Мы с любовью и вниманием подготовили для вас этот перевод, который является исключительно любительским и созданный без коммерческих целей. Просим вас ценить вложенный труд: не присваивайте нашу работу себе и не выкладывайте её на сторонних ресурсах. Ваша поддержка помогает нам продолжать делиться историями!

Последний раз, когда мы с Лазло Эньеди достигли такой степени физического контакта, падала Берлинская стена.

В прямом смысле слова.

Пока толпа яростно выбивала куски исписанного граффити бетона из участков вокруг контрольно-пропускных пунктов, тело Лазло вжималось в моё так близко, что его жар почти сплавил нас воедино.

Это было, конечно, более тридцати лет назад. Но для того, кто видал так много, как я, три десятилетия — всего лишь падающая звезда, скользнувшая по ночному небу, и я прекрасно помню тот миг. История творилась на моих глазах. Поворотный момент революции. Сдвиг парадигмы, который повлёк за собой значительные изменения в цивилизации и привлёк людей — таких, как я, — со всех уголков мира.

Хотя, по правде, в Германию я приехала лишь из-за голода.

Моё детальное расследование показало: по Берлину бродил один очень скверный тип, который делал ужасные вещи с невинными людьми. Кому-то надо было его остановить, а мне уже несколько недель не удавалось как следует подкрепиться, так что я решила навестить его и убить двух зайцев одним выстрелом.

Только вот не ушастые стали моей жертвой.

После я облизала губы, поправила подплечники своего пиджака и отправилась прогуляться среди шумных толп людей, праздновавших ту эпохальную ночь.

Особенность таких существ, как я, в том, что мы видели, как это происходит, бесчисленное количество раз. Мы понимаем, что время циклично. Мы наблюдали, как цивилизации возникают, переживают расцвет, приходят в упадок, а затем вновь проходят стадию застоя, поднимаясь обратно. Рассудком мы понимаем, что не стоит слишком вмешиваться в дела смертных. Тем не менее, есть что-то невероятно притягательное в энергии, которая захлёстывает толпу во время исторического события. Вся эта сила перемен — словно ток, бегущий по нашим жилам, и служа роскошным сопоставлением с застывшей вечностью нашего бытия.

Всё это сказано для того, чтобы перейти к главному: я была в Берлине и отлично проводила время — пока не наткнулась на Лазло Эньеди. Моего наименее любимого, но лучшего истребителя. А может, просто единственный, кого я могла бы выделить из толпы.

То, что я знала Эньеди, было неудивительно, учитывая, что Гильдия Хельсинг специально поручила ему искоренить мой род. Впрочем, большинство истребителей вампиров не задерживались надолго, их обычно губила потеря бдительности или собственная безрассудность, полная ненавистного высокомерия. Эньеди же оставался в строю с раннего Средневековья.

Вероятно, потому что он был до неприличия хорош в своём деле, что аж бесило.

Я не стала гадать, как он узнал о моём местонахождении в Берлине, поскольку смысла в этом не было. Выслеживать меня было его особой способностью, как моей — одновременно гладить себя по голове и тереть живот. У каждого свои таланты.

Просто так совпало, что навыки Эньеди оказались полезными.

— Вампир, — прошептал он, едва наши глаза встретились в праздничной толпе. Нас разделяли несколько миллионов децибел и расстояние, сравнимое с олимпийским бассейном, но я слышала его так ясно, словно он говорил прямо в моей голове.

Я окинула его взглядом. Отметила цветные татуировки, ползущие по шее и исчезающие под линией челюсти. Его тёмные волосы и янтарные глаза. Непоколебимую мощь его плеч: люди обходили его, инстинктивно уступая дорогу.

— Истребитель, — обречённо вздохнула я.

И тогда, по инстинкту и в силу того, что это единственный вариант при встрече с Эньеди, я пустилась бежать.

Я петляла в толпе достаточно быстро, чтобы сбить его со следа, но не настолько, чтобы вызвать подозрения у празднующих. Ныряла под траншеями, уворачивалась от размахиваемых молотков и мегафонов и, вероятно, скрылась бы в ночи… если бы прямо передо мной не возник рыдающий ребёнок.

Я резко остановилась и уставилась на комок зарёванных щёк, соплей и безутешных слёз у своих ног. Дождалась, пока малыш передохнёт от рёва, чтобы пробормотать: — С тобой, эм, всё хорошо?

Он — она? — ребёнок был явно не в порядке. Он отчаянно искал свою Mutter (нем. Мама), и даже такой типичный монстр, как я, не могла не помочь этому крохе.

— Entschuldigung? (нем. Извините?) — окликнула я, суетливо оглядываясь в поисках мамаши. Как только нужная Mutter нашлась, я снова рванула прочь, но потеряла слишком много форы, и…

Короче. Вот как я оказалась настолько близко к Эньеди, что ощущала стук его сердца о свою грудь. Зажатая между ним и кирпичной стеной дома, если быть предельно точной.

«Вот из-за таких ситуаций, — мысленно заявила я Вселенной, — пропадает всякое желание делать добро».

Вселенная промолчала, наверное, потому, что слишком трепетала перед Лазло Эньеди, чтобы перебить его, когда тот произнёс:

— Этельтрита. Наконец-то мы снова встретились.

Я одарила его лучезарной улыбкой, надеясь вывести его из себя.

— Здравствуй, друг.

Мы не были друзьями, если говорить об общепринятом значением этого слова. Но, как бы ни было больно мне это признавать, у нас с ним сложились своеобразные парасоциальные отношения, несмотря на то, что мы обменялись всего парой десятков слов, большинство из которых были вариациями «сдохни», «тварь» и «нет, чтоб ты первый сдох». Я не в восторге от непрекращающейся погони, но что делать девушке, если единственная константа последнего тысячелетия — это парень, которому по долгу службы предписано её убить?

— Сколько лет прошло? — спросила я, хлопая ресницами. — С начала восьмидесятых, не меньше. Надеюсь, ты до сих пор пользуешься солнцезащитным кремом, потому что эти морщинки вокруг глаз… Вот же черт. — Я охнула, когда кинжал вонзился в живот, пригвоздив меня к кирпичной стене.

Это ерунда. Единственный надёжный способ прикончить вампира — это вытащить его, кричащего и упирающегося, на солнце, и Лазло это прекрасно известно.

Но, мать его, как же больно.

— М-мне т-тоже п-приятно тебя в-видеть, — выдавила я, кашляя и пытаясь удержать улыбку. Смесь мокроты и крови брызнула из моего горла и оказалась на его рубашке, но мне было плевать.

Да пошёл он к чёрту со своим счётом за химчистку.

— Взгляни на себя, — пробормотал он с едва заметным восточноевропейским акцентом, прожигая мою кожу своими жёлтыми звериными глазами. — Вся румяная, сытая и прекрасная. Ты недавно кормилась, да?

— Прекрасная? Оу, Лазло, я и не знала, что ты запал на… Ах ты сукин сын! — Он провернул клинок в моей плоти, а это очень больно, вообще-то. С другой стороны, это дало мне возможность дёрнуться в его объятиях и сымитировать судорогу, чтобы достать свой кинжал из-за пояса.

Который я затем с наслаждением вонзила ему в бок.

Глухой стон из его груди был музыкой для моих ушей.

— Теперь мы квиты, — процедила я сквозь зубы.

— Уверена? — на лице Лазло не дрогнул ни один мускул. Истребители тоже не устраивали трагедий из-за «лёгкого» ножевого ранения. — А что будет, когда взойдёт солнце? Ты у меня в ловушке.

Я хмыкнула, игнорируя кровь, сочащуюся из уголка рта.

— До рассвета шесть часов. Надеюсь ты придумал, как интересно скоротать это время.

Его губы едва заметно дрогнули.

— Мы можем предаться воспоминаниям. К счастью, у нас их достаточно.

— Да, к счастью. Например, тот случай, когда ты пытался убить меня в Константинополе. Или тот раз, когда ты пытался убить меня в Лампанге. Или вот в том дворике в Венеции. Или в Саскатуне, где — и ты, возможно, начинаешь замечать закономерность — ты тоже попытался…

— Молчи, Этельтрита, — его тон был резким, даже несмотря на слабую улыбку. Он истекал кровью, и её аромат достиг меня: насыщенный, металлический, неземной.

Слюна собралась во рту, и я не могла понять, как можно чувствовать такой голод, пока мои внутренности превращаются в фарш.

Какого чёрта кровь истребителя так потрясающе пахнет?

— Тебе придётся вырубить меня, если хочешь, чтобы я молчала до рассвета.

— И лишить себя твоей компании? — цокнул он языком. — Ни за что.

— Да ну? Что ж, позволь напомнить: если ты доведёшь дело до конца, тебе придётся обходиться без моей компании гораздо дольше, чем…

— Извините, можно вас?

Мы синхронно обернулись, поражённые не только голосом с английским акцентом, но и тем, что при повороте мой лоб скользнул по губам Лазло, что неприятно напоминало поцелуй.

По спине пробежал холодок.

— Мы из Би-Би-Си и услышали, что вы говорите по-английски. Можно взять у вас интервью и узнать ваше мнение о событиях сегодняшней ночи?

Мы с Лазло уставились на журналистов, слоняющихся в тёмном переулке, потеряв дар речи.

— Сэр? Мэм? Вы ведь говорите по-английски?

Позади него стояла женщина с портативной камерой, и идея, как лампочка, загорелась в моей голове.

— А как же, — ответила я ослепительной улыбкой. Высвободила руку, зажатую между нашими телами, вытерла кровь с губ, а затем мягко толкнула его в плечо. — Милый, отпустишь меня ненадолго? — я надула губки, от души наслаждаясь тем, как стиснулись его зубы. — Я хочу дать интервью Би-Би-Си. Хочу, чтобы меня показали по телевизору.

— Замечательно, мадам. Не пройдёте ли вы с нами вон туда, в угол? Там освещение получше.

Интересный факт об истребителях: у них есть свой руководящий совет. И поговаривали, Гильдия Хеллсинг не приветствовала убийства на публике, тем более, когда они попадали в объектив. Люди, в конце концов, существа хрупкие — я имела право это говорить, ведь сама когда-то была человеком. Узнай они, что среди них ходят вампиры и их истребители, реакция была бы предсказуемой: помчались бы в продуктовый, скупили всю тушёнку и туалетную бумагу, а потом забаррикадировались бы дома навсегда — подняли бы слишком большой переполох и лишили меня пропитания.

Нет уж, мне такое не подходит.

Таким образом, начиная с двадцатого века Гильдия запретила истребителям убивать нас на глазах у публики. И этим самым они спасли мне жизнь.

— Ну же, милый, — сказала я сладким голосом, глядя в ледяные, как гранёное стекло, глаза Лазло. — Потом поцелуемся, ладно?

Его «да» было очаровательно ворчливым рыком. Я постаралась не поморщиться, когда он развернул нас так, чтобы никто не увидел, как он вынимает клинок из моего живота. Я проделала то же самое со своим ножом и бросила взгляд вниз, чтобы убедиться, что крови не видно на тёмной рубашке.

Тем временем камера продолжала снимать.

— Знаю, ты ненавидишь быть в центре внимания, сладкий пирожочек. Почему бы тебе не подождать здесь, пока я поговорю с журналистами? — Рубашка Лазло была светлее моей — непрактичный наряд для охоты. Он не мог пойти за нами к лучшему освещению, и прекрасно это понимал.

— До скорого, стало быть, — сказал он, сурово нахмурив брови.

— Ладно. Возможно, это будет не скоро. Извини!

— Лишь бы ты не досталась никому другому до меня, Этельтрита.

— О, не переживай. Я всегда берегу себя только для тебя.

Так я и ушла от Лазло Эньеди в ту ночь 9 ноября 1989 года.

Идя бок о бок с журналистами, я один раз оглянулась на Лазло, чтобы одарить его своей наиболее ехидной и раздражающей ухмылкой. Он был там, где я его оставила, всё ещё с мрачным видом рассматривая свой кинжал. Заметив мой взгляд, он поднёс лезвие к лицу. И с улыбкой, лишённой тепла, принялся слизывать с него мою кровь.

Это было…

Ну. Просто было.

Среди прочего это был последний момент, когда мы находились так близко к друг другу. С тех пор я пару раз пересекалась с Лазло: на праздновании двухтысячного года в Лос-Анджелесе, в начале нулевых в Юго-Восточной Азии, после возобновления фестиваля Lilith Fair в 2010-м. Но никогда не было такой тесной встречи, как тогда в Берлине, и я всегда умудрялась улизнуть, прежде чем он успевал подойти.

До сегодняшнего дня.

Сегодня, почти тридцать шесть лет спустя после той ночи в Берлине, его руки крепко обнимают меня, а тело нависает тяжёлым покровом, и, кажется, его единственная цель — заслонить меня от солнца.

Сегодня Лазло Эньеди спас мне жизнь.

Моя мать не воспитала слабачку.

Впрочем, она вообще меня не воспитывала. Она отправила меня в аббатство1, как только родился мой брат, пообещав Святому Фурсею: если мой отец получит наследника, о котором так мечтал, она посвятит жизнь старшей дочери набожности и служению. Дорогая матушка была очень щедра на обеты, особенно те, что требовали жертв от других.

К несчастью для меня, старшей дочери, о которой идёт речь — и, скажем прямо, ещё большей бедой для аббатисы — уж очень я оказалась неподходящей для монашеской жизни. Не то чтобы я была бунтаркой или негодяйкой: на это требовались хитрость, старания или продуманный протест, а малышка Этельтрита была для этого слишком рассеянной и увлечённой звёздами фантазёркой.

Конечно, это само по себе считалось проблемой, потому что я постоянно желала вещей, несовместимых с моей судьбой. Я мечтала о путешествиях, о смехе, о балладах, танцах и сказаниях. Я хотела жизни, которой мне не видать, и это, судя по всему, было моим главным изъяном. Хотя Устав Бенедикта2 обязывал её молиться восемь раз в день, аббатиса всё же умудрялась найти время, чтобы напомнить мне: если я буду желать себе чужой судьбы, то на веки вечные окажусь в студёной воде, и мои кости сгниют прямо в теле. Её убедительность, возможно, была ослаблена тем фактом, что она верила в суд над скотиной за непослушание и выщипывала брови начисто. (К сожалению, не могу порекомендовать расти в крохотном аббатстве в Восточной Англии восьмого столетия). Но, что правда, то правда: я постоянно хочу того, что мне не принадлежит. Прежде всего — компании.

Самое приятное в жизни в монастыре для меня, конечно, было чувство сестринства, которое я там обрела. Женщины, с которыми я делила кров, были моей опорой. Моей семьёй. Моей общиной. Они показали мне всю прелесть общей жизни, и я наивно надеялась, что такого рода единение никогда меня не покинет.

Пока мой создатель не вырвал это с корнем, и я изнываю по этому с тех пор.

Корень проблемы — в природе моего вида. Многие предания исходят из того, что мы любим держаться вместе. Там упоминаются кланы, логова и сообщества, где вампиры объединяются, чтобы сплотиться перед коварными замыслами. Они подразумевают, что у нас есть организованное общество, что мы делимся добычей, встречаемся, трахаемся и рожаем милых детишек-вампиров. Но это не имеет ничего общего с реальностью. Большинство вампиров крайне территориальны. Они не переносят близкого присутствия себе подобных, жаждут конкуренции даже при обилии ресурсов и скорее перережут друг друга, чем предложат разделить трапезу.

Вампиры — отвратительные сосунки (без каламбура) — и обречены на вечные распри и одиночество. Естественно, именно меня, общительную и жаждущую дружбы молодую девушку, и сделали вампиром. А поскольку ни аббатиса, ни монастырь, ни обязательные посты раз в две недели не сделали из меня слабачку — и не искоренили моего упрямства — даже по прошествии тринадцати веков вампиризма я до сих пор не готова принять новые реалии.

Боюсь, именно это и станет моей гибелью.

«Обычно мы беспокоимся не о тех вещах, о которых действительно стоило бы волноваться», — как-то сказала мне аббатиса. Насколько помню, это было тогда, когда я изводила себя мыслями о боли от вырванного зуба, — вместо того, чтобы волноваться, скажем, о вечных муках в аду. Тогда я держалась за распухшую щёку и презрительно закатила глаза, но, возможно, именно сегодня я всерьёз пересмотрю своё укоренившееся за столетия негативное мнение о ней, потому что она, как оказалось, была права.

Лазло не помнит, кто я такая, и я в шаге от паники. Но это сущие пустяки по сравнению с более серьёзным открытием.

Лазло не помнит, кто он такой.

— Что значит, ты… не знаешь? — спрашиваю я. Когда он открыл глаза, я попятилась, как таракан, которым, очевидно, я и стала. Теперь мы сидим, привалившись к противоположным стенам коридора. Я запрятала его кинжал за спину, раздумывая, когда (а не если) мне придётся пустить его в ход.

— По-моему, всё ясно и без объяснений, — пробормотал Эньеди своим обычным сухим тоном, который я хорошо знала. Он рывком садится прямо, потирая место ушиба. Когда он опускает ладонь, испачканную кровью, он смотрит на неё мгновение, а затем пожимает плечами. — Где мы?

— Э… В Сохо, вроде. — Я не свожу с него глаз, готовясь к атаке.

— А где находится это Сохо?

— На, эм, планете Земля? — Его недовольный взгляд подсказывает мне, что я слишком уж обобщила. — Нью-Йорк. США.

— Ясно. А кто мы?

— Ты правда не…

— Да, — перебивает он раздражённым, низким голосом. — Я правда не помню. Я не помню ни своего имени, ни твоего, ни почему я здесь, ни что привело к этому. Более того, я не назову ни одного своего знакомого. Фактически, я даже не помню, когда именно выучил значения слов, которые сейчас использую. Зато я знаю определение «амнезии», которая является довольно частым явлением после сильного удара по голове…

— Лазло, — говорю я, в основном, чтобы заткнуть его. Самовлюблённый олух. — Тебя зовут Лазло Эньеди.

Он беззвучно повторяет эти слова.

— Откуда происходит имя?

— Мне кажется… — Я окидываю взглядом чернила, которыми усеяно всё его тело. Истребители начали делать тату задолго до того, как это вошло в моду, но рисунки Лазло всегда отличались от тех, что были у его товарищей — и всегда притягивали моё внимание. Это древние, угловатые руны, которые напоминают мне древнетюркские письмена. Отличительные карпатские узоры. Цвета и мотивы, берущие начало в восточноевропейском фольклоре. — Из Венгрии, наверное.

— Так я венгр?

Венгр ли он? Мы как-то не обменивались любезностями за латте. Его имя мне известно лишь потому, что его превратили в истребителя, чтобы искоренить весь мой род. Много веков назад, во время моего пребывания в Афинах, я встретила вампира из той же линии, что и я, она поделилась со мной некоторыми данными, прежде чем отправиться своей дорогой. Тогда Греция ещё была под Османами. — Не уверена, откуда ты. Ты понимаешь, что я тебе говорю? — спрашиваю я на венгерском. Моя лексика, должно быть, устарела, так как я не бывала там с тех пор, когда оттопыренная челюсть Габсбургов была в моде, но Лазло отвечает свободно, без акцента. — Значит, ты венгр, — говорю я. — Но ты, похоже, долго жил за границей.

— Похоже? — Его глаза, которые кажутся почти карими в полумраке, сузились. — Мы не знакомы?

Зачем я ввязалась в этот разговор? Ах, да. Он меня спас. Я здесь застряла. Вот такие дела.

— Мы деловые партнёры, — отвечаю я, довольная тем, что это звучит гораздо лучше, чем честное: «заклятые враги, но исключительно по долгу службы».

— Деловые партнёры, — повторяет он, скептически.

— Да. По работе.

Он смотрит на меня, не убеждённый.

— И наша работа заключается в…

— Ну, знаешь. То да сё. Ну всякое, — Я пожимаю плечами, в надежде, что он сочтёт, будто мы развозим заказы, и прекратит расспросы. Но ожидать, что тип, который охотился за мной последние тысячу лет, просто оставит эту тему, было глупо. Он отталкивается от стены и придвигается ближе, настолько, что его жар обволакивает меня. Возможно, у истребителей есть силы, о которых я не знала, потому что, когда его взгляд впивается в мой, я не в силах отвернуться.

— Почему мне кажется, что ты мне врёшь?

Да твою ж.

— Потому что ты стукнулся головой, и твоё восприятие нарушено?

— Не-а, — отвечает он низким голосом. — Дело не в этом.

— Без обид, но тот, кому нужно заглянуть себе в трусы, чтобы узнать обрезан он или нет, вряд ли может похвастаться инстинктами, когда дело доходит до…

— Как тебя зовут? — спросил он придвигаясь ещё ближе.

Я могла бы назваться как угодно. Жанна д'Арк. Дуэйн «Скала» Джонсон. Фиона из «Шрека». Но, увы, бессмертие сделало меня скучной, и я говорю:

— Можешь звать меня Этель. — Так я представляюсь, когда некоторые придурки не настаивают на моем полном, устаревшем имени.

— Этель. Красивое имя, — говорит он одобрительно кивая, но по тону ясно, что он не постесняется искромсать что-то красивое. Он протягивает руку, хватает прядь моих волос и вертит её между пальцами. — Какого они цвета?

Я сглатываю. — Эм… клубничный блонд?

— Клубничный блонд, — повторяет он, и, несмотря на то, что он не добавил снова «красиво», я будто услышала это. После чего он продолжает. — Этель, с той секунды, как я пришёл в сознание, я был предельно бдителен к своему окружению. Возможно, даже излишне бдителен, если ты понимаешь, о чём я.

— Сомневаюсь, что понимаю.

— Нет? Что ж, я знаю, сколько здесь выходов и вентиляционных люков, и могу без труда нарисовать чертёж этого здания. Я считал проезжающие машины, могу назвать твой вес и возраст с точностью до десятой, и чувствую, что у меня при себе не менее семи видов оружия, скрытых в стратегических местах, в то время как ты так неумело спрятала один-единственный кинжал за спиной. А ещё с лёгкостью воссоздам последовательность ударов и расположение тел, которые привели к такому, — тыльной стороной руки он касается моей скулы, едва ощутимое прикосновение, от которого я отпрянула и вздрогнула, — специфическому расположению синяков на твоей коже. Мне кажется, что такая степень ситуационной осведомлённости нетипична для помощника юриста, так что… в чём заключается наша работа, Этель?

Я сглатываю. Мне бы оттолкнуть его руку, но я застыла, не в состоянии вспомнить, когда в последний раз кто-то добровольно прикасался ко мне, не пытаясь навредить.

— Этель? — требует он, убрав наконец-то руку. Пристально смотрит, ожидая правды.

Правды, которую я не могу ему дать.

Твоя работа — твоё единственное предназначение, причина, по которой тебе даровано бессмертие, причина, по которой тебя научили всему, что ты упомянул, — убивать таких, как я.

А моя работа — убегать от тебя.

Как можешь легко догадаться, это делает нас врагами, тем более что ты не привык работать спустя рукава. Более того, ты настолько сильно жаждешь меня убить, что помешал другому самому удостоиться этой чести.

Честно? Я восхищаюсь твоей преданностью делу.

Ага. Не прокатит.

— Я что, преступник? — спрашивает он, явно заинтригованный такой возможностью. — Ты поэтому мне чего-то не договариваешь?

— Что? Нет. Нет, не преступник. Ты всего лишь… — Я перебираю варианты в голове. — Мудак.

Он хмыкает. — Пощади немощного.

— Ну тогда ты немощный мудак, так что…

— Я не мудак.

— Извините? Мне-то уж лучше знать.

— Почему я мудак? — теперь он хмурый.

— По нескольким причинам.

— И каким же?

— Ты… — Буквально убийца вампиров. — Просто потому.

— Ты не назвала ни одной причины.

Я тяжело вздыхаю.

— Ты носишь солнцезащитные очки в помещении, вот тебе причина.

Он мгновенно меняется в лице, задетый. Глава мафии? Нормально. Мерзавец? Это уже перебор.

— Правда?

— Вообще-то нет, — говорю я, немного раскаиваясь. — Я даже не знаю, есть ли они у тебя. Но мы с тобой… не особо ладим.

Он издаёт короткий насмешливый смешок.

— Ну да.

— Я не шучу. Мы заклятые враги.

— Нет, это не так.

Я хмурюсь.

— Почему ты мне не веришь? Мы же терпеть друг друга не можем.

— Возможно, ты и не можешь, потому что я явно… — Он внезапно замолкает. Качает головой. Заявляет, будто его слова имеют решающую силу: — Мы не заклятые враги. Я не хочу враждовать с тобой.

— Сказал истребитель, — бормочу я с горечью, и когда его глаза округляются, мне хочется дать себе подзатыльник.

— Истребитель, — повторяет он еле слышно. Я усиливаю хватку кинжала, ожидая… не знаю. Что он вспомнит. Или нападёт. Но точно не: — Ты имеешь в виду дезинсектор? От насекомых?

Мои плечи поникли от облегчения.

— Да. Точно.

— И мы «заклятые враги», — он не скрывает сарказма в своём тоне, — потому что… что? Я не смог вывести у тебя клопов?

Я и есть клоп, Лазло.

— Это просто в нашей природе. Потому что я работаю… э… энтомологом.

— Кем?

Всё складывается неожиданно хорошо.

— Ты ист… дезинсектор, а я — учёный, изучающий насекомых. Как ты можешь себе представить, моя работа несовместима с твоей. Ты убиваешь насекомых. А я сохраняю их в живых. — Разве энтомологи и правда ненавидят службу по борьбе с вредителями? Сомневаюсь. Да и какая разница. — Конфликт интересов.

Очевидно, травма головы играет мне на руку, потому что Лазло спрашивает:

— Так мы здесь из-за вредителей?

Я энергично киваю.

— Ты выполнял заказ. Я попыталась остановить тебя. Мы оба споткнулись, вот почему ты упал, а у меня… — я указываю на синяк, — вот это.

На его лице написано: «Ты же знаешь, что это полный бред, да?». Но Лазло, не став обвинять меня во лжи, говорит:

— Ладно. Пусть будет так. Пошли. — И с завидной проворностью поднимается на ноги. — Доктор поможет мне всё это вспомнить.

То, что ты явно выдумала, он не озвучивает.

— Согласна. Тебе бы в Маунт-Синай, хотя Ленокс…

— Ты идёшь со мной, — говорит он, снова нахмурившись. Да так, что я решаю ненавязчиво напомнить ему о кинжале, лёгким движением запястья.

— Увы, я не могу.

— Почему?

Секрет хорошей лжи в том, что в неё нужно поверить самому. Поэтому я не колеблясь отвечаю: — У меня аллергия на солнце.

Он медленно моргает.

— У тебя аллергия на солнце.

— Именно. Довольно распространённое состояние, кстати.

— Что случится, если ты выйдешь на улицу?

— Волдыри. Гной. — Мгновенная смерть. — Ну, ты понял. Я лучше дождусь заката. В общем, было приятно повидаться. Удачи в больнице и…

Я останавливаюсь на полуслове, когда Лазло снова принимает сидячую позу. Носок его ботинка касается моего кроссовка.

— Больница в другой стороне, — слабо шучу я.

— Я тебя здесь одну не оставлю. — Он выглядит и говорит так, будто ему это в тягость, но он абсолютно непреклонен.

В голову приходит мысль: А что, если он притворяется? Что, если он знает, что я застряла здесь с ним? Что он может пытать меня и подчинить своей воле следующие десять часов? Что, если он просто великолепный актёр, играющий с лживой мышью?

Чтобы проверить это, я спрашиваю: — Эй?

Он выгибает бровь: «Что ещё?». Судя по виду, он сомневается в моей способности поддержать интересный разговор.

Я прочищаю горло.

— Ты слышал о вампирах?

— Разумеется, слышал.

У меня холодеет внутри, и я вновь сжимаю рукоять кинжала.

Пока он не добавляет с понимающим видом:

— Типа Дракулы. Кармиллы5.

— Точно. Или Носферату. В общем, вампиры.

— Я знаю о них.

— Вот. Я просто хотела спросить: как думаешь, они существуют?

Он смотрит в упор. Смотрит. Смотрит. И вот когда я убеждена, что мне крышка, он произносит:

— Этель?

— Да?

— Я знаю, что ударился головой. Но с твоей-то что?

Доказательство номер тридцать шесть, что Лазло Эньеди не симулирует амнезию: он ложится вздремнуть.

Посреди бела дня.

В метре от меня.

В одну минуту я выдумываю бредовые факты о бабочках-парусниках, чтобы хоть как-то поддержать свою и без того трещащую по швам легенду энтомолога, а в следующую он уже лежит, чтобы «передохнуть минутку», прикрыв глаза локтем, и тихо посапывает. Спать после сотрясения — строго запрещено для простых людей, но для истребителей это пустяк. Его грудь поднималась и опускалась в медленном ритме, и он явно надо мной издевается.

Ни один обученный боец не позволит себе так безответственно потерять бдительность с тем, кого едва знает. Истребители не проявляют такой уязвимости. Это точно ловушка.

Поэтому я решаю его убить.

Я располагаю лезвие краденного кинжала горизонтально и медленно опускаю его к его кадыку, словно гильотину. У меня хватит сил, чтобы прорезать мышцы, кости и сухожилия, и… Куда делся его инстинкт самосохранения? Какого дьявола он не пытается меня остановить?

Я отступаю в свой тенистый угол дуться, повесив нос, убедившись, что он действительно крепко спит. Ладно. Память у него пропала. Но неужели не осталось ни крупицы инстинкта, ни эмоционального осадка, намёка на то, что я его враг и что доверять мне нельзя?

Лазло начинает тихо похрапывать.

Видимо, нет.

Я облокачиваюсь на стену и изучаю его, раздумывая о его жизни вне нашей многовековой игры в «догонялки с ножом». У него есть семья? Девушка или парень? Полиаморный союз? Истребители бессмертны, пока их не обезглавят. Они, бесспорно, невероятно сильны и улучшены во всех мыслимых отношениях. Но в глубине души они всё ещё люди. Они жаждут близости.

Спорю, у него есть семья. Наверное, именно с ними он проводит время между охотами. В конце концов, я редко с ним вижусь. Обычно мы пересекаемся где-то раз в десятилетие. До Берлина был тур Pink Floyd в 1980-м, и тот концерт Дэвида Боуи в семидесятых, и…

Если подумать, тем, что я так люблю живую музыку, я, возможно, слишком упростила ему поиски.

Я прикусываю нижнюю губу, вспоминая 1964 год. Мою карьеру, длившуюся всего одну ночь, как певицы и автора песен. Считается ли выступление на вечере открытого микрофона в дешёвом подпольном клубе «работой в музыкальной индустрии»? Должно бы. Мне определённо понравилось петь про молодёжное движение. И ещё больше, когда Лазло появился среди слушателей.

— Этельтрита, — прошептал он, едва я заметила его среди толпы, жёлтые глаза светились даже сквозь пелену сигаретного дыма.

Я судорожно вспоминала, что из оружия я засунула в свои ботфорты, и подумала: «Да брось, Эньеди. Не обламывай мне кайф. Следующая песня про то, как мне одиноко и грустно, что меня никто не трахал уже как минимум триста лет».

Но Лазло не взобрался на сцену. И даже топор в меня не метнул. Он просто позволил мне продолжить петь с моими избитыми рифмами про «страсти/власти» и «любовь/боль». Терпеливо взирал своим ледяным, пробирающим взглядом, пока я напевала какую-то чушь о том, что «никто не в силах меня понять, и я просто мечтаю о его прикосновениях». Когда мой «шедевр» стих, аплодировал каждый, кроме него.

Это было грубо. Гораздо грубее, чем его привычные покушения. Поэтому я решила его наказать.

— Спасибо всем, спасибо. Эта песня очень личная для меня. Я посвятила её любимому мужчине.

Зрители шумно аплодировали и свистели. Лазло стиснул челюсть, вероятно, презирая мысль, что вампиры способны чувствовать. Или целоваться. Или, не дай бог, трахаться.

— Я не видела его… лет десять? Когда он ушёл, моё разбитое сердце стало вдохновением для этой музыки. — Я потупила взгляд, сымитировав всхлип. — Но, к моей радости, он вернулся.

Прозвучали отдельные, тёплые аплодисменты.

— И он сегодня в зале.

Толпа начала оглядываться, поднимая шум.

— Так что, прошу, поприветствуйте вместе со мной любовь всей моей жизни.

Гул голосов стал громче.

— Лазло, спасибо, что пришёл.

Я улыбнулась ему. Люди проследовали за направлением моего взгляда, бесстыдно разглядывая его. Я увидела, как приоткрылись его губы и исчезло всякое выражение на лице — его личный эквивалент шока. Рука с напитком с глухим стуком опустила бокал на стол.

— Привет, милый, — промурлыкала я.

Техник в зале, видимо, был менее обдолбан, чем обычно, потому что, о чудо, включился прожектор, заливая ярким светом стол Лазло и его плотно сжатые губы.

Я подавила маниакальный смех. Если бы он из-за этого подставил меня под смертоносные лучи солнца, оно того стоило бы.

— Ты мой единственный, малыш, — прошептала я в микрофон.

По залу прокатился восторженный вздох умиления. Взгляд Лазло был пронизывающим, как лезвия, но этого никто не заметил. Зато все бы заметили, если бы он воткнул мне в грудь пару мечей.

Ему пришлось сдерживать себя — ну разве не прелесть?

— Надеюсь, тебе понравилась песня.

Наконец, он улыбнулся. Могла бы поклясться, что заметила довольную ямочку на его щеке, но он проговорил мне одними губами:

Я убью тебя.

Я театрально ахнула.

— Что ты сказал? Лазло, ты только что предложил мне выйти за тебя?

Он ограничился кивком, так как шестьдесят пар глаз смотрели на него. По этой же причине я испустила самый влюблённый вздох. Когда его взгляд впился в мой, я выдержала его.

— Лазло, да. Да. Тысячу раз да!

Аплодисменты были такими громкими, что заглушили стук моих каблуков, когда я рванула за кулисы. А поскольку я выбралась через окно в туалете и скрылась в тёмном переулке, он так и не догнал меня, чтобы осуществить свою угрозу.

Но сейчас, наблюдая, как Лазло сладко спит, я невольно думаю: почему я ни разу не вспоминала тот вечер за последние шестьдесят лет?

И, как ни странно, я не могу не задаться вопросом, вспоминал ли он.

— Я бы хотел, чтобы ты провела меня в больницу, — говорит Лазло с наступлением сумерек, когда мы выходим на промозглый октябрьский воздух Манхэттена. Он осматривается вокруг с крайне правдоподобным выражением «я простой турист, только что прибывший на эту планету», запрокинув голову и глядя с восхищением на небоскрёбы. Доказательство номер 237 подлинности амнезии.

Моим первым порывом было сразу же согласиться. Я позволила себе насладиться мыслью о том, как хорошо будет просто оставить его в неотложке, и пусть с ним разбираются другие.

Но, учитывая не вполне человеческую биологию Лазло, обследование у врача может обернуться для него серьёзными неприятностями. Я мечтаю от него отделаться и готова убить при необходимости, но я даже своему злейшему врагу не пожелаю застрять в какой-то подпольной лаборатории и стать подопытным кроликом.

А по совпадению, Лазло им и является.

— Ты уверен, что тебе туда надо? — спрашиваю я. — Страховки у тебя может и не быть, а больничные счета очень большие. Память к тебе, скорее всего, вернётся естественным путём. Но я не брошу тебя. Могу просто отвезти тебя домой и…

— Где я живу?

Проклятье.

— Вот этого я не знаю.

Он резко останавливается прямо посреди оживлённого тротуара, вынуждая идущих следом обходить его. Любого другого на его месте, ньюйоркцы бы уже давно столкнули под колёса. Но Лазло высоченный, покрытый броскими, уникальными татуировками, да и телосложением сам напоминает небоскрёб. Он не излучает особого дружелюбия. Максимум, что они себе позволяют — это косой взгляд в его сторону.

При этом он пялится на меня с таким укором, будто мне должно быть стыдно за то, что я не знаю, где его дом.

— Вообще-то, я сомневаюсь, что у тебя есть здесь жильё, — заявляю я нагло. — Я же говорила — заклятые враги.

— Ладно. А моя работа?

— Гильдия?

— Так называется фирма, занимающаяся дезинсекцией?

— Ага. «Никаких забот для привилегированных» — ваш слоган, — говорю я, кивая (прим. пер.: в ориг. слово «gilded» означает не только «гильдия», но и «привилегированный»; а вообще сам слоган является отсылкой к фразе «нет покоя нечестивым»). Должно же это сделать более убедительным тот бред, что я только что наговорила. — Насколько я знаю, у них нет физической штаб-квартиры. — Что, в принципе, правда.

Он вскидывает бровь.

— Значит позвоним им.

— У меня нет их номера.

— Уверен, можно найти его в интернете.

Я презрительно фыркаю.

— Это компания по борьбе с вредителями класса люкс, Лазло. Их не найти в интернете.

Он скрещивает руки на груди, явно готовый столкнуть меня под колёса — что, пожалуй, лучше, чем та хитрая улыбка, которая вдруг появляется на его лице.

— Ладно. Раз уж ты не можешь отвезти меня ни домой, ни на работу…

— Единственное, что остаётся, это отель…

— Я принимаю твоё предложение.

Я хлопаю глазами.

— Какое ещё предложение?

— Помочь мне. — Его глаза загорелись. — Показывай дорогу, Этель. Я пойду к тебе.

Наверное, полотенце всё же обёрнуто вокруг его бёдер.

Но духовно, культурно и метафизически он голый. И да, он покрыт татуировками с ног до головы, но, кажется, они не столько повествуют о зверствах Влада Цепеша, сколько служат увековечиванию… его детства? Семьи? В основном, это та же старая венгерская вязь, что на шее и руках, но я также разглядела цветы, растущие только в Восточной Европе, замок и фамильный герб. А на груди, прямо над сердцем, набита узорчатая венецианская маска. До боли знакомая, но я не могу понять, откуда.

— Почему ты не дышишь? — спрашивает он, потому что я была слишком неподвижна. Вампирам требуется воздух, но из-за замедленного метаболизма намного меньше, чем людям. Я могла бы вдохнуть сегодня, выдохнуть завтра и оставаться в отличной форме.

И тем не менее, я вдруг запыхалась.

— Извини, я просто…залюбовалась.

Он удивлённо вскидывает бровь.

— Татуировками, — торопливо поясняю я.

— Ну да. Точно. Будто ты их впервые видишь.

— Разумеется, что впервые. — Почему он ухмыляется так, будто у нас общая тайна? — Когда бы я ещё могла их увидеть?

Он смотрит на меня, бросая немой вызов, затем складывает руки, демонстрируя мышцы и тату.

— Это место мне кажется знакомым. Но, конечно, ты сейчас скажешь, что я никогда не был в твоей квартире.

Если бы был, я бы уже была мертва.

— Может быть, ты проводил дезинсекцию для прежнего жильца?

— Тогда я сделал работу на отвали, если уж на то пошло.

— На что пошло?

Он показывает наверх, над моей головой. Я оборачиваюсь, и там гигантский…

— Паук! — визжу я, прячась за Лазло. Он огромный, весь в жёлтых полосках и мерзкий, и, Господи, я всегда терпеть не могла членистоногих.

— Любопытно, — замечает Лазло.

— Что? — скулю я.

— Энтомолог, который боится пауков, — он поворачивается лицом ко мне. — Довольно необычно.

Вот же блин. Проклятье. Я беру себя в руки и выпрямляюсь.

— Очень грубо предполагать, — говорю я свысока, — что раз я изучаю насекомых, мне должны нравиться все виды…

— У меня много шрамов, — перебивает он, сменив тему. — По всему телу.

— … Ладно.

— Некоторые из них довольно крупные, — он показывает на толстый, бугристый рубец, пересекающий живот. — Интересно, как я его заработал. Рана, должно быть, была очень глубокой.

Если память мне не изменяет, этот оставила ему я, в Бате, в 1800-е годы. Я отлично проводила время, выбирая себе ленты для шляпки, когда он на коне ворвался в город и вынудил меня переехать во Францию, где Наполеон всё ещё строил свои военные планы.

Я прочищаю горло.

— Дезинсекция — рискованное дело.

— Видимо, — говорит он, подразумевая «Ага, как же».

— Болит?

— Нет. Но раз уж ты спросила, у меня что-то ноет под левым ребром. Можешь проверить?

«Безусловно, мать его, нет», — собираюсь ответить я. Но как и все «нет», которые нужно было произнести сегодня, оно застревает в горле, и я сама не замечаю, как провожу пальцами вверх по его боку.

На мгновение мы оба замираем, и не только я перестаю дышать. В комнате воцаряется неестественная, густая тишина. Лазло смотрит на меня сверху вниз с тем пытливым, слегка осуждающим взглядом, который будто скребёт мне под ложечкой, и я пытаюсь выдержать его взгляд, чтобы не выглядеть чересчур испуганно и виновато, но тут что-то витает. Что-то, что передаётся от меня к нему, что исходит от него ко мне. Напряжение, жар, миг замешательства и нахлынувших эмоций, который притупляет мои ощущения, и…

«Ты просто отвыкла от прикосновений», — твержу я себе.

Да. Всё дело в этом. С последнего раза, должно быть, прошло уже несколько лет. Я выбираю себе в пищу исключительно плохих людей, поэтому ограничиваю любой физический контакт, но Лазло… не пища. Он — человек. Бессмертный, как и я. На удивление постоянный в этом стремительном и мимолётном мире.

Это просто озадачивает, вот и всё.

— Почему у тебя такие ледяные руки? — спрашивает он отрывисто и хрипло.

— Плохое кровообращение, — мямлю я, быстро наклоняясь, чтобы найти рану, о которой он говорил. — Нехватка витаминов. Вечерами на улице становиться прохладно.

— Ты перечислила мне три разных оправдания.

— Я дала три причины, и все обоснованы, так что отстань… Чёрт. У тебя там осколок стекла застрял между двумя нижними рёбрами. Кажется кожа заросла вокруг него.

— Сможешь его вытащить?

— Придётся сделать небольшой надрез. Снова пойдёт кровь.

— Ничего страшного.

Это совсем не «ничего». Но я выполняю его просьбу, достаю один из тридцати выкидных ножей, спрятанных в квартире, и делаю небольшой разрез на зажившем месте.

Я уже не вчерашняя новообращённая. Моя жажда крови была утолена много веков назад, и я могу себя контролировать, даже когда ранена или сильно голодна. Аромат Лазло не сводит меня с ума — я выше этого.

Но, Боже, он так сладок.

Так было всегда. Каждая наша стычка, каждый клинок, вонзённый в его плоть, каждая головокружительная погоня — влечение к его крови не исчезало, оно звало меня. Я ранила и убила кучу истребителей до него, и все они вызывали во мне неприязнь, но Лазло… Не понимаю, почему именно его кровь настолько непреодолимо, так маняще вкусна, но теперь, когда осколок вытащен, мне, возможно, следует отойти подальше.

Да.

Я так и сделаю.

Вот прямо сейчас.

— Как новенький, — говорю я, не встречаясь с ним взглядом. Голос дрожит. Рана затягивается на глазах, а я мчусь к раковине, чтобы смыть кровь с ладоней, но, открыв воду, я невольно смотрю на струю, словно на своего врага, потому что было бы настоящим расточительством смыть эту бесценную…

Это по-настоящему ужасная идея, но мой большой и указательный пальцы уже во рту, облизанные дочиста, прежде чем я даже осознаю это. Вкус крови, пусть всего несколько жалких капель, пробуждает моё вялое, спящее тело так, как галлонам плазмы и не снилось. Тепло разливается и пронзает мои нервные окончания. Я ощущаю характерный зуд, как клыки удлиняясь, пробиваются сквозь дёсны, и мне приходится так крепко вцепиться в край раковины, что про гарантийный взнос можно забыть.

В этот момент Лазло подходит ко мне.

— Сразу полегчало, — говорит он. — Спасибо.

Прежде чем повернуться, я упрашиваю свои клыки втянуться. Обещаю им много крепких шеек, которые можно будет укусить, и очень скоро, если они будут послушны.

— Рада помочь. — Я делаю глубокий вдох и поворачиваюсь к нему. — Займусь-ка я готовкой. Макароны с сыром тебя устроят? Ещё я купила тебе сменную одежду, она в том бумажном пакете.

— Ты согрелась немного, — бормочет он, констатируя факт, а затем тыльной стороной ладони касается моей щеки. Словно пытается проверить костяшками пальцев непривычный румянец.

Я сглатываю.

— Ага.

— Это хорошо. — Он не спешит убирать руку. Когда он наконец её опускает, его губы изгибаются вниз, будто он разочарован тем, что больше не касается меня. — Твой организм усвоил немного витамина B12.

— Похоже на то. — Я пытаюсь изобразить самую торжествующую улыбку и принимаюсь хлопотать по кухне, облегчённо выдыхая, когда он уходит одеваться.

Квартира сдавалась с мебелью, только поэтому у меня есть хоть какая-то кухонная утварь. К сожалению, к тому моменту, как Лазло возвращается в новой и до неприличия идущей ему одежде, плита выглядит так, словно на ней только что прошла рейв-вечеринка.

— Этель, ты наверняка хороша в других вещах, — говорит он с теплотой в голосе. Он перехватывает управление кастрюлей так легко, что я всё ещё не понимаю, как это случилось, когда десять минут спустя мы уже сидим за столом, а перед нами дымятся тарелки.

Да быть того не может, чтобы наши сородичи делали нечто подобное. Разделяли трапезу вместе, то есть. Вежливо беседовали. Или хотя бы просто не пытались убить друг друга. Эх, был бы у меня групповой чат, чтобы рассказать об этом невероятном событии. Да хотя бы один друг. Может, просто выкрикнуть это в окно — вдруг еноты услышат?

— Итак, — спрашивает он, уплетая макароны, — где мы познакомились?

— Мы с тобой?

Он кивает.

Я перебираю макароны на тарелке.

— Ну, мы… Я немного постарше тебя.

— Насколько?

— Точно не скажу.

Лазло появился, когда мне шёл третий век, и в первых стычках его было легко одолеть, что я списывала на то, что он ещё не полностью развил свою силу истребителя.

Эх, скучаю по тем денькам.

— Ты просто выполнял свою работу, — говорю я.

— Здесь, в Нью-Йорке?

«Нет, потому что тогда я ещё не знала о существование этого континента», — не самый удачный ответ. В те годы я жила в Кордове, потому что это был один из самых больших городов мира, и я очень стремилась остаться незамеченной. На тот момент я была, по сути, юным, незрелым вампиром, всё ещё пытающимся найти себя. Я всё ещё ценила человеческую жизнь, и годы отделяли меня от того, чтобы пересмотреть христианские идеи добра и зла, которые внушила мне аббатиса. После каждого убийства я несколько недель терзалась угрызениями совести и в молитвах вымаливала прощение. Я до такой степени ненавидела убивать, что вынуждена была прятаться в местах, где совершенно здоровые люди могли вот-вот упасть замертво, чтобы добыть себе пищу без мук совести. В основном это были рыцарские турниры.

Жалкое зрелище, я знаю.

— В пригороде, — вру я. — Ты был со своим… боссом. — Или наставником. Или кем-то подобным. Старым истребителем, чьего имени я так и не узнала. — Он уволился вскоре после этого. — Я его убила. Но он сам напросился.

— Мы что, с первой встречи стали заклятыми врагами? — Ясно, что он пытается подколоть, как и ясно, что он ждёт моей реакции. Поэтому я делаю вид, что не поняла.

— В общем-то, да.

По правде, я помню его взгляд, направленный на меня через площадь, немигающий, неотступный. Я тогда подумала — и как я могла так ошибиться, как глупо и как печально — что, возможно, приглянулась этому симпатичному молодому человеку. За какие-то две минуты я придумала не только нашу предысторию (он увидел меня на рынке и потерял голову, невзирая на моё заметное богатство и красоту), но и будущее: (я заверю его, что его неимущее положение меня не волнует; мы будем часами болтать и страстно полюбим друг друга; я раскрою свою вампирскую природу, и после кратковременного испуга он поймёт, что даже моё чудовищное «я» не станет помехой для нашей любви — и наша вечность будет положена).

Как я уже упоминала, я была очень юным вампиром. Но это была удивительно наивная мечта, даже для меня.

Но когда Лазло напал на меня, размахивая своим излюбленным оружием — двумя серповидными клинками, соединёнными металлической цепью, — я быстро поумнела.

— Это было односторонним, — заявляет он, дожевав. — И исходило от тебя.

— Что?

— Неприязнь.

— Я тебя заверяю, это не так.

— А я заверяю тебя, что когда смотрю на тебя, я чувствую что-то, прямо противоположное этому. — Пауза. — Почему ты не ешь?

— Ах. М-м, я так сильно хотела есть, что съела батончик, пока стояла в очереди, — выдаю я заготовленную отговорку, и он, конечно, не верит, но берёт мою тарелку, когда я пододвигаю её к нему.

А сладостный жар его крови до сих пор разливается по моему телу.

— Почему ты стала энтомологом?

Боже. Я уже и не вспомню, когда в последний раз меня засыпали таким количеством вопросов.

— Это не было запланировано.

— Как можно стать кем-то, не планируя этого?

Понимаешь, Лазло, иногда банда разбойников решает совершить налёт на твой женский монастырь — с кем не бывает? — и ты видишь, что творят с твоими сёстрами, и решаешь, что лучше выпрыгнешь из окна, чем позволишь мародёрам подойти к себе — имеешь право — а мимо проходящий вампир замечает тебя в твой смертный час и решает осушить тебя — ну, а почему нет? — а потом ты посреди ночи открываешь глаза и, по необъяснимой причине, ты тоже, черт возьми, вампир.

— Это не было моим решением, — говорю я вместо истории. Как и не было решением моего создателя. Даже вампиры не уверены, почему одни люди обращаются, а другие — нет. Существуют необходимые условия: человек должен быть на волоске от смерти, но достаточно вынослив, чтобы пережить трансформацию, и немного крови вампира должно попасть в его организм, но всё не так просто. Многие пытались и безуспешно. Многие не стремились пополнять ряды ночных созданий, но… я оказалась среди них.

— Но тебе это нравится.

Хотя и не должно. По крайней мере, таков стереотип, верно? Считается, что бессмертные — угрюмые существа, полные сожалений, которые в любую секунду могут выйти на солнце и прекратить свои мучения. Но смертельная тоска, бессмысленность, боль и страдания… Всё это не про меня. Я считаю себя везучей, потому что не подвержена скуке. Это может прозвучать глупо, но мне никогда не надоедает смотреть, как меняются листья на деревьях, видеть, как девушки, идя под ручку, хихикают над сообщениями от тех, кто им нравится, находить стоящее стихотворение.

Бессмертие, конечно, может означать глубокие размышления, философское созерцание и неустанный поиск знаний, но для меня всё всегда было наоборот. Мне было так просто погрузиться в повседневность. В однообразие. Бездумно смотреть в окно. Кроссворд, прогулка под дождём, хорошо написанная книга. Цветы в цвету.

Может быть, аббатиса была права, и я чересчур романтизирую мелочи — хотя, если память мне не изменяет, выразилась она примерно так: «Жизнь, Сестра Этельтрита, это не красочная сказка про рыцарей. Перестань витать в облаках и заниматься ерундой, иди-ка, дитя, вычисти отхожее место». Тем не менее, я приучила себя жить моментом и быть довольной жизнью, даже в одиночестве. Я научилась ценить маленькие радости, например, делать чью-то жизнь лучше, предлагая помощь или улыбку, вести лёгкую беседу, смеяться над глупыми шутками.

Временами я ощущаю одиночество. Порой мне хочется чего-то большего — что бы под этим ни подразумевалось.

Не всё в моей жизни безупречно. Но я способна найти в ней собственный смысл.

— Да, — подтверждаю я. — Это не было моим решением, но мне нравиться.

— Я испытываю аналогичные чувства, — говорит Лазло, немного подумав.

Я встрепенулась.

— Ты что-то вспомнил?

— Нет. Но твои слова о том, как становишься кем-то против своей воли и при этом стараешься извлечь из этого лучшее… В них есть смысл. Они отзываются где-то глубоко внутри.

— Понятно.

Мы заканчиваем трапезу в тишине — то есть, он быстро закидывает еду в рот, а я тереблю изношенные края салфетки со стола, которую нашла в ящике. Потом он встаёт и идёт к раковине мыть посуду, будто по привычке, будто так и должно быть после ужина. Я невольно начинаю гадать, кто же его этому научил.

Возможно, он женат. Может, пока я крутилась возле падающих гильотин во время Великого террора7, чтобы получить хорошую дозу крови из тех, которые и так умрут (не люблю, когда еда пропадает), Лазло женился на коллеге на берегу моря. Может, его супруга сейчас вся извелась из-за него, ворочаясь на их супружеской кровати, потому что он до сих пор не вернулся и…

Мой поток мыслей обрывается, и меня накрывает паника.

— Всё хорошо? — спрашивает он, всё ещё протирая использованные нами тарелки, словно услышал, как в моей голове произошёл взрыв.

— Да, — говорю я. Но на самом деле нет. Потому что я только что вспомнила кое-что действительно важное.

В этой квартире ни одной кровати.

Вампиры не спят.

Это часть нашего проклятия — нет ни сна, ни покоя, ни передышки от наших злодеяний. Мы приговорены навечно смотреть на пустые стены и анализировать свои поступки, чтобы искупить наше бытие. Для самонаказания нет предела.

Но моё крайне категоричное мнение таково: я ни в чём не провинилась, по крайней мере, с того момента, как перешла на строго сволото-тарианское питание. Поэтому я учтиво покинула этот междусобойчик самобичевания и посвятила это время решению судоку.

Хотя в моей квартире есть спальня (в основном заваленная одеждой, книгами и всяким барахлом, которое я собирала годами, постоянно начиная и бросая разные хобби), кровати там нет.

Что, как я сейчас осознаю, всего на чуточку менее подозрительно, чем поставить гроб посреди комнаты.

— Ты лошадь, — заявляет Лазло, оглядывая комнату за моей спиной, скрестив руки на груди.

— Как ты помнишь, что лошади спят стоя, но забыл, что такое глютен?

— Может, глютен — ещё один мой «заклятый враг». — Он скептически окидывает взглядом мои наборы для плетения браслетов дружбы, а потом возвращается в гостиную. — Ты спишь на диване, — сообщает он своим обычным сухим, не терпящим возражений тоном.

Не спрашивает, а констатирует факт.

Я решаю подыграть:

— Само собой. Но ты можешь его занять. Кажется, где-то здесь у меня был надувной матрас (на самом деле, я знаю, что его нет), так что я могу…

— Нет.

Я останавливаюсь, на мгновение потеряв дар речи.

— Нет?

— Мы оба спим на диване, — объявляет он. — Вместе.

— Мы не можем спать вместе.

— Это запрещено законом?

— Нет.

— Тогда мы спим вместе.

Да чтоб его.

— Нет, не спим. Что, если у тебя есть семья? Как к этому отнесётся твоя жена? Как дети отреагируют на то, что папочка ночует на одном диване с…

— Я не женат, — говорит он с полной уверенностью. — И детей у меня нет. Есть вещи, которые мужчина просто знает о себе.

— Вот как? — уточняю я, приподняв бровь.

— Вот так. — Он отворачивается и начинает убирать все подушки с дивана, чтобы освободить максимум пространства.

— Из чистого любопытства, — цепляюсь я, раздражённая, — что ещё «мужчина просто знает о себе», несмотря на внезапную амнезию? Дату последней колоноскопии? Какая марка лобзика лучшая? Как собрать любительское радио… Какого черта ты…

Он совершенно ясно хватает меня за запястье и тянет к дивану. Это должно было спровоцировать мой рефлекс борьбы и заставить меня вдарить ему лбом в переносицу, но по непонятной причине я не сопротивляюсь. Мгновение спустя я уже в лежачем положении, крепко зажатая между его телом и спинкой дивана.

— О, — вырывается у меня.

Только это: «О».

Ответом Лазло служит невнятное мычание, после чего его хватка становится крепче. Я чувствую, как каждый мускул его тела прижимается ко мне, и это должно быть совершенно новым и тревожным опытом, но всё это кажется до ужаса знакомым.

В конце концов, мы уже были с ним в такой непосредственной близости.

Во все те разы, когда он пытался меня убить.

— Не думаю, что нам стоит…

— Молчи, — мягко произносит он.

Он горячий, как солнечное ядро. Я, видимо, его полная противоположность, потому что он бормочет о моих ледяных конечностях и о том, как моё бедное тело растеряло все запасы витаминов, и как нам это теперь исправить?

«Если бы ты только знал», — мрачно думаю я, пытаясь высвободиться, но без особого усердия. Потому что на самом деле это невероятно приятно. Быть в его объятиях, будучи прижатой и защищённой. Это заложено эволюцией: мой вид устроен так, чтобы наслаждаться маленькими, тесными пространствами, куда не проникает солнце. И надо признать, этот конкретный истребитель обеспечивает меня этим в полной мере.

Это уютно. И уют — это приятно. А приятное — те самые мелочи, которые приносят счастье — это то, что учишься ценить, прожив примерно тысячу четыреста лет.

И всё же.

— Этим ты, вероятно, разрушаешь свой многолетний брак, — бормочу я, уткнувшись в неудобный бицепс. — Надеюсь, стопы у тебя красивые.

— Почему?

— Придётся продать кучу их снимков, чтобы оплатить услуги адвоката по разводам. — Он тихо мычит, спокоен, явно уверенный в красоте своих пальцев. — Лазло, ну правда, это плохая идея.

— Перестань ёрзать, я засыпаю.

— Разве ты не отсыпался весь день? — бормочу я, возможно, грубее, чем он заслуживает с его сотрясением. Поздно доходит, что мне надо притвориться, что я дышу. — Послушай, поскольку ни один из нас не уверен в статусе твоих отношений, я считаю, что…

Меня прерывает раздражённый вздох, и он ещё сильнее прижимает меня к спинке дивана, прижимаясь так, что… О, черт. Это кол у него кармане, или он просто рад меня видеть?

— Этель, прекрати.

— Что прекратить? Я всего лишь…

— Эти байки про насекомых, про работу, про заклятых врагов. Можешь не раскрывать мне правду, но перестань притворяться.

— Притворяться кем?

Он тяжело вздыхает.

— Я могу не помнить своего имени или того, кто я такой. Но я не смогу быть рядом с тобой и при этом не знать, что ты для меня значишь.

Секундой позже он засыпает, а я целых восемь часов не свожу глаз с зигзагообразного узора диванной обивки, тщетно пытаясь не наслаждаться теплом его тела и понять, что он хотел сказать своими последними словами.

На утро я с ужасом осознаю, что Лазло снова нужно будет накормить. И через пять часов — а то, и меньше, учитывая его комплекцию — снова по новой. Потому что его вид питается несколько раз в день.

Абсурд.

Примерно за полчаса до восхода солнца я осторожно выбираюсь из-под него и тайком иду в круглосуточный магазинчик на углу. Покупаю яйца, бекон, овощи, пасту, фрукты и какие-то «Pop-Tarts», которые, похоже, изобрели пока я моргала. Я не спеша иду обратно домой, недоумевая, как человечество сумело эволюционировать дальше стадии собирательства и охоты, учитывая абсурдное количество времени, отведённое для приёма пищи.

«А вот я, — довольно думаю я, похлопав себя по спине, — пила кровь последний раз пару недель назад (парня, который работал посредником в исполнительном совете «Nestlé»), и, если не возникнет непредвиденных обстоятельств, мне хватит этого на три-четыре недели».

Однако что-то внутри меня подталкивает: А не попробовать ли крови Лазло? Лакомой. Густой, насыщенной и ни с чем не сравнимой. Она ощутимо ляжет в желудке, напитает силой твои нервные окончания, и тебе наконец станет настолько тепло, что…

Я даю ментальную пощёчину этому глупому внутреннему голосу и радуюсь, что меня отвлекли вопросом:

— Сладость или гадость?

Я опускаю взгляд и вижу очаровательную маленькую девочку, смотрящую вверх на меня. На ней чёрная мантия, а её накладные клыки сияют белизной на фоне темной кожи. Кто-то нарисовал блестящую, на удивление реалистичную струйку крови в уголке её рта. Рядом с ней стоит белокурый мальчик с предметом, подозрительно напоминающий деревянный кол.

— Прошу прощения, — говорит одна из женщин, стоящих за ними. — Эй, вы двое. Мы в школу опаздываем. И нельзя выпрашивать сладости посреди дороги…

— Ничего страшного, — говорю я с улыбкой, присев на корточки. — Мне нравятся ваши костюмы, — говорю я детям.

— Благодарим, — важно говорит девочка. — Когда вырасту, я стану вампиром.

— А я истребителем вампиров, — заявляет мальчик. — И мы поженимся.

Я прикусываю язык.

— Желаю удачи, — бормочу я, потому что она явно им пригодиться. Я вынимаю пачку «Pop-Tarts» (со вкусом поджаренного зефира) из своей эко-сумки «Спасите пчёл» и делю всё содержимое поровну между их рюкзачками. Судя по их объятию, угощение было воспринято на ура.

Извини, Лазло. Но они, по крайней мере, никогда не клялись растерзать меня и истребить мой род, так что они заслужили эти пирожные больше, чем ты.

Вернувшись, я застаю его бодрствующим на кухоньке.

— Ты рано вышла, — говорит он, как будто абсолютно нормально встречать меня с голым торсом после душа. — Ты ранняя пташка.

Ха. — Да, именно.

— И ты выспалась.

— Так и есть. — Меня это уже не столько раздражает, сколько смешит — его манера утверждать что-то обо мне, вместо того, чтобы спрашивать, и это меня немного напрягает. И не меньше, чем то, что он уже задвинул и закрепил все плотные шторы, хотя до рассвета ещё пять минут.

— Как ты узнал…

— У тебя аллергия на солнце, — просто говорит он, будто это всё объясняет, и затем встаёт, чтобы забрать у меня сумку и начать раскладывать продукты.

Он здесь всего двенадцать часов, а у нас уже появился какой-то быт.

Мне нужно выпроводить его отсюда как можно скорее.

— Голоден? — спрашиваю я, пока он складывает коробки с пастой в пустой шкаф.

— Очень.

— Сделаю омлет, значит. Это, кхм, займёт время. Может, пока перекусишь этим? — Я бросаю ему яблоко, что оказывается колоссальной ошибкой: Лазло со скоростью вспышки выхватывает нож из деревянной подставки и разрезает фрукт на четыре части.

Прямо в воздухе.

Дольки с глухим стуком ударяются о пол, и мы смотрим на них, погрузившись в долгое молчание.

Затем я прочищаю горло:

— Не знала, что яблоко убило твою семью.

— Я… не хотел этого делать, — говорит он, неуверенно потирая затылок.

— Ясно. Конечно. Ты случайно разрезал яблоко на четыре идентичные части.

— Это был чисто рефлекс. — Он вращает нож с такой ловкостью, что это не напрягало бы меня так сильно, не знай я, что он оттачивал этот навык, только чтобы убить меня. — Но…

— Но что?

Он вставляет нож обратно в деревянную подставку.

— Спроси я тебя, почему я так хорошо владею ножом, ты бы ответила, что всё дело в моём опыте борьбы с вредителями?

Я с усилием сглатываю. Довольно тяжело обманывать человека, который знает, что ему врут, но… что мне остаётся?

— Не могу предложить иного объяснения.

На этот раз его вздох едва уловим, но губы сжимаются в тонкую линию.

— Тогда я не буду спрашивать, Этель.

Он нагибается за яблоком, а я приступаю к его яичнице, размышляя, когда это я так растеряла навык морочить людям голову.

— Не знал, что яйца убили твою семью, — говорит он мне, когда я разбиваю третью скорлупу о бортик миски. В последний раз, когда я делала омлет, у меня не было вампирской силы, и требуется время, чтобы приспособиться, но…

— Я справлюсь, всё под контролем, — протестую я, но не успеваю исправить ситуацию, как Лазло оказывается позади меня, аккуратно забирает яйца из моих пальцев и перехватывает инициативу. Его руки обхватывают меня с двух сторон, а подбородок едва задевает мою макушку, пока он работает быстро, уверенно, с той будничной грацией, которая одновременно меня восхищает и раздражает.

Мне стоило было напрячься и оттолкнуть его, но моё тело уже привыкло к его близости. Силе. Теплу. Ощущению единения. Я делаю вид, что не заметила, как он прижался губами к моему затылку, прежде чем отойти к плите, чтобы пожарить омлет из такого количества яиц, что их хватило бы семье из пяти человек на две недели.

— Мне приснился сон, — говорит он, стоит нам сесть за стол. Моя отмазка на сегодня: я не завтракаю. Лазло даже не стал реагировать, словно ему известно, что каждое моё слово, скорее всего, ложь.

— Что за сон?

— Не знаю. Может, воспоминание. Но ты была в нём.

У меня всё внутри холодеет.

— Ты рубил меня ножом на четыре части?

— Мы танцевали.

Я расслабляюсь.

— Танцевали… в ночном клубе?

Он сверлит меня недовольным взглядом, будто прекрасно знает, что такое клуб, и нога его никогда туда не ступит.

— В более официальном месте, — отвечает он, жуя. — Мне понравилось твоё платье. — На его лице возникает улыбка. Она становится личной, нечто только между Лазло и его собственными мыслями. — Очень.

— Мы никогда не танцевали, так что это не может быть воспоминанием, — говорю я, не зная, что чувствовать: смущение, облегчение или лесть. — В любом случае, я предполагаю, тебе не терпится вернуться к себе, так что…

— Нет, — заявляет он, решительным и довольным тоном. Без тени сомнения.

«Ради Бога, Лазло, оставайся, сколько влезет», — думаю я. Но без особой злости. Какая глупость. Чем дольше он здесь пробудет, тем лучше меня узнает, и тем проще ему будет отследить меня, когда к нему вернётся память.

Я скриплю зубами и плюхаюсь на диван, хватая первый подвернувшийся журнал с судоку. Это не шутки. Как только он вспомнит, кто он такой, мне придётся искать новое жильё, и…

Диван ощутимо прогибается, когда Лазло устраивается рядом со мной, всё ещё полураздетый. Татуировка маски над его сердцем двигается при каждом движении, словно зазывая меня вспомнить, где я её видела. Затем он берёт мой журнал с судоку и карандаш, и начинает заполнять сетку с поразительной скоростью.

Я хлопаю глазами. Затем спрашиваю, едва сдерживая восторг:

— Любишь судоку?

— Что?

— Эта квадратная штука, которую ты заполняешь, — я наклоняюсь ближе к нему. — Я не думала, что ты… — резко закрываю рот. Открываю снова. — Ты просто написал цифры наугад?

— И я не понимаю, что тебе в этом нравится.

— В чём?

— В придумывании ряда цифр. Такое-себе развлечение.

— Нет. Нет, в этом есть своя логика… Да нет же. — Следующие два часа я трачу на то, чтобы научить истребителя вампиров, созданного для уничтожения моего рода, правилам заполнения сетки судоку. Он оказывается достаточно способным, и мне неприятно это признавать.

— Вот, значит, как мы проводим наш день, — говорит он спустя время.

— Мы? — переспрашиваю я, нахмурившись. — Мы обычно не проводим дни вместе.

Он улыбается так, будто вообще не слышал моих слов.

— Я серьёзно. Мы редко… — я замолкаю, потому что он берёт прядь моих волос между пальцами и нежно поглаживает её, наблюдая, как светло-рыжий оттенок играет на его бледной коже. Он тихо произносит что-то на другом языке, который я понимаю, но делаю вид, что нет, потому что это не…

Не может…

Что вообще…

Он небрежно заправляет прядь волос мне за ухо. Его прикосновение одновременно новое и привычное, обжигающее и нежное.

— Клубничный блонд, — говорит он про себя. Затем спрашивает: — Мы редко что?

Вампиры не краснеют. Нам не хватает на это крови. И я благодарю того, кто проклял нас, за это маленькое спасение, отвожу взгляд и бормочу:

— Ничего.

Лазло реагирует на толпы детей в костюмах, взрослых, сидящих на крылечках и раздающих сладости, и на тыквы с вырезанными лицами, отбрасывающие насыщенный золотой свет на окрестности, простым, невозмутимым кивком. Я не знаю, помнит ли он, что такое Хэллоуин, или думает, что это обычное дело в Вест-Виллидж, но он готов участвовать, и я не могу сдержать смех.

— Какие у вас острые зубы, — говорит он группе маленьких вампиров, которые протягивают к нему корзинки. А потом раздаёт им часть денег, которые я нашла в заднем кармане его джинсов перед стиркой — одни стодолларовые купюры.

Я беззвучно извиняюсь перед озадаченными матерями и спешно увожу Лазло прочь.

Мой вид, что неудивительно, является самым популярным выбором костюма в этом году. Я бросаю взгляд на Лазло, гадая, освежают ли эти костюмы его память, но всё, что он говорит:

— Я голоден.

Он съедает хот-дог. Затем яблоко в карамели. И ни разу не спросил, хочу ли я есть, или хотя бы откусить кусочек.

Думаю, он сыт по горло моим враньём. И предпочёл, чтобы я молчала, чем врала. Что я и делаю. Когда группа соблазнительных Лизунов8 пытаются пройти между нами, он хватает мою руку и притягивает к себе, и не отпускает, даже когда предсказательница будущего предлагает нам сделать расклад для влюблённых.

— Мы не пара, — говорю я как раз в тот момент, когда он важно заявляет: — Я мужчина, и я сам решаю свою судьбу.

Предсказательница многозначительно смотрит туда, где его рука сжимает мою.

— Неважно, — говорит она. — Ваши судьбы уже сплетены воедино.

Я хмурюсь и позволяю Лазло увести меня вперёд, наблюдая, как толпа меняется: на смену милым детям приходят взрослые в откровенных нарядах, пьющих сомнительный алкоголь из плохо замаскированных стаканчиков.

— Мне нравится, — говорит он, когда мы сворачиваем в узкий, полупустой переулок, чтобы избежать дальнейшей толкучки. — Будем делать это чаще.

— Хэллоуин бывает лишь раз в году, — говорю я, прислоняясь к стене. — К следующему ты вспомнишь достаточно о себе, чтобы провести его с… с теми, с кем ты обычно это делаешь.

Он смотрит сверху вниз, терпеливо и с улыбкой, скрестив руки. Шагает ближе.

— Просто скажи мне, Этель.

— Сказать тебе…?

— Кто мы.

Я слегка выпрямляюсь.

— Мы люди. Я думала, ты это знаешь.

— Кто мы друг для друга, — разъясняет он, с интонацией, которая говорит: «Давай, Этель, хватит тупить», и за которую я, наверное, должна бы обидеться.

Но я действительно туплю. А он на удивление терпимо относится к этому.

— Мне переформулировать для тебя, кто такие заклятые враги по работе? — спрашиваю я игриво.

Его улыбка только становится шире.

— Мне кажется, ты тоже устала.

— От чего?

— От этой лжи.

Я опускаю глаза на свои туфли. Поднимаю взгляд на него.

— Откуда такая уверенность в том, что…

— Я же сказал, Этель. Я знаю, что чувствую к тебе. И я знаю, что чувствуешь ты.

— И что же это за чувства…

Он наклоняется ко мне не спеша, так что я могла бы его остановить, если бы захотела, но мне не до таких мыслей — ни до того, как его губы коснулись моих, ни после. Я целовала и была целованной многими. Но никто из них не был, по своей первооснове, на молекулярном уровне, подобен мне. Никто, чьи прикосновения, запах и тело я изучала на протяжении столетий, в бесконечных боях и смертельных схватках.

Никто из них не был похож на Лазло.

«Пожалуй, в этом и вся проблема», — думаю я. Проведя столько времени на этом свете, редко испытываешь что-то новое. Но ничто не было так приятно, как нога Лазло, проскользнувшая между моих, припирая меня к стене. Как тепло его ладоней, обхвативших мою поясницу и затылок, чтобы притянуть меня к нему. Как его язык, не мешкая, скользнул по моему.

Я не в силах остановить нас. Вместо этого поднимаю руки, хватаю его рубашку и углубляю поцелуй. Прижимаюсь к нему всем телом и слышу, как он тихо и довольно стонет. Я трусь своим центром о его бедро, пока его прерывистое дыхание обжигает моё ухо, и он шепчет:

— Этель.

Это не моё настоящее имя. Не тот вариант, которое любит использовать Лазло, который помнит, кто я. И это наконец стало тем ведром ледяной воды, в котором я нуждалась.

Я отталкиваю его, уперевшись ладонями в его грудь. Он пятится, тяжело дыша, его лицо выражает смесь восторга и возмущения.

Черт.

— Нет, я… Нет. — Я качаю головой. — Так нельзя. Я не могу поступать так с тобой.

Он нахмурился.

— Тебе ничего не нужно делать. Действую я. По отношению к тебе.

— Ты… — Я хочу закрыть лицо руками от отчаяния. — Ты даже не помнишь, кто я. Ты забыл, кто ты сам. Это… Я же, по сути, вожу тебя за нос, и…

— Я в курсе. Ты чудаковатая. И совершенно не умеешь врать, и плохо хранишь секреты. Но мне плевать.

— А не должно быть. Ты не можешь соглашаться на отношения с человеком, который не был честен насчёт своей личности, и…

— Нет ничего такого, что я мог бы узнать ни о тебе, ни о себе, что заставило бы меня желать этого меньше. — Он говорит это надменно и уверенно, не оставляя места для споров.

Я это ненавижу.

К сожалению, я чувствую, что могла бы это полюбить.

Он снова подходит ближе.

— Я знаю, мы делали это раньше, Этель.

— Нет. Нет, не делали. С чего ты…?

— Твой аромат, твоя кожа, твои волосы — всё мне так знакомо, и всё запечатлено в моей памяти. И ты снишься мне — снится именно это. Столько снов, и все такие разные, мы, должно быть, делали это миллион раз, совершенно разными способами. Расскажи мне, что ты скрываешь, давай решим это, а потом повторим это ещё миллион раз. — Он замолкает, когда мужчина в маске пьяно спотыкается, забредая в наш переулок. — Не сейчас, — велит он незваному гостю, прежде чем снова повернуться ко мне.

— Вообще-то, сэр, — говорю я визгливо, паникуя и стремясь завершить разговор, — это место целиком ваше. Мы с моим другом как раз собирались расходиться.

Лазло закатывает глаза, но человек в маске Эдварда Каллена кивает в знак благодарности и подходит ближе.

И вот тут меня начинает что-то беспокоить. В его походке есть нечто странно знакомое. В лёгкости движений. В скорости…

— Это ты, — шепчу я.

Я едва успеваю оттолкнуть Лазло с дороги, прежде чем вампир, который два дня назад пытался меня убить, снова нападает на меня.

Я, пожалуй, переоценила свою удачу со смертью Вампира-Подростка-Отморозка. В этом плане хэллоуинская толпа — одновременно и благословение, и проклятие.

Плюс в том, что громкая музыка и веселье скрывают звуки нашей борьбы, так что никто не полезет вмешиваться и не погибнет случайно. Минус в том, что я осталась без поддержки. А это проблема: несмотря на первое впечатление, вампир, пытающийся меня убить, очень, очень сильный.

Когда мы встретились тогда, в Центральном парке, он, наверное, был либо ранен, либо голоден. Теперь он в форме, и я с трудом отражаю его нападение. Он атакует меня бесшумно и точно, без той неуклюжести, что была две ночи назад. Он не из моего рода, но с такой силой я должна отказаться от ярлыка Подростка-Отморозка и признать, что он как минимум мой ровесник.

Вот насколько равны наши силы.

Я бью его своим кинжалом, стремясь обезвредить его окончательно, и раздражённо рычу, когда он выбивает оружие. Мимо переулка проходит группа подростков, видит копошащиеся силуэты и издаёт вульгарные, похабные звуки.

— Снимите уже комнату, неудачники!

Да, со стороны может показаться, что мы целуемся, но я лишь хочу сбросить с себя этого вампира и проверить Лазло, который не поднимался с тех пор, как я оттолкнула его к стене.

Я собираю все силы и мощным толчком забрасываю Взрослого-Отморозка прямо в мусорный бак. Когда он не выскакивает обратно, я мчусь к Лазло, опускаюсь на колени и откидываю волосы с его лба.

Он без сознания, и у меня обрывается сердце. Я знаю, что это его не убьёт. Но он может забыть ещё больше о себе. Его разум так уязвим… ко всему на свете, и меня охватывает тревога, сожаление и чувство, очень напоминающего отчаяние.

— Ты как? — я трясу его без толку. — Лазло? Я…

Когтистая рука хватает мой свитер сзади и оттаскивая меня. Мир переворачивается, и спустя мгновение вампир нависает надо мной.

— Ты на моей территории, — рычит он, своими же зубами изодрав себе губы и язык. Его глаза почти полностью молочно-белые, за исключением одних лишь зрачков.

Я ошибалась. Он не юнец, и он не мой сверстник. Этот вампир как минимум на целое тысячелетие старше меня. Его сила безумна и невозможно её предугадать. Я понимаю это, когда он молниеносно впивается клыками мне в сонную артерию, и моя кровь начинает бить фонтаном.

Боль пронзает меня, и я издаю крик. Моя шея пульсирует, как в огне. Он просто пиздец какой древний. Вот почему ему так легко меня победить. Я пытаюсь сбросить его, но он намертво прижал меня к земле.

— Да что с тобой не так? — сердито шиплю я.

— Ты должна была уйти, когда был шанс.

— Пошёл ты. Я заняла это место первой.

Его улыбка клыкастая, как у акулы.

— И будешь последней.

Он распахивает свою пасть шире, смешивая слюну с кровью, когда наклоняется, чтобы снова впиться в мою вену, и…

Она отваливается.

Его голова, то есть.

Сначала она пошатывается на шее, свисает вперёд и катится прочь.

Вампир падает на меня липкой массой. Я отталкиваю его гибкое тело, чувствуя металлический запах крови, смешанный с прелым запахом мусора за нашей спиной, и поспешно вскакиваю, пока его жидкости не пропитали мою одежду.

— Какого… — И тут я замечаю, что Лазло очнулся. Стоит за обезглавленным Древним-Отморозком, с кинжалом в руке. Но он смотрит не на дело своих рук.

Нет: он смотрит на меня.

Я хочу сказать: «Спасибо». И: «Ты цел?» И: «Он ещё не мёртв. Мы должны выставить его на солнце».

Но свет в его глазах, новый и древний одновременно, подсказывает мне, что мои объяснения не требуются. Он уже в курсе. Убийство вампиров для него — второе амплуа, а может, и первое.

Я открываю рот, но сразу же закрываю, не зная, что сказать. Мне неожиданно хочется расплакаться, и я не понимаю, отчего.

Пока Лазло не произносит: — Этельтрита.

Моё имя. То, что дала мне мать. Наверное, потому, что тогда, тысячу лет назад, оно было на пике моды.

Это может означать лишь одно.

Вот почему я, не сказав ни слова, нападаю на Лазло Эньеди.

За столетия я сражалась с Лазло больше раз, чем могу сосчитать. Если в чём-то я и уверена, так это в том, что в физической силе и боевом мастерстве мы равны.

Поэтому непонятно, как могло пройти всего две секунды с начала моего рывка до момента, когда лезвие кинжала коснулось татуировки на его шее.

Да, он немного побит. Но и у меня всё ещё сильно кровоточит место укуса вампира, а это значит, что мы оба не в лучшей форме.

И вот я стою. Смотрю на него, приставив нож к горлу, без труда прижимая его крупное тело к стене. Наконец, мне предоставился шанс вырезать его из моей жизни раз и навсегда.

Свобода была бы колоссальной. Пройдёт, может, пятьдесят, а то и целая сотня лет, пока Гильдия не найдёт нового истребителя на наш род. Я получу десятилетия без необходимости оглядываться. Без переездов на другие континенты из-за раскрытого убежища. Десятилетия спокойствия.

И всё же, я медлю.

Сделай же это. Сейчас же. Он не тот человек, который храпел тебе на ухо в два часа ночи. Который сделал вид, что забыл правила криббеджа9, как только ты начала побеждать. Не тот, кто целовал тебя. Он бы не сделал ничего из этого, если бы помнил, кто ты. Ты ему отвратительна. Он ненавидит тебя. Его единственное предназначение — это уничтожить тебя, что…

Не объясняет, почему его взгляд внезапно стал таким мягким. Или почему вместо того, чтобы оттолкнуть меня или дать отпор своим оружием и использовать свою силу, он так ласково ко мне прикасается. Он поднимает руку, обхватывает моё лицо и нежно поглаживает мою скулу.

— Что ты…? — говорю я дрожащим голосом. И не могу закончить начатый вопрос.

— Этельтрита, — спокойно произносит он. Его голос не изменился с момента нападения, и всё же он звучит совершенно иначе. Он — мужчина, спасший мою жизнь два дня назад, целовавший меня, тот, кто убрал беспорядок, устроенный мной на кухне, но сейчас он нечто большее. — Если хочешь меня убить, я не буду сопротивляться. Но прежде мне нужно, чтобы ты сказала кое-что.

Я в полном смятении. Словно меня кружат с завязанными глазами, чтобы посмеяться над тем, как я спотыкаюсь и падаю на колени. Я точно что-то упускаю. И уж точно не знаю, почему позволяю ему придвинуться ко мне ещё ближе, когда из-за его собственных движений лезвие моего ножа впивается в его горло, рассекая кожу. Запах его крови обволакивает меня, искушающе сладкий. Его губы касаются моего уха, и он спрашивает:

— Как думаешь, куда я попаду после смерти?

И тогда я вспоминаю.

Его Превосходительство, Герцог Аурелио Корсини, был превосходным человеком, полностью соответствуя своему титулу.

И весьма эксцентричным. Я знала его примерно пятьдесят лет и поэтому ничуть не удивилась, что всего спустя три месяца после его кончины, дочери решили устроить бал-маскарад в его честь.

Без сомнения, именно этого он бы и пожелал.

Мы с ним впервые встретились, когда он был ещё ребёнком. Герцог возвращался из поездки по Апеннинам, путешествуя по тосканской деревне, когда на него и его свиту напала банда разбойников. Обычно я бы не вмешивалась в дела аристократии. Но наступили сумерки, и я была голодна. С самим домом Корсини мы не имели особой дружбы, зато эту конкретную шайку бандитов я откровенно презирала. Пытать почти двадцать людей с таким извращённым удовольствием было, мягко говоря, дурным вкусом.

В итоге я перебила с полдюжины негодяев, напилась их крови до самого пресыщения и, когда последнее обескровленное тело упало наземь, заметила, что не все из свиты герцога были так уж мертвы.

— Благодарю вас, — сказал мне юный мальчик, чей голос звучал поразительно твёрдо. Ему едва ли было больше семи-восьми лет. Он должен был бежать с криками в Тосканские холмы. Вместо этого он держал за руку быстро холодеющий труп своей няни. — Они очень плохо обращались с ней. Я рад, что вы их наказали.

Его рассуждения были логичными, а я была слишком сыта свежей кровью, чтобы волноваться из-за того, что меня раскрыли. В лунном свете я увидела блеск упрямых слёз в глазах мальчика, и прониклась к нему симпатией.

Поэтому спросила: — Хочешь, я провожу тебя домой?

— Пожалуйста, миледи.

И на этом всё. Когда я оставила его у ворот палаццо, он спросил, приду ли я к нему снова. «Пожалуйста», — добавил он, и только поэтому я дала обещание. Когда ему стукнуло пятнадцать, я навестила его, будучи уверена, что он забыл обо мне. Но он всё помнил и принял меня при своём дворе. Он никогда не требовал объяснений моим поступкам или моей сущности. Никогда не упоминал увиденное или то, что я оставалась неизменно молодой.

И всё же, он понимал, что я отличаюсь от него. Он задавал мне вопросы об истории и смысле существования. Он постоянно искал моей компании и возможности побеседовать. Он даровал дружбу и защиту, не требуя ничего взамен.

Это было освежающе. За все века нашлась лишь горстка людей, которым я показала свою истинную природу. Увы, сталкиваясь с реальностью бессмертия, люди либо начинали видеть в этом символ зла, либо требовали часть этого для себя. Но не герцог, который видел меня такой, какая я есть, и дарил только принятие, позволяя мне чувствовать себя чем-то большим, чем просто порождением чьих-то кошмаров.

Я любила его всем сердцем и знала, что мне будет его не хватать. Поэтому самым малым, что я могла сделать, — это было надеть традиционную маску Коломбины10, появиться на том чудном балу, который дочери давали в его честь, и наблюдать, как приглашённые напиваются вином, рассказывая непристойные байки о нём.

— Вы были лично знакомы с герцогом? — спросил низкий, итальянский, но с заметным акцентом, голос. Ещё один гость, приехавший издалека, чтобы почтить его память.

Я прислонилась к каменной стене в зале. Повернувшись, я увидела высокого, широкого в плечах мужчину, которого прежде не замечала. На нём были плащ цвета древесного угля, такого же цвета треуголка11 и чёрно-золотая маска «вольто»12, полностью скрывающая лицо.

Мой первоначальный инстинкт был необъяснимым, но предельно чётким: извиниться и уйти. Вернуться в таверну, где я уже решила остановиться на день. Но это был всего лишь инстинкт. Он был мимолётным, и я тут же его пресекла.

— Да, была. А вы?

Он кивнул, но сказал:

— «Друг моего друга» — вот более подходящее определение. Вы, видимо, знали его лучше меня.

Я улыбнулась, хотя сердце сжалось от печали.

— Он был добрейшим человеком. Большая редкость.

— Добрые люди?

— Доброта в целом.

Ансамбль, включавший лютню, клавесин и виолу, начал играть прекрасную, медленную композицию, явно приглашая гостей танцевать сарабанду13. Когда мужчина протянул мне руку, я удивилась и замешкалась. Мои танцевальные па, вероятно, устарели на пару десятков лет, и я вряд ли сумею подстроиться под других танцоров.

Зато герцог бы очень оценил и посмеялся над тем переполохом, который я собиралась там устроить.

— Прошу, — сказала я, улыбнувшись. И сразу стало ясно: зря согласилась. Но половина гостей уже была навеселе, и мужчина вёл меня уверенно, пока я не стала менее неуклюжей, направляя в нужную сторону. Однажды он даже схватил меня за талию, удержав от столкновения с девушкой в костюме Арлекина. Возможно, мне следовало бы ахнуть от такой наглости, но я не нашла в себе сил, чтобы возмутиться. А когда настала очередь другой пары выходить на середину, он тихо спросил:

— Герцог был вашим любовником?

Вопрос был немного неприличным, но я полагала, что мужчина перебрал вина или просто следует итальянской привычке совать нос не в свои дела. Так или иначе, я не обиделась. Мне нравился его низкий, хрипловатый голос, линия плеч и тихие вопросы. Настолько, что я поймала себя на мысли: Когда я в последний раз заводила любовника? Годы. Десятилетия назад. А когда хотя бы задумывалась об этом?

— Нет. Мы не подходили друг другу как пара. Он был для меня гораздо важнее.

— Друг не может быть важнее любовника.

Я повернулась, чтобы взглянуть на мужчину — бессмысленно, потому что я не видела ни малейшего участка его кожи, а значит, было невозможно прочесть его намерения. Более того, я не могла вот так взять и объяснить ему, почему герцог был такой особенной фигурой в моей жизни. Но я всё равно попыталась.

— Некоторые жизни проживаются в тени. Они незаметны для большинства. И когда встречается человек, который видит эти жизни в их истинном свете, признает их реальность, который напоминает, что в разных способах бытия есть своя ценность… Минута такого признания стоит больше, чем тысяча ночей рядом с любовником. Разве вы не согласны?

Пришло время снова нам выйти в круг, но мужчина застыл на месте, как только я сделала шаг. Даже когда я потянула его за руку, напоминая, что время выходить, он остался неподвижным. В тени маски его глаза казались тёмными и непроницаемыми.

— Вы в порядке? — спросила я.

Но он молчал и не шевелился. Спросил лишь:

— Где он, по-вашему сейчас?

— Кто?

— Герцог. Как думаете, куда он попал после смерти?

— Ах… — я прикусила внутреннюю сторону щеки, не зная, что сказать. Честно говоря, я была в полном неведении. Можно было бы подумать, что бессмертие даёт ответы о загробном мире, но это не мой случай. Я не знала, есть ли что-то после смерти. Если есть, сомневаюсь, что меня, проклятую, там примут. — Не знаю. Но сомневаюсь, что это важно.

— Сомневаетесь?

Я покачала головой.

— Герцог был добрым человеком, который заслужил любовь и благодарность многих. Он будет жить вечно благодаря воспоминаниям тех, кто его пережил. Я буду помнить его, пока жива, и пока он в моём сердце — он здесь. С нами.

Я улыбнулась мужчине, но улыбки в ответ не получила. А когда я снова отвернулась — он исчез, скрывшись в ночи.

Я не удивлена, что мне понадобилось столько времени, чтобы установить связь между мужчиной на балу и Лазло.

Да, маска, вытатуированная на его сердце, является точной копией той, что была на мне. Но я прожила много жизней, и вещи забываются быстрее, чем люди или пережитое. На самом деле, я очень мало думала о той беседе в садах за последние века и уж точно не вспоминала её чаще, чем о случайной искре, оставленной упущенной связью. Неком сожалении. Ощущении потерянных возможностей.

Ничего по-настоящему важного.

Моя рука бессильно опускается, и я отхожу назад, чуть не споткнувшись о вампира, чьё тело уже начало восстанавливаться. Лазло просто смотрит на меня, вытирая кровь с неглубокого пореза на шее. Он стоит спокойно, расслаблено.

Я провожу ладонью по собственной ране, чувствуя, как кожа затягивается.

— Что ты там делал? — спрашиваю я, всё ещё не оправившись от шока. Парад гремит вовсю: звучат духовые инструменты и раздаются крики, прерываемые время от времени жуткими мелодиями, записанными на органе. — Два дня назад, когда ты меня спас. Как ты понял, что я в беде?

Он дарит мне молчаливый взгляд, в котором читается: «Если ты не глупа, то зачем так себя ведёшь?». Затем опускается на колени, чтобы заняться телом вампира, склонив голову, как рыцарь во время посвящения. Снова оставляет себя беззащитным передо мной. Он помнит, кто я, помнит, кто он, но не пытается себя обезопасить.

— Думаю, ты знаешь, — говорит он. — А если нет… то наверняка сможешь догадаться.

Я сглатываю.

— Как давно ты…?

— Достаточно давно.

Я недоверчиво качаю головой.

— Тебе… тебе придётся быть конкретнее.

Я наблюдаю, как он с лёгкостью кромсает вампира на мелкие куски, такие маленькие, что тот точно не успеет восстановиться до рассвета.

— По поводу чего? — Сморщив нос и равнодушно пожав плечами, он пинает останки в то место, где их осветит солнце, как только оно взойдёт.

— Я… По поводу всего.

Лазло тяжело вздыхает, как будто моя неспособность понять его без слов — это неудобство, с которым он смирится из чистой благосклонности.

Он бросает беглый взгляд на праздник, заметный из переулка, а затем переводит его на меня.

— Не думаю, что это лучшее место для разговора.

— А где тогда?

— У меня есть жилье.

— Здесь? В Нью-Йорке?

Он кивает.

— Где?

Он слабо и печально улыбается.

— Вообще-то, через дорогу от тебя.

Мы наткнулись на несколько острых углов, прежде чем наконец нашли ровную поверхность — ею оказался кафельный пол его кухни. Я прижимаю ладонь Лазло к своему рту, крепко присасываюсь к порезу, который он сделал для меня, только для меня, и жадно делаю большие глотки, садясь ему на колени.

Он для меня как желанная добыча — та, которую я выследила, усмирила и завладела. Та, которую решила оставить себе.

Судя по тому, как янтарный оттенок его радужки полностью исчезает за расширенными зрачками, он не возражает. Но чтобы удостовериться, что мы на одной волне, я трусь бёдрами о его тело и наблюдаю, как он выгибается дугой и стонет, словно ему больно.

Да. Определённо на одной.

Секс и кровь всегда существовали для меня в двух отдельных категориях. Наслаждение и насыщение. Прихоть и нужда. Отдельно, обособленно, не пересекаясь. Но это… великолепно. Кровь Лазло, наполняющая мой рот, восхитительна, это жизненная сила и дурманящий наркотик, на который я уже подсела. Никогда ещё я не чувствовала ничего подобного, и причина ясна, когда я делаю ещё один жадный, бесстыдный глоток: это первый раз, когда я пью кровь, добровольно отданную мне.

Меня это так возбуждает, что я стону прямо в ладонь Лазло и слышу его ответный стон. Всё моё тело трепещет от наслаждения при одной лишь мысли, что этот мужчина хочет, чтобы я жила и была здорова, и предлагает мне себя просто потому, что заботится обо мне.

Он не против того, что я пью. Более того, он говорит по-венгерски то, что, по сути, означает «охренеть», «да» и «ещё, пожалуйста». Но он ведь тоже ранен, и я пью слишком много. Я заставляю себя остановиться, отстраняюсь от его плоти и говорю:

— Я не хочу выпить слишком много…

Напрягая пресс, он садиться подо мной и снова прижимает ладонь к моему рту — немой приказ: «Прекрати нести бред и бери столько, сколько тебе нужно». И я повинуюсь. Пока мой замутнённый кровью взгляд не падает на его губы, и я осознаю, что есть нечто, чего я жажду сильнее, чем его крови.

Я отстраняюсь. Он наблюдает, как я слизываю остатки его крови с уголков губ, и стонет в чистой агонии.

— Блять, — хрипло бормочет он, словно заворожённый.

— Могу я… Ты не… Можно мне тебя поцеловать? У меня может быть привкус крови, поэтому, если ты не хочешь…

Он сокращает расстояние между нами, и его губы ласкают мои: неспешно, чувственно, глубоко. Я ощущаю его стон удовольствия прямо на своём языке. Порез на его ладони уже зажил, и одна рука скользит по моей попе, груди, бёдрам, в то время как вторая крепко сжимает мой затылок. Мы оба тяжело дышим, тела слились воедино так тесно, насколько это возможно.

Всё это сумбурно, неуклюже и совершенно ново. Ощущение прикосновений к тому, кто знает твою суть, и чью суть знаешь ты. К тому, кто нравится мне и кому нравлюсь я. К тому, в кого я могла бы влюбиться и кто смог бы полюбить меня в ответ.

Сладость этого чувства проносится сквозь меня, и я смакую её.

— Ты такая красивая прямо сейчас, — говорит он, его мощное тело прижимается к моему, и я чувствую покалывание в позвоночнике, желание прильнуть сильнее, чтобы тереться кожей о его кожу.

И тут меня осеняет: мы же это не обсуждали. Я просто… накинулась на него. Я буквально повалила его на пол, и…

Блин.

— Мы не должны… — начинаю я. И тут же: — Прости. Ты просто предложил мне кровь, а я, кажется, этим воспользовалась, но мы не обязаны что-либо продолжать. Я могу остановиться, если ты…

Он переворачивает нас, и я оказываюсь под ним, и это самое громкое, безмолвное «ни за что, блять», которое я когда-либо слышала. Пол должен быть невыносимо жёстким, но я — расплавленная масса под Лазло, мягкая и податливая, и если ощущение того, что он прижал меня, сводит его с ума, то на меня это действует точно так же. Внутри меня разгорается узел жара и трения, который вытесняет все разумные мысли, и вот мы уже срываем друг с друга одежду, и он ласкает меня повсюду, одновременно яростно и благоговейно, дико и почтительно.

— Пожалуйста, — умоляю я. — Пожалуйста, прошу…

Он трётся о меня. Головка его члена блестит от выделяемой смазки. Она задевает мой клитор, проникая туда, где я уже мокрая.

— Нормально? — спрашивает он.

Я киваю, и вот он уже внутри меня: большой, непостижимый и быстро двигающийся. Всё сразу же отходит на второй план. Время замедляется. Единственное, что я ощущаю, — это стук его сердца в унисон с моим. Его пальцы подрагивают, зарывшись в моих волосах, пока мои бёдра содрогаются, сжимая его бока.

В этом возрасте я думала, что моё тело больше ничем меня не удивит. Никаких новых ощущений.

Как же я ошибалась.

— Охренеть, — шепчет он, обращаясь больше к самому себе. Затем он начинает двигаться: толчки обжигают и отдаются гулом внутри, а мой живот полон самой вкусной крови, которую я когда-либо пила. Он целует меня и говорит, как я идеальна, как долго он этого желал, и что уже знает: он больше не сможет без этого жить. Толщина его члена целиком заполняет меня, приближая к самому краю, пока я не вскрикиваю и не сжимаюсь вокруг него долго и судорожно.

Он кончает вслед за мной, издав глубокий стон, заглушив его прижавшись к моему горлу.

Затем я крепко обнимаю его, пока он переводит дыхание, чувствуя поцелуи, которыми он осыпает мою ключицу, грудь, нежную кожу шеи, и…

Начинаю смеяться.

И всё смеюсь, и смеюсь.

Лазло поднимает голову и сверлит меня взглядом.

— Рад, что самый значимый момент моей жизни кажется тебе смешным.

— Нет, нет, я… Не в этом дело… — Я пытаюсь перестать хихикать, но безуспешно. — Я просто подумала, что нам надо заказать памятную табличку. Повесим её прямо туда, на ту стену.

— Зачем?

— Потому что… Истребитель и вампир. Спят вместе. Это же наверняка впервые за всю историю, да?

Он наклоняется для поцелуя, но я успеваю заметить улыбку на его губах.

Мы с Лазло всё ещё только учимся жить вместе, выстраивать нашу рутину, но это в порядке вещей. Прошло мало времени, и сейчас всё сводится к тому, чтобы узнать, что нам нравится, и затем делать это постоянно.

Вдвоём.

Мы разговариваем. Целуемся. Прикасаемся друг к другу. Путешествуем и остаёмся на месте. Танцуем. Спорим. Готовим. Выбираем книги, фильмы и хорошие стихотворения. Наблюдаем как подрастают растения и распускаются цветы. Мы ездим на природу, в мегаполисы и на фермы, разгадываем кроссворды, ходим по кофейням и музеям.

Мы избегаем других бессмертных, как истребителей, так и вампиров, но легко находим общий язык с людьми-соседями и бездомными котами. Зиму мы проводим на севере, где солнце почти не всходит. Летом отправляемся на юг: Чили и Аргентина. Но вот Хэллоуин…

На Хэллоуин мы всегда возвращаемся домой, на наше место.

Мы сидим на крыльце. Встречаем всех, кто стучится в дверь за угощениями. Наблюдаем за ходом праздника. В начале вечера Лазло съест яблоко в карамели, а позже я выпью немного его крови, и её вкус будет слаще, чем в любой другой день.

— Ты вампир? — спрошу я мальчишку в красивом бархатном плаще, протягивая ему большую плитку шоколада.

Он кивнёт, довольный.

— А я истребитель, — заявит мне его друг.

— Странновато, а? — прошепчет мне на ухо Лазло, притянув обратно к своему тёплому телу. Он сомкнёт длинные руки вокруг моей талии, и я улыбнусь, думая: Странновато. Но случались вещи и почуднее.

1

Аббатство (англ. abbey) — это крупный монастырь или обитель, который является частью церковного комплекса, включающего церковь и здания для монахов или монахинь.

Вернуться