Каждый хороший журналист знает, что для успеха в работе важнее всего не пресс-карта и не блокнот, испещрённый неразборчивыми каракулями. Незаменимы две черты характера: скептицизм и сарказм. И того и другого у меня было в избытке.

Особенно они выручали при работе над такими материалами, как тот, что я сейчас преследовала по сырым и жутким улицам Нового Орлеана.

Мой редактор, Шейн, хотел материал о самых дурно известных городских легендах для нашего хэллоуинского номера. Привидения, королевы вуду, населённые призраками особняки… обычная чушь. Шейн был одержим всем сверхъестественным и никогда не упускал случая отправить меня за доказательствами паранормального явления.

Как убеждённый циник со стажем, я с нетерпением ждала момента, когда напишу об истинном ужасе всего этого: заоблачных ценах на коктейли и туристах, считавших допустимым носить бусы с Марди Гра¹ в октябре.

Чего я не ожидала, так это встречи с ним.

С Даксом Руссо.

Он был высоким, сложен так, будто боролся с демонами ради забавы, и имел угольно-чёрные волосы, которые идеально сочетались с его глазами и общей аурой. Его мускулистые руки были украшены замысловатыми узорами, включавшими таинственные символы и знаки, которые моему неискушённому взгляду казались потусторонними.

То, как они мерцали на его коже, было отчётливо зловещим.

К несчастью, я питаю слабость к высоким, тёмным и дьявольски привлекательным типам. Чем больше красных флагов и вил они размахивают, тем лучше. Именно поэтому с самой первой секунды, когда наши взгляды встретились в момент, как я переступила порог его лавки, я поняла, что у меня проблемы.

«Дом Чернил и Крови» получил удачное название, хотя бы потому, что здесь пахло и тем, и другим. Было холодно, темно, и вид у помещения был почти пещерный, не хватало лишь сталактитов, свисающих с потолка. Стены были увешаны жутковатыми набросками. Нечто извивающееся, твари со слишком большим количеством ног, символы, будто позаимствованные из какого-то древнего гримуара.

Разлёгшись на прилавке, чёрный кот с раскосыми золотыми глазами усмехнулся мне, словно знал все мои секреты.

Дакс поднял взгляд со своего кресла у старого, иссечённого шрамами дубового стола, где он что-то чертил в кожаном журнале. В тот миг, когда наши взгляды встретились впервые, я ощутила внезапный толчок узнавания, словно дежавю.

Что-то, что я не должна была чувствовать к незнакомцу.

Он сузил глаза и окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы, тщательно изучая мою внешность. Это ощущалось откровенно враждебно, что было странно. Обычно люди не раздражались, пока не узнавали меня получше.

— Заблудились?

Его голос был низким и хриплым, словно он пользовался им нечасто. Или пользовался им только для того, чтобы рычать на людей.

Было очевидно, что он понял, что я пришла не за татуировкой.

— Это с какой стороны посмотреть, — я сделала шаг вперёд и откинула с головы намокший капюшон дождевика. — Вы владелец?

Его тёмные глаза сузились ещё у̀же, но он кивнул.

Я достала свою пресс-карту, продемонстрировала с таким видом, будто она что-то значит, и сунула обратно в карман.

— Я пишу материал о городских легендах Нового Орлеана. Ваше имя постоянно всплывает.

Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на широкой груди, отчего швы на его белой футболке натянулись до предела.

— Неужели? — протянул он. — Не представляю, с чего бы.

Лжец.

То, как он это сказал, то, как он смотрел на меня, указывало на то, что он прекрасно понимал, с чего бы.

Я поставила рюкзак к ногам, положила блокнот на стойку и открыла его на странице с полуразборчивыми записями, всё это время отчётливо ощущая его пронзительный взгляд, который следил за каждым моим движением.

— У меня есть истории о тату-мастере, который наносит символы, способные отгонять злых духов. О парне, который однажды нарисовал защитный оберег такой силы, что тот спас кого-то от того, что нельзя было даже назвать.

Бросив взгляд на его мощные бицепсы, я добавила:

— О мастере, чья собственная кожа покрыта татуировками, сделанными не чернилами… потому что он родился с ними.

Я склонила голову набок, ожидая реакции.

На мгновение её не последовало. Лишь непроницаемая тьма его взгляда.

Затем в его окаменевших глазах вспыхнул огонёк. Он горел ярко и жарко, прежде чем Дакс взял себя в руки и погасил его, словно его и не было.

— Звучит как занятная история, — холодно произнёс он.

— Звучит как полная чушь, — парировала я.

— Так и есть. И мы закрыты, — отмахнувшись от меня, он резким движением подбородка указал на дверь и вернулся к своим рисункам.

Если есть что-то, что я действительно ненавижу, так это когда кто-то недооценивает мой интеллект. Особенно когда этот кто-то — мужчина и досадно сексуален.

— Да что вы? — съязвила я. — Тогда, может, вам стоит выключить ту большую неоновую вывеску «Открыто» на витрине. А то люди могут неправильно понять.

Он резко встал, зашагал от стола к стойке и упёрся в неё руками. Он навис надо мной, так близко, что я могла разглядеть тонкие линии татуировок на его костяшках. Так близко, что чувствовала его запах: дым, бурбон и ещё что-то, чего не могла определить. Что-то дикое.

— Я сказал, мы закрыты, Блокнотик, — прорычал он. — Тебе пора.

В глубине лавки со скрипом открылась дверь, впустив порыв ледяного ветра, который пронёсся по комнате. Вместе с ним пришло зловещее чувство тревоги, мой инстинкт опасности безошибочно подсказывал, что что-то не так.

Вот тут-то мне и следовало уйти. Пожать плечами, развернуться и заняться одной из полудюжины других тем, которые я наметила перед отъездом из Чикаго.

Но я не ушла.

Потому что, когда я снова взглянула на Дакса, чернила на его руках сдвинулись.

Словно под кожей они были живыми.

— Не-а, — заявила эта бойкая брюнетка, уставившись на мои руки большими зелёными глазами, которые могли бы быть красивыми, не будь они полны подозрительности. — Пожалуй, я задержусь, пока дождь не утихнет, если вы не против. Как зовут вашего кота?

— ЛЮС.

— Как Люси?

— Нет, как Люцифер. Не гладьте её, у неё аллергия на людей. И я против. Как я уже сказал, Петра, мы закрыты.

Её подозрительный взгляд резко скользнул с моих рук на моё лицо. В её тоне звучал вызов.

— Откуда вы знаете моё имя?

Так же, как я знал её лицо. Знаком с её запахом. Знаком с этим хрипло-сладким тембром её голоса, хотя я не был с ней знаком до этой минуты.

Она являлась мне во снах месяцами.

Не то чтобы я, блядь, собирался говорить ей об этом.

— Пресс-карта, — отрезал я. — Счастливо, Блокнотик.

Убирайся, проваливай, возвращайся туда, откуда пришла!

Я понял с той самой секунды, как над дверью лавки звякнул колокольчик, что что-то не так. И когда она переступила порог, мои чернила зашевелились — ползучее ощущение на коже, которое иногда возникало, когда я работал над узором, связанным с чем-то тёмным, с символом, слишком туго сплетённым с судьбой клиента. А теперь, когда она стояла передо мной, глядя на меня так, будто не боялась того, что могла увидеть, мои чернила горели.

Я повернулся к ней спиной, пытаясь сбросить напряжение с плеч, в то время как чернила чесались, ползли, шептали её имя. Тяжесть чего-то древнего и неправильного давила на меня, проникая глубоко в мои кости.

Всё было плохо. Очень плохо.

И каждая клетка моего тела знала это.

— Эй, мисс Конгениальность, — раздался из-за спины насмешливый голос. — У вас тут есть туалет? Мой мочевой пузырь вот-вот взорвётся и зальёт нас обоих Ред Буллом с водкой.

Я изобразил усмешку и снова повернулся к ней. У меня было только два варианта: сохранять хладнокровие и выпроводить её, прежде чем случится нечто ужасное, либо рассказать правду и будь что будет.

Поскольку я не азартный игрок и не любитель выносить на люди тёмные секреты своей семьи, я выбрал первое.

— Туалет сломан, но через квартал есть заправка. Прекрасного вам вечера. Где-нибудь в другом месте. Подальше отсюда. В идеале — на другой планете.

Она не ушла. Конечно же, нет.

— Мне любопытно, — сказала она, снова склонив голову набок, что делало её похожей на озадаченного щенка. Я полагал, что на самом деле она не была ни столь невинной, ни столь безобидной. — Если эти истории такая чушь, почему они тебя так задевают?

Мои мышцы напряглись. Я видел по её глазам, что она не просто журналистка, ищущая пустяковый материал для хэллоуинского номера. Она была из тех, кто не побрезгует запачкать руки, чтобы докопаться до правды.

А это означало, что она опасна.

— Ты ищешь призраков и монстров, Блокнотик, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал низко и сдержанно. — Всё, что ты здесь найдёшь, — это парня, который хочет, чтобы его оставили в покое.

— Ловко увернулся.

— Это не была увёртка.

— Я вижу, что ты намеренно уходишь от ответа.

— А ты намеренно действуешь мне на нервы, — прорычал я. Я указал на вход в лавку, больше не пытаясь скрывать напряжение, сковавшее моё тело. — Вон дверь. Воспользуйся ею.

Вместо того чтобы подчиниться, она сделала ещё шаг вперёд, оказавшись на расстоянии вытянутой руки.

Всё моё тело отозвалось на её близость.

Воздух затрещал и наэлектризовался. Новый порыв ветра задребезжал оконными стёклами. В лавке воцарилась зловещая тишина, словно сами стены с предвкушением наблюдали за нами. Вся комната замерла, будто затаив дыхание.

Лишь Люс сохраняла спокойствие, её гладкий чёрный хвост лениво подёргивался, а проницательный золотой взгляд был прикован к Петре без намёка на удивление, будто она предвидела её приход и лишь недоумевала, почему это заняло так много времени.

И тогда Петра сделала нечто неожиданное, от чего у меня ёкнуло в животе. Она протянула руку и прикоснулась ко мне. Кончики её пальцев коснулись моего предплечья, там, где чёрные чернила извивались змеевидным узором, прежде чем скрыться под локтем.

В тот миг, когда она коснулась моей кожи, всё остановилось.

Время. Сила притяжения. Завывание ветра снаружи. Гул города за стенами затих, пока не осталось ничего, кроме звука моего бешено колотящегося сердца.

Меня пронзила резкая, острая вспышка, словно удар молнии в позвоночник. Мои татуировки зашевелились, чернила извивались, словно тянусь к ней. Затем последовал шёпот — тысячи настойчивых голосов, будто доносящихся из бездонной пропасти.

Я дёрнулся назад, тяжело дыша.

Кожа горела огнём. Сердце билось о рёбра. Такого, никогда, раньше не случалось.

Кто эта женщина?

Она нахмурилась, отдёрнула руку и сжала пальцы, будто тоже что-то почувствовав.

— Что это было, чёрт возьми?

— Статическое электричество, — прохрипел я, в ужасе глядя на собственную кожу, на то, чего там быть не должно.

Новая строка текста, чёткая, свежая и пылающая, как клеймо, проступила на внутренней стороне моего запястья.

Это было её имя.

И я понял без тени сомнения, что эта женщина, вышедшая из моих снов прямо в мою лавку дождливым октябрьским вечером, должна была появиться.

Потому что она, так или иначе, тоже была частью проклятия

Я покинула тату-салон впопыхах, но у меня не было выбора в этом деле. Маленький мисс Солнышко схватил меня за руку и вытащил наружу. Он захлопнул дверь за мной и задёрнул шторку на окне. Две секунды спустя, ярко-жёлтая неоновая вывеска «Открыто» погасла.

Это проверенная временем истина, что самые красивые мужчины всегда самые отвратительные.

Холодный дождь промочил мои джинсы насквозь, пока я спешила по неровной брусчатой мостовой обратно в отель. Мои туфли шлёпали по лужам, промочив носки до нитки, но мне было всё равно. Мой мозг был слишком занят, прокручивая в голове хаотичную картину того, что только что произошло.

Странные рисунки, развешанные по всем стенам. Леденящий ветер и чувство надвигающейся беды. Треск электричества, когда я к нему прикоснулась.

Эта долбанная жуткая кошка. Кто называет своего питомца в честь Князя Тьмы? Ну, ладно, оно вроде бы подходило, но всё равно. Странно.

Страннее всего было то, что татуировка Дакса двигалась.

Я не верю во всякую нечисть, что шастает по ночам, но я видела это своими глазами. Видела. Оно извивалось и скручивалось под его кожей, словно живое.

Это не было нормальным. Это было даже не паранормальным.

Это было ужасающе.

А я не из тех, кого легко напугать. Я как-то гналась за одним типом три квартала по центру Чикаго, потому что он стащил мою сумочку. Я провела ночь в разрушенной, заброшенной лечебнице в поисках материала для статьи, слушая, как что-то шуршит в стенах. Да блядь, я одна ездила в нью-йоркском метро в три часа ночи.

Суть в том, что меня не так-то просто напугать.

Но сейчас я чувствовала себя не просто напуганной, а беспомощной, словно вселенная уже что-то за меня решила, а я лишь пыталась угнаться за событиями.

Я выдернула телефон из кармана и позвонила Шейну.

— Скажи, что у тебя есть что-то стоящее, — произнёс он вместо приветствия. — Потому что я только что полчаса спорил с новым стажёром о том, почему мы не можем разместить на главной странице рейтинг призраков в стиле Buzzfeed². «Топ-10 самых жутких призраков Юга» — это не журналистика, Петра.

Всё ещё нервная, я глубоко вздохнула.

— Возможно, я только что нашла лучший чёртов материал, который мне когда-либо встречался.

Шейн сделал паузу.

— Ты звучишь взволнованно.

Я замешкалась, бросив взгляд сквозь дымку назад, на «Дом Чернил и Крови». Мне хотелось верить, что лишь моё воображение заставляло старую кирпичную постройку усмехаться мне в ответ.

Взволнованно — это мягко сказано.

— Помнишь тот слух, о котором ты мне рассказывал, про тату-мастера со сверхъестественными чернилами?

— Имеешь в виду тот, из-за которого ты надо мной смеялась и сказала, что это похоже на забракованный сюжет для серии «Очень странных дел»? Ага, помню. А что?

— Потому что я думаю… — я сама не могла поверить, что сейчас это скажу, — думаю, что это, возможно, правда.

Шейн помолчал мгновение, затем произнёс:

— Слушаю.

Мне следовало уехать из Нового Орлеана. Следовало поступить разумно, написать пустяковую статейку о фальшивых привидениях и отправиться домой, в свою студию с завышенной арендной платой. Но нет. Я должна была ввязаться во что-то куда более серьёзное, чем история о призраках.

А именно — в чувства.

Почему Дакс Руссо не мог быть сгорбленным девяностолетним стариком с недержанием и смертельным галитозом⁵? Почему моя первая встреча со сверхъестественным должна была быть столь прекрасной? Столь мускулистой?

До безумия сексуальной?

К счастью, его личность была отвратительна. По крайней мере, это удержало бы меня от того, чтобы влипнуть по уши.

Я провела следующие два дня в лихорадочном режиме исследований, пытаясь узнать всё возможное об истории семьи Руссо. Я разыскивала местных историков, рылась в пыльных библиотечных книгах, беседовала со старожилами, жившими в этих краях всю жизнь, даже навестила знаменитую гадалку на картах таро, которая грубо заявила, что моя аура «слишком громкая». Чем больше я раскрывала, тем яснее становилось, что Дакс не преувеличивал насчёт проклятия.

Люди говорили о прошлом семьи пониженным, почтительным тоном. Ходили истории о призраках женщин, бродящих по заброшенным садам усадьбы Руссо, с шалями из длинного чёрного кружева на лицах… Легенды о запретных вуду-ритуалах, дарующих тёмные силы, но ведущих к безумию… Предания о связях давно умершего предка с оккультизмом.

Каждая зацепка, по которой я шла, возвращала меня к одному и тому же.

К магии крови.

Единственной проблемой было то, что никто не знал точно, в чём заключалось проклятие. Эти знания канули в туман прошлого.

Ах, да, за исключением забавного факта, что любая женщина, влюбившаяся в мужчину из рода Руссо, была обречена на трагическую смерть.

И это было просто замечательно. Ничто так не говорит «отличная идея», как влюблённость в мужчину, который, возможно, станет моей личной смертью.

Не то чтобы я в него влюблялась, ясное дело. Я едва знала этого парня. Я просто… была слегка одержима тем, чтобы его разгадать. Журналистское любопытство. Профессиональная потребность докопаться до истины. И уж точно это никак не связано с тем, как его голос вызывал непроизвольные мурашки удовольствия по спине. Или с тем, как я ловила себя на мысли, что хочу узнать, как звучит его смех.

Был ли он у него вообще — это ещё большой вопрос.

Так что я определённо не влюблялась в незнакомца, но вот-вот должна была получить нужные мне ответы.

Именно так я и оказалась снова перед «Домом Чернил и Крови» сразу после полуночи, стоя в сыром мраке с бешено колотящимся сердцем.

Дверь в мастерскую Дакса была, конечно же, заперта. Но на этот раз я не собиралась стучать.

Я достала из кармана маленькую отмычку для натяга и отмычку-грабли и присела рядом с дверной ручкой. Для меня это был не первый случай вскрытия замка — профессиональная опасность при погоне за материалами, где меня не всегда ждали, — так что мои пальцы были твёрдыми, несмотря на бешеный пульс.

Это было глупо. Я знала, что это глупо, но любопытство пересилило здравый смысл.

Замок щёлкнул. Дверь со скрипом приоткрылась на пару сантиметров. Я сунула инструменты обратно в карман, распахнула дверь пошире и бесшумно проскользнула внутрь.

Если не считать тусклого света лампы в глубине, внутри было темно, неподвижно и тихо. Чёрной кошки-дьявола видно не было, но жуткие эскизы на стенах выглядели ещё страннее в скупом освещении, словно пульсируя, будто живые и жаждущие сойти с бумаги.

В углу что-то зашуршало, и я резко обернулась, чувствуя, как сердце подступает к горлу.

И вот он.

Дакс стоял без рубашки рядом со стойкой, чернила на его груди и руках мерцали, а тени вились у его босых ног. Блестящие и яростные, его тёмные глаза впились в мои.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но он был быстрее. Стремительным движением, сливавшимся в пятно, он сократил расстояние между нами и сжал моё запястье своей рукой, его прикосновение опалило меня, словно удар током.

— Я предупреждал тебя держаться подальше, — произнёс он таким тоном, от которого люди бегут без оглядки.

Но я не побежала. Потому что, несмотря на угрозу в его голосе и ярость в глазах, в его взгляде было и что-то ещё. Нечто опасное.

Желание.

Тихий, прерывистый вздох вырвался из моих губ. Его хватка не была болезненной, но была неумолимой, словно он и не думал отпускать. Его пальцы жгли мою кожу.

Мне пришла нежелательная мысль, что его тело работает на чём-то куда более сильном, чем кровь.

— Ты меня не пугаешь, — прошептала я, вызывающе глядя ему в глаза.

— А должен бы.

— Почему? Ты собираешься причинить мне боль?

У него на скуле дёрнулась мышца. Он посмотрел на мой рот. Его губы сжались. Я видела, что он хочет оттолкнуть меня. То, что он этого не делал, было невероятно волнующим.

— Женщины, которые слишком ко мне приближаются, имеют обыкновение страдать, хочу я того или нет.

— Ага, слышала об этом. У людей на этот счёт много чего находится сказать.

Он напрягся, притянув меня ещё ближе.

— Ты расспрашивала обо мне по всему городу?

Я попыталась не вдыхать полной грудью его тёплый, восхитительный запах, но он мне не облегчал задачу. Мой нос был в сантиметрах от его горла.

— Я журналистка. Задавать вопросы — моя работа. Но, возможно, твои девы в беде никак не связаны с проклятием. Может, ты просто большой задира.

Низкий, опасный звук неудовольствия пророкотал в его груди. Словно львиное мурлыканье, вот только лев был готов перекусить мне шею.

Я проигнорировала это и продолжила. Не собиралась позволять ему запугивать себя, сколько бы он ни рычал.

— И, если бы ты просто поговорил со мной, мне бы не пришлось ходить и расспрашивать других людей, не так ли?

Мышца на его скуле снова дёрнулась. В тенях его глаза вспыхнули гневом.

— То, о чём ты просишь, зазнайка, — это порка.

Волна вожделения потрясла моё тело. Широко раскрыв глаза, затаив дыхание, с бешено колотящимся сердцем, я уставилась на него.

Порка? Да, это звучало как отличная идея.

Но я собрала остатки своего достоинства, подняла подбородок и бросила на него свой самый уничтожающий взгляд «Мечтать не вредно».

— Нет, спасибо. Но не откажусь от бокала виски, если он у тебя есть.

Он сделал то, чего я никак не ожидала. Рассмеялся.

Смех был коротким и горьким, но это определённо был смех.

— Ты безрассудная маленькая штучка, не так ли?

Я фыркнула с пренебрежением.

— Во мне нет ничего «маленького».

Настала его очередь усмехаться. Я мысленно отметила, насколько это раздражает, и пообещала себе никогда так не делать.

— Ты не что иное, как пискля с большим ртом и скверным характером, прямо как чихуахуа.

— Это было бы куда лучшим оскорблением, если бы чихуахуа не были моей любимой породой собак.

— Конечно же, они ей и являются.

— Со стороны парня, который держит мохнатое воплощение Сатаны в качестве питомца, это вообще не оскорбление. Ты сейчас отпустишь меня, или мне придётся познакомить моё колено с твоими яичками?

Его глаза сузились до щёлочек. Он наклонился так близко, что наши носы почти соприкоснулись.

— Я могу упечь тебя в тюрьму за вторжение на частную территорию.

— Но ты не сделаешь этого.

— Назови одну вескую причину, почему мне не стоит.

Пожалуй, он был прав насчёт моего безрассудства, потому что я даже не стала раздумывать, прежде чем приподняться на цыпочки и прижать свои губы к его.

На вкус она была словно сладкие сны и скверные решения. А я уже был по уши.

Я должен был знать лучше. Я отлично понимал, чем рискую. Чернила на моей коже горели, пульсируя и напоминая мне о том, кто я есть, о том, что каждый мужчина Руссо носит в своей крови.

Но когда она поцеловала меня, я забыл.

Её губы были мягкими, но поцелуй — нет. Он был диким, неистовым, таким поцелуем, что доказывал: она не боится ни проклятий, ни последствий. Вместо того чтобы оттолкнуть её, как следовало бы, я инстинктивно притянул её ближе, впившись пальцами в изгиб её талии. Я запустил руку в её волосы, сжал их, удерживая её неподвижно, пока жадно пил и брал то, что она предлагала.

Я чувствовал себя умирающим от голода. Как будто у меня не было выбора.

Проклятье, возможно, так оно и было. Потому что в ту же секунду, как мой рот завладел её, это показалось неизбежным, словно было предначертано звёздами задолго до нашей встречи.

Это было похоже на судьбу… и, твою мать, это было так блаженно.

Её руки скользнули по моим обнажённым плечам, затем опустились ниже, её пальцы повторили изгибы чернил, что извивались и скручивались на моей коже. Татуировки отреагировали на её прикосновение так, как никогда раньше ни с кем. Я знал, что этот поцелуй был больше, чем опасным… что он мог быть смертельным, но я не останавливался.

Не хотел, чтобы это когда-либо кончалось.

Я углубил поцелуй, ощущая сладкий жар её рта, обожая мягкие изгибы её тела, прижатого к моему. Моё самообладание таяло с каждой секундой. Она подталкивала меня дальше, постанывая в мой рот, словно желая утонуть в этом.

Блядь, я тоже этого хотел.

На мгновение я подумал о том, чтобы сдаться полностью. О том, чтобы взять её прямо здесь, у стены. Где угодно. Позволить себе быть эгоистом, всего один раз.

Но затем чернила вспыхнули.

Не просто мерцание. Не просто предупреждение.

Обжигающая волна жара пронзила моё тело, и внезапно я увидел вспышки — всех женщин, что любили мужчин Руссо и заплатили цену.

Кровь на белом кружеве. Безжизненные глаза, уставившиеся в пустоту. Тело, распластанное у подножия парадной лестницы. Руки, тянущиеся вперёд, прежде чем быть поглощёнными тьмой.

То, как они кричали.

Рано или поздно проклятие забирало каждую из них. Мучительно.

Я оторвался от Петры, тяжело дыша, с кожей, объятой огнём.

Выглядевшая ошеломлённой, она удивлённо моргнула. Мы застыли так на мгновение, пока я боролся с потребностью, всё ещё ревущей в моём теле. Когда она облизнула губы, я едва не сорвался и снова не прижался к её губам.

Вместо этого я заставил себя поступить правильно.

— Это была недостаточно веская причина, — прорычал я, мой голос был хриплым.

На её лице мелькнуло недоумение.

— Что?

Я сделал свой голос холодным как лёд и пристально посмотрел ей в глаза.

— Ты меня слышала. Этот поцелуй был дерьмовым. А теперь убирайся, пока я не вызвал копов.

Она уставилась на меня, словно я свихнулся, а затем рассмеялась мне прямо в лицо, маленькая исчадица ада.

— Ты симпатичный, Солнышко, но ты ужасный лгун, — она покачала головой, всё так же смеясь.

Мне следовало знать, что это не сработает. Эта женщина ничего не делала для меня лёгким.

Я провёл рукой по волосам и отошёл от неё, словно расстояние могло что-то исправить. Словно оно могло исправить меня, что было не более чем пустыми надеждами.

— Слушай, тебе нужно уехать из города. Немедленно. Сегодня же.

Если вздох может быть саркастичным, то её вздох был именно таким.

— Мы ходим по кругу. Ты говоришь мне убираться, я говорю, что не уйду, и так по новой. Давай перейдём к сути и сэкономим друг другу нервы, потому что я никуда не ухожу.

Когда я повернулся, чтобы прищурившись взглянуть на неё, она самодовольно ухмыльнулась.

— Ты меня не знаешь, но я упряма, как пьяная коза на узком мосту.

Я скорчил ей гримасу.

— Это самая дурацкая метафора, которую я когда-либо слышал.

Она поджала губы, обдумывая.

— Тогда как насчёт этого? Я упряма, словно пьяная коза и кирпичная стена родили ребёнка.

— Что это у тебя с пьяными козами? Ты много времени проводишь с алкоголиками из мира сельскохозяйственных животных?

Она снова рассмеялась.

— Ну, если бы ты знал моего босса, ты бы понял.

Я мрачно смотрел на неё, раздражённый тем, как восхитительно она смеётся и как сладкий привкус её губ до сих пор оставался на моих.

Эта маленькая психопатка действительно была очаровательна.

Внезапно раздражённая, она в отчаянии взмахнула руками.

— Дай мне передышку! Это самая странная вещь, которая когда-либо случалась со мной. И это о чём-то говорит, учитывая, что я однажды случайно вступила в секту, потому что у них были очень вкусные тако.

Я на мгновение уставился на неё, не уверенный, что расслышал правильно.

— Что?

Она пренебрежительно махнула рукой.

— Я одержима тако. Мой терапевт говорит, что дело не в тако, а в неразрешённой детской травме, а тако — это просто такой заменитель, суррогат моих настоящих эмоциональных проблем. Что, по-моему, просто глупо, потому что любой, кто пробовал хорошие карнитас⁶, скажет тебе, что они — полная противоположность травматичному, они, по сути, небеса на тарелке, но у неё все эти дорогие дипломы. Короче говоря, смысл в том…

— Я понял смысл, — громко прервал я, с ужасом обнаружив, что мои губы расплываются в улыбке.

Она заставляла меня улыбаться? Это была блядская катастрофа. Мне нужно было избавиться от неё. Сейчас же.

— Так ты расскажешь мне о проклятии? — живо спросила она, делая шаг ближе. — И когда всё началось? И как оно на тебя влияет? И почему у тебя эта подозрительная повязка на запястье?

В дополнение к её надоедливым вопросам, её аромат сводил меня с ума. Она пахла так божественно, что мне хотелось откусить от неё кусок.

Я тряхнул головой, чтобы прочистить мысли, и прорычал:

— Нет, нет и нет, — когда она просто стояла, сомнительно молча и глядя на меня, словно ожидая, что я вот-вот передумаю, я закричал: — НЕТ!

Она моргнула.

— Я в двух шагах, Солнышко. Нет нужды орать.

— Я считаю, есть, Блокнотик, потому что ты меня не слышишь!

— Я тебя слышу. Просто не слушаю. О, смотри, жуткая кошка-дьявол! Привет, Сатана!

— Её зовут Люцифер, — проговорил я сквозь зубы, наблюдая, как Люс обвивается вокруг лодыжек Петры, устроив настоящую бурю мурлыканья. Когда она встала на задние лапы и потянулась к бедру Петры, требуя внимания, я смотрел в шоке.

Петра подняла Люс на руки и убаюкала, как ребёнка, почёсывая под подбородком.

— Я думала, ты сказал, что эта кошка страдает аллергией на людей.

— Так и есть, — ответил я, совершенно озадаченный. — Она всех ненавидит.

Петра снова усмехнулась.

— Прямо как её папочка. Знаешь, что это, по-моему, означает?

Хмурясь, я пробормотал:

— Не могу дождаться, чтобы услышать.

— Я думаю, это означает, что так было суждено.

— Так?

— Ты. Я. Мохнатый демон у меня на руках. Это судьба, Солнышко. Так что ты должен рассказать мне о проклятии, потому что судьба всегда побеждает, нравится тебе это или нет.

Под повязкой на моём запястье татуировка с её именем начала гореть.

Хуже умной женщины может быть только умная женщина, которая оказывается права.

Я уже собирался снова всё отрицать, но выражение лица Петры остановило меня ледяной хваткой.

Она смотрела куда-то позади меня, в тени мастерской, с выражением, которое можно было описать только как чистый ужас.

Воздух в мастерской стал ледяным и густым, давя на меня тысячетонной тяжестью. К тому же, в лёгкие мне вдруг ударила вонь. Она была почти неописуемо отвратительной, словно гниющее мясо и чёрная плесень вступили в связь и произвели на свет потомство.

В тенях в глубине мастерской стоял мужчина. Тьма облегала его, словно вторая кожа. Высокий и неестественно неподвижный, он был в цилиндре и старомодном костюме с высоким воротником и серебряными пуговицами, поблёскивавшими в скупом свете, но не это заставило моё сердце сжаться.

У него — у этого оно — не было лица.

Ни глаз, ни носа, ни рта. Только гниющая серая кожа, натянутая на месте черт.

Либо мне нужно проверить зрение, либо Дакс знал, что я вернусь, и надеялся до смерти напугать меня бутафорским букой, чтобы я навсегда отстала от него.

Если верно последнее, я должна отдать ему должное за старания. Эта вонючая безымянная штуковина была чистейшим топливом для кошмаров.

Я не была уверена, стоит ли развернуться и бежать или поздравить Дакса с креативностью, но в любом случае я не могла пошевелиться. Мои мышцы сковало, а взгляд прилип к пустому пространству, где должны были быть глаза. Без глаз оно не могло меня видеть, но мой желудок сжимался от тревожного ощущения, что чем бы эта штуковина ни была, она смотрит прямо в мою душу.

Медленно и обдуманно фигура подняла руку и костлявым пальцем указала на меня.

Отлично. Безымянный труп указывает на меня, словно я выиграла приз. Надеюсь, призом не будет одержимость демоном.

— Что случилось? — спросил Дакс. — На что ты уставилась?

Снизив голос, я прошептала:

— Там мужчина. Стоит за стойкой.

— Мужчина? — напрягшись, Дакс обернулся, вглядываясь в темноту.

— Ага. Без лица.

Дакс застыл, а затем схватил меня за руку и потащил к двери.

— Пошли.

Я выпустила кошку и засеменила за ним, едва удерживаясь на ногах.

— Дакс…

— Не сейчас, — его голос был тихим и срочным. Ни намёка на сарказм или насмешки. Лишь холодный, неприкрытый страх.

Похоже, эта безымянная штуковина не была проделками Дакса. Его явный страх ясно давал понять, что это не бутафория, которую он приготовил, чтобы напугать меня.

От этого мне ни капельки не стало легче.

Мы вырвались через дверь на улицу и бросились бежать, густой туман приглушал звук наших ног, выбивающих ритм по брусчатке. Мы не останавливались несколько кварталов, пока не оставили «Дом Чернил и Крови» далеко позади.

Дакс наконец отпустил мою руку, когда мы свернули за угол на оживлённую улицу, заполненную пешеходами. Он упёрся руками в ближайшую стену, словно нуждаясь в опоре, и тяжело выдохнул.

— Ты видел эту штуку? — выдохнула я, дрожа.

Он тяжело дышал, уставившись в мостовую, словно силой воли заставляя себя сохранять спокойствие. Наконец он посмотрел на меня глазами, в которых читалась не только настороженность, но и замешательство.

— Нет. И ты не должна была его видеть.

— Что значит, «не должна была его видеть»?

Он выпрямился, провёл рукой по лицу и снова выдохнул.

— Эта штука в мастерской. Он появляется только перед женщинами, которые…

Он замолчал, скулы напряглись.

— Которые что, Дакс? — настаивала я, сердце колотилось.

Он сглотнул, шевельнув кадыком.

— Которые влюбляются в мужчину из рода Руссо.

Эти слова прозвучали как удар грома. На мгновение я уставилась на него, мысли путались. Затем я покачала головой.

— Абсурд.

Дакс коротко и горько рассмеялся.

— Скажи это Полому человеку.

У меня по коже побежали мурашки.

— У него есть имя?

Он единожды, отрывисто кивнул, затем устремил на меня тёмные глаза.

— Это «исполнитель» проклятия Руссо. Он приходит за женщинами, которые любят нас.

Несмотря на ситуацию, я не удержалась. Громко рассмеялась.

— Люблю тебя? Послушай, Солнышко, я признаю, на тебя приятно смотреть, но ты живёшь в Диснейленде, если думаешь, что я… погоди, — я пригляделась к нему внимательнее, сердце снова начало колотиться. — Что значит, «он приходит за женщинами»?

Он замешкался всего на секунду дольше, чем нужно, и я всё поняла.

— Святое дерьмо. Ты хочешь сказать, эта штука убивает людей?

Его губы сжались в суровую линию.

— Не людей. Женщин. Конкретно тех, кто влюбляется в Руссо.

Пропуская мимо ушей тот факт, что он звучал так, будто женщины не являются настоящими людьми, я захлёбывалась:

— Но… но… я же не влюбилась в тебя! Ты мне даже не особо нравишься, не то, что люблю! Я бы с радостью столкнула тебя под скоростной поезд, если бы думала, что из этого выйдет хороший материал!

Его выражение лица стало кислым.

— Боже, как мило. Я тронут, — затем он взглянул на повязку на своём запястье и пробормотал: — Это не сходится. Ничего не сходится. Такого раньше не случалось. Никогда так скоро. Как будто проклятие опередило нас. Как будто оно знает что-то, чего не знаем мы.

Мне было интересно, что под той повязкой, но я сосредоточилась на более важном деле.

— Притормози, ковбой. Забудь на секунду о своём жутком сверхъестественном палаче, но, если ты намекаешь, что я влюблюсь в тебя, это невозможно.

Он уставился на меня, приподняв брови, словно не веря. Как будто он был настолько неотразим, что само собой разумеется, что я сойду с ума от любви в любую секунду. Так что, конечно, мне пришлось объяснить.

— Так же, как я не верю в Лох-Несское чудовище, я не верю в любовь, ясно? Это сказка. То, что люди называют «романтической любовью», — всего лишь гормоны. Её не существует.

— Конечно, — ровно сказал он. — Так же, как не существует проклятий? Как не существует той штуки, которую ты видела в мастерской? — он шагнул ближе, глаза пылали. Понизив голос, он произнёс: — Так же, как то, что мы оба почувствовали, когда целовались… Это тоже было воображаемым?

— Прости, это тот самый мужчина, который заявил, что поцелуй был дерьмовым? Потому что я отчётливо помню, что тот парень не был им вообще впечатлён.

Он вышел из себя и начал кричать:

— Ты серьёзно собираешься стоять здесь и спорить со мной о поцелуе, когда тебя отметили для смерти?

Молодая пара, проходившая мимо за руку, обменялась обеспокоенными взглядами и поспешила прочь.

Я пробормотала:

— Терпение, терпение. Успокойся, пока кто-нибудь не вызвал полицию, — заметив группу девушек на другой стороне улицы, уставившихся на него, я язвительно добавила: — И, может, найди рубашку. Ты устраиваешь представление для зевак, качок.

Он сверкнул на меня тёмными глазами, в которых пылала ярость, затем с неверием покачал головой.

— Где ты остановилась?

— В «Лафайете». А что?

Вместо ответа он зашагал по улице в направлении отеля, не утруждая себя оглянуться, иду ли я за ним.

Вот тебе и миф о южном джентльмене.

Я ускорилась, чтобы поравняться с ним, и начала забрасывать его вопросами пулемётной очередью.

— Что такое Полый человек, в точности? Как он убивает? Его можно остановить? И кто вообще создал это дурацкое проклятие?

— Он — существо, действующее вне времени и реальности. Собиратель проклятий. Его нельзя остановить, по крайней мере, насколько я знаю. Никому никогда не удавалось от него убежать. Что касается того, кто создал проклятие, что ж… — его смех был коротким и холодным. — Изначально это не было проклятием. Так всегда и бывает.

— Тогда с чего всё началось?

— С корня всего зла: жадности.

Мы больше не разговаривали, пока не добрались до отеля. Его величественный фасад отбрасывал длинные тени под светом фонарей. Дакс без колебаний распахнул тяжёлые стеклянные двери и ворвался в тихий вестибюль. Он был пуст, кроме человека за стойкой регистрации, уткнувшегося носом в роман. Он не взглянул на нас, когда мы прошли мимо.

Избегая древнего, медленного лифта, мы взбежали по лестнице, перескакивая через две ступеньки, не проронив ни слова. Моя голова и так была переполнена вопросами, чтобы сосредоточиться на речи. Едва мы переступили порог моей комнаты, я заперла дверь за нами, прислонившись к ней спиной, и окинула комнату подозрительным взглядом, обдумывая все возможные способы забаррикадироваться изнутри… или не впустить это.

— От Полого человека не спрятаться, — напряжённо произнёс Дакс, расхаживая по комнате, словно загнанный зверь. — И убежать тоже нельзя. К тому же, он не преследует. Он просто ждёт, зная, что это неизбежно.

Мою смерть, имел он в виду.

Я начала сильно жалеть, что осталась в Новом Орлеане.

— Если мы не можем бежать и не можем прятаться, зачем ты тогда вытащил меня из мастерской?

Он бросил на меня мрачный взгляд, словно уже жалея о содеянном.

— Слушай, просто посиди секунду, хорошо? Я не могу думать, когда ты носишься вот так, — я махнула рукой в его направлении, его голый торс, выпуклые мускулы и обжигающая мужественность совершенно отвлекали.

Остановившись, чтобы как следует нахмуриться на меня из-под насупленных бровей, он неохотно плюхнулся в пёстрое заштопанное кресло у окна. Я уставилась на его босые ноги, вспомнив, что разбудила беднягу, когда вломилась в его лавку.

Если он и страдал от недосыпа, то не подавал вида. Он был настолько на взводе, что казалось, будто готов вскочить с кресла при малейшем шорохе и начать крушить всё голыми руками.

Он неотрывно следил за мной, пока я начала расхаживать взад-вперёд перед ним.

— Ладно. Расскажи мне о происхождении твоего семейного проклятия.

— Мой предок, Маттиас Руссо, был тату мастером в девятнадцатом веке. Он также был вором душ.

Вором душ? Я бросила на Дакса недоверчивый взгляд, который он проигнорировал.

— Он заключил сделку с могущественной каплатой, тёмной жрицей вуду, чтобы познать запретную магию. Используя эти навыки, он создал печати, которые могли красть силу и таланты других, вписывая их души в собственную кожу. Но он стал жадным, предав каплату, украв её душу и заключив в татуировку. С последним вздохом каплата прокляла кровную линию Маттиаса нести тяжесть его украденных грехов.

Я остановилась и уставилась на Дакса. Он наконец моргнул, сделал вдох и отвёл взгляд. Когда он заговорил снова, его голос стал очень тихим:

— С тех пор каждый мужской потомок Маттиаса рождается с татуировками — такими же, какие были на его коже, — как с клеймом их проклятия. И каждая женщина, которая полюбила мужчину из нашей кровной линии, была взята в качестве платы.

В ужасе я уставилась на чёрные отметины, покрывавшие почти каждый сантиметр плеч, рук, груди и торса Дакса.

Татуировки, которые были не просто чернилами… а душами.

Я сделала единственное разумное, что можно было сделать в такой момент. Направилась прямиком к мини-бару в старинном серванте, вытащила все маленькие бутылочки водки, нашла стакан и начала откручивать крышечки.

— Это твой обычный способ реагировать на плохие новости? — сухо поинтересовался Дакс, наблюдая, как я наливаю.

— Нет, обычно тут в игру вступают тако, но сейчас я импровизирую. Хочешь водки?

— Нет. Но я возьму виски, если он есть.

«Если он есть». Я чуть не рассмеялась. Первое, что я делаю перед бронированием номера где угодно, — это узнаю о содержимом мини-бара.

У меня и так хватает недостатков, чтобы считать это одним из них.

Я налила Даксу виски, протянула ему, затем уставилась на него, пока он не потребовал:

— Что?

— О, ничего. Я просто подумала о том, как ты физически утащил меня от опасности, хотя и утверждаешь, что от этого твоего безымянного сборщика проклятий никто не может сбежать. Это было почти как… ты беспокоился обо мне.

Холод его взгляда мог соперничать с полярными льдами.

— Это был инстинкт.

— Хм. Значит, эта неприязнь взаимна?

— Очень. И не делай такое лицо, я говорю правду.

Мы сделали глоток и продолжили агрессивно пялиться друг на друга.

Наконец он прорычал:

— Заткнись.

Я невинно моргнула.

— Я ни слова не сказала!

— Твоё выражение лица говорит за тебя всё.

— Тогда не смотри, — парировала я, делая ещё один глоток водки.

Он что-то пробормотал себе под нос и провёл рукой по лицу. Казалось, он вот-вот швырнёт стакан через всю комнату. Вместо этого он одним длинным глотком осушил виски и поставил пустой стакан на столик рядом с креслом.

— Ладно, — сказала я, плюхаясь на край кровати и отставляя свой стакан. — Ты сказал, что Полого человека нельзя остановить, но если всё это началось с проклятия, то логика подсказывает…

— Логика? — он фыркнул. — Ты видела, как безымянный кошмар указал на тебя, словно ты следующая в очереди у прилавка мясника. Но, конечно, давай привлечём сюда логику.

Я проигнорировала его. Мужчины становятся такими эмоциональными, когда не могут всё контролировать.

— Логика подсказывает, что если проклятие было создано, то его можно и снять.

— И как ты предлагаешь это сделать? Разыскать каплату, умершую два века назад, и попросить отмену?

Я встала и снова начала расхаживать.

— Нет, но должен же быть кто-то, кто знает, как работают подобные проклятия. Должна быть какая-то лазейка. Способ обратить его вспять. Может, даже другая каплата, согласная его снять.

— С вуду не шутят, Петра. Не стоит, если только ты не готова заплатить высокую цену, — лицо Дакса потемнело.

Я повернулась и бросила на него насмешливый взгляд.

— Я что, галлюцинировала, когда ты сказал, что я отмечена для смерти? Мне особо терять нечего, не так ли?

Его взгляд был тёмным. Непостижимым. Он задумчиво смотрел на меня мгновение, затем отвёл глаза, уставившись в ночь за окном. Комната погрузилась в тяжёлое молчание, нарушаемое лишь тихим гулом древней отопительной системы отеля.

— Есть кое-кто, кто может знать больше.

— Кто?

Его губы сжались в ту самую тонкую линию, что становилась всё знакомее. После паузы он произнёс:

— Селеста Леклер.

— Хорошо. И где мы найдём эту мадам Эклер?

— Леклер. И найти её — это и есть проблема. У неё нет постоянного адреса.

— Что это значит? — я нахмурилась.

— Она вне системы, — он замешкался, затем нехотя добавил: — И она меня ненавидит.

— Звучит так, будто она очень умный человек.

Моя приторно-сладкая улыбка заставила его выглядеть так, будто его голова вот-вот взорвётся.

Он резко вскочил на ноги и направился к мини-бару, оттеснив меня локтем.

— Слушай, Селеста — медиум. И не из тех, что предсказывают будущее по хрустальному шару в Квартале⁷ за двадцать баксов. Она настоящая. Люди говорят, что она одной ногой в этом мире, а другой — в следующем.

— Идеально! Именно такой человек нам и нужен!

Он открутил крышку ещё одной маленькой бутылочки Jack Daniel’s и одним глотком осушил её.

— Ага. Вот только она, вероятно, прикончит меня при встрече.

— С чего бы?

После подозрительно долгой паузы он признался:

— Её дочь была влюблена в меня.

Мне потребовалась секунда, чтобы понять. Когда я поняла, я уставилась на него с открытым ртом.

— Нет.

Бледный, с плотно сжатыми губами, он кивнул.

— О, Дакс… это ужасно! Она умерла?

Медленно выдохнув, он снова кивнул.

— Мне так жаль. Боже, какая трагедия.

Мы были обречены, но я не сказала этого вслух. Вместо этого я перешла в режим решения проблем.

— Ладно, значит, нам просто нужно убедить женщину, которая тебя ненавидит, помочь нам снять древнее проклятие, убившее её дочь.

— Она винит не проклятие. Она винит меня. И справедливо, потому что я мог спасти Эмми, просто держась подальше. Перестав быть эгоистом и держаться нахуй подальше.

Я начинала понимать, почему у него такой скверный характер. Он хотел быть уверен, что больше никто не станет жертвой проклятия, по крайней мере, если он может это предотвратить.

Это было почти героически.

Однако, судя по тому, как те девушки на улице пялились на него, я подозревала, что ему не нужно было прилагать особых усилий, чтобы спровоцировать проклятие. Один лишь хитрый подмиг в их сторону — и все трое были бы обречены.

— Слушай, мы должны попытаться. Не только ради тебя и меня, но и ради всех остальных, кто может пострадать от этого в будущем.

Он долго смотрел на меня.

— Больше никто не пострадает.

— Почему ты так говоришь? — нахмурилась я.

— Потому что я последний из Руссо. Последний потомок Маттиаса. Проклятие умрёт вместе со мной.

О.

Вот чёрт.

Мне следовало быть добрее к нему. Намного добрее. Потому что если я и вправду отмечена его дурацким семейным проклятием, то у него ноль причин помогать мне бороться с ним. Он мог просто позволить, чтобы меня «скосили» или «собрали» — или как там называется убийство сверхъестественным существом, вершащим проклятия, — и продолжить свой угрюмый путь, избегая романтических связей до самой смерти.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — буркнул он, наблюдая за моим лицом. — Но я не настолько бессердечен, — он сделал паузу, а затем подобие улыбки тронуло уголки его губ. — Вообще-то, таков, но я также слишком любопытен, чтобы не захотеть узнать, почему проклятие вдруг изменилось и пошло за женщиной, которая не влюблена.

— Если это твой окольный способ намекнуть, что я на самом деле в тебя влюблена, просто ещё не осознала этого, то сломанные передние зубы тебе в ближайшем будущем обеспечены.

Его губы снова сжались, но на этот раз не от недовольства. Он пытался сдержать ухмылку.

Подавляя зевок, я снова взяла свой стакан с водкой, но он забрал его у меня из рук и поставил на тумбочку.

— Уже поздно. Тебе нужен отдых.

— Нет, мне нужно найти мадам Эклер!

— Леклер. И мы найдём её. Первым делом завтра начнём поиски. Но сейчас тебе нужно поспать, — он указал через комнату. — Ты занимаешь кровать. Я лягу на пол.

— Вау. А я-то думала, ты не джентльмен.

— Не привыкай, — его взгляд стал мрачным, как его глаза.

Он взял подушку и одеяло из шкафа и устроился на полу перед дверью, словно сторожевой пёс, заложив руки за голову и яростно уставившись в потолок.

Я забралась под одеяло и какое-то время смотрела на него, прежде чем выключить свет. Лёжа в темноте, я думала о том, какой, должно быть, была его жизнь.

Все эти годы в одиночестве, зная, что он никогда не может позволить себе близости с кем-либо, зная, что случится, если он позволит себе влюбиться…

Что и случалось.

Его низкий голос прервал мои размышления.

— Поспи, Блокнотик. Проблема никуда не денется к утру. Сможешь поволноваться о своей судьбе завтра.

Но я не уснула. И волновалась я не о своей судьбе.

Хотя это мне была уготована смерть, по какой-то странной причине я волновалась больше о нём.

На этот раз сны были не только о поглощающих чернилах. Они приходили искажёнными вспышками, словно старые киноплёнки, разматывающиеся в моей голове. Разрушающаяся гробница посреди кладбища. Женщина в белом с глазами, как у меня, выводящая символы в воздухе, её губы беззвучно шевелятся. Зеркало, треснувшее пополам, отражающее прошлое и будущее на противоположных сторонах.

Призрачный шёпот в моём ухе:

— Один должен быть потерян, чтобы другой стал свободен.

И Дакс. Так много видений Дакса.

В большинстве из них он был голый и двигался между моих раздвинутых бёдер.

Я резко проснулась, с ногами, запутавшимися в простынях, и бешено колотящимся сердцем.

Дакс уже не спал. Сидя в кресле у окна, он пристально наблюдал за мной.

— Ты разговаривала во сне. Что-то о том, чтобы быть потерянной.

Вспомнив странный шёпот из сна, я сглотнула и отвела взгляд.

— Правда? Странно.

Я почувствовала, что он изучает меня прищуренным взглядом, поэтому выдавила улыбку, сбросила одеяло и спустила ноги с кровати.

— Давай найдём тебе какую-нибудь одежду. А потом отправимся на поиски Селесты Леклер.

Он выдержал мой взгляд долгое мгновение, с видом, будто собирался что-то сказать, затем кивнул.

— Внизу есть бутик одежды. Ты закажешь еду, а я схожу, посмотрю, есть ли там что-то, что мне подойдёт.

Я не собирался преследовать её.

Не собирался захлопывать дверь, припирать её к столу, поглощать её, словно одержимый.

Но у Петры был талант доводить меня до предела, дразнить своим огнём, издеваться так, как не делала ни одна женщина. И когда она смотрела на меня так, словно не могла решить — поцеловать или вцепиться мне в глотку и выжать из меня жизнь, — всё то ничтожное самообладание, что я так отчаянно цеплял, лопнуло.

Что я могу сказать? Я слабак перед бойкими женщинами.

Она ахнула, касаясь моих губ, когда я поднял её и усадил на большой дубовый стол, смахнув рукой книги и бумаги на пол. Она притянула меня, раздвинув бёдра. Когда она обвила ногами мою талию, я понял — этому не бывать конца. Не сегодня.

— Скорее, — прошептала она, впиваясь ногтями в мои плечи.

Не нужно было повторять.

Я стащил с неё трусики, расстегнул ширинку и освободил свой напряжённый член. Оставшись полностью одетым там, где это не требовалось, я вошёл в неё.

Она застонала и выгнулась. Её глаза закатились за маской. Под корсажем её платья грудь напряглась, соски невозможно было не заметить — я жадно втянул губами один из них, прямо сквозь шёлк.

Затем мы страстно целовались, наши тела находили ритм, более древний, чем любое проклятие, более мощный, чем любое предостережение Селесты Леклер.

— Тебе так повезло, что я не из тех девушек, что ждут цветов и прелюдий, — прошептала Петра.

— А тебе повезло, что я не из тех мужчин, кого раздражает дерзость, — прорычал я.

— Раздражает? Шутишь? Ты обожаешь её, Солнышко. А теперь закрой свой красивый рот и заставь меня забыть, что ты мне не нравишься.

Усмехнувшись, я повиновался.

Я входил в её влажную теплоту снова и снова, обожая её хриплые стоны наслаждения, теряя не только рассудок с каждой секундой. Я чувствовал себя связанным с ней так, как не мог понять.

Физически это имело смысл. Но то, что я чувствовал в груди — эту ноющую, размягчающую, тающую нежность, — не имело никакого смысла.

Ещё что не имело смысла — мои татуировки были странно безмолвны. Каждый предыдущий раз, когда она прикасалась ко мне, они извивались и горели. Но сейчас они были тихи и неподвижны, словно наблюдали и ждали. Выжидали свой час.

Тело Петры дёрнулось. Она вскрикнула, звук был хриплым. Надломленным. Затем она начала сжиматься вокруг меня — сильные, ритмичные сокращения, столь мощные и сладостные, что у меня перехватило дыхание.

Затем я потерял себя. Я излился в неё, моё тело содрогалось, из горла вырывались низкие рыки наслаждения.

Когда она простонала моё имя, дрожь пробежала по моим нервным окончаниям, некое волнующееся животное осознание того, что она больше не просто дерзкая журналистка, зашедшая в мою мастерскую одним дождливым вечером. Она больше не была незнакомкой. Или противницей. Или даже ключом к снятию проклятия.

Она была моей.

И она всегда должна была быть моей, сколь бы невозможным это ни казалось нам обоим.

Я взял её лицо в ладони и глубоко заглянул в глаза, овладевая её телом и позволяя ей увидеть правду в моём взгляде — что это не конец тому зуду, что мы оба чувствовали с самой первой встречи… это только начало.

Отныне ничто не сможет разлучить меня с ней.

Выражение лица Дакса было полным агонии. То, как он смотрел на метку на моём запястье, не оставляло сомнений в её значении: моя неминуемая гибель.

Похоже, придётся отменить запланированный маникюр-педикюр.

— Что ещё тебе сказала Селеста? — сказал он нетерпеливо.

Отвлёкшись и испытывая боль, я переспросила:

— Что?

— Думай, Петра! Это важно. Она сказала что-нибудь ещё, что могло бы нам помочь?

Я попыталась вспомнить каждое слово, что медиум прошептала своим жутким, накладывающимся голосом. Моё запястье горело адски, словно печать была выжжена до самых костей.

— Она сказала что-то вроде… «В сердце города, где мёртвые всё ещё заключают сделки, там ты найдёшь то, что ищешь».

Он кивнул, сжав челюсти.

— Она говорит о кладбище Сент-Луис № 1.

— О кладбище?

— Это не просто кладбище. Туда приходят просить об одолжениях и заключать сделки с мёртвыми. Особенно у гробницы Мари Лаво¹⁰, знаменитой королевы вуду XIX века. Там скапливаются подношения. Свечи, монеты, кресты… — его голос понизился. — Иногда кровь.

Снова кровь. У меня было очень плохое предчувствие.

Воздух вокруг нас стал холоднее. Тени на стенах вытянулись, поползли к потолку, словно змеи. Когда огонь в камине дрогнул, в воздухе повис запах гниющей плоти.

Я поднялась и оглядела комнату, но стоило мне сделать шаг, как пол ушёл из-под ног. Резкая, обжигающая боль пронзила запястье. Я ахнула, прижимая руку к груди. Дакс вскочил на ноги, повторяя моё имя.

— Нам нужно выбираться отсюда, — сказала я.

Но затем свечи на книжных полках и огонь в камине разом погасли, погрузив комнату во тьму. В тенях позолоченного зеркала над камином что-то двинулось.

Полый человек.

Он вышел из отражения, силуэт бесконечной пустоты, потрёпанный край его длинного пальто волочился по полу. Его безликое лицо было скрыто во тьме, но я почувствовала его безглазый взгляд на себе. Воздух стал невозможным на ощупь, тяжесть небытия сдавила мои лёгкие.

Он сделал медленный шаг вперёд, и книги на полках задрожали. Люстра над головой заскрипела, словно раскачиваемая призрачным ветерком.

Трупный смрад стал невыносимым.

Голосом, похожим на скрежет костяных пальцев о крышку гроба, Полый человек произнёс:

— Могила открыта. Надгробие уже высечено. Осталось лишь одно, Наследница Пепла, — жертва.

На мгновение я застыла, шок и страх обратили мои мускулы в камень. К счастью, мой характер вступил в дело и спас меня от полной трусости.

— Знаешь что? — закричала я, тыча пальцем в его жутком направлении. — Я не позволю запугать себя какому-то безликому, нежити-уроду! Можешь отправиться со своим кладбищенским смрадом… к чёрту!

— Петра, что происходит? Это он?

Напряжённый голос Дакса прорезал мою ярость. Я забыла, что он не видит то, что вижу я.

Прежде чем я успела ответить, тени в комнате обрушились внутрь, втягивая Полого человека обратно в зеркало. Он исчез, словно чернила, уходящие в слив.

Ещё одно мгновение и свечи на книжных полках, и огонь в камине дрогнули, возвращаясь к жизни.

Но холод остался. Как и удушающее присутствие.

Полый человек был всё ещё рядом.

— Петра! Говори со мной!

Я повернулась к Даксу с пульсом, стучащим в ушах.

— Нам нужно уходить. Сейчас.

Он не спорил. Схватил меня за руку и потащил к двустворчатым дверям библиотеки. Как только мы достигли их, глубокий, гулкий стук прокатился по комнате.

Мы оба замерли.

За вторым стуком последовал третий. Они были медленными, выверенными и ощущались зловещими. Словно кто-то — или что-то — ждал приглашения войти.

Мы посмотрели друг на друга.

— Думаю, нам нужно найти другой выход. — сказал Дакс.

— Блестящая идея. Как?

— Ты боишься высоты? — он взглянул на окна.

— Мы на первом этаже.

— Ты забыла про все те ступеньки, по которым мы поднимались сюда?

— Ладно, мы на втором этаже. Мы можем, пожалуйста, просто уйти?

Мы развернулись и рванули к окнам. Дакс распахнул их и посмотрел вниз.

— Нам повезло. Там решётка. Дай мне руку.

Он помог мне перебраться через подоконник и следил, как я спускаюсь, бормоча проклятия под нос, когда мои ладони царапались о шипы. Когда я достигла низа и спрыгнула на землю, Дакс быстро последовал за мной.

К тому времени, как мы вырвались на парадный газон, маскарад был в полном разгаре. Смех, огни и переливы квартета — всё казалось неправильным после того, что я только что видела и чувствовала. И обоняла тоже — тот невыносимый смрад тления.

— Нам нужна машина, — Дакс окинул взглядом улицу.

По его лицу с выражением преступника я поняла, что он задумал.

— О, фантастика. Давайте добавим угон автомобиля к нашему списку проблем.

Игнорируя меня, он схватил мою руку и повёл через толпу костюмированных гостей, бродивших по газону, пока мы не миновали каменную арку ворот и не скрылись в тенях за пределами уличных фонарей, направляясь к припаркованному у тротуара винтажному чёрному «Камаро».

— Конечно, ты выбрал самый громкий автомобиль в городе. Каждый призрак в радиусе мили услышит наше приближение, — пробормотала я.

— Нам нужна скорость, — парировал он, приседая у двери со стороны водителя. Он прищурился, заглянув в окно, затем выпрямился и ушёл в темноту. Секундами позже он вернулся, держа кирпич.

— И что ты собираешься с ним делать?

Он бросил на меня насмешливый взгляд, затем разнёс вдребезги стекло «Камаро».

Сигнализация автомобиля взвыла. Фары и задние фонари замигали. Дакс протянул руку через окно, поднял замок, распахнул дверь, забрался внутрь и наклонился над рулевой колонкой, сорвав нижнюю панель.

С противоположной стороны улицы человек в маске с рогами барана закричал:

— Эй! Это моя машина!

Люди начали двигаться в нашу сторону, я вскарабкалась на пассажирское сиденье и пригнулась.

— Приближаются.

— Почти готово, — прорычал Дакс, возясь с проводами.

Я видела, как человек в бараньей маске перешёл на бег.

— Давай быстрее, Солнышко.

С парой искр и проблеском мощности двигатель с рёвом ожил.

Мы сорвались с места, оставив маскарад позади, шины взвизгнули. Особняк уменьшился в зеркале заднего вида, его светящиеся окна были похожи на пустые глазницы черепа.

Я с облегчением выдохнула и закрыла глаза.

— Ты в порядке?

Мой смех был тихим и сухим.

— Если не считать моё выжженное запястье, исцарапанные ладони и ту безымянную штуковину, что продолжает преследовать меня? Да. Я просто замечательно. Каков план?

— Мы добираемся до кладбища. Выясняем, что скрывает гробница Мари Лаво. Затем придумываем, как остановить это, раз и навсегда.

— Ладно, но как мы это выясним?

— Мы просто выясним.

Я уставилась на него.

— Должно быть, так приятно быть столь необременённым логикой.

— Это самая пассивно-агрессивная вещь, которую я когда-либо слышал.

— Держись, Солнышко. Я только начинаю, — фыркнула я.

Я коснулась своей ноющей руки. Жжение притупилось, но тяжесть слов Полого человека до сих пор витала в воздухе.

«Могила открыта. Надгробие уже высечено. Осталось лишь одно, Наследница Пепла, — жертва».

Словно читая мои мысли, Дакс потребовал:

— Что он тебе сказал?

— Он болтал о могилах, надгробиях и жертвах. Ничего не имело смысла. Он так же загадочен, как и Селеста Леклер, — я нахмурилась, прижимая обожжённое запястье. — Но он назвал меня «Наследницей Пепла», и это прозвучало важно. Есть соображения, что это может означать?

Брови Дакса сдвинулись, его обычная развязная уверенность померкла, словно от приступа дурного предчувствия.

— Это может означать многое, но первое, что приходит на ум, — ведьмы.

Я ждала, когда накатит неверие, мой врождённый скептицизм должен был поднять голову и усмехнуться, но, видимо, к этому моменту я уже достаточно была избита сверхъестественным, поэтому приняла это как должное.

— Какие ведьмы?

— Те, что были сожжены во время печально известных охот и гонений в Европе и Америках с 1400-х по 1700-е годы.

Я поразмышляла мгновение, затем покачала головой.

— Это кажется натянутым.

— Не если учесть, что ты приёмная и не знаешь своих биологических родителей. Добавь к этому то, что сказала Селеста Леклер о том, что проклятие можно снять только магией крови, и что ты — ключ…

Он сжал руль так сильно, что его костяшки побелели.

— Возможно, та самая каплата, что наложила проклятие, была твоей предшественницей. И она была потомком тех, кого казнили поколениями ранее.

Когда я молча задумалась, Дакс продолжил:

— Подумай. Если Полый человек знает твою родословную, он говорит тебе, какое место ты занимаешь в проклятии. Он даёт тебе подсказку.

— Я думала, он должен пытаться убить меня? А теперь вдруг оставляет мне сверхъестественный след из хлебных крошек?

— То, что он вообще общается, — это ново, — пробормотал Дакс. — Насколько я знаю, он никогда раньше не разговаривал со своими жертвами.

— Я бы очень хотела, чтобы он выбрал кого-то другого для болтовни.

Мы обменялись мрачными взглядами, пока мчались сквозь ночь к кладбищу. И хотя мы оставили Полого человека позади, я знала — мы не сбегаем.

Мы ехали прямиком в его ожидающие руки.

Я понял, что был на верном пути с теорией о ведьмах, потому что не только мои татуировки извивались, и тот странный шёпот, словно доносящийся из глубокой пещеры, полной заточённых душ, начался снова, но и татуировка с именем Петры на моём запястье начала кровоточить.

У меня было подозрение, что если я сниму повязку и взгляну, то кровь будет не красной, как обычная, а чёрной.

Фары «Камаро» прорезали густой туман, стелющийся над потрескавшимся асфальтом, когда мы подъехали к кованым воротам кладбища Сент-Луис № 1. Я заглушил двигатель, сжимая руль, пока неестественный жар распространялся под повязкой.

Это был плохой знак.

Как и молчание Петры. Она сидела жёсткая, с сжатыми губами, уставившись в окно на ворота кладбища.

Я открыл дверь и вышел. Петра последовала за мной. После напряжённой паузы она сказала:

— Ладно, пойдём оскверним могилу.

— Мы ничего не будем осквернять. Мы просто ищем подсказку, которая могла быть оставлена здесь, чтобы помочь нам.

— Немного святой воды бы пригодилось, — пробормотала она, разглядывая арочный вход ворот, где в камне были высечены слова «Requiescat in Pace».

Покойся с миром.

Что-то подсказывало мне, что здесь никто не покоился.

Кладбище было городом мёртвых. Узкие дорожки были заполнены надземными гробницами, вздымавшимися высоко, словно миниатюрные многоэтажные мавзолеи. Лунный свет отбрасывал длинные тени, давая нам свет, но также позволяя чему угодно прятаться в пределах видимости.

Петра не возразила, когда я взял её за руку и не отпускал, ведя через кладбище. Она лишь прижимала свою травмированную руку к груди, напряжение её тела было ощутимым. Аллеи кладбища вызывали клаустрофобию, такие узкие и плотно заставленные склепами, что было почти удушающе.

Наконец мы нашли гробницу Мари Лаво.

Узкая белая гробница, покрытая отметинами и нацарапанными тройными иксами (что не поощрялось архиепархией, но считалось приносящим удачу посетителями), светилась в лунном свете. Основание гробницы было усыпано подношениями: монетами, маленькими бутылочками рома, бусами, безделушками и зажжёнными свечами, которые жутковато колыхались в густом, недвижимом воздухе.

Среди них лежали несколько окровавленных носовых платков.

— Мы на месте, — пробормотал я, почтительно понизив голос. Я не сказал этого вслух, но чувствовал присутствие духов, наблюдающих за нами.

— Что теперь? — Петра выдохнула, оглядываясь.

Я пристально посмотрел на неё, гадая, чувствует ли она то же, что и я? Если да, то не подала виду.

— Скажи мне.

Она взглянула на окутанную дымкой луну и вздохнула. Ненадолго закрыв глаза, она пробормотала:

— Была не была, — затем простёрла руки перед собой и обратилась к гробнице: — Сезам, откройся!

— Петра, — отрезал я, ошеломлённый её беспечностью. — Это не шутка!

— На кону моя жизнь, Солнышко.

— Именно!

— Нет, я имела в виду, что это моя жизнь… а, неважно.

Пробормотав что-то нелестное о моём чувстве юмора, она шагнула вперёд и прижала ладони к боковой стороне гробницы, упёрлась руками и безнадёжно опустила голову.

Перемена была мгновенной.

Глухой гул прокатился по земле. Камень под нашими ногами задрожал. Температура упала как минимум на десять градусов. Затем гробница простонала, словно что-то внутри пробудилось, и тяжёлая каменная дверь со скрежетом приоткрылась.

Петра отпрыгнула с испуганным вскриком. Она посмотрела на свои ладони, на размазанные кровавые отпечатки, которые оставила на стене гробницы, и произнесла:

— Какого чёрта?

Так это была правда, что говорила Селеста Леклер. В жилах Петры текла магия крови.

Логично, что я влюбился в ведьму. Мой вкус к женщинам всегда склонялся к дикаркам.

Вглядываясь в темноту за дверью гробницы, я сказал:

— Я собираюсь это выяснить.

Я шагнул вперёд и надавил на дверь. Она мгновение сопротивлялась, затем поддалась. Мне пришлось сильно толкнуть, чтобы открыть её достаточно для прохода.

Внутри царила абсолютная чернота. Она даже поглощала лунный свет целиком. До моего носа донесся аромат ладана, а с ним — что-то неопределимое, горькое и мощное, землистый, почти животный запах, намекавший на опасные силы.

Древняя магия.

— Святое. Дерьмо, — прошептала Петра.

— Думал, ты знаешь все умные слова, Блокнотик.

— Знаю. Но эти больше подходят для случая.

Когда она шагнула вперёд, пытаясь пройти мимо меня и войти в гробницу, я остановил её, выставив руку перед ней и бросив предупреждающий взгляд.

— О, нет. Сейчас не время вспоминать о своих манерах.

— Ты не пойдёшь туда. Это может быть опасно.

Она сладко улыбнулась мне.

— Конечно, потому что оставаться здесь одной посреди кладбища около полуночи, когда за мной гонится сверхъестественный сборщик проклятий, — это так безопасно.

Нырнув под мою руку, она прошла передо мной в склеп и мгновенно исчезла во тьме.

В тот миг, как я переступила порог, факелы на стенах прохода вспыхнули, зажжённые невидимой рукой. Каменные ступени были стёртыми и узкими, уходящими вниз из виду.

Было холодно, но тепло тела Дакса согревало меня сзади. Даже не оборачиваясь, я знала, что он здесь.

Яростный, сверхопекающий и отчаянно желающий подхватить меня и вынести наружу через плечо к безопасности, но здесь.

Пронзительная нежность к нему на мгновение затуманила мои глаза. Этот здоровяк действительно начинал мне нравиться.

Как грибок, только раздражающе.

Едва я сделала первый шаг, он прошипел:

— Осторожно!

— Да, мамочка.

Его низкое, недовольное ворчание отразилось от каменных стен.

Моргая, чтобы прояснить зрение, я двинулась вперёд, странно спокойная. Я не из тех, кто верит в судьбу, но этот момент поразил меня, словно он был предначертан, словно я входила в воспоминание или сон, что видела.

То же самое чувство узнавания, что я испытала, впервые увидев Дакса.

Была ли я здесь в прошлой жизни? Ступала ли по этим ступеням, касалась ли этих стен, вдыхала ли этот странный, потусторонний ладан?

Любила ли я его… когда-то?

Или, может, у меня несварение, что было бы куда логичнее.

— Осторожно! — снова прошипел он. — Помедленнее! И держись ближе!

Определённо несварение.

Мы спускались всё глубже, следуя за ступенями, моё дыхание белело перед лицом от холода. Чем дальше мы продвигались, тем сильнее становился запах ладана, смешанный со смрадом тления. Ступени внезапно оборвались, открывая проход, вырубленный в самой земле.

За проходом было ещё одно кладбище.

Огромное и затенённое, оно было куда древнее того, что на поверхности. Надгробия всех форм и размеров простирались перед нами, многие покосившиеся и почерневшие от времени, имена на их поверхностях стёрты до неузнаваемости.

— Катакомбы, — благоговейно пробормотал Дакс, прижимаясь ближе, его рука на моей талии. — Я слышал все истории, но никогда не думал, что они действительно существуют.

Мы постояли в тишине мгновение, наше дыхание совпало, пока Дакс не сказал:

— Это оно. Здесь всё началось.

Проклятие, имел он в виду. Изначальный договор, пошедший наперекосяк. Тот, что обрёк поколения и причинил столько страданий, приведя нас обоих сюда.

Я не спросила, откуда он знает. Я тоже чувствовала это, глубоко в костях. Спутанная сила тёмной магии окружала нас.

Когда я заметила рой светлячков, моё сердце подпрыгнуло к горлу.

Они покачивались в дымке, мерцая в темноте, словно золотые угольки. Эти мигающие огоньки манили меня вперёд, но стоило мне шагнуть к ним, как они отпорхнули прочь.

Дакс позвал меня по имени предостерегающим тоном.

— Селеста сказала мне следовать за светлячками, — прошептала я, чувствуя себя пойманной в ловушку сна, в бесконечном пространстве между жизнью и смертью, где бродят духи и время замерло.

Мои ноги понесли меня вперёд.

Через разрушающееся кладбище, мимо безмолвных надгробий, глубже в тени туманных катакомб. Дакс шёл прямо за мной, его присутствие удерживало меня на земле, даже когда всё вокруг становилось всё более сновидческим, магия катакомб плела тёмную, липкую паутину, пока я не увидела это и не замерла.

Это была свежевырытая могила, земля ещё сырая и влажная, громоздилась с одной стороны, надгробие — яркое и новое. Даже в тусклом свете высеченные буквы были безошибочны.

Моё тело горело.

Каждый сантиметр кожи пылал, обжигался и дымился. Татуировки, с которыми я родился, на этот раз не просто извивались — они восставали, отрывались от моего тела и скользили в воздухе, словно живые тени. Они вырывались с такой мучительной болью, что я не мог даже кричать. Лишь хватал воздух, пока каждая извивающаяся печать отрывалась, оставляя после себя сырую, кровоточащую плоть.

Петра что-то кричала. Её голос был далёким из-за оглушительного гула катакомб. Камень трескался. Пыль заполняла воздух. Светлячки, метались в сумасшедших спиралях, их жуткое свечение бешено мерцало.

И впервые я увидел его.

Полый человек стоял недвижимо на краю тумана. Его безликое лицо ничего не выражало, но я почувствовал сдвиг в воздухе. Древние узы разрывались. Зловещий старый договор распадался.

Он поднял руку. Не для того, чтобы подозвать или указать на меня или Петру, а чтобы схватиться за собственное горло.

Проклятие разрывало теперь его.

Тёмные щупальца чернил вырвались из его призрачной формы, хлестнули, закружились, затем растворились в ничто, отрываясь от его плоти. Символы, что связывали его существование и приковывали к ужасной обязанности веками, исчезали один за другим.

Он пошатнулся. Ужасающий, потусторонний крик агонии наполнил воздух.

Краем глаза я уловил движение. Сначала подумал, что это просто пыль и движущиеся тени играют со мной, но затем я ясно увидел их, — дюжины силуэтов, поднимающихся из разрушающихся могил вокруг нас.

Женщины.

Бледные и призрачные, светящиеся потусторонним сиянием, они бесшумно поднимались, всплывая вверх. Их лица были размыты, но я знал, кто они. Чувствовал, кто они.

Потерянные. Те, что любили мужчин Руссо, только чтобы быть забранными проклятием.

И я знал, что на кладбище, где похоронены моя мать и Эмми, они тоже восстают.

Одна за другой они обращались в свет, растворяясь в затемнённом воздухе, словно шёпоты на ветру. Их печаль, их страдания, наконец, были освобождены.

Петра схватила меня за руку, таща обратно к проходу.

— Дакс, нам нужно двигаться!

Я едва слышал её сквозь боль, пульсирующую в моём теле, но мои ноги повиновались.

Камень треснул над нашими головами. Надгробие переломилось пополам, когда земля под ним провалилась. Вся катакомба обрушивалась на нас.

Петра потащила меня вперёд с удивительной силой, её решимость стала якорем в этом хаосе. Моё зрение помутнело, пока боль скручивала меня, но я не отпускал её руку, словно это было единственное, что удерживало меня в реальности.

Позади нас Полый человек — Маттиас — упал на колени.

Его тело и дух растворялись, магия, что связывала его, рассеивалась ослепительными лентами света. Он повернул свою безликую голову ко мне, и, хотя я не видел никакого выражения, я почувствовал его облегчение и принятие.

Затем его не стало.

Проклятие, тяжесть моей кровной линии, что я нёс с самого рождения, исчезло вместе с ним.

Земля мощно вздыбилась, сбивая нас с ног. Я поймал Петру, прикрыл её, когда потолок туннеля над нами прогнулся и треснул.

Стиснув зубы, я превозмог боль и рванул её вперёд.

— Бежим!

Вместе мы побежали.

Проход быстро рушился позади нас, камень и земля обрушивались с оглушительным рёвом. Петра была быстрее, таща меня вверх по каменным ступеням, когда вход в гробницу показался впереди — полоска приветливого лунного света в конце удушающего хаоса и тьмы.

Позади нас с грохотом рухнул валун, пролетев в сантиметре от моих пяток. С последним отчаянным прыжком мы вылетели через узкий выход.

В тот миг, когда наши тела оказались на открытом воздухе, туннель полностью подался, обрушившись внутрь себя с оглушительным грохотом.

Обломки взметнулись наружу, оставив за собой клубящееся облако пыли.

Ошеломлённый, я перевернулся на спину и уставился на ночное небо, усыпанное звёздами. Рядом Петра простонала и поднялась в сидячее положение, кашляя. Когда она повернулась ко мне, её глаза были широко раскрыты.

— Ты живой?

— Думаю, да, — выдохнул я со смешком, хотя боль пронзала моё тело.

Она снова рухнула на землю, раскинув конечности. Вздохнув с облегчением, она рассмеялась.

— Хорошо. Потому что, если бы ты умер после всего этого, я бы нашла способ вернуть тебя к жизни, чтобы убить тебя собственными руками.

Я повернул голову, чтобы посмотреть на неё. Светлячки последовали за нами наружу, лениво поднимаясь в небо над гробницей. Но даже их эфирный свет и все мерцающие звёзды на небе не могли соперничать с её красотой.

С её дерзкой, едкой, выводящей из себя, но почему-то трогательной красотой, на которую я страстно надеялся смотреть всю оставшуюся жизнь.

Я протянул руку, нашёл её ладонь и сжал.

— Да, да, — сухо сказала она. — Только не раскисай сейчас на моих глазах, Солнышко. Я могу начать думать, что я тебе нравлюсь.

— Ты мне не нравишься вообще, — солгал я, ухмыляясь. — Ни капельки. Ты ужасна. И не знаю, говорил ли тебе кто-нибудь об этом раньше, но у тебя поразительное сходство с жабой.

— Вот так уже лучше, — улыбнулась она.

Затем она взглянула на мою руку. Её улыбка исчезла, а глаза расширились.

Повязка, что была намотана на моё запястье, была сорвана в хаосе, обнажая единственную татуировку, оставшуюся на моей коже.

Её имя всё ещё было начертано там, жирное и чёрное, несмываемое, как обет.

Мгновение мы оба молчали. Затем она сказала с дрожью в голосе:

— Ну, блин. Возможно, мне придётся пересмотреть всю свою ехидную тактику и начать относиться к тебе получше.

Я перевернулся, взял её лицо в ладони и улыбнулся, глядя в её глаза.

— Даже не смей, мать твою.

Когда я поцеловал её, она смеялась.

Месяц спустя

разные пары, читать можно в любом порядке