Название: «Дело смерти»

Автор: Карина Халле

Вне серии.

Переводчик: Татьяна Н.

Редактор: Маша Л.

Вычитка: Екатерина Л.

Обложка: Татьяна Н.

Переведено для групп: https://vk.com/bookhours & https://vk.com/towwersauthors

КАРТЫ

ПЛЕЙЛИСТ

«The Beginning of the End» — +++ (Crosses)

«The Day the World Went Away» — Nine Inch Nails

«Change (In the House of Flies)» — Deftones

«Dissolved Girl» — Massive Attack

«Alibi» — BANKS

«Bury a Friend» — Billie Eilish

«Cinnamon Girl» — Lana Del Rey

«The Wake-Up» — How to Destroy Angels

«This is a Trick» — +++ (Crosses)

«Summertime Sadness» — Lana Del Rey

«We Come 1 (Radio Edit)» — Faithless

«Is That Your Life» — Tricky

«Butterfly Caught» — Massive Attack

«Sour Times» — Portishead

«Girls Float, Boys Cry» — +++ (Crosses)

«The Space in Between» — How to Destroy Angels

«The Night Does Not Belong to God» — Sleep Token

«Matador» — Faith No More

«Cadavre Exquis» — +++ (Crosses)

«How Long?» — How to Destroy Angels

«Body Electric» — Lana Del Rey

«Snow on the Beach» — Taylor Swift

«We’re in This Together» — Nine Inch Nails

«Vivien» — +++ (Crosses)

«Ashes to Ashes» — Faith No More

«Head Like a Hole» — Nine Inch Nails

«Tomb of Liegia» — Team Sleep

«Runner» — +++ (Crosses)

«Into My Arms» — Nick Cave and the Bad Seeds

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ

ГЛАВА 1

Девушка, с которой я разговаривала весь полет, исчезла.

Я выхожу из гидроплана, винты которого продолжают вращаться, и принимаю руку мужчины в дождевике. Он представляется Дэвидом Ченом, управляющим поселения Мадроны. Но, оглянувшись в поисках приветливой Амани в бледно-розовом хиджабе, с которой мы час болтали на соседних креслах, я не нахожу ее. Двое других пассажиров — мужчина с густыми бровями и женщина с тонкими губами — которых второй пилот представил как новых сотрудников Фонда Мадроны, остались сидеть в заднем ряду, разглядывая меня с пустым любопытством.

Но Амани нигде нет.

— Ты в порядке? — спрашивает Дэвид, странно сжимая мою руку, и я сосредотачиваюсь на нем. — Я сказал, меня зовут Дэвид Чен.

— Ох. Сидни Деник, — представляюсь я, как можно деликатнее выдергивая руку из его хватки, пытаясь удержать равновесие на мостках, всего на мгновение встречаясь с его пытливыми темными глазами, а потом начинаю опять осматривать самолет.

— Извини, я… просто разговаривала кое с кем в самолете, и теперь ее нет.

— Амани? — спрашивает он, и я киваю. — Она вышла раньше тебя.

Я смотрю на причал. Там крутой подъем из-за отлива и длинный трап, ведущий к берегу, но ее не видно. Я хмурюсь. Как это возможно?

— Наверное, ты ее не заметила, — продолжает он. — Это не первый случай, когда новичок приходит в восторг от здешних пейзажей. У нас даже был случай, когда человек упал с пристани из-за того, что слишком засмотрелся. Я уверен, это было незабываемое начало, — добавляет он со смешком.

«Но я первая сошла с самолета», — хочется мне сказать. Клянусь. Но я понимаю, что спорить с управляющим было бы не лучшим началом для меня, особенно когда все и так шатко. И, возможно, он прав. Может быть, я не заметила, как Амани вышла из самолета раньше меня. Мой мозг уже немного затуманен, вероятно, от облегчения, что я наконец-то добралась сюда без каких-либо проблем.

Амани всю дорогу говорила о том, как она рада, что ее выбрали для участия в студенческой программе Фонда Мадроны, и я едва могла вставить слово, что меня вполне устраивало. Потому что всегда стараюсь сначала помолчать, присмотреться к людям и понять, какую маску мне нужно использовать, какой личностью нужно быть, чтобы с ними общаться. Поэтому просто слушала ее и смотрела в окно, пока мы летели из Ванкувера в этот отдаленный уголок северо-западного побережья, скользя над блестящими проливами, усеянными белыми паромами, густыми зелеными лесами, молочно-голубыми альпийскими озерами и скалистыми вершинами гор, покрытыми снегом, который еще не растаял под майским солнцем.

Но чем дальше мы продвигались на север, тем больше пейзаж застилали облака и туман. На самом деле, нашему пилоту пришлось около двадцати минут кружить, прежде чем мы приземлились, ожидая, пока туман немного рассеется, чтобы можно было ясно разглядеть воду.

— Красиво, не правда ли? — подмечает Дэвид. Его руки заложены за спину, и он раскачивается на каблуках своих модных туфель, которые кажутся неуместными на досках причала. Мужчина странно шмыгает носом, как будто поощряет меня насладиться пейзажем.

Я ожидала, что это место напомнит мне дом — я выросла в Кресент-Сити, Калифорния, так что туманы, океан и исполинские деревья мне не в новинку. Но здесь всё словно обрело грань, стало острее. Туман здесь более осязаемый, но при этом хрупкий, как паутина, недвижимая, а лишь протягивается меж верхушек деревьев. Сами деревья — дугласова пихта, западный красный кедр, ситхинская ель — не такие мощные, как секвойи, но выше, их ветви тяжелее, стволы густо поросли мхом и лишайником. Подлесок очень разросся, и глазам сложно охватить всё это буйство зелени — салал, магонию падуболистную, дикий имбирь, огромные мечевидные папоротники.

Это мечта биолога.

И именно поэтому я здесь.

— Полагаю, с самолёта ты не разглядела полуостров Брукс как следует, — замечает Дэвид, наблюдая, как я осматриваюсь. Он указывает через узкий залив, где вода тёмно-изумрудная, зеркальная и неподвижная, на облачную пелену на другом берегу, скрывающую, как я предполагаю, лесистый склон. — Не переживай, скоро ты познакомишься с этим местом поближе. Все лекарства от человеческих бед прячутся за этим туманом.

Я смотрю, как туман ползет по воде к нам.

«Наконец-то ты здесь», — говорю я себе. «У тебя получилось. Расслабься».

Странности этого утра уже растворились. Мой мозг с СДВГ легко отвлекается, даже на медикаментах, так что вполне возможно, что Амани вышла из самолёта раньше, а я просто не заметила.

— Давай я покажу тебе твою комнату и проведу экскурсию по поселению, — предлагает Дэвид, указывая рукой на тёмное, массивное деревянное здание в конце причала.

— А мои вещи? — оглядываюсь на пилотов, которые уже открывают люк на поплавке самолёта и достают мой багаж: металлический чёрный чемодан на колёсиках (одно скрипит) и спортивную сумку с логотипом «The Cardinal» — баскетбольной команды Стэнфорда, за которую я играла в университете.

— Помощники заберут багаж, — говорит он. Я колеблюсь, наблюдая, как они ставят его на причал рядом с самолетом. Что-то здесь не так, но не знаю, что именно. — Пойдем, мисс Деник, — добавляет он с нетерпением.

Он снова делает жест рукой, и я наконец отвечаю извиняющейся улыбкой.

— Да, извините. Просто осматриваюсь.

— Это совершенно нормально, — говорит он, и его голос снова становится веселым. — А экскурсия поможет быстрее освоиться.

И все же, когда мы спускаемся по причалу, я в последний раз оглядываюсь через плечо. Два пассажира всё ещё сидят в хвосте самолёта, уставившись в окно и наблюдая за мной. Мне интересно, почему они не выходят, но я знаю, что ещё один вопрос только разозлит Дэвида. Нужно стараться быть на его хорошей стороне. Он не глава фонда «Мадрона», но управляет лоджем, где я проведу следующие шестнадцать недель, и мне нельзя давать им поводов связаться с университетом и узнать правду обо мне.

Мы идём бок о бок. Кроме гидросамолёта у причала привязаны несколько шлюпок, «Зодиаков»², рыбацких судов — без них в таких глухих местах не обойтись, — а также большая изящная яхта «Митрандир»³ и стопка каяков и досок для сапсерфинга. В конце одного из пирсов — небольшое здание с вывеской «Плавучая лаборатория».

Прохладный воздух поднимается от воды, обдувая мои щеки, и я застегиваю до конца любимую куртку «Patagonia», которую купила на распродаже.

— Рад, что ты одета подобающе, — замечает он. — Удивительно, сколько людей приезжают сюда летом, ожидая жары.

— Последние несколько лет я живу в районе залива. Привыкла, — отвечаю я, хотя летом в Стэнфорде бывает очень жарко. Можно запечься на солнце, гуляя по сухим тропам у «Тарелки»⁴, пока Сан-Франциско тонет в облаках.

— Постараюсь провести экскурсию быстро, чтобы не перегрузить тебя, — говорит Дэвид, хотя я вообще-то легко «гружусь». — Полагаю, ты уже что-то изучила?

— Насколько смогла, — признаюсь я, не желая рассказывать, что потратила часы, запоем читая всё о фонде Мадрона. — Кто бы ни писал тексты для сайта, он мог бы быть романистом. Описания природы просто завораживают.

И это почти всё, что там было написано. Фонд Мадрона известен своей секретностью, и их сайт выдаёт прессе лишь крохи информации о революционных исследованиях. Почти ничего о персонале или повседневной работе — даже раздел о стажёрах-исследователях уместился в пару строк. Но природа и биоразнообразие описаны с такой любовью и детализацией, что ясно: автор обожает эти места.

Дэвид усмехается.

— А, это Кинкейд, — затем хмурится, и его лицо становится странно серьёзным, когда он бросает на меня взгляд. — Доктор Кинкейд.

— На сайте не было информации о сотрудниках, — говорю я, давая понять, что не знаю, кто это, хотя по выражению его лица ясно: Дэвид к этому человеку относится без восторга.

— Ну, ты знаешь, как мы бережём наши исследования, — отвечает он. — Поэтому первым делом ты сдашь телефон.

Я знала, что это случится, но мысль остаться без интернета и телефона пугает меня до чёртиков. Каждого студента, принятого в эту программу, предупреждают: из-за специфики фонда мы не только подписываем NDA⁵ (что я сделала на днях), но и сдаём телефоны, а также не имеем права привозить ноутбуки, планшеты или любые другие электронные устройства до конца программы в августе.

«Тебе это пойдёт на пользу», — напоминаю себе. — «Тебе нужен перерыв. От всего».

Дэвид откашливается:

— Не волнуйся, ты привыкнешь к изоляции от мира. Даже полюбишь это. Мы заметили, что это сплачивает студентов. А ещё ты сможешь звонить по пятницам, и твоя семья всегда сможет с тобой связаться.

Он, должно быть, знает, что у меня нет семьи. Думаю, отчасти поэтому меня приняли: узнали о моём доходе и сиротстве и сжалились. Хотя, возможно, Дэвид не в курсе биографий всех студентов. Я прикусываю язык, удерживаясь от комментария, хотя мне обычно сложно не поправлять людей, когда они ошибаются.

— Раз ты заходила на сайт, то знаешь историю этого места? — спрашивает он, когда мы подходим к домику справа. Даже при свете дня он выглядит мрачным и зловещим — двухэтажный, из потемневшего дерева, недавно покрытого тёмно-коричневой морилкой. Он возвышается на скалах у берега, словно хищник, готовый к прыжку. Узкий настил тянется вдоль фасада, с редкими деревянными скамьями, а на перилах висят корзины с папоротниками, их кончики влажны от росы.

— Старая консервная фабрика, да? — говорю я. Единственные звуки — эхо крика крапивника Бьюика⁶ и вода, плещущаяся о прибрежные камни. Я ожидала увидеть других студентов и исследователей, но вместо этого поселение словно затаило дыхание, будто чего-то ждёт.

«Будто ждёт тебя», — мелькает мысль, и кожа на затылке покрывается мурашками. Даже ряд четырёхстворчатых окон напоминает мне многоглазое существо, неотрывно следящее за мной.

— Верно, — голос Дэвида выводит меня из грёз. — Работала до 1940-х, сначала перерабатывала крабов и моллюсков, потом лосося и палтуса. Потом стала рыбацким пристанищем, пока мы пятнадцать лет назад не превратили его в штаб-квартиру фонда.

— Я первая приехала? — спрашиваю я, следуя за ним к чёрной деревянной двери и замечая над ней маленькую камеру, направленную прямо на меня. Непроизвольно выпрямляюсь.

— Ты последняя, — его ответ удивляет меня. — Все уже в учебном центре, проходят вводный инструктаж.

Живот сжимается. Ненавижу опаздывать, хотя из-за временной слепоты⁷ это случается часто. Поэтому я ставлю миллион будильников и планирую прибывать заранее (но всё равно опаздываю). Но на этот самолёт меня посадили, так что я ни при чём.

— То есть я опоздала? — шёпотом спрашиваю я, когда он берётся за ручку.

— Не опоздала. Ты идеально вовремя.

Он открывает дверь и впускает меня внутрь.

Меня сразу встречает аромат кедра и дыма. Интерьер выглядит именно так, как и должен выглядеть бывший рыбацкий домик: камин в дальнем конце с потрескивающими язычками пламени, голова лося над каминной полкой, стены из потемневшего дерева с книжными полками и резными фигурками. В центре просторного зала — кожаные диваны и кресла с пледами в клетку, грубоватые журнальные столики из кедра. В углу лестница, ведущая на второй этаж.

— Это общая гостиная, — говорит он, указывая на уютное пространство.

Слева от меня — закрытая дверь с табличкой Ресепшен. Дэвид направляется к ней, как раз когда она открывается и появляется женщина. Она примерно моего роста, около ста шестидесяти сантиметров, лет сорока пяти, с каштановым каре и густой чёлкой, кукольным лицом, в синей клетчатой рубашке и с множеством серебряных браслетов на запястье.

— Сидни, это Мишель, — представляет он. — Мишель, Сидни Деник прибыла.

— Наш последний гость, — кивает Мишель. Её улыбка неестественно широка. Она протягивает руку, браслеты звенят, и мы пожимаем руки — её ладонь влажная и слегка дрожит.

— Я как раз говорил Сидни, что она не опоздала, — говорит Дэвид, пока я сдерживаю желание вытереть руку о джинсы.

— Конечно, конечно! — восклицает Мишель. — Нет-нет, ты совсем не опоздала. Вовремя, точно вовремя. Так рада наконец познакомиться.

— Вы уже зарегистрировали Амани? — спрашиваю я.

Мишель на секунду хмурится, переглядывается с Дэвидом, затем вспоминает:

— А, Амани. Да. В платке.

— В хиджабе, — поправляю я.

— Да, в хиджабе, — снова энергично кивает она. — Да. Конечно. Она уже в своей комнате. Тоже пойдешь? Помощники принесут твои вещи. Или Дэвид может сразу отвести тебя в учебный центр, познакомить с другими студентами и…

— Прежде чем мы это сделаем, — перебивает Дэвид, — Сидни должна сдать телефон.

— О да, — Мишель краснеет. — Прости, дорогая, знаю, это трудно.

Она протягивает руку.

Я вздыхаю и достаю телефон из кармана. На секунду касаюсь экрана, чтобы в последний раз увидеть обои — фото улыбающейся бабушки. Но что-то не так. Прежде чем я успеваю понять что, Мишель уже забирает телефон.

— Погодите, можно ещё раз? — пытаюсь вернуть его я.

— Прости, — нервно смеётся она, быстро убирая его в задний карман. — Знаю, это тяжело, но ты привыкнешь. Все потом говорят, что стали больше ценить обычные звонки по стационарному телефону. Пятничные вечера станут твоим ритуалом. И конечно же…

Дэвид кашляет, обрывая её.

— Теперь, когда сложная часть позади, давай покажу тебе комнату. — Он на мгновение касается моей спины, затем кивает Мишель. — Спасибо.

— Да, конечно. — Она юркает обратно в офис.

Но я не могу перестать думать о телефоне. О фотографии, которая должна была быть там: бабушка за год до смерти, в один из тех редких моментов, когда болезнь Альцгеймера ненадолго отпускала её. Она посмотрела на меня и сказала: «Сидни» — с такой любовью, что у меня до сих пор сжимается сердце. Это фото всегда было моими обоями.

Но когда я взглянула на экран, на секунду мелькнуло другое фото — сделанное в тот же день, но раньше. На нём бабушка злилась, смотрела в камеру смущённо и требовательно, словно хотела, чтобы я ушла.

Предупреждая.

ГЛАВА 2

— Здесь будут жить все твои коллеги-студенты, — говорит Дэвид, когда мы поднимаемся на второй этаж. Несмотря на день, здесь царит полумрак — лишь несколько бра на деревянных стенах слабо освещают коридор, по обе стороны которого расположено по шесть дверей, и ещё пара в самом конце. Есть здесь что-то жутковатое, чего я не ожидала, хотя, возможно, это связано с моим беспокойством из-за фотографии бабушки.

«Ты всё выдумываешь», — говорю я себе. — «Ты же знаешь, что не меняла фото. А если и меняла, то, наверное, просто случайно выбрала другое».

— А твоя комната вот здесь. — Он указывает на дверь рядом с лестницей. На деревянной табличке выгравировано «Комната 1» с изображением дерева мадроны. — Душевые в конце коридора. Есть ещё душ в плавучей лаборатории для тех, кто занимается дайвингом. В каждой комнате есть раковина и туалет.

Он достаёт пару старомодных ключей, словно из готического фильма, снимает один с кольца и протягивает мне.

— Понимаю, — говорит он, заметив мою усмешку, — Но эти комнаты раньше принадлежали рабочим консервной фабрики, зачем менять замки?

Я откашливаюсь, сжимая ключ в ладони.

— А второй ключ остаётся у вас?

— Мы никогда не входим в комнаты студентов без их разрешения. — Он слегка улыбается. — Но ключи легко потерять, поэтому мы предпочитаем хранить запасной. Не волнуйся, для доступа в лабораторию у тебя будет персональная ключ-карта. Хотя бы здесь мы обновили технологии.

«Надеюсь», — думаю я, вставляя ключ в замок. Он поворачивается с приятным щелчком.

Я открываю дверь и заглядываю внутрь. Комната небольшая, но уютная: с окном, выходящим на огромный кедр, сквозь ветви которого виднеются другие здания. На стенах — масляная картина с морской звездой в приливном бассейне и вороном на ветке тсуги. Напротив двуспальной кровати с вышитым красно-чёрным покрывалом стоит массивный дубовый гардероб.

— Это работа народа Кватсино, — с гордостью замечает Дэвид. — Поселение граничит с их исконными землями, и мы гордимся сотрудничеством с ними.

Ну да, ну да. Звучит, будто он читает по бумажке. Обычно, когда корпорации вторгаются на земли коренных народов, последним достаются лишь крохи. Вряд ли фонд Мадрона с его деньгами и грантами заботится об их интересах.

Часы Дэвида пищат, и он хмурится, взглянув на них.

— Прости, Сидни, мне нужно идти, — говорит он с быстрой, формальной улыбкой. — Устраивайся поудобнее. Я проверю твой багаж и скоро вернусь, чтобы продолжить экскурсию. — Он достаёт из кармана сложенный лист бумаги и суёт мне в руки. — Вот карта, чтобы сориентироваться. На обороте — твоё расписание, но оно может меняться. В ящике тумбочки лежат часы. Они тебе понадобятся.

Затем он разворачивается и выходит, закрывая за собой дверь.

Я смотрю прямо, удивлённая его внезапным уходом, затем открываю ящик и достаю пластиковые часы с логотипом фонда Мадрона. Они такие дешёвые и простые, что даже не поддерживают таймер — это будет настоящим проклятием, хотя, к счастью, у кровати есть будильник.

Я засовываю часы в карман и решаю воспользоваться туалетом — крошечным помещением с раковиной и унитазом. Над унитазом висит винтажная вышивка с изображением моего любимого гриба, Omphalotus nidiformis⁸, контуры которого выделены ярко-зелёным, словно подчёркивая его биолюминесценцию. Я заворожённо рассматриваю. Эти грибы известны как «призрачные», но их редко изображают в искусстве, и уж точно они не встречаются в этих краях. Может, в анкете был вопрос о любимом грибе, и они постарались декорировать комнату? Если так, это очень мило с их стороны.

Я сажусь на унитаз и разворачиваю карту, но не успеваю её изучить, как раздаётся стук в дверь.

— Иду! — кричу я, заканчиваю дела, мою руки и выхожу. Открываю дверь и вижу перед собой потрясающую женщину — высокую, с длинными светлыми волосами, в ярко-красном дождевике, в обтягивающих леггинсах и ботинках «Burberry» в клетку.

Возле нее мой багаж.

— Привет, — говорит она хрипловатым, томным голосом, словно сошедшим со страниц нуарного романа. — Вот твои вещи. — Она с ожиданием изучает меня своими ярко-зелёными глазами. Мне кажется, я её где-то видела.

— Привет. Да, спасибо. Я, наверное, должна дать тебе чаевые, — бормочу я, роясь в сумке, хотя знаю, что там нет мелочи.

— Не нужно. — Женщина закатывает чемодан и сумку внутрь, и её волосы, словно из рекламы «Pantene», пахнут жасмином. — Я не помощница. Просто увидела багаж на причале и решила помочь.

Я смотрю на неё, не понимая, ослепляет ли меня её красота или что-то ещё.

— Откуда я тебя знаю? — спрашиваю я и тут же осознаю, что сказала это вслух.

Она на секунду замирает с бесстрастным лицом, затем снова улыбается.

— Наверное, видела меня в кампусе. Стэнфорд, верно? Я не раз выступала перед биофаками, правда, на уровне докторантуры, — пауза. — Ты же получаешь степень магистра по биологии с упором на нейробиологию, да?

Я не отвожу взгляд.

— Ты работаешь на Мадрону.

— Здесь все работают на Мадрону, — отвечает она. — И следующие шестнадцать недель ты тоже. — Она протягивает руку. — Я Эверли. Доктор Эверли Джонстон.

Моя рука слабеет в её рукопожатии.

Доктор Эверли Джонстон — признанный гений и глава фонда Мадрона. Неудивительно, что она показалась знакомой. Именно её отец, Брэндон Джонстон, основал фонд много лет назад.

— Конечно, — говорю я, чувствуя себя глупо и убирая руку. — Прости, я не сразу поняла, кто ты.

Она широко улыбается, демонстрируя идеально белые зубы (наверняка виниры).

— Всё в порядке. Я не жду, что меня узнают. Предпочитаю оставаться в тени своей работы.

— Но ты же доктор Джонстон, — оправдываюсь я. — Я должна была догадаться. — Я видела несколько её интервью, хотя в последнее время она редко появляется в СМИ. Её отец сейчас чаще мелькает в прессе, поскольку основал фармацевтический филиал Мадрона, оставив фонд и исследования дочери — во всяком случае, так пишут.

— Пожалуйста, — она изящно машет рукой, — зови меня Эверли. Мы скоро станем здесь семьёй. Предпочитаю обращение по имени.

— Сидни, — неуклюже тычу в себя большим пальцем. — Но ты это уже знаешь.

— Я знаю о тебе всё, мисс Деник, — говорит она. — Это я рассматривала твою заявку и одобрила её. — Её взгляд скользит по мне, словно она впервые видит меня, и выражение лица смягчается. — Я очень рада, что ты здесь, Сидни. Ты особенная девушка.

Мои щёки горят. Я никогда не умела принимать комплименты или сантименты, а её слова звучат как смесь того и другого.

— Я тоже рада быть здесь, — отвечаю я. Больше, чем она может представить. Особенно когда всё это могут отнять в любой момент.

Я подала заявку в фонд Мадрона в январе как часть дипломного проекта. Фонд регулярно набирает стажёров на лето, и я решила попытать счастье, хотя знала, что конкуренция чудовищна.

К моему удивлению, меня приняли. Мои оценки были достаточно высоки, моё исследование тёмных грибов вызвало резонанс в микологических кругах, но, честно говоря, любая удача всегда застаёт меня врасплох — если не настораживает. Жизнь учит ожидать подвохов, и когда ты проходишь школу жёстких ударов, ждёшь их снова и снова.

Когда шок прошёл, я почувствовала облегчение — особенно узнав, что получу стипендию, которая очень мне поможет, ведь проживание и питание включены. Кроме того, я буду помогать исследователям в работе над использованием грибов в нейробиологии. Они уже добились успехов в лечении Альцгеймера с помощью местного, ранее неизвестного гриба, и поскольку эта болезнь мне так близка, я надеялась внести свой вклад — или хотя бы создать что-то значимое для диплома.

Но затем, как всегда, последовал удар.

Я облажалась.

Облажалась по-крупному.

Самосаботаж — моё второе имя.

И вот позавчера раздался звонок, которого я боялась, но знала, что он последует.

Меня лишили стипендии в Стэнфорде.

А значит, я не смогу закончить последний курс, потому что я в полной жопе, и платить за обучение нечем.

Но я чертовски точно не собиралась отказываться от этой возможности. Я не успела спросить у администрации, отменяется ли стажировка в Мадроне, поэтому решила рискнуть. Вчера, получив письмо от авиакомпании с билетом до Ванкувера, я сдала ключ от общежития, оставила вещи в гараже подруги Челси и сегодня села на самолёт.

Приземлившись в Ванкувере, я помчалась на гидроаэродром, молясь, чтобы меня посадили на последний рейс до Мадроны. Пилот спросил, я ли Сидни Деник, и допустил на борт вместе с двумя сотрудниками и Амани.

И вот, на грани отчаяния, я здесь.

Я просто не знаю, сколько времени у меня есть, пока кто-то не раскроет правду. Пока ни Дэвид, ни Эверли, ни администратор не заподозрили ничего странного. Все относятся ко мне так, будто я здесь на своём месте. Может, университет не свяжется с фондом; может, они будут рады избавиться от меня и просто забудут. Может, раз стипендию уже выплатили единоразово, её не отзовут.

А может, Дэвид так быстро выбежал, потому что ему только что позвонили из Стэнфорда, и через несколько минут мне придётся пережить унизительное возвращение на гидросамолёте.

От одной мысли сжимается грудь. Настоящий ужас. Получить шанс исполнения мечты — и тут же потерять всё.

Мне так нужна была эта победа.

Эверли откашливается, возвращая меня к реальности, и кивает на карту в моих руках.

— Дэвида вызвали по какому-то делу, что-то с солнечной электростанцией. Я могу провести тебе экскурсию. Хочешь сначала распаковать вещи или..?

— Нет, — быстро отвечаю я, засовывая карту в карман джинсов. — Позже распакую. — Если глава фонда предлагает показать мне всё лично, я не откажусь. Дэвид был нормальным, хоть и немного странным, но доктор Эверли Джонстон — легенда.

— Хорошо, — снова улыбается она. — Пойдём.

Она открывает дверь и оглядывается на меня через плечо, ожидая, когда я последую за ней.

Делаю дрожащий вдох. Часть меня, та, что ненавидит ложь, хочет во всём признаться прямо сейчас — лишь бы не носить этот груз, не жить в страхе, что в любой момент всё рухнет.

Другая часть хочет лгать до последнего, надеясь, что, даже если правда всплывёт, мне удастся убедить их оставить меня здесь.

Я сдерживаю страх.

Утаиваю правду.

Прячу подальше.

И следую за женщиной.

ГЛАВА 3

Очаровательно.

Буйно.

Мрачно до мурашек.

Поселение Мадрона — так Эверли называет весь этот уединённый мир — словно сошёл со страниц сказки братьев Гримм. В первые минуты я была слишком оглушена новыми впечатлениями, чтобы разглядеть его истинное лицо — возможно, мешал пристальный взгляд Дэвида, ловящий каждую мою реакцию. Но теперь оно раскрывается передо мной во всей своей двойственной красоте.

Территория дышит ухоженной дикостью: идеальные каменные тропинки вьются змеями под сводами кедров, источающих смолистый аромат. Земля устлана рыжей хвоей, будто древним ковром. Туман, всё ещё цепляющийся за макушки деревьев, начинает медленно сползать вниз, окутывая тёмные срубы зданий молочной пеленой. Вороны мелькают в ветвях, как тени забытых душ, украшая картину мистического совершенства.

Эверли ведёт меня налево, мимо исполинского тотема, стоящего на страже у причала. Мы проходим мимо столовой, где обедают студенты и приезжие исследователи, мимо западного домика, который служит общежитием и столовой для персонала, и мимо множества отдельных хижин, в которых живут основные исследователи. Эверли показывает на свой домик с видом на залив, номер шесть. Можно было ожидать, что женщина, стоящая во главе миллиардного фонда, выберет что-то помпезнее. Но именно эта непритязательность заставляет меня проникнуться к ней симпатией.

— Заходи в любое время. — Её голос звучит тепло, когда мы отдаляемся от её жилища. — Серьёзно. Днём, в полночь, на рассвете, если захочешь поговорить или просто помолчать рядом, моя дверь всегда открыта. Ты не одна здесь.

Фраза звучит как дружеское «я не начальница, а подруга», но что-то в её голосе заставляет задуматься: а почему мне вдруг понадобится ночная исповедь?

Она останавливается и указывает на тропинку, где деревья редеют, и я вижу поляну, на котором стоят лодки и пустые трейлеры.

— Если пойдём дальше, тебя ждёт «промокашка».

— Промокашка?

Она смеётся.

— Точно, забыла, что это канадский термин. Означает, что твои ботинки промокнут. Последние дни лило как из ведра, так что поля сейчас — сплошные лужи. Но тебе и не нужно будет туда ходить, разве что в лабораторию разведения. Или на поле под солнечной электростанцией — поиграть в бочче с пивом в ясный день. Погода ещё наладится. Всё остальное — технические постройки, которые поддерживают жизнь здесь.

Возвращаясь к главному зданию, она с гордостью рассказывает о самодостаточности комплекса: солнечные батареи, система очистки воды, огромные теплицы, сад, курятник и даже амбар с козами и свиньями.

— Если услышишь ночью душераздирающие вопли, не пугайся, это козы. — Её глаза лукаво блестят, заметив мою настороженность. — Они громкие и упрямые, а не потому, что мы их режем.

Что ж, хорошо, что сообщила.

— Что в плавучей лаборатории? — спрашиваю я, останавливаясь у причала. Прилив отступил, и трап почти вертикален, а воздух насыщен солёным запахом океана.

— Там насосы, резервуары и столы для кратковременного содержания морских образцов, — объясняет она. — Некоторые исследователи изучают только морское биоразнообразие и прибрежные экосистемы. Планктонов, морских звёзд, водоросли. Влияние климата на бактерии и вирусы в воде.

Хруст ветки за спиной заставляет меня обернуться.

Из-под деревьев выходит высокий мужчина и, не глядя на нас, направляется к причалу. По его сосредоточенному взгляду не скажешь, заметил ли он нас вообще.

А жаль. Потому что он, пожалуй, самый загадочный мужчина, которого я видела. Широкоплечий, в чёрном пальто, с короткими тёмно-рыжими волосами — цвета кедровой коры на закате. Его лицо словно высечено из мрамора знаменитым скульптором: острые скулы, сильная челюсть, лёгкая щетина. Даже рассеянный взгляд его холодных серых глаз кажется пронзительным, когда он осматривает туманный залив и спускается по крутому трапу.

— Это профессор Кинкейд, — тихо, но отрывисто говорит Эверли. — Он будет вести занятия в учебном центре вместе с профессором Тилденом.

Я наблюдаю, как Кинкейд шагает по причалу — легко и целеустремлённо — и поднимается на борт яхты, которую видела раньше.

— Это его лодка?

Она кивает.

— Он живёт на ней.

— «Митрандир», — вспоминаю я название. Как можно его забыть? Видимо, он фанат Толкина. — Погодите, тот самый Кинкейд, который писал тексты для сайта? Дэвид называл его доктором. Я не знала, что он будет преподавать.

Эверли молчит, пока я слежу, как он исчезает в каюте.

— Да. И он же будет твоим психологом, — сухо замечает она.

Я моргаю.

— Моим… что?

Она хмурит графичные брови, изучая моё лицо.

— Кинкейд будет твоим психологом. Разве ты не читала об этом в программе? Каждую неделю сеанс психологической поддержки. Опыт показал, что это необходимо. Изоляция — и территориальная, и от соцсетей — даётся студентам тяжело, особенно со временем. Добавь капризную погоду, и получишь идеальный рецепт для… ментального истощения, если можно так сказать. Казалось бы, ерунда, но когда здесь что-то идёт не так, это происходит мгновенно, и тогда… — Она замолкает, выражение лица становится мрачным, прежде чем она расправляет плечи. — В общем, это для безопасности и благополучия всех. Тебе понравятся сеансы. Всем нравятся.

— То есть этот мужчина будет моим преподавателем и психологом?

— Да. Сперва он может показаться угрюмым, но ты к нему привыкнешь.

Я скорее встревожена. Да, он красив, но единственный раз, когда я добровольно пошла к психологу, был для диагностики СДВГ.

— А если я откажусь?

Уголок её губ приподнимается.

— Это обязательно, Сидни.

По её тону ясно: альтернатива — первый же самолёт домой.

Но мой первый импульс — всегда бунтовать. Я напрягаюсь, готовая протестовать. Принудительные сеансы с психологом? Нет, спасибо.

Эверли, кажется, чувствует это. Она поворачивается ко мне, слегка наклоняется, и я снова ловлю аромат жасмина, тону в зелени её глаз. Они точно такого же оттенка, как мох на деревьях.

— У нас есть поговорка, — тихо говорит она. — Не пытайся изменить поселение. Позволь поселению изменить тебя.

Запоминающаяся фраза.

Но всё же я невольно задумываюсь…

Изменить меня во что?

ГЛАВА 4

Когда мне было восемь лет, я решила, что стану безумным ученым. Не просто ученым — именно безумным. У бабушки была замечательная коллекция классических фильмов на кассетах, и я помню, как снова и снова смотрела и оригинальный «Франкенштейн» с Борисом Карлоффом, и пародийный «Молодой Франкенштейн» Мела Брукса, пока пленка не истончилась. Неважно, что один был ужастиком, а другой — комедией. Оба убедили меня, что стать доктором Франкенштейном — достойная цель. Я хотела создавать жизнь, восхищаться магией научного творчества, стирающей границы возможного. Хотела одержимо погружаться в исследования, забывая обо всем остальном. Хотела оставить след в этом мире — любой ценой, даже ценой собственного рассудка.

Бабушка поощряла эту одержимость — не безумие, конечно, но хотя бы научную часть. Мы жили более чем скромно: ее скудная пенсия и заработки отца-рыбака. В общем, были за гранью бедности. Папы почти никогда не было дома, так что воспитанием занималась бабушка. Она часто говорила, что в молодости мечтала стать ботаником, но родители настаивали, что ее предназначение — быть домохозяйкой. Так я стала девочкой, реализующей ее несбывшиеся мечты.

Она покупала мне дешевые научные наборы из магазина «все за доллар» — для сбора и изучения жуков или цветов. Иногда мастерила их сама, и я, сидя за потертым столом нашего трейлера, наблюдала, как ее узловатые, словно корни кедра, руки прилаживают лупу к плоскогубцам. «Так настоящие ученые делают полевые исследования», — говорила она. А потом я бежала в лес за трейлерным парком в Кресент-Сити и не возвращалась, пока небо не становилось цвета подбитого фрукта, а мои голые ноги не покрывались царапинами от стеблей ежевики и грязью.

Хотелось бы сказать, что мои эксперименты были безобидными, но это не так. Нет, я не отрывала крылья бабочкам и не жарила муравьев под микроскопом со злодейским хохотом. Все было методично и обдуманно. Я разрезала грибы, растущие на пнях, поджигала их края спичкой, наблюдая, не проявят ли они признаки боли (очевидно, нет, но мне было любопытно). Когда бабушке нужно было работать в огороде, я посыпала слизней солью — просто чтобы увидеть, как они умирают. Я не пыталась мучить живых существ; все делалось во имя науки и чистого любопытства.

И чертовой скуки бедности.

Но бабушке я, конечно, не рассказывала о своих экспериментах. Хотя и обожала термин «безумный ученый», понимала: если раскрою правду, мне влетит. Мальчишкам прощают жестокость, но если девочка делает то же самое — пусть даже ради науки — проблемы будут серьезнее.

Мальчикам позволено быть безумными гениями. Но когда это делают женщины? Нас просто называют психами. И даже в восемь лет я понимала разницу.

Вот почему обязательные психологические сеансы так меня раздражают — слишком часто мне говорили «сходи к психиатру». Не потому что я женщина (хотя я заметила, что мужчинам такие советы дают редко), а из-за недиагностированного СДВГ. Я ненавидела свою вспыльчивость, когда малейшая критика или отказ воспринимались как конец света. Особенно перед месячными любая мелочь могла спровоцировать эмоциональный шторм. Бывшие парни (и одна бывшая девушка, да, было дело) называли меня «безумной», «психопаткой», «чокнутой» — только потому, что я не умела контролировать эмоции.

Когда мне наконец поставили диагноз, в голове будто щелкнул выключатель. Наконец-то объяснение, почему я такая. Но хотя нейроотличия сейчас диагностируют чаще, стигма никуда не делась. Многие до сих пор считают, что мы притворяемся; не понимают, что дело не в лени, а в невидимых стенах, мешающих делать даже то, что хочется. Когда они говорят «не переживай» или «не принимай близко к сердцу», то не осознают: мы часто не можем иначе. В итоге нас сторонятся, смотрят искоса, отпускают колкости о нашей «нестабильности» — особенно если мы женщины.

Я не хочу, чтобы Эверли считала меня нестабильной. И чтобы профессор/доктор Кинкейд так думал. Но если они узнают правду, именно это и произойдет. Если я не соответствовала моральным стандартам Стэнфорда, то здесь и подавно не пройду проверку.

К счастью, Дэвид так и не появился с требованием отправить меня обратно на гидросамолете. Эверли продолжила экскурсию, приведя меня к обрыву с видом на залив, где стоит беседка с кедровой крышей — укрытие от дождя с пикниковым столом, испещренным инициалами и рисунками. Потом мы отправились на пляж Мадрона, названный так из-за одинокого дерева мадроны у кромки воды.

— Здесь их называют деревьями арбутус, — Эверли проводит рукой по красной, отслаивающейся коре, — но мой отец считал, что американское название звучит лучше. Раньше фонд назывался Институт Джонстона, но это дерево вдохновило его на перемены. Обычно они не растут так далеко на севере острова Ванкувер, их больше вокруг Виктории и островов Галф, где суше. Но отец говорил, что в этом дереве, а значит, и в этом месте, есть что-то особенное. И он был прав.

Во время экскурсии я подавляла миллион вопросов. Хотела спросить о грибе, который нашли здесь, о том, что делает это место уникальным. Фонд так скрытен, что я даже не знаю, как он выглядит. Возможно, я уже прошла мимо и не заметила (хотя сомневаюсь — разве что под елью Ситха заметила лисички с радужным отливом).

После осмотра временных домиков для исследователей и северного общежития с офисами администрации мы останавливаемся у двух зданий, соединенных дорожкой.

— Вот и конец нашей экскурсии — и два самых важных места, — говорит Эверли, кивая на левое здание. — Это лаборатория. Ты будешь там раз в неделю на занятиях у доктора Джанет Ву, нашего генетика.

— Только раз в неделю? — спрашиваю я. — Я думала, буду жить там днем и ночью.

Эверли изучающе смотрит на меня.

— Для большинства студентов знакомство с лабораторией проходит постепенно, — осторожно отвечает она. — Там кипит реальная работа, и у нас свои методы. Я знаю о твоем опыте, особенно с эДНК⁹ и твоим проектом по «Археоризомицетам»¹⁰ — кстати, потрясающие находки. С нетерпением жду обсуждения. Но даже так, у нас здесь особый подход. Уверена, к концу лета ты будешь там так же часто, как и я.

Хотя она завершает речь яркой улыбкой, я не могу не почувствовать разочарование. Мне нужна эта стажировка для рывка вперед. Работа в настоящей лаборатории такого уровня, бок о бок с гениальными учеными, может изменить все. Просто получить степень — мало. Я хочу стать кем-то большим, чем очередной аспирант.

Это место должно сделать меня выдающейся.

А теперь, когда диплом под вопросом, оно нужно мне как никогда.

— Так чем же я буду заниматься? — спрашиваю я, стараясь скрыть досаду. «Аддерал» уже едва справлялся с моими эмоциями.

— Многим, не переживай. — Она указывает на второе здание. — Это учебный центр. Утром у тебя будут занятия с профессором Кинкейдом или Тилденом. А после обеда — экспедиции за образцами.

— За грибами? Вашими грибами?

— Частично, — отвечает она с легким укором, и я понимаю, что была слишком резкой. — Мы пытались выращивать образцы в лаборатории, но они не приживаются. Но вы не просто сборщики грибов, если ты об этом. Вы ищете следующее великое открытие — каким бы оно ни было. Полуостров Брукс — прямо у нашего порога, дикий и неизученный. Его вершины не затронул ледниковый период, и там есть растения, животные и грибы, которых больше нет нигде.

— Так вы нашли ваш гриб?

— «Аманита эксандеско», — отвечает она.

Я на секунду задумываюсь.

— Официальное название?

Она кивает, и я мысленно перевожу с латыни.

— «Excandesco». То есть он светится? Он люминесцентный?

Ее улыбка становится загадочной.

— Узнаешь со временем. А теперь давай познакомим тебя с остальными студентами. — Она легонько касается моего плеча, указывая на дверь учебного центра.

Я начинаю нервничать. Последнее, чего хочется, — входить туда, как первоклашка в первый день школы. Я и так опоздала; наверняка занятия уже закончились.

— Все в порядке, Сидни. — Эверли слегка толкает меня вперед. — Это просто твои коллеги. Они не кусаются. Хотя одно гнилое яблоко всегда находится, правда?

Главное, чтобы это была не я. Делаю глубокий вдох. Социальная тревожность зашкаливает, ладони вспотели, сердце колотится в горле, но при ней я не могла показать слабость. Придется проглотить смущение.

Она открывает дверь и подталкивает меня внутрь.

Комната оказалась уютнее, чем я ожидала. Вместо лекционного зала — атмосфера ретрита для медитации. У доски стоит мужчина в красной клетчатой рубашке с маркером в руке, светлые волосы зачесаны за уши. Наверное, профессор, но выглядит он скорее как тридцатилетний серфер. Настоящий гуру.

Студенты сидят за длинными столами или на подушках на полу, устеленном коврами. В дальнем углу потрескивают дрова в камине, наполняя комнату теплом. Я быстро пересчитываю — десять человек. Амани среди них нет. Значит, я не последняя.

— А, ты, наверное, Сидни, — преподаватель хлопает в ладоши. — Лучше поздно, чем никогда. Я профессор Тилден, но можно Ник.

Я робко машу, криво улыбнувшись.

Убейте меня.

— Не волнуйся, — продолжает он, — я не заставлю тебя рассказывать три факта о себе перед всеми.

Слава богу.

— Я сделаю это за тебя, — добавляет он.

Черт.

Щеки моментально краснеют.

— Ребята, это Сидни Деник. — Он произносит мое имя так, будто я плохо слышу. — Сидни из Стэнфорда. Она играет на тубе. И ее любимый гриб — призрачный.

Я фыркаю, качая головой.

— Что? — притворно удивляется он. — Неправда?

— Я в жизни не играла на тубе, — говорю я, озадаченно оглядывая аудиторию. Ожидаю, что они засмеются, ведь все понимают, что он шутит, но они смотрят на меня с каким-то странным выражением, будто обеспокоены. Наверное, им просто неловко за меня.

— О, кажется, я что-то перепутал, — говорит Ник. — Сидни классифицировала филум¹¹ для ранее неизвестного темного гриба. — Он смотрит на меня, приподняв брови. — Так?

Я киваю, бросая взгляд, который явно говорит: «Закрой уже рот, ради всего святого».

— Ладно, прекращаю тебя мучить, — смеется Ник.

Эверли сжимает мою руку.

— Я пойду, но было приятно показать тебе все вокруг. Увидимся позже, Сид.

Затем она уходит, и я внезапно чувствую себя совершенно потерянной. Хотела бы я, чтобы Амани была здесь — хотя бы одно знакомое лицо.

К счастью, девушка, сидящая в конце стола, отодвигает пустой стул рядом с собой и кивает мне в знак приглашения.

Я спешу к ней и сажусь.

— Спасибо, — говорю я, стараясь говорить тихо, пока Ник начинает рассказывать о мощности солнечной электростанции. Что-то про то, что электричество в домиках иногда отключают, чтобы обеспечить бесперебойную работу лабораторий, поэтому у нас в комнатах есть фонарики и свечи.

— Я Лорен, — представляется девушка. Она красивая, с длинными конечностями и светлыми волосами до подбородка, на пару оттенков светлее моих.

— Сидни, — говорю я, хотя она уже знает.

— Да, тубистка, — серьезно говорит она, затем широко улыбается.

— Ага, — медленно отвечаю я. — Это было чертовски неловко.

— Не переживай. Он так со всеми делал, — успокаивает она. — По одному. Как в первый день в лагере. Что, в общем-то, так и есть.

— Это немного утешает, — признаю я. Лорен уже кажется человеком, с которым легко общаться. — Что я еще пропустила?

— Только экскурсию по территории, — говорит она. — Потом мы вернулись сюда, и он просто подробнее объясняет, как здесь все устроено.

— А, понятно. Эверли мне все показала.

Она с удивлением смотрит на меня, и я понимаю, что это могло прозвучать как хвастовство. Но Лорен улыбается.

— Ну, если бы был выбор, я бы тоже предпочла приватный тур. Зато теперь ты не знаешь три факта о каждом в этой комнате, да? Например, — она указывает на белого парня с коротко стриженными каштановыми волосами впереди. — Это Альберт. Он помешан на морских ежах. А видишь того японца? Это Тошио, он разработал видеоигру с другом, которую выкупила «Microsoft» или типа того. Девушка с длинными темными волосами на подушке? Это Наташа, у нее дома три мопса, и она уже скучает по ним. А парень в конце стола? Его зовут Мунавар, и он сказал, что взял с собой только футболки с мемами про грибы.

— Привет, я Мунавар Хатун из Бангладеша, — парень машет, наклоняясь вперед. — Сегодня на мне как раз такая футболка. Тут написано: «Я весельЧага»¹². Поняла?

Он указывает на свою футболку.

— А еще у Мунавара отличный слух, — шепчет Лорен, наклоняясь ко мне.

Я не могу сдержать смех, прежде чем снова обращаю внимание на преподавателя. Ник продолжает рассказывать о системе: наш мусор каждое утро сжигает их разнорабочий Кит, которого нужно называть только «Разнорабочий Кит», а по выходным мы свободны в пределах отведенных зон.

— Значит, по выходным можно тусить? — спрашивает Мунавар. Его голос серьезен, но глаза сверкают.

— Значит, вы свободны делать что хотите в разумных пределах, — отвечает Ник. — Вы все взрослые люди, но это частная территория. Мы не хотим, чтобы вы уходили далеко — не только потому, что это опасно без сопровождающего, но и потому, что рядом земли местного племени. Выходить на их территорию незаконно, и мы не хотим проявлять неуважение, верно?

Лорен поднимает руку.

— Но технически вся эта земля — их собственность, да?

Еще одно очко в пользу Лорен.

— Мы арендуем землю у народа Кватсино, — говорит Ник. — Но да, ты права, Лорен. Мы находимся на их территории.

— А почему это опасно без сопровождающего? — спрашивает парень за столом передо мной, его голос становится глубже, будто он пытается звучать угрожающе, развалившись на стуле. — Вы же сами сказали, что мы будем проводить много времени в лесу, собирая образцы и разбивая лагеря.

— У тебя есть опыт с медведями? Волками? С лосями Рузвельта, которые становятся настолько территориальными, что могут распороть тебе кишки? — спрашивает Ник, и впервые за все время он выглядит строгим.

Лорен что-то пишет на листке и передает мне: «Это Клэйтон. Он мудак. Это все, что нужно знать».

Я обмениваюсь с ней сухим взглядом. Точно, мудак.

— Конечно есть, — отвечает Клэйтон, откидываясь еще дальше. — Я из Монтаны. Наверное, я убил десяток медведей, когда тебе еще пеленки меняли.

Ник хмурится. Он как минимум на десять лет старше Клэйтона.

— Это тебе не поможет.

— А как насчет выпивки? — продолжает Клэйтон. — Я не видел бара в столовой.

Ник вздыхает.

— Раз в неделю мы отправляемся на лодке в Порт-Элис за провизией. Даете нам деньги — мы покупаем, что хотите. Сигареты, алкоголь, комиксы «Арчи», что угодно.

Я внутренне выдыхаю. Хотя бы алкоголь здесь не так легко достать.

На этом занятие заканчивается. Ник сообщает, что ужин в шесть, то есть через час, и что за ужином будет несколько речей, так что пропускать не стоит. Я и так не собиралась; живот уже урчит. Ведь лишь перекусила перед вылетом. Кажется, это было в прошлой жизни.

Все встают и начинают переговариваться, все еще немного неловко, что, наверное, нормально, когда кучка ботаников оказывается в вынужденном соседстве.

Но этот мудак Клэйтон направляется прямиком ко мне.

— Так ты Сидни, — говорит он. Напоминает моего школьного бойфренда-спортсмена, у которого тоже были кудрявые каштановые волосы и вечно самодовольная ухмылка (и который тоже был мудаком), хотя его бы точно не застали за изучением чего-то научного (или вообще чего-либо… зачем я с ним встречалась?).

— Да, это я, — отвечаю, замечая, как остальные студенты наблюдают за нами, будто ожидают драки.

— Думаешь, ты особенная, да? — говорит он.

— Клэйтон, — предупреждающе говорит невысокий азиат, кладя ему руку на плечо. — Не надо.

Я качаю головой, сбитая с толку.

— Я никогда такого не говорила.

Клэйтон прищуривается.

— Ага. Ты права. Вижу, что нет.

Затем он разворачивается и уходит, а азиатский парень следует за ним.

— Он не «весельчага», — говорит Мунавар, делая кавычки в воздухе.

Я смотрю на Лорен.

— Что это было?

Она закатывает глаза.

— Какая разница? Не обращай на него внимания.

«Похоже, мы нашли гнилое яблоко», — думаю я. Интересно, знала ли Эверли о Клэйтоне заранее. Я надеялась, что они берут только студентов без темного прошлого.

Хотя, с другой стороны, я же здесь.

Теперь, когда конфликт исчерпан, мы выходим из здания. Эта драма вернула меня в школьные времена, что раздражает, ведь нам всем, наверное, уже за двадцать. Вероятно, так и бывает, когда ты заперт с учеными в одном месте. Надеюсь, со временем станет лучше, а не хуже.

Так как я пришла последней, я и ухожу последней. Иду за Лорен, немного отставая, чтобы рассмотреть картину на стене — красно-белую мухоморовидную поганку. Интересно, это и есть их «Аманита эксандеско»?

Дверь почти закрывается у меня за спиной, но я успеваю придержать ее предплечьем, выходя как раз в тот момент, когда кто-то снаружи пытается ее открыть.

И я сталкиваюсь лицом к лицу со своим будущим психологом.

ГЛАВА 5

— Простите, — торопливо говорю я, врезаясь в грудь доктора Кинкейда. Он сложен, как каменная стена, но всё же делает несколько шагов назад, и его поразительные глаза на мгновение расширяются.

— Извиняюсь, — произносит он, и от его голоса по моему позвоночнику пробегает дрожь. Я всегда была падка на голос. Если у мужчины низкий, хрипловатый тембр, чуть грубый, чуть тягучий, — у меня подкашиваются колени. А если к этому добавляются мускулистые предплечья и сильные руки, то это для Сидни — святая сексуальная троица.

Мой взгляд падает на его руки, сжимающиеся и разжимающиеся в кулаки так, что это невольно напоминает мне знаменитый кадр с мистером Дарси из «Гордости и предубеждения». Определённо подходит под описание, хотя под чёрным шерстяным пальто, куда более уместным в зимний холод, чем в тёплый вечер, я не могу разглядеть его предплечья. Два из трёх — тоже неплохо, хотя, судя по ширине плеч, я готова поспорить, что его предплечья заслужили бы полный комплект.

«Хватит», — одёргиваю я себя. — «Последнее, что тебе сейчас нужно, — похотливые мысли к собственному профессору и психологу».

Старые привычки умирают тяжело.

— Если позволите, — произносит он, всё ещё держась на расстоянии и указывая на дверь, которая успела закрыться. Похоже, тот хочет избежать неловкого общения, и я понимаю, что, наверное, таращусь на него, как влюблённая дурочка.

Но, обойдя меня, он на мгновение встречается со мной взглядом — и я клянусь, мир замирает. Туман словно окутывает нас, отсекая редкие крики воронов и протяжного, печального свиста дрозда, пока не остаётся только тишина. Его тёмные, низко опущенные брови отбрасывают тень на глаза, а радужка — призрачный оттенок серого, в точности как туман. Взгляд его невыносимо яркий, электрический, пронизывает до самой души, будто он видит меня всю.

И то, что он видит, пугает его.

Настолько, что быстро отводит взгляд.

— Я Сидни Деник, — выпаливаю я, не желая, чтобы он просто ушёл и чтобы мой будущий психотерапевт составил поспешное мнение. — Я учусь в вашем классе, — добавляю, и тут же внутренне морщусь: конечно, я учусь в его классе. Здесь все учатся.

Он замирает, длинные пальцы обхватывают дверную ручку. Потом кивает, облизывает губы, колеблется. Затем на миг закрывает глаза и поворачивается ко мне.

Он снова смотрит прямо, и теперь в его взгляде меньше напряжения. По-прежнему хранит в себе какую-то необъяснимую отстраненность, но суровость сменилась мягкостью. Морщинки в уголках глаз выдают его возраст — около сорока.

Он вытирает ладонь о пальто.

— Простите. Руки чистые, но пахнут соляркой. — Он пожимает мою руку крепко и твердо, его ладонь теплая, и от прикосновения будто разряд пробегает от его кожи к моей. Не так, чтобы ударить, но достаточно, чтобы вспыхнули нервные окончания и по спине разбежались искры. Он держит мою руку дольше, чем это уместно, и чем дольше держит, тем глубже становится его взгляд, пока я не ощущаю, как он начинает расплетать во мне что-то, чего я расплетать не хочу.

Он тяжело сглатывает, губы сжимаются в жёсткую линию, и он отворачивается, отпуская мою руку. Опять нервно шевелит пальцами у бедра.

— Уэс Кинкейд, — говорит он, прочищая горло.

— Мне звать вас профессор Кинкейд или доктор Кинкейд? — удаётся спросить мне.

— Как угодно, — отвечает он, голос становится ещё более хриплым. Он снова прочищает горло. — Вы предпочитаете Сидни или Сид?

— Как угодно, — повторяю я. — Думаю, буду звать вас просто Кинкейд.

Он мягко, искренне улыбается, будто я его позабавила. Глаза светлеют, лицо слишком красивое, черт его побери.

— Тогда буду звать вас Сидни, если не скажете иначе.

— Друзья зовут меня Сид, — говорю я с намёком. — Не знаю, будем ли мы друзьями.

Я понимаю, что флиртую, и не должна, совсем не должна, но он, похоже, не смущён.

— Поживём — увидим, — произносит он. — Только не опоздайте завтра на занятия. — Его лицо принимает суровое выражение, которое у него получается на удивление хорошо, но я понимаю, что это в шутку.

— Не опоздаю, — отвечаю я. Он кивает и исчезает в здании.

Я стою ещё мгновение перед закрытой дверью, ощущая странное отчуждение. Туман вокруг, кажется, начинает рассеиваться под солёным бризом, свет становится ярче. Я подношу руку к носу. Она и правда слегка пахнет соляркой, но еще чувствую табак. Наверное, он курит.

В любом случае, это не так уж противно. Я держу руку у лица, пока иду к главному корпусу. Этот запах навевает смутное воспоминание, что-то из детства, что-то тёплое. Моя бабушка годами выкуривала легкие «Мальборо», а отец всегда пах соляркой своих рыбацких лодок.

От этого воспоминания грудь сжимает боль. Горе странная штука. Оно живёт рядом с тобой — то тихо, то внезапно прорывается сквозь случайную мысль, воспоминание или запах, словно кулак пронзает сердце, заставляя пережить всё заново. Я часто думаю о горе как о бесконечном цикле, змее скорби, пожирающей собственный хвост.

Отец умер три года назад, и теперь я могу вспоминать его без слёз почти каждый день. Мы никогда не были особенно близки — он редко бывал дома, — но у нас всё же были хорошие отношения. Мы были как корабли, расходящиеся в ночи, и, учитывая его занятие, — в буквальном смысле. Иногда мне кажется, что моя склонность забывать что-то, если этого нет рядом, — та самая «проблема с постоянством объекта»¹³ — спасает меня от безумия и горя. Это один из немногих подарков, что даёт мне СДВГ. Второй — способность уходить в гиперфокус и одержимость тем, что я люблю, что и делает мои оценки отличными — но только по предметам, которые мне нравятся. (Поэтому тот курс по математическому анализу был сущим адом).

Глухое воркование ворона заставляет меня поднять взгляд. Он сидит на верхушке тотемного столба впереди. Я прошла мимо корпуса и даже не заметила.

Инстинктивно тянусь в карман куртки за телефоном, чтобы сделать фото: ведь на верхушке тотема тоже ворон, и на фоне тумана это было бы потрясающе. Но пальцы нащупывают пустоту — я вспоминаю, что телефона у меня нет, и ещё долго не будет. Мысль вызывает нервное напряжение, словно у меня отняли конечность. Но я снова напоминаю себе, что так будет лучше.

Достаю из кармана часы. До начала ужина ещё сорок пять минут. Могу пойти в комнату и распаковать вещи, но это кажется слишком утомительным. Могу подождать в столовой, но приходить так рано и сидеть одной не хочется.

Я решаю прогуляться к беседке, идя по каменной дорожке, что извивается между зарослями салала. Мокрые, плотные листья скользят по моим ногам, оставляя влажные следы на джинсах.

Маленький полуостров, на котором стоит беседка, безлесен, здесь лишь скалистые выступы и мох, и отсюда открывается прекрасный вид на залив — по крайней мере, в ясную погоду. Сейчас же я вижу только причал и плотное покрывало тумана. Где-то там, за ним, простирается дикий Северный Тихий океан, где рифы, скалы и крошечные островки гасят его мощь, пока до залива докатываются лишь мягкие волны. Здесь тихо, спокойно. Я усаживаюсь на столешницу деревянного стола для пикника и пытаюсь сделать несколько глубоких вдохов. Слышу крик белоголового орлана, но всё остальное остается призрачным.

Говорю себе, что иногда грустить — нормально. Что сделанного не вернуть. Что, как бы ни сложилось, даже если завтра утром выяснится, что я потеряла стипендию и меня отправят домой, то справлюсь.

«И где теперь мой дом?» — думаю я, чувствуя поднимающуюся тревогу. У меня больше нет дома. Я сдала ключи. Не смогу жить в кампусе. Придётся искать работу, когда вернусь, но пока не найду — останусь без крыши. Жить в районе залива я уже не смогу — слишком дорого. Куда мне тогда податься?

Чёрт, я в полной заднице.

Провожу пальцами по старым доскам стола, по вырезанным и процарапанным надписям.

Э.ДЖ+М.П

Ник пахнет, как серфер.

Мартин любит Эми.

Не ешь тех, кто ходит. Не ешь тех, кто говорит.

Джессика…

И дальше кто-то что-то написал, но зачеркнул.

Не доверяй никому.

Они все тебе лгут.

Я замираю на этой надписи и тут слышу шорох в кустах за спиной.

Оборачиваюсь и вижу вспышку пастельно-розового хиджаба и дружелюбное, улыбающееся лицо.

Сердце подскакивает.

Амани?

— Пошли, Сид! — кричит Амани, маша рукой. — Опоздаешь на ужин! — и тут же скрывается в кустах.

— Подожди! — кричу я, поднимаюсь и выбегаю из беседки. — Амани!

Я едва не поскальзываюсь на мху, но удерживаюсь и бегу по тропинке, пытаясь догнать её. Но она невероятно быстра.

Когда главный корпус уже виден, её и след простыл.

— Амани! — снова кричу я, оглядываясь и вижу только Лорен, Мунавара и ещё одного парня, выходящих из здания.

— Эй, тубистка! — приветствует меня Мунавар.

Подбегаю к ним.

— Вы не видели Амани?

Лорен хмурится:

— Кого?

— Амани, — говорю я, окидывая взглядом территорию. — В розовом хиджабе. Её не было на занятии, но она летела со мной на самолёте.

Лорен качает головой:

— Нет, такую здесь не видела. Готова к ужину?

— Наверное, — отвечаю я с неохотой. Амани сказала, что я опоздаю. Может, она уже внутри, в столовой.

— Я Джастин, — говорит третий парень, пока мы идём. — Джастин Вонг. — Он симпатичный, высокий, с густыми чёрными волосами и самоуверенной улыбкой. По тому, как на нём сидит флисовая куртка, видно, что он занимается спортом. — Я, кстати, и правда играл на тубе в старшей школе.

Я смеюсь:

— Может, Ник что-то перепутал, — делаю паузу. — Слушайте, вас не смущает, что мы так мало будем работать в лаборатории?

— Лабораторная рутина меня утомляет, — весело отвечает Лорен. — Моя специальность — лесная биология, университет Виктории. Я больше люблю быть в лесу, чем в помещении.

— Я в морских науках, — говорит Джастин. — Когда не буду в воде, буду в плавучей лаборатории.

Я смотрю на Мунавара, который в футболке с шуткой про грибы. Он улыбается и кивает:

— Я просто рад быть здесь.

Мне стоит взять с него пример.

Мы заходим в столовую, которая куда уютнее, чем может показаться её название. Она напоминает гостиную главного корпуса, только вместо кресел здесь длинные деревянные столы с клетчатыми красными скатертями и удобными стульями. Возле одного конца стола горит камин, а другого — оживлённая кухня, откуда доносится запах жареной курицы.

Окидываю взглядом зал, но Амани здесь нет.

Один стол уже занят, мы садимся за другой, пока остальные студенты подтягиваются. Шум негромких разговоров и скрип стульев наполняет пространство. Седоволосая сотрудница с косами выходит из кухни с двумя кувшинами воды и наполняет стаканы. Я всё продолжаю озираться по сторонам, ожидая, что Амани появится. Может, она в туалете.

В углу, рядом с камином, открывается дверь, и в зал входит Дэвид Чен, за ним — Эверли, Ник и трое незнакомцев: белый мужчина в идеально сидящем костюме с чёрными, словно покрашенными, волосами, с глубоко посаженными, бусинками-глазами и прямой осанкой; азиатка в очках с длинными волосами; темнокожая женщина с множеством ожерелий поверх лабораторного халата и широкой улыбкой; и латиноамериканец с бритой головой, который машет нам. Почти закрывшуюся дверь мягко придерживает и протискивается внутрь Кинкейд, присоединяясь к ряду людей у камина.

— Добрый вечер, студенты, — говорит Дэвид, складывая руки. — Добро пожаловать в поселение. Я знаю, вы голодны и, наверное, устали, поэтому не буду задерживать. Просто хочу представить команду. Кого-то из них вы, возможно, уже знаете, кого-то — нет, но к концу ваших шестнадцати недель, мы с вами двенадцатью сблизимся.

Двенадцать. На занятии нас было одиннадцать. Амани там не было.

Я оглядываюсь — нас шестеро за одним столом, еще шестеро за другим.

Двенадцать.

В конце сидит девочка с веснушками и кудрявыми рыжими волосами. Раньше ее в классе не было. Она оперлась подбородком на руку и внимательно смотрит на Дэвида, словно зачарованная.

Я собираюсь подтолкнуть Лорен и спросить, кто это, когда голос Дэвида становится громче. Смотрю на него и удивленно замечаю, что он глядит прямо на меня. Клянусь, все смотрят на меня, словно ждут, что я обращу внимание.

— Позвольте представить вам генерального директора и операционного директора фонда «Мадрона» — доктора Эверли Джонстон и доктора Майкла Питерсона, — говорит Дэвид.

Слышатся аплодисменты. Поскольку все смотрят на меня, я тоже хлопаю, хотя это движение вызывает у меня головную боль — обычное дело, когда долго не ешь. Надеюсь, меня вскоре накормят, пока я не превратилась в настоящую злюку от голода.

К счастью, пока Майкл говорит, приносят закуску — крем-суп из моллюсков в хлебной булочке.

— Это уже седьмой год нашей программы для аспирантов, — начинает он. Время от времени он улыбается, но улыбка не искренняя. В нем чувствуется холод, и дело не только в глубоко посаженных глазах и ярко выраженных бровях, из-за которых он кажется постоянно сердитым. Я сразу испытываю к нему неприязнь. — Мы начали с пары студентов, потом было шесть, а теперь — дюжина. Скажу честно, летний сезон — мой любимый именно по этой причине. Из-за вас. Вы дарите жизнь поселению, этой земле. Представьте себе нас, исследователей, которые долго находятся в изоляции. Мы любим нашу работу, и природа здесь прекрасна. Это словно жить в раю, созерцая творение Бога, в то время как мы сами творим, — его взгляд скользит по остальным докторам, которые улыбаются и кивают, все, кроме азиатской женщины, смотрящей в пол, и Кинкейда, который глядит прямо перед собой, заложив за спину руки.

— Но вы все, — продолжает Майкл, вновь глядя на нас, — вы делаете нашу жизнь здесь куда интереснее. Вы не просто студенты, не чужаки, вы — неотъемлемая часть нашей работы. Вы — свои. Так что, думаю, я не одинок, когда говорю: добро пожаловать в семью.

Опять аплодисменты. Если бы это была речь Эверли, я бы поверила, но по какой-то причине словам Майкла не доверяю ни на йоту.

Я возвращаюсь к своему супу. Он насыщенный, идеально соленый, с крупными кусками дикой семги, и слушаю, как остальные ученые представляются. Азиатка — доктор Джанет Ву, очень мягкая, кажется, ей некомфортно быть в центре внимания, именно она будет учить нас в лаборатории. Затем — женщина с ожерельями, жизнерадостная Изабель Карвальо из Бразилии, руководитель геномной лаборатории. И мужчина с бритой головой — Габриэль Эрнандес из Мексики, глава морских наук.

Потом Кинкейд. Он очень краток — просто называет свое имя и больше ничего не говорит. Кажется, он человек немногословный.

Когда они заканчивают, то уходят, и нам приносят жареную курицу. Несмотря на голод, я смогла съесть только половину супа и сомневаюсь, что смогу осилить курицу.

Я снова толкаю Лорен.

— Кто эта рыжая? — спрашиваю, стараясь не слишком заметно указать на девушку.

Она бросает взгляд и качает головой, насаживая курицу на вилку.

— Не знаю. Ее не было в классе. Новенькая?

Но если она новенькая, то где Амани? Здесь двенадцать человек. Амани была бы тринадцатой?

Я не говорю об этом Лорен — не хочу показаться одержимой и странной в первый же день. Честно говоря, не понимаю, почему я так зациклена на Амани.

Хотя… возможно, понимаю. Чем больше я об этом переживаю, тем меньше думаю о своих настоящих проблемах. О той самой беде, что скоро должна случиться.

Когда ужин заканчивается, я иду в свою комнату распаковывать вещи, а Лорен, Мунавар и Джастин отдыхают в общей комнате. Мне бы хотелось присоединиться и попытаться быть общительной, но думаю, лучшее, что я могу сделать — принять «Найквил»¹⁴, который купила в аэропорту Ванкувера, и лечь спать.

Но после распаковки не могу найти ни «Найквил», ни свои наклейки с Ванкувера, ни брелок. Да и часть одежды исчезла. Клянусь, я брала белое худи «Стэнфорд», любимую пижаму (на самом деле это огромная футболка с Мисс Пигги¹⁵, которой уже лет десять и скоро она вся изорвется), и черные кроссовки «Найк». Теперь у меня только белые — и они вряд ли долго проживут в этой грязи.

Я сажусь на край кровати и пытаюсь вспомнить, куда могла положить вещи, решая, что, скорее всего, оставила их в гидросамолете. К счастью, нахожу бутылочку мелатонина и принимаю одну таблетку. Иногда он помогает, иногда нет, но я боюсь, что не смогу уснуть — мысли будут кружиться вокруг всех «что, если».

Стараюсь обустроиться как дома. Выполняю ночной ритуал: смываю макияж, ухаживаю за кожей, делаю упражнения для лица от боли в височно-нижнечелюстном суставе, выключаю свет. Вот-вот собираюсь лечь, как прохожу мимо окна.

И замираю.

Под кедром, освещенный только тлеющей сигаретой, стоит темная фигура. Я чувствую его взгляд на себе, хотя не могу разглядеть, кто это.

Он наблюдает за мной без стыда и смущения.

Потом медленно поворачивается и уходит.

И только тогда я узнаю его.

Кинкейд.

ГЛАВА 6

Я, наверное, сплю.

Точно сплю.

Лежу на кровати, комната погружена в темноту. Холодный воздух проникает через открытое окно, принося с собой аромат кедра, моря и табака.

Я голая, смотрю в потолок, а сильные теплые руки крепко держат меня за бедра, тянут к краю кровати.

— Какая красивая киска, — хриплый голос шепчет между моих ног. — Слишком тугая маленькая киска для такой грязной сучки.

Я краснею, слова разжигают меня так же, как его язык, скользящий между моими бедрами. Я хочу его так сильно, что готова содрать с себя кожу.

— Скажи мне, чего хочешь, Сид, — мужчина дует на мой клитор, и я сжимаю его голову ногами. — Хочешь, чтобы я лизал твою сладкую киску, пока ты не взорвешься и не будешь умолять меня? Сделать тебя такой мокрой, что ты будешь сквиртить прямо мне в лицо? Или этого уже недостаточно, чтобы тебя удовлетворить? Нет. Ты хочешь, чтобы я засадил свой член в эту тугую дырочку, хотя мы оба знаем, что он туда не влезет.

Я стону, поднимая бедра, прохладный воздух ласкает тело, соски твердеют, но это не гасит огня под кожей.

— Хочу… — шепчу охрипшим голосом, не в силах выразить словами весь этот бурлящий в душе порыв. Хочу, чтобы он унижал меня, хочу ощущать страх, который вызывают его слова, хочу избавиться от всех своих оков. Хочу его член, его руки, его язык. — Хочу, чтобы ты сказал мне заткнуться и терпеть, как грязная шлюха.

Зловещий хмык. Он поднимает голову, я поднимаю свою.

Наши взгляды встречаются — дымчато-серые глаза, которые смотрят прямо в душу.

— Это можно устроить, — тихо произносит Кинкейд с извращенной улыбкой.

Адреналин разливается по телу при одной лишь мысли, пока всё не начинает мутнеть, и погружается в черноту.

Потом — ничего.

Ничего, кроме желания, потребности и…

Резкий звонок будильника заставляет меня резко сесть. В панике оглядываюсь, ищу источник звука и бью по будильнику, пока тот не замолкает.

Я выдыхаю дрожащим голосом: «Чёрт возьми». Прижимаю пальцы к шее — пульс бешено стучит. Не могу понять — сердце бешено колотится из-за сна или из-за оглушающего будильника.

Наверное, и то, и другое.

Это был сон, правда?

Поднимаю одеяло, почти ожидая увидеть себя голой, но, конечно, я все ещё в своих шортах с грибами. Утренний свет льется через окно — оно закрытое.

Вспоминаю: перед сном я видела Кинкейда, стоящего под окном, курящего сигарету и смотрящего на меня.

Может, это тоже был сон?

«Ты должна надеяться, что это был сон», — говорю себе, вставая с кровати. Иду к окну и смотрю на кедр за стеклом, в тусклом и сером свете. «Тебе совсем не нужен профессор, который ошивается у окна».

И всё же от этой мысли у меня между ног пульсирует, хотя, наверное, эту остаточную возбужденность стоит списать на сон.

Я качаю головой и смотрю на часы — шесть тридцать утра. После завтрака, который в восемь, у нас будет занятие. Мне больше всего сейчас нужен холодный душ.

Беру косметичку и полотенце, выглядываю в коридор. Слышу шорохи в соседних комнатах, но одна из душевых в конце свободна, и я поспешно иду занять ее, чтобы никто не успел раньше.

Душ просторный и комфортный, но я не задерживаюсь — слышу стук в дверь.

— Пять минут, — звучит резкий голос. Я сразу понимаю, что это Клэйтон.

Я вздыхаю и начинаю аккуратно смывать кондиционер, стараясь не запачкать стены. Он фиолетовый, для нейтрализации желтизны в темно-русых волосах — дорожный миниатюрный флакон, украденный в момент отчаяния в «Таргете».

Выхожу из душа и одеваюсь в пижаму, как раз к тому моменту, когда он снова стучит. В полотенце идти мимо Клэйтона — слишком высокий риск.

Открываю дверь, он смотрит на меня с жадностью.

На мои груди, конкретно. Я крепко сжимаю полотенце.

— Надеялся, что это ты, — говорит он, едва встречая взгляд.

Я хмурюсь и прохожу мимо него, обходя его стороной, вода с волос стекает по спине.

— Эй, кажется, мы сначала не нашли общий язык, — кричит он вслед.

Игнорирую его. Не хочу создавать себе проблемы — учитывая моё положение, но если он продолжит в том же духе и хоть немного попробует домогаться, я сдам его по полной.

Закрываю дверь на ключ, собираюсь. Пытаюсь забыть встречу с Клэйтоном, но мысли всё равно возвращаются к Кинкейду, ко сну. Он действительно стоял под моим окном? Помню, как собиралась выключить свет, и тут мой взгляд поймал тлеющий огонек. Сон казался таким реальным, но теперь уже кажется расплывчатым, как и все сны. Но он, курящий под окном? Это ощущается настоящим.

«И что с того?» — думаю я, доставая из шкафа маленький фен. Он не может выйти на перекур? Скорее всего, Кинкейд даже не смотрел на меня — я же не видела его глаза. Может, это был кто угодно другой.

Но чем больше об этом думаю, тем хуже становится.

Высушив волосы, задерживаюсь перед зеркалом. Фиолетовый шампунь действительно сработал — волосы стали светлее на несколько оттенков, теперь они медово-русые, и синий цвет глаз кажется насыщеннее. Провожу пальцами по щекам, сосредотачиваясь на челюсти — она всегда была широкой из-за постоянного скрежета зубами и напряжения, но, похоже, вчерашний массаж для лица сработал — лицо кажется более стройным. Наверное, это первый раз, когда я так внимательно смотрю на себя в зеркало. Чаще просто мельком бросаю взгляд, словно боюсь увидеть себя настоящую.

Но сейчас я заставляю себя смотреть. И с удивлением обнаруживаю в отражении другую себя. Более взрослую, закалённую и, надеюсь, мудрую.

Ту, кто определённо не должна желать, чтобы её новый профессор тайком наблюдал за ней ночью через окно.

ГЛАВА 7

После обеда — сытного овощного рагу с фасолью и тыквой, которое я ковыряла без особого аппетита — наша группа разделилась на две группы. Джастин, Нур, Альберт, помешанный на морских ежах, и рыжая Кристина из Чикаго отправляются к плавучей лаборатории работать с доктором Эрнандесом, а остальных отправляют к тотему, где уже ждет Ник.

Разговор с Кинкейдом все еще крутится у меня в голове, пока Ник раздает нам рюкзаки со всем снаряжением для сбора. Мне нужно взять себя в руки. Кинкейд сказал, что не следил за мной, и я ему верю, но то, что я так быстро отказалась от своего мнения, — тревожный знак. Не знаю, что именно в нем так действует на меня, но спишу всё на тот сон… эротического характера.

Ошибки мне уже дорого обходились, и хотя мое сексуальное влечение порой бывает чрезмерным, импульсивность можно обуздать. Хотеть профессора — не преступление, если не пересекать ни одной черты и все останется у меня в голове — это превратится в безобидное увлечение. А значит, нужно перестать быть такой… раскованной рядом с ним. Не сказать, что я флиртую, но определенно чувствую себя с ним свободнее, чем следовало бы. Надо остановиться, пока это не перерастет в гиперфиксацию с глупыми поступками.

Мы идем по лесной тропинке за корпусом. Ник говорит, что сейчас ею почти не пользуются — окрестности признаны охраняемой территорией, хотя примерно в пятнадцати километрах отсюда все же есть лесозаготовительный лагерь.

— Лагерь номер девять — наши ближайшие соседи, — говорит он, шагая впереди с кривой походной палкой. — Если вдруг случится какая-то чрезвычайная ситуация, а, конечно, такого не будет, просто идите по этой дороге. Путь тяжелый, но в итоге вы до них доберетесь. На юге от нас, у входа полуострова Брукс, есть резервация Чеклсет, но туда только по воде, и с разрешения.

«Хм, чрезвычайная ситуация», — думаю я. Они наверняка помогли бы и без разрешения. Интересно, какие вообще бывают ЧП в этом месте, но я не хочу портить атмосферу таким вопросом.

Туман начинает рассеиваться, солнце почти пробивается сквозь верхушки деревьев. Настроение у всех легкое, медный звон медвежьих колокольчиков на рюкзаках вплетается в звуки леса. По просьбе Ника достаю компас и наблюдаю, как стрелка поворачивается на северо-восток: справа земля выравнивается, слева из-под тянущихся ввысь ситхинских елей поднимается крутая гора. Ветви отзываются криками воронов, то и дело пролетают черные птицы, а из кустов доносится печальный зов пестрого дрозда. Я глубоко вдыхаю запах хвои и сырой земли.

Позади меня оказывается Клэйтон, но он разговаривает с темнокожим парнем из Лондона по имени Патрик.

— Боюсь, моего брата призовут, — говорит Клэйтон. — Когда он пошел в армию, войны ведь и в помине не было.

Я нахмуриваюсь, не понимая, о какой войне речь, но Патрик вдруг шикает:

— Ш-ш-ш.

Я оборачиваюсь. Патрик выглядит напряженным, возится с лямками рюкзака, а Клэйтон сверлит меня взглядом.

— Чего уставилась, принцесса? Не привыкла пешком ходить?

— Мне просто интересно, на какую войну собираются отправить твоего брата, — говорю я.

Он смотрит еще секунду, затем бросает:

— На Балканах какая-то заварушка. Дай угадаю — новости не смотришь? Думаешь, слишком умная или слишком «продвинутая» для этого?

— Клэйтон! — рявкает Ник спереди. — Хватит.

Я едва успеваю отвернуться, как спотыкаюсь о камень, но Мунавар мгновенно хватает меня за руку, удерживая.

— Спасибо, — говорю я, смущенно улыбаясь.

Отпускает мою руку, мягко кивая:

— Я тоже новости особо не смотрю. Слишком много драмы.

— Да, раньше смотрела, — отвечаю я. — Но это сбивает меня с толку, расфокусирует внимание… и в итоге вгоняет в депрессию.

— К счастью, здесь мы этого не получим, — вставляет Лорен. — И, думаю, нам от этого только лучше. Хотя, я бы хотела следить как там дела у Кардашьян.

— Разве кто-то еще смотрит это шоу?

Она смеется:

— Ты удивишься.

Мы идем дальше, дорога все чаще зарастает папоротником и розовым кипреем, пока Ник не уводит нас по тропинке в чащу. Вскоре выходим на небольшую поляну — трава ярко-зеленая, почти неоновая, по краям несколько ольх, а посередине темный пруд с кувшинками.

— Здесь и будем собирать, — говорит Ник, ставя рюкзак на траву. — Разойдитесь, но оставайтесь в пределах поляны, чтобы я всех видел.

— Хорошо, пап, — откликается Мунавар, и все смеются.

— Ладно, можете ходить парами, если хотите зайти глубже, — уступает Ник с тяжелым вздохом. — Но следите, чтобы вы все время разговаривали. Шум отпугнет животных, хотя и ваших медвежьих бубенцов должно хватить. И держите компасы под рукой. Не хочу, чтобы кто-то заблудился. Лес здесь умеет играть с восприятием.

Лорен глядит на меня с ожиданием:

— Ну что? Пойдем исследовать?

Я энергично киваю. Под пристальным взглядом Ника мы направляемся на восток, туда, где едва заметная оленья тропка петляет сквозь заросли винограда Орегона и крапивы — к последней мы не приближаемся. Ольха сменяется кедром и елью, и лес вокруг становится все темнее. Я знаю, что мы движемся к воде, и должно бы светлеть и редеть, но наоборот — ветви смыкаются над головой, закрывая небо, а подлесок густеет, цепляясь за одежду.

— Жутковато, — говорит Лорен, но на лице у нее видно озорство.

— Ага, — соглашаюсь я, окидывая взглядом мрак и чащу. — Такое чувство, будто за нами кто-то наблюдает, — добавляю, специально поддразнивая ее.

— Может, и правда наблюдает, — отвечает она с шутливой серьезностью, заправляя прядь за ухо. — Разве ты не знаешь, что у деревьев есть глаза?

Мы останавливаемся у рощи кедров. Лорен достает флягу с логотипом Фонда Мадрона и делает несколько больших глотков. Перед нами возвышается настоящий гигант — западный кедр в несколько метров толщиной, старше и массивнее всех остальных. Я невольно кладу ладонь на его шершавую, красноватую кору. Глаза сами собой смыкаются. Вспоминаю слова Лорен. У деревьев, может, и нет настоящих глаз, но они общаются между собой через подземные нити мицелия. Микоризная сеть позволяет им передавать питание молодым саженцам в тени, чтобы те выжили. Они видят — без глаз.

— Это материнское дерево, — шепчу я. — Самое старое и сильное, с самыми глубокими грибными связями, способное уловить сигнал бедствия от других и отправить им воду.

Я чувствую, что если сосредоточусь достаточно сильно, то смогу почти услышать, как дерево пытается заговорить со мной.

Словно оно считает, что я в беде.

«И правда, — мысленно признаюсь я. — Я действительно в беде. Кажется, весь мой мир вот-вот рухнет».

И вдруг в голове вспыхивает образ.

Темноволосая девушка в ночной рубашке висит на дереве, ее шея сломана.

Мертвая.

Я резко вдыхаю и отступаю, распахнув глаза.

— Похоже на гриб сине-фиолетового окраса, — говорит Лорен. Она стоит на коленях, проводя пальцами по голубым прожилкам на коре, и не замечает моего состояния.

«Спокойно», — приказываю себе, и видение постепенно растворяется, пока я забываю детали, но точно знаю, что что-то видела.

— Стоит взять образец? — спрашивает Лорен, поднимая взгляд. Лоб ее хмурится. — Ты в порядке? Ты побледнела.

— Все нормально, — быстро отвечаю я. — Давай продолжим.

— Ладно, — соглашается она, вытирая ладони о джинсы. Мы двигаемся дальше, и я плетусь за ней, чувствуя, как в голове гудит и земля качается под ногами. Кажется, недоедание наконец меня догнало, но есть все так же не хочется.

Погруженная в свои мысли, я иду за Лорен, пока она внезапно не останавливается, и я врезаюсь ей в спину.

— Боже мой, — выдыхает она.

— Что? — Я выглядываю из-за ее плеча.

Перед нами, в крошечной прогалине, устланной сухими иглами и землей, лежит холмик, у изголовья которого вбит крест из веток.

Могила.

Могила, сплошь покрытая грибами. Их здесь сотни — все одного вида, белые, почти прозрачные, с ярко-оранжевыми пластинками.

Внезапно воздух наполняется тонким назойливым жужжанием, как будто вокруг рой комаров.

— Думаешь, стоит взять образцы? — нерешительно спрашивает Лорен.

Я качаю головой:

— Нет. Нужно вернуться и рассказать Нику.

Лорен кивает, сильно прикусывая губу.

— Да… Я уверена, что… ну, они в курсе. Но эти грибы, я их не узнаю. Они как… — Она делает шаг вперед, чтобы рассмотреть их поближе. Я тянусь, чтобы удержать ее, но пальцы скользят в воздухе. — Они похожи на мухоморы, но я никогда не видела, чтобы у них были оранжевые пластинки. Напоминают опята-«фонарики», только не полностью оранжевые. Мы могли бы сделать споровый отпечаток.

— Мы же не знаем, что это за вид. Может быть ядовитым, — говорю я, наблюдая, как она опускается на колени у могилы. Лорен демонстративно достает из рюкзака резиновую перчатку, натягивает ее, потом вынимает алюминиевую пластинку, пипетку с водой и маленький нож. — Скорее всего, он ядовит.

— Я буду осторожна, — отвечает она и тянется ножом к ближайшему грибу, который не больше моего пальца.

— А что, если это именно он? — Я опускаюсь рядом и хватаю ее за руку. Жужжащий гул здесь громче, и меня накрывает волна тошноты, но я не отпускаю. — Что, если это «Аманита эксандеско»? Если это их грибы, может, не стоит трогать их без разрешения.

Она задумывается, потом нехотя убирает нож.

— Думаешь, Ник бы нас не предупредил?

— Может, он и не думал, что мы их найдем. Но мне кажется, нам пора возвращаться. И вообще… собирать грибы с могилы — неправильно. — Я невольно вспоминаю рубашку Мунавара и передергиваюсь. Они же буквально питаются чьим-то трупом.

— Никогда бы не подумала, что ты сентиментальна, — фыркает Лорен, поднимаясь. — Ладно, пошли. Даже для меня это слишком жутко.

Мы идем по тропе быстрее, и минут через десять снова выходим к могиле.

— Какого черта? — Лорен озирается в панике. — Мы что, круг сделали?

Воздух стал холоднее, свет тусклее. Я тянусь к компасу и замечаю, что волосы на руках встали дыбом.

— Ладно, пробуем снова, — говорю я, раскрывая прибор.

Лорен подходит ко мне сзади, и мы снова сворачиваем на тропу. В какой-то момент она уходит в рощу тсуги, с голыми, тонкими ветвями, кора которых вся в лишайнике, а кончики увешаны паутиной, но компас показывает, что нам не туда.

Мы возвращаемся на несколько шагов и замечаем еле видимую тропинку, скрытую за густыми папоротниками. Проходим мимо материнского кедра, и я нарочно не смотрю на него, чтобы снова не увидеть в воображении мертвую девушку. Вдалеке доносятся голоса, и деревья начинают расступаться, открывая поляну.

— А вот и вы! — Ник упирает руки в бедра. Остальные студенты толпятся вокруг него, выглядят скучающими. — Мы уже собирались идти вас искать.

— Мы зашли дальше, чем думали, — говорит Лорен. — Извините.

— Мы нашли могилу, — говорю я прямо.

Все тут же оживляются. Брови Ника приподнимаются.

— Могилу?

Я киваю, запыхавшись.

— Да. Холмик земли с крестом у основания. Весь в грибах, которых мы не смогли определить.

— Я хотела взять отпечаток спор, но мы подумали, что это может быть, ну… тот самый знаменитый мадроновский, — добавляет Лорен.

Ник на мгновение задумывается.

— Могила… Ну, возможно, если вы ушли далеко к заливу, то наткнулись на место, где Эверли и Майкл похоронили своего старого пса Гровера. Крест из палок?

Я снова киваю.

— Значит, скорее всего, это он, — говорит он. — Он был самым любимым членом команды. Как выглядели плодовые тела?

Мы описываем ему грибы, и он улыбается.

— Вы правы. Это «Аманита эксандеско». Рад, что вы их не тронули: споры могут доставить немало хлопот, если их потревожить. Я скажу Эверли, чтобы проверила могилу.

— То есть, если я правильно понимаю, — Лорен скрещивает руки, — вы хотите, чтобы мы собирали и находили новое, но при этом не трогали ваши грибы?

Он отвечает ей натянутой улыбкой:

— Я ценю все открытия. Просто не знал, что эти грибы растут в этой зоне. Если кто-то из вас наткнется на них, прошу не собирать, а сразу сообщить мне.

— Было бы полезно, если бы мы знали, как они выглядят, — говорит Патрик. — Может, отведете нас к могиле, чтобы мы поняли?

Ник смотрит на часы:

— Знаете, уже поздно. Нам нужно возвращаться. И, похоже, будут дожди.

Я поднимаю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как мимо пролетает белоголовый орлан, а за его крыльями клубятся темные, зловещие тучи.

Мы идем обратно по лесовозной дороге, Лорен, я и Мунавар отстаем от остальных.

Мунавар наклоняется ко мне и шепчет:

— Держу пари, он не хочет, чтобы мы знали, как они выглядят, потому что боится, что мы соберем их сами. Может, они опасны, а может, просто не хотят, чтобы кто-то присвоил их и продал.

— Но ведь это не совсем их собственность, — возражает Лорен. — Я проверяла их заявку на патент гриба. Им отказали. Нельзя запатентовать то, что ты не создал. Разве что они сумеют культивировать и скрестить его с чем-то еще и тогда запатентуют, но, кажется, у них проблемы с размножением.

— Это не значит, что мы имеем право их брать, — говорю я. — Уверена, в нашем соглашении четко сказано: ни один организм не должен покидать остров.

— Хм, — протягивает Мунавар.

Я бросаю на него взгляд через плечо и вижу задумчивое выражение.

— Даже не думай прятать их себе… ну, ты понял куда.

— Я бы никогда, — отвечает он, но по его улыбке ясно: именно это он и задумал.

К ужину, когда мы возвращаемся в домик, я вымотана донельзя. И хотя, в общем-то, здорова, вовсе не худая, мой размер примерно 46–48, но я всегда была активной — походы, иногда бег, если готовлюсь к забегу, мышцы обычно крепкие и жилистые. Поэтому странно, что с наступлением вечера мне кажется, словно я готова уснуть навечно. Как будто мышцы ослабли.

После ужина я присоединяюсь к остальным в общей комнате, где разносят кружки горячего шоколада с маршмеллоу и тарелки песочного печенья. Заставляю себя надкусить печенье, но сахар не дает никакой бодрости.

— Пожалуй, пойду спать, — говорю я Лорен, сидящей в кресле рядом. Мунавар, Джастин и Нур на диване увлеченно обсуждают какой-то сериал, о котором я не слышала. Но, заметив мой взгляд, они резко обрывают разговор.

— Уже? — Лорен бросает взгляд на свои пластиковые часы. — Всего восемь вечера.

Я нарочито зеваю:

— Знаю, но я ужасно устала за день. Да что там — с тех пор как оказалась здесь.

— Это свежий воздух, — говорит она. — Но я заметила, что ты почти не ешь. Как птичка поклевываешь.

Я устало улыбаюсь:

— Поверь, и слава богу. Обычно я сметаю все за пять секунд, — похлопываю себя по животу. — Синдром раздраженного кишечника говорит сам за себя.

— Ладно, — говорит она настороженно. — Увидимся утром.

Я прощаюсь с остальными и направляюсь к лестнице. Чувствую, как по затылку пробегает холодок, оборачиваюсь — Лорен что-то шепчет остальным. Завидев мой взгляд, они тут же делают вид, что ничего не было.

Щеки заливает жар. Я быстро поднимаюсь наверх. Наверное, это ничего не значит. Может, просто спросили, почему я так рано иду спать, а Лорен объяснила.

И все же, после стольких лет, будучи аутсайдером, постоянных трудностей с пониманием чужих намеков, я всегда сомневаюсь, когда завожу друзей. Пара неприятных случаев в детстве, и теперь я подозреваю всех.

Я отбрасываю эти мысли и готовлюсь ко сну. Сегодня мелатонин не нужен — я засыпаю на ходу. И упражнения для челюсти можно пропустить: мышцы будто ослабли, лицо кажется уже. Вероятно, от того, что я меньше ем, нет отеков. Казалось бы, я должна радоваться потере веса, но нет — это тревожит. Я ведь не собиралась худеть.

Умывшись, надев пижаму, я ложусь в кровать и выключаю лампу. Комната почти не темнеет: сумерки густы, а в окно льется лунный свет.

Я встаю, чтобы задернуть шторы. Дождь шел с самой нашей вылазки за грибами, но теперь небо прояснилось. Луна, почти полная, висит над верхушками кедров, облака тянутся по ней, как марля. Я задерживаю взгляд, ощущая странное восхищение, словно меня тянет, и тут замечаю движение внизу.

Под окном кто-то стоит. Фигура напоминает Кинкейда, но с луной за его спиной лица не разглядеть.

И все же я знаю, что он смотрит прямо на меня.

Вспыхивает огонек сигареты, и он поворачивается, скрываясь в деревьях, оставляя за собой дрожащие в лужах круги.

— Просто вышел на ночную прогулку, — тихо говорю я.

ГЛАВА 8

Я нервничаю.

Сегодня у меня первая консультация с Кинкейдом, и я понятия не имею, чего ждать. Стою у северного корпуса, под небольшим навесом, прячась от мороси, и никак не решусь открыть дверь и войти внутрь.

Не помогает и то, что прошлой ночью я снова видела его под своим окном. Хотя стоит быть благодарной — обошлось без очередного эротического сна. Наоборот, спала на удивление крепко и проснулась только под звон будильника. Но усталость все равно никуда не делась. Ни кофе за завтраком, ни тост с арахисовым маслом, который я клевала, как птичка, — чем очень развеселила Лорен, — не помогли.

Я глубоко вдыхаю и все же вхожу. Здесь тепло, пахнет древесным дымом. Вдоль тянется длинный коридор с несколькими дверями, а в конце, кажется, небольшой общий зал, напоминающий тот, что в главном доме.

Медленно иду по коридору, пока не нахожу дверь с надписью «Доктор Уэс Кинкейд».

«Ты не обязана ему ничего рассказывать, — напоминаю я себе. — Присутствие обязательно. Откровенность — нет».

Я стучу.

— Войдите, — раздается его уже знакомый голос.

Поворачиваю ручку и захожу. В кабинете полумрак: жалюзи на окнах опущены наполовину. У стен книжные полки, переполненные книгами. На них — дипломы и предметы, собранные будто из разных культур: лакированная ваза, обломок керамики, маленькая перуанская статуэтка. В воздухе тонкий запах сандала, на одной из полок — подставка для благовоний и несколько свечей.

Кинкейд стоит у стола, глядя на что-то белое и квадратное в руках. Быстро прячет это в карман, садится и только тогда встречается со мной взглядом.

— Проходи. Садись, — жестом указывает на пустой стул напротив.

Пересекаю комнату, чувствуя себя не в своей тарелке, а подошвы тихо поскрипывают по паркету. Кожа кресла жалобно скрипит, когда я опускаюсь в него.

Кинкейд складывает руки на столе. Я невольно отмечаю его сегодняшний вид: серая рубашка на пуговицах под темным жилетом. Взгляд цепкий, изучающий, будто он что-то выискивает в моем лице и фигуре.

Увы, даже эта подчеркнутая профессиональность не делает его менее притягательным.

Он откашливается.

— Как ты?

Я пожимаю плечами:

— Жаловаться не на что.

Одна его бровь приподнимается:

— Рад это слышать. Перед тем как начнем, должен предупредить — сеанс записывается на видео. — Он кивает в сторону небольшой веб-камеры на подоконнике за своей спиной.

— Разве тебе не нужно мое разрешение? — Я напрягаюсь, сама мысль о съемке неприятна.

Его улыбка выходит жесткой:

— Здесь — нет. Это оговорено в твоем договоре о неразглашении.

— У тебя есть копия, чтобы я могла проверить? — ворчу я. — Не особо честно, что у меня нет доступа к компьютеру, чтобы посмотреть, что я там подписала.

— Давай вернемся к этому позже. У нас с тобой всего час в неделю, и я хочу использовать его с толком.

Откидываюсь на спинку, внутри все напряжено. Каким бы привлекательным он ни был, я настроена быть предельно упрямой. А это, увы, непросто — стоит завести разговор обо мне, и я, как назло, начинаю болтать.

— Скажи, мисс Деник, — мягко произносит Кинкейд, — ты хорошо спишь?

— Тебе лучше знать, — отвечаю. — Ведь это ты постоянно стоишь под моим окном по ночам.

Он разводит руками в притворной невинности:

— Просто вечерняя прогулка.

— Ага. Патруль против медведей.

Уголок его губ приподнимается:

— Да. Кто-то же должен заботиться о твоей безопасности.

— И как давно ты здесь работаешь? — Я оглядываю комнату. — Видно, что место обжитое. Мне нравится.

— Пять лет, — отвечает он. — Но мы ведь здесь, чтобы говорить не обо мне.

— Жаль. Ты куда интереснее меня.

В его взгляде мелькает что-то острое, неразгаданное:

— Неправда. И ты это знаешь. Ты особенная, Сидни.

Я закатываю глаза:

— Каждый хочет в это верить.

— Но это правда. Вот почему ты здесь. Знаешь, сколько заявок мы получаем каждый год? Тысячи. Будущие нейробиологи, генетики, биологи — все хотят попасть сюда, но только те, кто действительно особенный, как ты, проходят отбор. Ты доказала свою ценность. Расскажи, как ты обнаружила темный гриб.

— Я слышала о темных грибах и увидела список разыскиваемых находок доктора Нильссона на одном сайте. Уже тогда интересовалась секвенированием ДНК и молекулярными данными и решила применить это к списку. Мы ведь говорим о миллионах неклассифицированных грибов, которых не можем толком увидеть — в земле, в море, в воздухе. Мы можем выделить их ДНК, но не можем отнести к известным организмам. Это… завораживает.

Обычно, когда я говорю о темных грибах, меня переполняет азарт, но на этот раз я удивляюсь, как спокойно себя веду.

— То есть, ты просто последовала за своим любопытством?

— Да.

Он чуть подается вперед, внимательно разглядывая меня.

— И это никак не связано с тем, что твое открытие будет носить твое имя? Что тебя станут узнавать, ценить, восхищаться?

Я сглатываю.

— Ну… наверное.

Конечно, это сыграло свою роль. Мое эго упивалось мыслью, что я открою что-то первой. Что имя Сидни Деник будут знать — пусть даже только в узком кругу фанатов микологии.

— Ты бы назвала себя амбициозной? — Он достает блокнот и ручку, что-то записывает.

— Да.

— И всегда такой была?

— С детства, — отвечаю я. И начинаю рассказывать, как мечтала стать сумасшедшим ученым и как бабушка меня в этом подзадоривала.

Его чуть забавляет мой рассказ.

— Понятно, — говорит он с легкой улыбкой, и серые глаза на мгновение теплеют. Потом Кинкейд снова становится серьезным. — А твои амбиции когда-нибудь принимали темную сторону?

Я замираю, сердце тревожно бьется.

Он же не может знать?..

Хотя… у него ведь есть доступ к интернету. Конечно, может.

— Нет, — лгу я. Он не может знать. А если и знает, мне незачем повторять. Да и притянуть это к амбициям… сомнительно. Я думала, что профессор Эдвардс действительно ко мне неравнодушен. Это он использовал меня, солгал, что не женат. Это из-за него я потеряла стипендию Стэнфорда.

— Ты чувствуешь здесь, в Мадроне, те же амбиции? — спрашивает он. — Полагаю, твоя выпускная работа для тебя первостепенна и ты всегда о ней думаешь.

Я моргаю пару раз.

— На самом деле, нет. С тех пор как сюда приехала, я о ней почти не думаю.

«Ведь для меня больше нет никакой работы», — так и тянет сказать.

Кинкейд что-то записывает, а я стараюсь не отвлекаться на то, как красиво его пальцы двигаются, когда он пишет.

— Как ты спишь? — снова спрашивает он, глядя на меня. — Ты ведь так и не ответила. Уклонилась.

Я морщу нос.

— Думаю, сплю нормально. Но ощущение, будто не высыпаюсь. С тех пор как сюда приехала, я все время уставшая.

— Аппетит?

— Почти никакой. Еда отличная, просто… не голодна. Такое чувство, что я похудела.

— Ты принимаешь какие-то лекарства?

— Да. У меня внутриматочная спираль, и я пью Аддерал.

— В каком количестве?

— Всего десять миллиграмм, два раза в день. Но думаю сократить. Фармацевт дал только на два месяца. Знаешь, если берешь на три, сразу решают, что торгуешь — упаси боже. Так что буду пить раз в день.

Он откидывается в кресле, постукивая длинными пальцами по подлокотнику.

— Хочешь провести маленький эксперимент?

Я приподнимаю бровь.

— Что за эксперимент?

— Даже два. Первое — я хочу, чтобы ты вела дневник. Каждый вечер перед сном записывай пару строк о дне или о своем состоянии — физическом, эмоциональном.

Он достает из ящика стола блокнот в искусственной коже и протягивает мне.

Я беру его, переворачиваю в руках. Люблю красивые тетради.

— Ты не будешь его читать?

— Нет. Это не для меня. Для тебя.

— Хорошо. А второе?

— Я хочу, чтобы ты перестала принимать свои лекарства на пару недель.

Я тупо смотрю на него.

— Почему?

— Думаю, ты будешь спать лучше.

— Мне это нужно, чтобы функционировать, — говорю я, чувствуя, как накатывает паника.

— Стимуляторы могут быть очень полезны, но по симптомам, которые ты описываешь — усталость, даже когда спишь, и отсутствие аппетита, — я думаю, мы сможем справиться с твоим СДВГ с помощью поведенческой терапии. Ты принимаешь всего десять миллиграммов. Можно попробовать обойтись без лекарств. И этот дневник должен помочь.

Я качаю головой.

— Нет. Мне нужно, чтобы мозг работал на полную, пока я здесь. Мне нужно концентрироваться на дипломе. — Про последнее я вру.

— Все будет нормально. Обещаю. Всего пара недель, и если разницы не почувствуешь — вернешься к ним. К тому же тебе все равно нужно их экономить. — Кинкейд делает паузу, облизывает губы, его взгляд цепко ловит мой. — Разве ты мне не доверяешь?

Я чувствую, как дыхание застревает в груди.

— Я тебя не знаю, — шепчу я.

— Разве ты никогда не доверяла человеку, которого не знаешь?

— Доверяла. И это никогда не заканчивалось хорошо.

Он медленно кивает.

— Понимаю. Тогда я прошу тебя довериться мне, Сидни Деник. Я желаю тебе только добра. — Он сглатывает. — Пожалуйста.

Неожиданно для себя я соглашаюсь.

— Ладно.

Он улыбается по-настоящему — глаза чуть щурятся, на щеках появляются морщинки, и на одно короткое, красивое мгновение его лицо светлеет.

Вау. Я не могу не улыбнуться в ответ.

— Я тебя не подведу, — говорит он. Потом слегка кашляет и переводит взгляд обратно на блокнот, и чары между нами исчезают. — Как у тебя ладится с остальными студентами?

Я пожимаю плечами.

— Ну… думаю, я завела друзей.

— Тебе это легко дается? Дружить?

— Определи слово «друзья», — говорю я с усмешкой. — Кажется, я нахожу общий язык со многими. На поверхностном уровне, по крайней мере. Думаю, я легкая в общении и веселая. Людям нравится быть рядом со мной…

— А глубже этого уровня? — спрашивает он, подаваясь вперед и складывая пальцы домиком.

Я замолкаю, задумываясь.

— Думаю, мне сложно удерживать людей. Потому что, хоть я и честная, но все равно прячу настоящую себя.

— Ты носишь маску.

— Да. Неосознанно. Я должна узнать людей и довериться им, чтобы показать, какая я есть, а когда показываю… часто теряю их.

— Уверен, настоящая ты не так уж отличаешься от той, что видят люди, — тихо говорит он. — Иногда люди чувствуют, что ты скрываешься за маской, и им кажется, будто они недостойны увидеть твое истинное лицо. Дело не всегда в том, что тебя не принимают. Порой они просто думают, что не дотягивают до тебя или не заслуживают твоего доверия. Иногда людям просто хочется почувствовать, что они достаточно важны для тебя, чтобы ты их впустила.

Я сжимаю губы, обдумывая. Никогда раньше так не смотрела на ситуацию.

— Может быть, — признаю я.

Он изучает меня еще мгновение, его взгляд становится таким пытливым, что начинаю разглядывать ногти. Обычно я обгрызаю их до мяса — одна из моих нервных привычек, — но в последнее время они выглядят неплохо. Я бы их накрасила, если бы лак не облезал через день.

— А как ты справляешься с отсутствием связи и интернета? — наконец спрашивает он.

— Прошло всего три дня, — говорю я. — Все нормально.

— Ты, конечно, сказала друзьям дома, где находишься.

— Ага. У Челси есть все мои вещи. Она знает, что я вне связи.

— Все твои вещи?

Черт. Он не знает, что меня выгнали из кампуса.

— Не было смысла оставаться в студенческом общежитии на лето, раз уж я собиралась ехать сюда, — говорю я спокойно.

— Понимаю. — Кинкейд смотрит на меня, и по едва заметной тени на лице я понимаю, что он скажет дальше. — В анкете ты написала много… Я знаю, что потеряла отца пару лет назад. И бабушку годом раньше. Есть ли еще родственники, с кем ты поддерживаешь связь?

Я качаю головой.

— Есть тетя, но мы почти не общаемся.

Он делает еще одну запись, затем поднимает взгляд, лоб слегка морщится.

— Ты потеряла мать, когда была совсем маленькой, — мягко говорит он.

— Послеродовая депрессия, — отвечаю я. Остальное пояснять не нужно.

— Ты пережила много утрат. Сколько тебе лет?

— Двадцать шесть.

— О. Я думал, ты старше. Без обид.

— Я не обижаюсь. Просто редко такое слышу. Обычно все думают, что я младше, наверное, из-за детского лица. Ну и потому, что я жутко незрелая.

— И как твое отношение к смерти изменилось? Ты часто о ней думаешь? Боишься?

Вопросы начинают меня напрягать. Я ерзаю на стуле, искусственная кожа громко скрипит.

— Не думаю. Раньше боялась потерять семью, но после смерти бабушки и отца… терять больше некого. Наверное, в этом и есть свой плюс, да? — Я неловко улыбаюсь, а он что-то записывает. — Но своей смерти я боюсь, — продолжаю я. — Боюсь умереть, не успев сделать все, что хочу, не успев испытать и оставить свой след в мире. Хотя это все боятся. А ты?

Его взгляд смягчается.

— Боюсь. Это вполне человечно. Все сводится к цели. Мы хотим найти свое предназначение до того, как умрем. — Кинкейд делает паузу. Дождь за окном усиливается, стучит по стеклу. — Ты уже нашла свое?

Я горько усмехаюсь.

— Ты шутишь? Нет.

Кинкейд чуть наклоняется, в его темных глазах появляется что-то заговорщическое.

— Думаю, ты найдешь его здесь, Сид. Я правда в это верю.

Меня бесит, насколько искренне тот это говорит, хотя я знаю — он просто играет на моем самолюбии, произносит то, что мне хочется услышать.

И все же я верю.

— Ты назвал меня Сид, — говорю я. — Значит, мы теперь друзья?

— Если ты мне доверяешь, думаю, можно сказать и так. — Кинкейд бросает взгляд на часы на стене. — Ну, на сегодня все.

— Прошло только тридцать минут.

— Я предпочитаю входить в курс дела постепенно, — его голос на мгновение становится грубее, в глазах вспыхивает жар, и, черт, я думаю о сексе.

— Ладно, — выдавливаю я тонким голосом.

— Лучше закончить на хорошей ноте, разве нет? — Он снова выглядит собранным и профессиональным. — Увидимся завтра на занятиях.

И вот так меня отпускают.

ГЛАВА 9

Я снова вижу сон.

Кабинет Кинкейда. Лунный свет пробивается сквозь жалюзи, оставляя в темноте холодные полосы. Я стою на коленях, мягкий ковер смягчает прикосновение к коже, пока тянусь вверх и медленно, дразняще, расстегиваю молнию на брюках Кинкейда.

Поднимаю взгляд на него, и он смотрит на меня с тихой, хищной сосредоточенностью, которую лунный свет в его глазах делает еще более дикой, превращая серый цвет в оттенок свежей могилы.

— Вот так, — шепчет он, и его голос ощущается так, будто пальцы скользят по моему позвоночнику. — Сейчас я тебя использую.

Жар вспыхивает между моих ног. Я хочу, чтобы он продолжал говорить так.

Хочу чувствовать.

Медленно достаю его член из брюк — большой, тяжелый и безупречно красивый. Он горячий на ощупь в ладони. Слегка сжимаю, и ноздри Кинкейда раздуваются.

— Посмотри на себя, моя маленькая игрушка, — выдыхает он сквозь стиснутые зубы. — Держишь мой член, как держала бесчисленное множество других. Но ты ведь не умеешь доставлять удовольствие, правда? Ты недостаточно хороша. Пока что.

А вот это мы еще посмотрим.

— Докажи мне свою ценность, — продолжает он, голос становится хриплым. — Докажи, что ты не просто бесполезная маленькая шлюшка, а сосуд для моего наслаждения.

— Да, доктор, — отвечаю, зная, что он любит, когда я называю его так.

Я обхватываю губами головку его члена, солоноватый вкус заставляет мои вкусовые рецепторы ожить. Мне нравится принимать его вот так — ощущать его всего, уязвимого и обнаженного, будто я язычница, поклоняющаяся дьяволу. Мне нравится, как он нависает надо мной, вся власть и контроль в его руках, а я полностью подвластна его прихотям, существую лишь для его удовлетворения.

— Такая жадная до моей спермы, такая отчаянная, — мурлычет он. — Я чую отсюда, как ты пахнешь своими соками.

Я стону, проводя языком вдоль ствола, пока он хватает меня за волосы, сжимает их в тугой кулак и начинает двигать бедрами, вбиваясь в мой слюнявый рот.

— Не останавливайся. Принимай мой член, как послушная маленькая сучка.

Эти слова пронзают меня, отдаются прямо в промежности, и я начинаю извиваться от желания, зная, что это заставит его вновь унизить меня.

Мне нужно это слышать.

Я скольжу рукой между бедер.

— Непослушная, — рычит он, дергая меня за волосы с восхитительной болью. — Ты знаешь, что эта сладкая киска принадлежит мне, игрушка. Ты знаешь, что у тебя нет разрешения трогать мое.

«Может, я и хочу, чтобы меня наказали», — думаю я, погружая пальцы глубже, чувствуя, насколько я мокрая.

Кончаю через несколько секунд.

— О боже, — кричу в подушку, заглушая звук. Биение сердца отдается в ушах, тело вздрагивает, пока оргазм накрывает меня.

А потом я поднимаю голову — и понимаю, где нахожусь.

Лежу на животе в кровати, одеяло сброшено в сторону.

Я убираю руку, которая онемела, застряв под моим телом.

Черт возьми. Вот это да. Первый раз, когда я действительно разбудила себя во сне, мастурбируя.

Я переворачиваюсь, тяжело дыша. Тело покрыто тонкой пленкой пота.

Что за безумие.

Медленно сажусь, стараясь заставить сердце вернуться к нормальному ритму. Я забыла написать в дневник перед сном, но, возможно, записывать свои сны — хорошее начало.

Я уже тянусь включить прикроватную лампу, как вдруг слышу, как за дверью скрипит половица.

Щурюсь, глядя на щель под дверью. В коридоре пробивается тусклый свет, но по нему скользит тень, словно кто-то проходит мимо.

Я поднимаюсь и тихо иду через комнату, ноги словно налились свинцом. Замираю, протянув руку, слишком боясь открыть дверь и увидеть кого-то вроде Клэйтона, подглядывающего оттуда. Боже, возможно ли, что я стонала слишком громко, разбудив кого-то? А если я произносила имя Кинкейда? Черт, надеюсь, что нет.

Вместо этого я прикладываю ухо к двери и прислушиваюсь.

Кто-то шепчет.

Я вздрагиваю, отдергивая голову.

Что за хрень?!

Страх накатывает на меня, как ледяная вода. Я задерживаю дыхание, застываю на месте.

Медленно нахожу в себе смелость снова прижаться ухом к двери.

Слышится низкое шипение, будто кто-то спускает воздух из шин, но в этом шипении есть что-то… похожее на слово.

— Пожаааааааалуйста, — шепчет оно.

А потом наступает тишина.

ГЛАВА 10

Я замираю.

Это Клэйтон.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, искренне надеясь, что он не попытается ничего предпринять, иначе мне придется кричать. — Он же сказал держаться на расстоянии друг от друга.

— Я просто хотел поговорить с тобой, — отвечает он, медленно приближаясь. — Выяснить, что на самом деле происходит.

Он делает шаг вперед, но я выставляю руку.

— Стой там.

К счастью, он слушается.

— Из-за меня чувствуешь себя неуютно? — спрашивает он, почесывая место за ухом.

— Да, — черт, мое сердце колотится. Я ненавижу такие моменты.

— Почему?

— Потому что ты придурок, — говорю я прямо. — По крайней мере, ведешь себя так со мной.

Он издает горький смешок, качая головой.

— Мы с тобой больше похожи, чем ты думаешь.

— Что это значит? Нет, не похожи. Ты меня не знаешь.

— Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь.

Я смотрю на него, пытаясь поймать его на блефе.

Он одаривает меня зловещей улыбкой.

— Ни один из нас не должен здесь находиться.

Я сглатываю. В животе неприятно скручивается.

Он не знает о моей потерянной стипендии, правда?

— Ты это знаешь, — продолжает он. — Я думаю, что это жестоко — что ты вообще здесь. Что любой из нас здесь.

— Жестоко?

— Ты не задумывалась, почему они заставляют нас проводить исследования и собирать грибы? Все это чушь. Просто работа для отвода глаз. Они никогда не позволят нам увидеть то, над чем они на самом деле работают. Все это обман, способ сделать так, чтобы фонд выглядел доступным и честным, хотя все иначе. Нас выбрали не просто так. Ты правда думаешь, что ты гений только потому, что тебя приняли сюда? Я вообще не должен был попасть. Мои оценки никогда не были достаточно высокими.

Я медленно моргаю, пытаясь понять, что он говорит.

— Ну, мои оценки были высокими, — уверяю я, слегка приподнимая подбородок.

— Верно. Наверное, были. Раз ты такая особенная.

— Прекрати так говорить. Я трудилась. И заслуживаю быть здесь.

— Они думают, что ты особенная, — говорит он. — И это нехорошо, Сидни.

Я присматриваюсь к нему. Его глаза красные, пальцы слегка подрагивают.

— Клэйтон, послушай, я не знаю, о чем ты говоришь. Правда не знаю. Если хочешь называть меня особенной — ладно. Но если я такая, то все мы особенные. И неважно, работа это для отвода глаз или нет, не знаю. У всех нас разные причины быть здесь. Они не могут подстраивать программу под каждого.

Внезапно он подходит ближе, останавливаясь в паре футов. Слишком близко. Я отступаю, но моя спина упирается в скользкую каменную стену скалы.

— Ты не понимаешь, Сидни? — говорит он, его глаза дикие, голос хриплый. — Они лгут тебе. Они лгут всем нам. И мы идем у них на поводу, потому что так сильно хотим кем-то стать. Вот как они нас ловят. На нашей нужде. На нашем желании. Быть замеченными и услышанными. Но им все равно. Они нас такими не считают. Они видят нас как нечто, чем можно воспользоваться и выбросить, пока от нас ничего не останется.

— Ты меня сейчас реально пугаешь, — говорю я, выставляя руки перед собой. — Пожалуйста, уходи и оставь меня в покое, или я закричу. Клянусь, закричу.

Он выдыхает, явно пытаясь взять себя в руки, но его лицо искажается, в глазах появляются слезы.

— Месяц назад я ходил к гадалке. Она сказала, что я никогда не покину это место.

Все, с меня хватит.

Я быстро иду прочь от Клэйтона, оглядываясь через плечо, стараясь не наткнуться на деревья. Он стоит и смотрит на меня, пока наконец не разворачивается и не уходит тем же путем, каким пришел.

Тем временем я оказываюсь в небольшом пространстве, окруженном кустами и скальными выступами, покрытыми мхом и крошечными папоротниками адиантум. Деревья расступаются, образуя широкое пространство. Я останавливаюсь, не желая идти дальше, и делаю долгий вдох.

Я все еще дрожу после этой встречи, тем более что он говорил какую-то бессмыслицу. Он что, под наркотиками? Наверняка. Глаза красные, ведет себя хаотично и дергано — совсем не похож на того высокомерного придурка, каким был в первый день. Возможно, это место его добило. Изоляция дает о себе знать.

Кинкейд говорил, что один студент всегда уезжает домой. Может, Амани будет не единственной в этом году.

Я решаю подождать несколько минут, прежде чем возвращаться, чтобы точно не наткнуться снова на Клэйтона.

И тут что-то привлекает мое внимание.

Впереди на каменистой земле лежит то, что я сначала принимаю за упавшую ветку, лежащую на мху.

Но…

Это не так.

Это нога.

Нога животного.

«О боже», — думаю я, сжимая пальцами грудь.

Похоже на… лапу.

Собачью?

Вопреки здравому смыслу, крадусь вперед. Не хочу видеть, что это, но в то же время — а вдруг оно живое и раненое, и я могу помочь?

Я отодвигаю куст и ахаю.

Это чертов волк.

Не просто волк — мертвый волк, половина тела которого сгнила. Сухожилия натягиваются на костях, как розовая резина, клочья шерсти торчат. Под парой обнаженных ребер виднеется сердце — ярко-белое и… пушистое.

Меня охватывает тошнота. Я зажимаю рот рукой, пытаясь сдержать рвоту. Чем дольше смотрю на безжизненное, разлагающееся тело волка, тем больше меня охватывает ужас. Тонкие белые нити обвивают обнаженную кожу и мышцы, сначала похожие на сухожилия, но потом я понимаю, что это не они.

Это похоже на… мицелий. Будто грибы проросли изнутри волка — что не так уж странно на этой стадии разложения, и все же…

Пушистое белое сердце дергается внутри грудной клетки.

Нет.

Я замираю. Кровь стучит в ушах, словно молот.

Смотрю на сердце, гадая, не шевелятся ли под ним какие-то невидимые личинки, заставляя его двигаться. Оно кажется слишком большим для тела, и, продолжая смотреть, я понимаю, что белый пушок — это гифы, каждая крошечная белая ниточка движется вместе, словно морская трава в течении.

Сердце снова пульсирует.

Один раз.

Второй.

Оно бьется.

Лапы волка дергаются, заставляя шерсть осыпаться.

Смотрю в ужасе. Кровь стынет в жилах. Я не могу двигаться, дышать, думать.

Волк открывает пасть, издавая долгий выдох, от которого расширяется его грудь, трещат ребра. Черный язык высовывается между зубов, становясь все длиннее и длиннее…

Он поднимает голову и смотрит на меня одним молочным глазом и одной пустой глазницей.

«Освободи меня», — шипит волк.

Затем он бросается на меня.

Я кричу.

Кричу так громко, что все мое тело дрожит, зрение размывается, я отступаю назад, гнилая челюсть волка щелкает в воздухе, зуб цепляется за край моей поднятой руки, когда я тщетно пытаюсь защититься.

Я падаю на мох, все еще крича, голова ударяется о камень.

Но волк останавливается.

Пытаюсь сесть, ожидая увидеть его лицом к лицу, заглянуть в тот единственный молочный глаз, почувствовать, как его зубы отгрызают мне нос.

Вместо этого он крадется прочь в кусты и исчезает.

— Что за хрень, что за хрень, — кричу я. Смотрю на свою руку. Длинная красная полоса, но кожа не повреждена.

— Сидни! — слышу я голос Кинкейда, эхом разносящийся между деревьями. — Сидни!

— Я здесь, — говорю, пытаясь крикнуть, но голос срывается.

Что, черт возьми, сейчас произошло?

Слышу шорох в кустах и поворачиваюсь, ожидая увидеть волка, нападающего сзади, но вместо этого появляется Кинкейд, пробирающийся сквозь подлесок.

— Ты в порядке? Что случилось? — спрашивает он, его голос напряжен от паники. Кинкейд подбегает ко мне и приседает. Затем протягивает руки и обхватывает мое лицо — такие сильные, такие теплые. Отводит волосы со лба жестом настолько интимным и нежным, что это еще больше обезоруживает меня.

— Не знаю, — шепчу я, осознавая, как близко наши лица, как ярко горят его глаза от беспокойства. — Там был волк.

Его зрачки расширяются.

— Волк?

Он оглядывается, а я поднимаю руку, чтобы показать ему красный след, который уже побледнел до розового.

— Он пытался укусить меня, но не прокусил кожу.

Кинкейд мягко проводит пальцем по отметине.

— Волк, — повторяет он. — Тебя больше нигде не задело?

— Я ударилась головой о камень.

Он осторожно проводит рукой по затылку, и я вздрагиваю.

— Есть шишка, но все будет в порядке, — говорит он. — Нужно вернуться, чтобы Эверли осмотрела тебя. Потом мы найдет этого волка. Морские волки здесь никогда никого не атаковали. Они пугливые создания. Возможно, он бешеный.

— Он не был бешеным. Он был мертвым, — говорю я.

Он смотрит на меня так, будто не расслышал.

— Что случилось?! — кричит Рав.

Я оборачиваюсь и вижу его с Патриком на краю поляны.

— Она упала, — говорит Кинкейд. — Не о чем беспокоиться. Мох скользкий.

Кинкейд берет меня за локти, готовый поднять, и я бросаю на него недоверчивый взгляд. Почему он не говорит им правду?

Он слегка прищуривает глаза, когда поднимает меня на ноги.

Это предупреждение молчать.

— Нам нужно вернуться, убедиться, что с ней все в порядке, — говорит Кинкейд остальным, положив руку на мою поясницу и направляя вперед.

— Черт. Сидни, ты кричала так, будто тебя убивают, — говорит Рав, когда я прохожу мимо него.

Я слабо улыбаюсь. Больше всего на свете мне хочется рассказать ему, что я видела ожившего волка, но понимаю, что это может показаться безумием. Даже обычный волк может взволновать и напугать остальных.

Тем не менее, мне не нравится держать это в себе, и я знаю, что позже мне придется поговорить об этом с Кинкейдом.

Мы проходим половину пути через лес, когда я осознаю кое-что.

Единственный человек, который не прибежал на помощь… Клэйтон.

ГЛАВА 11

— Футболка дня! — говорит Мунавар, когда я подхожу к толпе студентов у лабораторного корпуса.

Я смотрю на него. На футболке написано «Сморчально серый» с изображением сморчка.

— Поняла шутку? — спрашивает он. — Как морально неоднозначные персонажи в книгах.

— О, поняла, — отвечаю я. — Может, я даже украду ее у тебя.

— Можешь взять, если хочешь, — говорит он, хватая подол, начиная снимать, оголяя свой круглый живот.

— Нет-нет, — восклицаю я, смеясь.

— Мунавар, — говорит Лорен с улыбкой. — Смотри-ка, готов отдать одежду с плеч.

Он пожимает плечами, на его щеках появляются ямочки.

— Извините за опоздание, — раздается запыхавшийся голос. Доктор Джанет Ву появляется позади нас с ключ-картой в руке, ее белый лабораторный халат развевается позади. — Была небольшая чрезвычайная ситуация в лаборатории размножения.

Она миниатюрная, молодая и привлекательная, с тонкими чертами лица и квадратными очками на кончике носа, ее длинные черные волосы блестят в слабом утреннем свете. Она одаривает всех извиняющейся улыбкой, проходя мимо, хотя заметно напрягается, увидев меня.

Я ее не виню — этим утром я выгляжу ужасно.

Я измотана, как обычно, несмотря на то, что съела всю свою порцию овсянки за завтраком. Мои мышцы болят, вероятно, из-за похода в лес, не говоря уже об ушибленной заднице и голове после падения. Плюс рука, в которую делали уколы, не перестает болеть. Я не могла спать на боку, как обычно.

Совсем не удивилась бы, если бы она знала о слухах моей встрече с волком. Уверена, что здесь нет такой вещи, как врачебная тайна. Обычно я слишком переживаю из-за того, что обо мне думают другие. Мне часто кажется, будто все меня недолюбливают. А теперь, похоже, у людей и правда появились причины относиться ко мне с подозрением.

Когда дверь открывается, мы все входим внутрь. Лаборатория оказывается меньше, чем я думала, с дверью в другом конце, которая, судя по размеру здания, не ведет наружу. Она напоминает мне лаборатории в Стэнфорде, предназначенные больше для обучения, чем для реальной работы.

Доктор Ву включает свет и просит всех занять места. Стулья расставлены вдоль столов, которые занимают половину комнаты, микроскопы, пробирки, сканеры и приборы IVD²¹ разбросаны повсюду.

Сажусь рядом с Лорен, на одно из немногих мест у окна. Только сейчас я понимаю, что окна односторонние, потому что я никогда не видела с улицы, что происходит внутри здания.

Доктор Ву стоит перед аудиторией возле доски, на которой видны следы от маркеров.

— Это «MiSeq», секвенатор ДНК, — говорит она, похлопывая по машине рядом с собой. — Я знаю эту машину лучше, чем собственного мужа. Шучу. У меня нет мужа.

Некоторые из нас смеются над ее милым, но неловким юмором, но, оглядываясь вокруг, я понимаю, что это не настоящая лаборатория. Это просто учебная лаборатория. Она только для нас. Настоящая работа фонда Мадрона, должно быть, ведется где-то в другом месте.

Сказать, что я разочарована, — ничего не сказать.

Пока я осматриваю комнату, встречаюсь взглядом с Клэйтоном. Он выглядит не лучшим образом и бросает на меня взгляд, типа «я же говорил».

Быстро отворачиваюсь, пытаясь сосредоточиться на докторе Ву.

— Я очень рада вести занятия в этом году, — говорит она, потирая руки.

Ее искренность и доброта сразу располагают к себе. Я чувствую, что хочу ей понравиться. Наверное, придется стараться изо всех сил и быть примерной ученицей.

Она начинает рассказывать о своей роли в фонде, о том, как долго она здесь работает, и о текущих достижениях с «Аманита эксандеско» и неврологией.

— Как вы все знаете, — продолжает она, глядя на стену позади нас, — различные антагонисты NMDA-рецепторов²² смогли исцелить инсульт и травмы головного мозга. Когда мы обнаружили «Аманита эксандеско», мы выяснили, что у него есть свойства, схожие с «Херициум эринацеус». При правильном секвенировании мы смогли выделить циатиновые дитерпеноиды, которые проявляли биологическую активность как стимуляторы синтеза NGF²³. Сначала на крысах, но позже на свиньях и козах.

Затем она рассказывает о том, как они обнаружили, что Эксандеско может преодолевать гематоэнцефалический барьер, туда, куда не может добраться Ежовик, и что их исследования основываются на этом. Они пытаются выяснить, могут ли простые добавки с этими грибами действительно снимать воспаление в мозге или предотвращать его.

Внезапно доктор Ву замолкает. Она смотрит в пол, и ее нижняя губа начинает дрожать.

— Затем мы… — начинает она, и ее голос срывается. — Затем «Фармацевтика Мадрона» предоставила финансирование и оборудование для…

Она закрывает лицо руками.

Все в классе обмениваются недоуменными взглядами, не зная, что делать.

Доктор Ву поднимает голову, слезы текут под очками.

— Простите, я не могу продолжать, — говорит она, поворачивается и поспешно выходит из класса, хлопнув дверью.

Что за черт?

— Что это было? — спрашивает Лорен. — О нет. Может, у нее действительно был муж, и он умер?

Но я едва слушаю ее.

Я смотрю на Клэйтона.

Он улыбается мне.

У меня сводит живот.

— Пойдем, — говорю я Лорен, сразу же вставая и выходя из кабинета. — Занятие окончено.

— А если она вернется? — спрашивает она, хотя следует за мной. Остальная часть класса решает сделать то же самое, расходясь, как только мы выходим на улицу.

— Тогда она знает, где нас найти, — говорю я ей. — Мы все равно не сможем далеко уйти.

— Хотите побросать камешки на пляже? — спрашивает Мунавар.

— Нам что, двенадцать? — смеется Рав.

— Отличная идея, — говорю я. Все что угодно, лишь бы выбраться из той лаборатории, подальше от нервного срыва доктора Ву и этих странных намеков Клэйтона.

Мы идем по тропинке налево, пробираемся через кусты и спускаемся по неровному грунтовому склону, пока не оказываемся на пляже. Я сажусь на бревно рядом с Лорен, наблюдая, как Рав и Мунавар пытаются заставить камни скользить по воде, но у обоих ничего не получается. Камни с плеском тонут.

— Как твоя голова? — спрашивает Лорен.

— Все в порядке, — отвечаю я. — Просто болит, когда трогаешь.

Она наклоняется ближе, с хитрым выражением в глазах.

— Рав сказал, что вы с профессором Кинкейдом выглядели очень близки. Когда ты упала.

Я закатываю глаза.

— Он просто переживал за меня.

— Угу, — говорит она. — Думаю, ты не видишь того, что вижу я.

— Видимо, нет, — говорю я. Кусаю губу, чтобы не спросить, что именно она видит. Но не получается. — Что ты видишь?

Она играет с молнией на своей университетской толстовке.

— О, просто то, что он всегда смотрит на тебя. Пристально смотрит. Даже когда ты не смотришь. Особенно когда ты не смотришь.

Мое сердце пропускает удар, и я ненавижу себя за это.

— Правда? Я не замечала. У него же всегда такой пристальный взгляд, знаешь?

— Да. И причиной этого взгляда являешься ты. Он точно так не смотрит, когда я с ним разговариваю.

Я опускаю взгляд на свои ногти.

— Он сказал, что я очаровательна, — признаюсь я, чувствуя легкое смущение. — Хотя не уверена, что стоит повторять то, что он говорит во время наших сеансов.

— Детка, ты должна рассказать Лорен все! — говорит она, сжимая мое больное плечо.

— Ай! — вскрикиваю я громко, что аж Рав и Мунавар перестали бросать камни.

— Что? Прости. Я не хотела, — говорит она. — Ты в порядке?

Я киваю, правда вертится на кончике языка. Потребность поделиться становится непреодолимой.

— Вчера мне сделали прививки от столбняка и бешенства, — шепчу я. — Вот в эту руку. Она до сих пор очень болит.

Рав и Мунавар останавливаются перед нами, держа в ладонях плоские камни.

— Из-за удара головой? — спрашивает Рав, вопросительно поднимая бровь.

— Нет, — делаю глубокий вдох. — Я расскажу вам кое-что, и вы подумаете, что я сошла с ума, как Кинкейд и Эверли, но вы мои друзья, наверное.

— Я все равно отдам тебе эту футболку, — говорит Мунавар, поднимая подол свободной рукой.

— Мы твои друзья, — умоляюще говорит Лорен, заправляя прядь волос за ухо, ее взгляд серьезен. — Ты можешь нам рассказать.

Я смотрю на Рава и Мунавара, они кивают. Знаю, что Кинкейд не хотел, чтобы я рассказывала, но какая разница, если он все равно мне не верит?

— Пожалуйста, не… не переставайте со мной общаться, если решите, что я несу чушь, — говорю я им. — Я не переживу этого, особенно в таком месте.

— Обещаем, — говорит Мунавар.

И тогда я решаюсь и рассказываю им все, что случилось вчера, начиная с Клэйтона и заканчивая тем, как оживший волк скрылся в лесу.

— Тогда почему профессор Кинкейд солгал нам? — спрашивает Рав. — Он сказал только, что ты ударилась головой. Хотя я знал, что это не так. Ты говорила так, будто на тебя напали.

— Не знаю. Наверное, он не хотел, чтобы вы запаниковали из-за бешеного волка поблизости, особенно учитывая, что мы были в изолированном месте.

— По-моему, это действительно похоже на бешенство, — говорит Лорен. — Возможно, болезнь была настолько сильной, что фактически поддерживала жизнь волка.

— Еще кое-что, — медленно произносит Рав. — Разве вы не думаете о том же, о чем и я?

— Понятия не имею, — отвечаю я. — О чем ты думаешь?

— Только я? Ладно, ну, Аманита. Грибы. Возможно ли, что местные дикие животные съели этот знаменитый гриб? Мы все знаем, что Офиокордицепс влияет на некоторых муравьев. Что, если он попал в волков? Что, если этот штамм гриба может создавать зомби-волков вместо зомби-муравьев?

— Это не то, о чем я думаю, — говорит Лорен, кривясь от отвращения.

— Я тоже так не думаю, — говорю я. — Грибы не могут выжить при высоких температурах, которые есть у теплокровных млекопитающих, таких как волки или люди. Есть теории, что люди специально эволюционировали, чтобы иметь такую высокую температуру тела. К тому же этот конкретный гриб распространяется иначе.

— Думаю, ты посмотрел слишком много серий «Одни из нас», — говорит ему Мунавар.

— Видеоигра? — спрашиваю я. — Из нее сделали сериал?

— Ты не видела? — Мунавар смотрит на меня с недоверием. — Все студенты-микологи помешаны на этом сериале. Педро Паскаль? Ну?

— Мунавар, — резко говорит Лорен, пока Рав пинает его в ногу. — Давай вернемся к делу, хорошо?

Его лицо мрачнеет от стыда.

— Простите.

— Это просто предположение, — быстро говорит Рав. — Нам же нужны теории, правда?

Я вздыхаю и опускаю голову на руки. Хотя сейчас утро, хотелось бы лечь поспать.

— Не знаю. Может, я просто была в стрессе и видела галлюцинацию. Не в первый раз.

Все замолкают. Я смотрю на них, их глаза полны жалости.

— Ты часто видишь галлюцинации? — тихо спрашивает Лорен.

— Нет, — говорю я, неуверенная, лгу ли. — Только вчера, когда мне показалось, что я слышу, как кто-то зовет меня по имени.

— По тебе видно, что ты не высыпаешься, — говорит она, похлопывая меня по колену. — По крайней мере, ты стала больше есть. Может, тебе нужен выходной, чтобы отдохнуть. Скажи им, что тебе нужен перерыв по состоянию психического здоровья. Они поймут.

— Прошла всего неделя, — усмехаюсь я. — Впереди еще пятнадцать.

— Тогда это отличный момент, чтобы прийти в себя. Нас здесь ждет долгое лето.

Впервые с момента моего приезда я в полной мере ощущаю бремя нашего пребывания здесь.

Это начинает давить на меня так, что становится удушающе тяжело.

ГЛАВА 12

Проснись, Сидни.

Мои глаза резко открываются в темной комнате.

Кто это сказал? Это было во сне?

Сердце колотится, кровь стучит в ушах. Я делаю прерывистый вдох, прижимая одеяло к груди и пытаясь собраться с мыслями.

В комнате ужасно холодно. Когда я выдыхаю, вижу пар. До этого ночи были теплыми, но сегодня я начинаю сомневаться, работает ли вообще отопление. Может, его отключают на ночь для экономии энергии, и я просто раньше не замечала. Хотя днем было тепло и солнечно — наконец-то похоже на лето.

После срыва доктора Ву мы остались на пляже. В итоге все начали соревноваться, кто лучше запустит камень по воде, и наслаждались погодой до обеда. Потом была очередная «экспедиция за грибами» с Ником. Мы пошли по лесной дороге на запад собирать образцы лишайников с клена. Ник сказал, что у доктора Ву сейчас личные проблемы — она потеряла друга, и на следующей неделе Эверли заменит ее на занятиях.

За ужином у меня был хороший аппетит. Я с удовольствием съела жареного лосося и запеченные овощи, а потом рано легла спать, как обычно, но на этот раз записала кое-что в дневник.

Я вздыхаю, надеясь снова уснуть, и глубже зарываюсь в подушку, стараясь не давить на больную руку. Уже почти засыпаю, когда слышу то, что вырывает меня из дремы.

Громкий стон за дверью.

Скрип половиц.

— Черт, — шепчу я, застывая. Только не снова.

Поворачиваю голову к двери.

Под щелью тусклый свет, странное белое свечение.

В коридоре тень от двух ног.

Я резко вдыхаю. Холодный воздух застывает в груди, страх проникает в кости, словно хочет поселиться в костном мозге.

Что за чертовщина?

«Пожалуйста, пусть это будет студент», — думаю я. Пусть даже Клэйтон.

Не знаю, почему мой разум обращается к сверхъестественному, но это неудивительно в таком старом скрипучем домике, да еще с зомби-волками в лесу.

Человек двигается, перенося вес с одной ноги на другую. Что-то в этом движении говорит мне, что он нервничает, и это точно не призрак.

Затем он идет дальше, половицы скрипят.

«Не двигайся», — говорю я себе.

«Пусть уйдет».

«Не вставай».

Но я все равно встаю, будто кровь моя — металл, а снаружи держат огромный магнит. Надеваю тапочки, хватаю халат и кутаюсь, потом иду к двери.

Я не хочу слушать. Не хочу слышать этот ужасный нечеловеческий голос, шепчущий «пожалуйста». Я уже слышала говорящего волка — этого достаточно.

«Освободи меня», — сказал он.

Это то, о чем я умолчала, рассказывая Кинкейду, Эверли и остальным об этом. Им не нужно было знать.

Вместо этого я кладу руку на ручку и резко открываю.

Коридор темнее обычного. Вместо светильников, горящих через равные промежутки вдоль стены, только одна лампа посередине, погружающая все остальное в тень.

В конце коридора размытая фигура — девушка в белой ночной рубашке, вспышка длинных темных волос и она исчезает в душевой.

Я смотрю на нее, пытаясь привыкнуть к темноте. Это могла быть Наташа — у нее похожие волосы — но было что-то тревожное в том, как она шла, как держалась…

Словно сломленная.

Я стою, ожидая, когда она закроет дверь душевой.

Но она не закрывает. Дверь приоткрыта, и я могла бы заглянуть внутрь, если бы было достаточно света. Но там кромешная тьма — не просто тени, а настоящая пустота.

В доме так тихо, будто он затаил дыхание вместе со мной. Я не слышу ни храпа, ни шорохов спящих людей, ни звука душа, ни голосов в душевой.

Что происходит?

Я иду по коридору в тапочках, стараясь не наступать на скрипучие половицы. Проходя мимо светильника, замечаю, что это ночник — он включается при отключении электричества.

Когда подхожу к концу коридора, наконец слышу звук.

Он доносится из душа.

Шуршание, похожее на…

Хриплое дыхание.

Я останавливаюсь у самой двери, боясь открыть ее, боясь спросить, все ли в порядке, нужна ли помощь. Грудная клетка сжимается, будто сдавливая сердце все сильнее и сильнее, пульс становится неровным, словно пытается вырваться.

Я протягиваю руку.

Она дрожит.

Холодный воздух ползет по спине, кожа покрывается мурашками.

Хватаюсь за ручку.

Тяну ее.

Смотрю в бездну, в черную пустоту, где есть только смерть и бесконечность. В душе никого нет, и я боюсь, что нигде больше никого живого не осталось. Есть только я и эта бесконечная тьма, поглощающая меня целиком. Это дом пожирает меня заживо.

Скрип.

Позади меня.

Я резко оборачиваюсь и вижу, как дверь моей комнаты в конце коридора закрывается.

Что за чертовщина?

Бегу по коридору к своей двери, хватаюсь за ручку.

Она не поворачивается. Я не могу открыть. Трясу снова и снова, но она не поддается.

Я оставила ключ в замке с другой стороны, и теперь кто-то там не пускает меня.

Черт, теперь я даже не хочу туда заходить.

«Посмотри в замочную скважину», — думаю я.

Но я боюсь представить, как наклоняюсь и смотрю в отверстие, а оттуда на меня смотрит белый глаз того волка.

Я отступаю. Могу попросить помощи у Лорен или Рава, но что они сделают? Мне нужно найти Дэвида Чена и взять запасной ключ.

Решаю поговорить с Эверли. Она говорила, что можно прийти к ней даже посреди ночи.

Я быстро спускаюсь по лестнице и выхожу в ночь.

Туман густой, скрывает луну. Я торопливо иду по настилу, стараясь не поскользнуться на влажных досках, ведь я в тапочках. Кутаюсь в халат, холодный влажный воздух кусает кожу. Все вокруг в темноте, только кое-где горят фонари. Вода гладкая и темная, как обсидиановое стекло.

Подхожу к домику Эверли и останавливаюсь у двери. Не хочу ее будить, особенно после того, как она уже имела дело со мной вчера, но выбора нет.

Стучу быстро, пальцы болят от холода. Боже, сейчас же май. Здесь должно быть тепло. Почему так холодно?

В окнах мелькает луч фонарика, затем дверь открывается. На пороге стоит Эверли с фонариком в руке, в шелковой пижаме, маска для сна сдвинута на лоб.

— Сидни. Что случилось? Ты в порядке?

Она выходит и тянется к моей голове, ощупывая ее, будто я снова ударилась.

— Кто-то в моей комнате, — говорю я. — Я слышала кого-то за дверью. Пошла проверить в коридоре, но, наверное, это была ловушка или что-то такое. Они зашли в мою комнату и заперли дверь. Я не могу войти, а ключ там.

Она хмурится.

— Кто-то разыгрывает тебя?

«Надеюсь, это просто розыгрыш», — думаю я.

— Один из тех «плохих яблок», о которых ты говорила? — Я смотрю на фонарик. — Электричества нигде нет?

— Генератор отключился, — говорит она. — На пару часов.

— Почему?

— Техническое обслуживание, — говорит она, беря меня за руку. — Ты, должно быть, замерзла. Заходи, я зажгу свечи.

Она заводит меня внутрь, закрывает дверь и ведет через темную комнату к дивану, накрывая мне ноги одеялом.

— Согрейся и подожди здесь. Я разбужу Дэвида и возьму запасной ключ, потом мы все вместе пойдем.

Она подходит к свече на кофейном столике, берет спички и зажигает ее. Затем надевает пальто и угги.

— Скоро вернусь.

Она уходит, луч фонарика мелькает между деревьями за окном, прежде чем исчезнуть.

Я осматриваю гостиную Эверли. Здесь, по крайней мере, намного теплее, чем в главном корпусе. В мерцающем свете свечей, наполняющем воздух ароматом апельсинов и гвоздики (прямо как на Рождество), я различаю современную мебель и изысканные картины на стенах. Может, домик и небольшой, как остальные, но я не сомневаюсь — все здесь стоит тысячи долларов.

— Привет.

Я подпрыгиваю на месте и вскрикиваю.

В комнату входит мужчина, кутаясь в фланелевый халат.

Не просто мужчина — Майкл Петерсон, муж Эверли. Требуется мгновение, чтобы узнать его. Я не видела его с самого первого дня.

— Прошу прощения, я не знал, что у нас гости, — говорит он монотонным голосом. — Где Эверли?

— Мою комнату заперли. Она пошла за Дэвидом, — протягиваю руку. — Я Сидни.

— Сидни, — произносит он медленно, словно смакуя слово, хотя его глаза, как всегда, холодные, а выступающие брови отбрасывают глубокие тени. Он подходит ко мне и встает прямо напротив, возвышаясь надо мной. — Да, я помню, Эверли рассказывала о тебе.

Он не пожимает мою руку.

Я неловко убираю ее, чувствуя, как горят щеки.

— Надеюсь, говорила хорошее.

— О да, только хорошее. — Он садится в кожаное кресло напротив меня. — Расскажи, Сидни, как дела?

— Если не считать того, что пришлось потревожить доктора Джонстон посреди ночи, а заодно и ее мужа, потому что заперли мою комнату? Все прекрасно.

— О, не беспокойся из-за меня, — говорит он. — Я редко сплю. Мозг, знаете ли, — он постукивает себя по виску, — он не умолкает.

— Понимаю.

Он слегка улыбается, но от этой улыбки мне становится не по себе. Он наклоняется вперед, опираясь на локти, и просто смотрит на меня. Ничего не говорит, просто смотрит.

А я… ну, я из тех, кто всегда найдет, что сказать в тишине.

— У вас здесь очень красиво, — говорю я, оглядываясь по сторонам, хотя особо ни на что не смотрю. Он все еще таращится, и это начинает нервировать. Когда же вернется Эверли?

— Как долго вы здесь живете? — спрашиваю я просто чтобы что-то сказать. — У вас есть где-то еще обычный дом? Наверняка есть.

Он откидывается в кресле, приподняв бровь.

— Я бываю здесь не так часто, как моя жена. Приезжаю, когда есть важная работа. В остальное время меня можно найти в Кармеле. Кармел У Моря. Бывала там?

— Нет, — отвечаю я.

— Но ты же родом из Северной Калифорнии. Это меня удивляет.

Он знает, откуда я? Наверное, Эверли рассказала.

— Кармел — богатый район. А я выросла в бедности, — говорю я прямо, просто чтобы посмотреть, как он отреагирует.

Но он даже не шелохнулся.

— Вот как? Какая трагедия.

Я неловко пожимаю плечами.

— Все было не так плохо. У меня была замечательная бабушка.

— А твой отец погиб в море, — вздыхает он.

Мои мышцы напрягаются. Я бросаю на него резкий взгляд.

— Откуда знаете?

— Я знаю все о каждом студенте. — Он натянуто улыбается. — В моей голове столько информации, что иногда я путаю, кто есть кто за все эти годы. Но да, Сидни Деник, я знаю все о тебе. Столько ужасных потерь. Ты, наверное, удивляешься, почему смерть так привязана к тебе.

Ладно, теперь мне точно нужно, чтобы Эверли вернулась.

— Я просто списываю это на чертову неудачу, — говорю я с резкими нотками в голосе, предупреждая его прекратить.

Он усмехается. Звук пустой.

— Понимаю. Да. Невезение. С этим я согласен. Ты — женщина с неудачной судьбой. И все же ты — чудо. Ты здесь. Ты одна из немногих, кто может увидеть фонд в его самом первозданном состоянии. Ты заглядываешь за кулисы, проходишь за бархатный шнур. Ты станешь примером для будущих.

— Примером чего? — спрашиваю я.

Но он только ухмыляется, его зубы очень белые, а глаза ужасно недобрые.

Я не хочу оставаться с этим человеком наедине.

Внезапно дверь распахивается, и входит Эверли с Дэвидом Ченом.

— Сидни, — говорит Дэвид, когда я вскакиваю на ноги, радуясь, что могу уйти. — Эверли рассказала мне, что случилось. Мы проверили твою комнату. Там никого не было.

Я яростно качаю головой.

— Нет. Был кто-то. Я знаю, что был. Я не могла войти!

— Мы тебе верим, — говорит Эверли, вкладывая ключ мне в руку. — Думаю, кто-то просто разыграл тебя. Но он знал, что его поймают, и ушел, чтобы не попасться. — Она понижает голос, вглядываясь в меня. — Ты знаешь, кто это мог быть?

Я хочу сказать, что это Клэйтон, и после моей беседы с Кинкейдом я чувствую, что именно этого она от меня и ждет. Но я не уверена, что это был он. Он и так ведет себя странно, и я не хочу его оговаривать.

— Понятия не имею, — говорю я. Вижу, что она мне не верит.

— Ну, это похоже на безобидную шутку, — говорит Майкл. — Рад, что все разрешилось. Я иду спать. Приятно было познакомиться, Сид.

Он уходит, а я оборачиваюсь к Дэвиду и Эверли.

— Так там действительно никого не было?

Никакого призрака, стоящего в углу лицом к стене в стиле «Ведьмы из Блэр»?

— Нет, — говорит Дэвид. — И ключ был вставлен в замок с внутренней стороны, но не повернут. Студенты иногда шутят, но я понимаю, почему это тебя расстроило.

— Пойдем, я провожу тебя обратно, — говорит Эверли, направляя меня к двери.

Мы выходим в туман, Дэвид уходит проверить генераторы. Эверли молчит, пока мы идем по усыпанной сосновыми иголками тропинке за корпусом, вместо того чтобы идти по настилу.

— Прости, что разбудила тебя, — говорю я ей.

Она одаривает меня мягкой улыбкой, едва заметной в темноте.

— Я же сама тебе сказала. Днем или ночью. Я рада, что ты пришла, иначе ты бы спала в коридоре. Или, что еще хуже, подралась бы с другим студентом. Это последнее, что тебе нужно во время пребывания здесь.

Я с трудом сглатываю и киваю.

— Да.

— Я все равно собиралась с тобой поговорить, — говорит она.

— О чем?

— Мне позвонили из Стэнфорда.

Я резко замираю.

Могу только смотреть на нее, пока она останавливается и поворачивается ко мне.

Лукаво улыбается.

— Ах ты хитрая маленькая сучка.

ГЛАВА 13

Я сглатываю.

Эверли смеется.

— Я говорю «сучка» как комплимент, хотя ты определенно хитрая. Не могу поверить, что ты лишилась стипендии и все равно решила лететь через всю Канаду, чтобы проверить, заметит ли кто-нибудь. У тебя есть характер.

Черт. Черт, черт, черт.

Мне кажется, что лес превратился в черную дыру, и я тону, нет пути выбраться.

— Боже мой, Сид, — говорит она мне. — Ты выглядишь напуганной. Да ладно. Я же прикалываюсь. Ты определенно доказала, насколько предана работе в Мадроне.

— Прости, — шепчу я. Это все, что могу сказать.

— Не извиняйся, — говорит она. — Хотя нет, не стоит так говорить. Твое извинение необходимо, и я это ценю. Но теперь все позади. Пойдем, отведу тебя внутрь.

Она берет меня за руку и тянет за корпус, мимо кедра, где я всегда вижу Кинкейда. Поднимаю взгляд на свое окно, гадая, что он видит, когда я там. Свет в моей комнате горит, значит, он ясно все может разглядеть.

Странная мысль, учитывая, что меня вот-вот отправят домой.

Я следую за Эверли в корпус, но вместо того чтобы подняться наверх, она ведет меня к дивану возле камина, где пламя едва теплится.

— Садись. Я разожгу огонь.

Она берет пару поленьев из корзины и бросает их. Они трещат и щелкают, искры разлетаются. Затем она подходит к термосу, берет кружку, кладет пакетик чая и наполняет ее.

Я смотрю на огонь, наблюдая, как поднимаются языки пламени, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Хочу упасть прямо здесь, свернуться калачиком и просто исчезнуть.

Эверли подходит с чаем и протягивает мне кружку.

— Ромашковый. Поможет уснуть после всей этой суматохи и согреет.

Обхватываю кружку холодными пальцами.

— Спасибо, — тихо говорю я.

— Знаешь, я считаю смешным, что они отобрали твою стипендию. Ты не сделала ничего плохого. Это он виноват.

Я морщусь, закрывая глаза.

— Отлично. Ты все знаешь.

— Сидни. Такое случается, — говорит она, садясь рядом и кладя руку мне на колено. — У тебя был роман с профессором. Ты не первая.

Бросаю на нее страдальческий взгляд.

— Я не знала, что он женат. Он никогда не носил кольцо, не упоминал жену. Он молча лгал.

— Мужчины лгут, — просто говорит она. — Особенно мужчины у власти. Они манипулируют.

Он точно это делал. О нас узнала дочь профессора Эдвардса. Она отправила мне гневное сообщение в Инстаграме, рассказав правду о своей маме и отце, после чего я впала в отчаяние. Я слишком много выпила, потом узнала его настоящий адрес и отправилась к нему, желая встретиться с ним лицом к лицу. Он открыл дверь, а я обзывала его всякими словами, только я была настолько пьяна, что несла чушь. Его дочь стояла за ним, снимая все на телефон. Она представила меня как пьяную одержимую преследовательницу.

Единственное, что меня утешало, — учебный год официально закончился, поэтому мне не пришлось возвращаться в кампус, чтобы видеться с ним на занятиях по химии или ловить на себе взгляды однокурсников. Я знала, что видео стало вирусным. И думала, что если просто буду держаться подальше от интернета, то смогу избежать всего этого.

А потом позвонили из администрации.

И на этом все закончилось.

— Мне правда жаль, — говорю я снова, мое чувство стыда такое же обжигающее, как огонь. — Мне не следовало приезжать сюда. Я должна была сообщить тебе. Прости, что притворялась. Я просто… я испугалась. Это не оправдание, но мне некуда было идти. Я потеряла все…

— Сид, — резко говорит она, хотя в ее глазах доброта. — Все в порядке. Я понимаю. Как я уже говорила, у тебя есть характер, и это правда достойная восхищения черта. Это признак смелости. Ты идешь на риск. Это показывает, что ты готова делать то, на что другие не готовы. Ты будешь лгать и обманывать, чтобы добиться своего. Твои амбиции сильны, а именно из-за амбиций получаются лучшие гении.

Я смотрю на свой чай, ожидая, когда упадет другой ботинок, и она скажет, что мне нужно вернуться домой.

— Все знают? — робко спрашиваю я. — А Кинкейд?

— Да, — говорит она. — Весь персонал знает об этом. — Она делает паузу, и я не смею взглянуть на нее. — Тебе действительно важно, что думает Уэс, не так ли?

Я не собираюсь отвечать на это. Делаю лицо как можно более безразличным. Последнее, что мне нужно, — чтобы она подумала, будто я интересуюсь Кинкейдом, как интересовалась профессором Эдвардсом. Конечно, у меня есть типаж: взрослый мужчина, умный, успешный в своей области, доминирующий в постели, со склонностью к веревкам, кнутам и старомодным унижениям и похвалам. Но такой Кинкейд только в моих снах.

— Я не хочу, чтобы обо мне плохо думали, — наконец говорю я ровным голосом.

— Они не думают, — говорит она. — Все думают так же, как я.

Я тяжело выдыхаю и делаю глоток чая. Он слишком горячий.

— Так у меня есть время попрощаться или ты отправишь меня следующим утром первым же рейсом, как Амани?

Она напрягается, и когда я смотрю на нее, хмурится.

— Нет, — затем качает головой. — Нет. Мы не отправляем тебя обратно, Сид. Ты остаешься здесь.

Мои глаза расширяются, в груди вспыхивает надежда.

— Ты серьезно? — она кивает. — Но почему?

— Из-за всего, что я сейчас сказала. Твои амбиции. Ты все еще амбициозна, не так ли? Ты все еще готова проявить себя, отдать себя фонду, оставить след в мире?

— Да?

— Я не верю тебе. Еще раз, с чувством.

— Да! — говорю я теперь громче.

— Хорошая девочка, — говорит она, пробуждая во мне потребность в похвале. — А теперь допивай чай и грейся. Скоро электричество дадут. Я пойду домой и посплю. Советую тебе сделать то же самое.

— Хорошо, — говорю я. Хотя думаю, что лучше бы я уснула на диване в общей комнате, чем вернулась в свою кровать. — Спасибо.

— Спасибо.

Она встает и смотрит на меня сверху вниз, затем протягивает руку и убирает прядь волос с моего лица.

— Какие красивые волосы, — говорит она. — Блонди тебе очень идет.

Я стараюсь не покраснеть и не отвергнуть комплимент.

— Помни, теперь ты часть семьи, — говорит она, выпрямляясь. — Ты часть Мадроны. Если ты когда-нибудь почувствуешь себя не в ладу с этим местом, просто напомни себе одну истину: не пытайся изменить курс, позволь курсу изменить тебя.

Затем она дарит мне милую улыбку и уходит, закрывая за собой дверь, оставляя меня наедине с потрескивающим огнем.

Облегчение мгновенно наполняет мое тело, и я практически растекаюсь по дивану.

У меня получилось.

Правда наконец-то вышла наружу.

Мне больше не нужно прятаться или беспокоиться.

«Ты в безопасности, — говорю я себе. — Самое страшное позади, и ты осталась».

Но почему у меня такое чувство, что я лгу?

ГЛАВА 14

— Четыре? Здесь произошло четыре самоубийства? — повторяю я, чувствуя, как в желудке все переворачивается. — О боже. Все они были студентами?

— Трое студентов, — отвечает Кинкейд, отводя взгляд в сторону леса, глядя остекленевшим взглядом. — И один исследователь.

— Черт возьми, — ругаюсь я. — Почему об этом не написали в вашей брошюре с указанием опасностей? «Внимание: помимо отсутствия доступа к интернету, студенты могут наткнуться на медведя, бешеного волка или добровольно уйти из жизни».

— Это не смешно, Сид, — говорит он холодным тоном.

Мои глаза расширяются.

— Я не считаю это смешным. Это ужасно. Разве не должны об этом сообщать? Разве это не должно попасть в новости?

— То, что происходит здесь, никогда не попадает в новости, если только Мадрона это не одобрит, — говорит он с горечью в голосе. — После третьей смерти мы установили меры предосторожности.

— Консультация психолога — это мера предосторожности? — спрашиваю я недоверчиво. — Без обид.

Это могло бы объяснить, почему он должен записывать все. Возможно, он просматривает записи в поисках признаков.

Надеюсь, черт возьми, он не найдет их во мне.

— Да, это так.

— Но ты только что сказал, что после третьей смерти начал проводить консультации. Когда же произошла четвертая смерть?

— Это был исследователь, пару лет назад, — тихо говорит он. — Это было… неожиданно.

Я качаю головой.

— Черт. Значит, тебя вызвали сюда только для того, чтобы попытаться уберечь студентов и исследователей от смерти? Я не давлю, ничего такого.

Он усмехается, его серьезное выражение лица немного смягчается.

— Нет, на самом деле. Я здесь не потому, что психолог. Я нейрохирург. Им нужен был специалист, когда они начали клинические испытания. Конечно, у меня есть лицензия на психологическую практику. Эти две области тесно связаны.

— Ты нейрохирург? — каким-то образом он стал для меня еще привлекательнее.

— Да, и я слышал все шутки про операции на мозге, поверь мне, — говорит он, слегка улыбаясь, снова продолжая идти. — Честно говоря, я больше предпочитаю психологию. Люди меня завораживают. Мозг сам по себе интересен, но именно люди, обладающие мозгом, ну, если быть сентиментальным, они придают моей работе смысл.

Я следую за ним, когда он сворачивает на узкую оленью тропу.

— Куда мы идем?

— Назад к корпусу, — говорит он, оглядываясь через плечо. — Завтрак обязателен.

— Честно говоря, я больше не голодна, — говорю я. — Я бы лучше поговорила с тобой.

Хочу узнать больше о самоубийствах.

Хочу узнать больше о тебе.

Он некоторое время молчит. Мы идем, опавшие ветки хрустят, а рядом с ольхой перекликаются малиновки.

— Хорошо, — говорит он. — Мы можем поговорить на моей лодке. Если ты не против, конечно.

Внутри меня вспыхивает радость. Он приглашает меня на свою лодку?

— Я не против, — говорю я, внезапно чувствуя себя ужасно застенчивой. Я снова прикладываю платок к носу, к счастью, кровотечение остановилось. — Умоюсь хотя бы, чтобы студенты не заметили кровь.

— Пообещай, что поешь, — говорит он. — Я приготовлю тебе завтрак.

— О, нет, серьезно, я не…

— Это не проблема, Сид. Я люблю готовить. И тебе нужно поесть. Это обязательное условие на сегодня.

Проходит несколько секунд, прежде чем я осмеливаюсь сказать:

— Тебе когда-нибудь говорили, что ты любишь командовать?

Мы выходим на каменную дорожку, ведущую к причалу.

— Некоторым людям нравится, что я люблю командовать, — говорит он с ухмылкой.

Не спорю.

Я следую за ним вниз по трапу, из-за прилива он почти на одном уровне с лодкой.

— Фанат «Властелина колец», да? — говорю я, указывая на название лодки. «Митрандир» — эльфийское имя Гэндальфа.

— Только достойные замечают такие вещи, — отвечает он, легко поднимаясь на борт. — Полагаю, ты знаешь, что это значит «Серый Странник» на синдарине. До Мадроны я и сам был странником.

— Зануда, — бормочу я себе под нос.

Он смеется и протягивает руку, крепко сжимая мою ладонь. От его прикосновения по коже пробегают мурашки.

— Просто поставь ногу на ступеньку там. Вот так. Перенеси весь вес и поднимись.

Я отталкиваюсь от горизонтального бампера, свисающего с открытого выступа, а он помогает мне подняться на палубу. Только тогда отпускает мою руку.

— Добро пожаловать в мое скромное жилище, — говорит он, оценивающе глядя на меня. — Ты, кажется, уже чувствуешь себя комфортно.

— Не впервой, — отвечаю я. — Не то чтобы я часто бывала на таких шикарных парусниках, но мой отец был рыбаком.

Он улыбается:

— А, вот оно что.

Хотя он наверняка знает, чем занимался мой отец. Он уже упоминал о его смерти, а Майкл вчера вечером рассказал подробности.

«Ты, наверное, удивляешься, почему смерть так привязана к тебе».

От этой мысли меня пробирает дрожь.

— Все в порядке? — спрашивает Кинкейд.

— Прохладно, — отвечаю я. Отсюда, из гавани, солнце еще не поднялось над верхушками леса.

— Сейчас согрею, — говорит он, доставая ключ из резинового кармана с лебедкой. Вставляет его в деревянную дверь. — Кофе?

— Да, пожалуйста, — говорю я, пока он открывает дверь и отодвигает стеклянный люк, спускаясь внутрь.

Я следую за ним, спускаюсь на пять ступенек. Внутри тепло, слева сиденье и штурманский стол, справа небольшая кухня. Еще ступенька ведет в гостиную с диванами и двумя креслами вокруг обеденного стола, напротив — еще один диван. Дальше закрытая дверь, вероятно, капитанская каюта.

— Если нужно умыться, тут туалет, — говорит он, указывая на одну из трех дверей позади нас. — С электроприводом, так что ничего сложного, хотя, если ты привыкла к рыбацким судам, то, без сомнения, справишься с чем угодно. Я сделаю тебе кофе.

Благодарю его и захожу внутрь. Помещение небольшое, но удобное и чистое. Пользуюсь крошечным туалетом, ужасно стесняясь того, что он может услышать, хотя шум кофемашины быстро заглушает все звуки.

Закончив, мою руки, рассматривая мыло. Какое-то шикарное, с черно-белой этикеткой, как в постах блогеров. Принюхиваюсь к коже — пахнет прям как у богатого нейрохирурга.

Вытираю руки пушистым полотенцем с монограммой. Как будто я его уже видела, но вспышка быстро исчезает из памяти. Знаю, что не стоит, но приоткрываю зеркало, за которым скрывается шкафчик.

Осторожно роюсь внутри и достаю масло для умывания от корейской косметической компании, которое в «Сефоре» стоит целое состояние. Там есть тюбик крема для кожи «Ла Мер» — еще дороже.

«Роскошно», — думаю я. Но мне нравятся мужчины, которые заботятся о своей коже.

Любопытство берет верх, и я протягиваю руку за небольшой выступ. Пальцы нащупывают что-то еще. Достаю и держу перед собой.

Тюбик помады «Мак».

О.

Ох.

К горлу подступает горечь, когда я снимаю колпачок.

Помада ярко-розовая, похожая на ту, что красится Мишель. Нет. Это просто совпадение. Они не могут быть вместе. Это невозможно.

Подношу тюбик к свету, пробивающемуся сквозь наполовину задернутые створки над головой, и присматриваюсь внимательнее. Оттенок немного темнее, более утонченный и изысканный, чем у Мишель.

Но независимо от того, кому она принадлежит, помада в его аптечке, и теперь я понимаю, что и средство для умывания, и крем, вероятно, не его.

Черт. У него есть девушка?

Он женат?

«У вас ничего не было, — напоминаю себе. — Просто безобидная влюбленность и сны о сексе, которые ты не контролируешь. Но тебе лучше поскорее во всем разобраться».

Вздыхаю и использую очищающее масло, чтобы смыть кровь с лица.

Когда снова беру полотенце, мой мозг вдруг что-то понимает.

Монограмма на полотенце — звезда, переплетенная с веревкой.

Этот символ совпадает с тем, что был на одеяле, в которое я была завернута утром.

Вылетаю из туалета и вижу, как он ставит две чашки кофе на стол.

— Все в порядке? — спрашивает он.

— Это ты накрыл меня одеялом прошлой ночью? — выпаливаю я.

— Да, — подтверждает он без колебаний. Садится в кресло и указывает на диван рядом с собой. — Присаживайся.

Я делаю, как тот говорит, и он пододвигает ко мне кружку с кофе. Черный, именно так, как я люблю, хотя замечаю, что он пьет свой с молоком.

— Эверли рассказала мне, что случилось, — говорит он, делая глоток. Только сейчас я замечаю, что он снял пальто и остался в темно-синей кофте-хенли, которая подчеркивает мышцы его бицепсов, ширину и крепость груди и плеч.

Приходится оторвать взгляд от его тела и сосредоточиться на лице, что, конечно, не вызывает особого труда.

— Но это случилось так поздно, — говорю я. — Она сказала, что собиралась спать.

— У нас есть общий чат в «Вотсапе», — сухо говорит он. — Иногда я не могу нормально уснуть, потому что кто-нибудь обязательно меня о чем-то оповещает.

«О чем?» — хочется спросить мне, но нужно держаться темы.

— Эверли вкратце рассказала мне, что случилось, и я решил проверить, как ты, — продолжает он, отпивая кофе. — Нашел тебя в общей комнате на диване и храпящую во всю мощь.

О боже. Сид, ты просто секси.

— Я вернулся на лодку, взял одеяло и накрыл тебя, — говорит он, держа кружку в ладони. — Подумал, что тебе, наверное, холодно, и не мог решить, будить тебя или нет.

— То есть ты пялился на меня, пока я спала? — Это должно звучать жутко, но почему-то не звучит.

Он усмехается, в его глазах пляшут озорные искорки.

— Предпочитаю термин «наблюдал». Врач наблюдает за пациенткой, убеждаясь, что она крепко спит.

Я делаю глоток кофе, а он кивает на чашку.

— Извини, что не эспрессо, — говорит он. — Кофемашина немного сломалась, а у меня не было времени отнести ее в ремонт. Здесь такие вещи непросто найти.

— Нет, кофе отличный. Я люблю черный.

— Точно, — говорит он, почесывая подбородок. — Надо было спросить, хочешь ли ты сливки и сахар. Извини.

— Все идеально, — уверяю я. — В общем, спасибо, что присмотрел за мной. Мой не-ангел-хранитель.

Вокруг его глаз появляются морщинки, и он улыбается, не размыкая губ, глядя на меня без стеснения. Иногда он напоминает мне героя из викторианского романа — классические черты лица, неподвластная времени линия челюсти и высокие скулы в сочетании со сдержанностью человека, который многое видел, но редко об этом говорит.

— Что? — спрашиваю я, чувствуя, как тону в его серых глазах. Как в тумане.

Осторожно. Не повторяй старых ошибок. Не позволяй истории повториться.

— Ничего, — тихо отвечает он.

Небось его психологский мозг сейчас работает на полную катушку из-за меня.

— Ты женат? — спрашиваю я в лоб, как из пистолета, как надо было спросить у профессора Эдвардса, а не предполагать.

Он моргает, но не выглядит удивленным.

— Нет.

— Девушка есть?

Он слегка качает головой.

— Нет.

— Парень?

Улыбается.

— Нет.

Облегчение разливается по венам, хотя помада все еще вызывает вопросы.

«Это не значит, что у него нет случайных связей. Ты, наверное, не первая студентка, которая хочет его. Наверняка была такая же девчонка, как ты».

Я отгоняю этот голос.

— Много лет назад у меня была невеста, — говорит он чуть хрипло. — Кейко Линн. Но когда я начал здесь работать, она не выдержала. Думала, что справится, но такая жизнь была не для нее. Жить на лодке в одном из самых отдаленных мест на побережье. Изоляция, туман, дождь. Моя работа. Она разорвала помолвку и вернулась в Японию.

— О, мне жаль, — говорю я, чувствуя себя глупо.

Он пожимает плечами.

— Не за что извиняться. Все происходит не просто так. А почему ты спрашиваешь?

— Просто любопытно, — отвечаю я. — Ты нейрохирург. Настоящая находка. Еще ты говорил, что раньше странствовал, а теперь… не странствуешь. Просто подумала, есть ли у тебя где-то семья. Майкл упоминал, что у него есть дом в…

— Когда ты разговаривала с Майклом? — резко перебивает Кинкейд, его глаза вспыхивают.

— Э-э, вчера вечером. Когда ходила к Эверли.

Его челюсть напрягается, пальцы начинают отдирать скотч в углу стола, где образовалась трещина в дереве.

— Что-то не так? — спрашиваю я. Перемены в его поведении разительны.

Он молчит.

— Нет. Просто он мне не нравится.

Я шумно выдыхаю:

— Фух. Ну вот, мы с тобой заодно. От него у меня просто мурашки по коже.

Это вызывает легкую улыбку, хотя его взгляд все еще остается жестким.

— Хорошо. Держись от него подальше.

По спине пробегает дрожь. Он такой…защищающий.

— Но почему? Он же главный директор.

— Просто поверь мне, — говорит он. — Ему плевать на твои интересы. На чьи либо. Если бы все зависело от него, я бы не вел консультации и не преподавал. Я бы вернулся в лабораторию. Занимался бы тем, чем не хочу заниматься. От многого пришлось бы отказаться. Ему плевать на студентов, что бы он там ни говорил в своей речи. Его волнует только прибыль.

— А Эверли? — меня давно мучает вопрос, как она может быть замужем за ним, когда они такие разные.

Его лицо становится бесстрастным.

— Эверли заботится не только о прибыли, — отводит взгляд он, облизывая губы. — Именно она предложила проводить консультации.

— Так кто первым умер?

— Ты у нас любительница мрачных тем, да?

Я пожимаю плечами.

— Фарида, — тихо говорит он, уставившись в свою чашку. — Фарида Шетти. Мы решили, что у нее проблемы с психикой. Она была из Индии, скучала по дому еще до приезда сюда. Изоляция только усугубила ситуацию.

— Как она покончила с собой?

Его взгляд встречается с моим, укоризненный.

— Она повесилась.

— Боже…

В голове вспыхивает образ того, что я увидела, прислонившись к материнскому кедру.

Темноволосая девушка в ночной рубашке, свисающая с дерева, с переломанной шеей.

— Во что она была одета? — спрашиваю я, голос дрожит от страха.

Он хмурится:

— Зачем тебе это?

— Просто хочу знать, — тихо говорю я. — Когда это случилось? Ночью?

Морщина между его бровями становится глубже.

— Да, ночью. Сделала петлю на ветке крепкого кедра, — каждое слово словно нож в живот, искажает мою реальность. — Мисс Шетти нашел уборщик Кит. Он был в истерике, бедняга. Не уверен, что он полностью оправился. Ему бы не помешала консультация, но он упрямый как осел.

Я впитываю информацию, она проникает сквозь кожу, как тающий снег. Смотрю в свою чашку как в черную дыру.

Ночная рубашка.

Сломанная шея.

Девушка в коридоре.

— У нее были темные волосы, да? — шепчу я.

Он молчит, а когда я поднимаю взгляд, он смотрит на меня с выражением тихого ужаса. Такого выражения на лице психолога видеть не хочется.

— Почему ты спрашиваешь? — его голос напряжен.

Я допиваю остатки кофе, хотя от этого мое колотящееся сердце бьется только сильнее.

— Просто интересно, — наконец говорю я, ставя пустую чашку.

Он какое-то время изучает меня, затем берет пустую кружку со стола и встает, направляясь к кухне позади меня.

— Ты мне врешь, — спокойно говорит он, ставя чашку под кофемашину. — В качестве наказания я готовлю тебе завтрак, и ты должна его съесть.

Я не спорю ни с тем, ни с другим. Мне действительно не хочется лгать. Он и так считает, что я не в себе.

Тем не менее я не вдаюсь в подробности. Нервно ковыряю скотч в углу стола и смотрю на картину на стене — знаменитое полотно Роберта Бейтмана с изображением белоголового орлана. Я видела ее много раз, но она все равно привлекает внимание. Орел, застывший в пугающем крике на вершине мертвого дерева, с частично расправленными крыльями, туман и лес за ним, словно серая мантия.

Кофемашина жужжит, нарушая тишину, пока Кинкейд достает продукты из холодильника и выкладывает их на столешницу. Слышится щелчок газовой плиты.

Когда кофе готов, он ставит полную кружку передо мной и садится обратно. Его рукава закатаны до локтей, обнажая конец татуировки. Вблизи я отчетливо вижу перья.

— Спасибо, — говорю я, поднимая кружку. Киваю на его тату. — Ворон?

— Пытаешься снять с меня кофту? — размышляет он.

Не говори «да». Не говори «да».

— Может быть.

Черт возьми, Сидни.

Он ухмыляется:

— Я сниму кофту, если ты скажешь, почему спросила про волосы Фариды.

— Это шантаж.

— Соглашайся или нет.

Я смотрю на него, пытаясь прочесть глубже, но, как обычно, его глаза многое скрывают. Серьезно ли он говорит? Мы флиртуем? Осознает ли он, что весь этот разговор считается крайне неуместным, особенно учитывая, что он знает, почему я лишилась стипендии?

Внезапно мысль пронзает меня до мозга костей: «Может быть, он нехороший человек. Может быть, он плохой».

И все же, кто я такая, чтобы судить?

Я тоже не ангел.

Смотрю на картину на стене:

— Я вышла из комнаты прошлой ночью, потому что видела в коридоре женщину, подходящую под это описание. Женщину, которая потом исчезла.

— Я…

— А до этого я видела ее образ, когда прикасалась к кедру. Это было похоже на… не знаю, это прозвучит глупо…

— Глупее, чем призраки? — говорит он, будто поддразнивая меня, но когда я смотрю на него, выражение его лица серьезное.

— Хуже, — признаю я. — Было такое чувство, будто дерево показало мне этот образ. Возможно, это было то самое дерево, на котором она повесилась? В любом случае я видела девушку в ночной рубашке, с длинными темными волосами, висящую на дереве. Я не видела ее лица — это была всего лишь вспышка, но она отчетливо запечатлелась в моей памяти.

— Когда это было?

— Во время похода за травами. Того самого, где мы с Лорен нашли могилу.

Он отворачивается, глубоко задумавшись; в профиль его лицо выглядит особенно красивым.

— Понятно, — его взгляд возвращается ко мне, в глазах будто горит огонь, делая их более голубыми. — И что ты думаешь об этом?

— О призраках?

— Ты веришь в призраков?

— Я всегда хотела верить в призраков. Но никогда их не видела… до сих пор. Как еще это объяснить?

Мы оба замолкаем, обдумывая это. На плите начинает скворчать бекон.

— Может быть, это совпадение, — говорит он, вставая. Его внушительная фигура возвышается надо мной. — Все может быть совпадением.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, как он готовит. Мой список фетишей только что пополнился: большие руки, красивые предплечья, хриплый голос и умение готовить завтрак.

— Так ты сейчас снимешь кофту?

Он усмехается.

— Пока жарится бекон? Мне нравится наказывать, а не терпеть наказание.

Я стараюсь не раскрыть рот от удивления. Он правда это сказал?

Черт.

— После готовки, — говорю я.

Он бросает на меня лукавый взгляд.

— Я сказал, что сниму. Но не сказал когда. Может быть, когда поведу группу на озеро. Можем поплавать.

Это не то, что я имела в виду, но знаю, что не стоит давить.

К тому же, теперь, когда угроза снятия одежды миновала, я возвращаюсь к его словам о совпадении. Может быть, это и объясняет то, что я видела женщину, похожую на Фариду, которая умерла таким же образом, но это не объясняет того, почему я ее увидела — и в своем сознании, и в коридоре.

Но есть фраза, которую я слышала здесь уже как минимум три раза.

Это место может играть с тобой злую шутку.

ГЛАВА 15

— Добрый день, всем! — весело произносит Эверли, стоя перед аудиторией лаборатории. — Доктор Ву сейчас в творческом отпуске, поэтому сегодня я проведу занятие.

Прошла неделя с последнего лабораторного занятия, когда доктор Ву выбежала в слезах, и время пролетело незаметно. После того завтрака с Кинкейдом на его лодке я почувствовала себя ближе к нему, но вне класса он стал неуловим. У меня не хватает смелости подойти к его лодке и поздороваться, но я бы солгала, если бы сказала, что не брожу по территории в надежде случайно встретить его или не выглядываю по ночам в окно, надеясь увидеть его во время обхода. Просто смотреть на него во время занятий недостаточно, хотя когда он изредка встречается со мной глазами и удерживает взгляд, этого электричества хватает, чтобы продержаться весь день.

Это похоже на любовную тоску. Я не влюблена в Кинкейда, но где-то глубоко внутри тлеет искорка, которая хочет разгореться. Хочет превратиться в огонь, который поглотит меня целиком. Я склонна влюбляться быстро и сильно, а потом либо остывать, когда становится скучно, либо меня отбрасывают в сторону, потому что человек наконец осознает, что я слишком сложная. Это невозможно скрывать вечно. Я знаю, что при первой же возможности могла бы сильно влюбиться в Кинкейда, но как будто бы, я учусь на своих ошибках, особенно после того, как недавно их совершила.

Поэтому, хотя я и хочу увидеть его, поговорить с ним наедине, лучше этого не делать.

Опасно получать то, чего хочешь.

Погода тоже способствовала тому, что время размылось. Туман настолько густой, что в некоторые дни не видно дальше нескольких футов. Из-за этого все дни сливаются в один, когда не видишь солнца.

Сегодня не исключение. Все лампы в лаборатории горят, потому что туман окутывает здание, а затемненные окна создают впечатление сумерек.

Я возвращаю внимание к Эверли. Она, как обычно, выглядит великолепно, даже в лабораторном халате. Хотя теперь я понимаю, что она носит его для вида, поскольку это не настоящая лаборатория.

Она грациозно откидывает длинные светлые волосы с плеча и начинает рассказывать о том, как гифы и грибы могут обладать формой сознания, и как Мадрона усовершенствовала исследования, экспериментируя, можно ли использовать это сознание для создания специфических лекарств с помощью «Аманита эксандеско».

— Главный вопрос, над которым мы сейчас работаем, — говорит она, прохаживаясь взад-вперед, — Если отдельные гифы обладают сознанием, что происходит, когда взаимосвязанная колония из тысяч этих отдельных клеток объединяется? Становится ли это коллективным разумом, за неимением лучшего термина? Или они сохраняют свою независимость? Если мы можем разделить гифы, можем ли мы заставить их выполнять отдельные задачи, воздействуя на разные нейроны?

Мунавар стучит меня по плечу, и я поворачиваюсь на стуле к нему.

— Это намного интереснее, чем любые лекции Ника, — шепчет он. На нем футболка дня. На ней написано «Груздь» — «Радоздь».

— Мне кажется, я узнал больше за последние десять минут, чем за последние несколько недель, — его глаза сияют. — Конечно, профессор Кинкейд тоже завлекает, я прав?

Я поворачиваюсь обратно и закатываю глаза. Мне не нравится это самодовольное выражение на его лице и то, на что он намекает.

Эверли продолжает говорить, а потом раздает нам слайды с органическими веществами для микроскопов. Я не могу не думать о том, что сказал Клэйтон — что это пустая работа. Тем не менее органическое вещество оказывается гифами самого эксандеско, так что я очень рада рассмотреть поближе этот знаменитый гриб.

В конце концов час заканчивается, и Эверли отпускает нас. Я иду к двери с Лорен, Равом и Мунаваром, когда Эверли говорит:

— Сидни, можно с тобой поговорить?

— О-о-о, — поддразнивает Мунавар. — Кто-то в беде.

— Это не так, — говорит Эверли с улыбкой. — Но ты попадешь в беду, если не уйдешь. — Она делает отгоняющий жест своими изящными пальцами.

Выражение его лица бесценно, потом он практически выбегает из комнаты, а Лорен смеется ему вслед.

Я ожидающе смотрю на Эверли. Она сказала, что я не в беде, и все же мои ладони потеют. Хочу, чтобы Эверли меня приняла, но в то же время, несмотря на то, что она была исключительно понимающей и доброй, она заставляет меня нервничать.

— Чем могу помочь? — шучу я с деревенским акцентом.

— Просто хотела узнать, как ты себя чувствуешь, — говорит она. — Как твои руки? Есть побочные эффекты от вакцины?

Мне пришлось сделать еще две прививки от бешенства после первой, в разные руки.

— Обе болят.

Она кивает.

— Мы почти закончили, — ее взгляд скользит по моему телу и лицу, оценивая. — А как ты себя чувствуешь на душе? Я должна спросить.

— Ты не доверяешь, если Кинкейд это делает?

В ответ ее улыбка становится натянутой.

— Уэс здесь не в роли друга. А я — да. Я беспокоюсь о тебе, Сид, моя лучшая ученица, — она протягивает руку и ерошит мне макушку, как собаке.

Я неловко смеюсь, уворачиваясь от ее руки. Приглаживаю волосы, стараясь не показать раздражение.

— Да ладно, лучшая ученица. Мы же еще даже никаких тестов не проходили.

— Ты же знаешь, что здесь мы никого не тестируем. Если ты добралась до этого момента — значит, прошла. Все это время нужно посвятить работе над твоим дипломным проектом, — при упоминании диплома у меня сводит живот. Она смотрит на меня с сочувствием.

— Но конечно, тебе больше не нужно его делать, да? Так расскажи мне, Сид, какие у тебя планы? Я разрешила тебе остаться, но тебе все равно нужна цель, задача. Ты должна внести свой вклад в Мадрону.

— Моего присутствия недостаточно? — шучу я.

— Можно было бы так подумать, — сухо отвечает она. — Нет, ты слишком талантлива, чтобы что-то от нас скрывать.

Мне очень хочется, чтобы она перестала так говорить, потому что я знаю, что это неправда. Я скрещиваю руки на груди.

— Могу я быть с тобой откровенной?

— А ты когда-нибудь бываешь нечестной? — шутит она.

— Если я такая талантливая, если все здесь талантливы, тогда почему мы занимаемся простой рутинной работой в лаборатории? Почему бы не включить нас в реальную работу и не показать, как на самом деле работает Мадрона? Вы заставили нас подписать договор о неразглашении. Если вы беспокоитесь, что мы можем увидеть что-то, чего не должны…

— Например? — перебивает она.

— Не знаю. Понятия не имею. Вы постоянно рассказываете об исследованиях, испытаниях и удивительных свойствах вашего гриба, но мы этого не видим.

— На все нужно время, — спокойно отвечает она. — Сначала я предпочитаю заложить фундамент.

— Значит, я права. Это не настоящая лаборатория.

Она оглядывается по сторонам.

— О, здесь мы и правда работаем, — говорит она, прежде чем снова посмотреть на меня с хитрым выражением в зеленых глазах. — Но ты права. Это не главная лаборатория. Они находятся внизу.

— Тут есть подвал? — удивляюсь я. — Их несколько?

— Хочешь посмотреть?

— Конечно, хочу.

— Пойдем, — говорит она, направляясь в другой конец комнаты к той самой двери. — Но пообещай, что никому не расскажешь. Я не хочу, чтобы другие студенты думали, будто ты получаешь особое отношение.

— Обещаю, — говорю я, жестикулируя возле сердца. Я знаю, что моя бабушка-католичка внимательно следит за мной, чтобы убедиться, что я не нарушу клятву.

Она достает ключ-карту с бейджа и проводит ею по двери. Та со щелчком открывается, и она распахивает ее, открывая темную лестницу. Она входит внутрь, и включаются датчики движения, зажигая свет.

Я следую за ней вниз по узкой лестнице, мой пульс зашкаливает от волнения. Наконец-то я увижу, где происходит настоящее волшебство.

Внизу лестницы — две двери напротив друг друга. Я пытаюсь представить себе план здания, сопоставляя его с формой и размером здания наверху, и понимаю, что обе комнаты, должно быть, продолжаются под землей за фундаментом учебной лаборатории. Интересно, существует ли здесь система туннелей?

Она проводит картой по правой двери и заходит внутрь, включая свет. Эта лаборатория вдвое больше той, что наверху, наполнена гулом машин, многие из которых я никогда раньше не видела.

— Я думала, лаборатория работает все время, — говорю я, удивляясь тому, что она пуста.

— Так и есть, — отвечает она. — Техники сейчас в испытательной лаборатории через холл. Я бы отвела тебя туда, но их нельзя беспокоить.

— Техники, — медленно произношу я. — Как доктор Карвальо?

— Да.

— А кто еще из техников? — спрашиваю я, потому что еще не видела на территории никого незнакомого. — Доктор Ву?

— Работники на неполный рабочий день, — говорит она. — Они проводят большую часть времени в лаборатории и живут в западном домике. Наверное, поэтому ты их не видела, — добавляет она, словно читая мои мысли.

— А, — говорю я, снова оглядывая лабораторию.

— Ты можешь представить себя работающей здесь? — небрежно спрашивает она.

Несколько недель назад я бы ответила «да» без колебаний. Теперь мне нужно подумать.

— Думаю, это зависит от того, чем бы я занималась.

— Чем бы ты ни захотела, — говорит она. — Если правильно разыграть карты, в конце может появиться работа для тебя. Представь, как это решит все твои проблемы. Ты бы жила здесь, получала бы хорошую зарплату и участвовала в революционных исследованиях. Ты оставила бы след в истории на поколения вперед.

Да. Все эти исследования, о которых мы до сих пор мало что знаем.

— Насколько вы близки к тому, чтобы найти лекарство от болезни Альцгеймера? — спрашиваю я ее.

Ее брови поднимаются.

— Очень близки. Мы практически нашли лекарство. Нужно только довести его до совершенства, прежде чем начинать испытания.

— Но я думала, вы уже проводите клинические испытания.

— Закрытые клинические испытания, — говорит она. — Мы тестировали на животных.

Я морщусь.

— Но Кинкейд говорил…

Ее осанка напрягается.

— Что сказал Уэс? — спрашивает она отрывисто.

— Что он был вашим нейрохирургом.

Ее глаза на секунду сужаются, прежде чем выражение лица смягчается.

— Так и было. Он им и остается, хотя Майкл взял на себя его роль. Уэс очень заботится о спасении людей любым способом.

Ах, значит, Майкл тоже нейрохирург. Я бы не позволила этому человеку приближаться к моему мозгу.

— Значит, исследования проводились только на животных?

— Не совсем, — говорит она.

Ее скрытность начинает действовать мне на нервы.

— Знаешь, я хотела учиться здесь именно из-за того, что обещали из ваших интервью и пресс-релизов. Болезнь Альцгеймера близка моему сердцу — именно поэтому я здесь. Моя бабушка умерла от нее.

— Я знаю, — она кивает, ее взгляд смягчается. — Иногда я забываю, что ты…

Она замолкает.

— Забываешь что?

— Забываю, через что ты прошла, — она вздыхает, сочувственно качая головой. — Слишком много. Это слишком много для одного человека, Сид.

Ее внимание заставляет меня нервничать.

— Я справилась, — подшучиваю я.

Но она не смеется. Ее глаза сужаются, когда она смотрит на меня.

— Я бы так не сказала.

Я ощетиниваюсь.

— Я нормально справилась, — уточняю.

Ее губы сжимаются, пока она обдумывает это, ее поведение меняется.

— Да. Ты нормально справилась. Учитывая, знаешь, все. Но ты могла бы стать лучше, — она протягивает руку с ногтями бежевого цвета и убирает прядь волос с моего лица. — Может быть, тебе просто нужно больше времени. Нужно повзрослеть. Выучиться. Я забываю, что ты все еще просто аспирантка.

Просто аспирантка?

— Технически, уже нет, — бормочу я.

— Конечно. Вот что я скажу, — говорит она через мгновение. — Продолжай хорошо себя показывать и доказывать свою ценность, и тогда я впущу тебя в самый центр. Найди свое предназначение в Мадроне. Найди то, что тебя вдохновляет. Выясни, как быть полезной. Используй свою гиперконцентрацию и сосредоточься на чем-то стоящем. Удиви меня.

Гиперконцентрация. Это напоминает мне, что я не принимала Аддерал уже как минимум десять дней.

— Если я докажу свою ценность, тогда ты впустишь меня, правда позволишь увидеть, что здесь происходит?

— Обещаю, — говорит она, затем наклоняется и выключает свет, погружая нас в темноту, за исключением зеленых и синих светящихся огней различных машин.

ГЛАВА 16

Я торопливо иду по тропинке под дождем, папоротники тянутся ко мне, задевая джинсы, а куртка поднята над головой вместо зонта. Я пришла пораньше на сеанс с Кинкейдом, но не хотела терять время и хотела поскорее поговорить с ним, к тому же мне не терпится спрятаться от дождя.

Сначала я ненадолго забрела в техническую зону. После вчерашнего снега мне нужно было проверить, остался ли он на земле. Конечно, из-за дождя от него не осталось и следа.

Я бегу по гравийной дорожке, когда слышу шорох позади.

Останавливаюсь, думая, что, возможно, снова увижу Амани.

Но там никого нет. С кедров капает дождь, брызгая на листья. И все же у меня возникает неприятное ощущение в основании черепа — чувство, что за мной наблюдают.

Это не первый раз с тех пор, как я приехала и чувствую на себе взгляды, которые, кажется, исходят от деревьев.

Я снова начинаю торопиться, ненавидя покалывание в затылке, и добираюсь до северного общежития. Оказавшись под навесом, отряхиваю куртку, затем открываю дверь и захожу внутрь.

Морщась от лужи, которую я оставляю, медленно иду по коридору, стараясь не поскользнуться, когда замечаю, что дверь Кинкейда приоткрыта.

Я собираюсь постучать, когда слышу голос Эверли изнутри.

— Она другая, — говорит Эверли с тяжелым вздохом.

Я сглатываю, надеясь, что речь не обо мне. Наклоняюсь ближе к двери, пытаясь расслышать.

— Сейчас ей лучше, — говорит Кинкейд.

— Ты бы иначе не сказал, — едко замечает Эверли.

— Ей лучше, — повторяет Кинкейд твердым голосом. — У нее вернулся аппетит.

Черт. Они говорят обо мне.

— Ну еще бы, — комментирует она.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты очень явно демонстрируешь свою одержимость ею.

Одержимость мной?

Что ж, я бы не сказала, что «явно».

Но потом вспоминаю, как он стоял у моего окна.

Вспоминаю, как поймала его на том, что он открыто пялится на меня.

О том, как он следил за мной во время прогулки.

Я знаю, что между нами существует какая-то связь, но честно думала, что все это у меня в голове. Так что услышать это… что-то да значит.

Кинкейд молчит какое-то время.

— С этим ничего не поделаешь, — уныло признает он.

Это могло бы прозвучать романтично, но то, как он это говорит, больше напоминает неизлечимую болезнь, будто он умирает.

— Одержимость проходит, когда перестаешь ее подкармливать, — говорит Эверли. — Так что перестань. Нужно наконец сосредоточиться на собственном разуме и взять себя в руки. Сосредоточься на работе. Сосредоточься на мне! Я знаю тебя, Уэс. Знаю, каков ты, твою потребность зацикливаться и контролировать… спираль, в которую ты сейчас впадаешь, надписи на стене…

— А если она что-то чувствует ко мне? — Он произносит это так тихо, что мне приходится напрягать слух, чтобы разобрать слова сквозь стук собственного сердца.

— Ничего она не чувствует, — буднично отвечает она. — Она просто считает тебя привлекательным. Просто хочет переспать с тобой. Бедняжка.

— А если это нечто большее?

— Тогда веди себя как профессионал, — строго говорит она. — Ты ее врач, ради всего святого. Ты ведь можешь держать себя в руках, правда? Ты должен быть рядом с ней как врач. Не как друг, не как кто-то еще. Тебе нужно сохранять дистанцию, иначе все запутается. Уже запуталось, — она делает паузу, вздыхает. — Просто она недостаточно умна.

Что, блядь?

Ее слова словно нож вонзаются мне в грудь. Внезапно я вспоминаю начальную школу, когда подслушала, как красавчик класса Райан Корриган говорил Вики Бесси, что ненавидит сидеть рядом со мной на математике, потому что я выгляжу такой глупой, пытаясь решить уравнения. Я с трудом справлялась с математическим анализом в колледже, потому что его слова застряли во мне, заставляли думать, что я идиотка.

И вот теперь слышать такое от Эверли, которая недавно называла меня блестящей, своей звездной ученицей — это просто удар ниже пояса.

Она лгала мне.

— Она умная, — резко обрывает ее Кинкейд. — Просто приспосабливается. На это нужно время. Она докажет свою ценность, просто не сейчас.

— Что ж, ты недостаточно усердно работаешь, доктор Кинкейд, — говорит она.

— Как и ты, — тихо отвечает он. — Что касается других студентов…

— Оставь их мне. Со временем они могут оказаться полезными, — я слышу, как она подходит к двери. — Терпение — ключ к успеху.

Меня не должны здесь застать. Быстро поворачиваюсь и бегу по коридору в общую комнату. Стою там, прижавшись к стене, с колотящимся сердцем, молясь, чтобы она не пошла по следу из капель воды и не нашла меня.

Затем слышу, как закрывается дверь наружу.

Я тяжело выдыхаю, прикладывая руку к груди. Боже.

Мне нужно время, чтобы прийти в себя. Меньше всего я хочу, чтобы Кинкейд подумал, будто я что-то слышала. Легонько постукиваю пальцами по лицу и шее, пытаясь успокоиться и взять себя в руки.

Когда я наконец готова, возвращаюсь по коридору и стучу в дверь Кинкейда. На этот раз она закрыта.

— Войдите, — слышу его голос.

Открываю дверь и просовываю голову. До меня доносится запах сладкого табака. Кинкейд сидит за столом и смотрит на маленький белый квадратик бумаги, прежде чем убрать его в ящик. Через мгновение я понимаю, что это одна из тех мини-фотографий Полароид, как та, которую он делал на пляже. Самокрутка дымится в пепельнице на подоконнике, где ее затушили.

— Садись, — говорит он, и когда наши глаза встречаются, я вижу в них разочарование. Я бы все отдала, чтобы узнать, о чем именно они говорили.

Меня испытывают, чтобы доказать, насколько я умна? Доказать, что я достойна работать в фонде Мадрона? Может, это на самом деле больше похоже на стажировку? Именно поэтому мы все здесь?

«К черту это», — думаю я, раздражаясь, что стала каким-то объектом негласного тестирования. Я никогда здесь не буду работать.

Но есть часть меня, которая не хочет бунтовать, часть, которая хочет здесь работать, жаждет признания и одобрения в жизни. Я не уверена, какая из этих частей сильнее.

Мы с Кинкейдом какое-то время смотрим друг на друга.

Его одержимость мной…

Почему именно я?

— Ты выглядишь уставшей, — наконец говорит он.

Я вздрагиваю от этого замечания и киваю в сторону темных кругов под его глазами.

— Ты тоже, доктор.

Он кивает, проводя рукой по линии подбородка.

— Да. Я тоже плохо сплю последнее время. Возможно, это заразно.

Я выпрямляюсь.

— Что заразно? — хмурюсь.

— Плохой сон, — говорит он. — Просто предположил.

— Ну, у меня не было возможности поговорить с тобой, — говорю я ему. — После завтрака на лодке.

Он резко вдыхает.

— Я рад, что ты заговорила об этом, — его взгляд скользит к стене. — Думаю, это было ошибкой.

— Завтрак? — у меня в животе все сжимается.

— Существуют границы между врачом и пациентом, и я думаю, что переступил одну из них, пригласив тебя к себе. Мне жаль.

Черт. Он правда устанавливает дистанцию после слов Эверли.

— Я думаю, что это было очень мило, — тихо говорю ему. — Я почувствовала себя немного менее… одинокой.

На мгновение его лицо смягчается, но затем снова становится жестким.

«Пожалуйста, будь одержим мной», — думаю я. — «Пожалуйста, желай меня так же, как я желаю тебя».

Его взгляд не читаем.

— Расскажи мне, как твои дела, — говорит он.

Я выдыхаю и откидываюсь на спинку кресла.

— Ты хочешь правду?

— Я всегда хочу только правды.

А ты сам мне говоришь правду?

— Мне снятся сны.

Он хватает ручку и блокнот и начинает писать.

— Какие сны? Когда они начались?

— Они начались практически на вторую ночь моего пребывания здесь, — говорю я ему. — Это эротические сны.

Он замирает, уставившись на бумагу, и сглатывает.

— О. Что ж, это не повод для тревоги.

— Они о тебе.

Ручка выпадает у него из рук, его челюсть напряжена.

— Понял, — его взгляд пылает, когда он встречается со мной глазами. — Было бы неправильно обсуждать это дальше.

Это точно было бы неправильно.

— Разве ты не хочешь знать, что мы делали в этих снах?

Он откидывается на спинку кресла, закрывает лицо руками и проводит ими вниз. Смотрит в потолок. Затем кивает. Всего один раз.

Мое сердце пропускает несколько ударов от осознания, что он сдается, что он хочет это услышать. Я делаю глубокий вдох.

— В первом ты ласкал меня языком в моей постели. Во втором я делала тебе минет здесь, в кабинете. В третьем ты положил меня на живот на стол в твоей лодке, связал, доводил до предела, наказывая меня своим ремнем…

Его глаза закрываются, дыхание становится тяжелым. Интересно, возбужден ли он. Интересно, представляет ли он себе, что делает все это прямо сейчас.

— Ты хочешь знать в подробностях, что именно я при этом чувствовала?

У него подергивает мышца на скуле, и он качает головой.

— Не знаю, что сказать, — через мгновение произносит он, и голос у него хриплый. Он откашливается, наклоняется вперед и встречается со мной взглядом. Взгляд его непроницаем, пуст и сер. — Но тебе нечего стыдиться.

— Кто сказал, что мне стыдно? Это лучшее, что есть в моих снах.

Он сглатывает, и даже слышно, как громко.

— Пожалуйста, не говори таких вещей.

— Почему? Ты хотел правду. Это и есть правда, — я облизываю губы, окрыленная странной смелостью, глубоким желанием. — Я хочу прямо здесь встать на колени, заползти под этот стол и…

— Хватит! — вдруг кричит он, вскакивая на ноги, словно я уже собралась это сделать. На его лице и страх, и ярость. — Ни слова больше. Ни единого, блядь, слова об этом. Я здесь для того, чтобы помогать тебе, Сидни. И только. Больше ничего!

Я вздрагиваю от его слов, мое лицо пылает, и меня тут же накрывает чувство тупости. Думала, что если достаточно его задеть, то смогу разглядеть ту одержимость. Думала, что смогу заставить его сдаться. Думала, что увижу хотя бы намек на чувства ко мне.

Но все, что я вижу, — это воздвигнутую между нами стену.

Наверное, так лучше, но я не могу сидеть здесь и говорить с ним, тем более после этого.

— Мне лучше уйти, — говорю я, быстро поднимаясь с кресла, бросаясь к двери.

— Сидни, — рычит он, устремляясь за мной. — Постой, вернись.

Я не возвращаюсь. Лицо горит, я бегу по коридору, стараясь не поскользнуться на мокрых лужах, что я сама же и оставила, и выбегаю под дождь.

— Сидни!

Останавливаюсь и оборачиваюсь, удивленная тем, что он бежит за мной, промокая насквозь.

— Прошу, — говорит он, протягивая руку и хватая меня за ладонь, крепко держа. — Я не хотел кричать. Не должен был кричать. Прости.

Я пытаюсь высвободить руку, но его хватка крепка.

Его хватка всегда такая крепкая — идеально, чтобы удерживать меня на месте.

— Я перешла черту, понимаю, — говорю я, чувствуя себя беспомощной, будто застряла между желанием уйти и остаться. — Я нарочно ее перешла. Но я знаю свое место. И знаю твое. Доктор.

Он качает головой, дождь струится по его прекрасному лицу. Блядь, ведь у меня и вправду есть чувства к моему гребаному психологу.

— Я… я… — начинает он. Потом поднимает голову, смотрит куда-то через мое плечо и резко отпускает мою руку. Без единого слова он разворачивается и быстрым шагом возвращается в здание.

Я оборачиваюсь посмотреть, что привлекло его внимание.

Майкл стоит неподвижно у тотемного столба, с зонтом над головой, и смотрит в нашу сторону.

Он встречается со мной взглядом.

Они такие холодные.

Потом уходит.

Я стою под дождем, пока не промокаю насквозь с головы до ног, и иду к главному корпусу, гадая, где же я совершила ошибку, хотя прекрасно знаю, в чем она.

История изо всех сил пытается повториться.

ГЛАВА 17

— Почти последний, — произносит Эверли, прежде чем сделать укол в мою руку.

Я стискиваю зубы.

— Почти? Я думала, это последний. Прошло уже две недели.

— Сделаем еще один укол на следующей неделе, — говорит она, вынимая иглу. — Просто на всякий случай, — она прикладывает круглый пластырь к моей руке и просит надавить, что я и делаю.

— Но волк даже не прокусил кожу.

— Просто на всякий случай, — повторяет она, убирая иглу и снимая перчатки. Она скрещивает руки и смотрит на меня, склонив голову; ее длинные светлые волосы струятся по телу, словно занавес из пшеницы. — Как ты?

Просто замечательно. С тех пор как я узнала, что ты считаешь меня идиоткой.

Хотя я подслушала их разговор с Кинкейдом пару дней назад, ее слова до сих пор жгут.

— Все нормально, — отвечаю я.

Она слегка улыбается.

— Хорошо. Рада слышать. Надеюсь, ты подумала о том, что я говорила. О желании доказать свою ценность. Ты еще размышляла об этом?

— Пока нет, — признаю я. — Ищу вдохновение.

— Вдохновение повсюду, Сид, — говорит она. — Лес… есть кедры, которым по пятьсот лет, ситхинские ели, которым почти тысяча. Все эти годы, вся эта история, все эти призраки.

Я резко смотрю на нее.

— Призраки?

— Думаешь, в этом месте нет призраков? Оно построено на призраках. На коренных жителях, которые жили здесь тысячи лет. На упавших деревьях. На животных, чьи кости погрузились в почву. Все эти призраки связаны и живут под нашими ногами через сети мицелия, — ее глаза сверкают. — История здесь жива. Я знаю, ты это чувствуешь. Мы все это чувствуем.

— Может, тогда я сделаю исследование о призраках, — выдавливаю я, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

Она ухмыляется, ее улыбка слишком широкая.

— Надеюсь на это.

ГЛАВА 18

Я не трачу времени зря.

Надеваю тапочки и халат и выбегаю из комнаты, даже не удосужившись запереть ее. Какой смысл, если такие, как Кинкейд, могут войти в любое время, когда им вздумается?

Несусь вниз по лестнице, мимо Нур и Тошио, все еще играющих в нарды, которые с любопытством наблюдают, как я пробегаю мимо без штанов. С причала доносится пьяное пение, но я направляюсь к северному общежитию, надеясь найти Кинкейда в его кабинете. Если он на своей яхте, несмотря на вечеринку у причала, что ж, возможно, придется подождать. Меньше всего мне хочется устраивать сцену на глазах у всех.

Северное общежитие не заперто, я захожу внутрь, закрывая за собой дверь. Спешу по коридору и в отчаянии стучу в дверь кабинета Кинкейда.

Я тяжело дышу, все еще пьяная, все еще в ярости, и знаю, что мне нужно взять себя в руки, успокоиться и разобраться с этим спокойно, но я не могу. Мне кажется, что все, через что я проходила последние недели, достигло точки кипения.

Не успеваю я сделать глубокий вдох и сосчитать до десяти в обратном порядке — предпринять последнюю отчаянную попытку обуздать свою ярость, — как дверь распахивается, и на пороге появляется Кинкейд.

Я ненавижу то, как он чертовски хорошо выглядит, даже работая допоздна. Черная рубашка немного расстегнута, рукава закатаны, его темные волосы всклокочены, будто он постоянно проводил по ним руками. Его выражение лица слегка безумное, дикая озабоченность, которая отрицает любую профессиональную дистанцию между нами.

— Сидни?

— Мне нужно поговорить с тобой, — выдыхаю я, гнев перехлестывает через край, когда я врываюсь в комнату, проходя мимо него.

Он закрывает за мной дверь, а я с размаху шлепаю рукой по его столу, выкладывая две камеры и микрофон.

— Что это?! — я ору, резко оборачиваясь к нему лицом. — Скажи мне, что это! И не смей, блядь, врать мне.

Он быстрыми шагами подходит ко мне, но, как только замечает их, его шаги замедляются. Он останавливается передо мной, резко вдыхая.

Внимательно слежу за его лицом. Я узнаю ложь, как только увижу ее.

Он встречается со мной взглядом и сглатывает. При тусклом свете его кабинета, освещенного лишь парой свечей, источающих аромат сандала, и лампой в углу, его глаза цвета грозового неба отражают то, что я чувствую внутри.

— Я могу объяснить, — наконец, говорит он, облизывая губы.

— Тогда объясни, — огрызаюсь я, откидываясь на его стол и скрещивая руки на груди. — Объясни, почему в моей комнате, блядь, камеры. Ты следил? Эверли? Майкл?

— Это был я, — говорит он. Сообщая это так просто, без тени раскаяния.

Я стискиваю зубы, фыркая носом.

— Они знают?

Он смотрит на меня мгновение, затем качает головой.

— Они не знают. Если ты захочешь доложить обо мне им, я полностью понимаю. Мое… изучение … нелегальное.

— Изучение? — переспрашиваю я. — Ты называешь это изучением?

— Тогда, наблюдение, — поправляется он.

Я смотрю на него, разинув рот.

— Ты нарушил мое личное пространство! Что ты делал, просто сидел у себя в кабинете и смотрел, как я раздеваюсь? Смотрел, как я сплю? — ужас накрывает меня с новой силой. — О боже, ты знал, что у меня эротические сны! Ты видел это! Ты слышал это!

Он ничего не говорит. Его лицо остается таким бесстрастным, что я не могу сдержать себя. Гнев прокатывается по мне, как землетрясение; моя ладонь взлетает и со всей силы бьет его по лицу.

Звук оглушительно отдается в комнате, моя ладонь горит, пронзаемая острыми вспышками боли.

Его ноздри раздуваются, но он принимает удар.

Он не раскаивается, и выражение его лица не меняется.

Он просто стоит и принимает это.

— Скажи что-нибудь! — кричу я на него.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? — произносит он хрипло, но все так же спокойно.

— Скажи мне, почему!

— Ты не хочешь знать почему, — тихо говорит он.

— Пошел ты! — кричу я и пытаюсь ударить его снова.

На этот раз его рука ловит мое запястье и удерживает ладонь в сантиметрах от его лица.

— Ты пила, — говорит он. — Тебе нужно успокоиться, для твоего же блага.

— Не смей говорить мне успокоиться, — яростно шиплю я. Чувствую себя агрессивной, неконтролируемой, будто наконец разваливаюсь на части, каждая ниточка, что грозила разорваться, наконец дернута. — У меня нет права быть расстроенной? Быть в ужасе!?

Его хватка на моем запястье усиливается.

— Я не отпущу, пока ты не успокоишься. Давай, Сид. Давай снизим твой пульс, сделай глубокий вдох.

— Пошел ты, — говорю я, пытаясь вырваться из его захвата, но он протягивает другую руку и хватает меня за затылок. Я автоматически замираю.

— Успокойся, — повторяет он сурово. Его хватка на моей шее так же сильна, как и на запястье, и на мгновение я чувствую настоящий страх. Он разрывает мою смелость от алкоголя, острым осколком ясности, и я понимаю, какая дура. Я пришла сюда одна, чтобы противостоять своему учителю, человеку, которого едва знаю, человеку, у которого вся власть и все секреты, и я сама разожгла в нем это пламя, огонь, который может поглотить меня целиком.

Он может причинить мне вред. Мое слово против его. Кто поверит мне после всего, что я говорила? Я уверена, его компьютер полон файлов обо мне и моем поведении.

О том, какая я сумасшедшая.

— Вот так, — тихо говорит он, все так же интенсивно глядя мне в глаза. — Дыши. Это была борьба. Следующее — бегство. Но прямо сейчас я вижу страх. Это хорошо, что ты боишься меня, Сид. Хорошо, что боишься всех. Обещай, что не потеряешь этот страх.

О чем, черт возьми, он говорит?

— Почему? — шепчу я, замечая, что хватка на моей шее ослабла. Он начинает водить большим пальцем взад-вперед по моей коже, слегка массируя ее. Это успокаивает мое сердцебиение, но делает со мной еще кое-что. Подкашивает колени. — Ненавижу тебя, — выдыхаю я.

— Понимаю, — вздыхает он. — Ты имеешь право ненавидеть меня. Я тоже себя ненавижу.

И почему-то это злит меня еще сильнее, будто он ищет легкий путь.

— Скажи, почему ты шпионил за мной, — говорю я со стиснутыми зубами. — Ты… одержим мной?

Звучит абсолютно глупо, когда я говорю это, хотя другого слова и нет.

На его губах появляется печальная улыбка.

— Мы все чем-то одержимы, не так ли? У всех нас есть свои маленькие фиксации. Ты знаешь это лучше кого бы то ни было.

Я сглатываю.

— Это больше, чем маленькая фиксация, доктор. Камеры, караулить под моим окном, следить за мной на прогулках — это все больше, чем просто фиксация.

— Я знаю, — говорит он, смотря в пол. Он отпускает мою руку, но все еще держит ее. — Ничего не поделать. В тот момент, когда я впервые увидел тебя, понял, что пропал.

Мои щеки пылают. Я помню тот момент, как будто это было вчера: мы столкнулись с ним у учебного центра.

— Ты выглядел так, будто испугался меня, — бормочу я.

— Так и было. Потому что я знал, — он делает паузу, снова смотрит на меня, встречая мой взгляд, его брови сведены. — И я знаю свою роль. Знаю свое положение. Знаю, что эта разница в положении — причина, по которой я никогда не смогу ничего предпринять. Я был обречен.

Его слова начинают доходить до меня, оказывать эффект. Я не могу утонуть в этих словах, потому что я тогда просто беспомощно подниму руки.

— И поэтому ты решил установить камеры в моей комнате? Потому что той камеры, которая стоит во время наших сессий — недостаточно?

Он отпускает меня и отходит к другой стороне комнаты, проводя руками по лицу. Моя кожа ноет в тех местах, где он держал меня. Какая-то больная часть меня надеется, что останутся следы.

— Нет, — наконец говорит он. — Этого было недостаточно.

Он останавливается у зеркала на стене и смотрит на свое отражение.

— Я просто не понимаю, — говорю я.

— Подойди сюда, и, возможно, поймешь.

Я колеблюсь, а затем подхожу к нему. Он отступает, жестом предлагая мне встать на его место.

Встаю перед зеркалом и смотрю.

Выгляжу, как гребаный беспорядок. Полосы туши под глазами, которые не смыло очищающее средство. Волосы растрепаны, халат наспех завязан.

Хотя на мгновение, всего на секунду, мне кажется, что я вижу вспышку чего-то еще.

Но нет, это просто игра света.

Кинкейд стоит рядом со мной и говорит:

— Ты видишь эту девушку?

Я вижу ее. Сидни Деник, ходячий хаос.

— Вот с чем я борюсь, — говорит он, и его голос такой низкий и хриплый, что по моей спине бегут мурашки. — Вот из-за кого мне так чертовски тяжело приходить на работу каждый день, потому что я должен притворяться. Притворяться, что не хочу ее. Притворяться, что не нуждаюсь в ней. Притворяться, что не жажду ее.

Черт, я сейчас растекусь лужей у его ног. То, как он сказал, что жаждет меня, смешивается в грязный коктейль со всеми остальными чувствами, что я испытывала сегодня, и я уже не знаю, хочу ли снова ударить его или трахнуть до беспамятства.

— Единственное, что мне позволено, — это пытаться спасти ее, — добавляет он. — И поэтому я наблюдаю за тобой. Мне не нужно смотреть, как ты раздеваешься или трогаешь себя во сне. Я просто хочу убедиться, что с тобой все в порядке.

Я моргаю от его слов и смотрю на его отражение в зеркале.

— Я должна пожаловаться на тебя, — говорю ему, хотя звучит это так, будто сама мысль об этом мне противна. Ненавижу то, какой слабой он заставляет меня чувствовать себя.

— Должна, — мрачно соглашается он. — Это будет правильным поступком.

— Тебя выгонят отсюда?

Он пожимает плечами.

У меня есть ощущение, что его не выгонят. Он нужен им здесь.

— И больше никто за мной не следит?

— Не так, как я, — говорит он, и во взгляде у него появляется резкость. — У них не самые лучшие намерения по отношению к тебе.

Теперь это очевидно. После слов Эверли я чувствую себя обманутой.

Я поворачиваюсь к нему лицом.

— Почему тебе нужно спасать меня? Ты спасаешь меня от них? Что на самом деле здесь происходит?

— Я говорил. Мне нужно спасти тебя от самой себя. Я знаю твое прошлое. Знаю, что с тобой случилось. Знаю то, что ты не позволяешь себе видеть, то, с чем не позволяешь себе столкнуться. Это место… — он качает головой. — Это место однажды заведет тебя в лес и не выпустит обратно. Я не могу позволить, чтобы это случилось с тобой.

— Пожалуйста, скажи, что это метафора.

— Это лес твоего разума, Сид. Поселение… оно играет с теми, кто наиболее уязвим. Я видел, как это происходит снова и снова. Я не хочу, чтобы тебе причинили вред, если у меня есть силы это предотвратить.

Моя грудь внезапно холодеет, сжимается, будто мои ребра сделаны из льда.

— Это ты заставил меня перестать принимать Аддерал. С тех пор я не могу ясно мыслить.

— Нет, можешь, — говорит он. — Скажи мне, замечала ли ты свои симптомы? Чувствовала ли ты, что тебе не хватает таблеток?

Я закусываю губу, пытаясь сообразить.

— Я не знаю. Трудно сказать. Просто происходит так много всего.

— Ты должна продолжать доверять мне.

— О, чтобы ты мог продолжать шпионить за мной?

— Камеры установлены недавно, Сидни, — говорит он. — Я установил их несколько дней назад.

И тут же я снова злюсь.

— Ты знаешь, каково это — когда человек, который просил тебя доверять ему, разрушает это доверие?

— Знаю. И мне ненавистно, что ты так себя чувствуешь, — говорит он. — Я прошу прощения, искренне. Но мне все равно нужно, чтобы ты доверяла мне.

Я смотрю на него. Вижу, что он действительно сожалеет о том, что заставил меня чувствовать это, но не думаю, что он сожалеет о том, что сделал.

Насколько глубока его одержимость мной?

Как мне это выяснить?

Или мне стоит признать поражение и уйти?

— Я хочу домой, — тихо говорю я. Это признание удивляет меня, но как только я произношу эти слова, понимаю, что это правда.

Лицо Кинкейда выражает такую боль, будто я снова его ударила. Его брови хмурятся, в глазах читается что-то похожее на сочувствие, что-то похожее на жалость.

— Где твой дом, Сид?

И, конечно же, он загнал меня в тупик. У меня нет дома. Ни школы, ни работы, ни денег, ни перспектив, ни дома.

«У тебя ничего нет», — шепчет голос в моем ухе. «Ты — ничто. У тебя нет ничего, кроме одиночества».

Именно тогда меня пронзает отравленное копье, глубоко вонзаясь в сердце, против которого я так старалась отгородиться.

Я так одинока в этом мире.

Совершенно потерянная, неприкаянная и одинокая.

Закрываю лицо руками и рыдаю.

Наступает пауза, возможно, еще один потрясенный взгляд Кинкейда, но затем он подходит ко мне, обнимает и прижимает к себе. Я упираюсь ладонями ему в грудь, слабо пытаясь оттолкнуть, но его руки сильны, и они удерживают меня на месте. Он держит меня крепко, очень крепко, пока я не сдаюсь и не прижимаюсь щекой к его груди. Слезы текут ручьем, и он кладет ладонь мне на затылок.

— С тобой все будет в порядке, — шепчет он. — Доверься мне, с тобой все будет хорошо.

«Как? — думаю я. — Как?»

— У меня никого нет, — рыдаю я, прижавшись к нему. — У меня правда никого нет. Ни единой души в этом мире, которая любит меня. Ты знаешь, насколько это ужасно?

— Знаю, — говорит он, целуя меня в макушку. Это заставляет меня еще больше прижаться к нему, распускает еще одну нить, которая так туго обвивала меня, держала. — Хотел бы не знать.

— Я просто думала, что смогу прожить жизнь, не обращая на это внимания, — говорю я, мой подбородок дрожит так сильно, что слова звучат отрывисто. — Думала, что нормально быть одной, самой по себе. Я всегда была какой-то другой, но гордилась этим, и когда другие жаловались на одиночество, я думала, что о подобном сожалеют только другие, а я была рада. Но я ошибалась. Я так чертовски ошибалась.

Он ничего не отвечает, просто продолжает обнимать меня, его ладонь лежит на моем затылке.

И все же я не могу остановить поток слов так же, как не могу остановить слезы.

— У меня была бабушка, она любила меня больше всего на свете. Она любила меня настолько сильно, что смогла заполнить пустоту после потери матери. Ее любви хватало, чтобы заполнить эту дыру, когда отец уходил в море на дни и недели. А потом я потеряла ее. Она ушла из-за этой ужасной болезни, которая отняла ее память, я стала для нее никем, пустым местом.

Я делаю прерывистый вдох.

— Потом я подумала, что, может быть, стоит сблизиться с отцом, что это знак попытаться узнать его лучше, даже несмотря на то, что он все время работал. Я приложила усилия, и он тоже. Наше время было таким коротким. Слишком коротким. Я наконец-то начала видеть человека, который был тенью в моей жизни, а потом его не стало. У нас не хватило времени. Времени всегда не хватает!

— Знаю, — говорит он. — Не хватает.

— И что теперь? Теперь единственные люди, которые любили меня безоговорочно, ушли, и у меня больше никого нет. Есть только я. У меня есть только я, и я даже не чувствую, что знаю себя. Мне даже не нравится эта женщина.

Тишина наполняет комнату. Я слышу, как бьется его сердце у моего уха — быстро, но ровно. Вдыхаю его запах — сладкий табак и кедр, смешанные с теплым сандалом от свечей.

— Однажды ты найдешь кого-то, — говорит он наконец.

— Ты этого не знаешь, — огрызаюсь я, злясь на все это.

— Могу. Потому что знаю: ты достойна любви. Ты та, кого стоит любить. И где-то есть человек, который однажды пожертвует своей жизнью ради твоей.

Если бы он не держал меня, думаю, я бы упала на пол.

«Можешь ли это быть ты?» — думаю я, глубже погружаясь в его объятия. «Может ли твоя одержимость превратиться в любовь, не сжигая нас обоих дотла?»

— Тебе просто нужно верить, — продолжает он мягким голосом. — Нужно набраться терпения. Пока что просто продолжай выживать. Не всегда будет так, обещаю.

— Но я не вижу выхода, — шепчу я. — Не понимаю, как перестать быть для кого-то… слишком импульсивной, слишком дерзкой, слишком безрассудной, слишком эгоистичной, слишком холодной, слишком чувствительной, слишком… слишком такой, какая я есть.

Он громко выдыхает и снова целует меня в макушку, и, боже, я хочу его, хочу, чтобы он был тем самым, кто смог бы терпеть это. Или чтобы я была терпеливой.

— Выход всегда есть, — говорит он. — О, Сид, милая. Если бы ты только знала, как твои слова ломают меня.

Милая?

Я отстраняюсь, чтобы взглянуть на него. Он смотрит на меня сверху вниз, его глаза затуманены эмоциями.

— Ты хороший человек, — говорит он, с трудом сглатывая. Мои глаза прикованы к его губам, во мне возникает непреодолимое желание, что-то тяжелое в венах, что тянется к нему, как железо к магниту.

Я не могу с собой справиться.

Поднимаюсь на цыпочки.

И со вкусом собственных слез целую его.

ГЛАВА 19

Кинкейд отвечает на поцелуй.

Без колебаний.

Даже малейших.

Мои губы прижимаются к его, и внезапно весь мой мир переворачивается с ног на голову. Я таю в нем, его губы мягкие и в то же время твердые, поддающиеся мне на мгновение, прежде чем он издает стон, который отзывается в моей груди. Это звук тоски, наконец удовлетворенной, эмоции, что так старались вырваться наружу.

Но этот стон быстро превращается в низкое рычание, и он целует меня так, будто внезапно осознал, насколько он изголодался, — грубо и властно, беря то, что принадлежит ему. Колени подкашиваются, я отдаюсь ему, желая быть съеденной, как десерт на блюде, желая быть использованной им так, как он решит, лишь бы меня поглотили целиком.

Я твоя, я твоя, я твоя.

Он хрипло вздыхает в мой рот, его язык скользит внутрь, он снова хватает меня за затылок — властно и сильно.

Бери, бери, бери.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Удовольствие клубится во мне, как дым, кожа покрывается мурашками, его запах наполняет мои ноздри, а вкус виски на его языке затуманивает голову. Я сжимаю бедра, пытаясь унять тоску по нему, что всегда была во мне, ту тоску, что проникает в мои сны.

И все же это до сих пор кажется сном, дурманящей галлюцинацией. В нем все такое твердое и мягкое одновременно: влажное, шелковое ощущение его языка, когда он трахает мой рот, сильное давление его губ, крепкая хватка его руки на моей шее, другая рука теперь сжимает мою челюсть, будто он думает, что я могу сбежать.

Я никогда не смогла бы сбежать от этого. Он — подводное течение, его поцелуй тянет меня на дно, к моей судьбе. Или, возможно, к моей погибели. Трудно сказать.

Внезапно он отстраняется. Это похоже на отскок резинки. Я смотрю на него, мое тело прижато к его, я тяжело дышу. Он дико смотрит на меня, его зрачки расширены, глаза темные под тенью бровей. В них я вижу смятение, стыд и нечто, что пульсирует с такой интенсивностью, что я даже не могу это распознать.

— Я не могу этого делать, — выдыхает он, порывисто вдыхая. — Я не могу этого делать.

— Ты уже делаешь это, — говорю я ему, проводя рукой по его пояснице и прижимая его к себе. Его эрекция упирается в мое бедро, и я издаю вздох. Все, о чем я мечтала, оказывается правдой.

— Ебать, — хрипит он, а я прижимаюсь к нему, желая услышать больше этих восхитительных звуков.

— Да, выеби меня, — шепчу я, мои руки тянутся к его штанам, пытаясь расстегнуть ремень.

— Сидни, — хрипит он, запрокидывая голову, обнажая шею. Я встаю на цыпочки и касаюсь языком его кадыка, чувствуя вкус мыла.

Еще один мощный стон вибрирует в его груди, и я опускаюсь на колени, ковер мягко касается голых колен.

— Нет, Сид, — грубо говорит он, его глаза пылают желанием, пока он смотрит на меня. — Пожалуйста, у меня не хватит силы воли.

— В этом и суть, — говорю я сладко, глядя на него снизу вверх, расстегивая его джинсы и медленно опуская молнию. Звук подобен грому в тишине комнаты.

— Мне нельзя, — говорит он, задыхаясь, но затем он сжимает мои волосы в кулак, туго натягивая пряди, пока я не чувствую острую боль, и без того нарастающее напряжение между ног.

— Я никому не расскажу, — ухмыляюсь ему. — Просто используй меня. Кончи мне в рот, и я буду твоей маленькой игрушкой.

Он шумно сглатывает, его горло блестит там, где я лизнула его.

— Блядь, Сидни. Не искушай меня.

Как будто он не знает, что я обожаю бросать вызов.

Запускаю руку в его штаны и высвобождаю его член. Он такой горячий под моими пальцами, и мне с трудом удается охватить его размер — длинный, толстый и твердый. Свет свечи отражается на его гладкой головке, капля предэякулята поблескивает.

Я наклоняюсь вперед и слизываю ее, проводя языком по щели, слегка надавливая, пока он не издает стон. Он дергает меня за волосы, ругаясь:

— Блядь, блядь, блядь.

Боже, я никогда не чувствовала себя более могущественной, чем здесь, стоя на коленях. Я разрушаю этого расчетливого и сдержанного — одержимого — доктора, и могу доставить ему удовольствие, которое он так отчаянно пытается отрицать.

«Будь одержим мной, — думаю я. — Пожалуйста. Мне нужна твоя одержимость».

Я хочу, чтобы он обладал мной.

Широко открываю рот, чтобы принять его, но теперь он контролирует ситуацию, проталкиваясь через губы, удерживая мою голову, пока не упирается в заднюю стенку моего горла. Я заставляю себя расслабиться, избегая рвотного рефлекса.

Он снова ругается, делает тихие, грубые замечания о том, как хорошо он помещается, как хорошо я его принимаю.

— Я хочу, чтобы ты подавилась им, — говорит он со стоном. — Грязная маленькая шлюха.

Блядь.

Пульсация между ног становится острой, болезненный узел давления вопит о разрядке. Он точно знает, что сказать.

Каким-то образом я принимаю его глубже, и его темп начинает ускоряться, пока вдруг он не вздыхает и не отстраняется, его член выскальзывает из моего рта.

— Я не могу, — говорит он, хотя очевидно, что он борется за дыхание, борется за то, чтобы сохранить контроль.

Он убирает свой член обратно в штаны и застегивает молнию.

Я могу только смотреть на него, разинув рот, шокированная его силой воли, проснувшейся в последнюю минуту.

Он смотрит на меня сверху вниз, член упирается в ширинку, умоляя о свободе, и я наблюдаю борьбу в этих сумрачных глазах, битву между желанием и потребностью трахать, и долгом и потребностью оставаться профессионалом.

— Подползи к столу, — приказывает он.

Я смотрю на него.

— Что?

Его челюсть напряжена, когда он повторяет:

— Я сказал, подползи к столу, моя маленькая игрушка, — он делает паузу. — Тебе ведь хочется, чтобы тебя так называли, да?

О, черт возьми, да.

— Да, доктор, — говорю я, слегка надув губы, будто он доставляет мне неудобства. Внутри я, блядь, в восторге от того, что он на самом деле просит меня об этом. Кажется, я никогда в жизни не чувствовала себя такой окрыленной и возбужденной одновременно. У меня кружится голова.

Ползу по паркету и ковру, а он отступает передо мной, будто я пытаюсь догнать его, но не могу.

Он останавливается перед своим столом и протягивает ладонь, приказывая мне сделать то же самое.

Я замираю на середине пути, опуская верхнюю часть тела так, что оказываюсь на локтях, чтобы он мог хорошо видеть мою грудь в топе. Может, это из-за снов, но во всем этом есть что-то такое естественное. Он проводит ладонью по своему члену, сжимая его через ткань брюк, его дымчатые глаза прикованы к моему декольте. Он резко вдыхает, мышца на его скуле дергается, шея напряжена, будто он готовится к чему-то.

— Забирайся на стол, — приказывает он.

Я выпрямляюсь, собираясь спросить его, как именно, но он ворчит, наклоняется, хватает меня за руки и грубо ставит на ноги. Прежде чем я успеваю сделать что-либо, кроме как ахнуть, он обхватывает мою талию и поднимает меня, усаживая на поверхность.

Он больше ничего не говорит, просто кладет ладонь мне на грудь и толкает, пока моя спина не оказывается на столе, голова свешивается с одной стороны, ноги — с другой.

Затем он с силой раздвигает мои ноги и тянется к моим бедрам, пальцы зацепляются за пояс моих трусиков. Он начинает стягивать их с бедер, его движения порывисты, будто он боится, что передумает.

— Я попаду в ад, — бормочет он.

Но он не останавливается.

Если попадет, я вместе с ним.

Он стягивает мои трусики до колен и вдруг выпрямляется.

Наклоняется ко мне. Тянется к чему-то на столе.

Я приподнимаю голову как раз в тот момент, когда он засовывает мне в рот карандаш.

— Кусай его, когда захочешь закричать.

Я улыбаюсь, чувствуя вкус дерева. Похоже, он уже понял, что я громкая.

Затем он встает между моих ног, хватает меня за бедра и опускает голову.

Все мое тело напрягается в предвкушении, кончики пальцев впиваются в стол.

Но он ничего не делает, поначалу.

Я чувствую, как его дыхание щекочет меня, заставляя мои бедра извиваться, и я уже так близка к тому, чтобы просто ткнуться ему в лицо, чтобы почувствовать давление, какое-то облегчение.

— Пиздец какая прелестная, — говорит он хриплым голосом, и очевидно, что он смотрит на мою киску, такую открытую и выставленную напоказ для него. — Пиздец какая красивая.

Он касается моего клитора кончиком пальца, и я с силой сжимаю зубами карандаш, стону, жаждая большего. Он медленно трет его, затем проводит пальцем вниз, давление легкое, как перо, пока не достигает того места, где я ужасно мокрая.

— Такая сладкая, — стонет он, дразня мой вход. — Такая отчаянная.

Я задыхаюсь, соглашаясь с ним, не в силах сдержаться. Пытаюсь подставить ему бедра.

Это лишь заставляет его убрать палец, заставляя меня хныкать.

— Какая жадная киска для такой хорошей ученицы, — заключает он, его слова кружат мне голову. — Я чувствую запах твоего отчаяния. Я вижу его.

Я издаю звук желания, приглушенный карандашом.

Он опускает голову и дует на меня.

Я взвизгиваю, карандаш почти выпадает у меня изо рта.

Внезапно он набрасывается на меня, пожирая губами и языком. Он лижет меня вверх и вниз, засасывает мой клитор в рот, слегка покусывая, его пальцы начинают трахать меня одним, двумя, тремя. Он вводит их в меня и выводит, пока пожирает, а я стону, извиваюсь, почти падаю со стола.

Несколько раз ему приходится хватать меня за бедра и притягивать обратно вниз или подтягивать вверх, и затем он снова принимается поедать меня, будто его аппетит никогда не будет удовлетворен.

Это ощущается так правильно. Ощущается еще миллион разных вещей, но все так правильно.

Как будто я принадлежу ему, чтобы он мог меня пробовать, как будто я принадлежу ему, чтобы он мог делать со мной все, что захочет.

В глубине сознания я знаю, что после этого он попытается отступить, я знаю, что он позволяет себе поддаться, потому что сильно хочет меня. Но буду беспокоиться о завтрашнем дне завтра. А сейчас мою киску пожирает мой психолог, прямо на его рабочем столе, и это все, что мне нужно. Один хороший оргазм может стереть проблем на неделю вперед.

— О, черт, — его дыхание срывается, тело напрягается. Затем длинный стон, который вибрирует у моего клитора.

Он только что кончил?

В свои штаны?

Одна мысль об этом толкает меня за край.

— Боже! — выкрикиваю я через карандаш, когда оргазм прокатывается по мне, сотрясая конечности, заставляя мое тело подниматься со стола. Словно экзорцизм. Я продолжаю извиваться, зажмурив глаза, но вижу звезды, ногтями дико царапая дерево, задыхаясь. Если бы он не держал мои бедра так крепко, если бы его рот не продолжал безудержно пожирать меня, думаю, я могла бы сломаться на миллион осколков.

По крайней мере, карандаш сломался.

Он трескается пополам, и мне приходится выплюнуть его — вкус дерева и свинца смешивается с пиком блаженства.

Наконец Кинкейд отстраняется, тяжело дыша, а я нахожусь в эйфории от восторга. Мое тело вибрирует.

Он сглатывает, и слышно, как из него вырывается выдох. Поднимаю голову, чтобы взглянуть на него.

Его глаза затуманены, стеклянно-серые, как воды пролива. Он хватает меня за локти, подтягивает вперед, так что я сажусь прямо, а затем накрывает ладонью мой затылок. Его лоб касается моего, и мы оба пытаемся отдышаться.

Ни слова не произносим.

Ничего и не нужно говорить.

Не сейчас.

Наконец он отпускает меня и выпрямляется.

Мой взгляд падает на его промежность, я вижу мокрое пятно.

Поднимаю глаза на него, приподняв бровь. Он и правда кончил?

Он бросает на меня сконфуженный взгляд, который говорит «да», и откашливается. Его губы блестят от моих соков.

— С некоторыми вещами ничего не поделать, — говорит он в качестве объяснения.

Он говорил это и раньше, и я вынуждена согласиться.

Он, я, мы, с этим… ничего не поделать.

ГЛАВА 20

— Сегодня нам везет, — объявляет Ник в передней части кабинета. Мы только сели на места, планшеты наготове. — И это приятная смена графика. Мы отправляемся на экскурсию.

— Опять сбор грибов? — со вздохом⁸9 спрашивает Рав, откидываясь на спинку стула, словно эта мысль его расстраивает.

— Нет, — многозначительно говорит Ник. — Мы пойдем на сбор грибов полуострова на следующей неделе. Сегодня утром я веду вас в… барабанная дробь, пожалуйста, — он изображает преувеличенную барабанную дробь, от чего я закатываю глаза. — В лабораторию размножения.

Ого? Я сажусь чуть прямее. Как и все остальные.

Это приятная перемена.

— Наконец-то, — устало говорит Лорен. — Я думала, мы никогда туда не попадем.

Я смотрю на нее. Под глазами темные круги, лицо бедное. Оглядываюсь на Мунавара и Рава. Они выглядят не лучше. Даже футболка Мунавара не с шуткой про грибы. Вместо этого на ней логотип Фонда Мадрона, где тоже есть грибы, но почему-то это не то. Как будто он становится одним из них.

Это место влияет на всех нас?

Если это то, что делает с тобой три недели тумана, то что будет через три месяца?

Или дело не только в погоде?

Я сглатываю, ощущая беспокойство. Об этом нужно поговорить с Кинкейдом после обеда. У меня назначен с ним сеанс, и это будет первая встреча после того случая в его кабинете.

Я до сих пор не уверена, что чувствую по поводу случившегося, хотя буквально не перестаю об этом думать.

С одной стороны, черт возьми.

Это было именно то, чего я хотела, в чем нуждалась. Я думала, что ничто не превзойдет мои сны, но доктор Кинкейд точно знал, как меня «починить». По крайней мере, в тот момент. Когда я закрываю глаза, все еще чувствую его язык внутри меня, то, как грубо он держал мои бедра, его кулак в моих волосах. То, как грязно и волнующе он исполнил мое желание, называл меня своей маленькой игрушкой, словно я его вещь. Я хочу, чтобы все это повторилось снова, и скоро.

Но, с другой стороны… трудно не заметить стыд в его глазах.

То, что он пересек черту, которую не хотел переступать.

То, что он совершил ошибку.

Хотя, его желание было более чем очевидным.

То, как он с одержимостью ласкал меня.

То, как он был настолько возбужден, что кончил в штаны, словно подросток, неспособный контролировать гормоны, а не нейрохирург, которому под сорок. Должна признать, это было самое горячее, что я видела за долгое время.

Но он мой врач.

Я его пациентка.

Он мой учитель.

Я его студентка.

Он говорит, что защищает меня.

Но с каждой минутой рядом с ним я чувствую, что приближаюсь к опасности.

Я начинаю ненавидеть это место, и все же никогда не чувствовала себя такой… живой.

И все же, когда мы поднимаемся и выходим за дверь, следуя за Ником, который ведет нас под кедровыми ветвями, в то время как вороны кричат в небе, мне кажется, что смерть где-то рядом. Возможно, ждет не меня, но ждет кого-то. Я чувствую ее на своей коже, как влажный поцелуй сырого воздуха.

Трудно игнорировать смерть, когда так много людей погибло здесь.

Я отгоняю эти мысли прочь. Возможно, я слишком мрачна для собственного же блага.

Лаборатория разведения находится за хозяйственным двором и амбаром, это самое западное здание на территории. Дорога довольно размытая и грязная, поскольку последние несколько дней либо шел дождь, либо мы были окутаны туманом. Под ботинками хлюпает, пока мы безуспешно пытаемся обходить лужи. По крайней мере, сегодня облака движутся быстро, теплый бриз с океана приносит запах морских водорослей во время прилива.

Ник проводит своей ключ-картой, и дверь издает звуковой сигнал. Он толкает ее, открывая, и щелкает выключателем.

— Все расходитесь по проходам и, черт возьми, ничего не трогайте, — говорит он.

Волнение ощутимо, когда мы заходим внутрь. Это похоже на теплицу, за исключением того, что все окна затемнены. Тонкие лучи света пробиваются там, где жалюзи не до конца закрывают окна, освещая пыль и споры, плавающие в воздухе. У меня возникает ощущение, что они выдвижные и могут пропускать дневной свет, когда это необходимо.

Однако вместо рядов растений здесь ряды грибов: некоторые растут на моховых поверхностях, другие — из почвы. Так много разных видов — гриб-кровавый зуб, призрачный гриб, вонючероги, аметистовые обманщики. Воздух пропах их ароматами — одни сладкие, другие кислые, и с металлическим запахом почвы.

Ник говорит, но никто из нас не слушает. Невозможно нас собрать, мы как кошки, а грибы — как кошачья мята. Мы расходимся по проходам, восхищаясь всеми разными видами, некоторые из которых трудно вырастить вне дикой природы, трогаем их, пока Ник продолжает ругать нас за это.

— Смотри, — ахает Лорен, останавливаясь, чтобы рассмотреть некоторые попугайские гигроцибе, это элегантные зеленые грибы, поверхность которых блестит, как блеск для губ. — Они мои любимые. Я думала, что мне придется ехать в Австралию, чтобы увидеть их.

Но хотя я вижу несколько своих любимых видов, многие из которых до сих пор заставляют меня гадать, какая магия — или наука — есть у Мадроны, чтобы выращивать их в таких условиях, я не вижу их знаменитый Эксандеско. Я знаю, они уже несколько раз говорили, что у них не получается воссоздать его в лаборатории, но надеялась, что он будет здесь. Или хотя бы их попытки его вырастить, хотя я уверена, что это тоже держат в секрете.

Однако через некоторое время мне становится скучно. Лаборатория начинает казаться душной и вызывает клаустрофобию. К тому же, я буквально вижу, как в воздухе плавают споры — наверное, от тех самых земляных звезд, что выстреливают ими, — и мне как-то не очень хочется этим дышать. Я вроде бы знаю, что споры не опасны, но… не знаю. Все-таки это лаборатория. Лучше не рисковать.

— Мне нужно подышать свежим воздухом, — говорю я Нику. — Выйду на улицу.

— Ты в порядке? — спрашивает он. — Запах тут так себе, да?

Я лишь натянуто улыбаюсь и направляюсь к двери, открываю ее и выхожу на свежий воздух. Свет поначалу режет глаза. После кромешной темноты даже этот серый день кажется ослепительным.

Делаю несколько глубоких вдохов, но мне все равно не стоится на месте. Решаю дойти до сарая. Я постоянно слышу коз и каждое утро — петухов, но внутрь еще ни разу не заходила, только мимо проходила.

С одной стороны от него есть огороженный загон, где пасутся козы, а с другой — курятник. Я прислоняюсь к забору и решаю немного понаблюдать за козами. Они одни из моих любимых животных, и, несмотря на их жутковатые глаза, они такие милые и забавные.

Но в тот момент, когда я прислоняюсь к забору, все козы поднимают головы и смотрят на меня. Они блеют, кричат и начинают убегать в противоположную сторону, к дальнему углу загона.

— Какого черта? — бормочу я вслух. С каких это пор козы меня ненавидят? Большинство животных меня обожают. Может, им тут просто не хватает общения?

«На них ставят эксперименты», — напоминаю я себе. — «Помнишь, что Эверли говорила о тестировании? Возможно, они здесь не для козьего молока».

Меня бросает в дрожь. Я всегда ненавидела опыты на животных, хотя и знаю, что в некоторых аспектах для медицинской науки это необходимо. Тем не менее, это худшая сторона любой области нейробиологии. Я знаю, что эксперименты на крысах помогают нам разрабатывать лекарства для лечения таких болезней, как Альцгеймер, или, черт возьми, даже Аддерал изначально апробировали на них. Но это не значит, что мне это должно нравиться.

Решаю вместо этого пойти к курятнику, чувствуя укол отвержения со стороны коз. Куры, по крайней мере, подбегают ко мне, кудахтая.

— Жаль, что у меня нет для вас еды, — говорю я им.

Они дружно склоняют головы набок, требуя угощения.

Внезапно воздух разрывает оглушительный звук, от которого по спине бегут мурашки, словно кто-то провел ногтем по стеклу. Все куры разом поднимают тревожный гул.

Это было похоже на козленка, но в то же время… и не совсем.

Ветер снова играет моими волосами, на этот раз неся с собой ледяной холод, и я смотрю на вход в сарай, откуда донесся звук. Там темно. Гораздо темнее, чем несколько минут назад. Я едва различаю, что внутри — несколько тюков сена, стойла.

Пронзительный крик раздается снова.

Я вздрагиваю.

Теперь он громче.

Звучит так, будто кому-то больно, и, как бы мне ни было страшно, я не могу это проигнорировать. Даже когда я вхожу в сарай, и темнота смыкается вокруг меня. Она почти осязаема, как влажный воздух, словно тяжелое одеяло, которое давит на плечи.

Петля.

«Позови Ника, — шепчет внутренний голос. — Вернись и позови Ника».

Но, как и все те разы прежде, мое тело движется без моего приказа. Я чувствую полную потерю контроля, просто шагаю — одна нога перед другой — навстречу этому ужасному, страшному звуку.

Сердце колотится в горле, дышать тяжело.

— Вы в порядке? — с трудом выдавливаю я, медленно продвигаясь вперед, вглубь темноты. Постепенно мои глаза привыкают к серому свету, льющемуся через боковые окна, но он лишь подчеркивает густоту теней.

И тогда я вижу это.

У дальней стены, у самого пола, что-то извивается.

Оно розовое.

Влажное, розовое и прикреплено к стене.

Сначала мне кажется, что это поросенок, застрявший в какой-то паутине, или в чем-то жидком. Может быть, он застрял за стеной и пытается прорваться наружу. Мой мозг сначала ищет самые рациональные объяснения, пытаясь осмыслить то, что я вижу.

Но когда я подхожу ближе, и это открывает рот, издавая очередной пронзительный визг, леденящий душу, я понимаю, насколько ужасно ошиблась.

Поросенок, застрявший в стене, — это хоть как-то укладывается в рамки этого мира.

ГЛАВА 21

— Боже мой, наконец-то солнышко! — восклицает Лорен, когда мы выходим из домика. — И, черт возьми, кажется, мы наконец-то увидим этот полуостров!

Мы подходим к тотемному столбу, чтобы рассмотреть его поближе, и действительно: за сверкающим заливом и лесом из пихт и хемлока на другом берегу в ослепительно голубое небо вздымается гористая масса полуострова Брукс.

— Я уже начала думать, что его не существует, — говорю я, отпивая кофе из бумажного стаканчика, хотя теперь понимаю, что кофеин мне не нужен. Одного только изменения погоды достаточно, чтобы взбодриться.

То же самое происходит и с остальными студентами — все становятся немного громче, энергично шагают к учебному центру. Воздух прохладный, пахнет кедром и свежескошенной травой, от деревьев доносится птичье пение, и все выглядят немного здоровее в ярком свете.

Это очень кстати, потому что завтра поход, и было бы ужасно, если бы погода подвела. Однажды, когда мне было восемь лет, я ходила в поход с отцом в национальный парк Редвуд, и все время лил дождь. Оглядываясь назад, это одно из самых дорогих воспоминаний моего детства, потому что у меня было безраздельное внимание отца, и я чувствовала себя самой счастливой девочкой на свете, несмотря на то, что нашу палатку затопило. Но мой бедный отец бесконечно жаловался, чувствуя себя виноватым. Очевидно, он очень хотел провести идеальный отдых со своей маленькой дочкой.

На глаза наворачиваются слезы при этом воспоминании.

Мы заходим в класс и рассаживаемся. Кинкейд стоит на своем обычном месте, прислонившись к столу, скрестив руки на груди. На нем рубашка серого цвета, подходящая к его глазам, с закатанными рукавами. Не могу поверить, что он мне отлизывал, а я до сих пор не видела его татуировку целиком.

— Доброе утро, — грубовато говорит он. — Сегодня мы посвятим время обсуждению похода на полуостров Брукс, который состоится завтра. Мы отправимся рано утром, в шесть часов, так что лучше обсудить все сейчас. Это поход для всех студентов, включая тех, кто изучает морские науки, и нам всем нужно быть полностью готовыми.

Он делает паузу и прочищает горло.

— Прежде чем мы начнем, я должен сообщить, что одного студента пришлось отправить домой. Клэйтона Уэйда.

Я напрягаюсь, желудок скручивает.

По комнате разносятся перешептывания, мы все оглядываемся, замечая, что его нет.

Что за черт?

— К сожалению, — продолжает Кинкейд, избегая моего взгляда, пока я откровенно смотрю на него, — Клэйтон не смог приспособиться к жизни в Мадроне так, как мы надеялись. Его посадили на первый же гидросамолет сегодня утром. Пусть это послужит предупреждением для всех вас: если кто-то испытывает трудности в любом плане, пожалуйста, поговорите со мной. Запишитесь на дополнительную консультацию, если сможете. Это дикая, суровая земля, даже со всеми удобствами домика, изоляция может сломить даже самых стойких.

Затем Кинкейд начинает обсуждать детали похода, но я уже не слушаю. Клэйтон вел себя странно вчера. Да он все это время был сам не свой. Интересно, о чем он говорил с Кинкейдом в тот день? Что заставило его уехать? Он казался подозрительным типом, который явно не доверял фонду. Но я никогда не слышала, чтобы он сам хотел уехать — только то, что ему гадалка предсказала, будто этого не случится.

Постойте-ка, Кинкейд сказал, что Клэйтона посадили на самолет, и это звучит так, будто это была не его идея. Его что, насильно выгнали?

Из-за меня?

Лорен толкает меня:

— Без него будет лучше, — шепчет она. — Это ты подставила Клэйтона?

Я качаю головой:

— Неспециально, — шепчу в ответ.

Теперь внимание Кинкейда приковано ко мне, поэтому я сжимаю губы и заставляю себя сосредоточиться.

Однако, когда урок заканчивается, я сразу направляюсь к его столу, желая спросить, что на самом деле произошло с Клэйтоном, потому что я не уверена, что все так просто. Но как только подхожу, в учебный центр входит Эверли.

— Доброе утро, Сид, — весело говорит Эверли, хотя ее улыбка натянута. Даже утром она выглядит шикарно в черном спортивном костюме, подчеркивающем ее длинные стройные ноги. — Извини, что прерываю, но мне нужно поговорить с Уэсом. Наедине.

Я смотрю на Кинкейда, и он лишь едва заметно кивает.

— Ладно, без проблем, — говорю я им, стараясь сохранять спокойствие. Конечно, я говорю «без проблем» только тогда, когда меня переполняет тревога.

Открываю дверь, оглядываясь через плечо, натыкаюсь на острый взгляд Эверли, ждущей, когда я уйду.

ГЛАВА 22

— Теперь, когда Клэйтона нет, стало лучше, — говорит Кинкейд, поднимаясь и направляясь на кухню. — Он был проблемой. Его вообще не следовало принимать, но иногда Майкл и Эверли жалеют тех, кому меньше повезло, студентов без семьи или денег.

— Таких как я, — говорю я, пока он наливает чай в кружки.

— Нет, — резко отвечает он. — Ты умна. Твои оценки подтверждают это. У тебя есть потенциал. Ты здесь не из жалости.

— В это трудно поверить, когда постоянно всплывают темы о смерти моей бабушки и отца, а также отсутствие у меня денег, — я вспоминаю слова Ника о том, что у меня нет работы, стипендии. Что у меня ничего нет. — В той анкете был пункт, где нужно было перечислить все трудности, через которые мы прошли. Теперь я жалею, что заполнила его.

И мой разум заносит куда-то, разум, которому я больше не могу доверять.

Что на самом деле произошло? Типа, Кинкейд его убил?

Нет.

Но если я начну видеть его в галлюцинациях, как Амани, значит, происходит что-то еще, и виноват в этом не мой мозг.

Кинкейд приносит мне кружку ромашкового чая и садится. Вздыхая, он проводит рукой по лицу, и я бросаю взгляд на латунные часы на стене, понимая, что сейчас два часа ночи. Неудивительно, что он измотан, я разбудила его.

С другой стороны, он одет в обычную одежду, так что, полагаю, он не спал.

— Я знаю, это страшно, Сид. Но все, что ты мне рассказала, неудивительно.

— А как насчет раскопанной могилы? Надеюсь, это неожиданно.

— Так и есть, — медленно говорит он. — Но было темно. Ты не знаешь, на что именно наткнулась.

Я собираюсь возразить, сказать ему, что точно знаю — это была могила. Но, возможно, он прав. Была кромешная тьма. Я могла быть где угодно. Это мог быть обычный холмик земли.

— Но грибы, Эксандеско, — говорю ему. — Я видела, как они светились.

— Они действительно светятся ночью, слабо, особенно когда их тревожат. Но они не так уж редки. Уверен, мы найдем их в походе… — он смотрит на часы. — Через четыре часа.

Я знаю, что сейчас самое время сказать «спасибо за чай и компанию» и вернуться в свою комнату, чтобы попытаться поспать. Но я не ухожу. Я чувствую себя разбитой и неудовлетворенной.

— Тогда как я оказалась в лесу?

— Мое честное мнение — ты лунатила. Как и с носовыми кровотечениями, ты возвращаешься к тому времени, когда была младше. Регрессия — обычное явление в ситуациях сильного стресса. Она также может проявляться в виде галлюцинаций. Мы говорили об этом в начале, о том, связь с Амани в таком изолированном, одиноком месте может заставить наш мозг цепляться за это. И ты сама говорила, что до приезда сюда находилась не в здоровом психическом состоянии.

— Достаточно нездоровом, чтобы видеть галлюцинации?

— Ты говорила мне, что у тебя ничего нет, Сид. Ни дома, ни семьи, ничего. Ты потеряла стипендию, свою учебу. Да. Я думаю, этого достаточно. Этого достаточно, чтобы свести с ума любого, — он делает долгий глоток чая. — Иногда нашему мозгу трудно отпускать. Отпускать события, отпускать места, отпускать людей…

— Вот почему у тебя в ванной помада? — я резко перевожу разговор на него.

На его лице отражается стыд. Он смотрит на свою кружку, от которой поднимается пар, и не отвечает.

— Это помада твоей бывшей? — спрашиваю я.

Он кивает.

Мое сердце сжимается от этого.

— Как давно она была здесь в последний раз?

— Несколько лет назад, — отвечает он.

Я стараюсь вести себя непринужденно, как будто меня не беспокоит то, что он до сих пор хранит ее вещи.

— Ну, тебе, наверное, стоит все это выбросить, потому что срок годности истек. Зачем наносить заплесневелый «Ла Мер».

— Заплесневелый «Ла Мер», — повторяет он, мягко улыбаясь. — Возможно, мы могли бы изучить его в лаборатории. Может быть, он стал даже лучше оригинала.

Я слишком устала, чтобы считать это смешным.

— Раз ты так редко говоришь о себе, не обращай внимания, пока я занимаюсь психоанализом твоего отношения к ней.

— Это просто помада, Сид, — говорит он. — Это ничего не значит.

— Так почему вы на самом деле расстались?

— Я же говорил тебе.

— Но… разве любовь не предполагает самопожертвование? Если бы я действительно любила кого-то, то смирилась бы с любым неудобным местом, где пришлось бы жить.

— Возможно, наши отношения были не такими крепкими, как я думал, — с горечью отвечает он, и взгляд его становится жестким. — Иногда, когда люди влюбляются, они остаются вместе, потому что им повезло. А у других в отношения вмешивается какой-то фактор. Иногда появляются другие люди и все рушат. Ты не знаешь, что сможешь пережить, пока это не случится.

— Значит, все пошло наперекосяк, и тогда Кейко Линн воспользовалась возможностью вернуться в Японию.

— Ты закончила? — раздраженно спрашивает он.

Я пожимаю плечами:

— Я просто не понимаю, как ты можешь зацикливаться на прошлом и при этом…

— Что?

Я качаю головой:

— Забудь.

Делаю большой глоток чая.

— И при этом что? — повторяет он, крепко сжимая мою руку.

— И при этом быть одержимым мной.

Хочется отвести взгляд, ведь то, что я сказала, слишком откровенно для нас обоих, но я заставляю себя посмотреть на него. Его глаза пылают, удерживая меня на месте, и от этого напряжения волоски на моих руках встают дыбом.

— Потому что ты — мое будущее, Сид, — говорит он низким, хриплым голосом. — Потому что больше ничего не существует. Прошлого больше нет. Есть только настоящее и завтра. И я хочу тебя — и сейчас, и завтра.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, он наклоняется вперед, берет мое лицо в ладони и притягивает к себе для глубокого, страстного поцелуя, от которого у меня подкашиваются ноги. Я таю в его объятиях, отдавая весь контроль, пока он завладевает моими губами. У него вкус чая, мятной зубной пасты, запах дома: деревьев, океана.

Из его груди снова вырывается стон, проникающий в мои кости — мольба, обещание, отчаяние от желания большего. Наш поцелуй становится глубже, словно ⁹ голодный зверь, его язык настойчиво исследует мой рот, все становится влажным, хаотичным и первобытным.

«О боже», — проносится в моей голове, пока волны наслаждения пронзают все мое существо. Возможно, это лучший поцелуй в моей жизни.

Я не хочу, чтобы он останавливался.

И все же, по-жадному, я хочу большего.

Я хочу чувствовать это всем телом. Чтобы не только мой рот был завоеван, но и каждый дюйм кожи.

Его хватка на моей челюсти усиливается, в то время как другая рука опускается на мою шею, слегка сдавливая ее, нажимая на горло ровно столько, чтобы я задыхалась, ощущая угрозу удушья.

Он отстраняется, тяжело дыша, его губы влажные, а взгляд из-под полуприкрытых век пылает. Его рука остается на моей шее — властная, на грани допустимого, — другой рукой он отпускает мой подбородок и начинает расстегивать пуговицы моей пижамной кофты.

— Я глупец, — бормочет он, проворно справляясь с застежками. — Я такой слабый глупец, когда дело касается тебя, милая.

Он запускает руку внутрь распахнутой кофты и нежно сжимает мою грудь, медленно проводя большим пальцем по соску. Я вздрагиваю, искры пробегают прямиком к самому нутру, а между ног собирается влажное тепло.

— Боже, ты идеальна, — говорит он, в то время как его другой большой палец продолжает массировать мое горло, удерживая меня на месте. Он склоняется ниже и проводит языком по груди, захватывает мой сосок, пока моя голова не запрокидывается назад, а я не начинаю извиваться под ним. Давление на шею усиливается, голова слегка кружится, но я не хочу, чтобы он останавливался.

Внезапно он прекращает, отпуская мою шею как раз в тот момент, когда я стону.

— Прости, — говорит он, с виноватым видом, который противоречит буре в его глазах. — Душить тебя — последнее, что мне следует делать.

Я сглатываю, моя шея уже побаливает.

— Тогда что тебе следует делать в первую очередь?

Коварная ухмылка мелькает на его лице, в щетине проступает ямочка.

Он наклоняется, хватает меня за талию, приподнимает и переворачивает животом вниз на стол, опрокидывая чай, который разливается повсюду.

Я вскрикиваю от неожиданности, а он хрипло вздыхает, прижимая меня одной рукой, другой стаскивает с меня штаны и нижнее белье, пока я не остаюсь полностью обнаженной.

Он шипит, замирая на мгновение, затем хватает мои руки и прижимает запястья к пояснице.

— Хочу обездвижить тебя, — бормочет он, его голос хрипит от вожделения. — Пришпилить тебя, как бабочку. Чтобы восхищаться твоей красотой, знать, что ты поймана, что ты моя, — он с дрожью выдыхает. — Это пугает тебя? — тихо добавляет он. — Не так много женщин понимают мои желания, по крайней мере, в спальне.

— Пугает в хорошем смысле, — говорю я ему приглушенным голосом, ведь моя щека лежит на столе. — И я прекрасно понимаю. Это то, что мне нужно.

— Тебе понадобится стоп-слово. Чтобы я понял, что зашел слишком далеко. Я не хочу причинить тебе вред.

— Океан, — говорю я, это слово срывается само собой.

Он издает счастливый вздох.

— Океан. Идеально. Ты идеальна для меня, Сид.

«Потому что ты нашел родственную душу во мне, порочную душу, что видит твою такую же порочную», — думаю я, но не говорю вслух. Слишком уж это банально и сентиментально, слишком пафосно для того, что на самом деле произойдет, а произойдет чистый, грубый секс. Я могу быть такой, когда мне хорошо; я влюбляюсь быстро, но никогда не держу это в себе. Мне сразу хочется рассказать всему миру, или по крайней мере тому, к кому испытываю чувства, но они обычно от этого только убегают.

Вот почему я говорю ему лишь:

— Свяжи меня. Пожалуйста, доктор.

По крайней мере, тогда один из нас не сможет сбежать.

Он сглатывает, похоть затуманивает его глаза.

— Не шевелись, — говорит он, отсылая к моему сну.

Возможно ли, что мои сны о будущем?

Пока он исчезает где-то, я смотрю на картину на стене. Во сне это было одно из надгробий, но сейчас это орел, слава богу. Я выключаю воспоминание о той ночи из головы, отказываясь думать о том, что произошло прямо перед тем, как я оказалась здесь.

Кинкейд возвращается в каюту.

— Хорошая девочка, — говорит он, и от этой похвалы я краснею. — Слушаешься приказов. Возможно, я буду снисходительнее к тебе.

— Не надо, — говорю ему, прижимая щеку к дереву. — Я этого не заслуживаю.

Он усмехается, и я слышу звук чего-то разматываемого.

Веревка.

— Ты права, моя игрушка, — рычит он. — Но это я буду судить, а не ты. А теперь заткнись нахер и не говори, пока тебя не спросят.

Боже правый. Да, доктор.

Он снова хватает мои запястья, обматывая их веревкой. В отличие от веревки из моего сна, эта — мягкая и гладкая, такая же, какую используют для парусов на палубе. Закончив с запястьями, он пропускает веревку под моим телом, обматывая ее до плеч и обратно вниз, под ягодицами и поверх бедер, стягивая вместе, пока я не оказываюсь полностью обездвижена.

От того, что он связал меня в стиле в стиле Шибари²⁴, хочется буквально растаять.

«Это воплощение мечты», — не могу я не подумать. — «В прямом смысле».

— Идеально, — хрипло бормочет он, проводя рукой по моему телу, следуя за переплетениями веревок. — Почти шедевр.

Затем я слышу, как он расстегивает ремень. От этого мое сердце начинает колотиться о грудную клетку, а тело будто охватывает огонь. Я готовлюсь к тому, что он сейчас ударит меня им.

Но, к моему удивлению, он оборачивает ремень вокруг моей шеи, затягивая его, как ошейник. Не настолько, чтобы задушить, а так, чтобы держать под контролем, что он и демонстрирует, слегка дернув за него.

— Вот так, — говорит он. — Теперь это шедевр. Теперь ты по-настоящему моя.

Я слышу, как он снимает кофту и брюки. Пытаюсь повернуться и взглянуть на него, но он резко дергает ремень в качестве предупреждения.

— Не двигаться, — приказывает он.

Я сглатываю, чувствуя кожу на шее, и киваю, хотя считаю преступлением, что он разглядывает меня всю связанную и голую, а я не могу даже взглянуть на его тело или его татуировку. Хотя бы знаю, как выглядит его член.

Он встает позади меня, его длинные пальцы сжимают веревку на моей талии, а другой рукой он отодвигает ее там, где она обвивает низ моей попы, освобождая место для своего члена. Головка его пениса упирается между моих ног, дразня там, где я уже вся мокрая.

— Вся промокла, — хрипло говорит он. — Все это для меня, — кажется, он улыбается. — Тебе это понадобится.

Он входит в меня одним резким толчком.

Я вскрикиваю, перед глазами появляются звездочки, пока его член погружается все глубже, до самого основания. Он громко стонет, задыхается.

— Блядь, какая же у тебя тугая вагина, — с усилием выдыхает он, теперь уже обеими руками вцепившись в веревку.

Я и правда чертовски тугая. Слезы наворачиваются на глаза от вторжения, его член вошел так глубоко, что я не могу даже дышать. Меня так растянуло, что боль обрушивается на меня, словно искры.

— Дыши, — говорит Кинкейд, медленно выходя, его ствол скользит по каждому нервному окончанию. — Дыши, моя игрушка. Пропусти это через себя. Ты сможешь выдержать, я знаю.

Делаю вдох, задерживаю его, а затем выдыхаю, и боль начинает сменяться наслаждением, пока моя киска не начинает пульсировать от желания.

— О да, блядь, — хрипло шепчет он, — Вот так. Вот так, милая. Продолжай принимать.

Он снова входит в меня, и на этот раз я готова — я раскрываюсь, принимая его, ощущая скольжение его члена, влажное и обжигающе тесное. Он попадает прямо в ту точку, от которой все нутро готово взорваться.

— Я буду пользоваться тобой, — выдыхает он, начиная двигаться быстрее, его бедра ударяются о мою плоть. — Скажи, что ты моя.

— Я твоя, используй меня, — вырывается у меня с придыханием.

— Скажи, чтобы я наполнил тебя до краев, чтобы все вытекало из твоего ротика, — он издает хриплый стон.

О, Господи, помилуй.

— Наполни меня… чтобы потекло изо рта, — повторяю я и, запинаясь, добавляю: — Пожалуйста, Доктор.

— Черт, — клянется он. — Ты точно знаешь, что сказать. Маленькая шлюшка, да? Готова отдаться, чтобы ею просто пользовались? Чтобы я тебя трахал?

— Да, — я стону. Мое тело извивается на столе, а яхта под нами начинает ритмично покачиваться в такт его неистовым движениям. — Пользуйся мной, прошу. Возьми все, что хочешь, я умоляю.

Из его груди вырывается низкий, гортанный стон, и он ускоряется. В его движениях сквозит грубость, даже жестокость — он входит в меня резко и глубоко, его руки тянут веревки, и те впиваются в кожу. Время от времени он хватается за ремень и дергает его, как поводок, запрокидывая мою голову, и бормочет что-то вроде: «Как же ты хороша, послушная девочка, жадная маленькая шлюшка, да, именно так».

А мой клитор так распух, так отчаянно жаждет трения, что я начинаю извиваться на столе, пытаясь подставить бедра так, чтобы его твердый член терся о него, но он лишь сильнее прижимает меня.

— Умоляй меня, — рычит он.

— Пож… — пытаюсь сказать я, но слова срываются дрожащим, слабым шепотом. Все мое тело напряжено до предела, пытаясь вырваться из пут. Я еще никогда не была так отчаянна, будто внутри меня рвется наружу неведомый зверь. — Пожалуйста, позволь мне кончить.

Он вновь издает хриплый стон, его пальцы скользят вниз, касаясь моего клитора.

Я уже вся во власти желания, вся горю, и одного уверенного движения его пальца достаточно, чтобы волна оргазма накрыла меня с головой. Я взрываюсь громким стоном, который наполняет всю лодку, уносится в небо и растворяется в океанской пучине. Не будь я привязана — уверена, разлетелась бы на тысячу осколков по гребням волн. Меня уже точно не собрать обратно. Туда, где не может оказаться мое тело, отправляется мое сознание — оно парит и кружится в свободном полете, сметая на своем пути миллионы разных эмоций, словно перекати-поле.

Он делает несколько коротких, но мощных толчков, замирает и издает громкий, прерывистый стон, изливаясь в меня.

— Милая, — хрипит он. — Ты слишком хороша.

Он входит в меня в последний раз, снова со стоном, и затем наклоняется вперед, упираясь руками по бокам от меня. Еще тяжело дыша, он дрожащими губами касается моего позвоночника, оставляя поцелуи вдоль всей спины, а затем развязывает ремень на моей шее.

— Ты идеальна, — вновь говорит он хриплым голосом. — Такая послушная и покорная для меня.

Такое чувство, будто я сейчас растаю и растворюсь в этом столе. К собственному удивлению, я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы — все чувства в груди взбаламучены.

Он принимается развязывать веревки, осторожно высвобождая их из-под моего тела, пока я не чувствую себя совершенно свободной.

— Останься так, пожалуйста, — шепчет он. Честно говоря, я не смогла бы пошевелиться, даже если бы попыталась.

Слышу, как включается вода, а затем он возвращается и прикладывает между моих ног теплую влажную тряпку. Он вытирает меня с такой нежностью, что мое сердце замирает.

Я выдыхаю и закрываю глаза, наслаждаясь чувством, что обо мне заботятся, что я кому-то нужна. Пусть в моей жизни нет никого, кто мог бы меня полюбить, но в этот момент почему-то кажется, что я любима.

Затем он шепчет, чтобы я села. Помогает мне встать на колени, сам наклоняется над столом и буквально подхватывает меня на руки. Я точно не пушинка, но он делает это с легкостью и, прижимая к своей обнаженной груди, проносит меня через узкую дверь в капитанскую каюту.

Он укладывает меня на кровать V-образной формы. Я не отвожу от него взгляда. Он стоит спиной к свету, но я все равно различаю татуировку на его руке — ворона с бледной луной за спиной, перья которого падают вниз, к запястью.

— Что означает твоя татуировка? — шепчу я.

— Она означает, что мне нравятся вороны, — отвечает он, но в его голосе слышно веселье. — Для многих местных племен здесь ворон известен как хранитель тайн.

Действительно, очень подходящее значение.

— Для меня, — продолжает он, — Они предзнаменования, но лишь нам решать, добрые они или дурные. Это напоминание о том, что все зависит от точки зрения. И, если честно, они напоминают мне здешние места. Я сделал эту татуировку в Кэмпбелл-Ривер, когда мы туда за провизией ездили. Тогда я только недавно оказался в Мадроне и был пленен этой природой. Впрочем, и сейчас пленен.

— Вороны также являются психопомпами, — говорю я, вспоминая уроки литературы, а еще потому, что мне нравится это слово. — Они связывают мир живых с миром духов. Являются посредниками между жизнью и смертью.

— Интересное толкование, — говорит он, мягко улыбаясь, прежде чем лечь в постель рядом со мной и натянуть одеяло. — Но я не хочу, чтобы ты сейчас думала о смерти. Я хочу, чтобы ты спала. Нам вставать через пару часов.

Он притягивает меня к себе, обнимая сзади. Я слегка поворачиваюсь, глядя через стеклянные люки на миллионы звезд в небе. Они заставляют меня чувствовать себя такой маленькой и незначительной, что приходится отвести взгляд. Я прижимаюсь к Кинкейду, когда он обнимает меня и крепко держит.

— Я могу исцелить тебя, Сид, — шепчет он мне на ухо.

— Как?

— Доверься мне.

ГЛАВА 23

Наше путешествие на полуостров начинается не с пешего похода, а с поездки на квадроцикле. Когда мы все собираемся у тотемного столба — как раз в тот момент, когда солнце показалось из-за хребта, — Ник ведет нас к квадроциклам, припаркованным на технической стоянке. Через минуту появляется Кинкейд, а за ним доктор Эрнандес с тележкой, полной припасов, включая палатки — по одной на каждого человека.

Трудно не смотреть на Кинкейда, делать вид, будто мы не были в объятиях друг друга, пока в пять утра не зазвонил его будильник и мне не пришлось бежать в свою комнату, чтобы принять душ и собраться. Помогает то, что я настолько измотана, что едва могу ясно видеть.

Но поездка на квадроцикле помогает мне проснуться. Я сижу рядом с Лорен и Мунаваром. Рав и Патрик впереди, рядом с доктором Эрнандесом, который везет нас к месту высадки. Два других квадроцикла ведут Ник и Кинкейд, они везут остальных студентов и припасы. Я намеренно выбрала тот, где был Эрнандес, чем вызвала странное выражение лица у Лорен. Правда в том, что мне нужно было немного пространства от Кинкейда, чтобы привести мысли в порядок — я так боюсь, что все произошедшее между нами прошлой ночью, написано у меня на лице, словно он начертал свою страсть на моем теле. Что, в общем-то, так и есть, но следы от веревок скрыты.

И я не хочу сидеть с Ником, не после инцидента с козленком. Теперь, когда я увидела его темную сторону, когда поняла, что его образ серфера — всего лишь маска, я не хочу иметь с ним ничего общего. От него у меня мурашки по коже. Интересно, кто из них с Майклом в следующий раз напугает меня.

Поездка на квадроцикле должна занять чуть больше часа — мы следуем по лесовозной дороге, ведущей к полуострову. Погода уже не такая прекрасная, как вчера. Утренний туман клубится пятнами, в небе облака, но все еще сухо и тепло, а когда солнце прорывается сквозь них, оно озаряет пейзаж миллионами оттенков зеленого.

Я помню, как была поражена всем этим зеленым в первый день здесь, хотя тогда было пасмурно. Кажется, прошла целая вечность. Время в Мадроне словно перестало существовать, и если бы не постепенно теплеющая погода с каждым днем, а также цветущие нутканские розы и кусты ежевики, я бы даже не заметила, как весна переходит в лето.

— О, смотрите! — говорит Лорен, толкая меня локтем, чтобы я посмотрела на черного медведя с медвежатами вдалеке.

Очередной момент, когда я жалею, что у меня нет камеры. Я делаю мысленную пометку спросить Кинкейда, взял ли он свой полароид. Уверена, во время настоящего похода мы увидим много диких животных.

Внезапно я представляю козленка, застрявшего на стене сарая, и меня тошнит. Этот образ навсегда запечатлелся в моем мозгу. Это осознание того, что Мадрона делает что-то, чего не должна делать.

— Что случилось? — спрашивает Лорен, наклоняясь ко мне, чтобы перекричать рев квадроцикла и хруст камней под колесами.

Я качаю головой, в ушах звенит угроза Ника.

— Просто укачивает, — громко говорю я, пока нас подбрасывает на кочках. — А как ты себя чувствуешь? Все еще хочешь уехать домой?

— Не знаю, — говорит она. — Теперь, когда мы здесь, в дикой природе? — Она откидывается назад, закрывает глаза и глубоко вдыхает. — Нет, не особо. Я ждала этого чертового похода с того самого момента, как о нем объявили. Даже не знаю, есть ли в этом смысл, я имею в виду, зачем здесь специалисты по морским наукам вроде Джастина и доктора Эрнандеса, если мы будем в горах? Наверное, просто очередная бесполезная работа. Но мне все равно, главное выехать из поселения. Я чуть с ума не сошла.

— И я вместе с тобой, — отвечаю ей, и она иронично улыбается.

Она права. Поход действительно совпадает с более приятной погодой, это точно, но также происходит в то время, когда большинство студентов начинают ломаться под давлением тумана и изоляции. Возможно, это хорошо спланировано — давать нам немного свободы время от времени, чтобы мы не взбунтовались.

Хотя, может быть, поселению просто хочется избавиться от нас. Только Эверли, Майкл и исследователи остались там — все студенты уехали.

По моей спине пробегает холодок беспокойства.

Они специально избавились от нас?

Что-то происходит в Мадроне?

«Или что-то происходит здесь?» — шепчет внутренний голос.

Я игнорирую его. Это все, что я могу сделать, хотя ощущаю тревогу. Буду настороже. Не от медведей и волков, а от…

Я даже не знаю, от чего исходит угроза.

Просто знаю, что нельзя терять бдительность, где бы я ни находилась и с кем бы ни была.

Оглядываюсь через плечо на Кинкейда, который ведет квадроцикл немного позади нас. В своем оливковом дождевике и авиационных очках он выглядит одинаково непринужденно как за рулем этого мощного зверя на крутой горной дороге, так и стоя перед классом с учебником в руках.

«Мне повезло, что он на моей стороне», — думаю я.

Хотя я все еще полностью не доверяю ему.

Я доверяю ему в интимном плане. Верю, что он заботится обо мне.

Но на этом все.

Я до сих пор не уверена, хороший ли Кинкейд человек.

Думаю, иначе он не смог бы работать в Мадроне.

И я на самом деле совсем не знаю Кинкейда.

— Проверяешь, не съехал ли он с дороги? — лукаво спрашивает Лорен, наклоняясь ко мне.

Я поворачиваюсь вперед, чувствуя прохладный воздух, пока мы поднимаемся все выше, и стараюсь, чтобы мои щеки не покраснели.

— Просто любуюсь видом.

— Готова поспорить, что так, — говорит она.

В конце концов, квадроцикл останавливается перед промышленным зданием с зеленой жестяной крышей, посреди большого пустынного участка — странное зрелище среди такой красоты. Эрнандес рассказывает нам, что раньше это здание использовалось лесорубами, но лесозаготовки в этом районе прекратились уже давно, прямо на краю парка.

Мы слезаем с квадроциклов, с нетерпением разминая ноги. Доктор Эрнандес раздает протеиновые батончики в качестве перекуса до обеда, а наши бутылки наполняют водой из прицепа в задней части машины Ника.

Затем Кинкейд раздает нам палатки — его палец слишком долго касается моего, когда он передает мою — и говорит, чтобы мы пили дорогие напитки, пока можем. Отныне мы будем пить воду из ручьев и озер, очищая ее специальными таблетками.

Ник машет на прощание, садится на квадроцикл и уезжает.

— Почему он уезжает? — спрашивает Мунавар.

— Я что, для вас пустое место? — шутит доктор Эрнандес. — Нику нужно заняться кое-какими делами в лаборатории.

«Только бы не козлята…»

— А мне обычно не удается участвовать в таких экспедициях, — продолжает Эрнандес. — Как и студентам, изучающим морские науки. Так что это приятная смена обстановки. Хотя теперь, когда я здесь, мне немного не по себе. Вы уверены, что путь туда займет три дня, а обратно — еще три?

Кинкейд ухмыляется, и в уголках его очков-авиаторов появляются морщинки, от чего у меня замирает сердце.

— Не будь слабаком.

Я поправляю мешок с палаткой на спине, и мы выстраиваемся в колонну: Кинкейд впереди с винтовкой для защиты, Эрнандес замыкает шествие, а наши колокольчики звенят на рюкзаках. Я рада присутствию Эрнандеса, потому что с Ником мне было бы не по себе, но все же задаюсь вопросом, что там за дела у Ника в лаборатории.

Я стараюсь не думать об этом. Иначе только накручу себя еще больше.

Вместо этого сосредотачиваюсь на своих ощущениях, полностью погружаясь в настоящее. Слышу крики птиц на деревьях — уже не кедровых, а горных тсуг и бальзамических пихт — и хруст земли под ногами. Вдыхаю запах хвоинок, резкий горный воздух и ручьев. Чувствую, как солнце проникает сквозь полог деревьев над головой, согревая кожу, несмотря на то, что становится прохладнее. Пью воду и наблюдаю, как все мы, студенты, идем в колонне к какой-то цели, даже если не знаем, к какой именно.

Испытываю какой-то прилив товарищества к своим однокурсникам. Я правда узнала их всех и полюбила.

Кроме Клэйтона. Хотя потом я уже не боялась его. Мне казалось, что он пытался мне что-то сказать, словно… заботился обо мне. Просто он был настолько странным и резким в своих действиях, что это было трудно понять.

Очень надеюсь, что Кинкейд сказал правду. Что Клэйтона посадили на самолет и отправили домой. Надеюсь, он пытался предотвратить что-то катастрофическое, а не просто чрезмерно опекал меня. Каким бы милым ни был жест Кинкейда, он оказывает на меня сильное давление. Я могу постоять за себя и справилась бы с Клэйтоном сама. Девушки со временем становятся экспертами в общении с неприятными типами, даже если это нас утомляет и даже если мы не должны этого делать.

Мы идем несколько часов, прежде чем сделать первый привал. Я устала и у меня кружится голова — я не привыкла к таким нагрузкам и такому малому количеству сна. Кинкейд продолжает смотреть на меня, и я вижу, что он мысленно проверяет, как я себя чувствую. Время от времени я одариваю его сдержанной улыбкой. Только после обеда — простых бутербродов с ветчиной и сыром, которые раздает Эрнандес — я немного оживляюсь, и мы продолжаем путь.

Тропа неровная, и местами ее трудно проследить, даже когда мы входим в парк. Я понимаю, что сюда никто не приходит, кроме сотрудников Мадроны. Время от времени, когда тропа петляет между открытой скалой и осыпями, мы видим мрачную лесистую гору вдалеке, и ее зубчатая форма напоминает челюсть.

— Это Роковая Гора, — говорит Кинкейд.

Ну ага, конечно.

— Технически, гора Рока, — продолжает он, — но, знаете, тогда звучит не так впечатляюще.

Мы продолжаем идти, спускаясь все ниже, в густой лес.

Кинкейд не умолкает, прекрасно донося свой голос до всех двенадцати участников группы, включая Эрнандеса. Я улавливаю лишь отдельные факты: полуостров впервые исследовали ботаники в 1975 году. До этого никто не подозревал, что здесь находится настоящая сокровищница грибов, мхов, лишайников и растений.

Наконец мы останавливаемся на ночлег — на травянистой поляне, усыпанной крошечными белыми и розовыми цветами, окруженной лиственницей и тсугой. Мои ноги горят, и я так устала, что хочу сразу заползти в палатку и уснуть, но сначала нужно ее собрать.

Тупо смотрю на палатку, не двигаясь, пока Кинкейд не подходит и не помогает мне.

После того как он устанавливает ее профессионально и в рекордно короткое время — еще одна невероятно сексуальная черта в нем — он наклоняется ближе.

— Хочешь прогуляться?

У меня замирает сердце.

— Прямо сейчас? — шепчу я и оглядываюсь. Все заняты установкой своих палаток, но никто не обращает на нас внимания.

Он кивает и уходит к краю поляны.

Я стараюсь сохранять спокойствие. Огибаю край поляны и ныряю в лес. Кинкейд уже далеко впереди, поэтому я иду так быстро, как могу, чтобы не потерять его, и внезапно мы оказываемся в темном лесу. Воздух здесь прохладный и влажный, нежный, как поцелуй на коже, и сквозь склонившиеся деревья доносится шум журчащего ручья.

Кинкейд стоит под ветвями, стягивает рубашку.

— Там есть ручей, в нем можно помыться, — говорит он, кивая в глубину леса. — Вода холодная, но после этого мы снова будем чувствовать себя как новенькие.

Но я едва слушаю его, потому что могу только откровенно пялиться на его тело. Да, я видела его прошлой ночью, и даже больше, но сейчас ранний вечер, свет яркий, и он выглядит как лесной бог с подтянутыми мышцами, гладкой, слегка загорелой кожей, еще и татуировкой ворона на руке.

Мне кажется, что если бы в Древней Греции существовали мужские дриады, то Уэс Кинкейд был бы одной из них.

Не теряю времени даром, сбрасывая одежду, раздеваясь перед ним. Когда я стою в лесу совершенно голая, я тоже чувствую себя сказочной нимфой.

Да, тело у меня не как у феи, на бедрах есть целлюлит, а на животе складочка, даже несмотря на то, что я немного сбросила вес, приехав сюда. Но сейчас, стоя вот так перед Кинкейдом, наблюдая, как его член твердеет, упираясь в джинсы, видя, как в его взгляде разгорается вожделение, пока он медленно оглядывает мое тело, а моя кожа покрывается мурашками, словно ее лижут языки пламени, — я чувствую себя мифическим созданием.

— Ручей может и подождать, — говорит Кинкейд, прежде чем сделать шаг ко мне и схватить меня за талию.

Одним движением он притягивает меня к себе для поцелуя — голодного и стремительного. Словно дикий зверь, он принимается целовать мою шею, кусать ключицу, затем опускается к груди, лижет и сосет, пока я не начинаю стонать.

Как только у меня подкашиваются ноги, он подхватывает меня руками и опускает вниз, пока я не оказываюсь в мягком мху и упругих зарослях розового альпийского рододендрона. Его руки грубы, он быстро раздвигает мои бедра, открывая для себя, а пятнистый солнечный свет пробивается сквозь ветви над нами.

Я завороженно смотрю, как он опускает голову между моих ног, обвивает руками мои бедра, фиксируя меня на месте и удерживая. Он с восхищением смотрит на мою киску, затем поднимает на меня взгляд сквозь ресницы, и на его лице появляется ухмылка — кривая и порочная.

Затем он снова опускает голову, набрасывается на меня, как голодный, его губы, рот и язык — влажные, сильные и напористые.

В горле застревает стон, и я запрокидываю голову. Деревья, кажется, смыкаются над нами, защищая, а я начинаю чувствовать себя так восхитительно и легко. Пьянею от наслаждения, воздух будто мерцает и тает.

Моя голова бессильно поворачивается в сторону, и я замечаю грибы, окружающие нас.

Одни — крошечные, другие — крупные. Все прозрачно-белые, с оранжевыми пластинками.

— Эксандеско… — выдыхаю я как раз в тот момент, когда язык Кинкейда проникает в меня, лишая слов. Глаза сами закрываются, пока я переживаю волну удовольствия, а когда снова открываю их, грибы кажутся почему-то ближе.

«Что происходит?» — мелькает мысль, но в то же время мне все равно. Голова стала слишком тяжелой, чтобы что-то соображать, и я погружаюсь глубже в мох, позволяя ощущениям окутывать меня.

Кинкейд продолжает ласкать языком, опустошает меня, пока я не погружаюсь так глубоко, будто начинаю сливаться со мхом воедино. Мой разум пронзает звезды, и мне кажется, будто моя душа растворяется.

— Не останавливайся, — шепчу я, открываю глаза и вижу, как ветви деревьев тянутся ко мне, жаждут меня, желают. Воздух наполнен искрящейся в солнечном свете оранжевой пылью, я вдыхаю ее, глубоко, насколько могу, чувствуя, как она наполняет мои легкие, проникает в кровь.

«Мы — единое целое», — проносится у меня в голове. — «Мы — одно».

Поднимаю голову и смотрю на Кинкейда. Оранжевая пыль оседает на его волосах, на плечах, пока он продолжает ласкать меня языком, и каждый взмах его языка заставляет мое тело извиваться. Но когда я пытаюсь пошевелиться, у меня не выходит.

Бросаю взгляд вниз и вижу тонкие нити мицелия, прорастающие из мха, которые нежно обвивают мои запястья и лодыжки. Они удерживают мои ноги раздвинутыми для Кинкейда, пока он поглощен мной, а розовые цветки альпийской азалии прижимаются к моей обнаженной коже, словно целуя ее. Я оглядываюсь — грибы еще ближе.

Они движутся, когда на них не смотрят.

Медленно приближаются ко мне.

«Это не реально», — едва пробивается сквозь муть в сознании слабая мысль. — «Это не правда. Галлюцинация».

Но если я и чувствую страх, он исчезает, когда Кинкейд доводит меня до кульминации. Я мощно кончаю, а мицелий сжимается, словно те самые веревки, что Кинкейд использовал прошлой ночью, приковывая меня к месту.

«Я пленница леса, его собственность», — думаю я, пока мое тело продолжает биться в конвульсиях, прижимаясь к его рту. Нити мицелия впиваются в мою кожу все сильнее, сильнее, а внутри меня словно разрывают на атомы. Я едина с землей, наши души сливаются. Зрение затуманивают вспышки света, путешествующие сквозь пространство и время, и…

— Сидни?!

Я открываю глаза.

Поднимаю голову.

Вижу, как Кинкейд смотрит на меня, и на его лице беспокойство.

Моргаю и смотрю на свои запястья и лодыжки.

Никакого мицелия.

Оглядываю лес.

Деревья стоят на своих местах, и нет ни единого гриба.

Словно их никогда и не существовало.

— Ты в порядке? — спрашивает он, и в его голосе слышится легкая паника. Нигде нет и намека на оранжевую пыль.

Я криво улыбаюсь, чувствуя себя крайне странно.

— Я просто…

Но не знаю, как закончить фразу.

Я в порядке?

— Казалось, ты была в другом мире, — говорит он, медленно выпрямляясь и садясь на колени. — Я звал тебя, но ты не реагировала. Я, блядь, до смерти перепугался.

— Видимо, оргазм был настолько ошеломительным, — выдыхаю я, приподнимаясь на локтях. Я не собираюсь рассказывать ему, что мне привиделось, будто лес приковывает меня к земле, пока он делал со мной что хотел. Есть странности вроде видений Амани и снега в июне — а есть жутко странное. Как бы снисходительно Кинкейд ни относился к моим психическим проблемам, думаю, это переплюнуло бы предел его сострадания.

Он помогает мне подняться, по пути целует и, взяв за руку, ведет к ручью, чтобы помыться.

Он снимает штаны, его член наполовину возбужден, и я опускаюсь на колени, чтобы довести его до оргазма. Это справедливо, и я быстро справляюсь с задачей, проглатывая его сперму.

Потом мы заходим в воду. Она ледяная, и я забираюсь лишь по бедра, приседая, чтобы помыться. По крайней мере, это отрезвляет, возвращает меня к реальности. Такое чувство, будто меня выдернули из сна.

Мы выходим из ручья, и небо как раз очищается, солнце согревает нашу кожу. Здесь высота чуть выше уровня моря, а это значит, что солнечные лучи ярче и мы быстро высыхаем.

Я хватаю свою одежду и отхожу по нужде.

— Далеко не уходи, — предупреждает он, натягивая боксеры.

— И не подумаю, — отвечаю я, отступая за деревья.

Только не сейчас, когда лес, кажется, оживает, стоит отвернуться.

Я заканчиваю свои дела и натягиваю трусы и леггинсы. Уже надеваю футболку, как вдруг слышу шорох в кустах.

Стремительно заканчиваю одеваться и вовремя замечаю синюю бейсболку и темные волосы, появившиеся над желтыми цветами орегонского винограда на склоне подо мной.

Внезапно незнакомец поднимает голову и замирает, заметив меня.

Он из местных, одет в черную футболку с короткими рукавами и джинсы, через плечо перекинут рюкзак.

— Это ты, — произносит он суровым голосом, полным презрения. — Давно не виделись. Снова решила меня подставить? Мало тебе того, что ты с нас поимела?

Я лишь молча смотрю на него. Я никогда раньше не видела этого человека.

— Простите? — говорю я неуверенно.

Он приподнимает козырек бейсболки и хмуро смотрит на меня. Затем в его глазах появляется страх.

— Нет, — качает он головой. — Нет. Простите, простите. Ошибся. Вы — не она.

И он поворачивается, чтобы уйти.

— Эй! — кричу я ему, но он не останавливается и быстро скрывается в кустах, словно бежит от меня.

Что за хрень?

— Сидни? — появляется рядом Кинкейд. — С кем ты разговаривала?

Я показываю в сторону кустов, но там и следа не осталось от человека.

— Там был мужчина, — говорю я ему, и он хмурится. — Нет! — быстро восклицаю я, чувствуя, как нарастает паника. — Нет, это не галлюцинация. Можешь поймать его, он просто спустился вниз. Там был мужчина. Из местных. Он принял меня за кого-то другого.

— За кого он тебя принял? — спрашивает он, вглядываясь в заросли и лес под нами.

— Не знаю. Он сказал, что давно меня не видел, и спросил, собираюсь ли я снова его подставить.

На его лице появляется понимание, и он кивает.

— Понятно. Он принял тебя за Эверли. — Он бросает на меня взгляд. — У Эверли были проблемы с местными. Они ее боятся. Боятся всех из «Мадроны».

— Проблемы в смысле она их обманывает?

— Ага.

— Боже правый, что еще? В «Мадроне» вообще есть что-то нормальное?

— Мы делаем благое дело, — вздыхает Кинкейд. — Но за это приходится платить. «Мадрона» арендует землю, но так как грибы находят на их земле, «Мадрона» просто присвоила всю прибыль себе. Я и еще несколько человек договорились, чтобы местные получали процент от продаж фармацевтической компании, но без моего ведома составили новый контракт, который по сути вычеркнул их из сделки. Джонстоны наняли каких-то юристов, которые составили договор так, утопив все в формулировках и сделав его железобетонным. Когда адвокаты попытались оспорить его, местных уже ни во что не ставили.

Я кривлю губу от отвращения.

— Ужас какой-то. Это их земля, все здесь принадлежит им. Им же должны хоть что-то.

— Я знаю, — грустно говорит он, но сам ухмыляется.

— Ты чего ухмыляешься?

— Потому что, — он вздыхает с облегчением. — Я хотел знать, на чьей ты стороне в этой всей истории. Приятно осознавать, что ты чувствуешь то же, что и я.

— Ну, конечно, я на их стороне. У меня есть мораль.

— Так и держись за свою мораль, — говорит он, и его глаза вспыхивают напряженностью. — Я видел, что амбиции делают с человеком. Я видел, что они сделали с Эверли. Все отбрасывается в сторону в погоне за признанием или богатством.

— Ты говоришь так, будто ненавидишь это место, — отвечаю я ему. — Почему бы тебе не уплыть отсюда?

— Когда-нибудь, — говорит он, глядя вдаль. — Когда-нибудь я так и сделаю. Но сейчас я не могу уйти. Пока ты здесь.

— О нет, — говорю я, хотя на душе становится тепло. — Не говори, что остаешься из-за меня.

— Я остаюсь из-за тебя, милая, — говорит он, хватая мою руку и прижимая ее к своим губам. — Я сгораю от любви к тебе. Ты — моя лихорадка, Сид. И лекарств нет.

ГЛАВА 24

Тем вечером, когда уже все спят, я пробираюсь в темноте к палатке Кинкейда. К счастью, он поставил ее недалеко от моей, так что идти недалеко.

Он расстегивает молнию, и я вползаю внутрь — мне не хочется оставаться одной. Воспоминания о мицелии, опутавшем меня, о цветах, ласкавших мою кожу… Кажется, что стоит мне закрыть глаза, и земля поглотит меня, если рядом не будет Кинкейда, чтобы помочь.

Но мы не спим. Вместо этого мы занимаемся сексом — тихими, сдержанными движениями, от которых палатка немного колышется. Кинкейд не спешит, он медлит и дразнит, то входя в меня, то выходя, то замирая, чтобы провести языком по моему телу. Иногда он снова опускается ко мне между ног, словно жаждущий мальчишка, который не может насытиться, а потом переворачивает меня на спину и берет сзади.

В какой-то момент, в тумане похоти, снаружи раздаются шаги, хруст веток на земле, и луч фонарика выхватывает силуэт.

Я замираю, но Кинкейд не останавливается.

— Уэс, — шепчет Эрнандес. — Ты не спишь? Куда ты положил запасные колышки?

Кинкейд кладет руку мне на рот и прокашливается.

— В сумке с дополнительными одеялами, — говорит он ровным голосом, будто в этот самый момент не входит в меня.

Я смотрю на Кинкейда широко раскрытыми глазами, а он ухмыляется, явно наслаждаясь тем, что мы трахаемся прямо перед его коллегой, который пока ничего не подозревает, но может нас в любой момент поймать.

— Спасибо. Извини, что разбудил, — говорит Эрнандес и удаляется.

— Я не спал, — бросает ему вдогонку Кинкейд и быстро доводит меня до оргазма, так и не убирая руки.

После этого я сплю крепко, без плохих снов, пока Кинкейд не будит меня на рассвете.

— Тебе лучше вернуться в свою палатку. Как только солнце взойдет, все тут же проснутся.

Мне казалось, я вернулась в свою палатку в сером рассветном сумраке незамеченной, но позже ко мне подходит Лорен, отводит меня в сторону и говорит:

— Я видела, как ты утром выходила из его палатки.

У меня неприятно сводит живот, и я виновато на нее смотрю.

— Ну, ты же сама говорила, что он вечно на меня пялится. Просто хотела проверить, правда ли это.

Я ожидаю, что она рассмеется, ведь она всегда подшучивала надо мной из-за Кинкейда, но она не смеется. Выражение ее лица серьезно, тон суров.

— Я хочу, чтобы ты была осторожна, — говорит она. — Он пользуется тобой.

Я хмурюсь.

— Нет, это не так. Что ты имеешь в виду?

Она кладет руку мне на плечо и слегка сжимает его.

— Просто будь с ним осторожна, пожалуйста.

После этого, все завтракают овсянкой с орехами, и нам поручают свернуть палатки. Но я не могу перестать думать о словах Лорен. Я знаю, что Кинкейд не пользуется мной, потому что это я все начала. Хочу, чтобы она это знала, но мне никак не удается застать ее наедине, без Рава или Мунавара.

Как раз, когда мы собрали все палатки в свои рюкзаки, Кинкейд, который о чем-то серьезном совещался с Эрнандесом, слушая маленькую рацию в руке, поворачивается к нам.

— Ребята? — гремит Кинкейд, бросая нам беспокойную улыбку. — Боюсь, у меня плохие новости. Метеоцентр сообщает, что через сорок восемь часов на нас обрушится мощный тихоокеанский шторм, а первые волны достигнут нас через 24 часа. Полуостров открыт стихиям со всех трех сторон, и погода здесь обычно и так отвратительная. Мы не можем рисковать и должны немедленно вернуться в поселение.

Все разражаются разочарованным стоном, включая меня.

— Знаю, знаю, — говорит Кинкейд. — Я расстроен не меньше вашего, особенно учитывая, что погода сейчас впервые за долгое время стоит просто великолепная. Но здесь все меняется слишком быстро. Мы можем перенести поездку на следующую неделю, как только шторм утихнет. По крайней мере, тогда вы будете знать, чего ожидать.

— А еда будет получше сэндвичей? — спрашивает Мунавар.

Кинкейд усмехается.

— Да. Обещаю.

И после этого мы все надеваем рюкзаки, зная, что нам предстоит путь вниз, а не вверх.

Забавно, но дистанция от Мадроны помогла мне прочистить голову. Не считая моих странных сексуальных галлюцинаций в лесу, поскольку я до сих пор не понимаю, какого черта это вообще было. Я решаю завернуть тот момент в красивый бантик и запихнуть обратно в голову, где он будет собирать пыль вместе с другими воспоминаниями, на которые я не хочу больше смотреть.

По крайней мере, обратный путь по тропе проходит быстрее, чем подъем вверх. Я стараюсь сосредоточиться на плюсах раннего возвращения в поселение, и единственное, что приходит на ум, — это то, что прокрасться на лодку Кинкейда посреди ночи мне будет куда проще, чем в палатку. И для меня этого вполне достаточно. Заниматься сексом с Кинкейдом — вот единственное, что в последнее время кажется нормальным, словно только он и помогает мне сохранять подобие рассудка.

Но когда мы наконец добираемся до квадроциклов, погода начинает меняться. Становится намного холоднее, дует влажный океанский бриз, а тучи угрожающе низко нависают, суля дождь.

Разумеется, раз мы вернулись раньше времени, лишнего квадроцикла нет, потому что Ник уехал.

— На всех не хватает места, — говорит Кинкейд, задумчиво потирая подбородок.

— Я могу ехать в прицепе! — предлагает Мунавар.

— Все равно места мало, — говорит Эрнандес. — У нас два квадроцикла и три группы, так что одной группе придется остаться, пока другие отвезут людей и вернутся за вами.

— У меня ружье, — говорит Кинкейд. — И только у меня есть на него лицензия. Я останусь.

А я не собираюсь возвращаться в поселение без него.

— Я тоже останусь, — подаю я голос, и мне плевать, если это покажется странным. Я нарочно избегаю взгляда Лорен, но затем она говорит:

— Я тоже.

— И я, — говорят Мунавар и Рав.

Патрик, который был с нами на подъеме, пожимает плечами и говорит, что тоже останется.

— Теперь выясним, кто из вас умеет управлять квадроциклом, — говорит Эрнандес, потирая руки.

Неожиданно Наташа поднимает руку.

— У моих родителей молочная ферма. Я справлюсь.

Так Наташа садится за руль, выглядя вполне уверенно, Эрнандес — за руль другого, а остальные студенты забираются в прицепы. Они машут нам и уезжают, оставляя нас в клубах пыли.

Я сглатываю.

— И что теперь? — спрашиваю я, в поисках руководства глядя на Кинкейда.

— Мы можем сидеть здесь сложа руки, а можем двинуться в путь, — говорит он. — Я голосую за то, чтобы идти. Уверен, мы уже пройдем половину пути, когда они за нами вернутся. Это лучше, чем ждать.

Мы начинаем спускаться по лесовозной дороге. Дождь пока не начался, и ветер стихает до полного штиля. Но на смену ему поднимается туман, он конденсируется на всем вокруг, делая атмосферу холодной, сырой и жуткой. Лес поднимается по другую сторону дороги, но сквозь деревья видно всего на несколько ярдов, а верхушки скрываются в пелене тумана.

Сначала мы почти не разговариваем, воздух наполняется густой, зловещей тишиной, которую нарушает лишь хруст грунтовой дороги под нашими ботинками и мягкий перезвон медвежьих колокольчиков. Из-за тумана появляются комары, и я отмахиваюсь от них, пока они звонко жужжат.

Но пока я это делаю, что-то в затуманенном лесу привлекает мой взгляд.

Там что-то есть, что-то темное крадется, скользит между стволами.

— Эй, ребята, — говорю я, повышая голос. — Может, мне мерещится, но там справа что-то есть? Посмотрите между деревьями.

Кинкейд инстинктивно тянется рукой назад к ружью, пока все смотрят туда, куда уставилась я.

— Не знаю, трудно разобрать, пока мы в движении, — говорит Рав. — Может, нам ост…?

— Нет, — обрывает его Кинкейд, снимая ружье с плеча. — Нет, мы продолжаем идти. И продолжаем говорить. Громко.

— Отлично! — восклицает Мунавар. — Потому что мне кажется, там что-то слева.

Наши головы поворачиваются на другую сторону дороги. Я щурюсь, разглядывая шевелящиеся кусты, пока из них не поднимается черный силуэт.

— Что это? — шепчет Лорен. — Это медведь?

— Может, волк? — говорю я, теперь оглядываясь на правую сторону. Что бы это ни было, оно держится ближе ко мне справа, оставаясь вне поля зрения. Смутная темная фигура в зарослях ежевики шелестит, продирается сквозь них. Если бы туман немного рассеялся, мы бы разглядели лучше, но никто из нас не хочет подходить ближе.

— Нет, я думаю, это медведь, — говорит Кинкейд. — Два взрослых медведя по обе стороны от нас.

— Гризли? — дрожащим голосом спрашивает Патрик.

— Черные медведи, — отвечает Кинкейд. — Которые, как вы знаете, обычно держатся подальше. Они не хотят нам докучать, а мы — им. Возможно, им просто любопытно, они отгоняют нас за пределы своей территории. Поэтому они и не подходят ближе.

Но при слове «медведи» я представляю не мать с медвежатами, которых мы видели вчера. Я представляю себе нечто иное. Того козленка, того волка. Я вижу медведя, с черепа которого сползает шкура, обнажая белую челюсть, острые зубы, пустую глазницу, заполненную извивающимися мицелием. Я представляю себе бьющееся сердце, покрытое мхом, и легкие, наполненные оранжевыми спорами.

И чем дольше я вглядываюсь в очертания среди деревьев, тем больше мне кажется, что я вижу именно это. И движется медведь тоже странно — прихрамывая, волоча ноги, и иногда, когда туман кое-где рассеивается, мне кажется, что я вижу взъерошенную, торчащую дыбом шерсть, как у гиены.

Пожалуйста, пусть это будет обычный медведь, пожалуйста, пусть это будет обычный медведь.

Я ловлю взгляд Кинкейда, когда он оборачивается ко мне, и по суровому выражению его лица, и по тому, как он держит ружье, я понимаю, что он думает о том же.

— Серьезно, к черту это место, — ворчу я себе под нос.

Но когда я смотрю на остальных, ожидая увидеть осуждение, они лишь кивают в согласии.

И правда, к черту это место.

Мы продолжаем идти. Колокольчики звенят громче. Мунавар во весь голос запевает гимн Бангладеша, а затем начинает перечислять игроков своей любимой крикетной команды. Мне кажется, мы все чувствуем, что сходим с ума, слушая его, но все это время медведи в зарослях продолжают идти за нами по пятам. Даже когда Кинкейд предлагает ускориться, медведи легко поспевают за нами, а их движения становятся все более хаотичными.

— Как долго мы сможем так идти? — спрашиваю я у Кинкейда.

— Столько, сколько потребуется, — отвечает он, сжимая оружие. — Не волнуйся, патронов у меня достаточно.

В обычной ситуации я бы стала протестовать, ненавидя саму мысль о стрельбе, даже в целях самообороны. Кажется, я бы предпочла немного пострадать, но не убивать. Но я знаю — это не обычные медведи. Я чувствую это душой, кровью, всеми фибрами. В прямом смысле чувствую, будто мои вены вибрируют.

Затем туман сгущается еще сильнее, почти скрывая деревья, но мы все еще видим медведей, а это значит, что они приближаются.

Намного ближе.

— Я хочу бежать, — говорит Рав, его дыхание сбивается. — Когда уже можно бежать?

— Никогда, — резко отвечает Кинкейд. — От медведя никогда не бегут. Продолжаем делать то, что делаем, и в конце концов…

Он замолкает, услышав рев мотора.

— О, слава богу! — взвизгивает Лорен. — Они здесь!

Сквозь туман пробиваются фары, и квадроцикл едва не сбивает нас с ног, заметив в последний момент.

— Чуть не столкнулись, — говорит Эрнандес, резко затормозив. Он смотрит на наши лица, потом на ружье. — В чем дело?

— Медведи! — кричит Кинкейд, торопливо усаживая нас всех. Поскольку свободного места нет, он запрыгивает в прицеп сзади и бьет кулаком по металлу. — Вперед, вперед, вперед!

Мы едва успеваем пристегнуться, как Эрнандес резко выворачивает руль, и я опасно свисаю с края, кусты ежевики и салала задевают мои бедра.

И именно в этот момент я вглядываюсь прямо в туман, прямо в чащу и вижу очертания существа, несущегося на меня. Всего лишь мельком: пустая глазница, белый череп, свалявшаяся шерсть, пасть, распахнутая в рыке.

Квадроцикл срывается с места как раз вовремя, из-под колес летят камни и грязь, а Кинкейд подскакивает в прицепе позади нас, с ружьем наготове, пока мы мчимся вниз по дороге.

— Вы это видели? — шепчу я, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Я это видела, — твердо заявляет Лорен.

Мое облегчение ощутимо.

Она видела это полумертвое создание.

Я, черт возьми, не сошла с ума.

— Смотрите! — кричит Рав.

Мы наблюдаем, как вдалеке существа выходят на середину дороги, все еще наполовину скрытые туманом, так что видны лишь их силуэты. Они не бросаются за нами в погоню, но к медведям присоединяются другие. Кажется, их собралась целая дюжина, и они смотрят нам вслед, пока туман не поглощает их полностью.

Лорен протягивает руку и сжимает мою, и я сжимаю ее в ответ.

— Может, бешеные медведи? — предполагает она.

— Может быть, — соглашаюсь я. Но я-то знаю, что это не так.

Даже близко.

ГЛАВА 25

Мое сознание то проваливается в небытие, то возвращается в реальность. То я парю в темноте, в вечной пустоте, то меня тащат вниз по лестнице, Эверли с одной стороны, Майкл — с другой. Я слышу, как студенты спрашивают, все ли со мной будет в порядке. Слышу, как они шепчутся друг с другом, не сошла ли я и правда с ума. Кто-то упоминает, что я пыталась напасть на Эверли, и меня, вероятно, накажут, может, даже отправят домой.

Но меня ведут не в медпункт. Внезапно дверь распахивается, ставни уже убрали, и меня вытаскивают на улицу, в прохладный ночной воздух. Туман влажно оседает на коже, и я пытаюсь дышать, пытаюсь сообразить, что мне нужно делать.

Мне нужно освободиться от них. Да. Мне нужно бежать.

Они начинают тащить меня в сторону лаборатории.

Я упираюсь изо всех сил, но это жалкая попытка.

— Какого черта вы творите? — слышу гневный рев Кинкейда.

Мое сердце пропускает удар.

Он здесь, он здесь.

Я пытаюсь поднять голову, чтобы взглянуть на него, но могу лишь смотреть на грязную землю, где в поле моего зрения появляются его черные армейские ботинки.

Это… что, брызги крови на них?

Страх впивается в меня, словно нож.

Я вспоминаю, что Кинкейд солгал мне о Клэйтоне.

О боже, что он сделал?

— Ты немного опоздал, доктор, — холодно говорит Майкл. — У нее срыв.

— С ней все в порядке, — говорит Кинкейд и делает шаг вперед, чтобы схватить меня, но Майкл преграждает ему путь.

— Назад, Уэс, — предупреждает Майкл.

— Назад? — Кинкейд усмехается. — Ты это серьезно? Она, черт возьми, моя пациентка.

— И пациентка, которую ты трахаешь, — сквозь зубы, с такой горечью, что у меня будто что-то впивается в затылок, бросает Эверли.

Она ревнует.

— Отвали, Эверли, — говорит Кинкейд. — Это тебя не касается.

— У нее срыв, — снова говорит Майкл. — И твои сеансы ни капли не помогли, это я уже понял. «Профилактика», черт побери, ага. Нам нужно действовать. Изучить ее мозг, выяснить, в чем проблема. Посмотреть, сможем ли мы ее исправить.

«Простите, что?» — мысленно восклицаю я. Стону, пытаюсь вырваться, закричать, но не могу.

— Держись, Сид, — говорит мне Кинкейд, пытаясь звучать спокойно. — Вы доверили ее моей заботе. Оба, — обращается он к ним, и в его голосе сквозит ярость. — Так что вы не посмеете тронуть ее даже пальцем, или, клянусь богом, я спалю это проклятое место вместе с вами. Особенно с вами.

— Пустые угрозы, — говорит Майкл. — Ты уже говорил это раньше, и все еще здесь.

— Я не бросаю слов на ветер, — рычит Кинкейд. — Она моя.

Эверли вздыхает.

— Ты как пещерный человек. Ладно, блядь, какая мне разница, что ты делаешь. Мне все равно.

Майкл презрительно фыркает.

— Что? — огрызается Эверли. — Мне плевать.

— Конечно, дорогая, — саркастически говорит Майкл. — Порой я не могу понять, кто станет твоей погибелью здесь, Сидни или Уэс? Возможно, они оба, хм?

Эверли внезапно отпускает меня, и я оседаю, удерживаемая лишь жестокой хваткой Майкла.

— Отправляйтесь все к черту, — говорит Эверли, и я слышу, как она уходит.

— Ты первая, — бормочет себе под нос Майкл, но все еще держит меня слегка на расстоянии, словно я заразная.

— Майкл, ты травмируешь ее, — тихим голосом говорит Кинкейд. — Ты думаешь, она сейчас не слышит этого, не чувствует?

Майкл хрюкает и начинает отпускать меня. Внезапно Кинкейд бросается вперед, удерживает меня за талию и поднимает.

— Будь осторожнее, — говорит Майкл, пока Кинкейд прижимает мою голову к своей груди. Все мое тело обмякает, безвольно повисая на нем. — Тебе нужно быть намного осторожнее.

— Это вам нужно взять ситуацию под контроль, — говорит Кинкейд. — Еще одна ошибка — и все мы окажемся на краю пропасти. А ты потеряешь больше всех.

Майкл горько смеется.

— Вот здесь ты ошибаешься, доктор. Вот здесь ты ошибаешься.

Затем он уходит, оставляя меня и Кинкейда одних.

— Господи, — ругается он, тяжело выдыхая, и целует меня в макушку. — Сид, ты в порядке?

Я пытаюсь говорить, но из меня вырывается лишь бессвязное бормотание.

— Ничего, — говорит он. — Я отведу тебя на лодку.

Он наклоняется, подхватывает меня на руки и несет мимо тотемного столба и настила, вниз по трапу, к причалу.

Он поднимает меня на борт и спускается по лестнице, затем относит в свою каюту и укладывает на койку.

— Ты проспишь несколько часов, пока не пройдет действие седативного, — говорит он. — Я не знаю точно, что тебе ввели, но с тобой все должно быть в порядке. Я буду рядом, присмотрю за тобой. Ты в безопасности.

Затем он нежно целует меня в лоб, натягивает на меня одеяло, укутывая.

«А действительно ли я в безопасности, если совсем тебя не знаю?» — думаю я. — «Ты солгал мне. На твоих ботинках кровь».

Неужели он убил кого-то?

ГЛАВА 26

Остаток дня проходит без происшествий, пока шторм набирает силу. Мне слишком неловко встречаться с друзьями, поэтому я возвращаюсь с Кинкейдом на его лодку. Мой мозг продолжает возвращаться к мыслям о Клэйтоне, к разговорам о нем. Я хочу поговорить о животных в лесу. Хочу знать, выбрала ли меня «Мадрона» с какой-то целью. Все эти вопросы вертятся на кончике языка, грозя выйти наружу, но я решаю поступить с ними так же, как и со всем остальным. Я упаковываю их в коробку, завязываю бант и засовываю в самый дальний угол сознания. Как только я выберусь отсюда, как только я освобожусь от этой проклятой мглы и этого чертового поселения, тогда и вытащу все коробки и встречусь с ними лицом к лицу. Развяжу банты и разберусь с ними.

Но сейчас, чтобы пережить следующие несколько дней, я должна сосредоточиться на настоящем. Если начну открывать эти коробки сейчас, я сломаюсь и не буду ни на что годна.

Кинкейд заботится обо мне, что позволяет просто сосредоточиться на нем. Он готовит для меня, мы занимаемся сексом, а затем я играю роль психотерапевта.

Я заставляю его говорить.

— Где ты родился? — спрашиваю я, лежа рядом с ним в постели. Над нами дождь барабанит по люкам, и этот звук успокаивает. Единственный солнечный свет за весь день озарил нас пару часов назад, странный, глубокий желтый свет из разрыва в штормовых тучах, но ливень снова усилился.

Он берет мое запястье и целует его внутреннюю сторону, где впивался ремень, когда он связывал меня.

— В Ванкувере, — говорит он. — В настоящем, а не в том поддельном в Вашингтоне.

— В каком году?

Он делает паузу.

— Ты будешь судить меня за то, что я старый?

Я смеюсь.

— Нет. Мне нравятся мужчины постарше.

— Справедливо. Я родился в 1985 году.

— Так тебе тридцать семь.

— Да. — Он колеблется. — Это считается старым?

— Еще как, — игриво говорю я. — По крайней мере, тебе еще нет сорока.

— Упаси боже, — говорит он, с драматизмом прикладывая руку к груди.

— А откуда твои родители?

— Из Шотландии, — говорит он. — Из Абердина. В детстве у меня был шотландский акцент, потому что они учили меня говорить. Я пошел в детский сад, говоря как Майк Майерс в «Я женился на убийце с топором²⁷». Ну знаешь: «Голова! Двигай! Давай!» — Он произносит это с идеальным акцентом, хотя я понятия не имею, о каком фильме он говорит. — Ох, — говорит он, легонько хлопая меня по плечу. — Я забыл, что вы, молодые, не знаете, что такое хорошие фильмы.

— Похоже, мне придется его посмотреть, — говорю я. — Как только мы выберемся отсюда, если только тебе нельзя нарушить правила и показать фильм прямо сейчас. Спутник еще работает? Может, мы сможем найти его на «Нетфликс», — смотрю на него с щенячьими глазами, отчаянно нуждаясь в отвлечении. — Я буду умолять.

Он рычит на меня.

— Ты же знаешь, я не могу отказать, когда ты умоляешь, милая, — затем он встает. — Ладно. Оставайся здесь. Мы посмотрим его.

— Ты серьезно?

— Я серьезно, Сид, — говорит он с ухмылкой, исчезая в глубине лодки.

Мой живот трепещет от волнения при мысли, что я наконец-то посмотрю фильм после столь долгого воздержания, но затем мое сердце тоже начинает трепетать. Словно в груди высвободилась стая бабочек.

Я не влюблена в Кинкейда, несмотря на то, что пытаются сказать мне эти бабочки, но он, должно быть, что-то чувствует, если готов на все это ради меня. И я имею в виду не только показ запрещенного фильма с Майком Майерсом. Я имею в виду готовность бросить работу, лишь бы я выбралась отсюда. Я знаю, Эверли говорила это саркастически, но, возможно, это может стать началом драгоценной любовной истории.

Или, может быть, мне нужно взять себя в руки и проживать это день за днем.

Он возвращается со своим Айпадом. Я не могу не насладиться видом, учитывая, что он абсолютно голый.

— Ладно, все работает, и он есть на Нетфликс.

Он забирается ко мне в постель, ставит устройство на подушку и нажимает «Воспроизвести».

Я визжу от восторга, когда появляется логотип «ТриСтар Пикчез».

— Спасибо, — шепчу я ему.

Он наклоняется и целует меня в щеку.

— Ты это заслужила. Нужно отвлечь твои мысли. Ты через столько прошла, Сид. И я так горжусь тобой за то, как ты со всем этим справлялась.

«Запаковывая это в коробку и отодвигая в сторону», — думаю я и возвращаю свое внимание к фильму. И я смогу продолжать делать это еще несколько дней.

Всего несколько дней.

ГЛАВА 27

Гром гремит вдалеке, слегка сотрясая общую гостиную.

— Отлично, — говорит Лорен, потирая руки. — У нас на острове грозы почти никогда не бывает.

Я неподвижно смотрю на огонь, теряясь в языках пламени. Кажется, он очищает мой разум, выжигая все, что я видела сегодня. Если бы у меня хватило сил сложить случай с пумой и мицелием ко мне в коробку, завязать ее и никогда больше не открывать, я бы так и сделала.

Но сил не осталось. Я пролежала на лесной подстилке слишком долго, пока не решила, что у меня есть только один выход. Я могла бы попытаться найти лесовозную дорогу и продолжить путь, но испугалась, что там мне не помогут. А вдруг лагерь пустует из-за шторма? А если там есть люди, но они посмотрят на меня и решат, что я сумасшедшая, и отвезут меня обратно в «Мадрону»?

Что, если я никогда не смогу по-настоящему уйти?

Поэтому я пошла навстречу ветру, туда, где знала — он будет сильнее всего, дующий с воды. Когда я нашла берег, то пошла вдоль него, следуя за изгибами бухты, где волны разбивались о камни, и в итоге вышла к домику.

Я поднялась прямо в свою комнату, приняла душ, потом целый час пыталась выблевать все из себя, после чего почистила зубы двадцать раз и выполоскала рот целой бутылкой ополаскивателя. А затем постучала к Джастину, потому что знала — у него есть водка, и выпила пару рюмок, вызвав его тревожный взгляд.

Теперь я немного пьяна, определенно не в себе и до ужаса напугана. И даже несмотря на то, что меня окружают друзья, смеющиеся и пьющие горячий шоколад или вино из коробки, я чувствую себя потерянной, оторванной.

И, по правде говоря, мерзкой. Я избегала смотреть на свою рвоту, когда уходила из леса, и потому даже не знаю, был ли мицелий настоящим или нет, а на куртке осталось лишь пятно. Я не имею ни малейшего понятия, действительно ли пума стояла передо мной, или это было какое-то видение, но думаю, это уже неважно.

Я видела самую суть. Пума умерла, да, но при этом выглядела вполне нормально. Так же, как и медведи. Волк был наполовину мертв. Козленок… я вообще не знаю. Но дело в том, что «Мадрона» ставит опыты с грибами не только на домашнем скоте. Они делают это и с дикими животными. Сначала я думала, что, возможно, звери ели «Аманита эксандеско», но теперь я так не считаю. Мне кажется, это вовсе не результат того, что они поели грибов. Я думаю, Эверли и Майкл специально ловили существ и использовали их в своих экспериментах, а когда что-то шло не так — выпускали их обратно.

А может, и не «не так». Может, животным вживляли камеры, может, за их состоянием следили после того, как отпускали обратно в лес.

Хотя я сомневаюсь. Мне кажется, животные — это всего лишь подопытные, участники неудачных испытаний и проваленных тестов. И их выбрасывают, как, похоже, они выбрасывают всех остальных.

— Сидни? — говорит Лорен, махнув рукой перед моим лицом. — Эй?

Я уже собираюсь ответить, когда вдруг гаснет свет.

Кто-то вскрикивает.

— Электричество вырубило! — восклицает Мунавар, вскакивая на ноги, и в его голосе слышна паника.

— Но у нас же солнечные батареи с генераторами, — замечает Рав. — Электричество не может пропасть, если его кто-то не отключил.

— Кто-то отключил, — отвечаю я пустым голосом. — Такое уже случалось. Они перенаправляют всю энергию в другое место.

В лабораторию.

— Ладно, тогда давайте достанем все фонарики и зажжем свечи, — говорит Лорен. — И пусть камин тоже горит.

— Есть, босс, — отзывается Мунавар.

— Пошли, — Лорен берет меня за руку и поднимает на ноги. — Я больше не позволю тебе шататься где попало, и уж точно не дам ложиться спать в темноте.

Сегодня вечером я почти ничего не говорила. Думаю, Лорен считает, что я злюсь на нее из-за слов о Кинкейде, но это совсем не так. Наоборот, я должна поблагодарить ее за то, что она подтолкнула меня в нужную сторону, напомнила держать ухо востро рядом с ним, даже если все, чего я хочу, — это наконец опустить свою защиту.

Мы поднимаемся по лестнице в мою комнату, и она достает из ящика фонарик, который я уже несколько раз случайно оставляла включенным, так что батарейки теперь едва держат заряд. Потом она достает свечу и зажигает ее, а еще одну ставит на комод.

— Ты справишься? — спрашивает она, пока я сижу на краю кровати, а дым от спички тянется по комнате.

— Ты что, решила уложить меня в постель?

— Нет, — отвечает она, подмигнув. — Но собираюсь воспользоваться тем, что отключили свет. — Она многозначительно двигает бровями, и я понимаю, что у нее снова в планах ночь с Равом.

А еще я думаю, что она хочет, чтобы я оставалась на месте и не искала Кинкейда. И я ее не виню. Я и сама не знаю, что сказала бы ему, если бы встретила. Я уже столько всего ему наговорила, а у него всегда есть ответ.

«Это все у тебя в голове», — скажет он.

Хотя я знаю, что он тоже видел тех зверей.

Он, наверняка, прекрасно понимает, почему они такие.

Но я, изрыгающая мицелий?

Я, видящая тайную лабораторию глазами пумы?

Он просто скажет, что это все у меня в голове.

А может, и правда так.

Может, все это действительно у меня в голове.

Но я верю, что разберусь во всем раньше него.

— Отдохни сегодня, ладно? — говорит Лорен, уже на пороге. — Выглядишь ты не лучшим образом.

— Спасибо, — говорю я саркастически.

Она показывает мне язык, но в последний миг, перед тем как дверь закрывается, я успеваю заметить тяжесть в ее взгляде, насколько сильно она на самом деле переживает.

Оставить ее будет нелегко.

Но необходимо.

Я сижу на краю кровати какое-то время, наблюдая, как колышутся огоньки свечей, мои мысли блуждают и ни на чем не останавливаются. Потом решаю взять дневник, пролистываю записи, которые вспоминала вести лишь раз в несколько дней. Все, что я думала и чувствовала, сохранено там, и, перечитывая, я понимаю: если кто-то когда-нибудь найдет это, он решит, что я безумна. Это похоже на бред сумасшедшей, а не на слова, к которым стоит прислушаться.

Может, даже самой не стоит воспринимать себя всерьез.

И все же я беру карандаш и начинаю записывать все, что произошло сегодня, заставляя себя переживать это заново, вынуждая заносить каждую деталь. Я заполняю страницы за страницей.

Наконец, спустя будто бы часы, я поднимаюсь на ноги, беру свечу и подношу ее к зеркалу, желая хорошенько рассмотреть себя.

Ох. Лорен не шутила, когда сказала, что выгляжу хуже некуда. Мое лицо бледное, как у привидения, под глазами синяки, губы потрескались и пересохли. Я стою и смотрю на свое отражение, а колебания свечей рисуют на лице пляшущие тени и свет.

Они пляшут, пока мой облик не меняется.

Мои ногти длинные и черные.

Мои волосы — темно-каштановые.

Затем они снова становятся светлыми, и за моей спиной возникает Кинкейд, его руки ложатся мне на плечи.

Я опускаю взгляд. Плечи обнажены. Но его здесь нет.

И когда снова поднимаю голову и смотрю в зеркало — там никого.

Я одна. Одетая так же, как прежде. Лицо мое ничем не отличается от обычного.

Тянусь рукой к кончикам волос, и в этот миг холодный сквозняк проносится за моей спиной, гася свечи в комнате.

И я погружаюсь во тьму.

Вскрикиваю и оборачиваюсь, проверяя, не оставила ли окно приоткрытым.

Но вместо этого вижу в своей комнате фигуру.

Стоящую в углу.

Одетую в белое.

О, боже, только не это.

Не она. Не снова.

Лицо девушки скрыто тенью длинных черных волос, свисающих, словно полотно.

Ее шея сломана и повернута под неестественным углом.

Это Фарида.

Белые глаза светятся в темноте, в упор глядя на меня.

— Чего ты хочешь? — шепчу я. Мое тело начинает мелко дрожать, во рту появляется металлический привкус. Ужас сковывает кости, парализуя таким острым чувством беспомощности, что я вот-вот могу потерять сознание.

Девушка молчит.

Она просто смотрит.

Воздух в комнате тяжелеет, становится гнетущим, наполняется дымом от потухших свечей. Мне кажется, что я не могу дышать, будто задыхаюсь.

Затем она делает шаг ко мне.

У меня перехватывает дыхание, я всхлипываю, и свеча падает из рук, расплескивая воск по полу.

Она делает еще один шаг.

«Хочет убить меня», — думаю я. Она завидует тому, что я жива, и собирается убить меня.

— Пожалуйста, — умоляю я. — Пожалуйста, не трогай меня, я тебе не враг.

Она останавливается.

Затем медленно наклоняет голову в другую сторону.

Позвонки ее шеи трещат, и этот ужасный хруст наполняет комнату.

Я зажмуриваюсь, надеясь, что, может быть, ее вовсе нет, что все это в моей голове, что я смогу убедить свой разум избавиться от нее. Пусть исчезнет. Пусть пропадет.

Открываю глаза.

Ее лицо в нескольких сантиметрах от моего, глаза вытаращены, рот растянут до невозможности в беззвучном крике.

Черт!

Мой собственный крик захлебывается в горле, срываясь на хрип.

Я почти падаю на пол.

Но девушка отворачивается от меня, и я чувствую ее руку, когда она скользит мимо моей. Я чувствую это. Холод. Сильный холод. И в ужасе наблюдаю, как она идет к двери. Она открывает ее и оборачивается, ее голова все еще держится под странным углом.

Она пытается что-то мне сказать. Ее глаза становятся обычными, больше не такими жуткими. Я начинаю видеть в них настоящую девушку.

Она выходит в коридор. Там тихо, только ветер воет, темно, лишь белый свет аварийной лампы мерцает. Электричество все еще не дали.

Фарида продолжает смотреть на меня, теперь, пожалуй, даже более настойчиво.

Она хочет, чтобы я пошла за ней.

Мое сердце сжимается от этой мысли. Шторм все еще обрушивается на дом, дождь барабанит по крыше.

Но я ставлю одну ногу перед другой.

Она кивает и идет дальше, спускаясь по лестнице.

И я снова следую за мертвой девушкой.

Мы крадемся вниз по лестнице и через общую гостиную, где пламя в камине все еще бушует, но вокруг нет ни души. Потом она открывает дверь и выходит наружу.

По мне хлещет дождь, волосы разлетаются в стороны.

Ночная рубашка Фариды даже не колышется от ветра. Она поворачивается и идет в сторону лаборатории.

О нет.

Я замираю, не в силах идти дальше.

Но она оборачивается и бросает на меня взгляд, полный напряженной силы, и продолжает идти.

Я должна следовать за ней.

Должна знать.

Я торопливо иду, оглядываясь по сторонам, ожидая увидеть кого-нибудь.

Но вокруг только мы, деревья и буря.

Она подходит к двери лабораторного корпуса и открывает ее — без всякой карты-пропуска.

Я следую за ней по пятам, боясь заходить внутрь, но еще сильнее жажду скрыться от дождя. Она идет через учебную лабораторию, направляясь к двери в конце.

И снова, как и прежде, ей не нужна карта, чтобы открыть ее, и она оказывается на лестничном пролете.

«О боже», — думаю я, заходя следом, пока дверь мягко не захлопывается за нами. Я вглядываюсь в мерцающий свет внизу узкой лестницы. Я больше не боюсь мертвой девушки. Я боюсь этого места. Настоящей лаборатории.

— А если там внизу Эверли? — шепчу я ей. — Майкл?

Она ничего не отвечает, просто начинает спускаться.

Черт. Сначала я думала, что, может быть, эта девушка пытается мне помочь или хочет, чтобы я помогла ей.

Теперь я начинаю подозревать, что она ведет меня прямиком в ловушку.

Я все еще стою наверху, слишком напуганная, чтобы идти дальше, когда Фарида, наконец, поднимает голову на меня снизу. Ее рука лежит на двери слева — в ту комнату, где я еще ни разу не была. Она подносит палец к губам, и это выглядит особенно жутко с ее исковерканной шеей. Она велит мне молчать.

Черт, черт, черт.

Я начинаю тихо спускаться, чувствуя, как снова подступает тошнота. Каждую молекулу моего тела сковывает ужас, настолько явный, что волны мурашек снова и снова пробегают по коже.

Я дрожу, когда достигаю низа лестницы, и она поворачивает ручку, открывая дверь.

В комнате полумрак, лишь в углу горит лампа.

Это операционная — точно такая же, какую я видела глазами пумы.

В центре расставлены три стола, все пустые. Вокруг пищат приборы.

И в углу, там, где свет, стоит еще один стол.

На нем лежит тело.

Клэйтон.

Он растянут на столе, его удерживают ремни. К нему подсоединены разные приборы: капельницы, электроды, кислородные трубки в носу. Рядом стоит включенный аппарат ИВЛ, насос ритмично работает, но он к нему не подключен. Рядом — дефибрилляторные электроды, будто он только что умер от остановки сердца и кто-то пытался его вернуть.

Я медленно подхожу ближе, ком страха стоит в горле, и понимаю, что он вовсе не мертв. Его грудь слегка приподнимается. На мониторе пульс — очень редкий и слабый.

Подхожу еще ближе, с ужасом глядя на него, и вижу: в грудь ему стреляли, рану прикрывает кровавый бинт.

Но хуже всего оказывается его лицо.

Его глаза открыты, немигающие, устремлены в потолок.

Сначала кажется, что с головой у него все в порядке, но потом я замечаю скобы вдоль линии волос.

Оборачиваюсь к призраку, чтобы спросить, что мне делать.

Но призрака уже нет.

Дверь закрыта.

В комнате только я и Клэйтон.

— Сидни, — говорит он.

Я резко вздыхаю и оборачиваюсь — он смотрит прямо на меня.

— Ты пришла, — говорит он.

Но его губы не двигаются.

Я слышу его у себя в голове.

— Какого черта? — выдыхаю я.

Он пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой. В глазах появляются слезы.

И вдруг лицо становится пустым.

— Она идет, — говорит он. — Прячься.

— Что?

— Прячься!

Я слышу шаги — кто-то глухо спускается по лестнице. Лихорадочно оглядываюсь, и паника захлестывает меня. Черт, черт, что делать?

Юркаю за аппарат ИВЛ и приседаю. В глубокой тени, чуть в стороне от света, меня прикрывают сам аппарат и накрытый тканью столик с инструментами.

Я едва успеваю устроиться, когда дверь издает короткий писк и тут же открывается. Замираю, задержав дыхание. Слышу быстрые шаги.

— Ну как мы себя чувствуем, Клэйтон? — спрашивает Эверли, подходя ближе к столу. Слишком близко. Господи, а если она меня заметит? Она всего в шаге!

— Неужели мы готовы поговорить? — продолжает Эверли. — Хм? Ты снова научился говорить?

Клэйтон издает глухой звук, сипло дыша.

— Вот так, — говорит она почти ласково. — Попробуй. Нам обоим будет гораздо проще, если мы сможем беседовать.

— Эверли, — шепчет Клэйтон, голос охрипший и слабый.

— Молодец, — отвечает она радостно. — Ты знаешь, почему снова оказался здесь, Клэйтон?

— Нет.

— Знаешь, почему нам пришлось выстрелить в тебя?

Он молчит, делая рваный вдох. Мой мозг переполнен гулким стуком сердца, я едва различаю его дыхание.

— Потому что ты был плохим мальчиком, — говорит Эверли. — Ты ведь знал, чем все закончится, если попробуешь сбежать. Виноват только ты и никто другой.

Классика газлайтинга.

— Но ты можешь все исправить, — продолжает она. — Ты можешь ускорить процесс. Я хочу задать тебе несколько вопросов, и хочу, чтобы ты был со мной честен. Ты понимаешь?

— Да, — отвечает Клэйтон после паузы.

— Ты умер во второй раз, — говорит она. — Когда тебя сбили с дерева. Ты помнишь?

— Да.

— Помнишь, как умер в этот раз?

Тишина.

Столько тишины, что мне кажется — Эверли слышит, как колотится мое сердце. Мне нечем дышать, мышцы уже дрожат от того, что я слишком долго сижу на корточках.

— Да, — произносит он наконец.

— Расскажи мне. Расскажи, что ты видел. Расскажи о смерти.

— Она знает, — говорит он.

Я замираю.

— Кто знает? — резко спрашивает Эверли.

Только не про меня, умоляю, только не меня.

— Сидни, — шипит Клэйтон. — Она знает.

— Что именно она знает? Ты знаешь, где она? Я только что была у нее в комнате. Не нашла.

Господи, только не сейчас.

— Я был на дереве, и она видела, как меня подстрелили, — продолжает он. — Она знает, что ты со мной делаешь.

Эверли фыркает.

— Она ничего не знает. Никогда не знала. А у нас были такие надежды на нее. Но, возможно, именно ты станешь нашим звездным учеником, Клэйтон. Ты уже дважды умирал, и мы дважды вернули тебя при помощи мицелия. Такого еще не было.

— Да пошла ты.

Она смеется.

— Вот видишь? Даже твоя личность возвращается. Значит, ничего не стерлось. Это прекрасно, Клэйтон. Ты делаешь важное, благородное дело. Ты жертвуешь своими жизнями ради науки, ради великого блага. Недостаточно того, что мы можем временно вылечить Альцгеймер. Мы можем временно вылечить смерть.

У меня расширяются глаза, правда пронзает, словно ледяной клинок.

Они используют грибы, чтобы возвращать мертвых. Те звери в лесу были не побочкой эксперимента. Они и были целью. Испытания не сорвались…

Они удались.

Я глотаю, чувствуя, как ком страха застревает в горле, и застываю — вдруг она услышала?

Но машины продолжают гудеть, скрывая мой звук.

— Конечно, нам пришлось кое-что подправить, — продолжает Эверли. — Раньше ты был недостаточно хорош, но теперь все иначе. Мы сделали тебя лучше, Клэйтон. Иногда мицелий может жить собственной жизнью, но стоит лишь немного скорректировать его — и он ведет себя так, как мы хотим.

Вдруг ее телефон пищит, и я вздрагиваю.

— Мне нужно идти, — отрезает она. — Постарайся пока никуда не уходить, ладно?

Затем она торопливо выходит из комнаты. Я не выдыхаю, не шевелюсь, пока дверь не хлопает, и ее шаги не начинают стихать на лестнице.

Из моего горла вырывается всхлип, и я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги, мышцы сводит судорогой. Я бросаюсь к столу Клэйтона и смотрю на него совсем другими глазами.

Он умер.

Он был мертв.

А теперь — нет.

— Я вытащу тебя отсюда, — говорю я, торопясь расстегнуть ремни, что удерживают его.

Но он слегка качает головой.

— Я больше не жив, Сидни, — слышу я в своей голове. — А ты жива. Тебе нужно уйти отсюда. Сейчас. Сегодня ночью. Пока ты не стала такой же, как я.

— Я не могу оставить тебя вот так, — отвечаю я.

— Ты должна, — говорит он печально. — Иначе ты умрешь, на самом деле. Пожалуйста, уходи. Она вернется с минуты на минуту, и тогда ты окажешься пристегнутой рядом со мной.

Паника когтями раздирает мою грудь. Он прав.

— Ответь мне только на одно, — спешу я спросить. — Кинкейд знает обо всем этом? Он заодно с ними?

Он смотрит прямо на меня и моргает.

— Да.

Мое сердце рушится вниз.

— А теперь уходи. Она идет.

Я проглатываю ком боли и ужаса и отворачиваюсь от Клэйтона. Бегу через лабораторию к двери, распахиваю ее, ожидая увидеть Эверли по ту сторону. Но там пусто. Мчусь по лестнице наверх, затем через учебную лабораторию. Бегу вдоль окон, зная, что снаружи никто не увидит, особенно ночью, и всматриваюсь в бурю, ища отблески фонариков, но там пустота.

Я открываю наружную дверь и выскакиваю в ночь.

Прямо к лодке Кинкейда.

ГЛАВА 28

Дождь хлещет мне в лицо, когда я бегу по пандусу и причалу, несколько раз почти падая. Ветер бьет меня сбоку, заставляя шататься, а волны с грохотом бьются о борта лодок, раскачивая их на бурных волнах.

Я добираюсь до «Митрандира» и забираюсь на борт, врываюсь в салон и кричу вниз в каюту:

— Ты знал! — кричу я.

Спускаюсь по лестнице как раз в тот момент, когда Кинкейд выходит из своих апартаментов, натягивая джинсы.

— Что случилось? — спрашивает он с тревогой.

— Лжец! — ору я, бросаюсь к нему и даю пощечину. Шлепок раздается в салоне, и прежде чем он успевает прийти в себя, я резко толкаю его грудью.

Он делает шаг назад, держась за щеку, глядя на меня с ужасом.

— Ты ублюдок! — снова кричу я. — Я видела Клэйтона! Я спустилась в операционную — я видела его там. Он мертв. Он мертв, Кинкейд. Ты убил его.

Его лицо бледнеет, он тяжело сглатывает.

— Я не убивал.

— Лжец! Я видела кровь на твоих ботинках! Я спросила Клэйтона, и он сказал, что ты знал! Он сказал, что ты один из них!

— Ты же сама сказала, что он был мертв, — спокойно произносит он.

— И ты знаешь, почему он смог говорить, несмотря на это! Ты убил его, так или иначе, ты убил его и продолжаешь возвращать к жизни, снова и снова, чтобы проводить над ним эксперименты. Все ради того, чтобы продать ваши чертовы препараты! — мое сердце разрывается от этой бесконечной жестокости.

Он сжимает губы в тонкую линию.

— К черту твой договор! Я сообщу о вас в полицию! Обо всех вас! — начинаю искать его телефон.

— Здесь нет связи. Шторм вызывает перебои с сервисом спутника, — говорит он. Тянется ко мне, я пытаюсь вырваться, но он держит крепко. — Слушай, Сидни, я могу все объяснить. Но сейчас ты не в безопасности. Мы оба.

— Почему? Там никто меня не видел. И Клэйтон им не расскажет.

А правда ли?

— Если они что-то заподозрят, им достаточно проверить свои мониторы. Здесь все записывается, везде и все время. Даже на этой лодке.

Я в панике осматриваюсь, пытаясь найти камеру.

— Нам нужно уходить, — говорит он, сжимая мои плечи и глядя прямо в глаза. — Ты слышишь меня? Мы должны уплыть. На лодке. Сейчас.

— Я никуда с тобой не поеду, и уж точно не в этой буре! — ору я, вырываясь из его захвата. Потеряв равновесие, падаю на стол с картами, и тут замечаю радиостанцию VHF.

Я могу вызвать береговую охрану!

Тянусь к радиостанции, но Кинкейд хватает меня сзади и оттаскивает.

— Не раньше, чем я все объясню, — рычит он, удерживая меня на месте.

Я извиваюсь, пытаясь вырваться, но он слишком большой и слишком сильный.

— Отпусти меня!

— Я не могу, Сид, — его голос хриплый у моего уха. — Прости.

Затем он резко тянет меня назад и одной рукой быстро достает из-под стола с картами катушку веревки.

— Нет! — кричу я. — Помогите! — воплю. — Кто-нибудь, помогите!

Господи, что он собирается делать?

— Никто не услышит тебя в этой буре, — говорит он мрачно, быстро обвязывая веревкой мои плечи, прижимая руки к бокам. Потом он ведет меня к дивану и с силой усаживает.

Я пытаюсь укусить его, но у него быстрые рефлексы.

— Сиди здесь! — приказывает он, глаза его опасно сверкают. — Не двигайся. Все это я делаю ради тебя, Сид. Ты должна мне доверять.

— Доверять тебе!? — восклицаю я, когда он разворачивается и по лестнице поднимается двумя шагами сразу, выходя на палубу. Он заводит двигатель, и лодка оживает, грохочет, вибрирует.

О боже. Он действительно хочет уплыть со мной. Он серьезно. Он похищает меня и увозит в шторм. Мы умрем!

Я умру.

Умру и проснусь, пристегнутая к операционному столу.

Я подскакиваю и бегу к камбузу. С прижатыми руками открыть ящики трудно. Я следую взглядом за ногами Кинкейда, слышу, как разворачивается веревка. Мне удается открыть ящик, наклоняясь так, чтобы схватить нож. Понятия не имею, как смогу им защитить себя в таком положении, но это лучше, чем ничего.

Когда я держу рукоять, лодка начинает двигаться назад, волны бьют по корме.

Мы больше не привязаны к причалу.

— Черт, — всхлипываю я. Вдруг консоль GPS на столе с картами оживает, и я слышу писки сверху на палубе. Кинкейд, должно быть, прокладывает курс, используя автопилот системы на кокпите, который отображается на карте внизу.

Я подхожу к устройству, стараясь не порезать ножом бедро, и вижу, как на карте отображается положение лодки. Он проложил курс из залива, через открытую воду к Винтер-Харбору.

Черт.

Смотрю на VHF, размышляя, можно ли залезть на стол, чтобы дотянуться. Может, есть аварийная кнопка. Или, если прижать микрофон и крикнуть «Мэйдэй», меня услышат.

«Кинкейд тоже услышит», — думаю я. И что тогда он сделает?

Нужно рискнуть. Попробовать стоит.

Я роняю нож, не в состоянии залезть с ним, и встаю на колени на скамье. Пытаюсь удержать равновесие, наклоняясь к столу, когда волна бьет лодку сбоку. Я вскрикиваю и ударяюсь о консоль связи, сдвигая то, что там было спрятано.

Я чувствую боль в теле и смотрю на маленький квадратный кусочек белой бумаги, который плавно опускается на стол.

Полароидный снимок.

Снимок, который я видела у Кинкейда, на который он смотрел с такой тоской, что я всегда боялась спросить, что это такое.

А теперь он смотрит прямо на меня.

И на нем — мое лицо.

Я смотрю на фотографию самой себя.

Только я… другая.

У меня длинные каштановые волосы, черный лак на ногтях, на мне футболка «Мисс Пигги» и пижамные штаны. Кинкейд сидит на полу рядом со мной, обнимает меня, в ужасной рождественской пижаме с оленями, а у наших ног лежат несколько нераспакованных подарков.

Мы оба улыбаемся в камеру, выглядим счастливыми.

Внизу фотографии, моим почерком, написано:

Сид + Уэс Рождество На Мадроне 2023.

Я смотрю на это, моргая, пытаясь осмыслить.

2023?

Но сейчас 2022.

Я знаю, что сейчас июнь 2022.

Почему здесь написано 2023? Почему я с Кинкейдом? Почему я называю его Уэс? Почему мои волосы натурального цвета? Почему я ничего из этого не помню?

И вдруг в голове начинают складываться кусочки пазла. Недостаточно, чтобы собрать их полностью, но достаточно, чтобы понять — чего-то не хватает.

Чего-то ужасного.

Вдруг я слышу, как Кинкейд спускается по лестнице.

— Мы пойдем медленно, но я проложил курс на…

Он останавливается.

Я оборачиваюсь к нему, качаю головой, весь мой мир начинает разваливаться. Слезы наворачиваются на глаза, потому что я не понимаю.

Но ты понимаешь, ты понимаешь.

— Какой сейчас год? — спрашиваю я дрожащим голосом. — Пожалуйста, скажи мне, какой сейчас год.

Лицо Кинкейда смягчается. Он медленно подходит ко мне, поднимает снимок, взглянув на него, а затем возвращает на место, где тот был зажат между приборами.

— 2025, — говорит он.

Я качаю головой, подбородок дрожит.

— Нет. Не может быть. Сейчас 2022.

— Был 2022, — терпеливо говорит он, хотя в глазах грусть. — Сейчас 2025. Прошло три года, Сид.

— Прошло с чего? Что это было, что это? Почему мы… почему я… ничего не помню?

Он наклоняется и развязывает веревку, что обвивала меня, лодка качается, волны бьются о борт, автопилот держит курс, но медленно.

Мне кажется, я тоже на автопилоте.

Ничего из этого не реально.

Ничего не реально.

Что, черт возьми, происходит?

Затем он уходит в каюту, оставляя меня ошарашенной.

Реальность будто ускользает, оставляя меня голой и уязвимой перед стихией.

Сейчас 2025.

Я потеряла три года своей жизни.

Как?

Почему?

Когда он возвращается, то держит обувную коробку. Ставит ее на стол с картами и снимает крышку, приглашая меня заглянуть внутрь.

Я колеблюсь, страх такой острый, что кажется, я не смогу пошевелиться.

Но потом все же наклоняюсь и заглядываю в коробку.

Она полна полароидных снимков.

Тянусь внутрь и начинаю перебирать их.

Там фотографии меня и Кинкейда вместе. Множество наших снимков. Целуемся под омелой. Танцуем. Пьем пиво под солнцем на лодке. Играем в бочче на поле. Кормим тюленя.

Есть и фотографии меня с доктором Ву, мы смеемся над чем-то. Перелистывая, вижу много снимков с ним: походы, жарим маршмеллоу, работаем в лаборатории.

«Джанет», — думаю я. — «Ты называла ее просто Джанет».

Есть фотографии и с Эверли. Некоторые на Рождество — она в шапке Санты или лепит маленького снеговика. Одна во время наблюдения за китами, Эверли улыбается в камеру, ветер развевает волосы. Мы с ней на диване в ее каюте, пьем розовое мартини.

Есть даже снимок меня и Амани, мы лежим в куче осенних листьев, подбрасываем их в воздух.

Амани.

Слезы начинают жечь глаза, правда постепенно пробирается ко мне.

Я начинаю вспоминать.

Смотрю на Уэса, на его знакомое, красивое лицо. Его глаза полны эмоций, едва сдерживаемых.

— Уэс? — шепчу я.

Уголок его рта поднимается.

— Привет, милая, — тихо говорит он.

Слеза скатывается по его щеке.

О, боже.

Я снова смотрю на фотографии, моя старая жизнь возвращается кусками, а первыми накатывают эмоции.

Но слишком многое пропало. Слишком многое.

Я знаю… я знаю, что…

— Что со мной случилось? — спрашиваю я, и при этом тревога проникает в меня. Я закрываю глаза, ум отчаянно пытается вспомнить.

— Не знаю, готова ли ты услышать, — говорит он.

— Пожалуйста, больше не лги мне, — говорю я, резко открывая глаза. — Пожалуйста, я не вынесу этого.

Он качает головой, рот его сжат.

— Позже.

— Позже? — повторяю я, поднимаясь на ноги. — Черт, Уэс! Что со мной случилось? Почему я могу вспомнить все, но… но я не знаю, что было последним, что я помню, — я смотрю на эти фотографии и вспоминаю моменты, но они не соединяются. Нет формы. Нет смысла. Я помню эти вещи — и все. Моя жизнь — мозаика.

— Нам сначала нужно выбраться из этого шторма, — говорит он, направляясь к лестнице.

— Нет! — кричу я, бью его по плечу. — Прекрати лгать мне! Почему вы все мне лгали? — хватаю голову. — О, боже, я даже думать не могу. Не могу думать. Я не знаю, кто я, — смотрю на него и кричу: — Я не знаю, кто я!

— Успокойся, — говорит он, в его глазах паника.

— К черту тебя! — ору я. — Не говори мне успокоиться! — снова пытаюсь его толкнуть, но скольжу на ковре.

Мое тело резко кренится в сторону, и краем глаза я вижу, как заклеенный, сломанный угол обеденного стола стремится прямо к моей голове.

Вдруг руки Уэса обхватывают меня, отталкивая, чтобы я приземлилась на диван.

И именно тогда все возвращается ко мне.

Все обрушивается на меня в один ужасный, экзистенциальный момент, разрывая мой разум на куски.

Все это уже происходило раньше, и все это произойдет снова.

Я спорила с Уэсом однажды ночью, здесь, на лодке.

Мы ссорились.

Мы уже не были вместе, но мы ссорились.

Дело дошло до рукоприкладства.

Я толкнула его, и, кажется, он оттолкнул меня в ответ.

Да, он меня толкнул.

Я упала прямо здесь.

Ударилась головой о угол стола.

И все.

Вот тогда моя жизнь закончилась.

Вот тогда я умерла.

ГЛАВА 29

Я лежу на диване в неловкой позе, глядя на Уэса, и все, о чем могу думать, это то, что я умерла.

Умерла.

Я была мертва.

И он убил меня.

— Ты убил меня, — удается мне выдавить, сердце словно в колючей проволоке.

Он решительно качает головой.

— Нет. Я не убивал. Это был несчастный случай.

Он пытается поднять меня на ноги, но я вырываюсь из его захвата, спотыкаясь к столу с картами, выхватываю нож.

— Держись подальше! — кричу я ему, голова раскалывается. — Стой, черт возьми, на месте!

— Сидни, прошу! — кричит он, его ладони раскрыты в отчаянии. — Я не убивал тебя. Я не причинял тебе вреда. Это был несчастный случай!

Но он не прав. Я знаю, что он не прав. Он лжет, как всегда лгал мне.

— Ты толкнул меня!

— Нет! Это был несчастный случай. Ты поскользнулась и упала. Я пытался остановить тебя, но не смог. Я промахнулся, — его глаза лихорадочно ищут мои. — Боже, пожалуйста, ты должна поверить мне, должна! Я твой единственный союзник, единственный, кто может спасти тебя.

— Спасти меня? — я горько смеюсь. — Мы даже не были вместе, верно? Мы расстались.

Он убил меня из-за того, что хотел вернуть отношения, а я была против?

Черт возьми, почему я ничего не помню?

Потому что ты умерла. То, что они сделали с Клэйтоном, они сделали и с тобой.

И тогда правда проникает в каждую клетку, во все части меня.

Я умерла и была возвращена к жизни.

Не с помощью реанимационных мероприятий. Не с помощью аппарата ИВЛ.

А с помощью «Аманита эксандеско».

И до того, как они внедрили мицелий в мой мозг, я была мертва.

Я была мертва долгое, чертовски долгое время.

— Кажется, мне плохо, — бормочу, прижимая руку ко рту.

Уэс использует этот момент, чтобы броситься на меня, но я быстра, кричу, инстинктивно размахиваю ножом, касаясь его руки.

Он завывает от боли, отдергивая руку, кровь течет по пальцам, и я разворачиваюсь, чтобы схватить VHF. Нажимаю кнопку.

— Мэйдэй, мэйдэй! Это «Митрандир» на поселении «Мадрона». Мы на входе в Класкеш…

Уэс вырывает радио из моих рук.

Я быстро падаю под стол с картами, пролезая мимо него на коленях, но он снова на мне, сбивает с ног и ложится сверху.

Я переворачиваюсь, пинаю его, попадаю по лицу, слышу хруст кости — я сломала ему нос. Он рычит, и я вскакиваю на ноги.

Оглядываюсь, пытаясь вспомнить, где у него может быть оружие. Я знаю, что у него где-то есть винтовка и сигнальный пистолет. Не думаю трезво, потому что глубоко внутри понимаю: стрелять в него хоть из сигнального пистолета, хоть из винтовки — неправильно, но я в панике, мне нужно любым способом уйти от него.

Он убил меня один раз, и может сделать это снова.

А потом что?

Продолжать оперировать меня, держать на том столе, как Клэйтона, снова и снова возвращать к жизни?

Наконец, я вижу огнетушитель в углу и срываю его со стены.

Как раз когда Уэс собирается подняться, я опускаю огнетушитель ему на голову с отвратительным глухим ударом.

Он падает на пол, без сознания.

Стою, смотрю на него, ужас начинает сотрясать мое тело, сердце сжимается в груди.

О, боже, а если я убила его?

Что я наделала?

— Уэс? — шепчу я.

Падаю на колени, пытаясь найти пульс.

Он еще жив. И от удара крови нет.

Больше воспоминаний грозят прорваться наружу. Я хочу понять, но они тают, как снежинки, разум слишком потрясен и разрознен, чтобы что-то осознать. Но даже если я не хочу его смерти, мне нужно выбраться отсюда. От него. Мне нужна помощь.

Единственное место, куда я могу пойти, — это «Мадрона».

Эверли вернула меня к жизни, она убила меня.

Она поможет мне, верно? Теперь, когда я знаю правду, она поможет.

Я переступаю через Уэса и снова беру радио VHF, снова передаю «Мэйдэй», сообщая, что капитан потерял сознание, координаты с GPS-консоли.

Затем бегу на палубу. Ветер и дождь бьют мне в лицо, я смотрю назад на поселение. Мы дальше вниз по заливу, но все еще относительно близко к берегу. Я иду к штурвалу и уменьшаю скорость еще на узел, лодка замедляется. Волны бьют в нас, но я знаю, что за пределами залива стихия будет гораздо безудержнее. Знаю, что лодка такого типа рассчитана на неспокойную воду и может вынести удары, и пока автопилот включен, Уэс доплывет до Винтер-Харбора. Надеюсь, он придет в себя, прежде чем врезаться в причал.

Я снова смотрю на Мадрону, на огоньки, мерцающие сквозь деревья. Электричество в основных зданиях может все еще отсутствовать; с этого расстояния трудно сказать.

У меня есть только один выбор.

Я беру спасательный круг, надеваю его на себя, и подхожу к краю лодки.

Смотрю вниз на черную воду и волны, знаю, что будет очень холодно, когда я прыгну.

Но знание того, что я уже однажды умерла, делает это немного легче.

Я глубоко вдыхаю.

И прыгаю.

Я плюхаюсь в океан, и волна накрывает меня с головой. Держусь за спасательный круг изо всех сил, весь воздух вылетает из легких, конечности сразу же немеют. Холод такой, что кажется, будто сердце остановилось, темная вода закручивается вокруг меня, и я погружаюсь вниз.

Но затем спасательный круг начинает работать, и я всплываю, переворачиваюсь в вертикальное положение, глядя на лодку, которая медленно проплывает мимо, ведомая автопилотом. Я разворачиваюсь и начинаю пинать воду ногами к берегу. Это всего несколько ярдов, и пока мои ноги способны двигаться, и пока волны не придавят меня к камням, я должна успеть.

Продолжаю пинать воду, повторяя себе: «Двигайся дальше, не останавливайся, ты справишься, доплывешь до берега, все будет хорошо, Уэс будет в порядке».

Но при мысли о нем сердце кровоточит.

Я любила его. Я правда любила, не так ли?

И он любил меня.

Почему мы расстались?

Почему меня вернули к жизни, стерев все воспоминания о том времени здесь?

И почему я не могу вспомнить больше? Как будто я помню лишь отдельные кусочки, только ту Сидни Деник с фотографий. Я не знаю, что делала, когда была здесь. Не помню, как мы с Уэсом влюбились, только знаю, что мы были влюблены. Не помню, почему Эверли тогда была так доброжелательна ко мне, а сейчас так жестока.

Просто не помню.

Я знаю, кем была до того, как сошла с гидросамолета.

Знаю, кем была после того, как сошла с гидросамолета три года спустя.

Где-то между этими точками существует другая Сидни, другая версия меня. Та, что влюбилась и создала для себя дом здесь. Та, что нашла семью в поселении, не вернулась в Калифорнию, а осталась в Мадроне.

Я… работала здесь?

Да. Я работала здесь.

Осознание приходит ко мне, когда я продолжаю пинать воду, стараясь не удариться о камни. Слишком темно, чтобы что-либо разглядеть, но я выбираю пологий склон под деревьями, где берег кажется более безопасным, и именно здесь волны выбрасывают меня на берег, бьют по гальке, сбивая с ног.

Я хватаю воздух, выплевывая соленую воду, и ползу на пляж. Тело начинает дрожать, и я понимаю, что гипотермия скоро даст о себе знать, если не согреюсь.

Мне удается подняться на ноги, кеды скользят по камням, и я бросаю спасательный круг в сторону. Оглядываюсь на «Митрандир», который качается на волнах в заливе, медленно уплывая.

«А если ты ошиблась? — не могу не подумать. — А если Уэс говорил правду?»

Сейчас об этом нельзя думать. Я здесь. Он там. И я не знаю, что думать, с чего начать. Еще до всего этого он вел себя неадекватно. Опасно. Он связывал меня. Не давал вызвать помощь. Пытался похитить. Ни одно из этих действий не говорит о том, что он думает о моей безопасности.

Но он любил тебя. Он любил тебя.

Я иду вдоль берега, ноги онемевшие, но продолжаю двигаться, пробираясь через лес. Слышу, как деревья шепчут, но они больше меня не пугают, не после того, что произошло. Конечно, я их слышу; мы все соединены одними и теми же вещами. Мы одно целое.

Но хотя сначала поселение казалось совсем близко, чем дальше я иду, тем тяжелее становится двигаться. Я не чувствую ног, сердце бьется все медленнее, дышать становится труднее. Тело не перестает трястись, зубы стучат так сильно, что я боюсь, что могу отколоть зуб.

«Ты умерла, — напоминаю себе. — Ты, черт возьми, умерла, и теперь переживаешь из-за зуба».

Я продолжаю идти.

Наконец, сквозь деревья появляются огни.

— Помогите, — кричу, но слишком слабо, чтобы меня услышали. Слишком слабо, чтобы даже придумать план.

Какой у меня был план?

Я сбежала от Уэса, а теперь… сказать Эверли?

Той самой Эверли, что, возможно, вскрыла мне мозг?

«Она пыталась спасти тебя», — напоминаю себе. — «Эверли была твоей подругой. Вспомни фотографии. Вспомни эти моменты».

Выхожу из леса и падаю прямо перед одной из служебных хижин.

— Помогите, — кричу снова, громче на этот раз. — Помогите мне.

Но шторм слишком громкий.

Я ползу, таща себя по земле на тропинку, затем ползу к двери и начинаю стучать изо всех сил, что у меня остались.

Вдруг слышу шаги с другой стороны.

Дверь открывается.

Фонарик светит мне прямо в лицо.

— Сидни? — голос Дэвида. — Господи.

Я смотрю на него.

— Думаю, я могла убить Уэса, — хрипло говорю я.

Его глаза широко раскрываются, он наклоняется и поднимает меня на ноги, ведя внутрь своей хижины. Садит меня на диван и укрывает одеялом, затем берет рацию и начинает зажигать свечи и аварийные фонари.

— Эверли? — говорит он в рацию. — У нас тут ситуация. Сидни у меня в хижине. Кажется, что-то произошло между ней и Уэсом.

Радио трещит.

— Я сейчас буду.

Он откладывает рацию и смотрит на меня.

— Что случилось?

Я даже не могу ответить, сильно дрожу.

— Блядь, — вырывается у него. Кажется, я никогда не слышала, чтобы он ругался, но тут вспоминаю, каким он бывает, когда проигрывает в покер. Он исчезает по коридору, а потом возвращается с аварийной аптечкой. Распаковывает ее и рвет серебристое термоодеяло. — Прежде чем я это использую, мне придется снять с тебя одежду и надеть сухую, — говорит он. — Ты согласна?

Я фыркаю. Так же, как я «согласилась» быть объектом эксперимента?

Он смотрит на меня с удивлением, потом снимает с меня свитер, затем джинсы. Я делаю все максимально неловким для него, потому что почти не могу сдвинуться.

— Я вспомнила, — дрожа зубами, говорю я. — Какой же ты зануда и… лузер.

Он на мгновение останавливается, глядя на меня недоверчиво.

— В покере, — уточняю я.

Его глаза расширяются, брови поднимаются.

Он понимает, что я знаю.

Его руки дрожат, пока он надевает на меня толстовку, и в этот момент в комнату врываются Эверли и Майкл.

— Что, черт возьми, произошло? — спрашивает Эверли. — Сидни, ты в порядке?

Дэвид смотрит на них сдержанно.

— Кажется, она знает.

Эверли и Майкл обмениваются удивленными взглядами. Потом Эверли медленно поворачивается ко мне. Долго смотрит.

Я встречаю ее взгляд.

— Привет, Эверли.

Ее глаз подергивается, и она медленно кивает.

— Привет, Сидни. — Она глубоко вздыхает и осторожно подходит ко мне, опускаясь на колени, кладет руку мне на бедро. — Где Уэс?

— Он уплыл, — говорю я. — Он не мертв. Но я боюсь, что с ним не все в порядке. Он на лодке. В море. На автопилоте. Мне пришлось его вырубить.

— Почему? — спрашивает Майкл, скрестив руки.

— Потому что он похитил меня. Связал. Увез отсюда.

Глаза Эверли сужаются.

— Но разве ты не хотела уйти?

— Не в шторм. А потом я вспомнила… я вспомнила, — делаю паузу. — Ты знала… что он убил меня?

Трое напрягаются и обмениваются взглядами, которые я не могу прочесть.

— Я поставлю чай, — быстро говорит Дэвид. — У меня есть кое-что, что тебя согреет.

Он исчезает на кухне, а Эверли сжимает мне колено.

— Что значит «он убил тебя», Сид?

— Я помню, — говорю я, хотя мозг с каждой секундой становится все более туманным. — Мы ссорились на лодке, и я чуть не ударилась головой о стол. Именно тогда я вспомнила все. Вспомнила, как умерла.

Майкл прочищает горло.

— И ты думаешь, что Уэс сделал это намеренно?

— Он толкнул меня, — говорю я.

— Ты помнишь, как он тебя толкнул? — спрашивает Эверли.

Я киваю. Хотя теперь, когда пытаюсь сосредоточиться и вытащить воспоминание, оно немного меняется. Становится размытым.

— Что ж, это для нас новая информация, — говорит Эверли. — Знаешь, мы всегда подозревали, что его гнев возьмет верх. Он был так одержим тобой, Сид, помнишь?

Я нахмуриваюсь и прикрываю лицо руками.

— Я больше не понимаю, что помню. Я видела фотографии, которые он хранил, и помню эти сцены, но все остальное… я не помню, чем занималась в Мадроне. Я не помню, когда мы с Уэсом начали встречаться и почему расстались. Ты говоришь, он был одержим…

— Очень, — говорит Эверли. — Мы боялись, что он может что-то сделать.

— Эверли, — предупреждающе говорит Майкл.

— Что? — отвечает она, отбрасывая волосы через плечо. — Это правда. Он не мог тебя отпустить. Он хотел, чтобы ты принадлежала только ему, а если нет, то он бы не позволил, чтобы ты досталась другому.

Я проглатываю комок в горле. Нет. Все это не сходится. Уэс мог толкнуть меня, мог быть в тот момент жестоким и агрессивным, но это не значит, что он умышленно убил меня.

— Нет. Нет, это была случайность, — говорю я, воспоминания снова закручиваются в клубок. Я так стараюсь выловить момент, но не могу. Раньше все было ясно, как день, а теперь это просто туман. Возможно, удар головой и настоящая смерть сделали свое.

Возможно, я вообще ничего не помню.

Возможно, мой мозг заполняет пробелы, заставляя меня думать, что я помню, опираясь на события, которые произошли раньше.

— Знаешь что, Сид, — говорит Эверли. — Когда этот шторм закончится, мы подключим полицию и подадим заявление. Скажем, что он пытался тебя убить.

— Эверли, — снова предупреждает Майкл. — Давайте обсудим это, прежде чем делать что-то необдуманное. Здесь много такого, что будет сложно понять кому угодно, не говоря уже о полиции, — он смотрит на меня. — Ты сказала, что оставила его на лодке. Ты точно знаешь, что он жив?

Я киваю, когда Дэвид появляется с горячей кружкой чая.

— У него был пульс. Автопилот настроен на Винтер-Харбор. Но что если он умрет по пути? Что если я его убила?

— Хмм, — говорит Майкл, но не кажется ни капли обеспокоенным. Он достает рацию и нажимает кнопку. — Кит? Родерик с тобой? Высылай «Зодиак» для перехвата «Митрандира». Он должен быть в заливе. Навигационные огни включены. И да, я знаю про шторм.

— Вы его останавливаете? — спрашиваю я.

— Полиция может и не справиться, но мы да, — говорит он с улыбкой, которая заставляет мои зубы скрипеть.

— Я так рада снова видеть тебя, Сид, — говорит Эверли, сжимая мое колено. — Ты снова с нами. Ты перестала пытаться изменить Поселение. Видишь, что происходит, когда Поселение меняет тебя?

«Менять во что?» — думаю я, делая глоток чая. Горький, кислый, но тепло согревает. Кто я теперь?

— Но как я была одной из вас? — спрашиваю я. — Почему я осталась в Мадроне?

Я пытаюсь сосредоточиться, но голова начинает раскалываться. Мне кажется, что мицелий в моем мозгу работает сверхурочно. Мысль об этом, о том, что на самом деле происходит там, кружит мне голову. У меня столько вопросов, и я даже не знаю, с чего начать.

— Тебе было некуда идти без стипендии, — говорит Майкл.

Стипендия? Ах да. Это было реально. Это случилось.

— Ты осталась, потому что была амбициозна, — гордо говорит Эверли. — Потому что хотела успеха превыше всего. Потому что знала, что создана для великих дел. Потому что доказала свою ценность. Именно твой блестящий ум раскрыл секрет всего.

Я смотрю на нее, ощущая легкое головокружение, не понимая.

— Именно ты, в конце концов, нашла рецепторы, необходимые для того, чтобы грибы росли и создавали новые синапсы, — говорит она мне. — Именно ты превратила это из революционного лекарства от заболеваний и травм мозга, от болезни Паркинсона и Альцгеймера, во что-то более грандиозное. Ты нашла способ обмануть смерть.

Я моргаю, комната слегка кружится перед глазами.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, хотя слова звучат странно.

— Ты совершила прорыв, Сид! — восклицает она. — Это заняло время, но ты сделала это. Твое исследование и открытие смогли убить мышь и вернуть ее к жизни. А когда мы были готовы к испытаниям на людях… ну, именно ты нашла нам первого пациента. Мы не смогли бы сделать этот шаг без твоего взгляда на мораль.

Мир рушится у меня под ногами. Я замираю, но комната продолжает кружиться.

Нет.

— Что? — шепчу я, сердце будто налилось свинцом, а воспоминания угрожающе нависают надо мной.

— Самоубийство было счастливой случайностью, — говорит Эверли. — Бедная Фарида просто не вынесла. Но когда ты предложила вскрыть ей голову и использовать на ней мицелий… ну, мы не могли отказаться. Конечно, в первый раз не получилось. Ни во второй, ни в третий. Но ты была очень настойчива, и в конце концов тебе удалось. Жаль, что ты не видела этого прогресса. Потому что нам пришлось использовать его на тебе.

— Нет… — выдыхаю я, пытаясь защититься от воспоминаний, которые продолжают всплывать.

Нет… я бы никогда…

Я бы никогда…

Но я помню, помню.

Помню, кем была.

Старая Сидни.

Я помню…

Я была злодеем.

Ужас сжимает горло, словно лезвие.

Я — злодей.

Кружка выпадает из рук, чай проливается на меня.

— Это была не я… не я… я бы никогда…

— Ты удивишься, на что способны люди, когда определенные ограничения сняты, когда правила больше не действуют, — говорит Майкл. — В этом и заключается вся прелесть этой сферы.

Я пытаюсь пошевелиться, но падаю обратно на диван, конечности с каждой секундой становятся тяжелее, когда понимаю, что произошло.

Чай.

— Вы… вы меня отравили, — говорю я, ужас охватывает меня полностью.

— Ну, мы были вынуждены, Сид, — говорит Эверли с ехидной улыбкой. — Мы не хотим, чтобы ты сопротивлялась, как в прошлый раз, — она поднимает взгляд на Дэвида. — Позвони Карвальо и подготовь операционную.

— Я пойду сам, — говорит Дэвид. — Вы уверены, что справитесь с ней вдвоем?

Эверли смотрит на меня и улыбается.

— Конечно. Не волнуйся, Сид. Скоро ты ничего не вспомнишь. Мы перепрограммируем тебя и начнем снова. Знаешь, сколько раз нам приходилось останавливать и запускать твой мозг заново? — она смеется. — Нет, конечно, ты не знаешь. В этом вся суть. Сколько раз твой разум умирал и возвращался к жизни… я перестала считать. Но не волнуйся, твое тело считает за тебя.

Майкл улыбается мне и говорит:

— Ты к этому привыкла.

Затем Дэвид покидает каюту.

Все размывается.

И Майкл с Эверли приближаются ко мне.

ГЛАВА 30

Диван, кажется, поглощающим меня целиком. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, крикнуть, но не могу издать ни звука.

Что, черт возьми, было в этом чае?

Мой разум остр, по крайней мере настолько, насколько это возможно, учитывая, что у меня не в порядке с головой, но я не могу придумать выхода из этой ситуации. Я даже не понимаю, что происходит.

И не хочу понимать.

Все, чего я хотела, — это правду, но теперь я хочу, чтобы правда осталась похороненной.

Эверли вздыхает и садится на диван рядом со мной.

— Я знаю, что у тебя есть вопросы. Ты говорила, что видела фотографии, и они пробудили твою память. Думаю, меня не должно удивлять, что Уэс сохранил эту коробку. Он сентиментальный. Ох, я говорила ему не делать этого. Я говорила, что однажды ты можешь ее найти, и что тогда? Как нам это объяснять?

— Видишь ли, Сидни, — говорит Майкл, садясь на журнальный столик, — мы понятия не имели, какой ты будешь в этот раз. Насколько умной? Будешь ли той же самой? Изменит ли мицелий твою личность, суть того, кто ты есть?

— Мы знаем, что он избавил тебя от СДВГ, — добавляет Эверли. — По крайней мере, облегчил. Поэтому Уэс просил тебя прекратить прием препаратов. Они бы не помогли, а нам нужно было, чтобы ты действовала без изменений. Когда мицелий создавал новые нейронные связи, он начинал с нуля. Мы хотели изучать тебя в живой среде; нам не нужно, чтобы ты помнила что-либо из своих прежних дней здесь. Мы хотели посмотреть, сможешь ли ты снова стать той же самой. Природа против воспитания.

Она делает паузу и качает головой.

— Должна сказать, человек, которым ты стала, гораздо приятнее. Все еще огненная, но с гораздо большим количеством моральных принципов. Твоя амбициозность уменьшилась. Не знаю, связано ли это с тем, что ты раньше влюбилась в Уэса и он оказал на тебя хорошее влияние. Но, полагаю, мы никогда не узнаем.

— Проблема в том, — добавляет Майкл, — что когда мы убрали твой СДВГ, мы убрали и многое из того, что делало тебя гением. Это стало препятствием, да. Но теперь у тебя больше нет той концентрации, того стремления, тех амбиций. Это не то же самое. Сидни, которой ты была раньше, могла отказаться от всего ради ощущения собственной значимости. А сейчас? У тебя этого нет.

— Ты просто недостаточно умна, — говорит Эверли. — Не пойми меня неправильно. С этим все в порядке. Ты все равно умная, Сид. Но ты не гений. В тебе был потенциал гения, дремавший до нужного момента, но теперь… источник иссяк. Честно говоря, я виню Уэса. Ты не влюбилась в него так быстро в первый раз. Вы узнавали друг друга постепенно. И прежде чем влюбиться в него, ты нашла свое место здесь, в фонде. Мы с тобой? Мы стали друзьями. Настоящими друзьями.

Она вздыхает, глядя на свои руки и качая головой.

— В первый раз ты поразила меня своими мыслями. Своими идеями. Я подумала: да, именно такого человека нам не хватало в команде. Ты была ответом на наши молитвы. Когда Уэс ввалился в нашу каюту той ночью… — она отводит взгляд, кусая нижнюю губу. — Я думала, что мой мир разрушен. Он сказал, что ты мертва. Я посмотрела на тебя, на кровь, текущую из твоей головы, и поняла. Я знала. Знала, что тебя больше нет.

Прерывистый вдох вырывается из ее груди, слезы катятся по щекам, которые она яростно вытирает.

— Но надежда была, понимаешь? Я подумала: а почему бы не сделать с Сид так, как Сид сделала бы с другими? И мы сделали. И это сработало. Черт возьми, сработало, Сидни. Ты здесь сейчас — доказательство.

— Жаль только, что ты уже не та девушка, — говорит Майкл грубо.

«Слава богу, что я не та девушка», — думаю я.

— Уэс добрался до тебя раньше, чем твой мозг успел перестроиться, — продолжает Эверли, нахмурившись с разочарованием. — Ты зациклилась на нем. Не на своей работе. Не на своих мечтах. Ты проигнорировала все ради мужчины, которого едва знала. Хотя, пожалуй, на каком-то уровне ты все же знала его.

Я знала. Чувствовала эту связь.

Знала, что наши отношения были неизбежны.

— Романтично, не правда ли? — добавляет Эверли с мечтательной вздохом. — Факт, что ты снова нашла его и влюбилась в него заново. Что вас может разделять время и смерть, и все равно ничто не разлучит.

Ничто не могло нас разлучить.

— Знаешь, ты исполнила его мечту, — продолжает она. — Он не хотел этого. Он не хотел, чтобы ты вернулась, не так. Но он настолько отчаянно желал увидеть тебя вновь, что в конце концов решил сделать все. Он никогда не переставал тебя любить, Сид. Несмотря ни на что. Даже когда он ошибочно принимал одержимость за любовь. Даже пройдя через смерть, он не сдался. Конечно, он понятия не имел, как тяжело будет видеть тебя живой снова. Как тяжело наблюдать, как ты входишь в «Мадрону», не зная, кто он, в то время как внутри он умирал ради тебя. Ему приходилось каждый день притворяться, что ты не любовь всей его жизни.

Майкл сухо смеется.

— У него это получалось не очень. Но ему нужно было за тобой следить, да? Нужно было убедиться, что проблем нет, что твой мозг функционирует. Бедный парень. Мне почти жаль его. Но ничто не причинит ему столько боли, сколько будущее.

Он встает с журнального столика, возвышаясь надо мной.

— И хотя, я уверен, тебе хочется осознать все, что мы тебе рассказали, — говорит он, слова проходят холодом по моим венам, — время имеет срок годности. Изначально мы думали, что эксперимент успешен только если мы сможем изучать тебя, пока ты не знаешь, что произошло. Пока ты не помнишь смерть. Именно поэтому мы перезагрузили твой мозг, чтобы ты могла начать все сначала на гидросамолете и вернуться к первому полету. Мы надеялись, что все пройдет гладко.

Эверли встревает:

— Но теперь, благодаря Клэйтону, мы понимаем, что мозг способен примириться со смертью. То, что ты умерла, не разрушит тебя. Ты сможешь продолжать жить с теми же воспоминаниями. Но, к несчастью для тебя, Сидни, ты знаешь слишком много. Личность, которой ты являешься сейчас, не может сосуществовать с той личностью, которой ты была раньше. Это невозможно. Если мы отпустим тебя, ты создашь столько проблем.

Она права. Я принесла бы хаос целому миру.

Я выполню то, что пообещал Уэс, и сожгу это место дотла.

— Поэтому мы должны позволить мицелию начать снова, — добавляет Эверли. — Грибы умнее, чем мы думаем. Мы так мало о них знаем, мы едва касались ресурсов этих организмов. Будущее захватывающее, не так ли? Не волнуйся, ты станешь его частью. У тебя все еще есть роль, которую нужно сыграть. Ты просто не будешь об этом знать.

Майкл тянет меня за руки, поднимая на ноги с тяжелым стоном. Я безвольна в его руках.

— Пойдем, Сидни. Нам нужно сделать перезагрузку.

Кричу внутри.

Я не хочу перезагрузки.

Не хочу разрывать связи.

Пытаюсь сопротивляться, но наркотики в чае делают меня беспомощной, уязвимой, бесполезной.

Я совершила огромную ошибку. Не следовало уходить от Уэса.

Уэс… боже, Уэс.

Я помню.

Помню, как Майкл держал меня за руки, а Эверли — за ноги, как они несли меня из каюты в шторм.

Я помню первый день, когда сошла с самолета, тот самый настоящий первый день.

Амани болтала весь полет. Сзади сидели два сотрудника; я помню их как Родерика и Мелли. Я сошла с самолета, и Дэвид пришел нас встретить, сопроводив меня и Амани к домику.

И именно там я впервые увидела Уэса.

Он стоял у тотемного столба, разговаривая с Джанет.

Дэвид нас познакомил, наши взгляды с Уэсом встретились, и я подумала: «Он разрушит меня, не так ли?»

Но только что моя стипендия провалилась из-за профессора Эдвардса. Я специально сдерживала любое влечение к Уэсу. Он был еще одним старшим преподавателем, а я уже была обожжена. И Эверли привязалась ко мне первой. Я сначала сблизилась с ней.

С течением месяцев, пока я находила свое место в «Мадроне», только тогда я начала ослаблять бдительность к Уэсу.

Он не был моим психологом в первый раз. Тогда обязательной терапии не было. Но он был моим учителем. Я часто находилась рядом с ним — в классе и вне его.

Мы сблизились. Я считала его привлекательным, конечно. Как иначе? Уэс был нейрохирургом. Мужчина источал секс и компетентность. И даже тогда у меня было ощущение, что под его стальной, сдержанной оболочкой скрывается животное, готовое вырваться наружу. Обычно так и бывает.

Я помню наш первый поцелуй. Он пригласил меня посмотреть на китов. Мы увидели стаю косаток в нескольких метрах от лодки. Выключили двигатель, как того требует закон, не желая подходить слишком близко или случайно задеть их. Слишком много китов погибает из-за того, что лодки подходят слишком близко. Но даже тогда, когда мы просто дрейфовали на больших волнах у побережья, косатки проплыли прямо мимо нас. Это было самое захватывающее зрелище в моей жизни, и, наверное, из-за адреналина я сделала это — наклонилась и поцеловала Уэса в щеку, так благодарна была за то, что он взял меня посмотреть на них.

Тогда он поцеловал меня в губы, по-настоящему.

После этого я была очарована им.

Я влюбилась по уши и быстро.

Сначала мы держали это в секрете. Я тайком выбиралась из своей комнаты и шла к лодке. Иногда мы встречались в офисе. Иногда в беседке после наступления темноты, где он нацарапал наши инициалы под столом для пикника, чтобы никто не увидел.

Я влюбилась в Уэса, раскинув руки в свободном падении.

Я не сдерживалась.

Он тоже не сдерживался.

Я даже разговаривала по телефону с его родителями. Мойра и Росс Кинкейд. Они жили в то время в Ванкувере, в красивом поместье с видом на пролив Хау, которое Уэс купил для них. Они приглашали меня к себе, когда у меня появится возможность уехать из поселения.

Они присылали мне рождественские подарки.

Я звонила им по видеосвязи.

У меня никогда не было возможности покинуть поселение.

И чем больше я влюблялась в Уэса, и чем больше он влюблялся в меня, тем холоднее становилась Эверли.

Она стала ревнивой. Властной. Не имело значения, что она была замужем за Майклом — она хотела моего внимания и внимания Уэса, и ни один из нас не давал ей то, в чем она нуждалась.

Она начала настраивать меня против него.

Она манипулировала мной, и я была настолько доверчива, что повелась.

Она говорила мне, что я никогда не стану исследователем, если буду так увлечена Уэсом. Мне нужно было сосредоточить все внимание на грибах, на науке. Что наши отношения противоречили правилам — которые она придумала — и она была полна решимости сделать из меня пример.

Она разлучила нас, потому что я была слишком слабой, слишком зацикленной на неправильных вещах. Я следовала правилам, в то время как Уэс говорил, что с радостью уволится с работы, лишь бы я была рядом с ним.

Я хотела любви.

Я хотела его любви.

Но также хотела славы, значимости, восхищения.

Я сбилась с пути.

Потеряла Уэса.

И в конце концов поняла, как далеко я готова зайти, чтобы оставить свой след в мире.

ГЛАВА 31

Сейчас меня несут два человека, которым я когда-то доверяла, сквозь бушующую бурю, к лаборатории, где меня наверняка снова убьют.

Или, по крайней мере, убьют мой мозг. Возможно, они не остановят мое сердце. Вероятно, они оставят меня в живых. Не могу представить, как сложно было поддерживать мои жизненные показатели после того, как мой мозг полностью перестал функционировать. На этот раз они захотят быстро справиться с задачей, прорезая мицелий, пока каждая часть меня — этой меня — не исчезнет.

— Боже, какая она тяжелая, — жалуется Эверли Майклу, когда мы приближаемся к одному из хозяйственных сараев, тяжело дыша, пока несет меня. — Она была такой легкой, когда мы впервые вернули ее. Помнишь? Я была уверена, что она заметит что-то неладное в своих мышцах. Видимо, изленилась, сучка.

— Эверли, — предупреждает ее Майкл, тяжело дыша. — Теперь ты ведешь себя как сука.

— Ничего не могу с собой поделать, — говорит она. — Ее желудок быстро вернулся к нормальному размеру. Аппетит вернулся, и теперь посмотри на нее.

— Ну, ты же знаешь, как готовит Эндрю, — замечает Майкл. — На прошлой неделе, когда он приготовил пирог с фуа-гра, я думал, что попал в рай. Мог бы съесть дюжину таких.

— Ух, да, — фыркает она. — Но калорий много. То есть, для вас, мужчин, это нормально, но если хочешь иметь подтянутую жену, Эндрю должен готовить смесь из морковных палочек. Эй, может, он сможет сделать пирог с цветной капустой и фуа-гра. Почему бы и нет?

— Спроси у него, — Майкл стонет, когда мы входим в сарай. — Звучит невкусно, — держа меня, он проводит ключ-картой, и потайная дверь открывается.

Черт возьми. Это вход в туннель, не так ли? Те самые, которые ведут к лабораториям? Это значит, что никто не увидит, как меня тащат в лабораторию. Я надеялась, что, может быть, Лорен или Мунавар или кто-то еще заметит, как меня уводят.

Но сейчас все еще середина ночи.

Вероятно, я умру до восхода солнца.

Затем проснусь снова.

Другой.

Без воспоминаний, кроме как о том, как я вышла из гидросамолета и гадала, куда делась Амани.

И Уэс…

Черт.

Если его вернут сюда, и он увидит, как я прохожу через все это снова, не имея ни малейшего представления о том, кто он и кем он является для меня…

Мое сердце разрывается от этой мысли.

Я не могу представить, через что ему пришлось пройти за последний месяц. Или за месяцы до этого. Или за годы до этого.

Этот человек прошел через ад, случайно убив свою бывшую девушку, а затем наблюдая, как ее возвращают к жизни в бесчисленных неудачных попытках, пока не получилось.

Я хочу кричать.

Но кусочки головоломки снова встают на свои места.

Потому что это должно быть случайностью. Уэс не убил бы меня. Я знаю, что он сильно любил меня; я знала это тогда.

«Но он толкнул тебя», — думаю я. — «Он оттолкнул тебя. Поднял руку».

А он действительно это сделал? Уэс упоминал, что на лодке были камеры. Могу ли я получить доступ к этим записям? Разве Эверли и Майкл не видели их? Почему она пытается представить все так, будто Уэс мог это сделать?

«Она снова тебя запугивает», — думаю я. — «Она продолжает манипулировать тобой».

Все это уже происходило раньше, и все повторится снова.

Эверли и Майкл несут меня по узкому коридору, похожему на тот, что в лабораторном здании. Я пытаюсь кричать, двигаться, но пока мой разум работает, тело не подчиняется. Я просто мозг без связи с телом. Ирония в том, что через несколько часов я стану телом без мозга.

Эта мысль страшнее смерти.

Перезагрузка.

Все перестанет существовать. Какая-то другая я, отделенная от той, которую я знала, продолжит жить, и то же самое произойдет снова.

И снова.

И снова.

Они несут меня по узкому коридору. Здесь нет света, кроме лампы посередине туннеля. Она мерцает. Стены земляные. Я ожидала чего-то более больничного вида, но, возможно, это их следующий этап реконструкции.

Наконец, они втаскивают меня через дверь в узкий лестничный пролет.

Мы попадаем в операционную.

Я пытаюсь осмотреться, но не могу ничего разглядеть, не двигая головой. Меня кладут на один из трех столов в центре. Кажется, я различаю Клэйтона в углу, но не уверена, он это или нет.

Теперь я смотрю на ослепляющий свет над головой.

— Не волнуйся, Сид, — говорит Эверли, нависая надо мной с фальшивой улыбкой. — Когда все закончится, ты будешь как новенькая. Вся боль, которую ты испытываешь сейчас? Ее больше не будет. Она сотрется. Ничего из этого не будет существовать. Разве это не чудесно?

Но я не хочу ничего стирать. Я не хочу стирать ничего из этого.

— Может, стоит привязать ее? — спрашивает Майкл, надевая хирургическую маску.

Эверли исчезает, и я слышу звук текущей воды.

— Если хочешь. Дэвид дал ей много этого чая, да?

— Она не сможет двигаться, — раздается голос Дэвида, и я понимаю, что он тоже в комнате.

Я чувствую, как все больше погружаюсь в стол.

Не знаю, что делать.

Не знаю, как выбраться отсюда.

Не знаю, как освободиться.

— Нам следует ввести ее в наркоз, — говорит Майкл, неожиданно проявляя здравый смысл.

— Нельзя, — отвечает Эверли. — Слишком опасно с тем, что она уже приняла. Придется оперировать ее в таком состоянии.

Нет. Боже, кто-нибудь, помогите мне.

— То, что она под седативными, не значит, что она не чувствует боли, — грубо говорит Майкл.

— Ну надо же, дорогой муженек. Наконец-то у тебя проснулась совесть. Это была темная ночь твоей души?

— Это просто немного бесчеловечно.

— Ты мог давно обзавестись моралью, но не сделал этого. Теперь уже поздно. Передай мне бритвы. У нас нет времени делать это как подобает.

— Если ты побреешь ей волосы, она узнает. Именно поэтому Сидни никогда ничего не замечала. Не было ни шрамов, ни следов.

— Ну, есть там одна отметина на затылке, но я уверена, она думала, что это родинка или прыщ. В этом прелесть затылка. Если у тебя есть волосы, ты не знаешь, что там происходит.

Я вспоминаю небольшую шишку на затылке. Думала, что это какая-то родинка, хотя она была немного чешуйчатой. Это там они вскрывали меня?

— Бритвы, пожалуйста, — раздраженно говорит Эверли. — Это будет небольшой разрез. Она едва заметит. Потом мы можем начать сверлить.

О боже. О боже.

Я слышу, как включаются бритвы.

Кричу себе, чтобы двигаться.

Кричу в мицелий в своем мозгу, чтобы он что-то сделал, преодолел действие седативных.

Но ничего не происходит.

Только едва функционирующий мозг.

Никакой гениальности. Никакого плана.

Затем я слышу, как открывается дверь в лабораторию.

Эверли ахает.

— Уэс, — натянуто говорит Майкл. — Тебя привел Родерик?

Мое сердце сжимается в груди.

Уэс! Он здесь. Он жив.

Облегчение разливается во мне, придавая сил.

— Я увидел Родерика, когда он пытался захватить мою яхту, — слышу я голос Уэса в конце комнаты. Я хотела бы иметь достаточно сил, чтобы повернуть голову, чтобы увидеть его.

— Стой, где стоишь, — говорит Дэвид. Я слышу металлический звук, и представляю, что он берет пистолет или какое-то оружие. Почти смеюсь при этой мысли, но затем вижу, как Майкл исчезает из поля зрения, предположительно забирая его.

— Что ты собираешься делать, Майкл? — спрашивает Уэс. — Пристрелишь меня? Пристрелишь, как ты это сделал с Клэйтоном?

— Как будто тебя это волнует, — огрызается Эверли. — Это ты хотел отправить его домой. Все ради того, чтобы твоя маленькая возлюбленная чувствовала себя лучше. Жалкое зрелище.

— Да, я хотел отправить его домой, — твердо говорит Уэс. — Но я не хотел, чтобы он умер. Я не хотел, чтобы он стал следующим экспериментом. Ты обещала мне, что это прекратится после Сидни.

— Тогда хорошо, что ты не руководишь программой, — говорит Майкл. — Только анализ, никакого прогресса.

— Никакой смерти. Чистая совесть. Никакой перезагрузки, — заявляет Уэс.

— Забавно, — говорит Эверли, — потому что Сидни думает, что ты пытался ее убить.

— Ты знаешь, что это не так, — тихо говорит он. — Ты видела записи. У меня до сих пор есть эти записи.

Слава богу! Слава богу!

— Сейчас легко подделать что угодно, — размышляет она, глядя на меня сверху вниз, ее глаза блестят под очками. — Мне жаль, что твои последние моменты были такими, Сид. Узнать, что твой бывший возлюбленный убил тебя прямо перед тем, как у тебя сотрут воспоминания. И что еще хуже, твой бывший возлюбленный тоже будет убит. Или, может, нет. Может, ему придется остаться и наблюдать, как ты начинаешь все сначала, не помня, кто он такой.

— Я найду ее снова, независимо от того, какую жизнь она начнет, — рычит Уэс, и мое сердце замирает в груди, словно пытаясь вернуться к нему.

Эверли кривится.

— Но это так грустно. Видеть, как ты продолжаешь умирать? Ну что ж.

— Так ты хочешь застрелить меня. Убить. Да? — громко говорит Уэс. В его голосе звучит тон, от которого мои нервы трепещут. Это тот голос, который он использует, когда хочет заставить кого-то почувствовать себя идиотом. Только люди в академических кругах знают, что это такое.

— Нам не обязательно это делать, — говорит Эверли. — Я уверена, Майкл не против, но я же хочу снова подвергнуть тебя аду. Просто ради забавы.

— И что это значит? — спрашивает он.

— Это значит, чтобы ты держался подальше от нас, пока мы оперируем Сидни, — она резко кивает на Майкла с мрачным выражением лица.

— Может, ты хотя бы объяснишь, что вы делаете? — спрашивает Уэс. Снова этот тон. Он ведет себя так, будто он перед аудиторией. Как будто он преподает. — Вы убиваете ее?

— Мы не убиваем ее, — резко говорит Эверли. — Мы просто перестраиваем ее мозг. Чем меньше она знает о том, что происходит в Мадроне, тем лучше.

— А Клэйтон? — спрашивает Уэс. — Где он?

— Он в другой лаборатории, восстанавливается, — сквозь зубы говорит Эверли, ее нетерпение прорывается наружу.

— Ты убила его?

Майкл фыркает.

— Определи, что значит «убить».

— Я видел, как ты стрелял в него.

— Потому что он сбежал из лаборатории.

Эверли разочарованно вздыхает.

— Уэс, серьезно. Или помогай с операцией, или убирайся отсюда. Ты отвлекаешь меня.

— Так вы используете мицелий, чтобы переделать мозг Сидни. И что потом? Студенты поймут, что она не та же самая. Она не будет их помнить.

— Ну, может, мы сможем вернуть ее на пару дней до этого, — размышляет Эверли. — Тогда она все еще будет их знать, и не будет помнить последние несколько недель. В любом случае, твои студенты — кучка идиотов. Честно говоря, им всем не помешало бы перепрограммирование.

Не знаю, может, это мое сверхчувствительный слух мицелия, но я клянусь, что слышу, как Мунавар вдалеке кричит: «Идиоты?!»

И судя по тому, как Эверли и Майкл резко оборачиваются, думаю, они тоже это слышат.

— Что это было? — слышу я вопрос Дэвида.

— Что это было? — повторяет Уэс. — А, это? Простите, я должен был рассказать. Видите ли, когда я очнулся на лодке, направил «Митрандир» обратно к доку. Затем, вместо того чтобы сразу прийти сюда, я взял свой телефон, Айпад и направился прямо в главный корпус, где разбудил каждого студента и связался с Джанет и Габриэлем.

Надежда поднимается во мне, пытается расцвести.

— Я дал одному из них Айпад на случай, если нас разделят. Включил Bluetooth. Телефон держал при себе. Привел их сюда. Убедился, что телефон записывает, прежде чем положить его в карман. Так что пока вы тут болтали, они слышали каждое ваше слово. Сейчас они все на лестничном пролете. Они настояли на том, чтобы быть свидетелями, на случай если вы сделаете что-то глупое.

Я слышу, как он ухмыляется, добавляя:

— Вы не сможете убить их всех.

И именно тогда я каким-то образом нахожу в себе силы повернуть голову.

Я смотрю на дверь и вижу Уэса, стоящего там. Его нос в крови и синяках — там, куда я ударила его ногой, — но он улыбается мне. Его глаза встречаются с моими, говоря, что со мной все будет в порядке.

Говоря доверять ему.

Мне удается кивнуть.

«Я доверяю тебе».

Затем все погружается во тьму.

ГЛАВА 32

— Кто-то отключил электричество! — кричит Дэвид, когда операционная погружается во тьму. Эверли визжит. Студенты на лестнице тоже визжат. Я слышу топот ног, кто-то врезается во что-то с такой силой, что мой столик разворачивает вбок, и я скатываюсь на пол, падая, из груди выбивает воздух.

— Помоги, Уэс, — пытаюсь позвать я, стараясь отползти, но конечности все еще бесполезны.

Кто-то наступает мне на руку на бегу, и я вскрикиваю.

Повсюду суматоха, крики, драка.

И вдруг раздается выстрел.

Один, второй — вспышки на миг освещают комнату и оглушают меня.

Крики становятся еще громче, но теперь я слышу их глухо, сквозь звон в ушах.

Собственное сердце стучит так сильно, что заглушает все остальное.

Мне кажется, я слышу крик боли — Уэса? Или Дэвида? — а потом грохот, звон разбивающегося стекла, металлический лязг о металл.

— Майкл! Майкл! — кричит Эверли. — Боже мой, Майкл, ты в порядке?

Что-то тяжелое падает мне на ноги, придавливая их, похоже на вентилятор.

Еще один выстрел.

Теперь он попадает в стекло — оно разлетается вдребезги.

И вдруг — ВЖУХ!

В углу вспыхивает пламя, разгоняя темноту.

С пола я вижу Майкла, безжизненного, с кровью, струящейся из головы, его пустой взгляд устремлен прямо на меня. Этот ледяной смертельный взгляд еще страшнее, чем когда он смотрел при жизни.

Я поднимаю глаза — Уэс стоит с пистолетом в руке, тяжело дышит, смотрит на огонь.

— Это натрий метилат, — говорит он самому себе, затем начинает озираться. — Сидни! Сидни!

— Здесь! — откликаюсь я как раз в тот момент, когда из-за операционного стола выбегает Эверли и бросается к двери.

Но в дверях уже стоит Рав, рядом Эрнандес с винтовкой, а между ними выглядывает Мунавар.

Эрнандес поднимает оружие на Эверли.

— Даже не думай, — бросает он.

А Уэс тем временем подбегает ко мне и с усилием сдвигает вентилятор с моих ног. Дэвида я не вижу.

— Нам нужно уходить, сейчас же, — говорит Уэс, поднимая меня на ноги. — Дыши коротко, неглубоко. Постарайся не вдыхать эти химикаты.

Он берет меня на руки и несется к двери, где все столпились, а Эверли отчаянно пытается прорваться наружу.

— Все немедленно наверх! Это место вот-вот взлетит! — кричит Уэс.

Эверли начинает царапаться, пытаясь вырваться из хватки Рава, но Эрнандес бьет прикладом винтовки ее по затылку, и она оседает без сознания. Джастин протискивается вперед, помогая им тащить ее наверх по лестнице, единственный свет в пролете — это языки пламени, стремительно пожирающие операционную.

Все карабкаются вверх, кричат, зовут друг друга, охваченные паникой от разгорающегося пожара. Когда дверь наверху распахивается в учебную лабораторию, поток воздуха врывается внутрь, и пламя внизу вспыхивает еще сильнее, перекидываясь на соседнее помещение, где держат Клэйтона.

— Клэйтон! — кричу я, пытаясь вырваться из его рук. — Мы должны спасти Клэйтона!

— Прости, — говорит Уэс, крепче прижимая меня к себе, когда мы добираемся до верхней площадки лестницы. — Нам придется его оставить.

Мы врываемся в помещение как раз в тот момент, когда пламя ревет из лестничного пролета в учебную лабораторию.

— Бегите, бегите, бегите! — кричит Уэс, пока все спасаются бегством через лабораторию, а жар пламени преследует нас. Раздаются звуки «вжух, вжух, вжух» — это различные химикаты загораются и начинают гореть, угроза взрыва становится неизбежной.

Мы выскакиваем наружу, в бурю, ветер залетает в лабораторию позади нас.

— Бегите дальше, бегите! — кричит Уэс. — К докам, направляйтесь к…

Лаборатория взрывается.

Нас с Уэсом отбрасывает на землю волной жара. В ушах звенит, а Уэс прикрывает мое тело своим, когда пламя поднимается над нами. Мне кажется, что я горю.

Я всхлипываю от страха, а Уэс удерживает меня неподвижно, его дыхание прерывистое, но ровное — единственное, что я могу услышать среди всего этого шума.

— Ты в порядке? — спрашивает он. — Нам нужно продолжать двигаться.

— Да, — шепчу я, и он поднимается, помогая встать на ноги. Теперь я могу двигаться немного лучше, поэтому опираюсь на него, и мы, хромая, направляемся к докам.

— Все целы? — кричит Уэс, пока некоторые студенты поднимаются с земли, покрытые грязью, а другие уже бегут вниз по рампе.

— Мы потеряли Эверли! — кричит Эрнандес.

— Вон она! — говорит кто-то. — В северном домике!

Мы видим, как она вбегает в здание через дверь.

— Нам нужно остановить ее, — говорю я, но Уэс качает головой.

— Мы это сделаем, — говорит он. — Но сначала нужно обеспечить всем безопасность. Этот пожар распространится по туннелям. Ветер перенесет его на другие здания. Может быть, из-за влажности он не разгорится, а может, и нет, но весь комплекс может загореться, а пожарной службы, чтобы потушить его, нет.

— И хорошо, — бормочу я.

Он смотрит на меня, когда мы добираемся до рампы, и дрожаще улыбается.

— Музыка для моих ушей, Сид. Музыка для моих ушей.

Мы бежим дальше, студенты собираются вокруг «Митрандира», который наспех пришвартован в конце причала, где обычно стоят гидросамолеты. Буря стихает, хотя волны все еще большие, но вода не такая неспокойная, а ветер ослабевает.

— Прости, что ударила тебя по голове, — говорю я ему. — Прости, что не верила тебе. Не доверяла.

Он прижимает меня к себе.

— Тебе не за что извиняться. Прости, что все это время мне приходилось лгать тебе.

Мы останавливаемся перед толпой. Я вижу всех, их потрясенные и обеспокоенные лица освещены огнем на берегу: Лорен, Мунавар, Рав. Джастин, Наташа, Тошио, Нур. Патрик, Альберт и Кристина. Эрнандес, который, как я понимаю, был новичком в Мадроне, поскольку я никогда раньше его не встречала, и Джанет, которая была одной из моих хороших подруг.

Я встречаюсь с ней взглядом, и она кивает мне. Теперь я знаю, что именно из-за меня она выбежала из лаборатории в тот день в слезах. Она не могла вынести того, что они сделали со мной. Не могла видеть, как один из ее друзей умирает и возвращается к жизни и не помнит ее.

«Но теперь я знаю тебя», — думаю я. — «И обещаю, что я не тот же человек».

— Мне жаль, что пришлось лгать всем вам, — говорит Уэс группе. — Вы все такие способные ученики. Вы заслуживали гораздо лучшего обращения.

— Думаю, мы тоже были лжецами, — говорит Лорен, глядя на меня. — Нам говорили, что ты особенная, Сидни. Они сказали, что у тебя была тяжелая черепно-мозговая травма, и ты думала, что сейчас 2022 год. Никому из нас не разрешалось упоминать год или говорить о том, что происходит в мире.

Я обдумываю это.

— Клэйтон постоянно называл меня особенной.

— Он был жестким, — говорит Уэс. — Ему было труднее всех лгать тебе.

Он постоянно пытался сказать мне правду. Просто у него был странный способ это делать.

— Подожди минутку, — говорю я, оборачиваясь к Лорен. — Ты сказала, что скучаешь по шоу про Кардашьян. Они все еще выпускают серии в 2025 году?

Она издает тихий смешок.

— К сожалению, да.

— Что еще я пропустила?

— «Одни из нас», — взволнованно говорит Мунавар. — Мы могли бы устроить просмотр!

— Нет, — хором отвечают все.

— Боже правый, Мунавар, что с тобой не так? — спрашивает Рав.

Мунавар пожимает плечами. Я играла в эту видеоигру, и параллели между ней и бедными мутировавшими существами в лесу слишком очевидны.

— Так что теперь будет? — спрашиваю я Уэса. — Что с животными здесь? На них проводили эксперименты, — я останавливаюсь, ужасаясь. — О нет, это я проводила на них эксперименты?

— Нет, — твердо говорит он. — Это делали Майкл и Эверли, и это было после твоей смерти. И каким бы гением ты ни была, милая, ты не врач и не нейрохирург. Ты не проводила никаких операций или тестов. Это была просто твоя формула, которая сделала подобное возможным.

«Но это я привела к ним мертвую девушку», — думаю я, вспоминая обрывки того, что произошло, когда я обнаружила, что Фарида умерла. Это я… я…

— Ты никого не убивала, — шепчет Уэс, пытаясь убедить меня. — На самом деле, в тот момент, когда ты узнала, что случилось с другими студентами, когда ты поняла, что они не покончили с собой, а были намеренно убиты, ты попыталась рассказать полиции. Но Эверли держала тебя за горло.

— Договор о неразглашении, — говорит Джанет, подходя ко мне. — Они заковали нас всех в кандалы. — Она смотрит в сторону леса. — Мицелий не прижился в их мозгах так, как в твоем. Животные не будут жить вечно. Они не испытывают боли. Все в этом лесу находится в идеальном равновесии. Вскоре они станут единым целым с лесной подстилкой. Различные грибы здесь поглотят их. Их останки погрузятся в почву как удобрение, питая рост деревьев. Деревья дают нам воздух. Все продолжается.

Ветер откидывает ее волосы назад, и она вытирает слезу из-под очков. Только сейчас я замечаю, что под дождевиком на ней пижама. На самом деле, все одеты так же — Уэс разбудил их.

У нас выдалась чертовски тяжелая ночь.

— Смотрите, — говорит Эрнандес.

Мы следуем за его взглядом. Северное общежитие горит.

— Эверли, — мрачно произносит Уэс. — Вероятно, она поджигает. Уничтожает все улики.

— Все эти исследования, — говорит Джанет. — Все эти годы работы, все эти революционные исследования идут прахом.

Но она не звучит опечаленной. Я помню, как только начала — все, чего я хотела, это найти лекарство от болезни Альцгеймера. Я хотела отомстить за бабушку любой ценой, перестать чувствовать себя такой беспомощной из-за ее потери.

Достаточно того, что я позволила этой мести стать одержимостью, позволила этой одержимости завести меня на путь, с которого не свернешь.

Я все еще этого хочу. Хочу лекарство. У нас было лекарство. Фармацевтика Мадроны была готова к его выпуску. Нам просто нужны были дополнительные испытания. Но затем я увлеклась чем-то более великим — лекарством от смерти.

От того, чего не должно быть лекарства.

Я потеряла свой ориентир.

Потеряла себя.

Потеряла свою жизнь.

Но каким-то образом, я все еще здесь.

— Я устала, — тихо говорю я, прижимаясь к Уэсу.

— Знаю, — говорит он, целуя меня в макушку. — Мы все устали, — он прочищает горло и смотрит на группу. — К сожалению, я не думаю, что кому-либо стоит возвращаться в главный корпус. Мало того, что он может загореться, но я не знаю, где находится остальной персонал, и, честно говоря, не думаю, что они на нашей стороне.

— Когда я пошла к генератору, чтобы отключить питание, я увидела Родерика, похоже, он недолго оставался приспешником, — рассказывает нам Джанет. — Он был с Ником, Мишель и Китом. Они уехали на квадроцикле. Уже слышался звук еще одного квадроцикла вдалеке, но не уверена. Возможно, остальной персонал тоже сбежал.

— О боже, амбар! — внезапно восклицаю я. — Мы должны спасти животных!

— Уже сделано, — быстро уверяет меня Джанет. — Я выпустила коз и кур на волю. С ними все будет в порядке. — Она смотрит на Уэса. — Ты сказал, что есть вероятность, что Мадрона может сгореть. Я знаю, ты всегда выполняешь свои обещания.

— Я не бросаю пустых угроз, — пожимает он плечами.

— Так нам придется оставить все свои вещи? — спрашивает Мунавар. Затем он ахает. — О нет, все мои грибные футболки!

— Мы купим тебе новые, хорошо? — говорит Уэс. — У всех при себе есть самое необходимое: паспорта и кошельки?

Студенты ощупывают свои карманы и кивают. Думаю, никто из них не в восторге от того, что приходится оставлять свой багаж и вещи в комнатах, но у нас нет особого выбора.

— Все равно жаль, что я оставила свой телефон, — говорит Лорен.

— Вот почему мы всегда делаем резервные копии в облаке, — замечает Уэс.

Примерно половина студентов стонет из-за того, что не сделали резервные копии, и все начинают ворчать.

Уэс поворачивается ко мне:

— Не переживай, у меня твой телефон. Он у меня уже давно.

До меня доходит:

— А, так вот почему фотография моей бабушки изменилась.

— Я не угадал? — спрашивает он. — Извини, я пытался. Знал, что у тебя на заставке была бабушка, когда ты только приехала сюда, потому что спрашивал о ней, но не был уверен в точной фотографии. Много вещей было сложно подделать.

— Как мои кроссовки, — говорю я. — Поэтому ты тайком подбросил их в мою комнату.

— Ты испортила их во время похода, — говорит он. — Мне пришлось заказать тебе новые, но они не успели прийти вовремя.

Я вспоминаю. Мы с Уэсом ходили в поход и собирали эксандеско, попали под ливень. Нам пришлось прятаться в поваленном бревне несколько часов, прежде чем мы смогли продолжить путь по грязи.

— А моя футболка с Мисс Пигги? — спрашиваю я.

Он бросает на меня застенчивый взгляд:

— Она… э-э… порвалась однажды ночью.

Ох. В моей памяти всплывает смутное воспоминание о том, как мы занимались сексом, и он случайно порвал ее, а потом разорвал остальную часть, чтобы связать мои запястья.

— Должна признать, самое сложное для меня было подобрать правильный оттенок твоих волос, — говорит он с серьезным выражением в глазах.

— Ты красил мне волосы?

Он кивает, убирая прядь с моего лица:

— Пришлось. Ты решила вернуться к своему естественному цвету, когда была здесь. Эверли купила краску, пыталась подобрать оттенок. Думаю, может, я подержал ее слишком долго, не знаю. Я никогда раньше не красил никому волосы.

Я смотрю на него:

— Ты красил мои волосы, когда я была мертва? — представляю свой труп, и Уэса втирающего краску в пряди. — Не могу понять, это жутко или романтично.

— Может быть, и то, и другое, — говорит он. Затем берет мое лицо в ладони. — Я знаю, что ты не помнишь всего. Знаю, что потребуется много времени, чтобы все встало на свои места. И, может быть, это никогда не обретет смысл. Но я буду ждать столько, сколько потребуется, чтобы ты снова начала мне доверять.

Он нежно, ласково целует меня и отстраняется, прижимаясь лбом к моему.

— Я люблю тебя, Сид. Люблю всем своим существом. И тебе не нужно отвечать мне взаимностью. Я знаю, что мы расстались до этого. Знаю, что новая ты не знает меня так, как знала старая. Знаю…

— Ты не знаешь и половины того, о чем говоришь, — перебиваю я его, чувствуя, как мое сердце расширяется в груди, расцветает и распускается от его слов. — Как и я. Но моя душа знает. Мое сердце знает. Оно всегда знало.

Я провожу рукой по его лицу, наслаждаясь ощущением его бороды, мягкостью его губ, чувствуя, как наркотики наконец покидают мой организм.

— Я люблю тебя, Уэс, — говорю ему, и каждой частичкой своего существа, каждой старой и новой клеточкой, глубоко в каждом нейроне я знаю, что никогда не переставала.

Затем я целую его, и он крепко обнимает меня, и я понимаю, что некоторые связи в жизни невозможно разорвать, даже смертью.

Кто-то хлопает.

Потом еще кто-то.

Саркастичные аплодисменты, но все же.

И Эрнандес говорит:

— Все это прекрасно, но мы собираемся уходить отсюда или останемся здесь и будем смотреть как вы целуетесь?

Мы отстраняемся. Не самое подходящее время для этого, правда? Один момент близости посреди хаоса.

— Ну что ж, — говорит Уэс, прочищая горло. — Что скажете? Садимся на лодку и валим отсюда? Или хотите постоять на причале и посмотреть, как горит поселение?

Мунавар поднимает руку:

— Я голосую за сожжение поселения.

— Я тоже, — говорит Лорен.

— И я, — добавляет Джанет.

Так мы все стоим на причале и наблюдаем, как горят лаборатория и северное общежитие. Вскоре огонь распространяется на главный корпус, затем на столовую. Чудо, но все окружающие деревья выживают — их пропитанные водой стволы и густая листва не могут загореться, в то время как древесина зданий вспыхивает.

Возможно, поселение всегда этого хотело.

Я всегда думала, что оно похоже на разумного хищника, ждущего момента для прыжка.

Но, может быть, поселение никогда не пыталось причинить нам вред.

Может быть, единственное, чего оно хотело — это обрести свободу.

ГЛАВА 33

— Доброе утро, солнышко.

Я моргаю, просыпаясь от солнечных лучей, которые струятся через окно люка.

— Как светит, — хриплю я, прикрывая глаза. — Боже правый.

Прошла неделя с тех пор, как мы отплыли от «Мадроны», и за все время пути от полуострова Брукс до Тофино не было ни одного солнечного дня. Сказать, что солнце сейчас кажется мне божественным светом, — это ничего не сказать.

Путешествие вдоль западного побережья заняло всего несколько дней. Уэс управлял лодкой днем и ночью, сменяясь с Джанет, у которой был опыт в парусном спорте, пока остальные из нас боролись с бурным морем. Было тесно: четырнадцать человек на пятидесятифутовой яхте, все спали на любой доступной поверхности. Но, в конце концов, мы добрались до серф-города Тофино — крупнейшего поселения на побережье — и целовали землю, едва ступив на берег.

После этого у нас было день-два, чтобы прийти в себя и насладиться цивилизацией. Студенты посещали кофейни, бары, книжные магазины, фургоны с тако, общались с местными жителями и туристами, которые не имели никакого отношения к «Мадроне». Уэс щедро разместил всех в местных отелях. Я предпочла остаться с ним на лодке, используя время — и тишину — не только чтобы собрать воедино недостающие фрагменты, но и чтобы узнать друг друга совершенно по-новому.

Мне нужно было лучше узнать себя.

Примириться с тем, кем я была и кем стала.

Подумать о смерти.

Однажды ночью Уэс спросил меня, помню ли я, каково это — умирать.

Жаль, что нет.

Я была мертва несколько месяцев, но не помню ничего из этого. Это не делает меня более или менее боящейся смерти. Я все еще верю в загробную жизнь — это глубоко укоренилось во мне благодаря бабушке — просто не помню, была ли я там.

Думаю, некоторые вещи предназначены для того, чтобы их забыть.

По крайней мере, думаю, что моя смерть связала меня с Фаридой. Я могла видеть ее как призрака, и она могла видеть меня, потому что я уже побывала по ту сторону и вернулась. Думаю, сначала она пыталась напугать меня, отомстить за то, что я сделала, но потом пыталась показать мне, кем я стала, правду о том, кем я стала.

По крайней мере, я себя в этом убеждаю.

Через несколько дней пришло время всем нам собраться вместе и решить, что делать дальше. Пожар в поселении все еще не попал в новости, и мы ни от кого не получали вестей. Мы не знаем, что случилось с Эверли, только то, что она, вероятно, жива. Майкл точно мертв — его застрелил Уэс. Дэвид, скорее всего, тоже мертв, возможно, тоже застрелен. Я пытаюсь почувствовать хоть каплю раскаяния по этому поводу, но не могу вызвать его в себе.

Уэс, конечно, тяжело это переживает, но по-своему, стоически. Иногда по ночам я ловлю его, глядящего на воду с выражением ужаса на лице. Я знаю, что он думает о том, как они умерли. Знаю, что винит себя. Но потом я ловлю его взгляд на себе, и вижу, как радость и облегчение возвращаются на его лицо, и понимаю, что он говорит себе, что это того стоило.

Некоторые из группы — Джанет, Эрнандес и несколько других студентов, Наташа, Патрик и Рав — хотели привлечь «Мадрону» к ответственности. Остальные студенты просто хотели забыть обо всем и вернуться домой. Я не могла их за это винить. На их месте я бы поступила так же.

Что касается нас с Уэсом… Я определенно хотела бы привлечь Эверли и «Мадрону» к суду. Правда, я не уверена, как это сделать, поскольку есть вещи, которые не должны стать достоянием общественности. Например, никто из нас никогда не сможет рассказать правду о том, что со мной произошло. Мир не готов к тому, чтобы человек воскресал снова и снова. Если кто-нибудь узнает правду обо мне, я буду подопытным кроликом всю оставшуюся жизнь.

Конечно, мы не заставляли никого подписывать договор о неразглашении. Если кто-то захочет однажды проболтаться, он сможет это сделать. Но им все равно никто не поверит.

Однако мы можем привлечь Эверли к суду за незаконные и неэтичные эксперименты над местной дикой природой. Эти бедные существа все еще там, в лесу. Они — наше доказательство. Я уверена, что мы сможем привлечь к этому делу и местных жителей, поскольку это произошло на их земле; то же самое касается и правительства провинции.

Единственная проблема — договор о неразглашении. Но если мы найдем хорошего адвоката, сможем доказать хоть что-то.

Уэс также оплатил всем билеты на самолет, когда мы добрались до Тофино, потратив свои сбережения с зарплаты в «Мадроне». Все согласились поддерживать связь, особенно в отношении любых судебных исков. Особенно тяжело было прощаться с Лорен, Мунаваром и Джанет, но, по крайней мере, Лорен живет в Виктории, которая не так уж далеко отсюда, а Мунавар — в Ванкувере. Я скоро смогу увидеть их обоих.

Что касается Джанет, хотя она и улетела в Торонто, я думаю, что для нас лучше не видеться часто. Она была моей подругой, но она представляла «Мадрону». Сейчас единственная связь, которую я хочу поддерживать с этим местом, — Уэс, и то потому, что мы настолько глубоко связаны друг с другом, что Мадрона даже не в счет. Когда я вспоминаю нас с Уэсом вместе, я вспоминаю его, а не поселение.

Что касается моей собственной памяти, некоторые вещи все еще возвращаются медленно. Чем труднее смириться с ними, тем больше вероятность, что воспоминания останутся на периферии. Не хочу знать, каким ужасным человеком я была, хотя, полагаю, справедливо, что мне следует это помнить. Если не вспомню, как я узнаю, что история не повторится?

Однако, я знаю, что в последний момент мои моральные принципы все же взяли вверх, хотя они и привели к моей смерти.

Два события произошли одно за другим. Сначала я поняла, что происходит с коренным населением. Я была под впечатлением, что они получали процент от опционов на акции «Мадроны», а также получали прямую оплату. Я узнала, что их обманывают, когда пошла на их землю собирать эксандеско. Человек, которого я видела в лесу, Самсон, открыл мне правду, предположив, что я знаю больше, чем есть на самом деле.

Затем я обнаружила тело студентки в лаборатории, девушки по имени Ким, которую хорошо знала. Я знала, что она не была склонна к самоубийству; знала, что она не принимала наркотики. Но они представили все так, будто у нее была передозировка. Именно тогда я поняла, что Эверли и Майкл убили ее и спровоцировали еще одно самоубийство до этого — парня по имени Джек.

После этого я была настолько разъярена и напугана, что наорала на Эверли. Я сказала, что посажу ее задницу в тюрьму. Она ничего не подтвердила и не опровергла, но снова упомянула этот чертов договор о неразглашении. После этого я пошла к Уэсу, думая, что он как-то причастен к этому, или, по крайней мере, что он знал и не сказал мне. Эверли создала такое впечатление.

Мы начали ссориться — не только из-за убийств и обмана коренных жителей, но и из-за причины нашего разрыва, из-за манипуляций Эверли со мной.

Это была ужасная ссора.

Дошло до физического насилия.

Я дала ему пощечину.

Сильно толкнула Уэса.

Я хотела толкнуть его снова, но он увернулся.

Я начала падать вперед. Попыталась исправить положение, поскользнулась на ковре и начала падать назад.

Уэс протянул руку, чтобы поймать меня.

Но не успел схватить вовремя.

Я ударилась головой об угол стола — как раз в нужном… или неправильном месте.

И умерла.

Уэс много раз спрашивал, хочу ли я посмотреть, потому что у него есть запись несчастного случая. Но я всегда отвечаю «нет». Теперь я все помню. Не хочу видеть свою реальную смерть. Мне и так тяжело смириться с тем, что со мной произошло; не хочется еще и видеть это своими глазами.

— Вот, — говорит Уэс, протягивая мне кофе.

Я сажусь на койке и беру у него кофе, делаю долгий глоток. То, что он приносит мне кофе на лодке, — лучшая часть утра, может быть, даже дня. Ну, если не считать секса, конечно.

— Спасибо, — говорю ему, глядя на него поверх кружки. У него раньше была кружка с грибом на лодке, которая нравилась Мунавару, но я заставила выбросить все, что связано с грибами. Теперь не уверена, что карьера миколога — правильный выбор для меня. — Ты сделал очень крепкий.

— У нас впереди длинный день, — объясняет он. Позже, когда начнется отлив и течение в марине перестанет быть таким бурным, мы отправимся в путь, решив продолжить плавание до города Уклулет, а затем проведем несколько недель, бродя по островам залива Баркли, пока будем разбираться с нашими жизнями.

Так много нужно понять.

Так много нужно обдумать.

И так много вещей, о которых я не хочу слишком глубоко задумываться.

— Но прежде чем мы начнем собираться, у меня есть для тебя подарок, — говорит Уэс. Он лезет на дно одного из шкафчиков, окружающих койку, и достает обувную коробку.

— Еще полароидные снимки? — спрашиваю я.

Я столько времени провела, просматривая фотографии и восстанавливая воспоминания, пока не убедилась, что они останутся со мной навсегда. Уэс считает, что со временем мои собственные нейронные связи вытеснят мицелий, и однажды мой мозг полностью восстановится, а мицелий станет ненужным. По крайней мере, он может помочь мне с этим.

— Нет, — говорит он, ставя коробку передо мной. Он смотрит на меня твердо и уверенно. — Ты не обязана ничего с этим делать. Можешь выбросить, если хочешь. Или я могу убрать обратно, и ты решишь, что с этим делать, через несколько лет. Мы можем решить это вместе. Но я хотел, чтобы ты знала.

Он поднимает крышку коробки.

Я заглядываю внутрь.

Бумаги. Сотни разбросанных бумаг, некоторые напечатанные, некоторые исписанные моим почерком.

— Что это? — спрашиваю я, но, увидев несколько слов и формул, понимаю правду.

Это все исследования по «Аманита эксандеско», исследования, необходимые для лечения болезни Альцгеймера и других неврологических заболеваний.

— Не уверен, что это полный комплект, — говорит он. — И, конечно, у нас больше нет самих грибов. Но это шаг в правильном направлении. Ты всегда хранила это на лодке; наверное, какая-то часть тебя беспокоилась, что могут у тебя отнять. Поэтому, Эверли не сожгла это. Если захочешь, если однажды будешь готова, мы можем заняться этим вместе. Мы можем найти другой путь к лекарству.

Моя нижняя губа начинает дрожать, волна эмоций накатывает.

Во-первых, осознание того, что я была достаточно умна, достаточно хороша, чтобы реально помогать в этих исследованиях — именно поэтому я и хотела присоединиться к «Мадроне».

А во-вторых… это надежда. Даже без ингредиентов для работы, это правильное начало. А надежда — такая мощная вещь.

— Иди сюда, — говорит Уэс, забирая у меня кофе и ставя его на полку, прежде чем притянуть меня к себе. Он обнимает меня, и я плачу. Я почти не плакала с тех пор, как все произошло, но сейчас все наваливается разом.

— Однажды твоя работа спасет мир, — говорит Уэс. — Но я дам тебе выбрать, когда наступит этот день.

Я плачу в его объятиях, и он утешает меня.

Он держит меня, пока чувство того, что меня любят, что я достойна, что я достаточно хороша для этого мира, не проникает глубоко в мои кости. Он заставляет меня в это поверить.

Затем я отодвигаю коробку в сторону и целую его.

Он забирается на кровать, и мы падаем на нее, наша одежда слетает за секунды, тела переплетаются в простынях.

Он нежен и ласков со мной этим утром, пока солнце струится сквозь окно, иногда слегка сдерживая меня, шепча, что я его игрушка, что я его навсегда, что он всегда будет заботиться обо мне.

Что его душа всегда найдет мою.

Я отдаюсь ему, как всегда.

Отдаюсь моменту.

Отдаюсь завтрашнему дню.

Не знаю, что принесет нам будущее. Лишь знаю, что мы должны двигаться вперед, шаг за шагом.

«Прошлое — это прошлое», — как всегда говорит Уэс. — «У нас есть только сейчас и завтра».

ЭПИЛОГ

7 октября 2027 года

ВАНКУВЕР — Отбор присяжных начнется во вторник на судебном процессе против бывшего генерального директора фонда «Мадрона» Эверли Джонстон, обвиняемой в отлове диких животных для проведения незаконных экспериментов с испытанием лекарств, как постановил судья в пятницу.

Однако в пятницу судья также рассмотрит повторное ходатайство ее отца, Брэндона Джонстона, генерального директора «Фармацевтика Мадрона», который также фигурирует в деле, о полном прекращении дела без суда.

Дело было возбуждено бывшими сотрудниками: доктором Уэсом Кинкейдом, Сидни Кинкейд, доктором Джанет Ву и доктором Габриэлем Эрнандесом, которые утверждают, что были свидетелями того, как Эверли Джонстон и ее покойный муж Майкл Петерсон проводили неэтичные и несанкционированные эксперименты над пумами, медведями, оленями, енотами и волками на территории бывшей исследовательской лаборатории «Поселение Мадрона» на северо-западе острова Ванкувер, вблизи и на территории парка Мкукин/Брукс-Пенинсула. Правительство провинции Британская Колумбия и народ кватсино также рассматривают возможность отдельного судебного разбирательства в отношении Джонстон, если ее признают виновной.

«Мисс Джонстон хочет приступить к судебному разбирательству, представив свою версию в суде», — заявил журналистам за пределами здания суда в пятницу нынешний адвокат защиты Джонстон Лэнгдон Олдер. — «С самого начала она была весьма настойчива в том, что хочет рассказать свою версию истории и доказать, что это дело возбуждено недовольными бывшими сотрудниками, которые не могли смириться с увольнением. Она уверена, что ей нечего скрывать, и считает обвинения возмутительными и неточными».

«Поселение Мадрона» было местом расположения исследовательской лаборатории фонда, которая сгорела в результате электрического пожара во время шторма в июне 2025 года. В результате этого же пожара погибли два сотрудника, вышеупомянутый Майкл Петерсон и менеджер поселения Дэвид Чен, а также один из приглашенных аспирантов, двадцатитрехлетний Клэйтон Уэйд из Монтаны. С тех пор, как сообщается, фонд «Мадрона» продолжает свои исследования в новом месте, которое пока не раскрывается.

Двое сотрудников, сыгравших важную роль в судебном процессе, доктор Уэс Кинкейд и его жена Сидни Кинкейд, вступившие в брак вскоре после окончания своей карьеры в «Мадроне», как ожидается, выступят в качестве свидетелей во время судебного разбирательства. В настоящее время они путешествуют по миру на своей лодке «Митрандир», останавливаясь в странах, где доктор Кинкейд может работать нейрохирургом в организации «Врачи без границ».

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Хотя я провела бесконечные исследования грибов для этой книги, некоторые (ладно, многие) научные допущения были сделаны. Тем не менее я должна выразить особую благодарность доктору Анне Рослинг, профессору эволюционной биологии в Уппсальском университете в Швеции. Именно ее открытия о «темных грибах» вдохновили меня обратиться к ней с вопросами относительно исследований и достижений в «Дело Смерти», и я очень признательна за ее помощь и предложения, которые помогли обосновать науку в реальности.

Забавная история: в послесловии книги «Что движет мертвыми» (грибной хоррор от одного из моих любимых авторов Т. Кингфишер) автор рассказывает, как она только начала писать свою книгу, когда прочитала «Мексиканский готический роман» Сильвии Морено-Гарсиа (еще один мой любимый автор) и подумала (цитирую): «О боже, что я могу сделать с грибами в рушащемся готическом доме, чего Морено-Гарсиа не сделала в десять раз лучше?»

Так вот, я не читала ни «Мексиканский готический роман», ни «Что движет мертвыми», пока не добралась примерно до середины «Дела Смерти», и когда я их прочитала, у меня возникла та же мысль: «О боже, что я могу сделать с грибами, чего Морено-Гарсиа и Кингфишер не сделали в сто раз лучше?»

(Это ваш знак, чтобы прочитать обе эти книги, кстати).

Но, как отмечает Кингфишер: «Да, это было сделано, но вы еще этого не делали».

И помня об этом, я вернулась к написанию «Дело Смерти», внося свой собственный вклад в жанр грибного хоррора. Я влюбилась в Сидни (подарив ей все свои нейроотличные проблемы) и Кинкейда (который просто старался изо всех сил ради девушки, которую любит), Мунавара (спросите меня, сколько футболок с грибными мемами у меня теперь есть), всех студентов «Мадроны», даже временами в Эверли. Я писала книгу с замиранием сердца, пугая себя до чертиков, пытаясь совместить реальные научные достижения в области грибов с тем, что нужно было для книги.

Изначально я думала, что книга будет о темных грибах (которые определенно стоит посмотреть в Google), но после разговора с доктором Рослинг поняла, что мне нужно, чтобы моя «Аманита эксандеско» (полностью вымышленная, не существует) была более физической (в то время как темные грибы совсем не физические).

В любом случае, я надеюсь, что чтение этой книги пробудило в вас любопытство к миру грибов и невероятным вещам, на которые способны эти организмы, о которых мы едва знаем. Я также надеюсь, что это побудило вас посетить остров Ванкувер. Обещаю, здесь красиво (и если вы хотите увидеть фотографии мест, где происходит действие книги, загляните в мой Instagram: @authorhalle), и природа здесь скорее прекрасная, чем пугающая.

Тем не менее, девиз нашей провинции — «Сверхъестественная Британская Колумбия» не просто так…

[

←2

]

«Зодиак» — это название бренда, который выпускает надувные лодки. Производит их одноимённая французская компания Zodiac Nautic. Лодки «Зодиак» используются на экспедиционных судах для коротких морских экскурсий и высадки пассажиров на берег. Также они подходят для активного отдыха на воде: рыбалки, дайвинга, водных лыж, подводной охоты.

[

←3

]

По опусу Джона Р.Р. Толкина одно из имен Гэндальфа, в переводе с синдарина — «серый странник».

[

←4

]

Известная в местном масштабе как «Тарелка», это радиоантенна в предгорьях Стэнфорда. 150-футовая тарелка была построена в 1961 году Стэнфордским исследовательским институтом.

[

←5

]

Аббревиатура Non-Disclosure Agreement — соглашение о неразглашении.

[

←6

]

Длиннохвостый крапивник Бьюика (Thryomanes bewickii) — птица из семейства Крапивниковые.

[

←7

]

Time blindness («слепота во времени») — расстройство, при котором человек не может точно воспринимать время, определять, сколько времени прошло и сколько займёт выполнение определённой задачи.

[

←8

]

Или гриб-призрак, прекдставляет собой жаберный базидиомицетный гриб, наиболее известный своими биолюминесцентными свойствами.

[

←9

]

eDNA (environmental DNA, или экологическая ДНК) — это генетический материал, который организмы оставляют в окружающей среде. Он содержится в почве, воде, воздухе и даже на поверхностях. Ученые анализируют eDNA, чтобы обнаружить присутствие видов в экосистеме без необходимости их прямого наблюдения или отлова.

[

←10

]

Это почвенные грибы из подраздела Тафринальные, относящегося к царству Аскомицетов. Они обитают в ризосфере растений, в области корней, но не образуют микоризу.

[

←11

]

Или тип — крупная таксономическая единица, занимающая положение между Царством и Классом, объединяющая группы с общими фундаментальными признаками строения и жизнидеятельности.

[

←12

]

Чага (чёрный берёзовый гриб) — гриб-паразит, который растёт на стволах живых деревьев. Чаще всего встречается на берёзах, реже — на рябине, клене, ольхе.

[

←13

]

Object permanence — представление о постоянстве предметов и их свойств, то есть понимание, что объекты продолжают существовать, даже когда их нельзя увидеть, услышать или иным образом воспринять.

[

←14

]

Найквил — это торговая марка лекарств, отпускаемых без рецепта, предназначенных для облегчения различных симптомов обычной простуды. Все лекарства, входящие в состав NyQuil imprint, содержат седативные антигистаминные препараты, снотворные и/или алкоголь; они предназначены для приема перед сном.

[

←15

]

Мисс Пигги (англ. Miss Piggy) — один из главных персонажей «Маппет-шоу», гламурная свинка с непредсказуемым характером, претендующая на звание ведущей актрисы Маппет-театра.

[

←16

]

Ежовик (или ежевик) гребенчатый (лат. Hericium erinaceus) — гриб семейства герициевых порядка сыроежковых. Известен также как «львиная грива», «дедова борода» или «грибная лапша».

[

←17

]

Это группа соединений из мицелия ежовика гребенчатого? обладающая способностью стимулировать производство нейротрофических факторов, таких как NGF и BDNF, что способствует росту, восстановлению и защите нервных клеток.

[

←18

]

Chlorociboria aeruginascens — латинское название хлороцибории сине-зеленоватой. Это вид грибов, входящий в род Хлороцибория (Chlorociboria) семейства Гелоциевые (Helotiaceae).

[

←19

]

это однорукавное, воронкообразное устье реки, расширяющееся в сторону моря, где пресные речные и солёные морские воды смешиваются. Он образуется в условиях, когда речные наносы удаляются морскими течениями или приливами, а также при погружении участка побережья, что приводит к затоплению нижней части речной долины.

[

←20

]

Волновая струя, остающаяся позади идущего судна.

[

←21

]

Специализированное лабораторное оборудование для диагностики in vitro

[

←22

]

NMDA-рецептор (N-метил-D-аспартат) — это особый белок в нервной системе, который играет важную роль в работе мозга.

[

←23

]

NGF (Nerve Growth Factor — фактор роста нервов) — это особый белок, который играет ключевую роль в развитии и функционировании нервной системы.

[

←24

]

Шибари или сибари, также кимбаку — японские искусства ограничения подвижности тела человека при помощи веревок, которое определено техническими и эстетическими принципами.

[

←25

]

Электроэнцефалография (ЭЭГ) — диагностическая процедура, которая определяет электрическую активность головного мозга, то есть деятельность нейронов.

[

←26

]

«Et tu, Brute?» (в переводе — «И ты, Брут?») — крылатая фраза, которая, по легенде, была сказана Юлием Цезарем, когда он увидел среди своих убийц Марка Юния Брута, которого считал едва ли не сыном.

[

←27

]

Фильм Томаса Шламми 1993 года. О поэте-лирике (Майк Майерс), влюбленного в прекрасную девушку, которую он подозревает, что именно она — серийная убийца мисс Икс, убивающая каждого нового мужа сразу после свадьбы. И все же, делает ей предложение, отправляясь в незабываемое свадебное путешествие.