываю туфли, касаюсь босыми ногами пола. Кладу садовую лопату на кофейный столик рядом с собой. Джози хмурится, возится на моей открытой кухне и менее чем через пять минут возвращается с двумя дымящимися чашками.

— Ну, давай, — говорит она и садится напротив.

Я борюсь с нарастающей паникой и пытаюсь описать переживания последних двух часов как можно более буднично. Однако мне приходится сжать кулаки, чтобы скрыть дрожь.

После того как я заканчиваю рассказ, наступает тишина. Поднимаю голову, чтобы посмотреть на Джози. Выражение ее лица подтверждает мои худшие опасения. Она смотрит на меня с таким же скептицизмом, как и Бен, спасший меня из сауны.

— Ты мне не веришь, — бесцветным голосом заявляю я.

Джози выдыхает через зубы.

— Я понимаю, ты подумала, что тебя заперли, — осторожно говорит она, и я киваю смиренно. — В любом случае, в последнее время ты выглядишь немного… утомленной. И эти электронные письма явно не делают ситуацию лучше… они тебя задевают.

— А ты бы не задевалась, если бы кто-то стал ни с того ни с сего слать тебе дурацкие страшилки, которые потом воплощались бы в жизнь? — огрызаюсь я.

— Конечно, — успокаивает меня Джози. — Тем не менее не было никаких признаков внешнего вмешательства или реальной опасности…

— Но меня толкнули в спину и заперли в сауне! — настаиваю я. — Это не опасно?..

— Но тренер без труда выпустил тебя, так? — уточняет она.

Я подавляю стон:

— Да. Но когда я толкнула ее, она была заперта.

— Допустим, — отвечает Джози, и это звучит ничуть не убежденно.

В этот момент я понимаю, что мои руки связаны. Я не могу заставить хоть кого-то поверить мне.

— Ну да, ну да, у страха глаза велики, — допускаю я, хотя до сих пор на сто процентов была убеждена в обратном. Трудно представить такую панику. И чертова дверь точно была заперта.

В течение следующего получаса мы выпиваем еще по чашке чая и избегаем всех рискованных тем. Компания Джози успокаивает меня, и я более чем благодарна ей за то, что она согласилась остаться на ночь, и это при том, что завтра ей нужно вставать намного раньше, чтобы успеть на свою смену в детском саду.

Около десяти вечера решаем лечь спать. После того как мы отнесли чашки на кухню, я берусь за лопату. Джози поднимает брови, но ничего не говорит. Мы вместе поднимаемся по лестнице, и мой взгляд, как всегда, падает на репродукции любимого художника Франца Марка, которые яркими красками излучают энергию и хорошее настроение. Лошади в синеве. Красочные джунгли. Иссиня-черная лиса.

Я останавливаюсь так резко, что Джози врезается мне в спину.

— Лу, что… — начинает она, но останавливается, увидев выражение моего лица.

— Картина, — выдавливаю я, глядя на репродукцию. Тру глаза, моргаю несколько раз. Без изменений.

— Лиса? — спрашивает Джози, следя за моим взглядом. — А что с ней?

— Смотрит не в ту сторону, — шепчу я, зная, что сейчас веду себя как сумасшедшая. Всего за несколько секунд я делаю следующий вывод: — Это не моя. Кто-то, должно быть, заменил.

Джози сперва молчит, потом кусает нижнюю губу и в нерешительности переводит взгляд с репродукции на меня и обратно.

— Думаешь, кто-то вломился в твой дом, чтобы подменить картину? — с сомнением спрашивает она. — Зачем кому-то так поступать?

Я касаюсь лисы кончиками пальцев и обвожу ее контур.

— Эта картина уже больше года висит здесь, — объясняю я, стараясь сохранять спокойствие. — И морда лисы всегда указывала в сторону лошадей. Направо. Клянусь тебе. Мне казалось забавным, что она смотрит на лошадок…

Автоматически сжимаю лопату чуть крепче.

Джози делает глубокий вдох, словно хочет что-то сказать. О, если она снова начнет талдычить о том, что инцидент в сауне испортил мне настроение и что я все равно кажусь ей всего-навсего перевозбужденной, уверена, я сорвусь на крик.

И она, видимо, чувствует этот мой надвигающийся истерический приступ.

— Хорошо, — успокаивает меня Джози и кивает. — Я верю тебе. Ведь ты сама повесила эту картину, ну а остальные…

Хотя она не заканчивает фразу, я знаю, к чему она ведет. Быстро проверяю оставшиеся репродукции, но не нахожу никаких отклонений.

— С остальными все в порядке. Ну, по-моему… — неуверенно отвечаю я.

Картины все время на глазах, но я редко смотрю на них должным образом. За исключением лисы. Эта картина значительно крупнее остальных и была моей любимой. Задумчиво поглаживаю гладкую поверхность полотна. Или я все-таки ошиблась?

— Пойду в ванную, — решает Джози, а я продолжаю зачарованно смотреть на лису.

Моя подруга права. Почему кто-то должен был поменять ее? Чтобы напугать меня? Чтобы разжечь мою паранойю? Чтобы показать мне, насколько я уязвима в собственном доме?

Раздраженная, я понимаю, что снова начинаю паниковать. После инцидента в сауне я в полном тупике. И я невероятно счастлива, что Джози, пусть она и не верит мне, здесь, со мной.

После того как мы обе приготовились ко сну, Джози исчезает в гостевой комнате, которая находится на первом этаже. Я бы хотела предложить ей поспать со мной, но это, вероятно, полностью убедило бы ее в моем нездоровье.

Вскоре после этого я лежу в своей постели, садовая лопата рядом с моей подушкой. Довольно странно, но это дает мне уверенность и ощущение, что я не совсем беспомощна.

Мне не нужно много времени, чтобы заснуть: чувствую себя вымотанной и опустошенной. Но ночь не очень спокойная. Что я увижу, когда открою утром свой почтовый ящик?..

Когда я снова открываю глаза, первое, что я вижу, это ручная лопата, она лежит рядом со мной. Другие просыпаются рядом с мужчиной, я же рядом с садовым инструментом.

Моя циничная улыбка мгновенно исчезает, когда я вспоминаю причину нашего с лопатой соседства в постели. Я бы предпочла сейчас запереться в своем доме, отгородиться от остального мира и, самое главное, не проверять электронный почтовый ящик. Может, сказаться больной и взять небольшой отпуск?

В ванной встречаю Джози, чей испытующий взгляд заставляет меня притвориться, что я в хорошем настроении, что все отлично после вчерашней истерики.

После неторопливого завтрака мы обе готовы ехать на работу. Перекидываю сумку через плечо и, не глядя, тянусь к ключам на комоде у входной двери. Тянусь в пустоту.

Сбитая с толку, озираюсь. Может быть, я вчера оставила связку в замке? Или она до сих пор в моей сумочке? Нет. Я уверена, что заперла входную дверь. На все запоры.

— Лу? — спрашивает Джози, стоя рядом со мной.

— Мои ключи, — бормочу я, и в голове тут же формируется соответствующий ужасный сценарий. Кто-то был в доме, пока мы спали. Кто-нибудь проник сюда — и…

— На столе в кухне, — прерывает мои мысли Джози. — Они там были, когда мы пили кофе.

Я выдыхаю:

— Это ты положила их туда?

— Нет, — возражает Джози. — Но я видела их там.

Мое облегчение резко испаряется.

— То есть это не ты перенесла ключи с комода на кухню? — уточняю я.

— Нет, зачем мне это? — Джози хмурится, понимая мои невысказанные подозрения. — Лу, — настойчиво говорит она, — тебе нужно успокоиться. Ты такая бледная. Уверена, вчера вечером ты сама и положила связку ключей на стол и не можешь вспомнить сейчас, потому что была так взвинчена…

— Конечно, — шепчу я.

Но с тех пор, как шесть месяцев назад я чуть не пропустила важную встречу из-за того, что не смогла найти связку, я скрупулезно кладу ее на комод, в вазочку. Во веки веков и да будет так.

Менее чем через час я сижу за своим столом в офисе и жду, когда загрузится компьютер. К счастью, моих коллег еще нет и не приходится скрывать свою нервозность. Потягиваю второй кофе за сегодняшнее утро и кладу руку на мышь, но не могу заставить себя проверить электронную почту.

Наслаждаюсь неведением еще немного, дарю себе несколько минут иллюзии того, что ужас закончился, прежде чем придется столкнуться с реальностью. Ужасной реальностью того, что за мной увязался какой-то сумасшедший, который, кажется, поставил перед собой задачу расчленить мой разум на составные части. Если с этого момента я буду игнорировать его сообщения, у него будет меньше власти надо мной. С другой стороны, пугает связанный с этим риск. Для отправителя, наверное, все равно, открываю я его письма или нет. Он обязательно осуществит свой план, и знание сценария, по крайней мере, дает мне слабый шанс предвидеть угрозу и, возможно, избежать ее.

Прежде чем я успеваю все обдумать, кликаю на свой почтовый ящик.

Тема сразу бросается в глаза.

Я просыпаюсь посреди ночи. Нерешительно открываю глаза, но не вижу ничего, кроме непроглядной тьмы. Несколько секунд неподвижно лежу в постели, пытаясь понять, что могло меня разбудить.

Затем снова дает знать о себе шум. Какой-то стук.

Сажусь и одновременно нащупываю выключатель на прикроватной лампе. Кнопка щелкает, но пространство вокруг меня остается черным-черно. С еле сдерживаемым стоном выпрямляюсь. Не видать и красной подсветки на моих допотопных радиочасах. Явно перебои с электричеством. Когда стук перерастает в более громкий, волосы на затылке встают дыбом. Кто это пришел посреди ночи? Во время отключения электроэнергии? Действительно странное совпадение.

Медленно сползаю с матраса. Секунды до того, как мои ноги коснутся пола, ужасны. Жду, когда ледяная рука вытянется из-под кровати и схватит меня за лодыжки. Но ничего не происходит. Нащупываю свой мобильный телефон, засовываю его в карман шорт, затем тянусь за перцовым баллончиком и, немного подумав, за лопатой.

Это не первое отключение света, и не первый раз я бреду на ощупь к предохранителям на щитке в подвале через кромешный мрак, но уж точно впервые меня будит некий необычный шум.

Крепко сжимая ручку лопаты, проскальзываю по коридору, заполненному извивающимися тенями. Мой дом настолько изолирован, что кругом нет уличных фонарей, и конечно же ночное небо полно облаков.

Звук в темноте.

Нет. Я не могу думать об этом сейчас. Это самое глупое, что я могу сделать.

Стук прекращается.

Внезапное прикосновение к моей лодыжке рождает с большим трудом сдержанный в легких вопль. Поворачиваюсь боком, смотрю в темноту, затаив дыхание… слышу негромкое мяуканье.

Моцарт. Вот я дура. Конечно, мое похмелье составляет мне компанию во время ночных вылазок, как всегда, когда мне нужно в туалет.

Двигайся дальше. Темнота — штука страшная. Вечно в ней мерещится всякое такое, чего и в помине нет. Всякие ужасные вещи.

Когда я ступаю на верхнюю ступеньку лестницы, снова раздается стук. Так громко, что я вздрагиваю и чуть не роняю лопату.

В темноте шумы кажутся во много раз громче.

Я нерешительно спускаюсь по лестнице и подхожу к входной двери.

— Луиза Петерс? — Говорящий — явно мужчина. — Откройте. К вам полиция.

Меня сразу же наполняет облегчение в сочетании с беспокойством. Почему полиция перед моим домом? Посреди ночи? Что-то случилось? И точно ли это полиция?

Открываю дверь настолько широко, насколько позволяет защитная цепочка.

— Можно ваше удостоверение? — спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие.

— Перестань, Лу, — отвечает знакомый голос, который я меньше всего ожидаю услышать.

— Джози?..

— Да открой уже, черт возьми. — Голос подруги скорее раздраженный, чем испуганный, и это успокаивает меня быстрее, чем присутствие стражей порядка.

Притворяю дверь, снимаю цепочку и открываю. Сначала я ничего не вижу, потому что конус света от фонарика ослепляет меня. Я моргаю.

— С тобой все в порядке?

Сужаю глаза и киваю.

Когда фонарь наконец опускают, я вижу двух полицейских в форме, которые пристально смотрят на меня. Тот, кто пониже, уже был здесь в воскресенье вечером. Здорово. Рядом с ними Джози — она явно примчалась в большой спешке; у нее вид не вполне проснувшегося человека, волосы растрепаны, ни следа макияжа, на плечах помятый кардиган.

— В порядке, — уверяю я ее после того, как мое бешено колотящееся сердце несколько унимается. — Что со мной будет-то?

— Зачем вы тогда нас вызвали? — спросил незнакомый мне полицейский.

Я недоверчиво хмурюсь.

— Значит, вы не просили о помощи? — спрашивает он, указывая на лопату, которую я все еще сжимаю в руке.

— Нет, — отвечаю я. — Я спала.

Полицейские обмениваются многозначительными взглядами, пока мой мозг работает сверхурочно, чтобы доскрестись до сути происходящего.

— Лу, — Джози смотрит мне в глаза, — хватит молоть языком. Представляешь, как я волновалась? Ты начинаешь перебарщивать со своей паранойей. И если ты не признаешься сейчас, это не сделает ситуацию… лучше.

— Но я действительно не знаю, в чем де… — начинаю я снова, но она не дает мне вставить ни слова.

— Ну хорошо, а это что? — С раздраженным вздохом она достает из кармана телефон. — «Он в доме, держит меня в плену, — читает она с экрана. — Вызови полицию. Он собирается убить меня».

Я молча качаю головой. Это сообщение не от меня.

— А потом ты позвонила мне, и я проснулась. Увидела сообщение и сразу же набрала полицию.

Совершенно ошеломленная, я открываю рот и снова закрываю его, не издав ни звука.

— Можно взглянуть на ваш мобильник? — спрашивает уже знакомый мне полицейский.

Я киваю. Когда я вытаскиваю телефон из кармана, меня так сильно трясет, что он чуть не выпадает из моих пальцев. Просматриваю папку «Исходящие», и у меня сжимается горло.

Вот оно. Сообщение для Джози. Отправлено в 2:24.

— Но это не я, — хриплю я, понимая, насколько неправдоподобными кажутся сейчас мои протесты.

— Фрау Петерс… — осторожно начинает полицейский, как будто ожидая, что я забьюсь в истерике у него на глазах. «Она на грани срыва. Видать, переутомилась».

Нервно проверяю список вызовов. В 2:28 на мой мобильный позвонила «Жозефина Бейер».

— Но это невозможно, — бормочу я. — Когда я только проснулась, телефон был на моей прикроватной тумбочке. Как и всегда!

— Может, вам сон плохой приснился? И вы набрали и отправили это сообщение как бы в трансе? — предположил полицейский повыше, но я решительно мотаю головой.

— Это была не я, — снова возражаю им, и слезы наворачиваются на глаза.

Следующая мысль, которая навязывается в голову, посылает мурашки по спине. Если не я, то кто?

— Твой мобильник защищен PIN-кодом, так ведь? — напирает Джози.

— Да.

Полицейские снова обмениваются многозначительными взглядами, и я почти слышу их мысли.

Одинокая женщина. Уединенный дом. Богатое воображение.

Что с ней, как думаешь?

Да рехнулась немножко, с кем не бывает.

К счастью, они не говорят об этом вслух.

— Значит, непосредственной опасности нет? Или нам стоит заглянуть к вам домой?

Я чуть не прошу отвезти меня куда-нибудь подальше, чтобы не пришлось оставаться одной в доме, но выражение жалости на лице Джози заставляет меня колебаться.

— Да, пройдите, — шепчу я через несколько секунд и чувствую, как моей подруге прямо-таки усилием воли приходится воздерживаться от резкого комментария.

Не говоря ни слова, полицейские исчезают в доме, а мы с ней остаемся в неловком молчании. Между нами никогда не было такого напряжения, как сейчас.

— Я… — начинаю я, но Джози поднимает руку, будто защищаясь:

— Не надо, Лу. Мы поговорим об этом позже.

Через четверть часа они закончили осмотр дома, включив предохранитель в подвале.

— Все в порядке. Мы не смогли найти ничего необычного.

Я смиренно киваю. Конечно, уже ничего нет.

— Простите, что я вас потревожила зазря, — извиняется Джози, явно смущенная.

— Не стоит. Вы поступили правильно.

Я печально подмечаю, что они относятся к моей подруге гораздо более дружелюбно.

— Подождите, — говорю я, прежде чем полицейские успевают попрощаться, не обращая внимания на сдержанные стоны Джози.

— Что еще? — Они более не могут сохранять терпеливый вид.

— Я получаю электронные письма с угрозами, — выговариваю я, прежде чем пасть духом.

— И вы только сейчас об этом вспомнили? — резко спрашивает полицейский пониже.

— Ну, у меня просто было… — На всякий случай я не заканчиваю фразу. — В общем, я ждала каких-нибудь… более серьезных подтверждений. Думала, вы их сейчас найдете.

— Покажите нам эти письма, — просит полицейский.

— Следуйте за мной, — говорю я, разворачиваюсь и в мертвой тишине направляюсь в гостиную.

Взгляд Джози обжигает мне шею.

Сажусь на диван, беру ноутбук, врубаю его; захожу в свой почтовый ящик и открываю письма в трех отдельных окнах, после чего офицеры полиции немного подаются вперед, чтобы лучше видеть текст.

— Страшилки какие-то, — констатирует низенький через несколько минут и отступает на шаг назад. — Даже если в них фигурирует ваше имя, эти сообщения чертовски далеки от писем с угрозами, о которых стоило бы заявить в полицию.

— Но… — начинаю я, и он останавливает меня взмахом руки:

— В любом случае завести дело сейчас невозможно. Будет лучше, если вы снова свяжетесь с нами завтра утром, и тогда мы позаботимся об этом.

— Но то, что говорится в электронных письмах, на самом деле происходит, — настаиваю я, несмотря на растущее разочарование. — Многое из того, что в них упоминается, правда случается!

— Луиза!

Я замолкаю, потому что Джози обращается ко мне по полному имени.

— Прекрати немедленно, — упрекает она меня.

— Но я только хотела…

— Можешь представить, как страшно мне было? — Моя лучшая подруга скрестила руки на груди. — Посреди ночи меня разбудили такие ужасные новости. Я беспокоилась за тебя! Но после этой сегодняшней встряски… после вызова полиции в воскресенье и предполагаемого нападения на тебя в сауне… мне интересно, а действительно ли угроза исходит извне? Эти почеркушки вообще ни о чем не говорят. Честно говоря, Лу, вместо того чтобы пугать всех вокруг, тебе следует подумать о терапии. В последнее время я тебя просто не узнаю. Жаль, что эти письма тебя донимают, я даже могу понять, почему ты беспокоишься. Но в остальном… — Она качает головой. — Будет лучше, в том числе и самой тебе, если ты поймешь, что ведешь себя… странно. Реально, сходи проверься у врача!

Я кусаю нижнюю губу:

— Но послушай, я…

— Уж не хочешь ли ты сказать, что кто-то вломился к тебе в дом и написал эту хрень с твоего телефона? — продолжает она сердито. — Зачем кому-то идти на такое?

И вправду — зачем? Выставить меня невротичкой, почти помешанной? Отвратить Джози от меня? А она и без того настроена скептически после моих предыдущих выпадов по поводу осколка зеркала в машине, наблюдателя в саду, запертой сауны и изменившейся картины на стене. Чтобы показать полиции, какая я психичка? Лишить пастушка всякой поддержки, чтобы потом его никто не спас от волков?

Я не отвечаю, потому что знаю, что все равно не могу развеять сомнения Джози. Кроме того, она права. Я веду себя очень странно, и теперь я так сбита с толку, что едва могу отличить реальность от сна. Возможно, я сама написала сообщение. В конце концов, будучи ребенком, я частенько ходила во сне. Не обессудьте.

— Извините, — выдавливаю я и только сейчас понимаю, что полицейские все еще стоят в дверях и, кажется, с интересом следят за нашим спором. Дерьмово.

— Мы, в общем, пойдем, — говорит один из двух офицеров, словно повинуясь какому-то сигналу, в то время как его напарник, козырнув, бредет к патрульному экипажу, припаркованному рядом с машиной Джози на подъездной дорожке. Они даже не спрашивают, что случилось в сауне, и это лишний раз доказывает их ко мне полное равнодушие.

— Я тоже пойду домой, — решает Джози, не глядя на меня. — А завтра утром мы подумаем, куда тебе лучше всего обратиться.

Я сглатываю слюну. Она что, серьезно хочет отправить меня к психиатру?

— Знаешь, не так-то это и приятно слышать — все эти огульные намеки на то, что у меня не все дома, — решаю я сказать то, что чувствую. — И незачем было выставлять меня идиоткой в глазах полиции.

— Лу… — вздыхает Джози. — Поставь себя на мое место. Ты рассказываешь какие-то дикие истории, но никогда нет ни малейшего доказательства того, что они были на самом деле. Мне кажется, твоя нечистая совесть по поводу случая с этой Астрид просто зажила собственной жизнью и заставила тебя увидеть все эти… вещи. Ты знаешь, что я доверяю тебе, и ты доверяешься мне, я это понимаю. Но то, как ты себя ведешь сейчас, настораживает. Ты должна сама это понять. — Она испытующе смотрит на меня. — Или все дело в работе? Ты переутомилась? Ну попроси тогда у своего босса внеплановый отпуск.

Я пожимаю плечами.

— Ты реально связалась с дурной компанией в то время, — добавляет Джози. — Ты мне сказала в кафе, что больше о деле с Астрид никто не знает. Почему бы не выяснить, кто шлет тебе эти дурные письма, и не потолковать с этим человеком по душам? Уверена, все это просто довольно глупая шутка одного из твоих бывших друзей и отправитель понятия не имеет, как на тебя это все влияет.

— Сегодня я разговаривала по телефону с двумя из той компании. Третий мертв, — говорю я намеренно грубо, потому что поражена ее реакцией. Как она может вот так ударить меня в спину? Перед законниками?..

Джози избегает моего взгляда и вместо этого бесцельно осматривает комнату. Ее взгляд задерживается на бокале вина на столе и почти пустой бутылке рядом с ним.

— Ты выпила это одна? — спрашивает она, подняв брови.

Невысказанные намеки Джози на то, что я отправила ей сообщение в пьяном виде и теперь не могу об этом вспомнить, грызут меня.

— Я выпила всего-то два бокала, — говорю я, задаваясь вопросом, не виноват ли тут алкоголь.

— Тебе не нужно оправдываться передо мной, — говорит Джози с натянутой улыбкой. — Но, думаю, полицейские бутылку наверняка заметили, когда осматривали дом. Ничего, если я пойду домой сейчас? Тим… — Она не заканчивает фразу, как будто не знает, что делать. Как будто имя ее мужа — хороший предлог, чтобы уже уйти. — Ты ведь справишься со всем этим самостоятельно?

— Конечно, — говорю я с гораздо большей убежденностью, чем есть на самом деле.

Она заключает меня в быстрое бесчувственное объятие, и вскоре я снова остаюсь одна в своем большом доме. Беру ручную лопату и перцовый баллончик с комода, где их и оставила, и возвращаюсь в постель во всеоружии. Я начинаю понимать стоящую за этим систему. Я должна не только умереть или, по крайней мере, почувствовать страх смерти, но и провалиться в полную социальную изоляцию. Что произойдет, когда все эти жуткие сценарии будут разыграны, а обратный отсчет окончен? Что случится в нулевой день?

И буду ли я в этот день совершенно никому не нужна?

Осталось десять дней.

Наутро звон будильника безжалостно вырывает нас из сна.

— Во сколько ты хочешь быть сегодня в офисе? — спрашивает Карстен, подавляя зевок.

— Я всегда начинаю около восьми тридцати, — слегка подкалываю его. — И вы бы знали это, если б появлялись на рабочем месте хоть немного раньше десяти, сэр Большой Босс.

Карстен игнорирует мои поддразнивания.

— Тогда у нас еще достаточно времени, чтобы спокойно выпить кофе, — серьезно говорит он. — Мне есть о чем с тобой поговорить.

Я с трепетом вспоминаю, что именно по этой причине он появился у моей двери позавчера, и чувствую смесь волнения и надежды.

Чуть позже мы сидим вместе за моим кухонным столом — я в пижамке, он в одних трусах.

— Что делает кофеварка в твоей спальне? — спрашивает Карстен, сделав глоток из чашки. — И… ультрапастеризованное молоко? Фрукты?

— У меня на кухне поселились мошки-вредители, — на ходу импровизирую я.

— А, ладно, — говорит он. С момента пробуждения Карстен рассеян, будто бы чем-то смущен — совсем не тот любящий и внимательный мужчина последних двух дней.

— Итак, ты хотел со мной поговорить, — решаюсь я, хватая быка за рога.

— Таня знает про нас.

Я замираю, чашка с кофе зависает на полпути ко рту. Это к худу или к добру?

Без паники. Если все совсем плохо, он вряд ли провел бы со мной выходные.

— Разговор не с моей подачи завязался, — продолжает он. — Она нашла твой красный лифчик в моей машине. Почти две недели назад. Но рассказала мне об этом только в среду.

Мои щеки начинают гореть. Ладно, теперь я знаю, куда делся лифчик.

— Ох, — только и говорю я, крепче сжимая чашку обеими руками.

Снова воцаряется тишина.

— Что ж, и как она это восприняла? — небрежно спрашиваю я, стараясь не показывать свою нервозность. Ну наконец-то. Он все-таки признался, пусть даже его заставил лифчик.

— Ну, сперва разбушевалась, понятное дело. Швырялась в меня вещами. — Карстен пожимает плечами. — Говорила, что я пожалею. Что я от нее еще натерплюсь. А потом… ну, у нее наступил период отчаяния, ненависти к себе… а потом она просто смирилась.

От этого хладнокровного перечисления мне становится не по себе. Его прямота поистине беспощадна. Нормально ли это — вот так прохаживаться по собственной жене, пусть и нелюбимой? Содрогаюсь при мысли, что он мог так же откровенно рассказать ей о моем поведении.

— И что дальше? — осмеливаюсь спросить я; мой пульс бьет все рекорды, а ладони вспотели. — Вы пришли к консенсусу?

— Да. Нам с тобой лучше больше не встречаться, — говорит Карстен, не глядя на меня, и я клянусь, что в этот момент слышу, как разбивается мое сердце.

— Что? — слабым шепотом спрашиваю я.

— Только не надо трагедий, Лу. Ты и сама на это намекала в прошлый понедельник. Хватит, наигрались. — Его голос звучит задумчиво, почти меланхолично, будто Карстен прощается со старыми воспоминаниями. Но в сравнении с болью в моем сердце эта его серая эмоция — ничто. — С тобой было здорово. Славно, славно мы резвились…

Он замолкает, как будто осознавая, насколько пусты и обидны его фразы. «Славно резвились»? Пока я каждую секунду надеялась, что он выполнит свои обещания и оставит Таню, он всего-то резвился, получается? Думал, что это ужасно забавно — заставить меня регулярно бегать за ним?

— То есть ты решил расстаться… а потом заявился сюда, чтобы трахать меня почти два дня? И что это было, а? Марафонец пробежал круг почета?

— Я пришел подвести черту, — поправляет он меня. — Но когда ты открыла дверь… этот твой взгляд… я просто не устоял.

А теперь, значит, все гладенько? Да за кого он меня держит? У него при себе была смена белья и пачка презервативов. Боже, ну и мудак!

— Лу, — он снова пытается оправдаться, — ты много значишь для меня. Но я люблю Таню и…

В эту секунду мои предохранители перегорают.

— Уходи, — холодно говорю я.

— Ладно, ладно. — Он успокаивающе поднимает руки. — Я немедленно уйду. Но…

— Живо, — говорю я, поднимаясь и глядя на него. Достаточно!

— Но… моя одежда… — протестует он.

— Убирайся, — повторяю я, залезая в карман. Кто бы мог подумать, что я буду угрожать ему этим?

— Можно я хотя бы возьму джинсы?

Карстен замолкает, и его глаза расширяются, когда он видит перцовый баллончик, который был моим постоянным спутником все эти дни и который я автоматически сунула в карман, как только встала с кровати.

— Еще одно неверное слово, и, клянусь Богом, я брызну этой гадостью тебе в лицо, — бесстрастно объясняю я.

— Я тебя услышал.

Он вскакивает, хватает сотовый, ключи от машины и отступает, пока не натыкается на дверь, ведущую в коридор; все это время он не сводит глаз с маленького баллончика, который я сжимаю так крепко, что немеют пальцы.

Иду за ним по коридору, радуясь, что чувствую больше гнева, чем отчаяния. Что ж, он хотя бы не увидит мои слезы. Его руки слегка дрожат, ему требуется несколько попыток, чтобы открыть входную дверь. Но вместо того, чтобы наконец уйти, он замирает.

— Привет, — небрежно здоровается Фил, в руках у него большой пакет.

Вид человека, одетого только в трусы-боксеры, похоже, его не удивляет. Думаю, по курьерской лавочке он и не такого навидаться успел.

Карстен разевает рот, словно хочет что-то сказать.

— Это ничего не меняет, — опережаю я его. — Уходи, или я позабочусь, чтобы ты не видел, куда идешь.

Он поджимает губы, кивает и идет к своей машине.

— Кажется, он тебя расстроил, — нейтрально замечает Фил, провожая вместе со мной взглядом отъезжающую машину Карстена.

— Он мудак, — рычу я, в изнеможении прислоняясь к дверному косяку.

— Я так и думал, потому что ты пригрозила ему перцовым баллончиком, — с кривой ухмылкой отвечает Фил и со смесью сочувствия и искорками веселья в голубых глазах протягивает мне пакет. — Увы, мне уже пора. Распишись вот здесь. И да, почему бы не признаться себе в том, что у тебя большие проблемы?

Я таращусь на него, вся подобравшись:

— Это ты о чем сейчас?..

— У тебя зависимость. — Фил вздыхает. — Опять ароматические свечи заказала, я смотрю. Из-за них у меня все машина провоняла корицей. Думаешь, я не пойму, чей заказ так благоухает?

— Будешь жаловаться — стану заказывать через тебя только кошачью еду, — парирую со слабой улыбкой, и Фил поднимает руки в притворном испуге.

— Не грусти из-за идиота, Лу, — вдруг серьезно говорит он. — Он не заслуживает такой женщины, как ты.

Прежде чем я успеваю ответить, он отворачивается и идет к своему фургону. Несколько секунд я задумчиво смотрю ему вслед, затем возвращаюсь в дом. Как только за мной закрывается дверь, мой хладнокровный фасад рушится. Внезапно все силы покидают меня, и я падаю, как марионетка с обрезанными ниточками. Я так устала, так истощена этим всем. Я всегда возлагала надежды на Карстена, а он не оставлял от них и камня на камне. И вот эта игра наконец-то подошла к концу.

Теперь еще и работу новую искать… не смогу же я, черт побери, оставаться у этого поганца на виду. Я ему сердце отдала, а он по нему оттоптался по полной. Воспользовался мной. Господи, да почему я так долго его терпела? Как я могла быть настолько наивной и всерьез думать, что он предпочтет меня ей? Да, конечно, Таня останется с ним, а я была просто интрижкой на стороне. Какая бессмыслица с самого начала. Пора взглянуть правде в глаза и принять необходимые меры.

Я одеваюсь, собираю одежду Карстена, запихиваю ее в большой мешок для мусора и тащу в багажник своей машины. Звоню в офис, попадаю на секретаршу, говорю, что буду болеть всю неделю. Начинаю удалять все фотографии Карстена с телефона. После этого наступает очередь истории сообщений и звонков. Я больше не хочу, чтобы хоть что-то напоминало мне о нем.

Остаток утра использую для поездки в город. Там выбрасываю вещи Карстена в мусорный бак и выклянчиваю справку у семейного врача, рассказывая о сплошь надуманных тошноте и болях в желудке.

На обратном пути делаю остановку у банкомата. Частые заказы из службы доставки привели к тому, что моя денежная «подушка» очень быстро продавилась. Вставляю карту в прорезь, ввожу пин-код, потом нужную сумму.

Раздраженная, смотрю на уведомление, согласно которому снятие нужной суммы невозможно. Следующая попытка тоже не удалась, и в итоге приходится довольствоваться лишь частью запланированного. Когда я проверяю баланс своего счета, не могу поверить в то, что вижу. Понятия не имею, почему и как так вышло.

Вернувшись домой, поднимаюсь в спальню и захожу в свой онлайн-банк. Наверняка это был просто сбой в системе, который, возможно, уже устранен. Но вскоре мой оптимизм испаряется. Видимо, кто-то наложил лапу на мой счет в пятницу и уйму денег пожертвовал в какие-то фонды за границей.

И теперь мой счет — абсолютный ноль.

Звоню в банк. Отменить трансферы невозможно — по всем формальным признакам переводы были осуществлены мной. Оператор советует мне обратиться в полицию. Когда после быстрой проверки я также узнаю, что моя кредитная карта заблокирована и поэтому у меня нет шансов получить наличные, у меня на глазах выступают слезы беспомощности.

Что мне теперь делать? Нежданное банкротство сильно ограничивает мои варианты действий. Собрать чемоданы и дать деру — больше не вариант. Все, что у меня осталось, небольшой «стратегический запас» наличных. Рано или поздно придется занимать деньги у знакомых. Уже представляю выражение лица Джози…

Закрыв свой банковский аккаунт, проверяю почтовый ящик. Мимолетным взглядом скольжу по теме письма, нагнавшего на меня столько паники в пятницу. Осталось десять дней. Сегодня понедельник, так что до окончания обратного отсчета всего семь по факту. И что потом? Неопределенность хуже всего на свете. Я опускаю экран ноута на клавиши.

В этот момент все чувства, подавляемые мной еще с позапрошлой ночи, разом накатывают на меня. Напряжение. Стыд из-за двойного конфуза с полицией. Разочарование из-за недоверия Джози. Страх перед обещанным отравлением. Неуверенность, потому что кто-то, кажется, умудряется входить в мой дом незамеченным… и столь же незаметно уходить.

Мои глаза горят, горло сжимается, и я начинаю дрожать. Все это слишком. Слишком много для одной меня. Обхватываю руками колени и опускаю на них голову, слезы текут ручьем по моим щекам.

Меня тянет вцепиться себе в предплечья, дабы дрожь улеглась. Мне не было по-настоящему тепло после той грозы в лесу, если не считать ужасного эпизода в сауне. Во мне поселился холод, который подсознательно присутствовал даже тогда, когда со мной рядом был Карстен. Наверное, было бы лучше, если бы я уехала на две недели и не возвращалась, пока не закончится чертов нулевой день. Но куда же теперь без денег?

Складываю пустые коробки от еды в пакет и отношу его в угол комнаты, гадая, сколько времени пройдет, прежде чем постоянная угроза сведет меня с ума. Это не жизнь. Как отшельник, я сижу в спальне со своими запасами на крайний случай, выходя только в туалет, и даже это для меня непосильно. Как долго это будет продолжаться? Разве я не должна была предпринять что-то давным-давно, чтобы положить этому конец? Или, может быть, я так усложнила жизнь незнакомцу своей осторожностью, что он сдался-таки?

Качаю головой. Бессмысленно гадать на гуще. Я больше не хочу, чтобы меня терроризировали какие-то глупые электронные письма только потому, что кто-то решил воскресить наши детские шалости и опробовать их на мне. Ну уж нет, никакого больше бездействия. Отныне я буду действовать, а не просто реагировать. Я не дам страху овладеть мной. Я буду сражаться.

Итак, еще раз к прошлому. Патрик и Дэйна отпадают, Ника уже нет в живых. Все-таки где-то здесь и зарыта собака. Каким образом нынешние события связаны с той порой? Ох, если бы я только знала. Мне явно не хватает какого-то кусочка пазла.

Со вздохом складываю бо́льшую часть своих покупок в сумку и несу ее вниз на кухню вместе с посудой из спальни. Там сажусь за стол, раскладываю вокруг себя припасы и задумчиво подпираю подбородок ладонями.

Каковы мои варианты? Сидеть на кровати и бояться — не вариант. Я должна что-то сделать. Вероятно, было бы лучше отдалиться от знакомой мне среды и таким образом уйти от опасности. Оставить дом хотя бы на несколько дней. И снова мой пустой счет заставляет меня колебаться.

Встаю, наливаю воду в чайник, включаю его и беру из коробки чайный пакетик, который помещаю в одну из чашек, принесенных из спальни. Снова открываю свой ноутбук, чтобы найти дешевый пансион, не требующий предоплаты. Мне нужно выбраться из этого дома. Прежде чем я открываю браузер, мой взгляд падает на снимок, где я сплю спиной к неведомому фотографу. В несколько кликов заменяю его старой картинкой с закатом и удаляю фото с жесткого диска. Хоть какое-то облегчение!

Первый глоток чая с шалфеем сразу обжигает мне язык. Проклятие. Ну все у меня в последнее время идет наперекосяк. Мою и чищу морковку, поглядываю на часы. Всего-то полдень, а мне уже кажется, будто я не спала целую вечность.

С чашкой чая в руке начинаю бесцельно слоняться по дому. Когда я прохожу мимо картины на лестнице, меня охватывает неприятная дрожь. Чертов лис смотрит влево, и хотя Джози прислала мне фотку в качестве доказательства, что так и должно быть, ситуация менее неправильной не становится.

В спальне проверяю, на месте ли перцовый баллончик. После секунды-другой колебания хватаю ручную лопату, прежде чем вернуться вниз. Если бы Джози увидела меня в этот момент, все ее опасения подтвердились бы. С чашкой чая, вооружившись перцовым баллончиком и лопатой, крадусь вниз по ступенькам, и со стороны это все наверняка выглядит жуть как ненормально.

Заметив, что послеобеденный спад ударил по мне в полную силу, решаю посмотреть сериал на диване в гостиной. В конце концов, я официально болею, так что отдыхать для меня вполне законно. Выходные и ссора с Карстеном этим утром были чрезвычайно утомительными.

Ставлю пустую чашку на стол, опускаюсь на мягкие подушки и тянусь к пульту на подлокотнике. Чуть не сшибаю на пол торшер — промахиваюсь буквально на пару-тройку сантиметров. Хмурюсь раздраженно — да что это такое, в самом деле? Голова будто ватой набита. Неужто я так мало спала прошлой ночью, что уже с ног валюсь? Или третий бокал вина прошлой ночью был лишним? Но ведь тогда я должна была ощутить последствия сразу по пробуждении, верно?

Я щурюсь и сосредоточиваю взгляд на пульте дистанционного управления, который вижу как расплывчатое черное пятнышко. Сбитая с толку, я несколько раз моргаю, заставляя себя сосредоточиться, но это ничего не меняет. Что не так со мной?

Что-то… что-то не так.

Внезапно становится еще холоднее. Эта ошеломляющая тяжесть не имеет ничего общего с прошлой ночью и не является естественным признаком усталости.

Похоже, я очень быстро теряю силы.

Где мой мобильный?

Я смотрю на маленький столик перед собой, на котором стоит только пустая чашка. Мой телефон остался на кухне. Я сползаю с дивана, силюсь встать, чтобы дотянуться до своего стационарного телефона, но ноги не идут.

Она сломлена. Бессильная. Беспомощная.

Ударяюсь об пол с глухим стуком, слишком ошеломленная, чтобы обращать внимание на жгучую боль, пронзающую колено.

Кто-то отравил меня. Как? Когда? Я ведь была так осторожна! Одними только полуфабрикатами да консервами и питалась. Чашка стояла в моей спальне с вечера пятницы…

Осознание приходит слишком поздно.

Но коробка с чайными пакетиками все это время была на кухне. Черт!

Какой гадостью меня только что напоили?

Я изо всех сил защищаюсь от нарастающего безразличия, но не могу бороться с ним. Мое сопротивление исчезает, затухает.

Я так устала. Просто хочу поспать. Поддаться искушению и смежить веки.

Помощь. Мне нужна помощь. Телефон… Слишком далекий, недоступный.

Каковы шансы, что кто-нибудь найдет меня вовремя? Я сказалась больной для всех, кто на работе. Джози вряд ли выйдет со мной на связь в ближайшее время, и даже курьер сегодня уже у меня был.

Никто не может ей помочь.

Я одна.

В смерти все мы одиноки.

Мне становится все труднее и труднее сосредоточить свои мысли. Все сливается в пластичную массу, мои веки так отяжелели, что я больше не могу держать их открытыми.

Гляжу внутрь себя. И ничего не чувствую, ничего не нахожу.

Даже не боюсь.

Усталость и тяжесть жутко давят. Если она уснет сейчас, уже не проснется.

Я должна успеть сообщить кому-нибудь.

Мне нужно как-то добраться до телефона.

Я должна держать глаза открытыми любой ценой.

Не спать!

Просто нельзя, и все тут.

Не…

До меня доносится шум, будто бы откуда-то издалека. Это телевизор? Или дверь так скрипит? Нет, нет. Монотонный звук, но в то же время мелодичный. А, это мой мобильник звонит. Где он сейчас? И самое главное, где я?

Я пытаюсь открыть глаза, но к векам будто привязали по свинцовому грузику. На мне словно лежит одеяло, которое притупляет все чувства, душит их в самой утробе. Руки холодные и покалывающие, меня тошнит, правое колено тупо пульсирует.

Пытаюсь понять, что меня окружает. Подушка под щекой. Пальцы, шаря где-то в пределах досягаемости, поочередно находят мягкую ткань, гладкое дерево, жесткий пластиковый корпус радиочасов.

Итак, я в своей спальне. Что произошло?

Я не помню.

У меня странный привкус во рту, язык кажется ворсистым, и у меня болит голова. Наконец мне удается приоткрыть веки.

Солнечный свет струится в окно. Значит, сейчас позднее утро.

Я встаю, почти теряя равновесие и держась за кровать. Только через несколько минут удается пойти в ванную. Там я пью воду прямо из-под крана, используя кружку, где обычно лежат зубные щетки, «уговариваю» две полных. Затем сажусь на край ванны и пытаюсь вспомнить, что произошло.

Выходные с Карстеном. Его решение: «за» — Тане, «против» — мне.

Отлично, хоть об этом не забыла.

Моя пантомима с перцовым баллончиком. Опустевший банковский счет — крест на планах исчезнуть на несколько дней.

И дальше… дальше все в тумане.

Я встаю и осторожно, шаг за шагом, спускаюсь по лестнице. Мне все еще не по себе, но надеюсь, что чашка кофе поможет моему зрению проясниться.

На кухне я смотрю на свой мобильник — висит пропущенный звонок от Джози, он-то и разбудил меня чуть ранее. А сейчас половина одиннадцатого. Вторник.

Куда-то делось почти восемнадцать часов. Почти целый, мать его, день!

Что со мной было все это время?

Что вообще произошло?

Обхожу весь первый этаж в поисках улик. Проходя мимо зеркала в коридоре, резко торможу. На мне огромная мешковатая рубашка, пестрая от подписей всего моего школьного выпуска. До сей поры она валялась в дальнем углу шкафа, и о том, что она существует, я вспоминаю только сейчас. Едва ли, готовясь ко сну, я могла ее выбрать. Напряженная, перехожу в гостиную, где на кофейном столике нахожу пустую чашку. Какое-то время смотрю на нее в замешательстве. Я чувствую, как мое подсознание изо всех сил пытается мне что-то сказать, потом меня прошибает.

О боже мой…

История из письма была реализована. Я заварила себе чай, взяв пакетик из чайной коробки. Поскольку в течение пары дней ничего не происходило — вероятно, из-за присутствия Карстена, — я стала очень невнимательной… и тут же поплатилась. Поиграла с судьбой. Да, я хотела как-то от этого жуткого состояния неопределенности убежать, но уж точно не таким образом.

Делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь нейтрально оценить ситуацию. Некто, вероятно, пересыпал часть моего запаса чая снотворным или анестетиком. Терпкий аромат шалфея способен как минимум перекрыть слабый собственный вкус, а чайный пакетик дает возможность подобрать идеальную дозировку. Коробка все это время стояла на кухне, так что он мог все подготовить, пока я была в доме, ведь в последние дни я покидала верхний этаж редко.

Беру чашку с журнального столика, иду на кухню и ополаскиваю ее горячей водой. Вздрагиваю, когда тянусь за полотенцем. Вдруг на стенках чашки были остатки снотворного? Я что, только что уничтожила улики?

Хотя, чтобы я гарантированно получила свое, нужно начинить отравой всю коробку с чаем, а не один пакетик наугад. Так что нужно отнести ее в полицию. Анализ в лаборатории укажет на мою правоту, и мне наконец-то поверят.

На несколько счастливых секунд я предаюсь мысли, что у меня есть улики и что полиция на моей стороне. Что они будут следить за электронными письмами. Что Джози извинится за недоверие и не оставит меня до нулевого дня.

Реальность наваливается почти ощутимым весом. Кроме осколка зеркала, сталкер не оставил никаких следов, и крайне маловероятно, что он дал маху в этот раз. Наверняка, пока я валялась в отключке, он набил коробку самым обычным чаем снова. А значит, никаких тебе, Лу, улик, кроме тех, от которых ты, дура, уже отмыла чашку. Если это не сделали за тебя.

Хорошо представляю, как с такими вводными пройдет разговор с полицией. Меня обвинят в том, что я просто лунатичка, что я во сне прошла из гостиной в спальню и легла как ни в чем не бывало. Живое воображение, склонность к истерии — все ясно, нечего тут и расследовать, братцы.

Руки сами сжимаются в кулаки. Достаточно ужасно получать электронные письма с историями, в которых я играю главную роль, но эта беспомощность — сущий ад.

Когда ко мне приходит еще одно осознание, последний остаток тепла улетучивается из моей души. Я ведь заснула на диване. Или на полу? До последнего таращилась на пульт, пытаясь хоть как-то восстановить ясность зрения. А проснулась уже в постели. Значит, кто-то отнес меня в спальню, пока я была без сознания. Кто-то снял с меня шорты и топ и вместо них обрядил меня в мою выпускную рубашку.

И кто знает, что еще этот кто-то со мной сделал…

С грохотом ставлю чашку на раковину, вылетаю из кухни и бегу вверх по лестнице в ванную, перемахивая по две ступеньки разом. Дрожащими пальцами срываю одежду, делаю глубокий вдох и смотрю на себя в зеркало в полный рост. Но не вижу ничего необычного, кроме синяка на колене и синеватого пятна на виске. Кусаю губу, прежде чем немного наклониться вперед и рискнуть заглянуть себе между бедер.

Ничего. Ни покраснения, ни синяков, ни иных следов. Если бы он меня изнасиловал, я бы сейчас чувствовала боль… наверное.

Эта мысль настолько ужасна, что я почти теряю сознание. Делаю несколько шагов по комнате и опускаюсь на пол рядом с унитазом. Мне удается откинуть крышку как раз вовремя, прежде чем горькая желчь поднимется вверх по моему пищеводу.

Не знаю, как долго я голышом простояла на коленях на прохладной плитке; рыдая и выворачиваясь наизнанку. Когда мой желудок успокаивается, буквально падаю навзничь в изнеможении. Только сейчас я замечаю, что вся трясусь. Я достигла своего абсолютного дна — мысль о том, что кто-то мог сделать со мной черт знает что, пока я была без сознания, невыносима. Ощущаю себя грязной и бессильной. Слезы снова наворачиваются на глаза. Как я могу чувствовать себя в безопасности в этом доме хоть на секунду дольше? Как жить дальше тут, зная, что сюда беспрепятственно входил кто-то посторонний? Кто раздевал меня, видел меня без одежды, может, даже изнасиловал… В мозгу мелькает мысль, что надо сходить к врачу на обследование, как только найдутся силы, но она ускользает так же быстро, как и пришла.

Спустя вечность мне удается встать. Оставляю рубашку на полу, не могу заставить себя прикоснуться к ней. Почистив зубы зубной щеткой из «аварийного запаса» и приняв душ, надеваю свежую одежду в спальне и вскоре после этого иду на кухню с мокрыми волосами.

Нет, тут уж ясно как божий день — одной мне это все не вывезти. Мне нужна хоть какая-то поддержка извне. Какие-то близкие люди. Друзья.

Именно это я и сообщаю Джози, когда она отвечает на звонок. Я рассказываю ей о событиях последних дней, и на несколько секунд в трубке тихо.

— Страшные дела, — говорит она, и, несмотря на все усилия по скрытию сомнений, по ее голосу слышно — она не очень-то мне верит. — Слушай, ну, я не знаю, что и сказа…

— Опять думаешь, что я просто истерику закатываю? — спрашиваю я и сама кривлюсь от того, насколько истерично звучу.

— Ты уверена во всем на все сто, так?

— Да, и…

— Лу, — перебивает она меня, — ты показала мне эти электронные письма, рассказала, что за история, по-твоему, за всем этим стоит. Я могу понять, что тебе это не все равно. Но ни в одной ситуации, которую ты описала мне как опасную, не было никаких признаков постороннего воздействия. И прежде всего — никаких свидетелей, хотя и были замешаны другие люди. Фигура в саду, которую ты видела… я не заметила ее. Случай в сауне парень из спортзала тоже все разложил по полкам. А теперь вот… ну, заставку на рабочем столе поменяли, ну, банк что-то напутал, а уж подозревать отравление только из-за того, что ты на диване заснула и схлопотала лунатический приступ…

— Да я… я…

Мне хочется как-то оправдаться, но Джози не дает мне и словечко ввернуть:

— Да ты поставь себя на мое место! Я вообще ни черта не понимаю, что с тобой в последнее время творится! Ты хоть подумала, как долго этот дурацкий осколок зеркала у тебя в машине пролежал? Может, он вообще выпал из мешка с мусором, который ты три недели назад вывозила после расчистки садового сарая. Да, согласна, кто-то развлекается по-черному и шлет тебе эти дурацкие письма, но… но все остальное — это реально будто твоя больная фантазия разыгралась. Ты просто никак себе не можешь простить то, что в школе вытворяла, признайся, это тебя волнует куда больше, чем ты показываешь. Так что мой тебе совет — запишись поскорее к психологу и похорони уже все эти заморочки из прошлого.

Я молча обдумываю ее слова. У меня щиплет глаза, но я стараюсь не обращать на это внимания. Что, если Джози права? Что, если это действительно моя нечистая совесть заставляет меня проходить через такой кошмар? Что, если электронные письма являются этаким психологическим триггером, но в остальном безвредны?

Но нечистая совесть едва ли способна очистить мой банковский счет, и я не могла быть настолько пьяна, чтобы учинить это и забыть потом. Кто-то точно роется в моем прошлом, и это неспроста, и Джози мне, очевидно, в этом деле не помощница.

— Ладно, — слабым голосом отвечаю я, выдержав долгую паузу. — Я подумаю.

— Пожалуйста, не сердись, Лу, — пытается успокоить меня Джози. — Я просто хочу, чтобы ты оставалась на связи с реальностью.

— С реальностью? — сердито повторяю я, чувствуя, как меня переполняет злость. — Я звоню тебе, наполовину сдуревшая от ужаса, и говорю, что пробыла в отключке до хрена времени, и неизвестно, что со мной сделали — пронесли по дому, переодели, кто знает, может, и трахнули до кучи, — и ты на полном серьезе советуешь мне оставаться на связи с реальностью?

— Лу, — снова начинает Джози, но на этот раз я не даю ей договорить:

— И это тебя я считала лучшей подругой! Могла бы и поверить мне без этих тупых придирок! Приехать ко мне на худой конец! А ты? Выставила меня дурой при полиции! Что за удары в спину, мать твою?

— Да просто ты совсем с ума сошла! — не менее агрессивно отвечает Джози. — Твои истории все более странные, но хоть бы раз было совершенно понятно, что ты это все не выдумала! Я так больше не могу, и я ведь, черт возьми, реально за тебя волнуюсь! А мне сейчас нужен отдых, потому что… — Тут она резко осекается.

— Почему? — уточняю я.

— Потому что я беременна, — говорит она после паузы. — Вообще-то я хотела сказать тебе другое, но учитывая обстоятельства…

— Поздравляю, — выдавливаю я, чувствуя, как что-то внутри меня все разрывается на части. — Рада за тебя, правда. И… я подумаю о записи к психологу.

— Спасибо. — Голос Джози звучит так же неловко, как и мой.

Мы обмениваемся пустыми фразами, чтобы не прерывать разговор сразу.

— Кстати, я не смогу заехать к тебе сегодня, — говорит Джози, перед тем как повесить трубку.

— Нет проблем, — отвечаю я, втайне испытывая облегчение от того, что она, похоже, понимает мое тяжелое положение, даже если у нее нет времени навестить меня.

Тем не менее разговор меня расстроил. Моя лучшая подруга ждет ребенка, и я не в состоянии порадоваться за нее. Вместо этого я чувствую себя невероятно одинокой. В последние дни мы заметно отдалились друг от друга. Теперь мне ясно, почему Джози реагировала так оборонительно. Она хотела защититься, и я полностью это понимаю. Она должна быть полностью сосредоточена на беременности, так что с этого момента я буду держать свои проблемы подальше от нее.

Следующие несколько часов я беспокойно брожу по дому в поисках того, что изменилось. Безнадежная задача, которая еще больше сводит с ума. С каждым шагом я понимаю, что не могу оставаться здесь. Дома я не смогу отдохнуть ни секунды, и сама мысль о том, чтобы спать здесь, невыносима. Даже Моцарт не появляется. Наверное, снова играет в обиженную диву, потому что я так давно за ним не ухаживала.

Наполняю его миску и ставлю свежую воду, прежде чем снова открыть ноутбук.

Вскоре нахожу мастера, который обещает сменить все замки в доме в следующий понедельник, и гостевой дом, где можно оставаться сколь угодно долго и где разрешено брать с собой домашних животных. Позабочусь о сопутствующих расходах потом.

В беспорядочных метаниях сперва собираю свою дорожную сумку, затем кладу в рюкзак ноутбук, бумажник, мобильный телефон, кабель для зарядки и — после минуты колебаний — перцовый баллончик. Садовая лопата лежит на комоде в прихожей наготове — на всякий случай!

Как только я защелкиваю застежку сумки, у входной двери заливается звонок. Хотя я знаю, что анонимный отправитель писем никогда не позвонит, меня сразу же тошнит.

Проверяю, на месте ли защитная цепочка, и только потом приоткрываю дверь на несколько дюймов. Передо мной стоит высокая женщина с темно-каштановыми волосами и яркими голубыми глазами.

— Нам нужно кое-что прояснить, — говорит она без прелюдий. — Насчет моего мужа. Карстена.

Дерьмо. Этого еще не хватало.

— Погодите-ка. — Я снимаю цепочку и неохотно открываю дверь. — Вы не хотите войти?

— Вот еще. — Она фыркает. — Много чести. Просто стало интересно, как выглядит та шлюха, на которую запрыгнул с разбега мой муженек. — Она скользит по мне небрежным взглядом. — Средненькая в лучшем случае. Таких обычно в клубе цепляют на одну ночку.

— Хватит, — резко прерываю ее я, расправляя плечи. — Если ты пришла оскорблять меня, лучше закончим сейчас. Если есть дела поважнее, я вся внимание.

— Я хочу высказать тебе все, что о тебе думаю. Ты — полное дерьмо, — спокойно отвечает Таня. — Неужели тебе это так было нужно, что ты даже не побрезговала женатым мужчиной? Это так жалко. Ты… жалкая. И у тебя еще хватило наглости пригласить его сегодня…

Я вся застываю. Это что, шутка? Я серьезно должна объяснять ей, что для интрижки нужно соучастие двоих? Уж Карстен-то точно не был моей бедной жертвой, не способной защитить себя! И с какой стати я должна приглашать его?

— Карстен… — начинаю я.

— Он мне все рассказал, — прерывает она. — Ты продолжала давить на него, завлекать. И ты, вероятно, специально оставила этот безвкусный лифчик в его машине, чтобы я могла найти его и устроить сцену.

Ну, это не было запланировано, но тактика была бы не худшей.

— Это не сработало, — продолжает она. — Мы счастливы, как никогда. Твои интриги только сблизили нас, тупая сука.

— Рада за вас, — отвечаю я, прислоняясь к дверному косяку и скрестив руки на груди, втайне задаваясь вопросом, что Карстен извлек из всей этой некрасивой ситуации. Так он ей все рассказал? Что-то мне подсказывает, что моего перцового баллончика в его истории не было. И его славный выход на улицу в боксерах тоже, вероятнее всего, лег на пол монтажной.

— Избавь меня от этой своей иронии, — снова атакует она. — Держи свои грязные лапы подальше от моего мужа, или я позабочусь о том, чтобы ты пожалела, что родилась на свет.

Она бросает на меня ледяной взгляд, затем разворачивается и уходит. Я неохотно восхищаюсь ее походкой, на диво элегантной, несмотря на высокие каблуки и ухабистую садовую дорожку. В облегающем блейзере и юбке-карандаш она даже со спины выглядит моделью. Боже, я так ее ненавижу!

Закрыв дверь, я в изнеможении приваливаюсь к стене. Ну и сценка.

Позабочусь о том… чтобы ты пожалела, что родилась на свет.

И чему же она, интересно, грозит — моей гордости или моей личной жизни, которая и так уже истрепана дальше некуда? Или Карстен не спал так крепко, когда я изливала ему свою душу? Он ей что-то сказал? Знает ли она, насколько ужасна моя жизнь сейчас? Или это был скрытый намек на то, что она со всем этим как-то связана?

Разве Карстен не упомянул вчера утром, что Таня узнала о нашем романе почти две недели назад? Я получаю загадочные электронные письма столько же времени. Стечение обстоятельств? Возможно, она копалась в моем прошлом, чтобы защитить себя от меня? Это так она пытается держать меня подальше от своего мужа? Может быть, не он угрожает мне, а она?

Я выплываю из омута своих мыслей, когда раздается звонок в дверь. Снова Таня, не выговорилась до конца, не все припасенные ругательства вытрясла? Едва ли, уже почти десять минут пролетело с тех пор, как она побывала здесь.

Нерешительно приоткрываю дверь и выглядываю в щель.

— Лу, — радостно говорит Фиона. — Я уж решила, что никого нет дома.

— Привет… — неуверенно здороваюсь я, лихорадочно пытаясь придумать, как бы спросить, какого черта она здесь делает, не скатываясь в грубость. Я собираюсь покинуть свой дом, и гости сейчас — дело крайне непрактичное. — Я… — Мне хочется как можно быстрее избавиться от нее, и дверь я особо не распахиваю.

— Тебе уже лучше? — перебивает она, проталкиваясь мимо меня в коридор. Здорово! — Кого еще ждешь? Я так удивилась, что ты устраиваешь вечеринку, ты же на больничном! Эй, ты чего такая ошарашенная? — Она прикрывает губы рукой. — Ох, извини. Это было с моей стороны нескромно. Ладно, я тебе кое-что принесла! — С этими словами она сует мне бутылку вина и выжидающе смотрит.

Я так ошеломлена ее словами, что указываю ей путь в гостиную. Она смотрит на ручную лопату, совершенно неуместную на комоде, затем на упакованную сумку.

— Ты уезжаешь? — В ее голосе слышится недоумение.

Прежде чем я успеваю ответить, в дверь снова звонят. Я коротко хмурюсь, но тут же кое-как складываю губы в обаятельную улыбку — для Фионы! Что происходит?

Открываю дверь и смотрю на человека передо мной, совершенно ошеломленная. Карстен… Каким ветром его принесло?

— Привет, Лу, — застенчиво говорит он, протягивая мне небольшой букетик гербер. Я заглядываю ему через плечо. К счастью, его яростной женушки не видно. — Спасибо, что дала мне возможность снова поговорить с тобой, — продолжает он.

Я открываю рот, чтобы спросить у него, какой, черт возьми, шанс он хочет получить после того, как повел себя как законченная свинья, но он в утихомиривающем жесте поднимает руки:

— Я не виню тебя за перцовый баллончик. Ехать домой в одних трусах было не очень приятно, но… я тебя понимаю.

— Хорошо, — нейтрально отвечаю я, решив открыть ему правду. — Я только что имела удовольствие познакомиться с твоей женой. Еще и получаса не прошло, как она отбыла.

— Таня была здесь? — спрашивает мой начальник с плохо скрываемым ужасом, и на лбу у него тут же проступает испарина. — Наверное, она нашла твое сообщение…

И у тебя еще хватило наглости пригласить его сегодня…

Вот дерьмо! Что произошло, пока я спала? Я игнорирую обеспокоенное выражение лица Карстена и трясущимися пальцами достаю из кармана мобильный телефон. Взгляд на историю сообщений подтверждает мое предчувствие: от моего лица он был приглашен «прийти и поговорить спокойно» сегодня в шесть часов. Но это еще цветочки. Ягодки таковы, что я пригласила половину своих друзей и знакомых на вечеринку у себя дома, каждому выслав индивидуальное приглашение.

— Карстен? Это ты? — раздается голос Фионы; одновременно я слышу, как со скрипом открываются садовые ворота и меня окликают другие голоса.

— Интересные дела, — говорит Карстен, чье раздражение очевидно. — Вообще-то я думал, что мы поговорим наедине. Если бы я знал, что ты устраиваешь вечеринку, я бы не пришел.

— Но… — начинаю я, убирая телефон.

В этот момент гости, которых я не приглашала, все в приподнятом настроении, просачиваются мимо меня в дом. Поскольку среди них есть и другие наши коллеги по работе, Карстен немного воодушевляется, разыгрывая роль «я один из многих».

Минут через пятнадцать у меня в гостиной собирается добрая дюжина моих так себе приятелей. Я разливаю вино — из откупоренных только сейчас бутылок, чтобы не рисковать, — и попутно выкладываю скудный запас закусок в заводской упаковке. Изо всех сил стараюсь притвориться, что я спланировала эту встречу, и заодно найти оправдание своему отсутствию в офисе, а сама бьюсь над вопросом: какой толк моему загадочному недоброжелателю собирать под одной крышей столько людей?

Интуиция вскоре подсказывает мне взять ноутбук. Хватаю рюкзак, куда запихнула его, и украдкой отлучаюсь наверх, в спальню. Закрыв дверь, опускаюсь на кровать и делаю несколько глубоких вдохов. Затем вытаскиваю ноутбук, загружаю и проверяю свой почтовый ящик, впервые за сегодняшний день. Хотя я уже знаю, чего ожидать, мое сердце сжимается при виде тревожно знакомых слов.

В ту ночь я спала удивительно хорошо. Похоже, удаленность от моего привычного окружения сыграла немалую роль. В пансионе впервые за долгое время у меня появилось ощущение, что я могу спокойно думать, не чувствуя угрозы или преследования.

Незнакомец может свободно передвигаться по моему дому. Он знает, где находится мой блок предохранителей, пароль от моего ноутбука и почтового ящика, данные доступа к моему онлайн-банкингу и даже PIN-код к мобильному телефону. Он мог убить меня уже раз десять… и почему-то не сделал этого. Что наводит на мысль, что мне ничего особо не угрожает — хотя бы пока!

Возможно, куда лучшим решением было бы как-то выстоять и вытерпеть нападки на меня? Задурить его, притвориться, что я сдалась, и дать деру незадолго до нулевого дня, ведь именно тогда петля затягивается?

Просто… что, если я ошибаюсь? У меня чуть меньше недели, чтобы выяснить, кто стоит за этим ужасом. Жизненно необходимо использовать это время с умом.

В пансионе шведский стол, и я собираю себе обильный завтрак, даже нахожу в себе силы полистать журнал, оставленный кем-то на моем столе. К себе я поднимаюсь только через час.

Мое хорошее настроение длится ровно до того момента, пока я не обнаруживаю на столе данные доступа к WLAN[2], которые, должно быть, проглядела накануне вечером. Моя уверенность внезапно пошатнулась. Последняя пугалка была разыграна вчера, так что я точно знаю, что ждет меня в почтовом ящике. Та легкость, которую я почувствовала, когда проснулась, сменяется гнетущей и мрачной покорностью. Наконец-то перестать быть жертвой и начать действовать — это отличная стратегия в теории. На практике, однако, я должна понимать, что ничего не изменилось. Электронные письма вызывают во мне такой же страх. Я ненавижу это чувство бессилия.

Беру со стола бутылку воды, достаю из рюкзака ноутбук и сажусь, скрестив ноги, на кровать. Мои пальцы зависают над клавишами на несколько секунд. Я не хочу. Не хочу читать, какая новая жестокость меня ждет. Но у меня нет другого выбора, если я не хочу столкнуться со своей судьбой совершенно неподготовленной. Так что подключаю ноутбук к WLAN, открываю ящик…

На следующее утро я просыпаюсь около семи часов и не могу снова заснуть. Время до полудня тянется вечно, несколько раз я даже порывалась просто уехать и появиться на несколько часов раньше перед входной дверью Ребекки Сталер. Надежда наконец пролить свет на тьму наполняет меня лихорадочной энергией, которой я не могу найти выхода.

Когда я еду в свой родной город, чувствую такое облегчение, связанное с окончанием моего бездействия, что даже включаю радио и подпеваю дурацким популярным песенкам. Даже остановка на заправке, проделывающая заметную дыру в том, что еще осталось от моих денежных сбережений, и неуклонно льющий дождь не портят мне настроения.

Около трех часов звоню в парадную дверь бледно-желтого многоквартирного дома, отстроенного в духе и стиле Федеративной Республики. Стоит мне оказаться в подъезде, как сразу открывается одна из двух дверей на первом этаже.

— Привет, — говорит миниатюрная женщина с вьющимися каштановыми волосами, протягивая мне руку. На ней джинсы и шерстяной свитер ягодного цвета. — Луиза? Приятно познакомиться. Я — Бекки.

— Можно просто Лу, — откликаюсь я и отвечаю на рукопожатие.

Она проводит меня в квартиру, усаживает на удобный диван из светлой кожи. Пока варится кофе, привыкаю к новой обстановке. Может, хоть что-то здесь поможет мне облегчить начало разговора. Стены выкрашены в приглушенный белый цвет, а мебель в основном из светлого дерева с металлическими вставками там и сям. Повсюду вазы с цветами, источающими приятный аромат. Весь интерьер невероятно стильный и в то же время уютный. Нет здесь ничего, что указывало бы на то, что с Ребекки живет другой человек. Похоже, после смерти Ника она решила предаться одиночеству. Когда я вижу красную рабочую куртку с зелеными буквами на крючке рядом с дверью, вздыхаю с облегчением. Вот он, подходящий повод для завязки нашего разговора.

— Ты работаешь в хозяйственном магазине? — спрашиваю я, когда Бекки входит в гостиную с двумя дымящимися чашками на подносе.

— Да. На работе я и встретилась впервые с Ником. Он как раз прикалывал к доске объявлений свое, мол, ищу комнату на съем, — говорит она с грустной улыбкой.

— Ты в отпуске? — спрашиваю я, прежде чем наступает неловкое молчание.

— На этой неделе у меня выходной, — откликается она почти сразу.

Мы на мгновение замолкаем и глупо таращимся друг на друга, а затем напряжение растворяется в сдержанном смехе. Бекки водружает поднос на низкий кофейный столик и протягивает мне чашку, которую я благодарно принимаю. Делаю глоток и решаю брать быка за рога, пока не упала духом.

— Значит, Ник говорил обо мне перед смертью, а также получал электронные письма с угрозами, — говорю я, и Бекки кивает.

— Все началось примерно за две недели до того, как он умер, — с готовностью говорит она, как будто ожидая моего толчка. — Они сводили его с ума, эти электронные письма. Сначала он отказался говорить мне что-то более конкретное. Пару раз я видела, как он в экран своего ноутбука глядит так, будто в транс впал. Я поначалу решила, что там порно какое-нибудь, — она хохотнула невесело, — таким напряженным и взволнованным он тогда казался. Но потом он что-то сказал об осколке зеркала, который нашел где-то накануне, пожал плечами, когда я спросила, что в этом такого, и закрыл ноутбук.

Я киваю. Вероятно, Фиона увидела меня в том же состоянии, когда две с половиной недели назад в понедельник пришло первое электронное письмо. Я отчетливо помню тот ее взволнованный взгляд.

— В тот же день впервые дала о себе знать его дикая паранойя. Оглядываясь назад, я не сомневаюсь, что это было вызвано тем проклятым электронным письмом, — продолжает Бекки. — Мы сидели на диване и смотрели фильм. Какую-то дурацкую комедию, которую Ник, как обычно, находил гораздо более смешной, чем я. Внезапно он вскочил, рванул к двери, распахнул ее и что-то прокричал в темноту. Захлопнул ее, потом запер на все замки… и вернулся ко мне, на диван. Он очень старался сделать вид, что ничего не произошло, но в ту ночь больше не смеялся.

Я крепче сжимаю чашку с кофе, пытаясь придумать, как на это отреагировать. Если не брать в расчет анонимный звонок, Ребекки точно описала, что было со мной на встрече с Джози и Сандрой. Ровно тот же сценарий.

— Он показывал электронные письма? — хрипло спрашиваю я. — Ты же знаешь, как… на что они намекают?

— Прежде чем поговорим об этом, я бы хотела узнать, какую роль ты играла во всей той драме. Ник сказал мне, что вы были друзьями в школе. И что ты входила в его банду, что так скверно разыграла одноклассницу.

— Это одна из самых больших ошибок в моей жизни, поверь, — бормочу я, решив не говорить, что мы с Ником пробыли парочкой почти год. Хотя вчера по телефону Бекки мне и сказала, что они были просто друзьями, я не уверена, что она не чувствовала к нему нечто большее. Они уж точно были довольно близки, раз он рассказал ей об электронных письмах и случае с Астрид. — Я тогда не понимала, насколько все это плохо. Понимаю только сейчас, а уже пятнадцать лет прошло, как видишь.

— Ник тоже тяготился этим, — говорит Бекки. — И эти послания тяжело ударили по нему. Сначала я понятия не имела, почему он так странно себя ведет, но за два дня до смерти он мне все рассказал. Дал прочитать эти истории, которые он получал по электронной почте. Все время ему казалось, будто за ним следят и вот-вот убьют. — Она делает паузу и закрывает глаза. — Ник постоянно твердил о том, как сильно он заслужил этот кошмар, что Астрид тоже страдала, а угрозы ей постоянно обострялись. Как будто он уже был уверен, что не выживет… Я поначалу закрывала глаза. Не понимала, какая ситуация серьезная. Думала, это какое-то временное умопомешательство. Расскажи он мне о том, что было в его прошлом, раньше, не уверена, что все обернулось бы именно так. Да что теперь говорить… Нику нужна была помощь, которую я ему не оказала. Те письма его в параноика превратили. Постоянно и везде он видел каких-то призраков и буквально ждал, что что-то произойдет. Кто-то отомстил ему за эту трагедию и очень эффектно разрушил его жизнь. А теперь ты позвонила мне, и все выглядит так, будто дело вот-вот повторится. А я бы такого не хотела, знаешь ли.

Изможденная, я прячу лицо в ладонях. Ник прошел через то же, что и я, но в отличие от меня держал это при себе почти до самого конца.

— Ты сохранила электронные письма? — спрашиваю я Бекки.

— Ник их все распечатал, — отвечает она, беря папку на полке рядом с нами. — Я снова просмотрела их после вчерашнего. Понятия не имею, зачем их сохранила. Думаю, потому, что в последние несколько дней Ник от них не отрывался, снова и снова перечитывал… и часть меня задавалась вопросом, прав ли он в том, что чувствует угрозу.

Я вытаскиваю из рюкзака свой ноут. Через мгновение мы склоняемся над кофейным столиком и сравниваем истории.

— Электронные письма похожи. Очень похожи, — говорю я через несколько минут. — Отправитель просто заменил имена. Ну и порядок отправки немного другой. За первым электронным письмом Нику о разбитом зеркале последовал поход в пещеру… затем пожар, вечер кино и, наконец, погоня. — Я медлю со следующим вопросом, потому что не могу судить загодя о реакции Бекки. — Расскажешь мне, как все протекало для него? Или ты все еще думаешь, что… — Я прикусываю нижнюю губу.

Бекки качает головой:

— Что касается Ника, я сначала была убеждена, что он немного переутомлен. Только представь, какой оборот все это приняло.

Переутомлен. Я чуть вздрагиваю, когда это проклятое слово снова касается слуха.

— Я никак не могла понять, зачем кому-то утруждать себя не только придумыванием и отправкой каких-то страшилок, но и воплощением их в жизнь. Но, как я уже сказала, после его смерти у меня появились большие сомнения в том, что я в свое время верно оценила обстановку. И после твоего звонка вчера утром… Тот, кто угрожал Нику, теперь нацелился и на тебя.

Я задумчиво киваю. Если это действительно один и тот же человек, маловероятно, что за этим стоит Таня или кто-то из близко знакомых мне людей.

— Тебе что-нибудь говорит имя Таня Геринг? — все же уточняю на всякий случай.

— Впервые слышу, — отвечает Бекки, а затем возвращается к предыдущему моему вопросу. — Так вот, поначалу Ника преследовали довольно-таки… безобидно. Безвредно. Ну, мне так тогда показалось. Однажды он вернулся с пробежки весь в поту и поклялся, что за ним кто-то гнался. Что он чудом сбежал. Еще хуже дело было той ночью, когда он несколько раз звонил в полицию, потому что был уверен, что в нашей квартире грабитель. Он совсем сошел с ума. Было и тревожно, и довольно неловко видеть его таким. А взгляды приехавших на вызов патрульных… — Она на мгновение закрывает глаза. — Самой опасной стала ситуация с пожаром. Ник заперся у себя в комнате, захотел отдохнуть, но он забыл выключить плиту на кухне. Лежащее рядом полотенце загорелось. К счастью, в тот день я вернулась домой раньше, чем планировала, потому что плохо себя чувствовала. Все могло плохо кончиться — если бы огонь распространился, он бы отрезал Нику путь к отступлению, ведь дверь из его комнаты открывалась только на кухню, а окно было зарешечено… так, от домушников… Ник сказал мне тогда, что вообще не касался плиты. — Бекки поправляет волосы и вздыхает. — То, что он сказал, показалось таким нереальным. Я была уверена, что он все придумал. Может, не хотел признаваться, что проворонил огонь на плите. Но в конце концов мой скептицизм и его нечистая совесть вкупе с электронными письмами довели его до самоубийства.

Я снова просматриваю распечатки.

— Не хватает импровизированной вечеринки и отравления, — бормочу я.

— Отравления? — встревоженно повторяет Бекки.

Я киваю, открываю соответствующий файл на ноутбуке. Тишина длится несколько минут, гораздо дольше, чем Бекки может понадобиться для чтения.

— Как… как это случилось с тобой? — спрашивает она почти шепотом.

— Снотворное в чае, — коротко отвечаю я. — Это был кошмар. Я вдруг почувствовала, как слабею, как все больше теряю силы. Перед тем как отключилась, почти поверила, что уже не проснусь.

Бекки издает сдавленный звук, закрывает лицо руками и вдруг начинает неудержимо рыдать. И хоть я точно не знаю, что вызвало срыв, обнимаю ее за плечи и нежно глажу по спине.

— Все в порядке, — тихо говорю я. Уж я-то знаю, насколько важным может быть человеческое тепло, когда ты чувствуешь, что все вокруг тебя ломается.

Ребекки требуется много времени, чтобы успокоиться, и мне приходится сдерживать себя, чтобы не выдать свое нетерпение. Что именно в моих словах вызвало такую бурную реакцию?

— Ник умер от передозировки снотворного, — быстро отвечает она.

— Что-что? — переспрашиваю я, хотя прекрасно понимаю, в чем дело. Ледяной холод подкрадывается ко мне.

Бекки поворачивает голову и смотрит прямо на меня.

— Ник умер от передозировки снотворного, — повторяет она отчетливо. — И теперь, после того что ты мне показала, не думаю, что он сам его выпил. Что такое вот было его решение…

За ее словами следует гробовая тишина.

— В свой последний вечер Ник позвал меня в пиццерию, — наконец продолжает Бекки. — Он казался нервным и рассеянным. Надо думать, уже получил это ужасное письмо. Но почему же он мне ничего не сказал?

Я смотрю на нее с сочувствием, воздерживаясь от замечания о том, что она все равно ему не поверила бы. Вероятно, Ник пошел в пиццерию, потому что больше не осмеливался есть дома. Но он должен был рассказать об этом Бекки. В конце концов, они делили квартиру, что также подвергало ее опасности. Он действовал безответственно, но я могла его понять. Я ведь позволила Карстену провести со мной выходные, не предупредив ни о чем. Он успешно предотвратил мою единственную попытку сказать ему правду — взял и заснул.

— За ужином он держался очень немногословно. — Хриплый голос Бекки возвращает меня к реальности. — Заранее осматривал каждый кусочек, который клал в рот. До сих пор я думала, что это был такой способ попрощаться. Провести время со мной… насладиться последней трапезой, что ли. Я понятия не имела… — Слезы снова навернулись на ее глаза. — Если бы я не была так придирчива, Ник мог бы жить.

Я кладу руку ей на плечо.

— Не делай этого, — настойчиво говорю я, — не терзай себя самоупреками. Тот, кто воплощает в жизнь эти чертовы истории, делает все возможное, чтобы друзья и знакомые жертвы усомнились в ее вменяемости.

Бекки никак не реагирует на мои слова. Кажется, она полностью ушла в свои мысли.

— Позже, когда мы вернулись домой, Ник сел на диван. Это был последний раз, когда я видела его живым. Я пожелала ему спокойной ночи, пошла к себе, а на следующее утро нашла его там же. Он лежал на боку, как будто спал. Мне потребовалось много времени, чтобы понять, что он не проснется. Полицейские нашли остатки снотворного в чашке, из которой он пил чай по вечерам, и вскрытие подтвердило подозрение на передозировку. Да если бы я знала, что он это не по своей воле…

Она вскакивает и выходит из комнаты, прежде чем я успеваю что-то сказать. Да я и понятия не имею, как облегчить ее боль. Как стихийное бедствие, я ворвалась в ее жизнь и разрушила ее горестное принятие последних двух лет. Внезапно трагическое самоубийство друга превратилось в преднамеренный отъем жизни. Я даже не могу представить, что сейчас должна чувствовать Бекки. Новость, вероятно, выбила почву у нее из-под ее ног.

Минут через десять она возвращается. Глаза мокрые, щеки красные.

— Для него слишком поздно, — без предисловий говорит она решительно. — Но не для тебя. И я думаю, я могу сделать так, чтобы тебе поверили.

О да, ты можешь.

В ходе следующего часа мы подробно обсуждаем письма и то, что происходило после их получения. Я представляю ей свой список подозреваемых. Становится все более очевидным, что незнакомец должен быть кем-то, кого я раньше не рассматривала. Я чувствую огромное облегчение от того, что наконец-то могу поговорить с кем-то, кто не ставит под сомнение мои слова или мое здравомыслие. В то же время моя тревога выходит на новый уровень, потому что судьба Ника наглядно доказывает, что все может кончиться еще до означенного нулевого дня.

— Итак, наверняка мы его не знаем, — наконец с сожалением констатирует Бекки, и тот факт, что она говорит «мы», а не «ты», делает меня до нелепого счастливой.

— Знаешь, я думала просто подождать, — признаюсь я, и Бекки раздраженно смотрит на меня. Я пожимаю плечами. — А что еще я могу сделать? Реализация этих угроз непредсказуема. Что бы я ни делала, всегда кажется, что он предусмотрел это заранее. Все идет именно так, как он спланировал… во всяком случае, мне так кажется. Может, лучше всего было бы пережить оставшиеся дни и просто полностью исчезнуть со сцены на неделю, как раз перед окончанием обратного отсчета.

— Почему не прямо сейчас? — спрашивает Бекки.

— Потому что я не думаю, что это принесет пользу, — отвечаю я. — Да, эта мысль мне приходила в голову. Но если я останусь в своей привычной среде, у меня больше шансов узнать, кто за всем этим стоит. И я буду чувствовать себя менее беспомощной и одинокой.

— Ты хоть представляешь, что произойдет в нулевой день? — резко спрашивает она.

— Честно? Я думаю, что он разыграет последнюю историю как кульминацию. И если к тому времени я не придумаю какую-нибудь достойную меру, я умру.

Теперь я почти уверена, что незнакомец не планировал смерть Ника. Частью игр его разума является использование обратного отсчета, чтобы максимизировать страх жертвы. После всего, что я испытала до сих пор, заканчивать сыр-бор заранее было бы не в его стиле. С Ником, скорее всего, была случайная передозировка, план злоумышленника был нарушен, но конец получился не менее ужасающий. А в последний день должно произойти финальное драматическое выяснение отношений, расстановка всех точек над «i». Вероятно, начнется все там же, где закончился наш обратный отсчет более пятнадцати лет назад. Вот где наши истории встретятся.

— Мост, — бормочу я, и Бекки беспокойно кивает, как будто полностью понимает, о чем я думаю.

— Ник упоминал его, — объясняет она. — Он даже пытался уговорить меня пойти туда с ним. Я понятия не имею, чего он от этого ожидал.

Вероятно, он хотел осмотреть местность, потому что, как и я, предполагал, что рано или поздно окажется там.

— Сколько времени это займет у нас? Далеко ли до моста? — спрашиваю я. — Не могу вспомнить, я давно не была здесь. Уехала учиться в колледж и больше не возвращалась. Слишком много плохих воспоминаний.

Ник никогда не покидал наш родной город. В отличие от меня, ему, кажется, удалось сохранить некоторые хорошие воспоминания из прошлого. По крайней мере, до тех пор, пока кто-то не решил вернуть худшие из них.

— Я бы хотела там осмотреться, — добавляю я, и Бекки согласно кивает.

— По моим прикидкам, чуть меньше получаса. Это пешеходный мост, который ведет на Ауссидлерёф, не так ли? Не так уж и далеко.

— Да, мы и выбрали его в качестве места действия из-за расположения. Астрид жила в одном из домов, что стоят недалеко от берега.

Бекки поджимает губы, и я вижу, что она пытается сдержаться и не комментировать наши сумасшедшие действия тогда.

— Если бы я могла, я бы все изменила, — мягко говорю я. — Тогда ни Астрид, ни Ник не были бы мертвы и моей жизни не угрожала бы опасность.

— Все в порядке, — обороняясь, говорит Бекки. — Я… стараюсь не осуждать тебя.

— Я давно об этом жалею, — уверяю я.

— Все в порядке, — повторяет Бекки, вставая. — Нам лучше собираться, если уж мы хотим пройти на мост. Часа через два начнет смеркаться.

— Ты мне взаправду поможешь? — Я смотрю на нее с недоверием.

— Я в отпуске, — отвечает Бекки с полуулыбкой. — И потеряла хорошего друга, потому что не воспринимала его всерьез. А так я хоть смогу вернуть долг. Но перед этим давай-ка подкрепимся.

Примерно через полчаса и два наскоро съеденных кусочка пирога мы покидаем квартиру Бекки и отправляемся в путь на моем «фиате». К сожалению, погода до сих пор не улучшилась, все по-прежнему — серое на сером, и легкий моросящий дождь размывает краски мира за пределами машины. Тихое бормотанье радио перекрывает ровный гул мотора — настроение спокойное, почти мирное, но оно меняется, когда справа от нас появляется пустырь, где железнодорожные пути идут параллельно дороге. Вскоре после этого в поле зрения проступает пешеходный мост, и дорога делает крутой поворот.

Я не вполне законно, через сплошную, сворачиваю на грунтовку и останавливаюсь на траве. Когда двигатель и радио глохнут, тишина становится почти невыносимой. Тяжело сглатываю, делаю глубокий вдох, затем отстегиваю ремень безопасности и вылезаю.

Бекки следует моему примеру и поправляет шарф на шее.

— Холодрыга, — бормочет она.

— Настоящая осенняя погода, — соглашаюсь я, глядя на облачное небо.

К счастью, морось, кажется, стихает. Мы пересекаем пустырь и выходим к мощеной тропе с редкими деревьями на краю. Через несколько минут достигаем трех грубых цементных ступенек, ведущих к мосту длиной около пятнадцати метров. Насыпь, сбегающая к путям, круче, чем я помню, и я удивляюсь, как Астрид могла додуматься рвануть по ней вниз. Должно быть, она и впрямь была напугана до смерти.

Поводя плечами, чтобы подавить нервозность, нахлынувшую на меня при этом воспоминании, я поднимаюсь по ступенькам, проводя кончиками пальцев по невысокому бетонному парапету. Мост предназначен только для пешеходов и до того узок, что я почти могу коснуться ограждений с двух сторон, если вытяну руки. Очевидно, что мост не ремонтировали с момента постройки — бетон сплошь в трещинах. Деревья поблизости не растут, и стылому ветру больше ничто не мешает трепать нас.

— Местечко не самое вдохновляющее, — говорит Бекки, скрещивая руки на груди. — Но тут на удивление чисто. Я ожидала, что мы наткнемся хотя бы на пару пивных бутылок.

— Да тут такой ветер, что весь мусор на рельсы сметает, — замечаю я. — Кроме того, уже в мои подростковые годы этим мостом особо никто не пользовался. Все перешли на тот, что пошире и поцелее, двумя километрами выше.

Когда мы спустились с другой стороны, я выдыхаю с облегчением. Перед нами теряется в туманных сумерках грунтовая дорога к Ауссидлерёф, и по моей спине снова пробегает холодок. Оборачиваюсь, смотрю на мост. Не слишком умелые граффити и надписи указывают на то, что здесь все-таки кто-то бывает. Подростки, кто же еще? Вижу большое красное сердце, разделенное посередине неровной черной линией, «Ненавижу тебя, Клементина», — лаконично поясняется драма. Край имени почти замалеван большим кислотно-желтым смайликом. «Наша семерка здесь бывала», «Будущего нет!», «Рисуй, а не голосуй», «Мила + Саймон», «Саша + Нора», «Кристина + Джошуа» и прочие подчас лишенные смысла сообщения, оставленные невесть когда.

И тут мое внимание привлекает одна надпись. Она выглядит более свежей, чем другие. Сделана темно-красной краской поверх довольно-таки талантливо нарисованного грязно-белого кролика с вампирскими клыками во фраке и шляпе.

Смерть застала Луизу в полночь.

Несколько секунд я не дышу и не двигаюсь, как будто это не даст смыслу слов просочиться мне в мозг. Затем все это обрушивается на меня.

— О боже… — выдавливаю я, делаю несколько шагов назад и врезаюсь в Бекки.

— Что такое? — обеспокоенно спрашивает она.

С моих губ срывается сдавленный стон, когда я указываю в направлении граффити.

— Он знал… — бормочу я, изо всех сил пытаясь удержаться от паники. — Он знал, что я приду сюда рано или поздно.

Бекки делает вдох, словно собираясь ответить, но молчит. Кажется, и она потрясена предсказуемостью визита сюда.

— Давай уйдем, — прошу я, когда немного прихожу в себя. Вытаскиваю из кармана мобильник и фотографирую фразу, которая светится кроваво-красным в момент вспышки.

Прежде чем снова подняться на мост, мы с Бекки переглядываемся. На ее лице я вижу понятное беспокойство. Мне не нравится перспектива снова перейти этот мост. Прошло меньше десяти минут с тех пор, как я оказалась здесь впервые за долгое время, и сначала я не чувствовала, что за нами наблюдают. Теперь же, когда я увидела это послание, такое чувство, будто на меня обращены невидимые глаза. И покалывание меж лопатками настолько реально, как будто кто-то действительно прикасается ко мне.

— Было бы круто телепортироваться отсюда прямо в машину, — замечаю я и только потом понимаю, что говорю шепотом.

Бекки вздыхает в знак согласия, и мы нерешительно поднимаемся по ступенькам. Стылый ветер, кажется, усилился. Сопротивляясь желанию оглядеться, я невольно опускаю голову.

И вдруг резко останавливаюсь как раз на середине моста. Снова идет дождь, но монотонный шелест — не единственный звук, который я слышу. Сначала я думаю о громе, но звук уверенный и ровный, и он нарастает. Кажется, сам воздух вокруг нас вибрирует. Ничего не понимая, я таращу глаза в туман, из которого навстречу нам несутся три ярких конуса света.

— Поезд! — кричит Бекки, и я тут же возвращаюсь в реальность, стремительно до того отдалявшуюся. Проклятие… Конечно, всего лишь летящий под мостом состав!

Мост под ногами ходит ходуном, и я, поддаваясь паническому побуждению, бегу намного быстрее, чем прежде, и Бекки за мной едва поспевает. Уже через несколько секунд мы достигаем конца моста. Только когда ступеньки оказываются в нескольких метрах позади нас, мы останавливаемся и смотрим друг на друга, тяжело дыша.

— Извини, — смущенно говорю я. — Возможно, это лучшее доказательство того, что я напряжена куда больше, чем хочу признать.

Бекки гладит меня по плечу. Ее лицо смертельно бледно.

— Не волнуйся, — отвечает она. — Дело и впрямь жуткое. Давай-ка сядем в машину, пора уезжать отсюда.

Я киваю, и мы вместе пересекаем пустырь в обратном направлении. Уже почти стемнело, липкий холод пробирает меня до самого нутра. Я плотнее закутываюсь в куртку и подавляю дрожь.

— Идеальная погода для такого предприятия, — замечает Бекки с кривой улыбкой. — Уж лучше бы солнышко светило.

Она права. Атмосфера тут далеко не благостная.

Когда я поворачиваю ключ и двигатель запускается, меня осеняет осознание, от которого я снова нервно сглатываю сгустившуюся во рту слюну: после того как я подброшу Бекки, мне еще предстоит целый час ехать до моего пансиона, потому что крайне маловероятно, что она предложит мне переночевать. Но она пролила некоторый свет на то, что происходит, и я в большом долгу перед ней за этот совместный поход на роковой мост. Для постороннего человека она сделала для меня поразительно много. Последние несколько часов с ней были для меня утешительными, но вскоре я снова останусь одна. В конце концов, за мной охотится маньяк, который, судя по всему, убил ее соседа и друга. Будь я на ее месте, держалась бы от такой как можно дальше.

— Ты не собираешься пристегнуться? — вдруг спрашивает Бекки в тишине, и я тянусь к ремню безопасности в бездумном порыве.

— Конечно, — бормочу я. — Спасибо за напоминание. И спасибо за твою поддержку. В последние дни я такой параноидной дурой заделалась, что все мои друзья от меня отвернулись.

— Твоя реакция более чем понятна, — отвечает Бекки. — Ник себя так же вел… в свое время. И если бы я… — начинает она, но потом качает головой. — Ладно, неважно. Да и смысл об этом думать сейчас.

— Мы вместе учились в школе, — говорю я вдруг и, наверное, больше всего сама удивляюсь своим словам.

Бекки делает радио потише, чтобы мы его почти не слышали.

— А, ну да, я что-то такое и подумала.

Не могу понять, то ли в ее тоне озадаченность, то ли неодобрение.

— Ник был моим первым парнем, — продолжаю я, не сводя глаз с мокрой блестящей дороги. — Мы были парой почти год. Но после случая с Астрид мы расстались. Из-за этого случая, да. Мы не поддерживали связь…

— Почему ты говоришь мне об этом сейчас? — спрашивает Бекки.

— Не знаю, — честно отвечаю я и пожимаю плечами. — Наверное, потому, что я хочу быть с тобой откровенной. Ты первая, кто выслушал меня и поверил мне за последние две недели.

— Значит, вы друг друга любили. — Голос Бекки нейтрален, но я не покупаюсь на ее самообладание. Я почти уверена, что она тоже любила Ника. Даже если не признавалась в этом самой себе. — Ну, это ничего не меняет… так или иначе…

— Наверное, — бормочу я. — Ник…

— Это была его идея? — резко прерывает Бекки, и мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что она имеет в виду.

— История с обратным отсчетом? — уточняю я, и она кивает. — Честно говоря, я точно не помню… — На самом деле я прекрасно помню, что Ник был первым и главным вдохновителем той безумной затеи. Но было бы излишне жестоко сказать это Бекки сейчас. Кроме того, трусливо возлагать вину на мертвого человека. — Мы все сыграли свои роли. Ник был самым талантливым из нас в вопросе писательства, поэтому и облекал наши идеи в слова.

Бекки вздыхает, прислоняется головой к стеклу и смотрит в темноту. Между нами царит неловкое молчание, пока мы не сворачиваем на ее улицу.

— Спасибо, что побыла со мной, — говорю я, паркуя машину перед ее домом.

Она отмахивается, расстегивает ремень безопасности:

— Нет проблем. Хочешь войти?

Я гляжу на нее нерешительно. Все во мне прямо-таки кричит принять приглашение, потому что путешествие в прошлое и та надпись все еще не дают мне покоя.

— Спасибо, но я лучше поеду. У меня снята комната в пансионе. Да и потом, я у тебя и так достаточно времени отняла.

— Уверена? — спрашивает Бекки, но по голосу понятно, что делает она это из простой вежливости. Ситуация беспокоит ее так же сильно, как и меня, но в отличие от меня она не виновата. — Ты можешь остаться здесь и уйти утром. Когда будет светло.

Я колеблюсь несколько секунд, прежде чем снова отклонить ее предложение. С тех пор как мы поговорили о Нике на обратном пути, между нами возникла неловкость, да и я не хочу еще больше втягивать ее в мою личную драму. Это мое испытание. Не ее. Так что я решительно киваю:

— Да. Уверена.

— Как скажешь, — отвечает Бекки, и я улавливаю тень облегчения в ее голосе. — Но ты оставайся на связи, — говорит она, открывая дверцу машины и вылезая. — И если вдруг будет нужно с кем-то поговорить, я всегда к твоим услугам.

Слабо улыбаюсь ей. Это хорошее чувство, когда ты больше не одинока.

— Спасибо за все, — прощаюсь я, делаю радио громче и еду обратно в пансион.

Примерно через десять минут я уже на краю жилого района, где стоит дом Бекки. Придерживаюсь средней скорости, потому что дождь ухудшает видимость, а сейчас уже совсем темно. Чем дальше Бекки от меня, тем сильнее во мне поднимается привычный трепет. Да, нервы шалят, от этого никуда не деться, и часть меня жалеет, что я не приняла предложение Бекки, тем более что мне предстоит проехать пару сотен километров.

Чуть глубже устраиваюсь на сиденье и по привычке смотрю в боковое зеркало.

Во мне все сразу напрягается. Что это там, позади?

Это он?

В горле пересыхает. Поверхностно дыша, гляжу в зеркало заднего вида. За мной едет машина без фар, которую я заметила только потому, что свет фонаря скользнул по капоту. Я прищуриваюсь. Да, сомнений нет — меня кто-то преследует.

Инстинктивно тянусь к приборной доске и выключаю радио. Хотя все еще слышны звуки мотора и дождь по-прежнему льет как из ведра, в машине вдруг делается удушающе тихо.

В свете следующего фонаря вижу, что другая машина приблизилась ко мне на несколько метров. Он выглядит намного мощнее, чем мой маленький «фиат».

— Дерьмо, — бормочу я, крепче сжимая руль.

Какова вероятность того, что машина без фар случайно следует за мной?

Исчезающе мала.

На ум приходят слова, которыми сталкер заканчивает каждое письмо:

Он уже здесь.

Нужно сохранять спокойствие. Нельзя терять самообладание, иначе я буду лежать в канаве совершенно беспомощная.

Не преувеличивай. Не слишком остро реагируй. Оставайся сфокусированной.

Изо всех сил пытаюсь вспомнить местность. Раньше, когда я ездила по этой трассе, было светлее и, кроме того, привычнее. Справа от меня — густой лес и аварийный барьер, весь в пробоинах. Слева — всего несколько деревьев и открытое пространство полей. Вроде бы там еще есть эта невесть зачем вырытая ливневка. И куда податься? Что за черт! Как жаль, что я больше обращала внимания на то, что сказать Бекки, чем на окрестности.

Как далеко до следующего населенного пункта? Семь километров? Восемь?

Кажется, из всех маршрутов я выбрала тот, где по минимуму интенсивного трафика. Только теперь понимаю, насколько это была плохая идея. На пустой дороге я, увы, не могу выписать неожиданный поворот, чтобы оторваться от машины преследователя.

Вжимаюсь в спинку и крепко сдавливаю руль обеими руками. Затем делаю вдох и давлю педаль в пол. Двигатель «фиата» раздраженно воет, но машина набирает скорость. Слишком медленно, как по мне.

Слишком медленно. Мой «фиат» слишком медлительный.

К черту! Надо хотя бы попробовать!

В этот момент врубаются фары преследующей меня машины и заливают мой салон галогеновым светом. Я моргаю несколько раз, но настолько ослеплена, что лишь смутно разбираю дорогу впереди. Надо бы притормозить, иначе…

Неохотно сбрасываю газ, чем безжалостно пользуется преследователь — сокращает разрыв между нами настолько, что бампер почти «целует» задок «фиата».

Мне удается продохнуть лишь на долю секунды — перед глазами хотя бы не прыгают пятна лихорадочного света, — а потом я понимаю, что вот-вот произойдет. Понимаю — и во всю глотку кричу, когда «фиат» весь сотрясается от удара и буквально катапультируется вперед. Ремень безопасности натягивается, и ребра поперек пронзает вспышка боли.

Каким-то чудом я удерживаю хватку на руле, хотя все мое существо сжимается в надежде защититься от, казалось бы, неизбежного удара. Мне удается удержать машину на дороге, и этим самым я хоть как-то спасаю свое шаткое положение.

Бросив взгляд в зеркало, вижу, что другая машина немного отстала. Сразу же понимаю зачем, и я снова нажимаю на педаль газа с такой силой, как будто от этого зависит моя жизнь. Да что там «как будто» — так оно и есть!

Мой старый «фиат» набирает скорость, издавая скулящие звуки, словно мобилизуя последние силы, чтобы спасти меня от машины позади нас. Но он недостаточно быстр. Преследователь почти без усилий нагоняет.

Нельзя убежать от смерти.

Его автомобиль жестоко таранит меня слева. Визг мнущегося металла смешивается с моими истерическими криками. Столкновение такое сильное, что я теряю-таки контроль над управлением. Видя, как частокол деревьев мчится ко мне, я в отчаянии выворачиваю руль и одновременно ударяю по тормозам. Ремень безопасности снова перехватывает меня, а шины на несколько секунд теряют сцепление с дорогой.

«Фиат» скользит по мокрому от дождя асфальту, со скрипом царапает защитный барьер и наконец останавливается. Двигатель глохнет, постукивая. Там, на дороге, кто-то неизвестный разгоняет свою чудовищную тачку. Фары гаснут, и вскоре она растворяется во тьме.

И все замолкает. Я одна.

Абсолютную тишину нарушают только мои панические вздохи, смешанные с тихими всхлипами. Ужас опустошил меня изнутри. Я чуть не врезалась в дерево на максимальной скорости. Мне несказанно повезло, что именно в этом месте дорога была-таки ограждена целым отбойником.

Стоит выйти и проверить машину на наличие повреждений, но не хочется терять это ложное чувство безопасности. Хотя преследователь в машине скрылся в темноте, кто знает, что ждет меня снаружи. Делаю быстрый массаж висков, за которыми разлилась мучительная колющая боль, запускаю двигатель и маневрирую, чтобы вывести машину в правый ряд.

Одновременно пытаюсь навести порядок в своем внутреннем хаосе. Одно только знание о смерти Ника от передозировки снотворного должно было доказать мне, что мое предположение о том, что у меня еще есть время, ошибочно. Незнакомец, похоже, готов рискнуть и позволить мне умереть вследствие одной из своих жестоких проделок. Я уже не уверена, что стоит ждать нулевого дня. Нисколько не уверена.

В конце концов, именно эта мысль подталкивает мое следующее решение. Уйдет не один час на то, чтобы добраться до пансиона, а чтобы вернуться в квартиру Бекки, потребуется меньше тридцати минут. Она предложила мне переночевать у нее, и сейчас я понятия не имею, как мне выжить в этом, казалось бы, бесконечном кошмаре, тем более не исключено, что незнакомец нанесет новый удар.

— Луиза?.. — удивляется Бекки, когда через полчаса открывает дверь.

Я отмечаю с облегчением, что она еще не переоделась. Если бы я застала ее в пижаме, мои угрызения совести возросли бы стократ.

— Что случилось? — встревоженно спрашивает она, заглянув мне в лицо.

Все еще дрожа, я рассказываю ей о нападении, после чего она ведет меня в гостиную, усаживает на диван и накидывает мне на плечи одеяло.

— Тебе следовало вызвать полицию, — нерешительно говорит она, сев на стул напротив меня. — Выдвинуть обвинения… и все такое…

— Следовало, — безропотно подтверждаю я. — Но неужто ты думаешь, что это в моей ситуации что-то изменит? Да, машина вся покорежена, но…

— Ладно, не все сразу, — мягко отвечает Бекки, сочувственно глядя на меня. — Утро все-таки мудренее вечера. Давай ты сперва придешь в себя.

Я киваю, измученная. Пока что я не на карандаше у местной полиции, и это увеличивает шанс, что меня не заклеймят сразу как сумасшедшую.

— Позвонишь в страховую? — уточняет Бекки.

— Да плевать, — горько отмахиваюсь я. — Все равно, наверное, через неделю для меня все будет кончено.

— Лу…

Последние мои слова явно прозвучали слишком громко и резко, раз она вздрагивает.

— Извини, — сразу говорю я, хватаясь за голову. — Извини, если кажется, будто я на тебя срываюсь. Просто… — Тут я надолго замолкаю.

— Просто скажи, о чем сейчас думаешь. — Бекки слегка подается вперед.

Я выдыхаю. Рано или поздно мне придется обратить ее внимание на этот непростой факт. Но пусть видит, что я доверяю ей во всем. Даже в таких вопросах.

— Я борюсь со своей нечистой совестью, — признаюсь я. — Мое присутствие здесь для тебя может быть, ну… опасно.

Бекки вздыхает.

— Да, у тебя и так есть связь с этим делом через Ника, — развиваю мысль я, — но это было так давно, и…

— Думаешь, я не понимаю? Не осознаю, что, если я защищаю тебя, этот тип и меня будет считать мишенью? Я не дура. А про «давно» даже не заикайся. Для меня уже давно не существует никаких «давно». Я подвела его. И обязана помочь хотя бы тебе. Обязана, если мне хоть сколько-нибудь дорога его память.

Сжимаю губы и смотрю на маленькую вазу с цветами на кофейном столике. С одной стороны, я нашла поддержку вдали от друзей и мне не нужно беспокоиться об их безопасности. Но с другой — Бекки автоматически становится целью незнакомца из-за ее близости ко мне. Сомнительно, переживет ли она контакт с жертвой, которую маньяк выбрал для своего второго захода.

— Ложись на кресло-кровать в гостиной, — тихо говорит она. — После того как умер Ник, у меня не хватило духу искать нового соседа. Черт с ней, с арендной платой. — Она серьезно смотрит на меня. — Мне не нравится мысль, что ты останешься одна после нападения.

Я тереблю край своей рубашки, и слезы сами наворачиваются на глаза.

— Было бы здорово, — говорю я, зная, насколько опасным может быть для нее мое соседство. Одна надежда, что у нас должна быть передышка хотя бы до завтрашнего утра. Когда придет следующее письмо…

Ладно. Просто не стоит думать об этом.

Не говоря ни слова, Бекки встает и идет на кухню, а я звоню в пансион, чтобы меня сегодня не ждали. Десять минут спустя мы с ней сидим на диване с двумя чашками чая и подносом, полным бутербродов. Едим в молчаливом согласии. Когда больше не осталось еды, Бекки берет слово.

— Нам нужен план, — говорит она с удивительной уверенностью в голосе.

Идея про план, конечно, не совсем новая. Но это «нам» (не «тебе», а «нам»!) звучит так обнадеживающе и ободряюще, что я готова перед ней на колени пасть. Уже второй раз за день, после того как она вызвалась сопроводить меня на тот жуткий мост. Как же мне повезло с ней встретиться!

— У кого могут быть причины так мучить тебя и Ника? — размышляет Бекки вслух.

— У того, кто чувствует, что должен отомстить за Астрид, — отвечаю я. — У кого-то, кто знает, что тогда произошло. Между собой мы договорились не распространяться об этом, но в то время наши родители были на виду у общественности. И Астрид — тоже, даже если никто, казалось, не воспринимал этот случай слишком серьезно. Ну, кроме врачей в той клинике, где она проходила лечение.

Бекки поджимает губы, но не отвечает.

— Ну, возможно, история еще какое-то время была на слуху… через друзей чьих-нибудь друзей, родственников и знакомых… Я не знаю.

— А как насчет самой Астрид?

— Невозможно. Ее уже давно нет в живых.

— Значит, мы мало что знаем, — комментирует Бекки, и я смиренно киваю. — Помню, ты сказала, что Патрик и Дэйна твоей проблемы не поняли. Но я не сомневаюсь, что они — следующие в списке. Нет никаких сомнений в том, что вещи, которые происходят с вами, связаны с прошлым. Может случиться так, что незнакомец захочет свести счеты с каждым членом вашей школьной компашки.

— И он устанавливает порядок в соответствии со степенью нашей вины, — почти неслышно шепчу я и замолкаю, когда Бекки скептически смотрит на меня.

— Извини, — смущенно говорю я, вспоминая, что Ник был первой жертвой.

Прежде чем что-то ответить, она выпрямляется.

— Думаю, вы все в равной степени повинны в том, что произошло, — говорит она. — Вы сделали общее дело. Любой из вас мог положить этому конец, но никто этого не сделал.

Я склоняю голову.

— Ты права, — бормочу я. — Ник виноват не больше, чем все мы. Куда проще было бы собрать нас всех разом и со всеми покончить.

За моими словами следует тревожная тишина, пока Бекки не откидывается назад и громко не выдыхает.

— Да, вы повели себя, мягко говоря, нехорошо. В этом нет никаких сомнений. Но это не является оправданием для преследований и вендетты. — Она поднимает руки. — Ладно, на сегодня хватит этой темы. Согласна?

Еще бы мне быть несогласной. Я киваю, Бекки включает телевизор, и мы на какое-то время замыливаем глаза непритязательной киношкой. У нас передышка, прежде чем мне снова придется столкнуться с ужасом, так живо напомнившим о себе сегодня.

На следующее утро я просыпаюсь от звука кофемашины. Хотя шторы не задернуты, в комнате все еще сумеречно — так что, должно быть, еще рано. Смотрю на свой телефон, лежащий на столике рядом со мной: 7:45 утра.

Встав и приведя себя в порядок в маленькой ванной по соседству, иду на кухню на запах кофе. Бекки сидит за столом в джинсах и водолазке, рассеянно помешивая ложкой молочную пену в латте макиато. Я рада видеть, что она приготовила и мне чашечку.

— Доброе утро, — приветствует она меня. — Услышала, как ты пошла в душ, ну и подумала — кофе не помешает.

Я благодарно улыбаюсь и кладу обе руки на горячую чашку.

— Как прошла ночь? — спрашивает она после долгого молчания.

— На удивление хорошо, — признаю я. — Очень мило с твоей стороны позволить мне поспать здесь.

— Нет проблем, — небрежно говорит Бекки, но по ее лицу скользит смутная тень. Она наклоняется вперед. — Лу, — начинает она, и я сразу понимаю, что она собирается мне сказать. — Ты мне очень нравишься, и я знаю, в какой переплет ты угодила. Тем не менее ты не сможешь прятаться у меня вечно.

— Пустяки, — сразу выпаливаю я. — Да просто дать мне вчера переночевать у тебя — уже великодушие! Тем более что мы с тобой едва знакомы. — Хотя, конечно, некая часть меня уже почти поверила в то, что я останусь с Бекки до конца обратного отсчета.

— Я не спала полночи, всё думала, — продолжает она. — Я в самом деле обязана тебя поддержать сейчас, раз уж мне был дорог Ник. Но когда ты вернулась прошлой ночью и рассказала о том, как этот безумный тип просто взял и подстроил тебе аварию… Я поняла, насколько это для меня опасно. Это все… — Она шмыгает носом, прячет лицо в ладонях. — Это все так…

— Безнадежно? — заканчиваю за нее я, и она смотрит на меня с тревогой.

— Почему бы тебе не уехать на пару недель? Не в какой-то пансион неподалеку, а куда-нибудь подальше? Чтобы тебя тут не было в нулевой день.

— Думаешь, такая идея не приходила мне в голову? — понуро отвечаю я. — Вот только в прошлые выходные мой счет обчистили и кредитку заблокировали. У меня не осталось ничего, кроме налички, которую я таскаю с собой.

— Об этом ты не рассказала. — Бекки хмурится.

— Просто потому, что это наименьшая из моих проблем. Каким-то образом я обязана дожить до нулевого дня, после чего смогу позаботиться обо всем остальном и обратиться спокойно в суд.

— Я могу одолжить тебе кой-чего, — предлагает Бекки, и я недоверчиво смотрю на нее:

— Ты… серьезно?

Она безмолвно кивает.

— Это… очень великодушно с твоей стороны, но я не могу принять такую помощь. Попрошу поддержки у друзей. Должна была сделать это давным-давно. — Я вздыхаю. — Вся эта ситуация очень расстраивает. Эти чертовы электронные письма разрушают мою жизнь. Они косвенно заставили весь мой круг отвернуться от меня. Если я не поправлю ситуацию прямо сейчас, надо мной одержат победу.

— Тем интереснее ему будет грохнуть тебя в нулевой день, ведь ты слишком упряма и не побежала в безопасное место, — резко замечает Бекки. Ей требуется несколько секунд, чтобы понять, что она ляпнула. — Ой… прости.

— Да брось. Ты права. И эта безвыходность меня просто убивает. От одной мысли, что этот извращенец еще какую-нибудь пакость придумает, мутит попросту. И ведь как происходит — только, кажется, островок спокойствия подвернулся, передышка какая-то наметилась, а потом — бац, и происходит что-то такое, от чего ситуация делается гораздо хуже. Да даже просто знать, что меня ждет очередное проклятое письмо…

Глаза Бекки расширяются.

— Верно, я совсем забыла об этом.

— Ну, до сего момента он устраивал все так — страшилка из письма воплощена в жизнь, и на следующий же день в моем почтовом ящике что-то новенькое.

Бекки смотрит в свою чашку и массирует виски.

— И так уже больше двух недель, — сухо говорю я и отпиваю глоток уже успевшего остыть кофе. — И почту страшно проверить, и новую пакость проворонить. И никакого тебе просвета.

— Отправляйся в аэропорт и хватай ближайший рейс куда подальше, — дает мне совет Бекки. Да, этот вариант я и сама рассматривала несколько дней назад — до того, как мой случай не стал совсем уж вопиющим. — Если ты и сама не знаешь, к чему все идет, то твой неуловимый мститель — подавно. Он не сможет распланировать все настолько далеко. Так что покамест ты будешь в безопасности, — продолжает она.

— То есть ты советуешь мне не… — нерешительно начинаю я.

— Вот именно. Не читай новое письмо, — перебивает Бекки. — Пока что от этого не было проку, разве что ты чувствовала себя все неуверенней и неуверенней. И, как ты сама мне и сказала, никакого просвета. Эти письма только поощряли тебя делать то, что он от тебя хотел. Это такое нейролингвистическое программирование, разве не понимаешь?..

Я задумчиво киваю. Нет смысла это отрицать.

— Мое предложение в силе. Я буду счастлива одолжить тебе немного денег, одежду и все, что тебе нужно на несколько дней, — настаивает она. — Пожалуйста, Лу… подумай о своей безопасности.

— Хорошо, — коротко соглашаюсь я, и Бекки выдыхает с облегчением.

— С другой стороны, не мешало бы иметь хотя бы намек на возможную реализацию его очередной выходки и не быть совсем неподготовленной, — размышляет она себе под нос, отодвигает стул и идет за мюсли и йогуртом.

Я в замешательстве смотрю ей в спину. Что теперь? Должна ли я бежать как можно быстрее и даже не смотреть на последнее письмо или все равно стоит его прочитать? Одно дело — не знать, как материализуются угрожающие сценарии. Намеренно закрыть глаза — совсем другое. Если быть честной с самой собой, игнорирование электронных писем только усилит мою нервозность.

Украдкой и с угрызениями совести открываю свой почтовый ящик на мобильнике и наполовину прячу экран под столешницу. И снова — в который раз! — я точно знаю, что там увижу, но от знакомой темы в горле встает комок.

Осталось три дня.

— Ты любишь мюсли с изюмом?

Я дергаюсь при звуке голоса Бекки, и выражение моего лица, вероятно, настолько красноречиво, что она сразу понимает, что происходит.

— Это твое решение, — просто говорит она, но стоит передо мной, скрестив руки, и наблюдает. — Может быть, впрямь лучше, когда знаешь, откуда ждать скрытой угрозы.

— Я не против изюма, — слабо откликаюсь я, возвращая взгляд к дисплею. Не могу заставить себя открыть это чертово письмо.

— Может, прочтешь мне вслух, что он пишет? — Бекки первой нарушает гнетущую тишину, и я благодарна, что в ее голосе нет ни намека на неодобрение.

Киваю и нажимаю на конвертик.

— Осталось три дня, — начинаю я, чувствуя, как мурашки бегут по шее сзади.

Когда я открываю глаза, сквозь шторы просачивается слабый дневной свет. Взгляд на часы показывает, что уже полдвенадцатого. Я сажусь, убеждаюсь, что лопата, перцовка и нож все еще на месте, затем иду в ванную, чтобы привести себя в порядок.

Вернувшись к комнату, сажусь с ноутбуком. С ходу могу представить тысячу дел, которые могла бы переделать, вместо того чтобы проверять электронные письма.

Как вести себя, если я обнаружу очередную угрозу?

И как быть, если нового письма нет?

Задерживаю дыхание и открываю ящик. Ничего, кроме обычных рекламных рассылок. Но Моцарт все равно в опасности.

Я с шипением выдыхаю, пытаясь оценить ситуацию.

В принципе, вчера ничего страшного не произошло, разве что гребаный таймер напугал меня до смерти, не говоря уже о звонке… но и только. Может, я упустила что-то из виду? Не убежала ли я слишком поспешно, тем самым дав врагу шанс подольше побыть хозяином в моем доме? Что еще он может учинить? Стоит ли вернуться — поискать бумажник и, опять-таки, кота?

Собираю все необходимое и спускаюсь вниз. Выпиваю чашку кофе в столовой, но от обеда отказываюсь. Перспектива сорваться с места портит мне аппетит. Не уверенная до конца, правильно ли я поступаю, я сажусь в машину и еду домой.

Концентрируюсь на дороге и стараюсь игнорировать возможные риски. Это работает до тех пор, пока в поле зрения не появляется дом. Последние метры до подъездной дорожки еду со скоростью пешехода и наконец останавливаюсь на приличном расстоянии перед гаражом.

У меня мурашки по коже при мысли о том, что может ждать меня в собственном доме, и из-за этого я не могу покинуть мой маленький безопасный «фиат». Вместо этого через пассажирское окно смотрю в направлении входной двери. Смотрю — и не могу углядеть решительно ничего необычного.

Сижу без движения целую вечность, а потом мне приходит в голову идея использовать свою нерешительность, чтобы позвонить Джози. Несмотря на все наши разногласия, она — моя лучшая подруга. Мой первый порт захода.

Гудки. Автоответчик. Черт! Оставляю короткое сообщение с просьбой перезвонить.

Даже с этой затеей сплошь невезение.

Что теперь? О том, чтобы выйти и войти в дом, не может быть и речи, как и о побеге. Я понятия не имею, что делать.

Стук в окно заставляет меня подскочить и больно удариться коленом о руль.

Перегнувшись, опускаю окно справа и слабо улыбаюсь.

— Привет, Лу.

— Привет, Фил, — говорю я, сверяясь с часами на приборной панели. — Ты сегодня опоздал.

— А у меня уже почти заказы кончились, представь-ка. — Ухмыляясь, он пожимает плечами и вручает мне пакет. — Дай угадаю: тут сирень? Опять твои ароматические свечи?

— Честно говоря, понятия не имею, что тут, — отвечаю я и рассматриваю пакет, от которого и правда сильно несет сиренью.

— Итак, время пришло, — объявляет Фил в своей игриво-драматической манере. — Ты потеряла счет своим заказам на свечи! — Он протягивает мне бланк заказа, чтобы я в нем расписалась через открытое окно. — Ну вот, все улажено. Класс. До скорой встречи, Лу, — прощается он и поворачивается, чтобы вернуться к своему фургону. Но на полпути оборачивается и смотрит на меня с беспокойством. — Я знаю, это не мое дело, — начинает он, снова приближаясь к моему «фиату», — но с тобой… все в порядке?

— Конечно, — отвечаю я, пожимая плечами. — А что?..

— Ты, ну… Ты выглядишь какой-то… слишком уж напряженной. На тебе лица нет. Еще этот случай с парнем, которого ты вытолкала взашей, а теперь вот сидишь в своей машине, бледная как полотно, еще и вцепилась в руль так, будто боишься, что он от тебя улетит. И, по ходу дела, ты так долго сидишь — у тебя костяшки все белые.

— Ну… — Я чувствую, как краснею. Должна ли я вовлекать в свои проблемы еще и курьера — он-то с какого боку? — Это долгая история. — Идеальный ответ, донельзя уклончивый. — Да и к тому же… мой кот пропал.

Фил смотрит на меня в замешательстве.

— Ясно, — медленно говорит он. — А почему ты его не ищешь?

— Потому что вчера кто-то был в моем доме и угрожал мне, — выпаливаю я. — Вот почему я до сих пор не зашла внутрь. Но и уехать отсюда тоже не могу!

— Кто-то был в твоем доме… — повторяет Фил.

Я молча киваю.

Он наклоняет голову и нервно поджимает нижнюю губу.

— Я закончу менее чем через час и смогу вернуться, — предлагает он, не глядя на меня. — Ты могла бы рассказать мне все, и мы могли бы вместе поискать твоего кота. Если хочешь, конечно. Я не наста…

Я удивленно поднимаю брови.

— Давай, — вылетает у меня спонтанно, слишком уж заманчива перспектива чьей-то компании. Кроме того, четыре глаза видят больше, чем два. — Это было бы замечательно. Спасибо тебе заранее.

Он явно доволен моим ответом, и на его лице расплывается улыбка.

— Я могу быть здесь около четырех тридцати, — отвечает он. — Или чуть позже, если хочешь, чтобы я приготовил нам на двоих ужин.

— Это было бы здорово, — столь же спонтанно соглашаюсь я, потому что, когда он заговаривает об ужине, я понимаю, что ничего не ела со вчерашнего дня. — Захватишь заодно что-нибудь выпить? — спрашиваю я, так как больше не доверяю никакой еде в своем доме.

— Конечно, — кивает Фил и шутливо поднимает руку. — Ну, увидимся. Или… хочешь поехать со мной?

Я качаю головой:

— Увы, у меня тут еще есть дела.

Само собой, я лгу. Когда Фил незадолго до пяти паркует свою «ауди» позади моего «фиата», он застает меня точно в таком же виде (и, боюсь, даже в той же позе), как оставил.

— А вот и я! — Он неуклюже стоит рядом с моей машиной, держа в руках стопку коробок с пиццей, поверх которых балансируют две бутылки.

Я вылезаю и невольно потягиваюсь — ноги и спина как чужие. Меня поражает, как Фил изменился. Вместо грязно-зеленых брюк-карго и рубашки-поло он теперь в выцветших светло-синих джинсах и белой рубашке под коричневой кожаной курткой. То есть выглядит он уже не как мой постоянный курьер, а как очень даже привлекательный мужчина.

— Что ж, Фил, пошли проведаем мой дом, — говорю я неохотно, подхватываю сумку с пассажирского сиденья и запираю машину. Улавливаю запах лосьона после бритья, смешанный с запахом пиццы, который исходит от коробок в его руках.

Пока мы стоим в коридоре, он вопросительно оглядывается:

— С чего начнем?

— Не возражаешь, если мы совершим небольшую экскурсию? — спрашиваю я, четко понимая, как странно звучит мой вопрос. — Просто чтобы убедиться…

— Что мы одни? — подхватывает он мою фразу. — Конечно. Нет проблем.

Следующие четверть часа мы осматриваем каждую комнату, а когда располагаемся в гостиной с пиццей, белым вином и колой, я уже чувствую себя намного лучше.

— Я не знал, какие начинки тебе нравятся, — говорит Фил, ставя коробки и бутылки на кофейный столик. — Так что принес на свой выбор.

Я весело фыркаю и поднимаю крышку верхней коробки.

— «Салями», «Гавайская», «Маргарита» и «Апокалиптика», хотя последнюю я выбрал только из-за дурацкого названия, — признается он.

— Фил… ты же понимаешь, что нас только двое, да? — уточняю я, с трудом сдерживая смех, когда по его лицу расползается смущенное выражение. — Все нормально. Кину излишек в морозилку. Вообще, у тебя крутой вкус. Мне всегда хотелось попробовать эту зловещую «Апокалиптику». Звучит как что-то оч-чень оригинальное, правда же?

— Правда, — с облегчением отвечает он и небрежно бросает рюкзак в угол комнаты.

Молча наблюдаю за ним, чувствуя неуверенный оптимизм: следующие несколько часов я проведу не одна.

После того как я приношу из кухни два стакана и нож для пиццы, мы садимся на пол перед журнальным столиком и принимаемся за ужин.

— Ладно, — наконец начинает он после того, как мы на пару разделались с пиццей. — Хочешь сказать, он не просто убежал?

Мне приходится держать себя в руках, чтобы не вздрогнуть от слов Фила.

Моцарт убежал?

Если так, то кто пришел к ней домой вместо него?

— Кто? — сдавленным голосом уточняю я.

— Твой кот, — отвечает он, отодвигая коробку в центр стола. — Ты сказала мне ранее, что он куда-то запропастился.

— Все так, — говорю я, надеясь, что он не заметил моей неуверенности. Нет, все-таки не стоило столько раз перечитывать то ужасное последнее письмо.

— Когда ты в последний раз видела его?

— До того, как выгнала своего босса, — бормочу я. — Утром понедельника.

— Это был твой босс? — недоверчиво спрашивает Фил и смеется, глядя мне в лицо. — Ладно, о’кей, допустим. Но вел ли себя Моцарт до этого момента нормально? Он ведь у тебя не гулящий, так?

Я киваю:

— Он домашний кот, из тех, кто не проявляет ни малейшего интереса к улице. Однажды он даже сел перед открытой дверью террасы и выглянул в сад, а выходить не стал. Тотальный домосед. Это для него норма, но… в последние несколько недель тут ничего не происходит нормально.

— Что ты имеешь в виду? Это как-то связано с тем человеком, что вломился в дом?

Я медлю с ответом. Должна ли я обременять его этим дерьмом? До сих пор вечер был таким расслабляющим, и я невероятно благодарна Филу за компанию. Если я отвечу ему честно, настроение улетучится одним махом.

— Иногда неплохо довериться незнакомцу. У незнакомцев более нейтральный взгляд на вещи, — мягко говорит Фил.

Его слова сметают остатки моей нерешительности, и в течение следующих тридцати минут я рассказываю ему все, начиная с первого письма и ссылки на прошлое, заканчивая инцидентом с таймером-яйцом и вчерашним звонком с моего стационарного радиотелефона.

— Я пойму, если ты сейчас убежишь с криком, — заканчиваю я свой отчет и тянусь за бутылкой вина, чтобы наполнить свой бокал.

— Никуда я не убегу, — отвечает Фил, — раз у тебя есть перцовый баллончик, садовая лопата и, если я правильно понял, мясницкий нож. Рядом с тобой я чувствую себя в безопасности!

Удивительно, но эта плоская шутка пробивает меня на смех, и за это я тоже ему жутко благодарна.

Фил испытующе смотрит на меня, затем на его лице появляется улыбка.

— Пошли. — Он встает одним плавным движением. — Найдем Моцарта. А потом мы придумаем, как нормально обезопасить тебя на всю неделю.

Следующие полтора часа мы вместе обыскиваем дом, а затем переключаемся на сад, прочесываем также участок леса, начинающийся прямо у моих владений, но сразу же понимаем, что затея бесперспективна. Последние остатки дневного света поглощают густо растущие ели, и, занимая их место, между стволами стекает ночь.

Через несколько метров мы нерешительно останавливаемся. Я инстинктивно тянусь к руке Фила, и только когда его пальцы крепко сжимают мои, я понимаю, что наделала.

— Извини, — бормочу я и хочу снова отстраниться, но он не только держит меня, но даже немного притягивает к себе:

— Нет проблем, Лу.

Повернувшись к нему, я проклинаю темноту, потому что не вижу выражения его лица. Была ли моя реакция неадекватной? Я его прессую, наверное, хотя и в мыслях такого не допускаю.

Он нежно сжимает мои пальцы, обрывая мои размышления:

Мы должны вернуться. Если кто-то из нас двоих вывихнет лодыжку, это точно никуда не приведет. Может быть, поищем завтра при дневном свете.

Я киваю, прежде чем сообразить, что он не может видеть этот жест в темноте.

— Ты прав, — говорю вслух, и вскоре мы возвращаемся к дому, чья приземистая тень едва видна на фоне ночного неба.

Прикосновения Фила на удивление приятны. Его рука теплая, но не влажная и не липкая, а хватка крепкая, мужская. Его большой палец поглаживает мои костяшки, словно убеждая невербальным образом, что волноваться не о чем. Его присутствие реально успокаивает меня.

— Спасибо, — благодарю я, и вовсе не только за его готовность тащиться со мной по ночному лесу. Для меня очень много значит, что Фил, в отличие от той же Джози, ни разу не усомнился в моем здравомыслии.

— Да не за что, — бросает он беспечно.

Отпираю входную дверь, и мы вместе идем по коридору. Еще две недели назад я бы просто вышла и оставила дверь незапертой, если б пришлось искать кота. Я чувствовала себя в безопасности в своем доме и рядом с ним и почти всегда наслаждалась уединением. Теперь же верх моих мечтаний — жить так, чтобы окна соседей выходили прямо на мою гостиную. И еще оживленная дорога под боком не помешала бы.

Как обычно, кладу ключи от дома в вазочку на комоде и тянусь к маленькой лампе. Выключатель щелкает, но свет не загорается.

— Дерьмо, — ругаюсь я себе под нос, смутно понимая, что происходит. — Только не сейчас!

— Пробки вылетели? — спрашивает Фил, и по повторяющимся щелчкам я точно могу сказать, что он пробует включить люстру.

— Или так, или системное отключение, — сердито отвечаю я. — Тук такое не редкость.

Мои мысли возвращаются к ночи около недели назад, когда я на ощупь спускалась по лестнице и в итоге оказалась лицом к лицу с полицейскими. Невольно пробегает дрожь. Маньяк претворяет свой новый замысел? Или заканчивает старый? О, Моцарт…

Облизываю губы. Перегорел предохранитель. Только и всего.

— Где тут щиток? — спрашивает Фил. Он, кажется, и вполовину так не нервничает, как я. Достает из кармана мобильный и включает на нем фонарик.

— В подвале.

— Где именно?

— Справа от лестницы, в дальнем левом углу, — автоматически отвечаю я, прежде чем до меня доходит, что он задумал. — Нет, Фил, — говорю я, крепче сжимая его руку. — Не спускайся туда. Ведь…

— Ты собираешься сидеть в темноте всю ночь? Холодильник и морозильник тебе этого не простят!

— Тогда пойду с тобой, — решаюсь я, скорее чувствуя кивок, чем видя его.

Медленно мы идем по коридору к лестнице в подвал. Спускаемся шаг за шагом. Голубоватое свечение телефона делает черноту вокруг нас осязаемо плотной.

— Жутковато тут у тебя, — признается Фил.

Его голос звучит чуть тоньше прежнего, но это может быть связано с особой акустикой подвала. У подножия лестницы он притягивает меня поближе к себе, будто зная, что моя паника растет с каждым шагом.

— Направо, да? — уточняет он.

— Ага, туда, — подтверждаю я.

Мое сердце бешено колотится, а в горле так сухо и саднит, что кажется, будто его почистили наждачной бумагой.

Взявшись за руки, мы входим в подвальное помещение и нащупываем путь сквозь полную темноту к блоку предохранителей. Мой страх еще больше возрос.

Что-то вот-вот случится.

Кончики его пальцев с глухим стуком ударяются о пластик дверцы. Раздается слабый скрип, за ним вновь тишина.

— Да, пробки вылетели, — замечает Фил, придирчиво осматривая нутро щитка в свете телефонного фонарика. — Причем все сразу, — нерешительно добавляет он. — По-моему, их целенаправленно вырубили. Это ведь не ты сделала?

Заданный негромким голосом вопрос для меня подобен грому средь ясного неба.

— Я? Фил, черт побери. Я все это время была рядом с тобой. И зачем мне это, скажи?

— Лу…

— Думаешь, я…

Мне больно заканчивать эту фразу. Стоило только подумать, что хоть кто-то не будет вести себя, как Джози, подозревая не пойми в чем, и вот тебе на…

— Сейчас попробую все снова включить, — наконец сообщает Фил, после того как мы проводим в напряженном молчании, кажется, целую вечность.

Я равнодушно пожимаю плечами, и у меня снова возникает плохое предчувствие. Что-то произойдет, когда свет вернется. Что-то ужасное.

Слышу несколько щелчков, потом — тишина. Словно время замерло. Потом мы с Филом синхронно выдыхаем. Наверху со звуковым сигналом оживает холодильник.

Мы поднимаемся из подвала, и я первым делом включаю маленькую лампу, чтобы по коридору распространился хоть какой-то, пусть даже тусклый свет. Вконец измученная, вытираю лоб и прислоняюсь бедром к низкой полке.

— Если это не ты вырубила электричество, значит, это сделал кто-то другой.

После слов Фила все мое облегчение растворяется в воздухе.

— Значит, кто-то был в доме, — продолжает он. — Возможно, он все еще здесь.

В этот момент я ненавижу его. Как он может говорить так невозмутимо, когда я в плену у этого кошмара наяву? Ему что, нравится вот так распалять мой страх?

— Для тебя это просто страшная игра, из которой ты можешь выйти в любой момент, верно? — огрызаюсь я.

— Лу, — в ужасе выдыхает он. — С чего ты взяла? Нет!

— Естественно! В конце концов ты покинешь мой дом, вернешься в свою безопасную квартиру, и никто не будет преследовать тебя. Ведь никто не собирается тебя убивать или сводить с ума. Ты закроешь за собой дверь и с приятной дрожью вспомнишь жуткий опыт с полоумной клиенткой. Но для меня этот ужас продолжается. До нулевого дня. После этого дня я уже больше никогда не открою тебе дверь, Фил. Никакой больше сирени. Никаких глупых ароматических свеч. — Горло сдавливает, я еле борюсь со слезами.

Фил ничего не говорит, вместо этого он крепко обнимает меня. Я опускаю голову на его грудь, чувствую мягкую ткань его рубашки под своей щекой и слышу ровный стук его сердца. Он вдыхает, словно собираясь что-то сказать, но вдруг замирает.

— Что это за звук? — недоумевающе спрашивает он.

Я отстраняюсь от него и внимательно прислушиваюсь. Все скрипы и постукивания моего дома до того привычны, что я уже почти не замечаю их. Но сейчас звук и впрямь настораживает. Сначала я не могу сказать, откуда он исходит, но в конце концов я понимаю, что это гудение микроволновки. У Фила очень хороший слух.

— Да это всего-навсего… — начинаю я, и тут же осознаю кое-что.

Мой преследователь был в доме, пока мы искали Моцарта в лесу. Он подстроил все так, чтобы микроволновка заработала, как только электричество вернется. И я не хочу знать, что там внутри…

Чувствую, как вся кровь отливает от моего лица. Ужасное подозрение буквально лишает воздуха.

— …микроволновка, — глухо выдавливаю я.

Фил сразу понимает. Наши взгляды встречаются, и я вижу тот же ужас на его лице, что и у меня. Не могу шевельнуться — меня парализовал страх. Только когда Фил касается моего плеча, оцепенение спадает и удается пройти на кухню.

Я не включаю света — горит только лампочка позади нас. И лампочка внутри микроволновки, превращающая окошко на дверце в лист желтоватой бумаги. Останавливаюсь на пороге и боюсь посмотреть, что там, а Фил тем временем быстро зажигает люстру.

В ту же секунду устройство издает продолжительный звуковой сигнал.

Жужжание стихает. Бац — и мертвая тишина.

Слишком поздно.

Я вцепляюсь в руку Фила, судорожно сдавливаю ее.

Не хочу думать о том, что лежит в микроволновке, не хочу знать…

Но посмотреть все равно придется.

Мучительно медленно мы подходим, и каждый шаг стоит мне больше усилий, чем предыдущий.

Перед микроволновкой я протягиваю руку, пальцы дрожат. Через окошко ничего не разглядеть, и никакого неприятного запаха не витает в воздухе, но само по себе это еще ничего не значит.

Фил кладет руку мне на спину, как раз между лопаток. Его прикосновение придает мне немного сил, я делаю глубокий вдох и рывком открываю дверцу.

Зажмуриваюсь…

Слышу, как Фил тяжело дышит, пока я набираюсь смелости открыть глаза, чтобы увидеть…

— Лу, — осторожно начинает он, — все в порядке. Взгляни, не бойся.

Несмотря на его слова, мне нужно все самообладание, чтобы послушаться.

Ничего такого.

Реально — ничего! Проклятая микроволновка пуста.

И тут же из моего горла вырываются рыдания.

— Я думала, будет… как в письме… — выдавливаю я, и слезы текут по моим щекам. — Ведь там… там… — Горло сжимает, и я больше не могу говорить. Одна только мысль о том, что Моцарта… ужасна.

Отворачиваюсь от микроволновки и опускаюсь на стул, прячу лицо в ладонях. Плачу и никак не могу остановиться.

Где Моцарт? Что с ним сделал сталкер? В чем виновато бедное животное?

Я так больше не могу.

Ножки стула царапают пол — я скорее чувствую, чем вижу, как Фил садится рядом со мной. Он снова кладет мне руку на спину и начинает медленно поглаживать. Его прикосновения утешают меня, я сосредоточиваюсь на своем дыхании, и слезы начинают высыхать.

— Спасибо, — говорю я, спохватившись. — И… все в порядке на самом деле. Мой кот, должно быть, просто убежал. Пробки вылетели, а микроволновка сама собой включилась… причин для беспокойства нет.

— Эй, Лу… тебе вовсе не нужно разыгрывать передо мной сильную, независимую женщину. — Фил серьезно смотрит на меня. — То, что происходит, и странно и страшно. — Он делает паузу, будто в голову ему пришла какая-то новая мысль. — Как думаешь, Лу, история из последнего письма уже сбылась?

Голос, которым он задает вопрос, мягок, но меня с головой захлестывает новая волна ужаса. Где, черт возьми, Моцарт? И я по-прежнему в опасности.

Лицо Фила мрачнеет.

— О боже, прости. Я не хотел…

— Все в порядке, — резко прерываю я. — А что до твоего вопроса, так я понятия не имею. Узнаю, когда придет новое послание. Или не узнаю. Обратный отсчет уже близится к завершению. Завтра — последний день перед обнулением. — Произношу эти слова, и рука рвется потереть слипающиеся глаза. Я устала и измучена.

— Хочешь, чтобы я остался на ночь? — спрашивает Фил так внезапно, что я бросаю на него взгляд. Его щеки слегка алеют, и он успокаивающе поднимает руки: — Не подумай чего дурного. Просто…

Я не могу не улыбнуться от его слов.

— Все в порядке, я поняла тебя, — уверяю Фила, и он облегченно выдыхает. — Но… твое предложение, оно такое неожиданное. Вечер у нас, мягко говоря, не романтический…

— Мне нравится быть с тобой, — отвечает он. — Конечно, не романтический. Но я ведь обещал тебе свою поддержку. Я не в кавалеры набиваюсь, Лу, я должен тебе помочь, и только.

— Конечно, — быстро отвечаю я, как если бы любой другой ответ был бы неприемлем. — Я была бы счастлива, если бы ты остался, — чуть тише добавляю я. — Лучше провести ночь в компании дома, чем одной в пансионе.

— У тебя, случаем, не найдется неиспользованная зубная щетка? — спрашивает Фил с извиняющейся улыбкой. — Я в этом плане несколько щепетильный…

— Еще как найдется, — говорю я, вспомнив восемь зубных щеток в герметичных футлярах, которые приобрела после письма, в котором преследователь пообещал отравить меня. Филу лучше, наверное, не видеть мой стратегический запас.

Позвонив в пансион и предупредив, что я переночую в другом месте, иду в гостиную и сажусь на диван рядом с Филом. Мы болтаем о его работе — у него, кажется, в запасе полно анекдотов из курьерской практики. Фил изо всех сил пытается отвлечь меня, и я очень ценю это. Мы прервали наш разговор только один раз, когда я вот уже в который раз попыталась дозвониться до Джози. И снова безуспешно.

Около полуночи мы решаем лечь спать, потому что, хотя у нас обоих выходной, напряжение последних нескольких часов берет свое.

— У тебя есть надувной матрас или раскладушка? — спрашивает Фил, когда я берусь раздвигать диван. — Просто на случай, если ты не захочешь спать одна в комнате…

— Ты бы согласился поспать у меня? — спрашиваю я и киваю, прежде чем он успевает ответить. — Отлично!

Пока он принимает душ, готовлю ему постель; заканчиваю, но Фил что-то не торопится выходить, и я сажусь проверить телефон. Обнаруживаю несколько сообщений от Бекки. Моя нечистоплотная совесть пробуждается, едва я вспоминаю, что прошлой ночью хотела сообщить ей, что со мной все в порядке. Хотела, но не сообщила. Спонтанно посылаю ей запоздалый привет:

Ты еще не спишь?

Не прошло и тридцати секунд, как она перезванивает.

— Почему ты вышла на связь только сейчас? — спрашивает Бекки. — Все в порядке у тебя? Ты нашла Моцарта?

— Привет! Да, я в порядке, но он до сих пор не появился. Мы обыскали весь дом и даже сад, но…

— Мы? — повторяет Бекки. — Кто это «мы»? Ты что, помирилась со своим начальником? Или Джози таки сменила гнев на милость?

Я коротко прислушиваюсь к звукам в ванной. Фил, кажется, все еще стоит под душем.

— У меня тут знакомый… — неопределенно начинаю я, а затем объясняю подробно, как так вышло, что из всех, кого я знаю, лишь курьер оказался подходящей кандидатурой на роль спасителя моей души. — Фил понял, что со мной что-то не так, — наконец заканчиваю я свой рассказ. — Он предложил прийти после работы и поискать со мной Моцарта. — Я опускаюсь на край кровати, ощущая внезапную слабость в ногах.

— А я как раз хотела сказать, что сама к тебе приеду, — говорит Бекки.

— Да не стоит, — говорю я. — Знаю, это звучит странно, но Фил приносит мне заказы уже два года, и мы каждый раз разговариваем. За это время мы стали чем-то вроде друзей, он мне очень нравится как человек и…

— Ничего странного, — возражает мне Бекки после короткой паузы. — Я-то могу тебя понять. Когда-то точно так же Ник перестал быть для меня просто очередным компаньоном по съему квартиры. Твой Фил — молодец, раз остался поддержать тебя. А Моцарт что, с концами пропал?

— Никаких следов, — горько вздыхаю я.

— Звучит ужасно… Мне точно не стоит к тебе приехать? Я поспею как раз к утру. Чем смогу — помогу…

— Пока что у меня есть компания, — заверяю я. — Фил сейчас в душе.

— Вот как?

— Он остается на ночь…

— Во-о-от как.

— …и я этому более чем рада. Я только что постелила ему в своей комнате. На раскладушке, если тебе интересно.

— Ну, тут ты сама себе хозяйка, — отвечает Бекки с отчетливо слышимой усмешкой в голосе. — Кстати, вчера я просмотрела папку с почтой Ника. Похоже, он сохранил несколько оригинальных страшилок из тех, что вы присылали Астрид. Хочешь взглянуть?

— Давай завтра, — говорю я, подавляя зевок. Не могу представить, как эти истории помогут мне в нынешней ситуации. Но, возможно, они дадут ключ к тому, что ждет дальше.

— Я позвоню тебе после семи, — решает Бекки.

— По рукам, — соглашаюсь я. — И вот еще что… — Тут я слышу шаги за дверью. — Ох, Фил уже идет. Завтра созвонимся!

Бекки прощается, и я даю отбой как раз в тот момент, когда входит Фил. На нем только трусы-боксеры, остальную одежду он складывает, как само собой разумеющееся, на пол у своей импровизированной постели. В отличие от меня, он кажется расслабленным, как будто войти полуголым в спальню незнакомки — нечто вполне естественное.

Ну, после всего, через что мы сегодня прошли, нас уж точно нельзя считать незнакомцами, одергиваю я себя.

— Устраивайся поудобнее, — бормочу я и проскальзываю в ванную в пижаме, не глядя на него.

Когда я возвращаюсь, он улыбается мне:

— Не трясись, Лу. Я вовсе не собираюсь давать тебе повод поливать меня из перцового баллончика.

— А я и не жду с твоей стороны ничего такого, — уверяю его, радуясь, что мою тревогу он принимает за сугубо женский скептицизм.

Собственно, что тут такого? Не будет же он спать в джинсах и рубашке.

Ложусь в свою кровать безоружной, хоть мне и хотелось бы взять из гостиной перцовый баллончик, который он только что упомянул, лопату и нож. Натянув одеяло до подбородка, смотрю на Фила, а тот смотрит на меня.

— Я могу пойти домой, если мое присутствие слишком коробит тебя, — предлагает он без тени недовольства. — С этим никаких проблем не будет, Лу.

— Ну уж нет, — упираюсь я. — Я так рада, что ты здесь. Ситуация, конечно, странная…

— Понимаю. — Он переворачивается на спину, скрещивает руки за головой и закрывает глаза. — Ну что ж, тогда спокойных снов тебе.

— Тебе тоже, — отвечаю я, выключая свет. — Спокойной ночи.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, первое, что я вижу, это раскладушку. Фил, кажется, все еще у Морфея в гостях. Он лежит на боку, спиной ко мне. Тьму прорезает только зеленоватый свет радиочасов, но я отчетливо вижу его руки, обхватившие подушку. Тянусь к телефону, лежащему на тумбочке. Ни звонков, ни сообщений. Сейчас только половина седьмого, но я чувствую себя на диво отдохнувшей. Присутствие Фила внушило мне больше покоя, чем я ожидала.

Сажусь и пальцами распутываю кудри, затем откидываю одеяло, встаю и тихонько пробираюсь в ванную. Когда двадцать минут спустя я возвращаюсь в спальню в джинсах и рубашке, только что из душа, Фил уже не спит.

— Доброе утро, — говорит он мне с кривой улыбкой, и я с облегчением замечаю, что он тоже успел одеться. — Как спалось?

— Прекрасно, — отвечаю я и беру с прикроватной тумбочки телефон.

Фил запихивает свой мобильник в карман и идет ванную, что дает мне возможность заправить постель и сложить раскладушку. По возвращении он окидывает меня таким серьезным взглядом, что мне сразу становится не по себе. Мы молча спускаемся на кухню, где я готовлю себе кофе, а Фил заваривает чай.

— Что будешь на завтрак? — спрашиваю я, и вопрос поначалу озадачивает его.

— Ох, Лу, я никогда не завтракаю. Обычно у меня нет на это времени. — Он смотрит на часы. — Обычно в это время я уже еду на работу. Как же хорошо, что сегодня у нас воскресенье…

— Я тоже обычно не завтракаю. Только когда у меня гости, — отвечаю я, пожимая плечами и отпивая кофе.

— Ты уже проверила свой почтовый ящик?

Я чуть не выплевываю кофе обратно в чашку. Если бы я не рассказала ему вчера обо всех своих злоключениях, то прожила бы чуть дольше в хрупком мире грез, где Фил — просто хороший друг, припозднившийся и оставшийся на ночлег. Но вопрос заставляет меня взглянуть правде в глаза, и теперь я понимаю, почему он так странно смотрел на меня: слишком уж беспечной на фоне недавних кошмаров я ему показалась. Слишком уж… оторванной от реальности.

— Нет, я… — Останавливаюсь. — На улице еще темно. Письма обычно не приходят так рано… — Обман дает мне немного времени, прежде чем столкнуться с очередным сценарием моей смерти.

Фил сочувственно улыбается мне — он легко раскусил мою ложь.

— Но тебе же придется проверить, не так ли? Нужно убедиться, можно ли считать вчерашний переполох закрытием темы предыдущего послания. — Он проводит пальцем по краю чашки. — Чем раньше все проясним, тем лучше, так?

Я на мгновение закрываю глаза.

— Ты прав, — коротко отвечаю ему и плетусь наверх за ноутбуком, оставленным в спальне.

И ведь действительно он прав, да так прав, что даже не позлишься на него за это толком. К тому же Бекки хотела связаться со мной с утра пораньше, и если я к тому времени успею получить очередную порцию угроз, смогу и с ней обсудить подробности.

Вернувшись на кухню, ставлю ноутбук на стол. Пока он загружается, я не могу выкинуть слова Фила из головы.

Нужно убедиться, можно ли считать вчерашний переполох закрытием темы предыдущего послания.

Что, если это не так и мне еще предстоит увидеть… Моцарта до сих пор нет. Я не знаю, на что надеяться. Наверное, лучше новая электронная пугалка, чем Моцарт, ставший безвинной жертвой этого психопата.

Когда я открываю почту и вижу непрочитанное письмо со знакомой темой, то против воли вздыхаю с облегчением.

Я бегу, куда глаза глядят. Главное, уйти от него и от угрозы. Всего через несколько шагов наступаю на что-то острое, и жгучая боль пронзает ступню. Стискиваю плотно зубы и поддаю хода. Мчусь через двор и перелезаю через забор, потому что бежать к калитке — непозволительная трата времени. Промедление в моем случае буквально подобно смерти.

За забором я осмеливаюсь на мгновение остановиться. Мое сердце бьется так, будто вот-вот разорвется, подошвы ног горят. Тонкие носки порвались, и несколько небольших порезов сочатся кровью.

Со страхом оглядываюсь на двор. Фила не видно, но это ничего не значит. Еще рано, все в серой дымке, и Фил легко мог спрятаться в тени. Где он сейчас? Все во мне кричит, чтобы я убегала, но я пытаюсь справиться с паникой. В лесу, без обуви, я только облегчу ему задачу, тем более что я уверена — Фил все это предусмотрел. С тех пор как он отправил первое электронное письмо, он, вероятно, с нетерпением ждал момента, когда я переживу свой самый большой кошмар, узнав преследователя в предполагаемом защитнике и осознав, насколько я была глупа и наивна. Не хочу даже думать о том, как бы он открылся мне, если бы Бекки случайно не оборвала раньше времени его фарс.

Потираю виски и пытаюсь объективно оценить ситуацию. Лучше всего было бы добраться до дороги, спрятаться и остановить первую попавшуюся машину. Сколько времени? Черт, у меня даже нет с собой часов. Небо постепенно светлеет, значит, чуть больше семи. По утрам в будние дни здесь проезжает не так много машин, но сегодня, в воскресенье… не уверена, но надо попробовать.

Быстро бросаю взгляд на «ауди» Фила, запоминаю номерной знак на случай, если нужно будет опознать его машину. Потом поворачиваюсь и бегу в лес. Если повезет, Фил решит, что я буду продираться через подлесок. Однако мой план в том, чтобы все-таки спрятаться у дороги, дождаться проезжающей машины и попросить подбросить меня до ближайшего отделения полиции.

Как же темно, чертыхаюсь я. Каждый шорох в подлеске заставляет меня подпрыгивать, и приходится держать себя в руках, чтобы не рвануть вслепую.

Мое самообладание держится ровно до тех пор, пока в тишине пробуждающегося леса не раздается громкий выстрел.

У Фила есть пистолет. Он преследует меня не с пустыми руками!

Я рефлекторно прыгаю вперед, спотыкаюсь о корягу и со сдавленным криком валюсь на землю. Хоть и удается смягчить падение, вытянув руки перед собой, правая ладонь опирается на острый камень, и тот распарывает кожу между указательным и средним пальцами. Слезы наворачиваются на глаза, и впервые с тех пор, как я покинула дом, я представляю, как сворачиваюсь калачиком под кустом и жду, пока он меня догонит. Отгоняю эту мысль. Я так устала все время бояться, но все же что-то внутри меня еще сопротивляется смирению с судьбой.

Лезу в карманах джинсов в поисках носового платка… и внезапно касаюсь жесткого пластика. О боже мой… Телефон… Внезапный прилив надежды на спасение кружит голову. У меня есть шанс. Шанс вырваться из моего безнадежного положения. Все, что нужно сделать, — позвонить в полицию и добраться до дороги, где меня легко найдут и спасут.

Разблокировав телефон, набираю номер и несколько раз лихорадочно оглядываюсь по сторонам. Кругом только темный лес. Почему сегодня небо такое пасмурное? Будь светло, я бы смогла заметить преследователя до того, как он сам заметит меня.

На звонок отвечают после первого гудка, я кратко описываю, что произошло за последний час, и называю приблизительное место, где буду ждать. Когда я кладу телефон обратно в карман, чувствую себя значительно лучше. Надежда стала реальной. По словам дежурной, патрульная машина прибудет самое большее через двадцать минут.

Стиснув зубы, с трудом поднимаюсь на ноги и иду. Осенние сумерки все никак не хотят отступить, а мои глаза, слезящиеся от холода и боли, еще больше затрудняют обзор, поэтому я без конца спотыкаюсь. Через несколько минут царапин становится больше, ноги горят, будто я иду по битому стеклу. Несмотря на напряжение, мне ужасно холодно. Как же быстро все изменилось… Каких-то полчаса назад я сидела за кухонным столом, уверенная, что Фил поможет мне пережить время до нулевого дня. А теперь вот бегу по лесу, как загнанная косуля.

Я замедляю шаг, крадусь меж деревьев, выстраивая свой путь так, чтобы по широкой петле выйти к дороге. Когда деревья редеют, выдыхаю с облегчением. Подхожу к обочине и прячусь за большой елью, чьи ветви свисают почти до самого асфальта. Прижавшись спину к стволу, вдыхаю пряный запах смолы хвои и пытаюсь собрать последние остатки самообладания. Я должна держаться.

Все, что я слышу вокруг себя, — тихие стоны деревьев на усиливающемся ветру. В лесу я несколько раз замирала и прислушивалась к каждому шороху, но ничего настораживающего не улавливала. Про выстрел стараюсь не думать. Крайне маловероятно, что Фил где-то рядом.

Мои джинсы все в пятнах и частично в крови. Рубашка превратилась в лохмотья. Какая-то ветка оставила на щеке довольно глубокую царапину, и щека теперь адски горит. Я даже не хочу смотреть, что там с моими пятками. Если Фил выскочит из-за деревьев прямо сейчас, не думаю, что у меня есть шанс спастись.

Хотя мой телефон утверждает, что с момента экстренного вызова прошло всего пятнадцать минут, кажется, миновала целая вечность, прежде чем я наконец слышу звук двигателя. Раздвигая ветки, осматриваюсь, прежде чем выйти на дорогу. Чувствую себя беззащитной и уязвимой, как будто добровольно сдаюсь нападающему. Но у меня нет выбора. По телефону я описала место встречи в общих чертах, и если я не хочу, чтобы патрульная машина меня пропустила, мне нужно привлечь внимание.

Дрожа от холода, но больше от страха, занимаю позицию на краю дороги. В этот момент за поворотом справа от меня вижу свет фар. Конечно, вряд ли первая же машина будет полицейской, но мне плевать. Главное, чтобы между мной и Филом было как можно больше километров. Если водитель подвезет меня, я смогу снова связаться с полицией, не выходя из безопасного салона.

Делаю глубокий вдох и выхожу на дорогу с поднятыми руками.

— Стоп! — кричу я изо всех сил, хотя человек за рулем меня не слышит.

Машина тормозит, и я отступаю к обочине. Это мини-вэн, слава богу, не «ауди» Фила.

Иду к машине, и пассажирская дверь открывается. Я автоматически ускоряю шаг. Сначала хочу подойти со стороны водителя и хотя бы вкратце объяснить свою ситуацию, но потом решаю сделать это, когда буду в безопасности.

Свет фар бьет в глаза, и я моргаю. Хватаюсь за ручку и сажусь. Закрываю за собой дверь и поворачиваюсь к своему спасителю.

Слишком поздно.

Непростительная ошибка. В тот момент, когда я замечаю черную одежду и лыжные очки, раздается слабый щелчок. Моя рука тянется к двери, но я понимаю, что это бесполезное усилие — все замки все разом активированы. Я в ловушке.

Прижимаюсь к двери. Мысли скачут галопом. Как Фил узнал, что я жду помощи именно здесь? С тем же успехом я могла пройти через лес к соседнему поселку — тогда бы он меня не нашел.

Ах черт, все дело в телефоне! Я же не выключила его, не вынула батарею. Думаю, ему не составило труда разыскать меня — он давно уже располагает всеми данными. А я-то, идиотка, думала, что мне повезло иметь при себе мобильник!

Широко раскрыв глаза, смотрю на лыжные очки, закрывающие лицо.

Преследователь наклоняется ко мне.

Нужно кричать, отбиваться, защищаться. Но я не могу — меня парализовал ужас. Глупо было надеяться. Что бы я ни делала, он всегда на шаг впереди. Я не могу дать адекватный отпор. Бороться бесполезно.

Грубая ткань на лице.

Фил закрывает мне рот и нос вонючей тряпкой. Разум велит задержать дыхание, не поддаваться опьяняющему запаху, но я слишком слаба, чтобы сопротивляться.

Она не должна вдыхать. Но придется.

— Ты заплатишь за все, что сделала, — ровно шепчет он, и жгучая боль наполняет мои легкие. — Заплатишь сполна. Будешь страдать… ты это заслужила.

И я делаю вдох, смиряясь с судьбой.

Никаких шансов…

Последние олова перед тем, как она погрузится во тьму.

— Смерть пришла, — шепчет человек в очках, и я с головокружительной скоростью соскальзываю в темноту.

Первое, что я замечаю, когда просыпаюсь, — странный рокот, источник которого не могу определить. Веки настолько отяжелели, что невозможно открыть глаза, а во рту до того сухо, будто я наелась песка. Отчаянно пытаюсь прийти в себя. Тут опасно. Я в опасности. Мысль ускользает, прежде чем я успеваю ее уловить. Знаю, что нельзя терять контроль над собой, но беспамятство тянет за собой, давит тяжелым грузом. Я слишком устала, слишком измучена, слишком бессильна, чтобы дать отпор.

Бесконечно устала…

Я охотно погружаюсь назад в черноту.

Когда я в следующий раз прихожу в себя, чувствую себя немного лучше. Я все еще слышу рокот, который через несколько минут опознаю как звук двигателя. Щека упирается в твердую поверхность, которая слегка вибрирует. С огромным усилием открываю глаза, но вокруг все та же темнота. Я в грузовом отсеке? Опираюсь ладонями о пол и пытаюсь встать. Тут же меня охватывает волна тошноты.

Не так быстро, Лу, дорогуша.

Мучительная боль пульсирует в висках, горло першит, во рту мерзкий привкус. Лихорадочно вспоминаю, что произошло.

Письмо… Видеозвонок от Бекки. Кевин — он же Фил. Побег через лес. Звонок в полицию. Машина на дороге. Вонючая тряпка. Будешь страдать. Чернота.

Медленно, словно из вязкой мглы, ко мне возвращаются воспоминания. Делаю несколько глубоких вдохов и осторожно сажусь. Борюсь с тошнотой, медленно поворачиваю голову. Тут не совсем темно. Дневной свет пробивается через узкую щель в дверях, и если я встану, то смогу разглядеть хотя бы очертания окрестностей.

Моя тюрьма размером примерно четыре на три фута, со стенами из голого металла и дощатым полом. В углу валяется бесформенная куча, и я, присмотревшись, понимаю, что это одеяла, в другом — небольшой походный туалет. Хоть какой-то призрак комфорта… Что, Фил планирует запереть меня здесь на длительный период времени?

На длительный период? Нулевой день наступил? Или нет? Сколько я провалялась без сознания?

Я тяжело сглатываю, убираю со лба спутанные пряди и худо-бедно концентрируюсь.

Ясное дело, я в машине. Возможно, это рабочий фургон Фила. На свою беду, я ни разу толком не обращала внимания, на чем он приезжает. Мини-вэн? Идиотка, знала бы, ни за что не забралась бы в эту чертову мышеловку добровольно. А Фил… Он, возможно, предвидел мой побег и бросил свою личную «ауди» у меня перед домом, притупив мою бдительность.

Упираюсь в стену руками и с трудом принимаю стоячее положение. Я настолько слаба, что на очередном ухабе, когда машина подпрыгивает вверх, падаю на пол и ударяюсь затылком. Подавляю стон и на ощупь пробираюсь к задней части кузова — к двери, где есть щель. Нужно хотя бы попробовать понять, где сейчас едет этот чертов фургон.

Какой-то скрежет заставляет меня замереть и прислушаться. В течение следующих нескольких минут я ничего не слышу, кроме ровного рокотания двигателя. Продолжаю ползком продвигаться к двери. Что-то скрежещет снова. Я тут не одна? — приходит в голову пугающая мысль. В панике осматриваюсь. Да нет, кому тут быть кроме меня!

Новый подскок на ухабе. Меня ведет в сторону, и я сильно ударяюсь локтем. Боль пронзает мою голень, когда я приземляюсь на разбитое колено. Слезы наворачиваются на глаза, и стон на этот раз не получается сдержать. Все шишки, ссадины и синяки, заработанные мною в лесу, напоминают о себе с новой силой, и мне требуются некоторое время и усилие для того, чтобы просто нормально вдохнуть.

После того как первая волна боли стихает, я наклоняюсь, чтобы осмотреть свою лодыжку. Только сейчас замечаю металлическую скобу на щиколотке. Напрягший меня скрежет издавала цепь, тянущаяся от моей ноги к вмонтированному в пол звену. Бессмысленно пытаюсь сдернуть цепь. Увы, она прочна, а замок, скрепляющий скобу на мне, выглядит на все сто гребаных процентов добротно.

Все напрасно… Мое похищение было спланировано заранее, это становится все более очевидным. Единственное, чего Фил не сумел рассчитать, так это времени.

Интересно, как долго он собирался притворяться добрым самаритянином, не разоблачи его Бекки? И я даже позволила ему спать в своей комнате! Надо ж быть такой наивной и доверчивой дурой. Уверена, Фил и сам был в шоке от моей беспечности.

Проползаю в угол, где свалены одеяла, яростно раскидываю их. Под ними ничего. В биотуалете тоже ничего особенного углядеть не могу — ну, кроме того, что само его присутствие здесь настораживает.

Прощупываю переборку, за которой сидит водитель, затем боковые стенки. Вскоре мне кажется, что я изучила здесь каждую щель. Но до дверей в торце я не могу добраться — не пускает цепь. Стараюсь запрещать себе негативные мысли — конечно, положеньице у меня безвыходное, но стоит признаться себе в этом, и неминуема паническая атака. Так что стараюсь дышать спокойно и мыслить по возможности последовательно.

Дверь… Все, что я могу, — коснуться кончиками пальцев холодного металла, и только. То есть внезапно наброситься на Фила, когда он распахнет створки, у меня не получится. Да и какое там наброситься — с цепью на ноге!

Отползая назад в угол, где я сидела, испытываю кратковременное озарение. Мобильник! Ощупываю карманы и издаю разочарованный стон. Конечно же мобильник он забрал. Было бы слишком хорошо оставить его мне. Он выключил его? Будет ли полиция отслеживать устройство после того, как они не найдут меня, несмотря на мой экстренный вызов? Черт, я должна была позвонить кому-то другому и объяснить, что я задумала. Хоть бы Бекки догадалась что к чему…

До смерти Ника Фил, он же Кевин, был у них постоянным курьером. Он так же втерся в их доверие, как и в мое, за последние несколько месяцев. Фил мог находиться в непосредственной близости от моего дома почти каждый день, ничуть не вызывая подозрений. Я с моей фанатичной любовью к ароматическим свечам и Ник с его еще школьным увлечением моделированием — Бекки рассказывала мне об этом. Ник, вероятно, делал заказы так же часто, как и я… За последние два года у Фила было достаточно времени, чтобы составить точную картину моей жизни, познакомиться с моим распорядком дня и моими привычками. В какой-то момент он гарантированно увидел, где я храню ключи, и сумел незаметно сделать дубликат. Сколько раз он заходил в мой дом? Сколько раз стоял рядом со мной, пока я спала? Наверняка он проделывал что-то подобное в доме Ника и Бекки. Фил постепенно завоевывал их доверие, а потом ему удалось спровоцировать смерть Ника от передозировки снотворного. Кажется, я вторая в его списке, и если он успешно разделается со мной, неизбежно придет очередь Патрика и Дэйны.

Но почему? Зачем все эти усилия? Был ли он другом Астрид? Родственником? Или они познакомились, скажем, в психиатрической клинике? Влюбились друг в друга? Какая связь между Филом и тем, что тогда произошло? Какой у этого парня мотив для того, чтобы оживить прошлое таким вот ужасным образом? В чем причина его мести?

Я понятия не имею, и нет способа узнать.

Все, что я могу сделать, — это надеяться, что полиция или Бекки сделают правильные выводы. Почему, черт возьми, я не вела себя бдительнее? Вся эта накручивавшаяся с момента получения самого первого письма паранойя рассеялась, как назло, накануне нулевого дня.

Я меняю позу. Я ничего не могу сделать, кроме как ждать, что он приготовил для меня.

Чем дольше я таращусь перед собой, тем сильнее теряю ощущение времени. Но хотя бы пульсация в моей голове ушла — наркоз отпустил. В коробчонке на колесах становится все холоднее и холоднее, и света через щель в дверях уже почти не видать. Видимо, на улице сгустились сумерки. Как долго я пробыла в отключке? — снова задаюсь вопросом. И когда закончился долбаный обратный отсчет?

Облизываю потрескавшиеся губы. Мое горло все еще першит, и жажда становится невыносимой. Почему здесь есть туалет, но нет воды? Фил забыл об этом или я должна медленно умереть от жажды? Подтягиваю ноги, обхватываю их руками и кладу подбородок на колени. Пытаюсь согреться, но не могу заставить себя завернуться в одно из одеял. Ну уж нет.

Погружаюсь в какое-то сонное безразличие, которое испаряется, как только фургон останавливается. Через несколько секунд звук двигателя глохнет. В наступившей тишине понимаю, сколь успокаивающе действовали на меня звук мотора и монотонная вибрация стенок. Пока Фил был за рулем, мне с его стороны ничего не грозило. Но теперь все иначе.

Может, мы остановились у заправки и кругом полно людей? Я начинаю бешено стучать по стенкам и кричать во все горло о помощи.

Ничего не происходит.

В какой-то момент я снова погружусь в себя. Руки болят, горло горит, но я ничего не добилась. Измученная, по-прежнему напряженная, прислушиваюсь и смотрю на двухстворчатую дверь в торце.

Когда хлопает дверь со стороны водителя, я вздрагиваю — Фил вышел. Слышу, как он ходит вокруг машины. Под его ботинками хрустят камни, так что мы не на асфальтированной дороге и не на гравийной подъездной дорожке, а, скорее всего, на грунтовке где-то за городом. Я сплетаю пальцы и нервно кусаю костяшки. Шаги замирают у торца, раздается приглушенный щелчок. Через пару мгновений дверь с грохотом распахивается, и я вжимаюсь в стену. Смотрю в темноту, беспомощная перед тем, что вот-вот произойдет.

Что-то вылетает из проема и ударяет меня по лодыжке. Я сдавленно всхлипываю от неожиданности. Затем двери с грохотом смыкаются, и я снова одна.

Пока шаги удаляются, храню неподвижность. Остывающий двигатель издает несколько немелодичных тресков. Тихо. Но не так, как в пустом доме, где, если прислушаться, можно уловить тихий гул от, скажем, работающих электроприборов. И не как на лоне природы, когда за тобой никто не гонится: в лесу шелестят деревья и переговариваются птицы. Здесь абсолютная тишина, как в могиле.

Я борюсь с растущей паникой, прижимаю кончики пальцев к вискам, концентрируюсь на дыхании. В моей тюрьме почти кромешная тьма, но достаточно воздуха. Непосредственной опасности в сию минуту нет, нет и причин волноваться.

Моя довольно глупая мантра работает до тех пор, пока я не вспоминаю, что он бросил что-то внутрь. И снова накатывает волна страха. Стиснув зубы, я обшариваю все вокруг себя в поисках того, что ударило по лодыжке. Чувство незнания, чего я собираюсь коснуться, почти невыносимо.

Когда моя рука что-то нащупывает, я инстинктивно вздрагиваю. Судорожно выдыхаю и заставляю себя снова вытянуть руку. Пальцы скользят по чуть скругленной поверхности — гладкой, прохладной, продолговатой. Предмет твердый, но продавливается при нажиме.

Кажется, это пластиковая бутылка.

Внезапно моя жажда возвращается с удвоенной силой. Я беру бутылку и взвешиваю ее в руке. Кажется, вмещает литр или полтора. Нерешительно отвинчиваю пробку. Какая бы жидкость ни была внутри, она не имеет запаха.

Без дальнейших колебаний подношу бутылку к губам и делаю несколько глотков. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее — настоящее благословение моему засохшему горлу. Закрутив крышку, делаю паузу и прислушиваюсь к себе. Я чувствую себя хорошо в данных обстоятельствах — ни внезапной усталости, ни какого-либо другого беспокоящего воздействия.

Ставлю бутылку рядом с собой и наконец тянусь за одеялом. Липкий холод объял меня. Оборачиваю себя грубой тканью, ложусь, свернувшись в клубок, и закрываю глаза. До недавнего времени я не могла представить, что отсутствие света заставит меня чувствовать себя настолько дезориентированной и потерянной. В моем доме, в лесу ночью — везде хоть слабый отблеск света. Здесь с наступлением ночи полная тьма грозит раздавить меня.

Проходит много времени, прежде чем я проваливаюсь в беспокойный сон, из которого меня то и дело вырывают кошмары и внезапные приступы тревоги. Это самые долгие часы в моей жизни. В какой-то момент я, шатаясь, встаю на ноги и бреду к туалету, затем снова сажусь в угол. Несмотря на одеяло, обернутое вокруг плеч, я продрогла до костей. Небольшая зарядка, вероятно, улучшила бы мое кровообращение, но я не могу заставить себя напрячь силы, так и сижу парализованная, прислонившись спиной к холодной металлической стене, и жду.

Даже когда снаружи что-то шевелится, я не двигаюсь. Я слишком измучена, чтобы чувствовать ужас, соответствующий ситуации. Я полностью истощена.

В какой-то момент бесстрастно замечаю свет фонарика, проникающего в щель между створками. Что-то проталкивается в нее и с глухим стуком падает на пол.

Чуть позже водительская дверь с грохотом закрывается, оживает двигатель, машина трогается с места. Хотя я не знаю цели нашего путешествия, вдруг чувствую себя лучше, потому что хоть что-то происходит.

Позволяю себе несколько минут передышки.

Пока Фил за рулем, он не нападет на меня.

Что он просунул в щель? Какая-то штука упала совсем рядом со мной, но из-за мрака ее не видать. Конечно, рано или поздно я узнаю, что это. Но пока медлю. Пока я могу хотя бы на короткий миг вообразить, что сама решаю, буду ли выполнять его невысказанное повеление.

Сижу смирно, кажется, целую вечность, прощупывая глазами тьму, но по прошествии нескольких минут понимаю, что колеблюсь больше из страха, чем из желания ощутить над ситуацией призрачный контроль. Набираюсь храбрости, ползу вперед на коленках и руках. Вот… Скомканная бумажка, в которую что-то завернуто. Какой-то совсем небольшой предметик, с щелчком ударяющийся об пол, когда я разворачиваю сверток. Нащупываю и поднимаю его.

Зажигалка.

Мои пальцы так сильно дрожат, что мне требуется аж три попытки, чтобы высечь пламя. Щурюсь и неохотно читаю написанное на бумажке.

Проходит много времени, прежде чем ко мне возвращается способность двигаться.

Встаю, разминаю затекшие конечности и снова возвращаюсь на свое лежбище. Сделав глоток воды, скрючиваюсь на одеялах. По мере того как адреналин покидает тело, освободившееся место занимают трепет и смирение.

Пришло время столкнуться с реальностью. Даже если я до сих пор не знаю, почему именно Фил мне мстит, предельно ясно, что история Астрид — последняя. Электронных писем больше не будет.

Я еще не сломлена полностью, но близка к этому. Я ничего не могу предпринять, не смогу защититься. Я обречена ждать, когда Фил решит претворить в жизнь свой больной план. И я больше ни на минуту не сомневаюсь, что мой последний путь приведет меня к тому мосту, где все закончилось… и началось одновременно.

При мысли об этом меня накрывает новая волна страха.

Но с ней же приходит какая-то отчаянная решимость.

Разве я не хотела дать отпор вынужденному бездействию? Что случилось с этим моим решением? Сижу и дрожу в своей тюрьме, вместо того чтобы защищаться до последнего вздоха.

Нужно вернуть свою прежнюю уверенность и попытаться сбежать, каким бы малым ни был шанс.

Конечно, крайне маловероятно, что меня кто-нибудь найдет, поездка длится уже не первый час, неизвестно в каком направлении. И тем не менее в моей голове начинает вырисовываться план.

В следующий раз, когда Фил откроет двери фургона…

Но как насчет проклятой цепи на ноге? — обрываю я себя.

В слабом свете зажигалки тщательно осматриваю каждый дюйм стен. Провожу кончиками пальцев по каждой неровности, по каждой трещинке, но не могу найти ничего, что могло бы мне помочь. Ни кусочка проволоки, ни щепки… Вполне соответствует подходу Фила: все было спланировано до мельчайших деталей; единственное, чего он не мог предвидеть, так это видеозвонка Бекки.

Когда в зажигалке кончается бензин и снова на меня обрушивается темнота, я в отчаянии падаю на одеяла и тянусь к бутылке с водой, там уже осталось немного. Пить ужасно хочется, но я дозирую воду, позволяя себе лишь два маленьких глотка.

Все больше дает о себе знать ноющее чувство голода. Понятия не имею, когда я последний раз ела, думаю, прошел день или около того после пиццы с Филом. Я не удивляюсь тому, что она не была отравлена, — мне уготована другая участь. Есть ли шанс спастись? Сделала ли Бекки правильные выводы? Сообразит ли она позвать полицейских, чтобы те нашли меня вовремя?

Попив, я снова ощупываю кольцо на щиколотке, но убеждаюсь, что тут полная безнадега. В любом случае у меня нет опыта с кандалами. Будь в моем распоряжении знаменитая шпилька или канцелярская скрепка из боевиков, я бы все равно не придумала, как освободиться. Тем не менее, ощупывая каждое звено цепи, подбираюсь к кольцу в полу, просовываю пальцы и дергаю. Без успеха.

Разочарованно стискиваю зубы и пытаюсь выломать его, резко крутанув вбок.

И замираю от неожиданности…

Кольцо поддалось? Да неужели?..

Низко склоняюсь над ним, напрягаю зрение и замечаю, что один из болтов вроде бы немного ослаб.

Так это или не так, меня переполняет надежда. Расшатываю кольцо в разные стороны, отмечая каждое маленькое изменение, пусть даже не существующее.

В какой-то момент я почти сдаюсь — кольцо накрепко вросло в пол. Но тут один из болтов вылетает, и я на несколько секунд закрываю глаза.

Возможно, не все потеряно. Если освобожусь от цепи, смогу подкараулить Фила прямо у двери. Меткий удар ногой в пах или локтем в висок даст мне время, чтобы сбежать.

Но для этого нужно открутить еще три болта.

Снова принимаюсь за работу, отвлекаясь только на то, чтобы сделать полглотка воды; пальцы сбиты в кровь. Когда последний болт с грохотом летит в сторону, я всхлипываю от облегчения. Неужели я сделала это?

Я больше не в его власти. Могу дать отпор. У меня есть реальный шанс.

Но этот шанс — единственный.

Цепь волочится за мной как хвост. Ну и что с ней делать? Дрожащими руками подтягиваю ее и обматываю вокруг талии, чтобы не мешала движениям. Если сорвется и я споткнусь о нее — мне конец.

Теперь я могу осмотреть те части фургона, куда раньше не дотягивалась. Прежде всего иду к двери. То, что я вижу, отрезвляет. Через узкую щель невозможно понять, где я. Со вздохом начинаю искать оптимальную позицию для нападения. В конце концов решаю встать в полуметре от левой створки. Когда Фил бросил бутылку с водой, он открыл правую створку. Если я неожиданно брошусь на него с другой стороны, возможно, сумею одолеть его.

Со временем адреналин, высвобожденный надеждой, угасает. Торчать за дверью нет смысла. Если я не поберегу силы, то засну или упаду в обморок.

Хотя все во мне сопротивляется, возвращаюсь в свой угол. Головная боль снова дает о себе знать, глаза саднят. Мне нужно довериться своим инстинктам: когда придет момент действовать — я пойму, а пока нужно отдохнуть.

Спустя еще какое-то время до моих ушей доносится хлопанье водительской двери. Я вздрагиваю и внимательно слушаю. Что-то изменилось? Да, зануда двигатель перестал гудеть. Фургон остановился.

Шатаясь, поднимаюсь на ноги, вытягивая и разгибая затекшие конечности, дыхание учащается. Убедившись, что цепь держится на талии, подкрадываюсь к двери и встаю на выбранное место. Слышу, как Фил ходит вокруг машины, и начинаю дрожать от волнения. Я должна сохранять спокойствие любой ценой. Малейшая ошибка отнимет последний шанс на выживание.

Шаги затихают, раздается металлический лязг замка. Я напрягаю все мышцы и сгибаю ногу, чтоб в нужный момент оттолкнуться от стены. Все мое тело, кажется, вибрирует от напряжения.

Скоро. Уже скоро.

Правая створка открывается, царапая деревянный пол. Не раздумывая, я катапультируюсь вперед и со всей силы ударяю преследователя; на нем все та же черная куртка и лыжные очки. Фил приглушенно кричит, отшатывается и падает на землю.

Бежать! Не теряя времени!

Проявляю совершенно не свойственную мне прыть, но в последний момент он хватает меня за щиколотку. Каким-то чудом я вырываюсь, пинаю его от всей души, и он вскрикивает от боли.

Бежать!

Останавливаюсь на долю секунды, когда вижу слабое свечение на земле. Мобильник… Скорее всего, выпал у Фила из кармана, когда я неожиданно напала. Быстро наклоняюсь, хватаю его и несусь в темноту. Неважно куда — куда подальше!

Пульс учащается, кровь стучит в ушах, мне кажется, что я бегу так быстро, как никогда в жизни.

Через несколько метров я понимаю, что бегу по узкой грунтовой дороге, обсаженной редким кустарником. Было бы разумнее свернуть и бежать по пустырю… или что там в темноте? Тогда он не сможет преследовать меня в фургоне. То, что в покое он меня не оставит, гарантировано. Не так уж и сильно я ему вломила. Но почему так тихо?.. Где он?

У меня нет возможности остановиться и оглянуться. Малейшее сомнение может стоить мне жизни. Только сейчас я вспоминаю, что бегу босой — подошвы пронзает боль. К боли все настойчивей добавляется страх, ничуть не подхлестывающий к действию — скорее парализующий. Если я снова попаду в его лапы, уже не выберусь…

Когда позади меня в ночной тишине слышится треск, я подавляю крик. Мысль о том, что Фил вот-вот нагонит меня, вызывает такой выброс адреналина, что я, забыв о боли, прибавляю скорости и спонтанно забираю вправо. Кусты ежевики тут же вонзают шипы в одежду, земля под ногами мокрая и скользкая после дождя. Вскоре я влетаю в канавку и подворачиваю лодыжку. Острая боль пронзает всю ногу. Вот же дерьмо… Растерзанные ступни, вывихнутая нога — мои шансы спастись бегством, кажется, растаяли.

Ослепленная темнотой и слезами, я возвращаюсь на тропу… и вздрагиваю, когда слышу рев двигателя. Это Фил…

Каждый шаг вызывает у меня тошноту и боль, но я продолжаю идти, идти, идти.

Внезапно позади меня загораются фары, заливая все вокруг дневным светом. Я вижу свою гротескно длинную чернильную тень на дороге. Поврежденная нога сопротивляется каждому моему шагу, подгибаясь под моим весом. Я все еще пытаюсь… иду, не разбирая дороги. Поднимаю голову — и открывшийся вид поражает меня, точно безжалостно обрушенный молот… Почему этого я не предусмотрела? Стоило догадаться!

Я не где-то в глуши, и уж лучше бы была там.

Смерть застала Луизу в полночь…

Метрах в пятидесяти передо мной три ступеньки, ведущие к мосту.

Туда, где мои кошмары закончатся.

Продолжаю идти, затем снова останавливаюсь и смотрю на кривые буквы граффити. Глянцево-черной краской поверх хорошо знакомой мне фразы напылены два слова:

— Стой, где стоишь. Не приближайся. Но и убегать не думай, — говорит она как ни в чем не бывало. — Не будешь слушаться — прострелю тебе сперва коленные чашечки, а потом голову. Я давно тренируюсь, и меткости мне не занимать.

Я отчаянно пытаюсь понять, что все это значит. Так Фил — не злоумышленник?

Выходит, я убежала совсем не от того, от кого стоило, по глупому подозрению.

И спасительница, которой я была так благодарна, оказалась моим врагом.

Я понимаю лишь часть того, что происходит, мои мысли настолько спутанны, что невозможно их разобрать. Несколько дней она дурачила меня. Дурачила так успешно, что я ничегошеньки не заподозрила.

— Как?.. — начинаю я, загипнотизированно глядя в дуло пистолета, который все еще направлен на меня. Значит, финал этой истории — прозаический расстрел на мосту? — Ты… почему? — начинаю я снова и останавливаюсь, когда — с безнадежным опозданием! — все понимаю. — Так ты… Астрид? — ошеломленно спрашиваю я. — И это… твоя месть за то, что было тогда?

— Верно, — кивает она.

Ее голос спокоен, но в глазах лихорадочный блеск. Блеск глубоко запрятанной, подавленной ненависти. Как же я прежде его не замечала? Она такая хорошая актриса или я просто не обращала должного внимания?..

Перед моим внутренним взором появляется девушка из прошлого. Прямые темно-русые волосы. Светлая кожа. Я не помню цвет её глаз, но помню очки, которые она носила. Она совсем не похожа на женщину, стоящую сейчас передо мной.

— Теперь ты хоть представляешь, каково мне тогда было в вашей чертовой игре? — вырывает она меня из моих мыслей. — Знаешь, каково это, когда страх не проходит ни на секунду, когда он мало-помалу разъедает тебя, пока ты почти ничего не чувствуешь? Когда страх определяет жизнь? Хуже всего разочарование, следующее за все более редкими беззаботными моментами, когда приходится сталкиваться с осознанием того, что ситуация не изменилась, не так ли? Я была напугана до чертиков, Луиза. Каждую секунду каждого дня с тех пор, как мне приходили те письма. Ночами меня мучили кошмары. Даже сегодня, спустя более чем пятнадцать лет, я помню все в подробностях. Помню, как родители меня заставляли есть, когда я слишком уж зачастила с отказами, а я тогда ничего в себе не могла удержать, меня от всего тошнило, потому что все тело было в постоянном напряжении. И когда все это закончилось… это закончилось для вас, но не для меня. Это напряжение… не ушло.

— Прости, Ас…

— Прибереги свои извинения, — резко прерывает она. — Сначала я винила себя за то, что годами пряталась в своей скорлупе. Что желала смириться с кошмарами и с теми воспоминаниями. Я думала, что сделала что-то, чтобы заслужить все это. Я и представить не могла, что кто-то может быть настолько жестоким без причины. Потом в какой-то момент я поняла свою ошибку. Я была жертвой. Жертвой, которую вы выбрали наугад. Потому что я не была такой крутой, как вы, ребята? Потому что я когда-то не дала списать? — Она качает головой. — Да без разницы. Уже без разницы. Ты была виновата, и это все, что имеет значение. Ты и еще три придурка, наверное, думавшие, что они такие веселые и находчивые ребята, раз такую крутую забаву придумали. Которых ждало безоблачное будущее… после превращения моей жизни в гребаный ад!

— То, что мы делали, было неправильно, — признаю я, и, хотя это признание в первую очередь предназначено для того, чтобы успокоить Астрид, я говорю искренне. — Мы не думали о последствиях. Мы были слишком молоды, чтобы понять, насколько масштабную подлянку затеяли. Будто игра зажила собственной жизнью, бездумной и глупой. Ты ничем такого не заслуживала. И никто не заслуживает, и неважно, что он там совершил!

Хотя доселе Астрид казалась уязвимой, теперь она снова агрессивна и неумолима.

— Ты винишь во всем свой возраст? Серьезно? — сердито вопрошает она. — Всем вам было по шестнадцать, а не по шесть.

Если я снова скажу что-то не то, это может стоить мне жизни.

— Знаю, что тому, что мы сделали, нет оправдания, — пытаюсь успокоить ее. Только бы не спровоцировать ее. Не дать ей сорваться. — И мне по-настоящему жаль.

Астрид молчит. Только теперь я замечаю легкую морось, которая тонкой пленкой оседает на мою кожу и впитывается в одежду.

— Ты не поняла меня, да? — Ее голос звучит раздраженно. — Меня вообще не волнует, жаль тебе или не жаль. Сейчас уже слишком поздно для такой фигни. Да и потом, ты же не вспоминала обо мне все это время? Не вспомнила, пока тебя не стали преследовать и травить. Ты забыла обо всем, совсем как Ник. Признайся, ты пыталась когда-нибудь узнать, как мне жилось после ваших шуточек? Конечно нет. Держу пари, ты даже обрадовалась, когда узнала, что я якобы покончила с собой.

Порываюсь возразить ей, убедить ее в обратном… и проглатываю все слова, что могли бы сойти с языка. Астрид превратила свою жизнь в орудие мести. Отговорить ее от убийства я едва ли смогу. Лихорадочно ищу выход, но в голове пусто. По крайней мере, она не стреляет в меня, пока говорит. По крайней мере, это чуть-чуть обнадеживает.

Астрид смотрит на меня, склонив голову, и от ее взгляда у меня стынет кровь в жилах.

— Неловко осознавать, насколько ты предсказуема, правда же? — язвительно замечает она. — К сожалению, у меня не было возможности снять маску перед Ником. К счастью, с тобой у нас все по-другому!

Надо ответить ей что-то, но я только и могу, что терзаться попытками осознать масштабы своих недавних неверных решений. Астрид по-прежнему держит все нити под контролем. Все шло по ее плану с самого начала и идет до сих пор. У нее есть все основания праздновать победу.

Не сдвинув пистолет ни на дюйм, она поднимает свободную руку и смотрит на часы.

— Ты купилась на удивление быстро, — констатирует она. — Я планировала затратить больше сил и времени, чтобы притащить тебя на мостик. Хорошо, что ты слепо доверилась своей новой подруге Бекки. Так что мы можем немного поболтать до прибытия поезда. Последний пассажирский проходит здесь ровно в полночь — аккурат в начале нулевого дня. Красиво, правда?

Я сглатываю. Хоть я и ожидала финала, похожего на финал оригинальной истории, знать, как всё произойдет, это немного другое. Каковы мои шансы спастись?

Есть ли еще надежда?

Сомневаюсь, потому что никто не имеет ни малейшего представления, где я. Крайне маловероятно, что полиция станет отслеживать сигнал мобильного после того, как тот был выключен в течение длительного периода времени.

— Встань спиной ко мне и положи руки на парапет так, чтобы я могла их видеть, — прерывает мои размышления Астрид.

Я немедленно подчиняюсь. Бетон кажется шероховатым под ладонями, я дрожу под дождем, холодный ветер рвет мою тонкую рубашку. Так стыло и промозгло. Смотрю вниз и вижу очертания рельсов. Затем — в сторону. Где-то в паре километров черноту ночи то и дело прорезают лучи фар автомобилей, проезжающих по железнодорожному переезду на шоссе. Слишком далеко, чтобы прийти мне на помощь.

— Ты даже не представляешь, как тебе везло последние несколько недель, — говорит Астрид, и я еле сдерживаю истерический смех. Я понимаю, что она имеет в виду, но после всего, что я испытала, звучит это чересчур абсурдно. — С Ником вышло так глупо — он увидел мои шрамы от ожогов и заподозрил неладное. Вот ему и пришлось чуть раньше срока отойти в мир иной. Но первый блин всегда комом. Теперь я куда осторожнее и предусмотрительнее. Представь, я даже напомнила тебе пристегнуться — повысила тебе шансы, и ты не погибла, когда скатилась с дороги. Ты даже не представляешь, сколько раз я стояла ночью над твоей кроватью, смотрела, как ты мирно спишь. Если бы ты проснулась хоть раз, у меня не было бы выбора. Два года я тайком пробиралась к тебе домой, готовила все, тщательно планировала каждый шаг. Ты тогда еще и не знала, какая опасность тебе грозит.

Она делает паузу, и когда я хочу повернуться к ней — чувствую холодную сталь дула, прижатого к затылку.

— Тебе лучше не двигаться, — говорит Астрид. Ее голос прямо-таки на зависть ровен. — Будет обидно, если ты испортишь финал, когда все почти уже кончено.

Я закрываю глаза на несколько секунд и борюсь с нарастающей паникой.

— Ты жива только потому, что до сих пор все делала правильно, — продолжает она так бесстрастно, как если бы говорила о погоде. — Если бы ты не побежала к дороге через лес, я бы тебя застрелила. Если бы ты не села со мной в машину — тоже. И если бы ты не была достаточно внимательна, чтобы поднять телефон, — тоже. Если бы ты не ответила на звонок или не последовала моему совету, я бы нашпиговала тебя пулями.

Мурашки покрывают всё мое тело. У нее была заготовлена правильная реакция на каждое мое действие. В плане был только один недостаток.

— Но Фил спутал тебе карты, — решаюсь я на маленькую провокацию.

— Да, верно, — признается она, и это еще один признак того, насколько она уверена в себе. — Все шло гладко, но тут появился этот придурок курьер. Чуть не испортил всю задумку. Я, конечно, решила с ним вопрос — пусть и наобум, сгоряча. Ты поверила мне сразу, будто я его знала когда-то в прошлом, даже не выслушала его оправдания. Повезло все-таки, что я довела тебя до такой степени паранойи.

Я стискиваю зубы, осознавая, что на самом деле произошло утром. Астрид манипулировала мной в том проклятом письме. До сих пор в каждой из ее историй была доля правды, и это именно то, на чем зиждился их успех. Ее слов и моей реакции на них хватило, чтобы настроить меня против единственного человека, в тот момент способного помочь. Вот почему ее камера якобы не работала — она была не дома, а уже поблизости, где-то в окрестностях, ожидая, когда я сама брошусь навстречу ей.

И снова я отреагировала именно так, как ей хотелось. Как в случае с самым первым письмом. Моя собственная предсказуемость приводит меня в бешенство до такой степени, что я забываю об осторожности.

— Ты ведешь себя так, будто мы все еще гордимся этим дерьмом, — защищаюсь я. — Это не оправдание, но мы никогда не собирались разрушать твою жизнь. Я очень сожалею о том, что мы тогда сделали, уверена, все мы, и Ник не был исключением. И раз ты сама взялась за то, чем мы занимались, чем ты тогда лучше нас? Может, завяжешь с прошлым?

— Завязать? — угрожающе вкрадчиво повторяет Астрид. — Только та, кто не имеет ни малейшего понятия о том, что я пережила, может такую чушь ляпнуть. Вы изуродовали меня тогда не только психически, но и физически. Даже сейчас каждый раз, когда я смотрюсь в зеркало, эти проклятые шрамы напоминают мне о жестокости ублюдков вроде тебя с Ником.

— А твое самоубийство? Твои родители…

— Они заслужили потерять ребенка и почувствовать горе, — заканчивает Астрид за меня. — Вместо того чтобы защищать меня, поддерживать и требовать наказания для вашей четверки, они дали мне понять, что стоит просто… смириться. Сидеть тише воды ниже травы и не высовываться! Я валялась в больнице, израненная, сломленная, а они твердили мне, что не хотят лишней огласки. «Нам повезет, если не окажемся в центре внимания» — вот какую чушь я от них слышала. Для них репутация оказалась важнее меня, но повезло-то в итоге мне. Я выжила.

Я не могу не сочувствовать Астрид. Она психически больна. Хотя внешне и кажется спокойной, внутри вся поглощена жаждой мести. Желание поквитаться стало для нее жизненной целью — первой и, похоже, единственной. На большее места нет — видимо, на долгие годы вперед, так как она разочаровалась в родителях и окружающих. Что бы я ни говорила, сколько бы я ни выражала раскаяние и сожаление, это не изменит ее плана. Мы должны были остановиться тогда, а сейчас, как ни крути, Астрид права: слишком уж поздно.

Когда тишину нарушает далекий перестук колес поезда, мне становится дурно.

— Смотри-ка, прибывает с точностью до минуты, — удовлетворенно отмечает Астрид позади меня.

Я пристально смотрю в ночь, но ничего не разбираю.

— Встань на парапет, — приказывает она.

И теперь уже последние надежды и сомнения угасают. Она столкнет меня с моста, и я попаду под поезд. Так было и с ней. Однако, в отличие от нее, я не смогу спастись в последний момент, откатившись в сторону.

Кладу обе руки на ограждение высотой по пояс, подтягиваюсь, упираюсь сначала одним коленом в грубый камень, затем другим. Выпрямляюсь. Опасно покачиваюсь, пока не нахожу равновесие. Парапет довольно широкий, но вряд ли это спасет меня. Может, притвориться, что и правда потеряла равновесие, спрыгнуть и перекатиться при приземлении? Сколько метров до земли? Пять? Шесть?

— Не двигайся, пока я не скажу, — приказывает Астрид, словно услышав мои мысли, и я чувствую, как дуло пистолета упирается мне в ногу.

Если она сейчас нажмет на курок… Я на мгновение закрываю глаза, и ветер запускает свои ледяные пальцы под лохмотья рубашки. Меня всю трясет, я боюсь. Зубы бесконтрольно стучат. Я-то думала, что за эти последние несколько недель хорошо узнала, что такое страх смерти. Оказалось, не имела и малейшего представления.

— Спрыгнешь раньше времени — обещаю, пристрелю тебя в полете, — говорит Астрид с каким-то пугающим добродушием в голосе. — А станешь мешкать — умрешь до того, как грохнешься наземь или на крышу поезда. Понятно объясняю?

— Понятно, — шепчу я, и порыв ветра срывает слова с моих губ.

Дождь усилился, я промокла до нитки. Внезапно впереди я вижу три круглых глаза поезда. Они приближаются. Как долго я протяну? Три минуты, пять?

На ум приходят образы из прошлого четверга, когда мы с Астрид стояли бок о бок на этом месте, а внизу приближался поезд. Похожая ситуация — и в то же время совсем другая.

Парапет вибрирует под моими ногами, и на мгновение мне кажется, что я теряю равновесие и лечу в темноту.

Земля начинает дрожать. Рельсы вибрируют.

Я сосредоточиваюсь на своем дыхании, когда три конуса света, прорезающие тьму, становятся все больше.

Полночь. Время почти пришло.

Он уже здесь.

Грохот катящегося по рельсам пассажирского состава уже почти оглушает, когда я понимаю, что должна действовать, что я впустую потеряла столько времени. Я не буду добровольно прыгать и не буду ждать, пока Астрид выстрелит в меня. Какая же я дура, что даже не попыталась сопротивляться. И в то же время я понимаю, что Астрид отвлекла меня. Она говорила так много не только ради того, чтобы все разложить по полочкам, но и чтобы дождаться поезда. Она рассчитала все до конца, до последней секунды.

Поезд совсем близко, и я не знаю, что предпринять, жить осталось всего чуть-чуть.

Краем глаза я замечаю какое-то движение в темноте справа, там, где начинается мост, и хотя я стараюсь ничем не выдать это, Астрид тоже не упускает из виду помеху.

— Еще чего! — шипит она, когда из тени появляются Фил, а за ним Джози.

Воспользовавшись ее замешательством, я осторожно поворачиваюсь. Поезд близок, план Астрид почти осуществился, но у меня реально появился последний шанс, и я должна его использовать.

Астрид впервые за все время кажется подавленной. Пистолет дрожит в ее руке. Она колеблется, явно не в силах решить, в кого нужно целиться — в меня или в них.

— Стоило убедиться, что ты подох! — выплевывает она в Фила. Очевидно, она о том выстреле, который я услышала, когда бежала через лес.

— Астрид, — говорит Фил, толкая Джози себе за спину и успокаивающе поднимая обе руки. — Да хватит уже. Бросай пистолет. Так дела не делаются.

— Еще как делаются, — отвечает она, и ее едва слышно в реве приближающегося поезда. — Это единственный возможный конец!

Сейчас или никогда.

Со всей возможной силой я ударяю Астрид ногой по руке с пистолетом. Тот вылетает и катится по мосту. Грохот нарастает, осталось несколько секунд. Фил бежит ко мне, но тут Астрид запрыгивает на парапет, цепляясь за меня.

— Нет! — кричит она.

Я с ужасом понимаю, что это значит. Ее не волнует собственная судьба. Она столкнет меня под поезд, даже если полетит следом. Возмездие будет совершено.

Я хочу стряхнуть ее и окончательно теряю равновесие.

В этот момент стальная хватка сжимает мою лодыжку, вырывая из смертоносных объятий Астрид. Она царапает воздух руками, чтобы схватиться за меня, но у нее не получается.

Слишком поздно.

Астрид падает как раз в тот момент, когда поезд въезжает под мост.

Оглушительный лязг. Вопль стали. Финал неизбежен. Его не остановить.

Все мельтешит перед глазами. Слышен чей-то душераздирающий крик. Ее ли, мой — не пойму. Нестерпимо громко скрежещут тормоза.

Колеса высекают искры.

А потом все пропадает.

Смерть.

Острая боль пронзает бедро, когда я падаю на мост. Я почти плачу, но это не мешает мне испытывать невероятную благодарность Филу за то, что он успел. Я бы упала под поезд — одна или вместе с Астрид, — не вмешайся он вовремя.

Несколько секунд лежу неподвижно, чувствуя дождинки на голых руках, камешки под щекой и свербёж во всем теле. Ощущений целый ворох, и я так рада, что испытываю их. Я жива.

— Она упала на рельсы прямо перед поездом, — говорит Фил, возвращая меня с небес на землю.

Упираясь ладонями, перекладываю вес на колени и кое-как поднимаюсь. Последние несколько часов израсходовали все мои запасы энергии. Не уверена, что ноги выдержат мой вес.

Фил смотрит в темноту под мостом, в которой лишь смутно угадываются вагоны. Он судорожно выдыхает, затем переходит на другую сторону моста и смотрит в том направлении, где встал локомотив.

— Боже мой, — бормочет Джози, и только сейчас я вспоминаю о ее присутствии.

Сделав несколько шагов, она оказывается рядом со мной и заключает меня в крепкие объятия.

— Прости, Лу, — шепчет она.

Хотя я рада, что она здесь, в памяти тут же всплывают обидные слова, сказанные в разное время до того, как она сообщила мне о своей беременности.

Ты начинаешь перебарщивать со своей паранойей. Рассказываешь какие-то дикие истории, но никогда нет ни малейшего доказательства того, что они были на самом деле.

Я сжимаю губы и борюсь с растущей горечью. Неважно, что было раньше. Она здесь, со мной. Только это имеет значение.

— Всё… — Голос не слушается меня, и я несколько раз прокашливаюсь. — Всё хорошо.

Джози отстраняется и с беспокойством смотрит на меня:

— Ты ранена?

Я качаю головой. Невредима в целом, а частности заживут. Мне невероятно повезло.

— Я так… — Она делает паузу, затем тянется к моей руке. — Лу, мне так жаль, что я тебе не послушала. Прости, что думала, будто у тебя… ну… не все дома.

Смотрю на нее, не в силах ответить.

— Я только сегодня утром прослушала твое сообщение на голосовой почте. Твой голос звучал так устало… Стоило мне отнестись ко всему этому серьезнее. Но я была совершенно сбита с толку, вот и вместо того, чтобы помочь тебе, закрыла на всё глаза…

— Все хорошо, — повторяю я тихо, слишком тронутая ее извинениями, чтобы отвечать.

Джози все равно не выпускает моей руки.

— Когда ты не ответила на мой звонок, я поняла, что у тебя проблемы, — продолжает она. — Вот почему я пошла к тебе домой. И там…

— Там она застала меня, — заканчивает Фил, подходя к нам.

— Астрид стреляла в тебя, — упавшим голосом замечаю я.

— И промазала, — успокаивает меня Фил, — хотя я долго лежал на земле, потому что хотел убедиться, что она действительно ушла. Потом я вернулся в дом. Когда я звонил тебе, твой телефон был выключен, но вскоре объявилась Джози. Нам потребовались несколько часов и пара клубков нервов, чтобы правильно сложить кусочки мозаики и найти этот мост. Мы помчались сюда…

Я молча киваю, снова понимая, как мне повезло. Гораздо больше, чем Астрид.

Несколько автомобилей сворачивают к мосту с шоссе. Синие мигалки вспыхивают в темноте. Ну вот и кавалерия прибыла. Поздновато, но хоть как-то.

Я нерешительно подхожу к парапету, кладу ладони на мокрый бетон и смотрю вниз.

Астрид не заслужила такого конца.

Она забрала жизнь у Ника и превратила мою в ад. Она была поглощена ненавистью и жаждой мести. Но это мы создали из тихой девушки такого жуткого монстра.

Мы тоже в ответе. Все мы.

В соответствии с названием было бы оригинально перечислить здесь двадцать одно имя. К счастью, это слишком мало — замечательных людей, которые поддерживали меня и помогали на протяжении всего процесса создания этого романа, гораздо больше.

Итак, моя самая искренняя благодарность…

Мартину, лучшему мужу в мире, другу, товарищу по заговору и соучастнику всех моих преступных замыслов;

Майре, Яне и Дариану, любимым детям и лучшим в мире;

моим родителям — за терпение, признательность и бесконечную поддержку;

Тоби и Еве — за конструктивную критику, заботу и нужную дозу перфекционизма;

Кристине и Петеру — за поддержку, понимание и неустанную помощь;

Бернхарду, любимому зятю и заядлому спорщику;

Ясмин — за уйму потраченных на меня часов, леденцов и зефирок;

сестрам Чай, Драме-Ламе и Меланзани, — за создание пиццы «Апокалиптика»;

Штеффи и Свену, которые неизменно щедро делятся со мной своими шутками и радуют меня смешными картинками и голосовыми сообщениями;

Люси — за тусклый свет утреннего солнца и слова поддержки;

Леа — за телефонную болтовню посреди ночи (с горячим приветом от Итана);

моим любимцам из бренда RSH;

моим бета-ридерам Еве, Хильке, Джози, Сандре, Стефану, Тоби и Ясмин;

Имке и Карин, моим замечательным музыкальным подругам;

Анне-Лене, самой порядочной и уступчивой соседке по парте в мире;

Бьянке, у которой всегда есть позитивный настрой и ароматические свечи для создания подходящего настроения;

Яну, моему консультанту из полиции, чьим знаниям я доверяю;

Томасу Монтассеру, моей ходячей гуманитарной организации;

Сюзанн Бартел, Анн-Катрин Шиллер и всем сотрудникам издательства Goldmann — за плодотворное сотрудничество;

Феликсу, Имке и Неле — за чудесные репетиции и еще более чудесные выступления;

гимназии Лейбница, которая, как и прежде, остается лучшей школой в мире. Вы же не думаете, что сможете избавиться от меня, не так ли?;) вам, дорогие читатели, без которых история не может быть воплощена в жизнь.

Более подробная информация о моих книгах и обо мне — на сайте www.akgelder.de

Крипипаста — жанр интернет-фольклора, представляющий собой небольшие рассказы, цель которых — напугать читателя.

Беспроводная локальная сеть (от англ. wireless local area network; wireless LAN; WLAN) — то же, что и вайфай.