Андерсон, Софи

Девочка-медведь / Софи Андерсон; пер. с англ. Елены Лалаян. — Москва: МИФ, 2026. — (МИФ. Новогодние истории).

ISBN 978-5-00250-215-8

Все называют меня Янка-Медведь. Но не потому, что меня нашли возле медвежьей берлоги — об этом знают всего два-три человека. Прозвище Янка-Медведь неспроста приклеилось ко мне — я и правда на удивление крупная, высокая и сильная.

Я каланчой возвышаюсь над такими же, как я, двенадцатилетними ребятами, да и над большинством взрослых тоже. И силы во мне побольше, чем в любом из них. Я сильней даже ледорезчиков, лесорубов и тех немногих охотников-собирателей, которые отваживаются заходить в глубь Снежного леса.

В нашей деревеньке на южной окраине леса проживает с сотню человек. И все они сейчас толкутся на деревенской площади, занятые приготовлениями к завтрашнему празднику.

Снег искрится на солнце, воздух наэлектризован радостным волнением и предпраздничной суматохой. Ещё бы! Зима больше чем по полгода держит нашу деревеньку в плену лютых морозов. И завтра у нас знаменательный день — начнётся Великотаяние снегов. На Большой Заморозице вскроется лёд, Снежный лес сбросит своё белое убранство. И я смогу бродить под пологом нежной молодой листвы. В глубь леса не пойду — не хочу, чтобы Мамочка тревожилась за меня. Но от одной мысли, что я стою под зеленеющими ивами и перешёптывающимися соснами, щёки мне покалывают тоненькие иголочки счастья.

Меня зовут на помощь, и я иду через площадь, останавливаюсь поддержать тяжёлые деревянные балки, пока плотники сооружают сцену для завтрашнего представления. Потом помогаю вбить в мёрзлую землю столбы для состязаний по лазанью. Тащу с берега реки сани, поскрипывающие под тяжестью здоровенных глыб льда — это для ледяной крепости. Она уже и так высотой с наш деревенский дом собраний, но ребятня упорно карабкается по сверкающим на солнце стенкам, чтобы ещё надстроить крепость.

Наконец я выхожу на середину площади, где мой лучший друг Саша складывает дрова шалашом для праздничного костра. Я улыбаюсь и машу ему рукой.

— Привет, Саша.

Саша улыбается в ответ из-под своей огромной меховой шапки.

— Здорово, Янка.

Мы с ним закадычные друзья с тех пор, как я вытащила его из зарослей крапивы — мне тогда было три года, а ему — все пять. Я натёрла ему ожоги листьями подорожника и попросила взобраться вместе со мной на дерево. Мамочка утверждает, что именно тогда я первый раз в жизни заговорила.

Саша долговязый, с длиннющими, как у цапли, ногами. До этой зимы мы с ним были почти одного роста, но за последнее время я так вымахала, что теперь запросто смотрю поверх его макушки. Я и представить не могла, что буду такой высокой, и кто знает, привыкну ли я когда-нибудь к своему огромному росту.

— Как думаешь, дотащим? — спрашивает Саша, приподнимая конец здоровенного бревна.

— Я и одна с ним управлюсь.

Я взваливаю бревно себе на плечо, и под его тяжестью мои ноги глубоко проваливаются в снег. Саша хватает бревно поменьше, и мы бок о бок топаем к месту для костра.

Нас обгоняет Иван, двоюродный братишка Саши, с целой охапкой веток. При виде меня он широко распахивает глаза и расплывается в улыбке.

— Ох и силачка ты, Янка, прямо как медведь.

Пристраиваю бревно к другим и улыбаюсь Ване. Я ничуточки не против, чтобы мою силу сравнивали с медвежьей. Совсем. Ну почти. Правда, это лишний раз напоминает мне, что я не такая, как другие, — не только из-за своих роста и силы.

Все местные жители родились здесь, в деревне, — как их родители и бабушки-дедушки. Они ходят в прадедовских шубах, которые передаются в их семьях от поколения к поколению, а ночами укрываются стёгаными одеялами, сшитыми их прабабками. Одна я знать не знаю, кто мои настоящие родители и как я очутилась в берлоге у медведицы. От неведения у меня в душе с каждым годом понемногу расползается прореха.

Я забрасываю на плечо следующее бревно и прогоняю из головы эти постылые мысли. Вскоре шалаш из дров делается высотой с меня, и я улыбаюсь, представляя, как жарко и весело завтра будет гореть костёр.

Невдалеке Саша болтает и смеётся с ребятами, которые уже слезли со стен ледяной крепости. Шапку он снял, и его непослушные вихры торчат во все стороны. Я знаю этих ребят. Что немудрено, ведь на всю деревню нас, детей, не больше двух десятков, и мы ходим в одну школу, так что мне вроде бы нечего их стесняться. Иду к ним, но, как на грех, умудряюсь споткнуться. Хорошо хоть, они не заметили, как я стушевалась. Наверное, слишком увлечённо строят планы на завтрашний праздник. Или я слишком рослая, чтобы они разглядели мою смущённую улыбку. Втягиваю голову в плечи и подгибаю коленки, но всё равно ростом не вписываюсь в их компанию. И чувствую себя кукушонком среди воробышков.

Между тем блёклое небо постепенно темнеет и колючий морозец даёт о себе знать. Зима на исходе, но до весеннего тепла ещё далеко. Днём снег тает на солнце, а к вечеру подмораживает, и пожалуйста — за ночь снова нарастает лёд и острые длинные сосульки.

Мимо летит снегирь, так близко, что легонько чиркает крылом мою щёку. Он взмывает ввысь и уносится в сторону леса. Отсюда мне видны лишь тоненькие голые ветки на верхушках деревьев, но они, как толстые канаты, притягивают меня. Лишь у вершины холма, который возвышается над нашей деревней, я вдруг замечаю, как далеко ушла от остальных.

Меня нагоняет Саша и, подстроившись под мой шаг, пихает кулаком в плечо.

— Ты чего? — Я пихаю друга в ответ, но, как ни стараюсь смягчить удар, едва не сбиваю его с ног. В руках у Саши коньки, которые тесёмками подвязываются к ботинкам.

— Хочу всё-таки обогнать тебя. Давай вперегонки до моего дома?

— Давай! — Сердце радостно подпрыгивает у меня в груди, но тут же падает, когда я вспоминаю, что на мне ботинки не для коньков — за зиму я выросла из целых трёх пар и не могу позволить себе обзавестись четвёртой. Меня здорово пугает, что я так быстро расту — настолько быстрее, чем в прошлые годы, что по ночам у меня ноют ноги. Я для вида хлопаю себя по карманам и вздыхаю: — Тьфу ты, забыла коньки дома.

— Как, опять? — разочарованно бурчит Саша.

— Нисколько не обижусь, если ты прокатишься без меня.

Я останавливаюсь на вершине холма. Отсюда со склона сбегает покрытая ровной ледяной коркой дорожка, ведущая до Сашиного дома и дальше, до нашего с Мамочкой порога. Саша обожает коньки, он скользит по льду легко и изящно, как ласточка в полёте. Но сейчас он не надевает коньков.

— А, ладно, давай лучше вместе прогуляемся по лесу. — Он идёт к старому кривому вязу с шишковатым стволом, по которому мы маленькими любили взбираться. За вязом между деревьями петляет тропинка, обегающая кругом наш и Сашин участки. Саша знает, что это моя любимая дорога с холма к дому. У меня сразу теплеет на душе. Всё-таки не зря Саша мой лучший друг.

Войти в Снежный лес — всё равно что попасть в другой мир. Деревья высятся до самого неба, и рядом с ними я чувствую себя совсем маленькой. В мозгу у меня что-то щёлкает, и все мои чувства разом оживают. Иногда в лесу мне кажется, что я в шаге от своего прошлого и вот-вот расслышу его в звуках ветра.

— Небось тоже праздника ждёшь, а? — спрашивает Саша, и глаза его сияют от предвкушения.

Я киваю. И перебираю в уме развлечения, которые ожидают нас завтра: будут всякие игры, музыка, представления, я буду наперегонки с Сашей скатываться на санках по обледеневшему за ночь склону холма и ещё побегу через огненный лабиринт, а возле выхода меня будут ожидать надёжные объятия Мамочки.

Вообще-то лабиринт никакой не огненный, а просто на широких подмостках развешивают шёлковые полотнища, разрезанные и раскрашенные так, чтобы напоминать трепещущие на ветру языки пламени. Состязания в лабиринте происходят под самый конец вечера: все гуртом забегают внутрь и стараются отыскать дорогу под вопли и смех тех, кто запутался в полотнищах или заблудился, а выигравшие выскакивают наружу с раскрасневшимися, как будто опалёнными огнём, лицами.

В первый раз я бежала через лабиринт года в три или четыре и порядком трусила, и тогда Мамочка встала у его противоположного конца и махала мне рукой, показывая, куда бежать. Хотя я давно выросла и уже не боюсь, Мамочка по-прежнему встречает меня у выхода из лабиринта.

— Я больше всего жду осады ледяной крепости, — мечтательно говорит Саша и улыбается во весь рот, — видела, какую в этот раз махину выстроили?

— Ага, повыше дома собраний будет, — рассеянно бормочу я, потому что сейчас меня больше всего занимают звуки леса. Я подныриваю под ветку, и снег с неё просыпается мне за шиворот.

У леса бывают свои настроения. Сейчас, например, он полон беспокойства — с веток тяжело шлёпается подтаявший снег, птицы взволнованно гомонят и хлопают крыльями, мелкое зверьё взбегает вверх по стволам, снуёт по прорытым в снегу ходам.

Саша говорит о завтрашних аттракционах, но я почти не понимаю его, взбудораженная странным чувством: лес пытается что-то сказать мне.

— Янка? — окликает меня Саша.

— А? Что?

— Опять, что ли, лес слушала? — с улыбкой спрашивает Саша. — И как, сказал он тебе, кто ты?

Я вспыхиваю от смущения. Мы с Сашей с малых лет привыкли выкладывать друг другу всё без утайки. Но с некоторых пор мне не хочется до конца раскрываться перед ним. Пусть бы он лучше не знал, что я слышу голоса леса или что я жажду узнать о своём прошлом.

— Мне зайти за тобой завтра? — спрашивает Саша.

— Не-а, я должна помочь Мамочке отвезти её снадобья на ярмарку и ещё установить ей палатку, так что мы выезжаем на рассвете.

— Давай зайду, заодно и пособлю вам.

— Вовсе это не обязательно.

— Я сам так хочу. Родители на заре поедут за бабушкой с дедом, уже и сани приготовили, так что завтра утром я вольная птица, — кричит Саша и бежит через сад, расположенный на задах их дома. — До завтра, Янка!

Я сворачиваю к нашему с Мамочкой саду и останавливаюсь под соснами на его краю, потому что хочу ещё хоть чуть-чуть побыть возле леса.

Наш сад, как и Сашин, подходит к самому лесу и ничем не отгорожен. Сейчас это всего лишь клочок голой, укутанной снежным покрывалом земли, но, как пройдёт Великотаяние снегов, мы с Мамочкой вскопаем его и засеем семенами разных растений. К приходу долгих летних дней наш сад-огород оживёт, зазеленеет буйными травами, запестреет цветами, народит первые плоды-ягоды, над его разнотравьем будут танцевать пчёлы и виться бабочки.

Мамочка — травница и зарабатывает нам на жизнь тем, что собирает целебные травы, высушивает их, измельчает, перемешивает и изготовляет из них снадобья от всех болезней. Если я заболеваю, Мамочка знает, каким настоем поить меня, чтобы мне полегчало. Этой зимой она сделала для меня особое притирание, стоило мне пожаловаться, что по ночам у меня ломит ноги.

У нас говорят, что Мамочка умеет вылечить что угодно — а стоит ей захотеть, так и само небо вылечит, чтоб не кровоточило на закате! А всё потому, что в ней живёт мудрость Снежного леса. Мамочка и сама словно лес — неистовая и яростная, а в то же время кроткая и ласковая. Руки у неё гладкие, но при этом твёрдые, как молодая кора. Волосы тёмные, как тени между соснами. И от неё веет сладостью липового цвета.

Когда Мамочка была помоложе, она ходила собирать травы и ягоды для своих снадобий в самую глубь леса. Там-то она и нашла меня возле медвежьей берлоги. Теперь она в лес ни ногой, потому что все нужные травы произрастают в нашем саду-огороде.

Как и все в деревне, Мамочка твердит, что в лесу опасно, её главное дело в жизни — беречь меня от всех угроз и напастей. Я же только и мечтаю, чтобы она отпускала меня в лес хоть на чуточку дальше и я бы могла поразведать, что там и как. Но она ни в какую — говорит, а вдруг ты заблудишься, замёрзнешь или, того хуже, на тебя набросятся хищники, что водятся в чащах.

Вдруг я замечаю алый всполох на ветке дерева. Смотри-ка, ещё один упитанный, кругленький, как шарик, снегирь. Я улыбаюсь ему и сую руку в карман, где у меня всегда припасены для птиц семечки. Кладу их на раскрытую ладонь и издаю мелодичное печальное «фью-у», подражая его свисту.

Снегирь склоняет чёрную головку, переступает лапками вниз по ветке. Потом слетает ко мне на ладонь и трепещет крылышками.

— Янка!

У меня перехватывает дыхание. Чем угодно клянусь, он произнёс моё имя.

— Янка! — снова зовёт снегирь. — Янка-Медведь! Возвращайся в лес!

Таращусь на него, разинув рот. Я услышала всего лишь «фью-фью-у», но поняла смысл. Наклоняюсь к снегирю в надежде, что он просвистит мне что-нибудь ещё.

Но крохотные лапки уже резво взбегают по спинке моего нагольного тулупчика из шкуры северного оленя, и шустрый Мышеловчик, наша домашняя ласка, бросается с моего плеча прямёхонько на бедную птичку.

Снегирь успевает вспорхнуть с ладони за мгновение до того, как на неё пикирует Мышеловчик, во все стороны размётывая по снегу семечки. Зверёк обвивает своё длинное тельце вокруг моего запястья и, невинно глядя на меня, облизывается.

Я сердито смотрю в его глазки-бусинки и качаю головой:

— Не смей охотиться на птиц, когда я их кормлю. Тебе что, мышей дома мало?

Мышеловчик встряхивается, распушая свой мех, спрыгивает на землю и рыжей стрелкой мчится через заснеженный сад. В отличие от своих сородичей Мышеловчик не меняет на зиму мех с буро-рыжего на белоснежный, потому что зимует дома в тепле.

Мамочка стучит в окно кухни: «Хочешь сбитня?» В руке у неё моя любимая жёлтая кружка. От одного слова «сбитень» у меня теплеет на душе в предвкушении горячей медовой сладости.

Я оглядываюсь в поисках снегиря, но его и след простыл. Говорю себе, что мне только показалось, будто я поняла его свист, но сердцем чую, что нет, не показалось. Голые кроны деревьев перешёптываются, снег соскальзывает с ветвей, в его шорохах слышится что-то таинственное. Я чувствую властный зов леса, сейчас он манит меня куда сильнее, чем прежде. Где-то там, в тени между деревьями, таится правда о моём прошлом.

Моё сердце учащённо бьётся, в ногах нетерпеливый зуд. Топаю ботинками у порога и обмахиваю с тулупчика налипший снег, но дрожь беспокойства в ногах не унимается. Едва захлопнув входную дверь, я снова слышу снегиря, хотя его «фью-у» теперь доносится издалека.

— Янка-Медведь! Вернись в лес! Здесь твоё место!

Ближе к ночи появляется Анатолий. Борода у него заиндевела, в глазах плещется лунный свет. В радостном волнении я наблюдаю в расписанное узорами инея окошко, как он выпрягает из саней ездовых собак, заботливо их оглаживает, осматривает им лапы и даёт корма, называя по именам: Нюся, Баян, Пётр, Зоя. И только устроив их на ночлег в сарае, заходит в дом.

Огромный, как медведь, укутанный в оленьи шкуры и меха, Анатолий протискивается в дверь, пригибаясь под низкой притолокой. Но вот когда он, сбросив ворох зимней одежды, в изношенной рубахе навыпуск присаживается к огню, я вижу, что с нашей прошлой встречи он здорово отощал и постарел. Морщины вокруг серебристо-серых глаз залегли глубже, в клочковатой бороде прибавилось седых нитей — рубцы от давних ожогов на щеках Анатолия не дают бороде расти равномерными прядями. Зато улыбается он совсем как прежде, опуская голову и заливаясь алым, как грудка снегиря, румянцем.

Анатолий уже два месяца не показывал к нам носа, что для него не такой уж долгий срок. Иногда он пропадает по полгода и дольше, а может появиться и несколько раз за считаные недели. Я мечтаю, чтобы он почаще заглядывал к нам. Я сильно скучаю по нему, если он долго не приходит, и целыми днями гадаю, когда же он снова явится.

Анатолий живёт в лесу один, бирюком, как это называет Мамочка, кормится охотой и рыбалкой, а иногда ставит силки на мелкое зверьё. Наши деревенские не подозревали о его существовании, пока лет десять тому назад он не постучался к Мамочке, чтобы попросить мазь от ожогов. Хотя ожоги, полученные за пять лет до того в лесном пожаре, уже зарубцевались, Анатолий жаловался Мамочке, что они до сих пор болезненны и сильно зудят по ночам.

С тех пор Анатолий наведывается к нам хотя бы раз в год, а то и чаще. Иногда он остаётся переночевать и устраивается на полу возле очага, из-за чего наши деревенские сплетники дразнят Мамочку, что она завела себе сердечного дружка. В ответ она только смеётся — мол, где это видано, чтобы сердечный друг месяцами пропадал в лесной глуши. При этом глаза у Мамочки загораются ярче и широкая улыбка не сходит с губ.

— Ты совсем осунулся, можно подумать, с тех пор как мы виделись, у тебя маковой росинки во рту не бывало. — Мамочка наливает Анатолию горячего чаю с лимоном и пододвигает корзинку медовых пряников, покрытых белоснежной, как сугробы за окном, сахарной глазурью.

При своём малом росточке Мамочка умеет заполнить собой всё пространство, вдохнуть в него жизнь и энергию. Она всё время на ногах, снуёт туда-сюда и хлопочет вокруг нас — крепенькая, энергичная, непоседливая, точно стайка голубей.

Анатолий отпивает чай, откусывает пряник, и краски возвращаются на его бледное лицо:

— Да брось, нормально я ел, хотя на Дальнем-то Севере зимой шибко не разгуляешься, вот и усох чуток от тамошних морозов.

— Что разузнал? — спрашиваю я, и в предвкушении новой истории мурашки покалывают мне кожу. Анатолий не приходит из Снежного леса, не имея в запасе какой-нибудь истории.

Маленькой я принимала его байки за чистую монету, рассказывал ли он, как волчья стая охотится среди залитых луной снегов или как из чрева вулкана вылетают огненные драконы. Принесённые из лесной чащи — где нашли и меня! — его рассказы, по моему детскому разумению, содержали ключики к моему прошлому.

Теперь я понимаю, что истории Анатолия — не более чем небылицы. Мамочка достаточно просветила меня на этот счёт. И всё же мне хочется верить, что это правда, пока Анатолий рассказывает их и потом, глубокой ночью, когда ветви деревьев за моим окном серебрятся инеем, а мне не спится от мыслей, сколько секретов таит в себе лес.

Анатолий улыбается своей смущённой улыбкой и достаёт из недр глубокого кармана карту. Он бережно расправляет сгибы ветхой бумаги на низком столике, вокруг которого мы сидим, и я склоняюсь над картой в поисках новых пометок. Они каждый раз появляются на карте Анатолия, обозначая место, где начинается новая история.

— Вот ваша деревня, — Анатолий указывает на россыпь аккуратных домиков на южном краю карты, — а это твой дом. — Он обводит пальцем домик с двумя сердечками внутри.

Анатолий всегда проговаривает каждое обозначение, хотя я уже выучила их и могу по памяти нарисовать всю его карту. Но я совсем не против. Мне нравится, как звучит его мягкий голос на фоне потрескивающих в очаге поленьев, нравится наблюдать, как его заскорузлые пальцы уверенно скользят по изображённому на карте лесу.

К тому же это мой шанс самой отыскать на карте новые пометки. Иногда они обозначают что-то очень большое — например, полуразрушенный замок: он появился в прошлом году с легендой о медведе, который когда-то был человеком. А иногда что-то совсем крошечное — например, волчий коготь к сказке о том, как одна отважная малышка разогнала целую стаю волков. Об этом Анатолий рассказывал мне, когда я была такой же маленькой, как та девочка, и подарил тот самый, как он уверял, коготь. Я до сих пор храню его у себя под подушкой. Иногда от одного прикосновения к нему я чувствую прилив смелости, но бывает, что при виде этого хищно изогнутого чёрного крюка размером с мой большой палец мне хочется ещё плотнее закутаться в одеяла.

Я веду взглядом по карте вдоль узкой тропинки, которая змеится через лес на север. В зарослях деревьев таятся волки и росомахи, барсуки и медведи, змеи и белки. За первой из пяти хижин Анатолия тропа обрывается, и я перевожу взгляд на речку Серебрянку, усеянную плывущими льдинами.

— Избушка Яги опять на новом месте. — Я тыкаю пальцем в нарисованный среди сосняка домик на хлипких курьих ножках.

— Зима в этом году суровая выдалась, — угрюмо кивает Анатолий, — бедолага избушка так промёрзла, что у неё коленки полопались. Вскочила она среди ночи, и треск по округе пошёл, будто раскаты грома. Я хоть за тридевять земель был, и то услышал. А изба на юг как припустит, лапы по бережку речному тум-тум! А как отогрелась, в сосняке глухом схоронилась, где потеплее. Ох и заругалась на неё Яга! Ей-то, Яге, не по нраву соседство с живыми. Она только души мёртвых привечает.

— Ишь, что выдумал, души мёртвых, избы с курьими ногами. — Мамочка складывает на груди руки и укоризненно качает головой. — И зачем ты, Анатолий, забиваешь девочке голову всякими небылицами?

— Если я о чём и рассказываю, так оно и было. Почти всё, — тихо говорит Анатолий и смотрит на меня. Под его ясным взглядом мне хочется сказать ему, что я верю в правдивость его рассказов. Но вместо этого молча встаю из-за столика и беру с каминной полки продолговатую деревянную шкатулку, где храню любимую чернильную ручку и копию карты Анатолия. Я срисовала её, когда он приходил к нам в прошлый раз, и, хотя моя карта не такая точная, как его, всё равно горжусь ею. Разворачиваю карту на столике и старательно пририсовываю новую стоянку избушки.

Мамочка скрывается на кухне, всё ещё ворча про небылицы. Она верит только в те вещи, которые может увидеть собственными глазами. Впрочем, она не всегда принимала в штыки байки Анатолия. Когда я была маленькой, Мамочка сама рассказывала их мне перед сном, правда, в свойственной ей прозаичной манере. Или напевала мне песни своих предков, где говорилось о силе природы и целительной магии леса. Но, похоже, она считает, что в двенадцать лет мне уже не пристало верить в сказки.

В прошлый раз Анатолий засиделся у нас допоздна, и, когда Мамочка отправила меня в постель, я слышала, как она жаловалась Анатолию, что из-за его историй я одержима фантазиями о своём прошлом и это её очень тревожит. Анатолий ответил, что, раз я зачарованная девочка-медведь, эти фантазии меня никогда не оставят. На что Мамочка возразила: ради моего же блага мне было бы полезнее считать себя деревенской, чем блуждать мыслями в его россказнях о лесе. На этом месте я повернулась на другой бок, не желая ничего больше слышать, и велела себе заснуть.

Я дорисовываю избушку Яги и снова склоняюсь над картой Анатолия в поисках чего-нибудь нового. Но взгляд сам собой упирается в Синь-гору, и я никак не могу отвести от неё глаз. На высоком склоне обозначена медвежья пещера, возле которой меня нашли, а в ней нарисована я, свернувшаяся калачиком в лапах Царицы-Медведицы — Анатолий называет так выкормившую меня медведицу, подчёркивая, что она царит в Снежном лесу.

В ногах у меня снова закипает зуд, как недавно от призывов снегиря. За окном сверкает нетронутый снег, и меня захлёстывает неистовое желание оставить на нём свои следы. Но голос Анатолия вовремя отвлекает меня.

— Вот медвежья пещера, — говорит он, поглаживая пальцами знак на склоне горы, — здесь твоя Мамочка нашла самое драгоценное из всех сокровищ Снежного леса.

Мамочка ставит передо мной кружку сбитня и легонько целует меня в макушку. Она улыбается Анатолию, тот улыбается в ответ, не отводя по своей давней привычке взгляда, и на какой-то момент мне кажется, что мы втроём составляем единое целое. Как будто мы настоящая семья.

— Ты к нам надолго? — брякаю я не подумав и тут же жалею, видя, как Анатолий от смущения краснеет до ушей.

Мамочка склоняется долить в заварочный чайник кипятку из самовара. Поворачивает краник в его блестящем медью пузатом боку, и вырвавшийся пар удачно скрывает смущение Анатолия.

— А это что? — Мамочка указывает на малюсенький значок на карте.

Я рассматриваю треугольничек у верхушки ствола стройной берёзы. В нём буква «Н», увенчанная крошечной короной.

— Новый значок! — Возбуждение смывает мимолётный укол досады на то, что не я нашла новую пометку на карте. — И он связан с принцессой Настасьей!

Буковка «Н» с короной — явно её эмблема. Анатолий уже рассказывал мне о Настасье и даже намекал, что я могу быть её дочерью. От мысли, что моя догадка верна и что я могла бы узнать о Настасье побольше, у меня перехватывает дух, как будто я лечу с ледяной горки.

Анатолий достаёт из кармана завёрнутый в тряпицу предмет и протягивает мне. Он увесистый, еле умещается на моей ладони и даже сквозь материю холодит кожу.

Мышеловчик тут же высовывается из своей норки за очагом и, раздувая ноздри, нюхает воздух. Он у нас страстный охотник, и гордость не позволяет ему клянчить подачки, разве что Анатолий притащит нам налима. Но в свёртке что-то совсем другое.

Там плоский треугольник льдисто-голубого цвета, гладкий и прозрачный, как стекло, с острыми гранями и вершинами. В его основании Анатолий провертел дырочку и пропустил через неё кожаный шнурок, так что вещицу можно носить на шее как кулон. От неё веет неестественным холодом, как будто внутри бушует снежная буря.

Так и не унюхав вожделенного налима, Мышеловчик скорбно опускает уголки рта, но всё же чует, что грядёт очередной увлекательный рассказ, и, взбежав мне на плечо, выжидающе глядит на Анатолия.

Я вдыхаю знакомый запах Мышеловчика — пыли с землистыми нотками мускуса — и тянусь погладить его, но он отталкивает мой палец. Мышеловчик обожает сидеть у меня на плече, но нежностей не признаёт.

— Это наконечник стрелы?

Я подношу вещицу к окну, и она мерцает лучистым звёздным светом.

— Да, и это тебе, — говорит Анатолий, — он от последней стрелы принцессы Настасьи.

Его голос срывается, и он спешит отпить чаю.

— Какой красивый! Спасибо.

Я осторожно надеваю шнурок на шею, стараясь не задеть Мышеловчика, потом поворачиваюсь показать Мамочке.

— Чудесно! Очень тебе к лицу, — с улыбкой говорит Мамочка, — но посмотри, какие у него острые края! Так и пораниться недолго.

Мамочка переводит взгляд на Анатолия и вопросительно поднимает брови. Он молчит, сконфуженно потупившись.

— Хочешь послушать историю про эту стрелу? — спрашивает Анатолий.

— Ещё как хочу!

От предвкушения по моему телу разбегаются щекотные мурашки. Про стрелу принцессы Настасьи Анатолий ещё не рассказывал. Мышеловчик, тоненько зевнув, потягивается и живым воротником обвивается вокруг моей шеи.

— Начинается! Принцессы со стрелами в ход пошли, — ворчит себе под нос Мамочка, удаляется на кухню и нарочно гремит мисками, выкладывая в них принесённые Анатолием гостинцы — свежую рыбу и дичь. Но сквозь дверной проём я вижу, что Мамочка тоже навострила уши. Она ни на грош не верит его рассказам, но тоже не в силах устоять против их колдовских чар.

Пускай Анатолий рассказывает небылицы, но стоит мне окунуться в них, когда в камине потрескивает огонь и за окнами искрится снежный ковёр, и я начинаю верить, что однажды узнаю свою историю и она засияет ярче звёзд на ясном ночном небе.

— Мои истории правдивы, — шепчет Анатолий и протягивает мне пряник. Я улыбаюсь и откусываю от его мягкого круглого бочка.

Анатолий, как обычно, начинает рассказ словами: «Давно ль это было, недавно ли…»

ПОСЛЕДНЯЯ СТРЕЛА ПРИНЦЕССЫ НАСТАСЬИ

Давно ль это было, недавно ли, а только пришла однажды в Снежный лес великая воительница, и звали её принцесса Настасья. На плече носила она свой верный лук, за спиной — колчан со стрелами, а глаз у неё был такой намётанный, что попадала она стрелой даже в отблеск далёкой звезды. Защищала принцесса Настасья обитателей Снежного леса, от бед да напастей уберегала, от злобных водяных да лесных духов.

Однажды повстречала она на берегах Зелёной бухты рыбака. Полюбили они друг друга, и родилась у них чудесная дочурка. Не исполнилось ей и месяца, как извергся в северных краях Огнепылкий вулкан. Из его жерла вырвался в небо Змей Горыныч, изрыгающий пламя дракон о трёх головах, и на свою беду муж Настасьи угодил в лапы огненному чудовищу.

Разъярилась Настасья, повесила на плечо верный лук, прижала к груди дочку-малютку и давай карабкаться по склону Синь-горы к медвежьей пещере. Как ни разрывалось её сердце от горя-печали, отдала она любимую дочурку Царице-Медведице, единственному на всём свете существу, которое, как знала Настасья, сбережёт-сохранит её малютку.

Потом взобралась Настасья на самую вершину Синь-горы, древние льды которой синевой с небесами спорили, и вырезала из тех льдов наконечники для шести стрел, припорошила их звёздной пылью, чтобы прочней-крепче сделались и такой силой леденящей напитались, какая враз погасила бы яростный пламень в сердце Змея.

Три раза прошло солнце по небосводу, три раза взошла в небе луна, прежде чем Настасья достигла логовища Змея на склоне Огнепылкого вулкана. Нацелилась она Змею в самое сердце, а стрелу пустить не решается — прикрылся коварный Змей её мужем, как щитом.

Тогда Настасья, и двух разочков не вздохнув, выпустила пять стрел в Змеевы головы и поразила пять его глаз, только шестой зрячим остался. Змей же расправил свои исполинские крылья и вылетел из логова, неся в когтях мужа Настасьи. Поднялся Змей в небо, зарычал яростно, изрыгнул струи пламени и бросил рыбака в их огненную круговерть.

Едва не разорвалось от горя сердце Настасьи, когда увидела она, как её любимый муж исчезает в пламени. Заложила она в лук последнюю стрелу и выстрелила. Но промахнулась. Пробила стрела крыло Змея, завертелся он, закувыркался, огнём расплевался, всё вокруг обращая в головёшки и пепел, да и рухнул с высоты прямо на Настасью. Не спастись ей было.

А высоко в небе плыла среди звёзд последняя стрела Настасьи, её любовью и силой напитанная. Поднырнула под луну, вобрала в себя лунный свет колдовской и, возвратясь на землю, глубоко вонзилась в ствол высокой стройной берёзы.

Налились слезами глаза Настасьи, запечалилась она, что малютку свою сиротой оставляет, и вложила в свой последний вздох отчаянную надежду, что однажды дочка найдёт стрелу и узнает её историю.

Наутро Анатолия уже нет. Я знала, что так и будет, но мне всё равно тоскливо. Анатолий оставил нам записку, что ночью услышал зов леса, и рядом с ней две веточки козьей ивы с нежными серебристыми серёжками.

Мамочка качает головой, но улыбается оставленным Анатолием веточкам и втыкает одну в петлицу своего пальто. Второй я украшаю свой тулупчик, и мы выходим на кусачий морозный воздух грузить на санки Мамочкин товар.

Мышеловчик носится и скачет вокруг меня, прыгает то мне на плечо, то на голову, то на бортик саней, обнюхивает Мамочкины банки-склянки и шипит на звякающие бутыли с отварами, пока мы рядами укладываем их в санях.

За ним всегда потешно наблюдать, но сейчас меня больше занимает вчерашний рассказ Анатолия. Я ищу в его подробностях скрытые подсказки и всё время трогаю наконечник стрелы, висящий на шнурке у меня на шее, чтобы почувствовать его холод и острые грани. Сегодня утром мне кажется, что помимо вьюги внутри него бушует ещё какая-то сила.

— Ты же понимаешь, что это просто сказка, верно? — спрашивает Мамочка, одёргивая на мне тулупчик. Мамочка всегда знает, о чём я думаю, и, когда тревожится за меня, без конца поправляет мне одежду или волосы.

Я киваю, но рой вопросов по-прежнему осаждает меня.

Что, если рассказ Анатолия — правда? Что, если Настасья действительно жила на белом свете и родила меня? От этой мысли моё сердце несётся вприпрыжку, как резвый Мышеловчик.

Мамочка зовёт меня в дом. Она уже рассовала мохнатые головки пушицы между уложенными в ящики бутылями и укутала мехами.

— Давай-ка на дорожку согреемся горяченьким. И кстати, тебя ждёт сюрприз! — Мамочкины глаза искрятся.

— Идём? — Я приглашающе протягиваю Мышеловчику ладонь. Тот скачет по ящикам, охотясь на головку пушицы, и раздражённо дёргает усиками из-за того, что его отвлекают от этого занятия, но всё же запрыгивает мне на ладонь, взбегает по рукаву и проскальзывает за шиворот. Я чувствую его тёплое меховое тельце и невольно улыбаюсь, заходя в дом вслед за Мамочкой.

Из шкафчика в своём аптекарском закутке она достаёт объёмистый свёрток в коричневой бумаге и с улыбкой протягивает мне.

Разворачиваю бумагу, в свёртке — аккуратно сложенная юбка, новая, из тёмной ткани, длинная и широкая. Я, насупясь, гляжу на обновку, потому что прекрасно чувствую себя в стареньких, но привычных и уютных штанах. И только потом замечаю, что весь подол покрыт разноцветными картинками.

— Сама вышивала, — говорит Мамочка и ставит на плиту ковшик со сбитнем, а я внимательнее разглядываю искусные вышивки — полный зверушек лес, Синь-гора в отдалении. Выше по ночному небу летит огненный дракон, пара величественных медведей танцует в оплетённом лозами полуразрушенном замке; по берегу реки мчится на тонких курьих ножках избушка, в серебристом свете луны охотится волчья стая.

— Сценки из рассказов Анатолия, — шепчу я в изумлении.

— Я знаю, как много значат для тебя его истории, потому и вышила. И ещё для того, чтобы сегодня ты надела юбку на праздник в деревне: вот здесь твоё настоящее место, где каждый тебя любит.

Мамочка пристально смотрит на меня. Я и сама больше всего на свете хочу, чтобы она была права! Я гоню прочь мысли о своей запрятанной в лесу тайне, но непослушное сердце ноет.

Мамочка по-прежнему смотрит на меня в упор, широко улыбаясь, и в её глазах пляшут весёлые огоньки.

— Ну что там ещё? — бурчу я.

— Как что? В этот раз нести Зиму выбрали тебя! — Мамочка пытается обнять меня, но её руки едва доходят до середины моего покрупневшего туловища. Отвлечённая этой мыслью, я не сразу соображаю, о чём она толкует. Ах да! Каждый год в Праздник весны мы всей деревней сжигаем здоровенное соломенное чучело Зимы, чтобы дать дорогу Весне. У нас считается огромной честью нести на жертвенный костёр чучело Зимы, и обычно её удостаивается тот из взрослых сельчан, кто за прошедший год больше других постарался на благо деревни.

— Я так горжусь тобой. — Мамочка выпускает меня из своих полуобъятий и прижимает руку к сердцу.

Миг мне хочется, чтобы сейчас здесь, с нами, был Анатолий. Вдруг он остался бы, узнав, что я понесу Зиму и по такому случаю надену юбку с вышивками из его рассказов? Что за глупости, одёргиваю я себя, Анатолий никогда не ходит на деревенские праздники.

— Ступай-ка примерь, — Мамочка выталкивает меня из кухни, — потом согреемся сбитнем, а там уже и ехать пора будет.

Я поднимаюсь в свою комнату, переодеваюсь в юбку и надеваю любимые ботинки из оленьей кожи. Их мастерит Анатолий. Они мягчайшие и сидят на мне как влитые, никогда не натирая ног. В каждый приход Анатолий приносит мне пару ботинок по размеру и ещё две-три побольше, на вырост. На всякий случай проверяю, надёжно ли упрятан под джемпером наконечник стрелы на шнурке. Прежде чем спуститься на кухню, достаю из-под подушки подаренный Анатолием волчий коготь и кладу себе в карман. Хотя чучело Зимы сделано из соломы и вряд ли тяжёлое, я чувствую, что лишние силёнки сегодня не помешают.

Является Саша, пританцовывая от радостного предвкушения, и все втроём мы впрягаемся в лямки наших гружёных саней. Не успеваем мы достичь противоположного конца сада, как почивавший у меня на шее Мышеловчик просыпается, соскакивает на снег и со всех ног улепётывает под сосны. Он редко сопровождает меня в деревню, а на деревенские праздники — никогда. Как Анатолий. Я поднимаю воротник, чтобы согреть покинутое им место у меня на загривке.

Сквозь заросли деревьев до нас доносится с площади шум и гам последних приготовлений. Там устанавливают ярмарочные палатки, музыканты настраивают свои инструменты, и уже тянет ароматным дымком запекающегося в стальных бочках мяса.

Пока мы с Сашей ставим палатку для Мамочкиной торговли, со всех сторон стекается народ, и вскоре на площади яблоку упасть негде. Многие мне незнакомы, ведь на праздник съезжаются жители из самых отдалённых деревень, рассыпанных вдоль противоположных краёв Снежного леса.

Над площадью витают праздничные шумы — взвизги с крутой ледяной горки, подбадривающие крики оттуда, где соревнуются в лазанье по шесту, смех и переклички от ярмарочных рядов, где идёт бойкая торговля едой и питьём. Запущенный кем-то снежок просвистывает над головой Саши и шмякается к моим ногам. Я оборачиваюсь к ледяной крепости, откуда его, надо полагать, запустили. Мальчишки-озорники с гоготом юркают за зубчатые верхушки крепостной стены.

Маленький Ваня высовывает голову из-за зубца:

— Гляди, сколько ядер мы заготовили! — Он с гордостью указывает на высоченную кучу крепко слепленных снежков. — Янка, айда к нам в команду! Мы сегодня защитники крепости.

— Мы с Сашей уже записались в штурмовую команду! — кричу я в ответ, поднимаю расплющенный Ванин снежок, снова придаю ему округлость и кидаю им в Ваню. — Прибереги-ка свой боеприпас для обороны, вояка!

— Пошли с горки кататься. — Саша по привычке пихает меня в плечо. Поверх его головы я бросаю взгляд на Мамочку.

Она обхаживает очередного покупателя, но успевает подмигнуть мне и машет рукой — мол, давай, развлекайся.

Саша идёт впереди меня через запруженную народом площадь, стараясь обходить кучки людей, зато передо мной все сами расступаются. Я до того огромная, что мне всегда уступают дорогу. И смотрят на меня по-особенному — чуть дольше, чем нужно, и скованно улыбаются. С Сашей здороваются запросто, просто кивком. А меня дразнят «Янка-Медведь», кто за спиной шёпотом, кто громко в лицо. Сегодня меня донимают не в пример больше обычного, и немудрено, ведь сельчане из отдалённых деревень не видели меня с прошлогоднего праздника, а я за год вымахала на голову.

Интересно, как далеко они разбежались бы, покажись в деревне настоящий медведь? На миг меня охватывает сильное желание зарычать — поглядела бы я, что они будут делать. Саша останавливается поболтать с ребятами из школы, а я держусь поодаль и помалкиваю, только тереблю волчий коготь в кармане.

Моя ровесница Лиля с улыбкой обращается ко мне:

— Слышала, ты у нас в этом году Зиму несёшь, да?

Я уже зарделась от гордости, но вдруг замечаю, что она зло щурится, а её губы кривит ехидная улыбка.

— Ума не приложу, с чего это тебя выбрали, — продолжает Лиля. — Я бы не сказала, что в этот год ты так уж расстаралась для нашей деревни. К тому же ты бука, из друзей у тебя один Саша, а сама ты всё время в лесу ошиваешься.

— И вообще, носить чучело Зимы — это, между прочим, наш деревенский обычай, — встревает Лилькина подружка Оксана. — А ты вовсе не в деревне родилась, ведь так?

— Ну и что? Я всю жизнь в деревне живу, — пожимаю я плечами, делая вид, что меня не задевают их подначки. Но кожу уже покалывают иголки злости. Зачем они лишний раз тычут мне в глаза, что я не такая, как все? Разве это и без того не очевидно?

— Не нашли никого, вот Янку эту и выбрали. — Лиля презрительно отмахивается от меня. — Чучело в этот раз огромное, и его привязали к тяжеленному шесту. Кому ещё таскать такую тяжесть, как не этой?

— Вот-вот, — вторит ей Оксана, и девчонки поворачиваются ко мне спиной, возобновляя прерванную болтовню.

— Они просто тебе завидуют, — одними губами говорит из-за их спин Полина. И улыбается мне. Я улыбаюсь в ответ. Полина всегда обходится со мной по-доброму, хотя мы с ней даже не подружки. Тут вредная Лиля права: я мало с кем общаюсь в деревне и ни с кем по-настоящему не подружилась. Саша — другое дело, мы с малолетства росли вместе, мы ближайшие соседи, вот и дружим.

К моему облегчению, Саша наконец-то заканчивает тары-бары с однокашниками, и мы с ним идём к ледяной горе в стороне от площади. Я выбираю из кучи сваленных у подножья горы саней самые прочные на вид и тащу их вверх по крутому склону.

На верхушке горы я, оседлав санки, смотрю на площадь, которая с высоты видна как на ладони, оглядываюсь на лес за спиной, на убегающую к горизонту широкую ленту реки, глубоко вдыхаю ледяной воздух, и напряжение отпускает меня.

— А ну, вперегонки! — кричит Саша и первым стартует с горы.

Я слегка отклоняюсь назад, крепко ухватываюсь за лямку санок и ухаю вниз вслед за ним. На кочке меня подбрасывает в воздух, и на миг я захлёбываюсь в снежном вихре. Но тут же шлёпаюсь на санки, сердце трепыхается у самого горла. Я долетаю до подножья горы вперёд Саши и крутым виражом торможу, вздымая фонтаны снега. Поднимаюсь на трясущиеся ноги, меня бросает то в жар, то в холод, от вымученной улыбки ломит щёки. Подлетает в снежном облаке Саша и, хохоча во всё горло, кубарем скатывается с санок.

— Ух, Янка, всех за пояс заткнула! Сорвиголова ты, каких поискать!

Он встаёт на ноги и подмигивает мне:

— Ещё разок, а?

Я киваю. Пускай я за эту зиму на голову переросла Сашу, всё равно мы с ним как были, так и остаёмся лучшими друзьями.

Мы скатываемся с ледяной горы ещё и ещё, пока от обжигающего встречного ветра не начинают саднить лёгкие, а ноги — ныть от бесконечных подъёмов по крутому склону.

Раздаётся барабанная дробь — сначала тихо, потом нарастает и вот уже гремит над площадью, как гром с небес. Мы с Сашей возвращаем на место санки и вслед за толпой идём к возведённой посреди площади сцене. От возбуждения по телу бегут мурашки, потому что с минуты на минуту начнётся главное праздничное представление.

В этом году гвоздь программы — кукольный спектакль, каких у нас ещё не бывало. Я помогала строить для него сцену и успела одним глазком взглянуть на кукол. Они выше человеческого роста — даже моего. И к каждой, чтобы она двигалась, приставлены по трое кукловодов.

Саша пробирается поближе к сцене, а я остаюсь в задних рядах. При моём богатырском росте мне и так всё будет видно поверх голов. Барабаны смолкают, толпа затихает, и над площадью повисает тишина. Представление вот-вот начнётся, и у меня от волнения перехватывает дыхание.

Лес на сцене сделан из самых настоящих деревьев, присыпанных настоящим снегом, а с верхних кулис сыплются снежные хлопья, тоже самые настоящие.

При первых звуках калюк на сцене появляются три куклы: двое детей танцуют среди деревьев неуклюжими дёргаными движениями, за ними степенно выступает их отец, тоже марионетка из дерева.

Барабаны снова рассыпают дробь, их низкие, зловещие звуки словно поднимаются из утробы, особенно когда отец заводит детей в густую чащу, а сам уходит. Я угрюмо хмурюсь — неужели мои родители точно так же бросили меня в лесу? Но как ни ранит меня эта мысль, я не могу оторвать от сцены зачарованного взгляда.

Под визг скрипок из-за деревьев появляется самая большая марионетка. Ребятишки помладше, усевшиеся по-турецки прямо перед сценой, в испуге вскакивают на ноги: марионетка изображает избу на курьих ножках, где живёт Яга — самая ужасная злая ведьма, которая пожирает заблудившихся в лесу детей. Сейчас она высовывается из окошка и мерзко хихикает, скаля страшные железные зубы.

Кто-то сзади шёпотом зовёт меня. Это Инга, она часто покупает у Мамочки ромашковый взвар для своих расшатанных нервов. Она указывает рукой в сторону ярмарки, где Мамочка из своей палатки призывно машет мне рукой. На сцене продолжается действо. Вообще-то я уже знаю эту сказку, но хочу досмотреть её до момента, когда дети обдурят Ягу, а в особенности до той сцены, когда отец находит своих детей и молит о прощении за то, что бросил их в лесу. Но Мамочка что-то слишком заполошно машет рукой.

Я вздыхаю и пробираюсь через толпу к её палатке. От бочек, где жарят мясо, тянет дразнящим дымком горящих поленьев, к нему примешиваются аппетитные ароматы расплавленного сыра и сливочного масла от высоких стопок свежеиспечённых блинов.

— Скоро твой выход, Янка, — улыбается мне Мамочка и обтряхивает снег с моей юбки, — ты как, готова?

От мандража целая стая бабочек трепещет крылышками в моём животе. Но Мамочка, встав на цыпочки, заботливо заправляет мне волосы за уши, и бабочки тут же унимаются. Волосы у меня густые, жёсткие, тёмно-каштановые с рыжеватыми и чёрными прядями. Я довольна цветом своих волос, хотя любоваться ими особо не приходится, потому что они никак не дорастают до подбородка, даже если я долго не стригусь.

— Ты просто загляденье. — Мамочка снимает с себя ожерелье из нанизанных на нитку сушек и делает мне знак нагнуться, чтобы надеть его мне на шею. Сушки с тихим перестуком укладываются у меня на груди там, где из-под джемпера выбился кулон в виде наконечника стрелы.

— Веселей! Твой час настал! — Мамочка берёт в ладони моё лицо и расцеловывает меня в обе щёки. Я чмокаю в ответ, жалея, что давно выросла из её объятий. А ведь маленькой я идеально помещалась в них.

У сцены зрители громко хлопают — кукольный спектакль закончился, музыка звучит громче, её темп убыстряется. Развеселившаяся толпа тянется в нашу с Мамочкой сторону, и ватага бодрых бабушек-старушек — у нас они главные распорядительницы праздника — ведёт меня под руки через площадь и громко распевает гимны, чтобы прогнать загостившуюся Зиму и дать дорогу Весне. Моё сердце учащённо бьётся. Звуки музыки и пения почти оглушают меня, всё вокруг кружится словно в исступлённом танце.

Чучело Зимы угрожающе возвышается надо мной, из-под её голубого одеяния выбиваются пучки соломы. У Зимы круглые розовые щёки и растянутый в улыбке до ушей рот — её лицо намалёвано на куске дерюги, спереди обтягивающем голову.

— Гори-гори жарче, — распевают бабушки-старушки, — прочь с дороги, Зима, Весна идёт!

Вытираю о юбку вспотевшие ладони, хватаюсь за толстый берёзовый шест и отрываю чучело от земли. Ого, да оно тяжелее, чем я думала! Я подаюсь назад, чтобы сохранить равновесие.

Толпа разражается приветственными воплями, и мои щёки вспыхивают жаром. Я стою в центре площади, и на меня устремлены сотни пар глаз.

— Ян-ка! — скандирует разноголосый хор в такт взбесившейся музыке. — Ян-ка-Мед-ведь!

Живот сводит судорогой, ноги подкашиваются. Шест в моих руках ходит ходуном и вот-вот свалится.

— Саша! — кричит какая-то старушка. — Иди-ка помоги Янке!

— Янке помощь не нужна, Янка, как медведь, сильна, — дразнятся у меня за спиной, и я зло сжимаю челюсти, узнав противных Лильку с Оксанкой. Голосочки у них нежные, а слова жалят ядовитой злобой.

Толпа снова подбадривает меня возгласами, музыка набирает мощь. Барабаны гулко выбивают дробь, заставляя моё сердце колотиться ещё быстрее. Пронзительные завывания калюк лезут в уши, гармоники убыстряют темп, их протяжные переливы взвиваются ввысь, оглушают. Толпа бушует, как штормовое море. Все хлопают в ладоши, кричат, свистят, топают. У меня звенит в ушах, перед глазами всё плывёт. Вдруг алый всполох молнией прочерчивает серое небо, и с высоты доносится фьюканье снегиря: «Янка! Тебе здесь не место! Лес твой дом!»

Лиля с Оксаной злорадно смеются, и могу поклясться, что они думают то же самое.

— Янка-Медведь! — ревёт толпа. — В Янке медвежья сила!

Меня вдруг охватывает неодолимое желание бросить всё и сбежать в лес, где деревья упираются в небо и оттого рядом с ними я кажусь себе маленькой, подальше от ревущей толпы, грохота барабанов, заполошных бабушек и этого соломенного чучела, которое хотят сжечь.

— Выше нос, Янка! — Откуда ни возьмись рядом со мной возникает Саша, кладёт руку мне на плечо и смотрит на меня своими спокойными серыми глазами. — Прорвёмся!

Он хватается за берёзовый шест сбоку от меня, его пальцы куда ниже моих.

Я сразу успокаиваюсь, желание сбежать исчезает, но меня жжёт стыд — я дала слабину, вместо того чтобы собраться с силами и самой довести дело до конца.

Саша помогает мне тащить чучело посреди всеобщего гвалта и неистовства. Наконец мы доходим до кострища, поднимаем шест с чучелом и укладываем его поверх сложенных высоким шалашом брёвен. Я хочу отойти, но не пускает плотная толпа. От костра валит дым, языки пламени жадно лижут юбки Зимы. Чучело вспыхивает факелом, и в тот же момент оглушительный треск вспарывает воздух, оторопевшая толпа не сразу понимает, что это трещит лёд на Большой Заморозице — сквозь проломы в толстой ледяной корке на волю вырываются бурливые потоки воды, начинается ледоход. Великотаяние наступает как нельзя вовремя.

Над толпой взвивается рёв всеобщего восторга. Отдавшись безудержному веселью, селяне заводят хороводы, и те кружат огромными кольцами, меняя направление, распадаются на ручейки, которые петляют, продеваются одни в другие сквозь арки поднятых рук. Мне не вырваться из этой круговерти, не разделить из-за своей неуклюжести всеобщий танец.

Ни Саши, ни Мамочки не видно, и у меня замирает сердце — вокруг одни незнакомые люди и распяленные в неестественно широких улыбках рты. Желание убежать с новой силой охватывает меня. В вышине ярко горит чучело Зимы, селяне поют и пляшут, видя, как чернеют её намалёванные щёки, как рассыпаются снопами искр соломенные руки.

Танцующие языки пламени на миг свиваются в очертания Змея из рассказа Анатолия. Будь моей матерью воительница Настасья, не убоявшаяся сразиться со Змеем, что бы она подумала обо мне, неспособной в одиночку донести до костра чучело Зимы?

Я касаюсь наконечника стрелы и чувствую, что он трепещет, как лесная крона, шепчущая свои секреты. Появившийся откуда ни возьмись Саша хватает меня за руку, и колдовство рассеивается.

— Бежим скорей, — он тащит меня к ледяной крепости, — осада начинается!

Осаждённые с башен уже вовсю забрасывают осаждающих градом снежков, и я прикрываю голову руками. Крепость штурмуют со всех сторон, отовсюду слышатся крики.

— На стены!

— Подсади меня!

— Янка! Давай на помощь!

Я наклоняюсь и складываю руки замком как ступеньку, чтобы маленькие вояки смогли вскарабкаться на высокую стену.

— Янка! Лезь сюда! — кричит мне Саша. Он уже на башне.

Вставляю ногу в щель между ледяными глыбами и начинаю штурм скользкой стены. Остальные легче и ловчей меня, зато мне поможет моя сила. Я цепляюсь за щели, поднимаюсь, и вот я уже прямо под зубчатым парапетом. Саша и другие ребята свешиваются из бойниц и тянут ко мне руки.

— Хватайся!

Но я мотаю головой. А вдруг им не под силу? Вдруг они уронят меня? Вдруг я случайно сдёрну кого-то из них вниз?

Я ищу взглядом следующую щель в ледяной кладке, но осаждённые обрушивают на меня шквал снежков, и на миг я слепну.

Ледяная глыба, за край которой я уцепилась, шатается, и я замираю от ужаса. Ещё крепче вцепляюсь в глыбу, а та ещё больше расшатывается и вот-вот вывалится из кладки.

— Хватайся! — протягивает мне руку Саша. — Помогу!

Снова мотаю головой. Куда ему, я слишком тяжёлая.

Ухватившись за край другой ледяной глыбы, я пытаюсь подтянуться, но тщетно. Ботинки скребут по скользкой стене, не находя опоры, и тащат меня вниз, ноги внутри ботинок жжёт как огнём.

Ледяная стена клонится, и моё сердце замирает. Она не выдержит мою тяжесть.

— Стена рушится! Держись за меня. Живей! — Саша ещё ниже свешивается с башни, его пальцы почти дотягиваются до моих.

Я смотрю вниз. Детвора с криками разбегается от угрожающе нависшего над ними участка стены. Смотрю вверх, вижу множество рук, и Сашины ближе всего.

— Ну же, Янка! — кричит Саша, и я уже хватаюсь за его руки, но, увы, слишком поздно!

Стена рушится и увлекает меня вниз. Я лечу в пропасть.

В сером небе парит снегирь, я слышу, как он высвистывает моё имя. Но тут меня переворачивает головой вниз, и я с изумлением вижу, как мягкая кожа моих ботинок расползается по швам. В этот миг я тяжело плюхаюсь плашмя на спину. Густая ватная тьма поглощает меня.

Открываю глаза. Мне жарко, в голове туман, тело одеревенело. Задувающий в открытое окно ветерок колышет занавески. Я дома, в своей комнате, залитой утренним светом. Не знаю, как я сюда попала и сколько времени проспала. Кажется, что с прошлого утра прошла целая вечность.

Под полом слышится возня — это Мышеловчик вышел на охоту. Снизу из кухни доносятся звуки и ароматы — это Мамочка готовит завтрак. Я нежусь в родном домашнем уюте, и в памяти всплывают воспоминания о празднике: мы с Сашей катаемся с горы, я силюсь в одиночку дотащить чучело Зимы, полыхает праздничный костёр, река вскрывается ото льда, я лезу на стену ледяной крепости. Лечу вниз…

Из горла вырывается глухой стон. Я стыжусь, что свалилась, жалею, что не досмотрела праздничное представление. Только теперь я поняла, как мне хотелось пробежать через лабиринт в объятия Мамочки, а потом, уже на рассвете, возвратиться домой с Мамочкой и Сашей.

Я сажусь в постели и спускаю вниз ноги. Компрессы из Мамочкиных трав, которыми она обложила меня, соскальзывают на пол, распространяя мятный аромат. Собственные ноги кажутся мне неправдоподобно огромными и очень, очень тяжёлыми.

Вчера меня уложили в постель одетой, в выходной юбке с Мамочкиными вышивками и в меховых ботинках. В недоумении гляжу на свои ноги. На них вовсе не ботинки! Скорее унты из густого коричневого меха, а из носков торчит нечто очень смахивающее на длинные когти.

Касаюсь этими странными ботинками пола и тут же в испуге поджимаю ноги. Я почувствовала поверхность пола! Холод обжёг мне ступни, как если бы я коснулась половиц босыми ногами. Всматриваюсь в свои ноги. Пробую двигать пальцами — когти на носках ботинок шевелятся.

Дрожащими руками я поднимаю подол юбки, но меховые ботинки никак не заканчиваются — их голенища выше лодыжек, выше колен. У меня стынет кровь, сердце тяжело бухает в груди. На мне не ботинки! И даже не брюки. Это мои собственные ноги.

Я скована ужасом, перед глазами всё плывёт. Я задыхаюсь, меня мутит, мне плохо. Мои ножищи огромны. Толстенные, мускулистые. И покрыты шерстью. Ступни растоптанные, почти круглые, вместо пальцев длинные когти. Совсем как у медведя. У меня вместо ног медвежьи лапы.

Я забираюсь в кровать и зажмуриваюсь. Быть такого не может. Открываю глаза и моргаю. Сейчас я снова сяду в постели, и с моими ногами всё будет в порядке.

Увы и ах. Ничего подобного.

Я хочу позвать Мамочку, но прикусываю язык. Сама не знаю почему. Я всегда бегу к Мамочке, если со мной неладно, живот, например, заболит или голова или губы на морозе потрескаются. Но сейчас у меня ничего нигде не болит. Разве что у меня вместо ног медвежьи лапы. Тру их руками в отчаянной надежде соскрести шерсть, вернуть им нормальный вид. Тщетно. Я только сильнее убеждаюсь, что они и правда медвежьи.

Шерсть грубая, колючая, как щётка, и пахнет весенним лесом. А цветом она точь-в-точь как мои волосы — тёмно-каштановая с чёрно-рыжими подпалинами. От мысли, что мои волосы тоже могли превратиться в шерсть, меня снова прошибает холодный пот. Я вскакиваю с постели поглядеться в зеркало, но, едва коснувшись пола, теряю равновесие. Новые ноги тяжелы и неуклюжи, к тому же коленки гнутся в сторону. Меня клонит вперёд, я шмякаюсь на пол и вскрикиваю, хотя мне совсем не больно.

— Янка? — встревоженно окликает меня Мамочка, и ступеньки покрякивают под её шагами. — Ты в порядке?

Я бросаюсь в постель и поспешно прикрываю ноги ворохом одеял. Щёки жжёт от стыда.

Мамочка распахивает дверь и улыбается мне, слишком широко и наигранно — совсем как незнакомцы вчера на празднике, как люди, которым воспитание не позволяет таращиться на чужое уродство. Я вдруг понимаю, что Мамочка уже видела мои медвежьи ноги. Слёзы набегают на глаза. Вот уж не думала, что Мамочка когда-нибудь будет так неестественно улыбаться мне. И что эта улыбка будет так больно ранить меня.

— Ох, Янка. — Мамочка присаживается на край моей кровати и дрожащими пальцами оглаживает мне волосы. — Сама понимаю, как всё это странно и как ты, должно быть, напугана. Не бойся, всё пройдёт. Поверь.

Но её голос дребезжит и спотыкается, как трели козодоя, и я злюсь — слова вовсе не вяжутся с голосом, и от этого мне так же тошно, как от моих ног.

— Как это может пройти? — Я откидываю одеяла с ног. От их жуткого вида и от моего злобного вопля саднит горло. Разве Мамочка виновата, что со мной случилось такое? Я не смела кричать на неё. — Что со мной? — вопрошаю я, зарываясь лицом в ладони.

— Вчера ты сорвалась с ледяной крепости и потеряла сознание. Саша с родителями помогли мне привезти тебя домой и уложить в постель. А ночью у тебя начали распухать ноги и…

— Превратились в медвежьи лапы? — морщась, договариваю я.

— Совсем они не медвежьи. — Мамочка тянется обнять меня, но её руки хватает, только чтобы обхватить моё плечо. — Ты просто поранилась. Я пыталась согнать припухлости компрессами, а шерсть отварами, делала припарки к утолстившимся ногтям, но… — Мамочка умолкает, закусив губу.

— Что «но»?

— Думаю, нам надо в больницу, ту, что в городе, на том берегу Заморозицы.

Я отшатываюсь и оторопело гляжу Мамочке в глаза.

— Никто у нас в деревне никогда не ездит в больницу. Ты сама всех от всего лечишь.

— И сейчас думала, что вылечу, — Мамочка складывает руки на коленях, — но с таким я никогда ещё не сталкивалась. Я всё перепробовала: и берёзовые почки, и обожжённые сосновые шишки, и веснянку весеннюю, и сушёную чернику, и отвар хвоща, и фукус пузырчатый… Даже маслом муравьиным, и тем пробовала, и бальзамом из земляных червей, который мне от бабушки достался. Толку никакого.

— Бр-р-р-р-р. — Я передёргиваюсь, представляя, как Мамочка размазывает по моим ногам кашицу из дождевых червяков.

— Что ещё сделать, ума не приложу.

Мамочкины глаза наполняются слезами, и мне в душу заползает липкий страх. На Мамочке нет лица. Она больше не та сильная, уверенная в себе, неудержимая Мамочка, какой я её знаю. Сейчас она как ветка, согнувшаяся под тяжестью снежной шапки. К моим глазам тоже подступают слёзы.

— Ну вот, сейчас разревёмся обе в три ручья. — Мамочка машет перед собой руками, словно старается отогнать непрошеные слёзы. — Нечего сырость разводить. Я слышала, врачи в больнице что угодно могут вылечить. У них и лекарства есть, и инструменты, и всякие хитрые аппараты. Скоро Саша придёт и…

— Саша? — Я в панике распахиваю глаза. — Это ещё зачем? Он что, знает про мои ноги?!

Саша — единственный, благодаря кому я ощущаю себя частью нашей деревни. Но стоит ему увидеть мои ноги — и всё пропало! И дразнить меня Янкой-Медведем теперь будут не за мою силу, а за то, что я свалилась с крепости и мои ноги превратились в медвежьи лапы. И никто, даже Саша, не сможет забыть об этом.

— Успокойся, — мягко говорит Мамочка. — Никто в деревне не знает про твои ноги и уж тем более не видел их. Наши деревенские переживают за тебя. Саша ещё до рассвета прибегал спросить, как ты. А я сказала, что ты ещё спишь и что, как проснёшься, мы соберёмся в больницу, а он обещал придумать, как нам попасть на тот берег. На реке ледоход, так что на лодке не поплывёшь, а вот на биплане перелететь, думаю, можно. Знаешь, эти старенькие самолётики, что иногда летают за реку.

Новая волна страха накрывает меня с головой. Мы ни разу в жизни не покидали деревню! Всё, что нужно, нам даёт лес, а чего не даёт, того нам и не нужно. Я вне себя от страха — от того, что со мной происходит, от того, что сельчане увидят мои жуткие ноги, от того, что меня потащат невесть куда к не пойми каким врачам и те будут обсматривать, общупывать и обстукивать меня. Но прежде чем я успеваю высказать свои страхи, от задней двери доносится стук.

— Это Саша! — Мамочка вскакивает и бежит открывать.

— Не пускай его сюда! — Я пытаюсь схватить Мамочку за руку, остановить её.

— Хорошо-хорошо. — Мамочка ободряюще сжимает мне руку и исчезает на лестнице. Я слышу, как она о чём-то говорит с Сашей, потом дверь захлопывается.

— Завтра с утра, — кричит мне снизу Мамочка, — за нами пришлют самолёт, который может сесть на льдину.

Мамочка замолкает в ожидании моего ответа, но от страха я не могу выдавить из себя ни звука. Новость о завтрашнем отъезде разрывает мне душу.

День проходит как в тумане. Мамочка приносит мне завтрак, но еда не лезет в горло, предлагает бесчисленные чашки верескового чаю, но я не могу заставить себя отпить хоть глоток. Мамочка уже поняла, что её снадобья не помогают, но упорно обкладывает мои ноги припарками из травяных настоев, и вскоре я уже благоухаю, как её аптекарский закуток. Мамочка беспрестанно проверяет мне то пульс, то температуру и твердит, что я выздоровею. Но её притворная улыбка и суетливые движения выдают тревогу.

Я гляжу в окно, играя наконечником стрелы. Из головы никак не выходят сказки Анатолия и тайна моего рождения, по-прежнему скрытая от меня. Мне кажется, что медвежьи ноги — не просто болезнь, которую надо вылечить, а ключик к моему прошлому.

Мне хочется поговорить с Мамочкой, рассказать ей об этом странном чувстве, но она вся в хлопотах — готовит необходимое для завтрашней поездки, перекладывает вещи, которые и без того аккуратно сложены, протирает пыль там, где её нет и в помине.

Только к вечеру, когда закатное солнце уже рисует длинные тени у нас в саду, Мамочка, переделав дела, усаживается в кресло у моей постели с чашкой настоя на корне валерианы.

— Помнишь историю о проклятии Липового дерева? — спрашиваю я Мамочку.

Она хмурится и мотает головой.

— Как же не помнишь? Анатолий рассказывал её года три тому назад, — настаиваю я, желая, чтобы Мамочка её вспомнила. — Там ещё говорилось про волшебное дерево и про дровосека и как на него и его семью наложили проклятие и они все превратились в медведей. Она у меня целый день не выходит из головы, и я хочу снова послушать её.

— Думаю, сейчас не самое подходящее время для этих баек, — вздыхает Мамочка.

— Но ты же понимаешь, что это не просто совпадение? Там целая семья превратилась в медведей, а у меня теперь медвежьи ноги. Тут должна быть связь!

Я снова смотрю за окно, где на краю нашего сада перешёптываются сосны.

— Может быть, разгадка происходящего со мной спрятана где-то в лесу… — хотя я говорю шёпотом, слова эхом отдаются по всей комнате, словно я прокричала их.

— Твои ноги никакие не медвежьи, — отрезает Мамочка. — Ты получила не совсем обычную травму. Видимо, в организме что-то разладилось из-за падения с такой высоты. Уверена, что в больнице разберутся, как тебя вылечить.

— С чего это ты так уверена? — почти кричу я и отбрасываю одеяла с ног. — Вот, полюбуйся! Они медвежьи! Они должны иметь отношение к медвежьей берлоге, где ты меня нашла, и к лесу тоже.

Чашка с валериановым настоем дрожит у Мамочки в руках:

— Что за чушь! Не бывает такого, чтоб у кого-то отросли медвежьи лапы. Я не знаю, что это за недуг, но уж точно не они. И никаких подсказок в лесу нет. Там лишь снега и льды, хищники и тучи других опасностей. Я люблю тебя и должна беречь. Так что мы поступим так, как велит разум, — покажемся врачам! Что за глупость — шастать по лесу в погоне за россказнями старого дуралея!

— Анатолий не старый дуралей! — во весь голос кричу я. — Почему ты не веришь ему? Даже сейчас, когда у меня выросли когти?!

— Утолстились ногти на ногах, — поправляет Мамочка и прикрывает мои ноги одеялами. — Прости меня, — Мамочка возится с одеялами, чтобы скрыть проступившую на лице краску, — зря я обозвала Анатолия старым дуралеем. Всё же он дорог мне, и я люблю его рассказы. Другое дело, что это всего лишь сказки, он рассказывает их, чтобы пробудить твоё воображение. Но надо же смотреть в глаза реальности. Болезни и травмы лечат лекарствами, а не всякими выдумками. — Мамочка берёт моё лицо в ладони и целует меня в щёки. — А сейчас нам надо баиньки. Завтра у нас хлопотный день.

Я уже хочу поспорить с Мамочкой, но язык не поворачивается — такой она сейчас выглядит маленькой, замученной, далёкой. Словно между нами океан и со своего берега мне никак не докричаться до неё.

Мамочка ушла, а я лежу и наблюдаю, как гаснут последние лучи солнца, а потом над верхушками деревьев встаёт луна. В голове крутятся-вертятся сказки про лес, особенно та, где Липовое дерево прокляло людей. Сна ни в одном глазу, и я сажусь в постели.

Из щели между половицами появляется Мышеловчик. Отряхивается от пыли, смахивает лапкой приставшую к носу пушинку мышиной шёрстки. Потом шустро взбирается мне на колени и глядит на меня, топорща в ожидании усики.

— А ты помнишь историю про Липовое дерево и его проклятие? — спрашиваю я.

Зверёк отрицательно качает головой — или я это воображаю?

— Ну так слушай.

Я отпихиваю с ног одеяла и шевелю пальцами. Длинные тёмные когти топырятся во все стороны… И сейчас, наедине с Мышеловчиком в робком свете луны, медвежьи ноги уже не кажутся мне такими уж странными.

Мышеловчик сворачивается уютным калачиком, и я начинаю рассказ с тех же слов, что и Анатолий: «Давно ль это было, недавно ли…»

ПРОКЛЯТИЕ ЛИПОВОГО ДЕРЕВА

Давно ль это было, недавно ли, а только нашёл однажды дровосек чудо-дерево. Как увидел, глаза вытаращил, рот разинул, топор из рук выронил. Из самой души леса оно произрастало, до самого неба доставало, широкой кроной зарю утреннюю затмевало, а как ветер дунет, петь и плясать пускалось.

Из его веток вылуплялись птенцы, из семян пробивались родники, листья песнями задушевными звенели.

Подобрал дровосек дрожащими руками топор с земли. «Срублю-ка я ветку с дерева этого волшебного, — думает. — Всего одну, и вырежу из неё колыбель для сыночка своего, чтобы сладкие сны ему снились».

Но едва он занёс топор, как дерево зашелестело листьями и заговорило с ним человеческим голосом:

— Не руби меня, дровосек, и я исполню твоё желание.

Опешил дровосек, нахмурился: и так всё у него есть, что душа пожелает, — воля вольная, пища да кров надёжный, красота леса и сказки его чудесные, жена любимая и сынок желанный. Думал он, думал и надумал.

— Хочу, чтоб мы с женой и сыном всегда пребывали в силе и здравии крепком.

Затрепетало дерево ветвями, листвой зашелестело и просыпало в руки дровосеку пригоршни семян.

— Посей эти семена вокруг дома своего, вырастут из них плоды и травы целебные, и будете вы вовек сильными да здоровыми.

Поблагодарил дровосек дерево и домой побежал семена волшебные сеять. Вырос из тех семян пышный сад, плоды обильные принёс. Едят дровосек с семьёй те плоды, силой напитываются и здоровьем крепким. Не нарадуется дровосек на сад свой цветущий. Но одна мыслишка червячком назойливым точит его и точит: чего бы ещё у чудо-дерева выпросить?

Тесно у него в голове от желаний, мечты одна чудней другой грудь распирают. Не успела ещё луна на небо выйти, как он снова к дереву прибежал и давай просить:

— Дерево, а дерево! Живёт моё семейство в силе и здравии, да только очень уж бедные мы. Хочу разбогатеть, чтоб сынку своему долю обеспечить сытую да завидную.

Закачало дерево ветвями, просыпало с веток ягоды разные, а те на земле сразу в каменья драгоценные превращаются. Бросился дровосек собирать их, а потом домой побежал, от счастья ног под собой не чуя. Доверху набил теми каменьями сундук, сидит радуется, а мыслишка-червячок тут как тут, новые желания нашёптывает. И снова луна не успела сменить солнце на небе, как прибежал дровосек к чудо-дереву и давай просить:

— Дерево, а дерево! Зажили мы хоть и богато, а по-прежнему в жалкой лачужке ютимся. Хочу новый дом заиметь, и чтоб побольше.

Заколыхало дерево ветвями и уронило к ногам дровосека орех, да не простой, а из чистого золота:

— Посади его в землю, и вырастет целый замок.

Обрадовался дровосек, засиял от счастья. Нашёл в лесу полянку, посадил золотой орех и дивится, как на том месте замок огромный вырастает, стены всеми цветами радуги переливаются, купол золотом пламенеет. Затрепетал дровосек от счастья, на замок свой прекрасный не налюбуется. А мыслишка-червячок опять его точит. И снова понесли его ноги к чудо-дереву.

— Дерево, а дерево, — канючит дровосек, — всем сынок мой хорош да пригож, а всё равно как был, так и есть простого рода-племени. Желаю царём быть и чтоб жена моя царицей стала, тогда будут сыночку нашему везде почёт и уважение.

Закачало дерево листьями, вздохнуло тяжело и молвит:

— Ступай домой и тем удовольствуйся, что имеешь.

Но вцепилась уже жадность в дровосека когтями острыми, изглодала сердце его, как рысь голодная добычу, аж топор у него в руках трясётся. Закричал не своим голосом:

— Не исполнишь желание моё, порублю тебя в щепки!

А дерево и слушать не желает, отвернулось от него и поёт себе, заливается.

Зарычал дровосек от злобы лютой, взмахнул топором…

Хрясь…

И срубил ветку у самого основания.

Закричало дерево от боли.

Спохватился дровосек, да поздно. Заплакало дерево, сок из него слезами полился и прямо на дровосека, на веки вечные проклиная его. Побежал он домой, совестью жгучей угрызаясь, прижал к себе жену с сыном, горюет.

И слёзы дерева с него на жену и сына попали.

Просыпаются дровосек и его жена в замке своём поутру, едва солнце встало. Еле головы тяжёлые от подушек оторвали. Глядь, а они медведями стали, а сынок их — неуклюжим мохнатым медвежонком.

Много лун сменилось, прежде чем привыкли дровосек с женой к доле своей медвежьей, а как привыкли, вдруг поняли, какая жизнь у них счастливая настала. Всё-то у них есть: воля вольная, пища да кров надёжный, леса красота и сказки его таинственные, любовь их взаимная. Мало того, величали их теперь Царь-Медведь и Царица-Медведица, а всё зверьё лесное почёт им оказывало и уважение.

О том, как людьми были, всё реже вспоминали, и души их в медвежьи переродились. Только сын-медвежонок сохранил душу человека, и одолевало его желание снова стать человеком и зажить среди людей. Разгорелась в нём борьба жестокая между желанием заветным и проклятием, на его род наложенным, так с тех пор и не кончается.

Я заканчиваю рассказ и с досадой замечаю, что Мышеловчик, вместо того чтобы слушать меня, дрыхнет без задних ног, только посапывает.

Порыв ветра влетает в открытое окно и разом смывает всё моё раздражение. Я мечтаю, как выберусь из дома и полной грудью вдохну холодный ночной воздух, как пройду по сверкающему в лунном свете нетронутому снегу и скользну в глубокую тень под деревьями. Мне верится, что там, в лесу, я открою тайну своего рождения, узнаю, откуда я взялась и что со мной сейчас творится.

Мечта сбежать жжёт меня изнутри, но усилием воли я прогоняю её. Нельзя это, взять и вот так бросить Мамочку. К тому же опасно соваться в чащу одной, тем более среди ночи. Но мысль о побеге в лес созревает во мне, электризует воздух, словно перед грозой.

На ветку сосны в дальнем конце сада слетает снегирь, обрушивая на землю каскады пушистых снежинок. Ерошит пёрышки и уставляется мне в глаза. Не этот ли снегирь вчера разговаривал со мной?

— Янка! — зовёт он, словно в ответ на мой безмолвный вопрос. — Янка-Медведь!

Снегирь перелетает на мой подоконник.

— Идём в лес? — фьюкает он и вопросительно склоняет головку.

Теперь мне ещё сильнее хочется сбежать, но я заставляю себя помотать головой в знак того, что не иду.

— Не могу я бросить Мамочку. Нельзя мне, — шепчу я снегирю. — Молчи уж. Не уговаривай.

— Хочешь, заткну его, и дело с концом? — звучит у моего уха тоненький, но решительный голосок. В удивлении верчу головой и едва не сшибаю Мышеловчика с плеча. А я и не почувствовала, как он туда забрался. Разинув рот смотрю в его блестящие глазки, и ум у меня заходит за разум.

— Что ты сказал?

— Я спросил, хочешь ли ты, чтобы я заткнул эту птицу? — с расстановкой повторяет Мышеловчик и облизывает крошечные заострённые зубки.

— Не вздумай! — выкрикиваю я в ужасе от его кровожадного предложения.

Мышеловчик отрывает взгляд от снегиря, сбегает по моей руке и исчезает в щели между половицами. Я зачарованно смотрю ему вслед. Мышеловчик тоже умеет разговаривать? В сущности, он издал несколько цыкающих звуков, но я поняла их смысл.

Снегирь улетает прочь, а я тру глаза, словно только что пробудилась. Луна стоит высоко над Снежным лесом, её призрачный свет окутывает деревья таинственным серебристо-голубым сиянием. Кажется, что макушки деревьев достают до самых звёзд, их ветви шепчут неведомые тайны. Я не слышу зов снегиря, зато теперь меня манит в лес другая сила, куда более могущественная, и обещает открыть мне секрет моего рождения. И сопротивляться её властному зову я не в силах.

В голове калейдоскопом кружатся мысли и планы. У меня есть копия карты Анатолия. И значит, я смогу найти дорогу ко всем местам, о которых он рассказывал, и отыскать ключики к своему прошлому. Надо прихватить из дома немного еды, а отдохнуть, если понадобится, я смогу в хижине Анатолия, тем более что их у него в Снежном лесу целых пять и все отмечены у меня на карте.

Очередной порыв ветра врывается в окно, ерошит густую шерсть у меня на ногах, и я понимаю, что не могу больше медлить ни секунды. Надо идти. Сейчас же. Я спускаю на пол ноги, и мои округлые ступни улавливают тончайшие колебания половиц. Это возится где-то под полом Мышеловчик. Я даже знаю, в каком месте он притаился, и знаю кое-что ещё… Ага, вон там прячется испуганная серая мышка. Неповторимые ощущения, словно я приобрела ещё один орган чувств. Интересно, каково будет шлёпать голыми ступнями по снегу?

Я неуклюже ковыляю через комнату, ноги всё ещё кажутся мне чужими. Затаив дыхание прокрадываюсь на лестницу. Я не боюсь потревожить Мамочку; вчера она так устала, что наверняка сейчас её и пушками не разбудишь. К тому же валериановый настой даёт крепкий сон. Но я всё равно дрожу от страха, как бы она не застукала меня. Я не переживу, если сейчас же, сию минуту не окажусь в лесу.

Вот незадача: с непривычки мне трудно одолеть лестницу своими новыми ногами и ступеньки подо мной возмущённо скрипят. Приходится сесть на попу и съехать вниз, как я это делала маленькой. У подножья лестницы снимаю с гвоздя у входной двери тулупчик и крадусь в гостиную взять из шкатулки копию карты Анатолия.

Так, теперь провизия. Всё, что сегодня наготовила Мамочка, разложено на мраморной столешнице. Я кладу в карман пару пирожков с капустой и яйцами и пригоршню кураги.

Потом беру в Мамочкином аптечном закутке карандаш и бумагу и пишу записку:

«Дорогая Мамочка!

Я не могу ехать в эту больницу. Прости меня! Мне не нужно лечить ноги. Мне нужно узнать, почему они у меня стали такие и как они связаны с моим прошлым, а ответы, как я думаю, найдутся в лесу.

Обещаю быть осторожной. У меня с собой карта и немного еды. А передохнуть я смогу в одной из хижин Анатолия.

Пожалуйста, не беспокойся обо мне. Через денёк-другой вернусь.

Я люблю тебя. Целую, Янка»

Перечитываю записку и хмурюсь. Плоховато написано, невнятно, а толковее описать раздирающие меня чувства я не умею. Да и Мамочка всё равно не поймёт, употреби я хоть тысячу слов. Что ни напиши, Мамочка будет тревожиться.

Перевожу взгляд на наш сад за окном. Снег сияет в лунном свете, там и тут перечёркнутый дорожками следов лесной мелюзги, на дальнем конце сада нижние ветви сосен лукаво изгибаются кверху, словно призывают меня под свою сень.

Страх, что Мамочка проснётся и застукает меня, иголками покалывает спину, но зов леса и спрятанная в нём тайна моего прошлого ещё сильнее манят меня. Надо идти. Я глубоко вздыхаю, кладу записку на стол и выхожу через заднюю дверь, стараясь не замечать, как скребут на душе кошки.

Я стою на крылечке как никогда бодрая, собранная, настороженная. Хруст веток, звуки капели, даже самые тихие, громом отдаются в ушах, ноздри мне щекочут тончайшие запахи. Этой ночью лес полон обещаний.

На пороге я снимаю с гвоздика фонарь «летучая мышь» — пока луна светит ярко, он мне не нужен, зато пригодится, когда войду в темноту леса. Мои когти стукают по деревянному настилу крыльца. Стараюсь идти на пятках, чтобы не выдать себя. И делаю последний шаг с крыльца. В глубокий снег.

Крохотные иголки ледяного наста впиваются мне в ступни. Босиком на снегу холодно, но нисколько не противно. Снег приятно холодит. Приподнимаю подол юбки, чтобы видеть, как мои меховые ноги оставляют большие глубокие следы, пока я учусь переставлять их и держать равновесие. Губы растягиваются в улыбке, но я подавляю смешок. Слишком всё это нелепо, так не бывает! Разве что в сказках Анатолия.

Если у человека могут отрасти медвежьи лапы, значит, все чудеса в сказках Анатолия тоже могут быть взаправду. Наконечник стрелы у меня на шее сияет как звёзды на небе, а душа трепещет надеждой, что в лесу я отыщу ответы на вопросы, которые толпятся у меня в голове, и всё мне станет ясно как белый день.

Вот и дальний край сада. Делаю шаг под сосны, и ветер вихрем закручивается вокруг моих щиколоток, просовывает свои ледяные пальцы в мою густую шерсть, и я вздрагиваю от холода. Потрескивают на морозе ветви деревьев, густые тени обступают меня. Какая-то мелкая живность прыскает в спутанные заросли подлеска, ночную тишину прорезает уханье совы.

В голове проносятся мысли о других сюрпризах, которые подстерегают в чаще. Послушать Анатолия, так, не ровён час, напорешься на огненного дракона, и тот вмиг спалит тебя, или на злую ягу, и она украдёт твою душу. Правда, меня больше страшат реальные опасности, о которых мне твердили с детства: стаи голодных волков, неутомимых и беспощадных; разъярённый кабан, свирепый и неудержимый, как камнепад; гадюки, что прячутся среди мхов; коварные рыси, что могут броситься на тебя с ветвей, и горе тебе, если встретишь медведя-шатуна, страшного в своей лютой злобе. Мало того, в лесу полно мелких, почти невидимых, но оттого не менее грозных тварей: ядовитых насекомых, клещей, смертельно опасных пауков-каракуртов; к тому же, несмотря на весеннюю пору, ночью в лесу можно обморозиться. Я чувствую себя беззащитной и слабой, как вывалившийся из родного гнезда птенец.

Меня вдруг неудержимо тянет домой, под тёплое крыло Мамочки, и я собираю всю свою волю, чтобы не повернуть назад. Потому что стоит мне увидеть окно, за которым мирно почивает Мамочка, никакие силы уже не остановят меня. Но тогда уже завтра меня увезут за тридевять земель от Снежного леса к страшным городским врачам. А ответов на мучающие меня вопросы там нет и в помине.

Я разворачиваю карту дрожащими пальцами, до рези в глазах вглядываюсь во тьму перед собой и ступаю на узкую тропку, что ведёт на север в глубь леса.

— Не припомню, чтобы ты разгуливала по ночам, — Мышеловчик вскакивает мне на плечо, и от неожиданности я подпрыгиваю, — куда путь держим?

Я насупленно гляжу на него, ещё не отойдя от испуга.

— Почему я вдруг начала понимать твою воркотню?

— Фи, как некрасиво отвечать вопросом на вопрос, — стрекочет Мышеловчик.

— Ах, прости, — выдавливаю я, сильнее смущённая тем, что он учит меня хорошим манерам, чем его умением говорить, — я ещё не привыкла болтать с тобой.

— Мы столько времени прожили бок о бок, что с твоей стороны даже неприлично не заговорить со мной раньше.

— Я раз сто пробовала, — протестую я, — а вот ты ни разу не соизволил заговорить со мной.

— Неправда, ещё как заговаривал, — Мышеловчик раздражённо подёргивает носом, — это ты ни разу не соизволила выслушать меня.

Я обхожу осину с уродливо искривлённым стволом.

— А вот и нет. Я всегда слушала и тебя, и птиц, и лес, но поди разбери, что вы там бормочете. То ли дело сейчас.

— Может, и слушала, но ясно, что вполуха, нестарательно.

Качаю головой и вздыхаю. Не в том дело, что я плохо слушала. Тут другое: во мне что-то изменилось, причём не только мои ноги. Я изменилась внутренне, и это одновременно и будоражит, и пугает меня. Замечательно, что я теперь понимаю животных, и, наверное, это поможет мне узнать о прошлом, но как это скажется на моём будущем, я пока не представляю.

— Ладно, не смущайся, — Мышеловчик юркает за воротник и обёртывается вокруг моей шеи, — люди вообще плохо умеют слушать. А ты хотя бы старалась. И всегда была добра ко мне, разве что малость перебарщивала, защищая этих твоих пернатых.

Он раздосадованно причмокивает.

— И коли ты в одиночку отправилась в лес, так и быть, пойду с тобой. Вдруг тебя придётся защищать?

Не удержавшись, я хмыкаю.

— Что смешного я сказал? — Мышеловчик распрямляет спинку и упирается коготками мне в щёку. В его чёрных глазках-бусинках искрится лунный свет.

— Что ты, и в мыслях не было обидеть тебя, — заверяю я, — но сам подумай: я такая огромная и сильная, а ты маленький домашний зверёк. Как ты меня защитишь?

— Эх ты, человечья девочка, что ты можешь знать о Снежном лесе? Ещё задолго до того, как сюда пришли люди, здесь охотились мои предки, и в моих жилах не только их кровь, но и мудрость! — Мышеловчик вздёргивает подбородок, его крохотные ноздри раздуваются от гордости. — Пускай моя прабабка переселилась к вам, чтобы избавить вас от мышиного засилья, это не помешало ей и её потомкам унаследовать дарованные нам природой охотничьи доблести. Ты хоть понимаешь, сколько нужно сноровки, чтобы ловить мышей под этими вашими жутко скрипучими половицами?

— Я и не сомневаюсь, что ты искусный охотник, — киваю я, — но не очень-то понимаю, как ты собрался защищать меня в лесу.

— Я повидал врагов пострашнее, чем ты можешь вообразить. — Мышеловчик откидывается на моё плечо, как на спинку дивана, и внимательно изучает свои коготки. В свете луны они отливают металлическим блеском и остры как иглы. — Однажды в вашем саду гнался я за кроликом, и вдруг с неба на меня камнем падает филин. Громадина, раза в три больше тебя. Когтищи жуткие, подлиннее да поострее этих ваших тесаков, и уже изготовились вонзиться в меня. А я как подпрыгну, как перевернусь в воздухе — и прямо ему на спину. Впился ему в шею, он аж взвизгнул от боли. Крыльями захлопал как ненормальный, думал, сбросит меня. Но хватка у меня железная, не вырвешься. Вцепился в него и держусь, даже когда он взлетел. Три дня и три ночи он мотал меня над Снежным лесом.

— Да ну? — поднимаю я брови. Таких громадных филинов не бывает, а если б были, я всё равно не могу представить Мышеловчика верхом на таком чудище.

— Ты что, не веришь? — Мышеловчик выпячивает свою узенькую грудь.

Я вспыхиваю от стыда. В самом деле, если мои ноги превратились в медвежьи, а я разговариваю с лаской, нечестно с моей стороны не верить байкам Мышеловчика.

— Что ты, я просто удивляюсь, вот и всё.

Я неуклюже перелезаю на четвереньках через перегородивший тропу ствол кедра. Мои ноги настолько массивнее рук, что я опасаюсь, как бы не перевернуться вверх тормашками.

— За те три дня я от и до изучил Снежный лес, он расстилался подо мной без конца и края, — Мышеловчик водит туда-сюда лапкой, изображая эту картину, — лес такой огромный, что, когда на его восточном краю утро, на западном ещё глухая ночь. Он простирается в такие дали, что хоть месяцами иди, конца-края не достигнешь. Но ты мне так и не ответила, в какие такие места ты намылилась?

Я тайком сую руку в карман и сжимаю карту. Прикосновение к ней успокаивает меня. Пускай лес и правда бескрайний, а я пока не знаю точно, куда иду, но карта укажет мне верную дорогу.

— Эта тропа ведёт на север, — уверенно заявляю я, — и где-то возле неё есть хижина Анатолия. Думаю, как дойдём, сделаем там привал.

— И возьмём чуток налима из его припасов, да? — облизывается Мышеловчик. — Хорошее дело, не спорю. Далеко ещё?

— Ты же говорил, что знаешь лес как свои пять пальцев. — Я скашиваю глаза на Мышеловчика, стараясь сдержать улыбку.

— Ещё как знаю! — Мышеловчик перескакивает с моего плеча на ближайший сук. — Но не забиваю голову всякими пустяками вроде точного местоположения чьих-то хижин.

— Думаю, за час-другой дойдём, — говорю я, надеясь, что права. Я не очень понимаю, как расстояния на карте Анатолия соотносятся с реальными.

— Думаешь? — Мышеловчик во все глаза глядит на меня. — Хочешь сказать, что раньше никогда здесь не бывала?!

— Допустим, бывала, но очень-очень давно.

Пытаюсь вспомнить, когда Мамочка в последний раз брала меня в гости к Анатолию. Мне лет пять было, и я помчалась вслед за птичкой, а Мамочка не могла за мной угнаться и жутко нервничала, что я пропаду. Конечно же, она нашла меня, но уже тогда решила, что лучше держаться подальше от леса, а Анатолий пускай сам навещает нас.

У меня внутри всё сжимается при мысли, что Мамочка проснётся одна-одинёшенька. У неё и так сердце не на месте из-за моих медвежьих ног, а мой побег, боюсь, совсем подкосит её. Я задираю голову и вглядываюсь в кроны деревьев, надеясь на что-нибудь отвлечься. Но угрызения совести такие же приставучие, как голод или жажда, — если уж вцепились в тебя, ничем не отгонишь, и попробуй не заметь их!

Мышеловчик перепрыгивает мне на плечо и отряхивает с лапок снег.

— Ну, раз до его хибары так далеко, разбуди меня, когда дойдём. — Он сбегает по переду моего тулупчика в отороченный мехом карман.

— И кто будет защищать меня?

— В этой части леса никто опасный не водится, — сонно бормочет Мышеловчик и протяжным писклявым зевком даёт понять, что разговор окончен.

Деревья теснее обступают тропу, смыкаются над головой, заслоняют светлую полоску усеянного звёздами неба, и я останавливаюсь, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте. «Летучую мышь» зажигать пока не буду — не хочу, чтобы её пшиканье и вонь горелого масла заслоняли от меня звуки и запахи леса.

Только сейчас, когда Мышеловчик умолк, я осознаю, как мало внимания уделяю окружающему лесу. А надо всё время быть начеку, мало ли какие опасности попадутся на пути. Останавливаюсь и затаив дыхание вслушиваюсь. Над головой шуршит хвоя. По ветке прыгает птичка, настороженно замирает, потом улетает прочь. Похрустывает мороз, потрескивают сосульки. Какая-то мелкая живность скребёт по коре коготками, шустро взбегая по стволу. Ночной лес полнится чужими, незнакомыми шорохами. Звуки совсем по-другому, чем я привыкла, проходят сквозь ветви деревьев, громче отдаются в ушах. Всё вокруг словно наэлектризовано страхами и угрозами.

Заставляю себя сделать несколько шагов. Тяжёлые медвежьи ноги и ощущение длинных когтей на их кончиках возвращают мне присутствие духа, и я вспоминаю, что сильна. Даже сильнее, чем прежде. Какие бы опасности ни подстерегали меня в лесу, я не спасую перед ними.

Тропка ведёт в густой сосняк, куда не проникает свет звёзд. Я снова останавливаюсь, вглядываюсь в темноту и пытаюсь нашарить в кармане спички. И еле сдерживаю стон досады, вспомнив, что забыла прихватить их из дома.

И тут впереди меня возникает какое-то движение.

Там что-то крупное.

Оно глухо стукается о ветку, отчего толстый слой снега небольшой лавиной сходит на землю. Мои мышцы звенят от напряжения.

Издали доносится волчий вой, как ножом прорезая ночной воздух, и в то же мгновение сила, которую я только что ощущала в себе, рассыпается на кусочки.

— Мышеловчик, — шепчу я, теребя карман.

— Что, уже пришли? — спрашивает он, даже не шевельнувшись.

Я сглатываю застрявший в горле шершавый ком. Мне легче самой ворочать тяжёлое бревно, чем просить помочь. Я должна быть сильной без всякой посторонней помощи. Снова вглядываюсь в провалы между деревьями, но ни зги не видно.

— Помоги, — наконец выдавливаю я, — посмотри, что там.

— На что смотреть-то?

— Вон, впереди, там что-то шевелится!

Мышеловчик высовывает мордочку из кармана и нюхает воздух.

— Ерунда, олень.

Я облегчённо выдыхаю и делаю шаг вперёд.

На тропинку передо мной выскакивает серый волчище.

При виде волка у меня перехватывает дыхание. Он огромный, я и подумать не могла, что волки бывают такими. Его массивная башка доходит мне до груди, а в плечах он даже шире.

Волк глядит на меня. Пылающие золотом глаза сужены, уши прижаты, из нутра наружу рвётся грозный рык. Кровь стынет у меня в жилах, мышцы сводит.

— Ступай прочь! — рычит мне в лицо волк. — Я Иван Серый Волк, и я здесь хозяин.

На мгновение я вспыхиваю от радости, что понимаю язык волка. Но он ощеривается, показывая длинные поблёскивающие клыки, и от его раскатистого рёва моё сердце испуганно замирает.

Первое, чему меня учили в деревне, раньше, чем читать и писать, — это как себя вести при встрече с волком. Так что я знаю: нельзя смотреть ему в глаза, а нужно нагнуть голову и плавно пятиться восвояси. Но тело, на беду, не слушается меня. Взгляд намертво приклеился к волчьим глазам, мои длинные когти зарылись поглубже в снег, чтобы я крепче держалась на ногах.

— Прочь отсюда, — снова рычит волк. В широкой спине перекатываются могучие мышцы, шерсть на хребте угрожающе дыбится, отчего он кажется ещё больше.

Я выпрямляюсь во весь рост и сверху вниз гляжу на Ивана-Волка. Мне так тяжело далось решение уйти от Мамочки, что сейчас я не отступлю — ни перед волком, ни перед кем другим.

— Прочь с дороги! — изо всей мочи ору я, но Иван не двигается с места, а только наклоняет голову, его страшные клыки блестят в свете луны, и мой голос надламывается.

Волчья пасть растягивается в подобии глумливой усмешки:

— Слабачка! Тебе не место в Снежном лесу!

Он надвигается, пока его огромная морда не оказывается в каком-то шаге от меня. От его шерсти несёт застарелой сыростью и палой листвой, дыхание отдаёт гнильцой.

В кармане трясётся мелкой дрожью Мышеловчик, и я понимаю, что должна быть сильной за нас двоих.

— Дай пройти! — повторяю я, и на сей раз голос не подводит меня.

Иван не двигается с места. Он поднимает морду, втягивает носом воздух, в его глазах мелькает искорка узнавания. Но он стряхивает наваждение и в следующий миг взмывает в прыжке, целясь разинутой пастью мне в горло.

Отбросив фонарь, я прикрываюсь руками. Он промахивается, но его мощные челюсти мёртвой хваткой впиваются мне в локоть. Я вскрикиваю от боли и опрокидываюсь навзничь. Плашмя падаю на спину, и удар о твёрдую землю выбивает из меня дух.

Чёрный влажный нос Ивана нависает надо мной. Слюна с клыков капает мне на щёку. У меня дрожат поджилки. Я пытаюсь оттолкнуть его, но Иван наваливается на меня и ещё сильнее прикусывает мне локоть. Я извиваюсь, стараясь перевернуться или отбросить его, моя рука натыкается на что-то твёрдое. Фонарь. Хватаю его и со всей силы обрушиваю на голову Ивану.

Тяжёлая металлическая основа приходится ему промеж глаз. Он взвывает от боли и отпускает мою руку. Я тут же отползаю к дереву и, упёршись спиной в ствол, поднимаюсь на нетвёрдые ноги, держась за прокушенную руку. Кожу жжёт от боли, но крови нет.

Я гляжу на Ивана, а он — на меня. Сколько мыслей успевает промелькнуть в его глазах за эти мгновения! Вот бы мне понять их, как его слова. Ни один из нас не шевелится, и кажется, мы так и будем стоять целую вечность. Из моего рта и его пасти вырываются белые облачка пара и тут же рассеиваются в морозном воздухе. Кровь горячими волнами пульсирует у меня в жилах, укушенный локоть наливается болью.

Наконец Иван растягивает губы и глухо ворчит. Замахивается передней лапой словно в раздумье, напасть на меня снова или убраться восвояси. Мощные, длиной с мой большой палец крючковатые когти подёргиваются.

— У тебя когтя не хватает! — вскрикиваю я. Боль и страх в одно мгновение испаряются, как только я вспоминаю одну из историй Анатолия — про волчий коготь, который он подарил мне.

— Что с того? — рычит Иван.

Я запускаю руку в карман и выхватываю оттуда волчий коготь.

— Он у меня! — Я так радуюсь, что расплываюсь в улыбке.

Иван, зарычавший было громче, примолкает, когда я выставляю перед собой его коготь.

— Где ты взяла его? — Он наклоняется обнюхать коготь и от любопытства уставляет вперёд уши.

— Один человек подарил. Сказал, что его вырвала у волка одна маленькая девчушка. — Я немного смущаюсь, потому что в присутствии Ивана, этой горы мышц и острых как лезвия когтей и клыков, моё объяснение смахивает на глупые россказни.

Иван смеётся — если так можно назвать горловые звуки, напоминающие хруст ломающегося льда. Я тоже готова засмеяться от облегчения, поняв, что он не собирается снова броситься на меня.

— Детёныш человека не мог вырвать у меня коготь. — Иван усаживается и облизывает переднюю лапу, где не хватает когтя. Пробивающийся в сосновую чащу лунный свет делает заметнее белые пряди среди густой серой шерсти на его морде. Похоже, Иван уже старенький и больше не кажется огромным.

Страх отпускает меня, и я перевожу взгляд на коготь у себя в руке.

— Я тоже думаю, что такого быть не могло, — я со вздохом засовываю коготь обратно в карман, — это лишь сказка, и мне рассказывали её, чтобы потешить, когда я была маленькой.

— Давненько не слушал я сказок, — Иван укладывается поудобнее и зевает, — ну-ка, расскажи.

Радость весёлыми пузырьками закипает в крови. Сначала не на жизнь, а на смерть сражаешься с волком, а потом он просит сказку. Прямо волшебный поворот событий! Волшебный и такой же странный, как медвежьи лапы вместо ног. Я обожаю рассказывать истории, и слова так и рвутся с языка.

Сползаю спиной по стволу дерева, пока не оказываюсь на одном уровне с Иваном. Локоть всё ещё болит, и я баюкаю его другой рукой. Мышеловчик высовывает мордочку из кармана, потом взбегает по рукаву мне на плечо. Я прижимаюсь подбородком к знакомому мягкому тельцу, уже не дрожащему, а тёпленькому и расслабленному в ожидании истории.

Если Иван и заметил Мышеловчика, то не показал этого. Он глядит в ночную тьму, делая вид, что ему всё равно, расскажу я сейчас сказку или нет. Но настороженно уставленные в мою сторону уши выдают его игру. Чем-то он напоминает сейчас Мамочку — та тоже притворяется, что не слушает Анатолия, а на самом деле ловит каждое его слово.

Интересно, застань Мамочка эту сцену, стала бы она делать вид, что я ни с каким волком не разговариваю? При этой мысли я улыбаюсь и начинаю рассказ.

ВОЛЧИЙ КОГОТЬ

Давно ль это было, недавно ли, а только охотилась однажды в лесу волчья стая под луной жемчужной, что высоко в небе стояла. Волки рыскали бесшумными тенями под деревьями, а когда их захлёстывал охотничий азарт, задирали морды к небу и своим воем вдребезги разбивали хрустальную тишину ночи.

Вожак стаи, серый волк с глазами цвета расплавленного золота, вдруг замер с передней лапой на весу и повёл ушами в сторону, откуда доносился скрип маленьких шажков по снегу. Поднял морду и довольно оскалился, учуяв добычу — слабенькую и приятно пухленькую. Дрожь предвкушения пробежала по огромному телу вожака, и он бросился в погоню за добычей, а стая вихрем безмолвных теней понеслась следом.

Волки мчались через лес, огибали купы деревьев, перепрыгивали через заросли кустарников. Вблизи сверкающей белым снегом полянки они остановились, переводя дух. Посреди неё стоял детёныш человека: девчушка меньше года от роду, голенькая, топталась на снегу толстенькими розовыми ножками. Она смеялась от восторга, слушая, как тренькают сосульки на сучках, и весело гукала, задрав голову к качающимся под ветерком ветвям деревьев. А те отвечали ей на своём лесном языке.

Но едва вожак ступил на полянку, все звуки замерли. Из-за деревьев подкрадывались другие волки, их шерсть переливалась в ночи чёрными, белыми и серебристыми всполохами. Они зорко наблюдали за вожаком, дрожа от нетерпения в ожидании сигнала к атаке.

Серый волк облизнул клыки и заулыбался.

— Детёныш, — прорычал он, — зря ты забрался сюда в одиночку. Моя стая голодна, и я тоже, а наш долг велит нам пожирать слабых, чтобы в лесу выживали только сильные.

Малышка повернулась к серому волку и заговорила с ним на языке леса:

— Я сильная, и я выживу.

Смех вырвался из груди серого волка.

— Коли так, сражайся. Покажешь свою силу, тогда авось и найдётся тебе местечко в Снежном лесу.

И он крадучись двинулся к малышке, скаля страшные клыки.

А девочка глядела в его пылающие золотом глаза с такой отвагой и решимостью, что серый волчище остановился, нагнул голову и отступил на шаг назад.

— Наш вожак отступает, — зашептались среди деревьев волки, — человеческого детёныша испугался.

— Я не знаю страха, — рыкнул на них серый волк. Он ощетинился и сверкнул на малышку глазами. — Куда тебе равняться силой со мной и моей стаей.

Девчушка повела глазами вправо, где притаилась часть волков стаи, налево, где были остальные, и гордо вздёрнула подбородок, чувствуя, как наливается могучей силой леса.

— Ату её! — дружно взревели волки, обратив морды к своему вожаку. — Напади первым, подай пример!

Серый волк всё ещё медлил, смущённый грозной силой, которую излучала эта крошечная добыча. Но малышка была совсем одна, а он как-никак верховодил стаей. Он бросился на девчушку, оскалив клыки, а следом — другие волки.

Малышка покрепче упёрлась ногами в снег, выпрямилась во весь росточек и за миг до того, как серый волк вцепился ей в грудку, ухватила пальчиками коготь и дёрнула. Он легко выскочил из лапы, а ошарашенный волк с визгом рухнул наземь. Малышка захихикала, а расплавленное золото волчьих глаз полыхнуло яростью и стыдом.

Стая тут же разбежалась в испуге и смятении, оттого что девчушка, которую она считала лёгкой добычей, победила неустрашимого вожака. В одиночестве поковылял он в чащу, припадая на одну лапу. Той ночью волк вылизывал свою раненую лапу, забившись в густую тень под деревьями, и клялся себе, что не вернётся к стае, пока не докажет, что в нём достаточно силы, чтобы снова занять место вожака.

На этом месте я закругляю рассказ, хотя у него есть концовка. У Анатолия он заканчивался тем, что девчушка вернулась в пещеру, где жила с Царицей-Медведицей, и, зарывшись в её густой мех, заснула сладким сном. Но это слишком личные для меня подробности, чтобы делиться ими с Иваном.

Мышеловчик поглубже прячется в мой воротник, я слышу его тоненькое сопенье.

Иван не то всхрапывает, не то презрительно фыркает.

— Брехня всё это. Где это видано, чтобы человеческому детёнышу достало сил вырвать у волка коготь?

— Сказка, может, и ложь, да в ней намёк, — возражаю я Ивану, повторяя слова, которые мне всегда говорит Анатолий.

— Может, и так. — Иван облизывается и отворачивается. Похоже, он собрался восвояси, а я вдруг понимаю, что больше всего на свете хочу задержать его. Я чувствую, что он знает нечто важное для меня.

— Расскажи, как ты потерял коготь, — прошу я.

Шерсть на загривке у Ивана поднимается дыбом.

— Медведица вырвала. Даже не медведица, а так, медвежонок. Но только силищи в нём было, сколько природа даже взрослым медведям не отмеряет.

Иван разглядывает мои ноги, и я от смущения ёрзаю.

— Той ночью я потерял уважение волков, совсем как в твоей сказке, и поклялся себе, что не вернусь, пока не докажу, что достоин быть вожаком по праву самого сильного! — Иван сверкает глазами, и воздух вокруг нас густеет от напряжения. — Я запомнил запах. И сразу его узнал, как только учуял тебя. Давненько это было, и ты с тех пор изменилась, но я всё помню.

— Что ты помнишь? — шёпотом спрашиваю я, сама не своя от смущения.

Иван скалится во всю пасть, обнажая кроваво-красные дёсны над клыками.

— Я тебя помню, а ты себя нет.

Где-то вдалеке начинает выть волк. К нему присоединяется другой, потом третий… Хотя они ещё далеко, я всё равно вздрагиваю от страха. Боль в локте усиливается, я вскакиваю, хватаю фонарь и выставляю его перед собой как оружие. Зачем я медлила, зачем точила лясы с Иваном, вместо того чтобы искать хижину Анатолия? Сидела бы сейчас в тепле и безопасности. Так нет же, торчу посреди леса, и поди знай, отчего я вся похолодела: от пронзительного ветра, от слов Ивана или от страшного волчьего воя?

— Моя бывшая стая вышла на охоту. — Иван гордо вскидывает башку, но в его глазах притаилось сожаление. — На твоём месте я бы не мешкая нашёл себе убежище, да понадёжнее. В тебе меньше силы, чем в моей стае. И не намного её прибудет, даже когда ты вся станешь медведем.

— Вся? Медведем?! — Смятение в моей душе перерастает в бурю.

Иван жалостливо глядит на меня.

— Ступай глубже в лес, там всё поймёшь.

Хор волчьего воя снова разносится над лесом, и я вздрагиваю. Иван настораживает уши и всем телом поворачивается в ту сторону. Он дрожит, словно превозмогает нестерпимое желание присоединиться к своей стае. Но ему удаётся обуздать порыв, и он рысит в противоположную сторону. Я гляжу ему вслед, а по спине сбегает знобкий пот страха. Но не рыщущая вдали стая так напугала меня, а слова Ивана «даже когда ты вся станешь медведем».

Неправда это. Ни в какого медведя я не превращусь! Я гоню эту мысль, стараясь вслушаться в волчий вой и лёгкую поступь бегущей стаи. Но обратиться в слух мне мешает сумятица в голове. Слова Ивана напрочь выбили меня из колеи.

Надо мной порхает птичка.

— Янка! — зовёт она. — Живи в лесу!

Мотаю головой и поворачиваюсь в сторону деревни. Не желаю я слушать этого снегиря, не желаю больше чувствовать снег своими голыми ступнями. Уже заношу ногу, чтобы идти назад, но она такая огромная, тяжеленная, да ещё с длинными когтями. Нет, не могу я показаться дома в таком жутком виде.

— Янка! — свистит в вышине снегирь. — Янка-Медведь!

Возвращаюсь на тропу, в темень сосняка, трогаю наконечник стрелы у себя на шее и представляю, что он наполняет меня отвагой принцессы-воительницы. Только в глубине леса я пойму, что со мной творится. Я это точно знаю, и снегирь знает, и волк Иван тоже. Пускай его слова потрясли меня, но, похоже, они доказывают, что я выбрала правильный путь. Делаю глубокий вдох и ныряю в темноту.

Я тормошу Мышеловчика в надежде, что он составит мне компанию. Он потягивается и зевает мне в ухо.

— Уже подходим к хижине?

— Надеюсь, да, мы уже порядочно прошли, прежде чем встретили Ивана.

Мышеловчик морщит нос, втягивая ноздрями воздух.

— Меня позабавило, как ты разобралась с этим волком — сначала подралась, потом лапшу ему на уши навешала. Я бы, конечно, обошёлся с ним по-другому, но ты молодец, что взяла дело в свои руки. Уж очень не хотелось мне убивать беднягу.

— Убивать? — Я приподнимаю брови. — Да пока я не отвлекла его рассказом про коготь, ты у меня в кармане прятался и дрожал как осиновый лист.

— Ничего я не прятался. — Мышеловчик встаёт на задние лапки и скалит зубы. — Я прикидывал, насколько он опасен, прежде чем нападать. Я, знаешь ли, без надобности никакую живность не убиваю.

Я стараюсь не прыснуть со смеху, воображая, как бы Мышеловчик сражался с огромным волком.

— И вообще, — Мышеловчик задирает подбородок, — чтоб ты знала, дрожал я вовсе не от страха. Я дрожал от бешенства!

Всё-таки я, не сдержавшись, прыскаю, но делаю вид, будто закашлялась.

Шерсть Мышеловчика топорщится и колет мне шею.

— Ведёшь ты себя из лап вон невежливо. Но так и быть, прощаю. Ты просто ещё не знаешь моих выдающихся охотничьих качеств.

— Не ты ли говорил, что это олень? — Я скашиваю глаза на Мышеловчика.

— Какой ещё олень?

— Такой! Я тебя спросила, что там шумит впереди, и ты сказал, олень. А это был волк.

— Ты просто не расслышала. Я уже указывал тебе, что ты не умеешь слушать как следует.

Мышеловчик проскальзывает обратно мне за воротник и тут же начинает похрапывать.

Вот же досада! Хотела, чтобы Мышеловчик поболтал со мной, пока мы идём, а вместо этого только обидела его. Он переворачивается на другой бок и теперь упирается мне в загривок спинкой. Ну да ладно, чем грызть себя, лучше уж насладиться его успокоительным теплом.

Тропинка узенькая, местами почти невидимая в темноте. Без спичек я не могу зажечь фонарь и теперь до боли в глазах вглядываюсь в кромешную тьму, напрягаю всё внимание, чтобы не сбиться с извилистой тропинки. Кажется, я иду уже много часов, прежде чем тропинка наконец выворачивает из сосняка на открытое место.

В лунном свете на нетронутом снегу хорошо видны следы от саней. Сердце подскакивает от радости — наверное, здесь проехал Анатолий. Интересно, в той ли он сейчас хижине, к которой я иду? То-то он удивится мне! Воображение уже рисует картину, как он пригласит меня отогреться у своего очага, а может быть, даже предложит горячего бульона с хлебом. Может, он подскажет мне, где искать ключики к моему прошлому? Окрылённая надеждами, я прибавляю шаг.

Вскоре я замечаю хижину Анатолия на голой опушке возле крутого склона. Хижина тёмная и холодная, совсем как ночь вокруг. Окошки не светятся, из трубы не вьётся дымок. Ещё не дойдя до двери, я знаю, что Анатолия в хижине нет.

— Как думаешь, где Анатолий хранит запасы налима? — Мышеловчик тут как тут, уселся у меня на плече, пока я отодвигала засов на двери. Замки в Снежном лесу не нужны — деревенские редко когда заходят в эту глушь, зато засовы оберегают жилище от волков и медведей. Толстая деревянная дверь крякает, открываясь. Мышеловчик тут же сбегает вниз по моему локтю и в один прыжок исчезает в непроглядной тьме хижины. Я тоже захожу и плотно закрываю дверь. «Уф-ф-ф!» — выдыхаю с облегчением. Жаль, что Анатолий не здесь, но, по крайней мере, я нашла безопасное место для отдыха. Прислоняюсь спиной к двери, и на меня наваливается такая усталость, что я почти съезжаю на пол. Но надо развести огонь и осмотреть прокушенную Иваном руку.

— Мышеловчик? — зову я, и он тут же карабкается мне на плечо и трогает лапкой мою щёку.

— Что тебе, человечья девочка?

— Хотела убедиться, что ты в порядке.

— Я-то в порядке, жаль, никаким налимом тут и не пахнет. — Мышеловчик недовольно кривит мохнатую мордашку.

— А как насчёт свечей и спичек? — спрашиваю я.

— У печки посмотри.

Мышеловчик указывает носом в сторону печки, и я осторожно иду вперёд, потому что глаза ещё не привыкли к здешней темени. Нахожу свечи, зажигаю и повсюду расставляю их. Глубокие тени в углах исчезают, и хижина наполняется уютным жёлтым светом, отчего мне сразу вспоминается наш с Мамочкой дом. Скоро рассветёт, Мамочка проснётся и обнаружит, что меня нет. Желая отвлечься от грустных мыслей, я оглядываюсь вокруг.

Хижина Анатолия меньше, чем мне запомнилось в детстве, а в остальном ничего тут не переменилось. Везде чистота и порядок, и вещи здесь только самые нужные: горшки и кастрюли, металлический инструмент, деревянные распялки для сушки шкур, горки пуха и меховых шкурок, к потолочным балкам подвешены мешочки с зерном и солью — чтобы мыши не добрались.

В хижине пахнет Анатолием — чаем с лимоном, свежевыпавшим снегом, смолистым дымком от поленьев и чуть слежавшимися мехами. Я глубоко вдыхаю, заполняю лёгкие запахом Анатолия и гадаю, когда он в последний раз наведывался сюда. Поленья и растопка аккуратно сложены в печке, рядом на полу трутница. Мне вдруг кажется, что он ожидал меня, хотя, скорее всего, приготовил всё это для своего следующего прихода сюда.

Я разжигаю в печке огонь и ставлю на решётку наполненный водой чайник. Язычки пламени завиваются спиральками над поленьями и рассылают по комнате волны живительного тепла. Протягиваю к огню руки, их покалывает иголками, когда кровь возвращается в мои промёрзшие пальцы, а в месте укуса пульсирует. Стаскиваю тулупчик и закатываю рукав, чтобы осмотреть рану. На коже большой багрово-фиолетовый кровоподтёк, но она не прокушена. Будь здесь Мамочка, она бы немедленно уврачевала рану припаркой из бодяги. Я решительно опускаю рукав. Подумаешь, просто синяк. Интересно, это толстая кожа рукава защитила меня или Иван сам не хотел слишком сильно впиваться? Клыки у него будь здоров какие острые, и захоти он, вмиг прокусил бы мне руку до крови.

— С лап сбился, а налима не нашёл, — бурчит Мышеловчик с высокой полки, уставленной стеклянными и консервными банками.

— Может, здесь найдётся ещё что-нибудь тебе по вкусу? — Я подхожу к полке, читаю этикетки. — Как насчёт маринованной селёдки?

Мышеловчик в отвращении морщит нос.

— Схожу-ка лучше на охоту. — Он спрыгивает с полки и мчится к щели за плинтусом.

— Из хижины ни шагу! — напутствую я.

Он высовывается из щели:

— Я, знаешь ли, как-нибудь сам о себе позабочусь.

— Угу. Вот только… — мне хочется попросить его остаться, но нужные слова никак не придумываются, и приходится идти на уловку, — вроде я слышала, как под половицами возится мышь.

— Если здесь мышь, я её вмиг изловлю, — успокаивает меня Мышеловчик и снова юркает в щель. Мне тоскливо в опустевшей хижине, но, едва мои ступни улавливают лёгкие колебания от ласочьих шажков под полом, тоска сразу исчезает.

Свистит чайник. Я завариваю себе чаю и запиваю им один из прихваченных в дорогу пирожков. Потом вспоминаю про ожерелье из сушек, которое Мамочка повесила мне на шею. Оно по-прежнему со мной. Разламываю твёрденькие сладкие колечки и макаю их в чай.

Без Мышеловчика всё равно не засну. И я усаживаюсь в кресло у очага, рассматриваю книги, стопкой сложенные рядом на столике. По большей части они старые и потрёпанные, про рыбалку, охоту и ловлю в силки. На торчащих из них страницах видны схемы устройства капканов и карты с меленькими значками. В самом низу стопки — книжка стихов и ещё одна, с рассказами. Я откладываю верхние книги, чтобы добраться до рассказов, из одной вываливаются несколько листков и рассыпаются по полу.

Я наклоняюсь поднять их и замираю, узнав убористый почерк Анатолия, которым на ближайшем ко мне листке выведено: «Дитё медведицы».

В голове вихрем проносится рассказ Ивана Серого Волка о мишутке и обо мне, самой себя не помнящей, дрожащие пальцы тянутся к листку. Это один из рассказов Анатолия. И раньше я его не слышала. Читаю первые строчки, а в голове звучит голос Анатолия, и с каждым прочитанным словом мой пульс учащается — а вдруг этот рассказ объяснит, кто я?

ДИТЁ МЕДВЕДИЦЫ

Давно ль это было, недавно ли, а только попросили однажды Царицу-Медведицу позаботиться о новорождённой мишутке. И не зря, ведь не сыскать во всём лесу существа более могучего и добросердечного.

Растаяло от любви с первого взгляда сердце Царицы-Медведицы, и пообещала она холить и лелеять мишутку как собственное дитё. Не проходило дня, чтобы Царица-Медведица не сажала мишутку себе на спину и не показывала ей всякие чудеса да прелести Снежного леса — и солнечные лучи, что сияют днём сквозь густые хвойные кроны, и блики лунного света, что ночью играют в пенных водах речек и ручьёв. И ещё учила Царица-Медведица свою мишутку всяким лесным премудростям: как поймать нежную молодую рыбу и отыскивать самые сладкие и сочные лесные ягоды; как вырыть берлогу под переплетением корней большого дерева и устроить удобное ложе из листьев, сохраняющих на всю морозную зиму осенний аромат.

Мишутке нравились все эти занятия, но пуще всего любила она подглядывать за людьми, когда те являлись в лес по своим надобностям, — за лесорубами, охотниками, рыболовами, собирателями целебных трав. Тянуло мишутку к людям с такой же неудержимой силой, с какой увлекает воду быстрое течение.

Солнечный свет днями сиял в густых хвойных кронах деревьев, лунные блики ночами играли в стремнинах речек и ручьёв, рыба была нежна, а ягоды сладки и сочны — но дня не проходило, чтобы мишутка не убегала в глубь леса, привлечённая хрустом тяжёлых башмаков среди зарослей кустарников или звуками, которые могло издавать одно лишь человеческое горло.

Зимы сменялись вёснами, а мишутка чем дальше, тем больше походила на людей и повадками, и внешним видом. Она разгуливала на задних лапах, смеялась рассыпчатым, как дробь дятла, человеческим смехом, распевала непонятные, как детский лепет, песни. Сердце Царицы-Медведицы обливалось кровью, так боялась она, что мишутка насовсем уйдёт к людям и будет навеки потеряна для неё, как много лет назад она потеряла своего родного медвежонка.

Царица-Медведица издали наблюдала за малышкой, растерянно переминаясь на своих огромных лапах: она не знала, удержать мишутку или распроститься с ней.

Иногда мишутка, покоряясь своей медвежьей природе, каталась по усыпанному сосновыми иголками дёрну или болтала с птичками, и в сердце Царицы-Медведицы расцветала надежда, что её дитё останется с ней в лесу. Но эти радостные моменты повторялись всё реже… а потом Царица-Медведица поняла, что надежды рухнули: приближалась зима, а мишутка неудержимо линяла, теряя шерсть.

Ветер уже наметал холмики сырой палой листвы, и тревога тяжёлым камнем придавила Царице-Медведице сердце. Как подготовить своё дитё к жизни в мире людей, который сама она не знала и не понимала?

Как выпал первый снег, пришла в Снежный лес женщина собирать подмороженные ягоды боярышника. Заглянула Царица-Медведица в душу той женщины и увидела там доброту сердечную и бездонный запас любви нерастраченной. У мишутки при виде женщины загорелись глазёнки, и поняла Царица-Медведица, что пришло время ей расстаться со своим ненаглядным дитём.

Когда женщина оказалась вблизи берлоги, Царица-Медведица шепнула на ушко мишутке: «Вот твоя мама. Она вырастит тебя» — и подтолкнула её лапой наружу.

Знала Царица-Медведица, что женщина будет холить и лелеять мишутку, что научит её жить в мире людей, а сердце всё равно разрывалось от горя. Но она повернулась на другой бок, закрыла глаза и прикинулась, что спит. Не было у неё мочи смотреть, как мишутка на задних лапках ковыляет прочь.

Последние клочки медвежьей шерсти слетели с мишутки, и личико её озарилось улыбкой, когда она посмотрела в ласковое лицо женщины. Их души сплелись, и малютка-мишутка потянулась к женщине ручонками, ведь сейчас она больше всего на свете хотела, чтобы та взяла её на руки. Женщина подхватила малышку, и девочка уместилась в её объятиях, будто нарочно для них предназначенная.

Мишуткин запах всё удалялся от пещеры, и по мохнатой щеке Царицы-Медведицы покатилась слеза. Увидит ли она когда-нибудь свою мишутку? Она не знала. Но когда уплывала в глубокий зимний сон, эхо донесло до неё отдалённые колокольчики мишуткиного смеха, и тогда заулыбалась Царица-Медведица и поняла, что, хотя мишутка насовсем ушла от неё, частицы их душ навеки прикипели друг к дружке и навсегда связали их.

Воображаю, как Мамочка, скрестив на груди руки, уверяет меня, что эта история — сплошная ерунда. И что медвежонок никак и никогда не мог бы превратиться в человеческого ребёнка. Но потом я перевожу взгляд вниз.

На подлокотнике кресла покрывало, и я поскорее прикрываюсь им. Но даже под ним заметно, что у меня медвежьи лапы, к тому же покрывало слишком куцее и мои длинные когти всё равно торчат наружу. Не желая видеть их, я закрываю глаза.

В памяти всплывает воспоминание, как я стою на спине у Царицы-Медведицы на четырёх лапах. Не может быть, убеждаю я себя, это всего лишь мои фантазии — слишком ошарашили меня выдумки волка Ивана, а тут ещё этот нелепый рассказ. Но воспоминание всё равно кажется слишком взаправдашним.

Я потягиваюсь, и шерсть на ногах вздыбливается, когти растопыриваются в стороны, и я вдруг узнаю это ощущение. Давно забытые воспоминания упрямо рвутся наружу…

Вот я катаюсь по мягкой лесной подстилке, чтобы шерсть пропиталась запахами сухого дёрна… вот длинным влажным языком вылизываю себе морду, вот на плеск рыбы мои округлые уши сами собой поворачиваются к ручью.

Я вспоминаю, что тогда вся с ног до головы была медведем.

Меня прошибает озноб, и, хотя я неподвижно сижу в кресле, мне кажется, что я лечу вниз и вот-вот ударюсь о землю.

Всю жизнь я чувствовала себя в деревне не в своей тарелке, мне всегда казалось, что я там чужая, лишняя. Но мне и в голову не приходило, что я вообще не создана жить в мире людей — среди людей. Наверное, мне на роду написано коротать жизнь одной в лесу. Как медведю.

Слёзы градом катятся по щекам. Я плачу по Мамочке. По Саше. Плачу по всему тому, что так люблю у нас в деревне, хотя сама прежде не осознавала этого: по приземистым деревянным домикам, что в линеечку выстроились по краям деревенской площади; по нашему дому собраний с украшенной резьбой разноцветной крышей; по духу товарищества, когда мы всей деревней дружно готовимся к празднику… даже по тому, как односельчане в шутку сравнивали мою силу с медвежьей. Пускай это лишний раз выпячивало мою непохожесть на других людей, но обычно служило похвалой.

Впервые с побега в Снежный лес меня обжигает мысль, что, может быть, я никогда больше не смогу вернуться в деревню… Ни разу в жизни я не чувствовала себя такой одинокой. Хочу позвать Мышеловчика, но не могу издать ни звука. Всё, на что я сейчас способна, — это зажмуриться и рыдать горючими слезами, пока меня не сморит сон.

Я пробуждаюсь оттого, что усики Мышеловчика щекочут мне щёку. Открываю глаза и вздрагиваю, разглядев прояснившимся взором мёртвую мышку у себя под носом.

— Вот, завтрак тебе принёс, — Мышеловчик пододвигает трупик поближе, — я вчера вернулся с охоты, глядь, а ты уже дрыхнешь, и потому я с утра поймал тебе свеженькую.

— Спасибо, не надо. — Я морщусь на его подношение и выпрямляюсь в кресле.

Мышеловчик переводит недоуменный взгляд с меня на мышь и обратно. Его пасть вытягивается в тоненькую обиженную ниточку.

— Чем она тебе не угодила?

— Всем угодила, просто я не голодна. — Я снимаю покрывало и снова рассматриваю свои ноги. Так и знала, что они останутся медвежьими — я же чувствовала их тяжесть, — но всё же тешила себя надеждой, что они вдруг снова станут нормальными. Вот бы ничего этого не было! Вот бы я проснулась дома, с нормальными ногами и теперь мы с Мамочкой мирно сидели бы за завтраком. От последней мысли урчит в животе.

— Не голодна, говоришь? — Мышеловчик осуждающе смотрит на мой живот.

— Даже если и голодна, мышку всё равно не буду.

Я разламываю пару сушек из ожерелья, заталкиваю в рот, потом поднимаюсь и, ещё не привыкнув к медвежьим ногам, неуклюже ковыляю через комнату. Распахиваю дверь — мне очень хочется вдохнуть свежий утренний воздух, прочистить мозги от унылых бесплодных мыслей.

На ярком солнце снег блестит и переливается. Схожу с порога в снег, холод пронзает мои ступни, и я сразу оживаю. Я снова полна энергии. Я чувствую стопами, как под слоем снега куда-то торопится мышь, и это такое волшебное ощущение, что желание избавиться от медвежьих ног кажется глупостью.

— У меня медвежьи ноги! — кричу я деревьям, и эхо моих слов со всех сторон возвращается ко мне. Вдруг накрывает отчаянное желание поскорее узнать, для чего у меня медвежьи ноги и почему они отросли. Я сжимаю в пальцах кулон с наконечником стрелы. Куда сегодня идти?

Я бегу назад в хижину, наскоро умываюсь, прибираюсь, накидываю на плечи тулупчик и снова выскакиваю наружу, на ходу разворачивая карту. Значок Синь-горы притягивает взгляд словно магнит. Туда-то мне и надо идти. Царица-Медведица всё ещё живёт там, и я смогу поговорить с ней точно так же, как говорю с Мышеловчиком.

Встреча с Иваном, его слова обо мне и прочитанные накануне записки Анатолия убеждают меня, что его рассказы правдивы. А если кто и знает всю правду, то это наверняка Царица-Медведица. Она растила меня до двух лет и должна знать, кто или что я есть, и можно надеяться, что она знает, почему я сейчас меняюсь в медвежью сторону. Я должна разыскать её.

Солнце стоит высоко в небе, и я ругаю себя за то, что так заспалась. Не ровён час, Мамочка уже идёт сюда, решительно настроенная найти меня в лесу и спровадить в больницу. Но до Синь-горы далеко, больше одного дня пути. Я вспоминаю, как прошлой ночью мыкалась в непроглядной темноте, пугаясь воя волчьей стаи, и мне не хочется снова пережить всё это. А значит, надо так построить путь, чтобы к сумеркам дойти до следующей хижины Анатолия.

Я перевожу взгляд на карту. Если идти на север по берегу Серебрянки, там будут две хижины. Дорога, конечно, извилистая и долгая, зато с неё не собьёшься. А если в одной из хижин я застану Анатолия, можно попросить его на санях довезти меня до медвежьей пещеры.

— Человечья девочка, а человечья девочка! — кричит Мышеловчик. Я поворачиваюсь на его голос и вижу, что он висит на краю крыши. — Здесь, наверху, кладовка. Чую, там-то Анатолий и хранит запасы налима. А внутрь не пробраться. Иди помоги.

Перевожу взгляд на маленькую наблюдательную вышку, которую Анатолий выстроил на крыше. Как же я забыла про неё! Я была здесь в свои пять лет, и Анатолий поднимался со мной на эту вышку, ведь тогда я весила всего ничего. С вышки откроется прекрасный обзор местности, и я не только увижу дорогу, которую себе наметила, но и прикину, далеко ли до медвежьей пещеры.

— Иду! — отвечаю я и по глубокому снегу пробираюсь к лестнице, пристроенной к дальнему краю хижины. Осторожно поднимаюсь, опасаясь, что она подломится подо мной, но ступеньки крепкие и под моим весом даже не шатаются.

От открывшегося с крыши вида захватывает дух. Заснеженный лес простирается во все стороны, куда хватает глаз, и от его огромности голова у меня идёт кругом.

— Погляди, Мышеловчик! — я всплёскиваю руками, увидев, что вдали над лесом возвышается Синь-гора.

Но Мышеловчику не до пустяков. Он пытается сломать замок на дверце кладовки и что-то бормочет насчёт налима.

Я разворачиваю карту и пробую соотнести её с местностью. Вот Серебрянка блестящей лентой прорезает лес, длинная и извилистая, местами широкая и глубокая, как озеро. Сейчас на ней тоже ледоход. Вода проламывает лёд и потоками устремляется наружу, расталкивая льдины. Даже не верится, что с праздника Великотаяния прошло всего два дня.

Я вздрагиваю от громкого треска льда, и тут же раздаётся всплеск, а сразу за ним пронзительный вскрик. Я шарю взглядом вдоль берегов. Крик переходит в душераздирающий визг, и наконец мне удаётся разглядеть, кто там терпит бедствие — грузное, длинноногое животное, похоже олень или лось. Бедняга провалился под лёд у берега и отчаянно бьёт ногами, пытаясь выбраться.

— Спасите! — вопль животного у меня в голове превращается в слова. Я бросаюсь к лестнице, заталкивая карту в карман. Нет, спускаться слишком долго — я прыгаю с крыши в снег и по просеке мчусь к берегу.

— Иду на выручку! — кричу я Мышеловчику, но он и без того уже спешит бок о бок со мной.

На откосе я поскальзываюсь и съезжаю с холма, вздымая ногами бурунчики снега. На берегу останавливаюсь и прислушиваюсь, откуда несутся крики.

— Туда! — Мышеловчик срывается с места, я за ним, продираюсь сквозь молодой сосняк, вопли приближаются, и наконец я понимаю, что мы почти на месте.

Лёд на реке ослепительно сверкает под лучами солнца. А у берега в воде барахтается молодой лось. Видны его вытянутая бурая морда и коротенькие бархатные рожки на голове, длинные передние ноги бьют по воде, тщетно ища опору. Спина и круп провалились под лёд.

— Помоги! — Я бросаюсь вперёд на его горестный вопль, но замираю, разглядев за кустами фигуру человека — он на коленях по льду подползает к лосю. Он закутан в огромный тулуп, отороченный мехом капюшон скрывает лицо до самого подбородка. Мышеловчик вскакивает мне на плечо и весь зарывается в мой воротник.

— Отстань! — взвизгивает лось, когда человек пытается обвязать верёвкой его передние ноги. И снова зовёт на помощь, его голос панически дрожит и срывается. Я кидаюсь к нему, но не могу сдержать стон досады — до чего же не хочется показываться этому незнакомцу в полумедвежьем виде! Я боюсь, что его ошеломлённый взгляд убьёт мою последнюю надежду вписаться в мир людей. Но как бросить в беде лося, если я могу спасти его?

Я смотрю на свои ноги. Они почти скрыты длинной юбкой, видны лишь мохнатые щиколотки — ну да ладно, авось сойдут за меховые ботинки. Человек так поглощён вознёй с верёвкой, что не замечает моего приближения. Я тоже опускаюсь на коленки рядом с лосем, развернувшись так, чтобы не светить ногами.

— Всё хорошо, — мягко говорю я лосю и глажу его тёплую шелковистую морду. Он глядит на меня расширенными от ужаса карими глазами. Я обхватываю его руками за шею, чтобы не дать сползти в полынью, и он перестаёт бить ногами.

— Меня зовут Янка, — шепчу я ему на ухо, — я помогу тебе.

— Ю-Юрий я, — стуча зубами, еле выговаривает лось, — меня зовут Юрий. Помоги мне выбраться. Я весь окоченел.

Я поворачиваю голову к человеку, который с другой стороны от Юрия всё ещё возится с верёвкой. И в ошеломлении открываю рот, встретив взгляд знакомых серых глаз.

— Саша?! Ты как здесь?..

— Да вот так! Тебя искал, — рявкает Саша, и я теряюсь, смущённая его раздражённым тоном. Он обвязывает верёвку вокруг шеи Юрия, потом продевает её под его передние ноги. — Не взяли меня в поисковую команду, так я сам…

— Поисковую команду? — Я вздрагиваю, как от удара хлыста. Только этого не хватало: чтобы сельчане нашли меня и увели назад в деревню — сейчас, когда я спешу в медвежью пещеру разузнать всё о себе.

— Досюда они нескоро дойдут, — Саша поднимает на меня глаза от верёвки, — они ещё собирали снаряжение, когда я смылся, к тому же на лыжах по берегу быстрее, чем пешком через лес, как они решили идти.

Течение усиливается, тащит Юрия, и он лихорадочно бьёт ногами по льду. Случайно попадает копытом Саше по запястью, и, хотя не ранит его, Саша роняет верёвку.

Я окунаю руки в воду, чтобы покрепче ухватить Юрия за шею. Ледяная вода заливается мне в рукава, и челюсти сводит от холода.

— Зря вы затеяли искать меня, — рычу я сквозь зубы, — я сама о себе позабочусь.

— А как иначе? Конечно, наши кинулись тебя искать. — Саша хватает конец верёвки и снова пытается завязать её узлом. Его движения быстры и резки. — Ты ушла в лес одна, посреди ночи. А ведь вчера сильно расшиблась. Чем ты вообще думала?

Сердитые нотки в его голосе как ледяные иголки. Прежде Саша никогда не злился на меня. Я сдерживаю стон и тащу Юрия, но он не двигается с места.

Саша наконец завязывает узел и тянет за верёвку. Она впивается Юрию в бока, и он жалобно вскрикивает.

— Потерпи, — шепчу я ему на ухо, — знаю, что тебе больно, но мы стараемся помочь.

Я что есть силы тяну Юрия за шею, Саша отчаянно налегает на верёвку. Но нам не удаётся сдвинуть Юрия.

— Бесполезно, — говорю я.

— Давай вдвоём тащить за верёвку, а? — Саша осторожно пододвигается ко мне, чтоб мне было удобнее ухватиться, но я не хочу даже на миг выпускать шею Юрия, вдруг Саша в одиночку не удержит его?

Я мотаю головой.

— Дай-ка покрепче схвачусь, — пыхчу я и наклоняюсь ещё ниже, пока вода не заливает весь перёд тулупчика, ручейками стекая между пуговицами. Я охаю от холода, но ещё глубже окунаю руки в воду и обхватываю Юрия почти на уровне его груди. Сила бурлит в жилах, я налегаю, и Юрий уже приподнимается над краем полыньи… Но тут лёд подо мной прогибается и обламывается.

— Берегись! — взвизгивает мне в ухо Мышеловчик, когда между мной и Юрием разверзается полынья. Юрий вскрикивает и целиком уходит под воду. Фонтанчики взметнувшейся воды заливают мне лицо, и какое-то мгновение я вижу лишь пробивающийся сквозь пузырьки свет.

Юрий выскальзывает из моих рук, и, прежде чем я успеваю снова обхватить лося, поток увлекает его, лишь тёмный силуэт мелькает под прозрачной коркой льда. Верёвка врезается Саше в ладони, он ойкает от боли и выпускает её.

Я вскакиваю и бегу за Юрием вдоль берега, где лёд ещё достаточно крепкий.

— Стой! Провалишься! — кричит вслед Саша. Но мне главное — спасти Юрия. Я разгоняюсь, выбирая участки, где лёд голубее и, значит, толще, и бегу, пока не обгоняю увлекающее Юрия течение. Я выбираю место, где лёд тоньше, поднимаю ногу и со всей силы обрушиваю её вниз, разбрызгивая ледяные крошки. Лёд трещит.

Я бью снова и снова, пока не пробиваю полынью нужных размеров. Ложусь на живот и по самые плечи окунаю в воду руки.

Пока караулю момент, когда Юрий покажется в полынье, я совсем не чувствую холода. А вот и лось, течение выносит его прямо мне в руки, я обхватываю его за шею, сцепив пальцы в замок, и тащу из полыньи. Нет, он слишком тяжёлый. Течение снова утягивает его под лёд. Я хриплю от натуги. Кровь стучит в висках, лицо горит. Но я не в силах вытащить Юрия. Мало того, сама постепенно соскальзываю к краю льда.

Рядом появляется Саша. Окунает руки в полынью рядом с моими, хватает Юрия. Мы вдвоём тянем его, и он постепенно появляется из воды. Правда, не подаёт признаков жизни — глаза закатились, тело пугающе безвольное.

— Наверное, уже помер, — шепчет Саша, пока мы вытягиваем из полыньи на лёд задние ноги Юрия.

Я мотаю головой, глаза застит туман.

— Нет! Его просто надо согреть.

Я тру Юрию грудь, сгибаю и разгибаю его длинные ноги, чтобы возобновить ток крови. Он попросил меня о помощи. Он назвался мне и был спокоен, пока я держала его. Он уже проявил больше дружелюбия ко мне, чем кто-нибудь из наших деревенских. Я не дам ему погибнуть.

Саша наклоняется к морде Юрия.

— Он не дышит.

Туман перед глазами густеет. Что же я за рохля такая, если не смогла спасти его? Я что есть силы бью лося кулаком в грудь, лёд под нами предательски прогибается.

— Надо идти, Янка. Здесь опасно.

Я не слушаю и продолжаю колотить Юрия в грудь в отчаянной надежде, что его сердце снова забьётся. Мой кулак обрушивается на него, лёд под нами растрескивается. Вокруг тела Юрия образуется глубокая трещина, отделяя нас с ним от Саши.

— Сюда! — кричит Саша, но я не могу отвести взгляд от Юрия. Должен же быть способ привести его в чувство.

Края трещины расходятся, наружу вырывается вода. Я в отчаянии смотрю на Сашу.

А Саша как зачарованный глядит на мои ноги, покрытые густой шерстью, с длинными тёмными когтями на носках. Юбка у меня совсем намокла и теперь облепляет ноги, выставляя напоказ их необычную форму и величину.

Саша бледнеет, его брови лезут вверх, лоб складками хмурится. Его ошарашенный взгляд вмиг меняет для меня всё. Томительное желание вернуться в деревню начисто исчезает. Потому что Саша, мой единственный друг, единственный, кто, кроме Мамочки, всегда видел во мне свою, деревенскую, теперь глядит на меня с тем же выражением, что те, кто считает, что мне не место в деревне.

Мой мир шатается. Мамочкина неестественно широкая вымученная улыбка. Сашин взгляд, в котором плещется ужас. Если двое моих самых любимых людей так реагируют на мою новую внешность, то чего ждать от других сельчан? Не удивлюсь, если они с воплями погонят меня обратно в лес, как гоняют медведей, если те слишком приблизятся к жилью.

Мне нет места в деревне, нет места среди людей. Я всегда была чужой для них — такой и останусь.

Меня охватывают стыд, досада и миллион других чувств, названий которых я не знаю. Я рычу во всю мощь лёгких, и над речкой разносится грозный рёв разъярённого медведя.

— Янка, прошу тебя, пойдём со мной, я хочу помочь. — Саша тянет ко мне руку.

Миг я тянусь к нему пальцами, но тут же отдёргиваю их — глупо мечтать о том, чего уже не воротишь. Я стала другой, и всё, что связывало меня с Сашей, с Мамочкой и с моей прошлой жизнью, безвозвратно ушло.

Я проверяю, на месте ли Мышеловчик, плюхаю ногу в трещину между мной и Сашей и с силой отталкиваюсь. Здоровенная льдина под нами с Юрием окончательно отрывается от берега, и нас подхватывает течение.

— Янка! Что ты делаешь? Подожди! Стой! — Саша бросается вперёд, словно хочет перепрыгнуть к нам на льдину, но нас отнесло уже слишком далеко. Саша бежит вдоль берега, однако ему не догнать нас — течение очень быстрое. Я сажусь на льдине, сама оторопев от того, что наделала. Теперь пути назад нет.

Волны кренят и раскачивают льдину, и душа у меня уходит в пятки. Течение несёт нас наискосок, утягивает за поворот. Саша на другом берегу в отчаянии опускает руки. Я подавляю желание позвать на помощь. Ещё поворот — и Саша окончательно исчезает за деревьями.

На меня разом наваливается холод. Я промокла от шеи до пят. Льдину раскачивает, и я вцепляюсь в Юрия. Он стонет, потом закашливается. Из его рта и носа во все стороны разлетаются брызги.

— Ты живой! — Я обнимаю плюшевую шею Юрия, а он поднимает на меня глаза, его трясёт. — Ничего, сейчас слезем с этой штуковины.

Озираюсь в попытках придумать какой-нибудь план. План не придумывается. Льдину несёт посреди реки, до берега далеко, и ничего, за что я могла бы ухватиться, не видно.

Мышеловчик перепрыгивает с моей руки на шею Юрию и указывает на стягивающую её верёвку:

— Может, это пригодится?

Я пробую развязать узлы, но пальцы одеревенели от холода и не слушаются.

— Держи. — Спустя миг Мышеловчик роняет мне на колени конец перегрызенной верёвки. Я благодарю его, но зубы стучат от холода, и я не уверена, что он понял.

Река делает очередной изгиб. Низко над водой нависает толстая ветвь дерева. Я сматываю верёвку и напрягаю руки, готовая забросить её. Кровь приливает к пальцам, их жжёт изнутри словно крапивой.

Затаив дыхание, я дожидаюсь, когда мы подплывём ближе к дереву, и делаю бросок. Конец верёвки перелетает через ветвь, но запутывается в мелких промороженных сучьях. Я рычу от досады — сучки слишком тонкие и не выдержат нашего веса.

Льдина проскальзывает под деревом, верёвка разматывается, натягивается. Сучья трещат, толстая ветвь скрипит, льдина наклоняется, Юрий вот-вот соскользнёт в воду.

Свободной рукой я хватаю его за шею, другой держу верёвку. Накатывает тошнотворный страх, что льдина сейчас вывернется из-под нас и мы угодим в воду, но в следующий миг она набирает ход, несётся к берегу и с размаху врезается в него.

— Поднимайся! Живо! — ору я Юрию.

Он с трудом поднимается на передние копыта, упирается задними в льдину, отчего та почти встаёт ребром, и плюхается грудью в снег на берегу, его задние ноги болтаются в реке.

Я пробую встать, теряю равновесие и оказываюсь по пояс в воде. Я жду, что холод обожжёт меня, но медвежья шерсть на ногах спасает от наихудшего. Для устойчивости я впиваюсь когтями в мёрзлое дно и огромным усилием поднимаю себя из воды.

— Мышеловчик? — зову я.

— Тут я, тут. — Его усики щекочут моё ухо.

Я вытаскиваю Юрия на берег под ближайшую ель, её пышные нижние ветви укрывают его от ветра. А сама без сил валюсь рядом, пытаясь отдышаться. Поплотнее запахиваю на груди тулупчик, но он насквозь промок, и меня колотит от холода.

— Тебе надо обсушиться и отогреться, — Мышеловчик заглядывает мне в глаза, — не вздумай засыпать.

Но я так промёрзла и выбилась из сил, что глаза слипаются, и я проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь уже в темноте, холодная как ледышка.

— Налима мне в глотку! — стрекочет мне в ухо Мышеловчик. — Битый час бужу, толку никакого. Короче, надо уходить.

— Что случилось? — хриплым со сна голосом спрашиваю я. На губах хрустят крошки льда.

— Волки, — шипит Мышеловчик, — целая стая, окружают. Не иначе, лося твоего унюхали.

Юрий весь окоченевший, неподвижный как мертвец, дыхание еле слышится. Я растираю ему шею и грудь, пока он не начинает оживать.

— Схвати-ка его покрепче, — повелительно рявкает Мышеловчик.

— Это ещё зачем?

— Затем, что он сейчас учует волков и бросится наутёк, а они его без труда загонят, вон он какой квёлый.

Юрий делает глубокий вздох, открывает глаза, и я покрепче обхватываю его за шею.

— Волки! — пронзительно взвизгивает Юрий, вращает в ужасе глазами и силится встать.

— Эх ты, волчья сыть, — насмешливо фыркает Мышеловчик. Вспрыгивает Юрию на голову и нашёптывает ему в самое ухо: — Все-то вы, пища наша, одинаковые, чуть что, сразу улепётывать. Да только с волками этот номер не проходит. Загонят в ловушку — в чащу там или в овражек — и задерут, оглянуться не успеешь.

— Спасите! — визжит Юрий, его копыта судорожно бьют по земле.

— Хорош! Напугал беднягу до смерти. — Я сердито зыркаю на Мышеловчика и ещё крепче обнимаю шею Юрия. — Всё хорошо. Я защищу тебя. Обещаю. — Хоть говорю я это твёрдым тоном, никакой твёрдости и близко не испытываю. Но если Юрий уверится в моей силе, это, глядишь, и мне самой поможет собраться с духом.

— Вы теперь моё стадо? — Юрий перестаёт биться и переводит взгляд с меня на Мышеловчика.

— Пока что да, — киваю я, — поднимайся, да поживее!

Я помогаю Юрию утвердиться на копытах. Он ещё молоденький, но уже достаточно рослый, чтобы смотреть на меня глаза в глаза.

— Мы пойдём вдоль реки, — говорю я и вглядываюсь в тёмный берег вверх по течению. Я пытаюсь прикинуть, далеко ли до ближайшей хижины Анатолия. Не знаю, где мы находимся, а в такой темноте с картой не сверишься.

Мышеловчик поворачивает нос к сосняку в противоположной от берега стороне:

— Чую, там еду готовят и вроде кто-то песни горланит.

Я тоже настораживаю уши и принюхиваюсь. Но никакого пения не слышу и запаха готовящейся пищи не улавливаю.

— Ты уверен? Помнится, на карте хижина Анатолия у берега, а вовсе не в сосняке.

— Ещё бы я был не уверен, — Мышеловчик огрызается так сердито, что я опускаю голову и покорно иду в сосны, куда он показал. Промороженная одежда стоит на мне колом, а сама я продрогла до костей. Если мы даже спасёмся от волков, нам всё равно требуется убежище, чтобы пережить эту ночь. Похоже, что, вопреки значку на карте, хижина Анатолия и правда стоит поодаль от речки.

Сквозь шум и треск, с какими мы с Юрием продираемся через густые заросли деревьев, невозможно расслышать, преследует ли нас стая. Но если да, то волки точно идут за нами по пятам.

Мышеловчик ведёт нас вниз с холма, недовольно ворча себе под нос, что прогулка слишком затянулась, и без конца шикает на нас, чтоб не шумели. Куда там, мы съезжаем со склона, покрытого скользкой снеговой кашей вперемешку с землёй, и сваливаемся в кучу-малу у подножья, разбрызгивая ошмётки грязи.

Вдруг Юрий вскрикивает — так же пронзительно и страшно, как когда провалился в полынью. Я сердито зыркаю на него, но замечаю, что у него на спине шевелится какая-то тёмная тень.

Волк. Зубы щёлкают, впиваясь Юрию в крестец.

Прежде чем я успеваю дёрнуться, ещё один волк стремительной тенью обрушивается на Юрия и вонзается зубами в его заднюю ногу. В следующий момент третий волк приземляется на передние ноги Юрия.

Я оцепенело перевожу взгляд с одного волка на другого и никак не могу сообразить, что делать. От паники сердце несётся вскачь, в голове туман. У меня на плече трясётся мелкой дрожью Мышеловчик — и в следующий миг бросается в гущу схватки.

В темноте он рыжей молнией мелькает среди волков, разя их острыми зубками. Раздаются жалобные взвизги, рыки, рявканье. Мышеловчик кусает носы, распарывает уши, впивается в веки. Движения его так стремительны, что волки не успевают схватить его.

Юрий пошатывается, лягает волков, а сам пытается отойти. Его копыто вдавливается в брюхо волка, тот визжит от боли. Но тут же вскакивает и скалит длинные острые клыки.

Наконец я очухиваюсь, закостеневшие мышцы приходят в движение. Я отбрасываю Юрия в сторону, из моего нутра вырывается громоподобный рёв, и от его мощных раскатов лес вздрагивает всеми своими деревьями.

Волки в мгновение ока прыскают под деревья. Я смотрю им вслед, чувствуя, как лёгкие горят огнём, и никак не соображу, чему больше изумляться — тому, что я исторгла из себя звериный рёв, или тому, что он разогнал волков.

— Идём, не то они соберутся с силами и снова нападут.

Мышеловчик взбегает по моей руке. Он ещё весь дрожит, облизывает кровь с клычков, и тут до меня доходит, что он и правда трясётся не от страха, а от ярости.

— Ты был неподражаем, — шепчу я Мышеловчику, перелезая через канаву, чтобы подойти к Юрию.

— Сам знаю, — Мышеловчик обворачивается вокруг моей шеи. Его тельце пышет жаром, — и нечего тут корчить удивление. Разве я не указывал тебе на свои отменные охотничьи качества?

Юрий жалобно стонет, и я как могу осматриваю в тусклом свете звёзд его раны. Спина и ноги в укусах и отметинах от волчьих когтей и сочатся кровью, на крестце глубокий открытый порез. Такие раны Мамочка пользует листьями алоэ и бальзамом собственного изготовления из пчелиного воска, настоя на семенах сандалового дерева и ещё каких-то секретных составляющих. Даже воспоминание о его аромате, и то способно исцелить.

— Ты как, Юрий? — Я легонько треплю его мягкую плюшевую шею.

— Везде болит, — кряхтит Юрий, — и я весь продрог.

— Давай, шевели копытами, — подгоняет Мышеловчик, — идти всего ничего.

Мышеловчик сидит у меня на плече и показывает, куда идти, а я как могу расчищаю путь Юрию, но тот всё равно застревает в спутанных побегах и зарослях колючих кустарников. Хотя мои мышцы работают в полную силу, я по-прежнему отчаянно мёрзну. Окружающий лес дышит враждебностью и словно не желает пропускать нас дальше.

Наконец, вопреки порывам злого встречного ветра, мы выходим к месту, где сквозь утыканные колючками ветви пробиваются жёлтые огоньки. Я втискиваюсь в просвет между стволами двух старых покрытых наростами деревьев, и те как будто нарочно сдвигаются, чтобы зажать меня, но я успеваю разглядеть опушку леса и угол хижины.

— Стой. — Мышеловчик хватает меня лапками за мочку уха, его коготки протыкают мне кожу.

— Ай! — вскрикиваю я. — Ты чего? Это же хижина Анатолия, одна из.

— А вот и нет.

— Как нет, когда да! — Я пытаюсь отцепить от уха когтистую лапку, не столкнув Мышеловчика на землю. — Хижины в лесу есть только у Анатолия.

— Ох, чую я кости. — Мышеловчик сопит и поводит носом.

— Ну и что? Сам же говорил, что тут пахнет стряпнёй, забыл, что ли?

Мышеловчик глубже вонзает коготки мне в ухо:

— Ты не поняла. Я чую человечьи кости.

— Это же не взаправду, — шепчу я, разглядывая изгородь из черепов и костей, стараясь сообразить, в чём тут подвох и почему она не настоящая.

— Запах самый взаправдашний. — Мышеловчик туже обхватывает мне шею. — Эх, зря я привёл вас сюда. Валить надо, да быстрее.

Я киваю, но сама приросла к месту. Я не в силах отвести зачарованного взгляда от зловещей изгороди. Человеческие кости стоят стоймя как опоры, между ними перекладины из нанизанных на верёвку позвонков, с них свисают сосульки. Поверх костей черепа, сквозь прорехи ртов и пустые глазницы пробивается слабый свет свечей.

У нас в деревне любят рассказывать страшилки про злых лесных ведьм, именуемых ягами. Мол, они живут в глуши леса в избушках на курьих ножках, и вокруг обязательно забор из костей и черепов. В байках яги поедают потерявшихся в лесу детей, а их души крадут. Но в рассказах Анатолия они никакие не людоедки. Правда, все они как-то связаны со смертью, и я до сих пор не очень понимаю, хорошие они, эти яги, или плохие.

Я рассматриваю бревенчатую избу за изгородью. Она маленькая, скорее избушка, и чем-то напоминает наш с Мамочкой домик. Куриных ног нигде не видно, и я уже представляю, как Мамочка убеждает меня, что избушки на курьих ножках — это чистые выдумки и вздор. И всё же от одного вида избушки волосы на затылке встают дыбом.

Оконные рамы и дверные косяки странно изогнуты и очень напоминают черты лица. И у меня на глазах это «лицо» меняет выражение.

— Идём же, — Мышеловчик упирается лапками мне в шею, как будто хочет сдвинуть меня с места, — этот заборчик из черепов с костями выглядит не очень-то приветливо.

Меня же разбирает любопытство, к тому же я хочу обогреться и отдохнуть в тепле. Но Мышеловчик прав: изгородь наводит жуть.

Я вздыхаю, но едва собираюсь повернуть назад, изба насмешливо кривит свой бревенчатый лик и подмигивает мне.

— Видел? — ошеломлённо выдыхаю я, но Мышеловчик уже скрылся у меня в кармане, а Юрий укладывается на земле, отвернув морду, и тихонько скулит.

Вдруг дверь избушки со скрипом открывается, и на порог выходит какая-то девчонка. По виду она мне ровесница, только малого росточка и совсем худышка. Волосы у неё тёмные, глаза большие и круглые. Я отступаю за ближайшее дерево и стараюсь не дышать.

— Эй! — зовёт она. — Кто тут заблудился? Помощь нужна?

Я застываю в надежде, что она решит, будто ей послышались шаги какого-то лесного животного. Выглядит она как обыкновенная девчонка, да и тон у неё дружелюбный. Но дом, где она живёт, гримасничает и обнесён забором из скелетов. Может быть, она и есть яга? И как раз та самая ведьма, что поедает заблудившихся детей? Я кляну себя, что сразу не послушалась Мышеловчика, когда он только заикнулся, что это изба яги.

— Не бойся, — говорит девчонка.

Ворота в изгороди распахиваются, гремя костями, слышится звук приближающихся шагов. Сердце в груди трепыхается, как птичка в клетке. Мышеловчик всем тельцем дрожит у меня в кармане, Юрий жмётся к земле.

Если она — яга, мне надо бежать. А если не яга, то тоже бежать, чтобы она не заметила моих ног. Во второй раз я не переживу взгляда, какой сделался у Саши при виде моих ног, как и взгляда, говорящего, что я не человек, а какой-то уродец.

Девчонка совсем близко, я уже слышу её дыхание. Мышцы ног напрягаются как натянутые струны. Потом оживают, и, развернувшись, я пытаюсь задать стрекача. Но ступни скользят по слякотной земле, и я опрокидываюсь навзничь, больно ударяюсь головой о ствол, ноги задираются кверху. Боль пронизывает позвоночник, в голове стоит звон.

— Ты как, в порядке? — Девчонка наклоняется ко мне, протягивает руку. — Меня зовут Елена.

Ей отлично видны мои ноги, но, похоже, их вид нисколько не изумил и не напугал её. Да и смотрит она на меня так, словно я такая же нормальная, как она. Она улыбается мне, и от улыбки её лицо начинает светиться. По ряду причин (не будем уточнять каких) на глаза мне наворачиваются слёзы.

Позади меня клацают кости, стоны и скрежет словно от ожившего вдруг дерева громким эхом разносятся по всему лесу. Юрий вскакивает, я пытаюсь сделать то же в испуге, что сейчас на меня рухнет дерево, набросится скелет или меня разом постигнет то и другое. Но руки-ноги не слушаются, и всё, что я могу, — покрепче зажмурить глаза и приготовиться к страшному удару.

По векам полоснул луч света, но меня ничем не ударило, и ничего на меня не свалилось. Я украдкой приоткрываю глаза и вздрагиваю, увидев оконца избушки прямо у себя над головой.

— Ты что творишь? — шикает на избушку Елена. — Опять неприятностей захотела?

Избушка немного откидывается назад, приподнимаясь обращённой ко мне стороной, и меня накрывает огромная тень. Это мощная, чешуйчатая, как у птицы, лапа, только деревянная, и сейчас она меня раздавит!

— А ну, стой, подлюка, развалюха ведьмина! — Мышеловчик уже у меня на плече и грозно скалит зубы.

Лапа замирает в нерешительности, потом её когтистый палец распрямляется и тыкается в мою ногу. Мышцы враз оживают, и я откатываюсь в сторону, но остальные деревянные пальцы растопыриваются и обхватывают меня за пояс. Я вскрикиваю, когда они крепко сжимают меня и легко, словно пёрышко, отрывают от земли. Смутно слышу, как воинственно цыкает Мышеловчик, готовый вцепиться в избушкину лодыжку.

— Это ещё что? — раздаётся с высоты широкого крыльца старушечий голос. — Изба! Сейчас же отпусти девчонку.

Моя голова безвольно мотается, пока я плыву по воздуху вверх к ступенькам крыльца. Половицы чудесным образом поднимаются мне навстречу и бережно принимают в свои объятия. В глазах темно, из груди рвётся стон. Только бы не отключиться! Что угодно, только не обморок — ведь это изба на курьих ногах! Жилище яги, которая пожирает заблудившихся детей, а их кости пускает на изгородь. Я уже вижу в ней свои косточки и в странной апатии задумываюсь, не слишком ли мои кости-переростки будут выпирать над остальными, как я сама в жизни? Мышеловчик прикусывает мне ухо и возвращает меня с небес на землю.

— Мы зачем сюда поставлены? Проводы справлять, вот зачем! — Старшая яга сердито тычет помелом в навес над крыльцом. Сама она низенькая, круглобокая, лоб сердито нахмурен, на голове платок с черепами. — Тебе что велено? Живые души отпугивать, а ты что? На порог их тащишь! Когда ж ты отучишься на всякие пустяки отвлекаться и за ум возьмёшься, как порядочной избушке яги положено?

— Ей помощь нужна, — Елена уже на крыльце и кладёт мне на плечо руку, — она вся заледенела, да ещё насквозь мокрая. А погляди на её лосёнка, он весь в крови.

Юрий лежит на земле у ступенек и всё ещё стонет. Я пытаюсь сообразить, что произошло. Он же не подходил к избе. Это изба к нему подошла. Я хватаюсь за голову. Может быть, всё это мне только привиделось? И если отогнать наваждение, я проснусь дома в своей постели, и ноги у меня будут мои, а не медвежьи, и окажется, что все эти передряги мне только приснились?

— Ладно, поглядим, как ей помочь, — старшая яга склоняется надо мной и озабоченно хмурится, — ей, поди, и так досталось, а теперь совсем плохо. И то сказать, всякий напугается, коли здоровенная курья лапа в когти его сграбастает. Ты вот что, Елена, ступай принеси одеял да чаю горячего. А ты… — яга сверкает глазами на избушку, — ты давай ворота свои снова отворяй, надо мне кое-кого проводить, пока мы её эту в горницу не внесли.

Услышав, что меня понесут в избушку, я начинаю трястись как заячий хвост. Неужели мне сейчас придёт конец? И Баба-яга в лесной чаще сожрёт меня со всеми потрохами?

Яга скрывается в горнице, а я заставляю себя сесть. Жаркая душная тьма наваливается на меня, и я снова падаю на спину. И злюсь на себя, что мне не хватает сил встать на ноги.

— Ну же, человечья девочка! Поднимайся. — Мышеловчик хватает меня за шиворот, словно хочет сам поднять. Мне снова удаётся сесть, но ноги не слушаются.

— Всё путём, — Мышеловчик на моём плече уже принял боевую стойку, грозно оскалил зубы и растопырил когти, — не бежится сейчас, и не надо, я постою за тебя, покуда ты с руками-ногами не соберёшься.

Я вспоминаю, как Мышеловчик отважно набросился на волчью стаю, и не могу сдержать улыбки. Я медленно выдыхаю и пробую мышцы ног. Одну ногу тут же сводит судорогой, и я еле сдерживаю крик боли.

Оградка крыльца изгибается как спинка стула и пододвигается ко мне. Одна из деревянных резных стоек перил выходит из своего паза и, потянувшись к моей руке, рассыпает передо мной искрящиеся белоснежные цветки. Я в полном смятении гляжу на них.

— Ух ты! Избушка привечает тебя. — Елена, сияя улыбкой, выходит на крыльцо, на голове у неё таз, под мышками шерстяные одеяла, в руках поднос с дымящимся чаем. Она разгружает поднос на крыльце, оборачивает мне грудь и спину согретыми у очага одеялами. Судорога проходит, моё тело оживает.

Я недоверчиво смотрю на Елену, не зная, бояться её или благодарить. Она уже утеплила меня и теперь протягивает мне кружку горячего чая. Я мотаю головой. А вдруг чай отравленный? Вдруг она для отвода глаз дружелюбно улыбается мне, а сама заманивает в ловушку?

— Что приключилось с твоим лосиком? — спрашивает Елена, берёт с крыльца таз и корзинку с грибами, подходит к Юрию, ласково треплет ему шею и ставит перед ним корзинку. И прежде чем я успеваю предостеречь его, он уже смачно чавкает.

— Тебя волки подрали? — Елена снимает покрывающую таз скатёрку и начинает промывать Юрию раны. Он уже не стонет и, похоже, совсем успокоился, а меня терзают подозрения, уж не применяет ли Елена какое-нибудь ведьминское колдовство.

— Не бойся, она нам не опасна, — шепчет мне в ухо Мышеловчик, — может, я даже молодец, что привёл нас сюда.

Крыша избушки кивает.

— Ваша избушка… — не подумав брякаю я, но сразу умолкаю. Кто его знает, можно ли вообще заговаривать с ягами?

— Избушка у нас особенная, — улыбается Елена, — ты прости, если она напугала тебя. Молоденькая она ещё, только в разум входит.

Она поднимается на крыльцо и подсаживается ко мне на ступеньку.

— Матушка сердится на неё, потому что нам положено таиться в лесу, а избушка вечно выдаёт нас. Слишком добрая она и любопытная не в меру.

— Так вы ведьмы? — вопрос сам собой срывается с губ, прежде чем я успеваю одёрнуть себя.

— Да нет же, — качает головой Елена, — ну, то есть да, но совсем не такие, как вы думаете. И людей мы не едим. — Она подмигивает мне. — Честное слово!

Я перевожу взгляд на изгородь из черепов и костей.

— Ой, да кости эти совсем древние, — смеётся Елена, — типа реквизита для нашего дела, их из поколения в поколение передают. Чтоб мёртвых приманивать.

— Приманивать мёртвых? — Ужас сковывает меня ледяными пальцами, и я жалею, что отказалась от горячего чая, хотя бы могла руки о кружку согреть.

Елена оглядывается на дверь и придвигается ко мне.

— Мы провожаем мёртвых к звёздам, — шепчет она, — но это тайна, смотри не проговорись моей матушке, что я её тебе выдала.

Нерешительно киваю. Я пока не поняла, что означает «провожать мёртвых к звёздам», но бесхитростная улыбка Елены не даёт заподозрить что-нибудь совсем плохое.

Из избы доносятся звуки — волнующие переборы струн и ритмичный топот танцующих ног. Изба пускается вприсядку, и в такт музыке изгородь перестукивает костями, а черепа раскачиваются. Из распахнувшегося окошка избы плывут ароматы сытной наваристой пищи, и в животе у меня урчит от голода.

— Тоже есть хочешь? — участливо спрашивает Елена и указывает на поднос. Помимо чая, там котелок с грибным бефстрогановом, два рыбных рулетика и толстый ломоть ржаного хлеба.

— Сниму-ка я пробу с этой снеди, — шепчет Мышеловчик и вспрыгивает на поднос.

— Ой, ласка! Твой питомец? — Елена отламывает кусочек хлеба и кладёт перед Мышеловчиком.

— Ничей я не питомец, — огрызается он.

— Какой миленький! — Елена явно не поняла писка-визга Мышеловчика. И тянется погладить его по спинке, но Мышеловчик скалит зубы, переступает через кусочек хлеба и хватает с тарелки рыбный рулетик.

— Пойдёт, — бормочет он с полным ртом, — давай, поешь.

Но я всё ещё не решила, безопасно нам здесь находиться или нет. Из двери выскакивает собака и присаживается у ног Елены.

— Волк! — взвизгивает Юрий.

— Не волк, а собака… — поражённая, я разеваю рот, — собака Анатолия! Нюся.

Я мгновенно подбираюсь, готовая к схватке, пронзённая страшной догадкой, что яга сожрала Анатолия — я-то знаю, что он никогда не расстаётся со своими собаками, никому их не доверяет.

— Что вы сделали с Анатолием? — грозно вопрошаю я.

Нюся закатывает глаза.

— Ничего такого они с Анатолием не сделали. — Она кладёт голову Елене на колени. — Елена и её матушка дружат с Анатолием.

— Ты знаешь Анатолия? — удивляется Елена, почёсывая Нюсю за ухом и наклоняясь чмокнуть её в морду.

— А как же, он мой… — я пытаюсь, но не могу подыскать правильного слова. — А ты откуда его знаешь? — возвращаю я Елене вопрос, всё ещё терзаясь подозрениями. — Анатолий никогда не говорил, что у него в лесу друзья.

— Анатолий дружен с матушкой, сколько я себя помню. И когда в лес отправляется, всегда оставляет на нас своих собак. Он ходит собирать лесные предания для своей малютки… — глаза Елены округляются, — это же ты, да? — Она переводит взгляд на мои медвежьи ноги и вспыхивает от смущения. — Как я сразу не догадалась? Сначала ты упала, потом изба задвигалась, потом лось твой, вот это и сбило меня с толку… Тебя зовут Янка! — Елена сияет. — Всегда мечтала с тобой познакомиться. Анатолий столько о тебе рассказывал, что ты нам прямо как родная.

Я недовольно насупливаюсь.

— А мне он о тебе ни словом не обмолвился.

— Ой, ну нельзя ему, понимаешь? Матушка взяла с него честное слово, чтоб он о нас ни гугу. Яги, которые в избушках живут вроде нашей, должны таиться от людей. Ну, из-за этой канители с проводами мёртвых… Но хоть сказки-то лесные он тебе рассказывал, а? — Глаза Елены весело вспыхивают.

Я киваю, припоминая рассказы Анатолия, где говорилось об избе на курьих ножках. Уверял же он, что в них есть правда!

— Я бы не прочь послушать одну из них. — Елена наливает свежую кружку чаю и протягивает мне. — Хочешь, скажу тебе, что там правда, а что нет?

На этот раз я принимаю от Елены чай, отпиваю глоток и блаженно вздыхаю, когда живительное тепло разливается по моим жилам.

— Есть там одна история про Царь-Медведя и ягу. — Я смотрю на Елену, стараясь угадать, знает ли она про людей, которые превращаются в медведей.

— Нет, такой я ещё не слышала. — Елена улыбается и устраивается поудобнее, прислонившись к стойкам перил.

Мышеловчик доедает рыбные рулетики, облизывает усики и сыто рыгает. Нюся, Юрий и выходящие на крыльцо окна избушки в ожидании поворачиваются ко мне. Я начинаю рассказ, как это всегда делает Анатолий: «Давно ль это было, недавно ли…»

ЦАРЬ-МЕДВЕДЬ И БАБА-ЯГА

Давно ль это было, недавно ли, а только набрёл однажды Царь-Медведь, владыка Снежного леса, на развалины замка старого, среди высоких сосен таившегося.

Крыша куполом, когда-то золотом крытая, а теперь совсем облупившаяся, залы просторные, плетями ежевики, ползучими да колючими, заросшие.

Поглядел Царь-Медведь на замок разрушенный, изломил косматую бровь, задумался. Вроде знаком ему этот замок, а откуда, никак не поймёт. Старый он стал, память ослабла, прошлое потускнело-повыцвело. Лёг он тогда на землю, уложил морду на лапы и давай вспоминать.

Замелькали в дальних уголках его памяти обрывки воспоминаний, как на балу он танцы с дамой танцует, как сказки сынку рассказывает. Чуял Царь-Медведь, что жил когда-то в этом замке, да не один, а с женой и сыном. А вот когда это было и где сейчас его семья, нипочём не мог вспомнить.

Захотел Царь-Медведь правду о себе узнать. Поднялся на лапы свои мощные и побрёл прочь от замка искать совета-помощи у Бабы-яги, что жила в самой густой и тёмной на весь лес чаще. Сказывали о Яге, будто она вещунья, что хранит у себя в закромах всё, что у душ мёртвых, от тел отлетевших, вызнала.

— Не ходи к Яге! — кричали ему с ветвей птички. — Зубья у неё железные, враз тебя пополам перекусит да схрумкает.

— Ничего, шкура моя покрепче железа будет, — смеялся в ответ Царь-Медведь. — Где ей меня схрумкать!

— Не ходи туда! — взывали к нему духи деревьев. — Котёл у Яги большой да глубокий, дюжину медведей сварить хватит!

— Я — Царь-Медведь, я сильней двух дюжин медведей. Где ей засунуть меня в свой котёл!

— Не ходи! — завывали ему вслед волки. — украдёт Баба-яга твою душу, в мир потусторонний забросит!

— Стар я, — вздыхал в ответ Царь-медведь. — Моя душа и так скоро мир этот покинет. Хочу напоследок жизнь свою прежнюю вспомнить.

Подошёл он к ведьминому тыну, из костей и черепов сложенному. Поднялась из-за тына избушка бревенчатая на ноги свои куриные, передом к Царю-Медведю оборотилась. Окошки как глаза подмигивают, дверь как рот раззявилась. Вышла из избушки сама Яга, ноги костяные, зубы кривые.

— Чего тебе, косолапый? — прокаркала Яга. — Не до медведей мне нынче.

— Прошу тебя, почтенная Яга, помоги мне вспомнить мою жизнь. Знаю, что были у меня когда-то жена и ребятёнок, хочу узнать, что с ними сталось.

Вспыхнули глаза Яги любопытством:

— Коли душа в тебе не только медвежья, так и быть, помогу вспомнить.

Отворились с треском ворота в изгороди, хотел было Царь-Медведь войти в них, да Яга руку вперёд выставила, мол, стой, где стоял.

— Но цену я возьму высокую. Не в бирюльки играюсь, смертью да душами людскими ведаю. Коли ступишь в мою горницу, назад уже не выйдешь.

Бросил Царь-Медведь взгляд прощальный на лес. Как ни любил он всё это — деревья, что между собой перешёптывались, зверьё лесное, что между собой судачило да балаболило, — но понимал, однако, что пришло ему время свой лес навсегда покинуть. Кивнул он Яге головой косматой:

— Будь по-твоему. Мне б только жизнь мою вспомнить, прежде чем навеки упокоюсь.

Заскрипели-застонали ступеньки крыльца под могучим телом Царя-Медведя, распахнулась перед ним дверь, внутрь приглашая. Жарко натоплено в горнице. Над очагом котёл булькает, да такой громадный, что и вправду дюжина медведей в нём поместится.

— Садись, — повела Яга рукой, и тут же вырос из пола стул, да такой огромный, что Царь-Медведь всей тушей на нём поместился. Сидит, свои косточки старые нежит. Подносит ему Яга здоровенный жбан квасу, ставит перед ним корзину с ягодами лесными. Наелся-напился Царь-Медведь досыта.

Взяла Яга гусли, заиграла, загудели пять их струн, туго натянутых, заунывно да протяжно, и хлынули в голову Царю-Медведю воспоминания, яркие да чистые, как летом вода в Серебрянке. Увидел он хижину на краю леса, почуял свежий дух деревьев, только что распиленных, и вспомнил он, что был дровосеком. Услышал, как напевает его жена, почувствовал, как прижимается к его огрубевшей щеке нежная детская щёчка, и вспомнилось ему, как жил он поживал счастливым отцом, с теплом и радостью в душе.

А дальше вспомнил он Липовое дерево, что из души леса произрастало, и как выпрашивал он у того дерева дары, из раза в раз всё богаче да обильнее. Содрогнулся он сердцем от раскаяния жестокого в жадности своей неуёмной, захлестнул его гнев жгучий за то, что проклят он жить медведем. Налились глаза его слезами горючими при виде, как сынок его любимый с проклятием боролся да в мир людей ушёл. Глядел он беспомощный, как жена его любимая с сердцем вдребезги разбитым побрела одиноко в пещеру на склоне горном высоком.

Перестала Яга играть на гуслях пятиструнных, взяла Царя-Медведя за лапу.

— Вспомнил я, — прошептал Царь-Медведь, — всё, как было, вспомнил.

Задрожал он телом своим могучим, воспоминаниями переполненный, горькими от потерь да сожалений, но сладкими от любви да нежности.

— Теперь пора тебе, — молвила Яга.

Подняла она Царя-Медведя, и был он теперь лёгкий, как весенний ветерок. Оглянулся он и видит, что тело его медвежье сидит недвижно на стуле. Опустил он голову и видит руки свои натруженные да загрубевшие, как у дровосека. На безымянном пальце кольцо обручальное блестит, на запястье браслет берестяной, сынком его свитый.

— Что возьмёшь с собой к звёздам? — спросила Яга и повела его через горницу к большим чёрным вратам в иной мир.

— Воспоминания о жене моей и сынке нашем, — улыбнулся Царь-Медведь, ступил во врата и исчез навеки во тьме мерцающей.

— Кстати, зубы у яги никакие не железные, медведей она не ест и душ ничьих не крадёт, — смеётся Елена, — но не всё в этой сказке ложь. Яга реально помогает людям понять, хорошо ли они прожили свою жизнь, прежде чем уйти за врата к звёздам. Это и называется проводами мёртвых к звёздам. А про Царя-Медведя я никогда не слышала и знать не знаю, правду ли о нём сказка говорит. Матушка, та точно знает, как всё было.

Передняя дверь избушки распахивается, и на крыльцо выходит старшая яга.

— Уф! — устало молвит она. — Честь по чести проводила, к звёздам отправила. Всех, кто в горнице был.

Она смотрит в ночную тьму, потом переводит на меня взгляд и уставляет руки в боки.

— Вообразить не могу, чтоб сегодня ещё какая душа сюда явилась. Пока ты здесь, ни одна не придёт.

— Это моя матушка Валентина, — говорит мне Елена, потом переводит взгляд на мать: — А это, матушка, Янка. Та самая подопечная Анатолия.

Валентина хмурит брови:

— Что ты делаешь в лесу одна-одинёшенька? Мамочка твоя, поди, вся испереживалась от тревоги.

При упоминании Мамочки кошки с новой силой начинают скрести у меня на душе.

— У меня ноги медвежьи отросли, — мямлю я. — И я хотела… ну то есть… я…

Валентина смотрит на мои ноги и расплывается в лучезарной улыбке.

— Медвежьи ноги! — восхищённо ахает она. — Это же чудесно!

Я в полной растерянности мотаю головой.

— Что-то я не уверена, что Янка так уж радуется им. — Елена переводит взгляд с меня на свою матушку.

— Отчего ж ей не радоваться? — Валентина склоняет набок голову. — Ишь, какие ладные. Дар леса, вот что они такое. Чтоб мы помнили, сколько в мире всяких чудес и тайн. Как же можно не хотеть их?

— Но я же человек, ведь правда? — голос у меня дрожит, потому что я и сама больше не уверена в этом.

— Не тело делает тебя человеком, а твоя душа. — Валентина укутывает мне плечи одеялом. — Пойдём-ка ко мне в горницу, отогреться тебе надо, телом и душой тоже. А ты, Елена, помоги этому лосю взобраться на крыльцо да накрой его одеялками. Вижу, ему тоже тепло и сухость не помешают.

— Он Юрий, — оборачиваюсь я к Елене, прежде чем Валентина заводит меня в дверь. — Этого лося зовут Юрием.

В горнице я вижу остальных собак Анатолия: Баян, Пётр и Зоя спят, пригревшись возле бушующего в очаге огня. При виде собак мои последние подозрения рассеиваются. Не стали бы собаки Анатолия так мирно почивать, учуй они хоть малейшую опасность, а если им спокойно, значит, и мне ничего не угрожает.

Полка над очагом изгибает вверх края, широко улыбаясь мне, половицы перекатываются под ногами. Меня пошатывает. Даже после всего, что со мной случилось, в голове никак не укладывается, что дом может быть живым и жить своей жизнью.

Валентина открывает боковую дверь, за ней тесная спаленка.

— Иди туда, разденься, надо одёжки твои высушить, а ты покамест завернись в одеяла, вон в те, на полке. Я пойду заварю ещё чаю.

Валентина уходит, а я стаскиваю с себя промокшую одежду. Мех на ногах холодный и влажный, кожа на руках грязная и сморщенная. Какое блаженство растереться досуха и укутаться в огромные тёплые шерстяные одеяла!

Валентина усаживает меня в мягкое кресло у очага. Волны тепла наплывают на меня, уставшее тело тяжелеет. Стол на том конце горницы ломится от яств. Их столько, что хватило бы на два десятка человек, но никого, чьи смех и топот я недавно слышала, в горнице нет.

— А где ваши гости? — спрашиваю я и гадаю, правда ли, что то были души умерших и их проводили к звёздам.

— В другую дверь вышли, — скупо отвечает Валентина, подаёт чай и несёт мне сытные блюда со стола, говоря, что всё это я должна съесть. Грибной бефстроганов на вкус такой же бесподобный, как его аромат, от которого у меня ещё на крыльце сводило желудок. Я угощаюсь свежайшим чёрным хлебом, капустными голубцами и кнышами с жареной картошкой. Всё такое вкусное, что, наевшись, я чувствую необычайный прилив сил. Я млею от сытости, уголки губ сами собой приподнимаются в блаженной улыбке.

Тем временем Елена старается приручить Мышеловчика, чтобы он брал с её руки кусочки лосося. Но, едва заметив, что я смотрю на него, Мышеловчик тут же брезгливо отворачивает нос и объявляет, что ему пора поохотиться на мышей. Деловито опускает нос к самому полу и крадётся вдоль плинтуса, пока один сучок не раздвигается перед ним в лазейку размерами с мышиную нору. Мышеловчик подозрительно принюхивается, но отваживается сунуться в норку.

Спустя миг он уже как угорелый носится между норками, ныряя и выныривая, а те открываются и закрываются, поспевая за его молниеносными движениями. Мышеловчик цыкает от азарта и досады.

По всей горнице вздыбливаются, а затем опадают мшистые кочки, половицы выбрасывают тоненькие побеги и, стоит Мышеловчику повернуться спиной, тычут его то в одно плечо, то в другое.

— Не мухлюй! — Валентина сурово глядит на потолочные балки. Избушка ворчит, но побеги за спиной у Мышеловчика втягиваются назад в половицы.

— Сроду не видала такого необычного дома, как ваш, — шепчу я.

— Ещё бы, — улыбается мне Валентина. — И надеюсь, только через много-много лет увидишь. В избушку яги одним мёртвым есть дорога.

Валентина склоняет набок голову и долго всматривается в меня, пока я не начинаю ёрзать от смущения.

— Ишь, как ты на мать свою похожа, — наконец молвит она.

— На Мамочку? — Я недоверчиво вскидываю бровь. Вот уж на Мамочку я совсем не похожа.

— Да нет же, — смеётся Валентина. — Ты на свою родную мать похожа.

Я вытаращиваю глаза:

— Вы знаете мою родную мать?

— Виделись однажды, — кивает Валентина, — после её смерти.

Эти слова придавливают меня, как груда камней.

— После её смерти? — переспрашиваю я в отчаянной надежде, что не так расслышала. Всю жизнь я мучительно гадала, кто моя мать, почему она оставила меня в пещере у медведицы и увижусь ли я с ней когда-нибудь. Я ничегошеньки не знала о своей матери, не знала даже, жива ли она, а значит, надеялась, что она может быть жива.

А теперь я узнаю, что её нет в живых. Жгучая боль стискивает мне грудь.

Елена присаживается рядом со мной, гладит мою руку.

— Да, проводила я к звёздам Настасью, — кивает Валентина, — лет двенадцать назад это было.

— Настасью?! — Я хватаюсь за кулон с наконечником стрелы. — Ту самую принцессу из рассказов Анатолия?

— Так-таки и принцессу? — насмешливо фыркает Валентина и качает головой. — Большой он любитель приукрасить, Анатолий наш ради красного словца ещё и не то приврёт. Не была Настасья принцессой, а твоей родной матерью, да, была. Сильной, отважной, великодушной. Как ты, если правда всё, что Анатолий о тебе рассказывает.

— Отчего она умерла? — шёпотом спрашиваю я.

— Явилась она ко мне сразу после битвы со Змеем Горынычем, драконом огненным о трёх головах, что на севере у нас водится.

— Так Змей взаправду существует? — Наконечник стрелы выскальзывает из моей ладони, оставляя на большом пальце порез. И только резкая боль убеждает меня, что всё это происходит со мной наяву.

— Змей самый взаправдашний и жуть какой опасный. — Валентина хмурит брови, под ними сгущаются тени. — Злобищи в нём на десятерых хватит.

— Тогда зачем моя мама сражалась с ним?

— Так отца твоего вызволить хотела. Змей его к себе в логовище утащил. Анатолий, чай, рассказал тебе про битву великую между твоей матерью и Змеем?

Я киваю и пытаюсь припомнить услышанные от Анатолия подробности. Мужа Настасьи, ну то есть моего отца, Змей бросил в огненную стихию. Настасья была вне себя от горя. А Змей рухнул на неё прямо с небес и раздавил насмерть. Я не мигая смотрю в огонь очага. Неужели моих родителей и правда убил огненный дракон?

Голова у меня идёт кругом, мысли сталкиваются, вращаются, как в бешеных водоворотах ледохода. Я теряюсь: верить ли мне сказке, оплакивать ли моих родителей или злиться на этого неведомого мне Горыныча? Я даже не знаю, что он вообще такое, дракон этот огненный.

— Анатолий, может, что и приукрашивает, но кое-что в его россказнях правда, — Валентина подходит ко мне, сжимает мою руку, — отважно сражалась твоя мама, доблестно. Но она погибла.

По моей щеке катится слеза, я вытираю её, а из потолочной балки мигом вырастает виноградная лоза и обвивается вокруг моих плеч, как будто обнимая меня.

— И тогда пришла твоя мама сюда, — Валентина горделиво оглядывает свою горницу, — попировали мы с ней, песни попели, танцы потанцевали. С собой к звёздам унесла она свою отвагу и о том лишь горько сожалела, что не увидит, как ты расти будешь. Очень-очень тебя она любила.

— Она меня любила? — Тугой узел, который стягивал мне грудь, потихоньку ослабевает. Я хочу заглянуть Валентине в глаза, понять, не врут ли они, но из-за слёз вижу лишь расплывчатый силуэт.

— Что твоя мама любила тебя — такая же истинная правда, как то, что звёзды светят в небе! — На лице Валентины сияет улыбка, и от радости моё сердце разбухает.

— Не хотела она оставлять тебя, но знала, что твоя бабушка позаботится о тебе.

— Моя бабушка?!

— Царица-Медведица.

Я ошеломлённо разеваю рот, но не могу издать ни звука.

— Что с тобой? Тебе плохо? — Валентина озабоченно всматривается в меня.

— Царица-Медведица — моя бабушка? — с трудом шепчу я.

— Само собой, кто же ещё? — усмехается Валентина. — А кстати, не к ней ли ты намылилась? Повидаться да о ногах своих покалякать?

— Ну да, я иду в медвежью берлогу на склоне горы, — киваю я, — но я и вообразить не могла, что Царица-Медведица мне бабушкой приходится.

В голове вихрем проносятся истории о волшебном дереве, о проклятиях, медведях и огненных Змеях. Я сама не своя от возбуждения. Я вот-вот узнаю всё о своём прошлом.

— Так Царица-Медведица — моя бабушка, — повторяю я, перекатываю на языке новые для себя слова, как будто хочу почувствовать их вкус. Значит, меня не просто подбросили к медведице, а оставили на попечение родной бабушке.

— Выходит, Царь-Медведь…

— Твой дед, — подтверждает Валентина. — Его я тоже к звёздам проводила.

— А их сын, тоже проклятый жить медведем, сумел побороть проклятие и стал человеком…

— Да, и твоим отцом, — кивает Валентина.

Её слова, точно вспышки салюта, разгоняют тени в дальних закоулках моего ума.

— И своими медвежьими ногами я обязана семейному проклятию?

— Лучше считай их даром леса, чем проклятием, — улыбается мне Валентина.

Я мрачно изучаю свои ноги. Вспоминается наигранная улыбка Мамочки, плескавшийся в глазах Саши ужас.

— Так кем я рождена, медведем или человеком?

— А это только тебе решать, — хмыкает Валентина. — Но коли желаешь получше разузнать о медвежьем житье-бытье, к бабушке тебе самая дорога.

Внезапно избушка резко кренится, Валентина чуть не валится с ног. Я вцепляюсь в подлокотники кресла, но оно мгновенно проваливается сквозь пол. Собаки Анатолия вскакивают и, подняв морды к балкам потолка, разражаются истошным лаем. Тын гремит костями, Юрий на крыльце жалобно вскрикивает.

— Изба. Ну-ка, сидеть! — гаркает Валентина. — Чего всполошилась? Разве я сказала, что мы куда-то собираемся?

Но избушка ещё сильнее кренится из стороны в сторону и, кажется, всё выше поднимается на ногах. Тарелки валятся со стола и вдребезги разбиваются.

— Что это? — спрашиваю я, но мой голос тонет в шуме-гаме общей неразберихи.

— Иди сюда, сама увидишь! — кричит мне Елена и подзывает к открытому окошку. Я иду шатаясь, потому что пол под ногами ходит ходуном, как при качке. Я опускаюсь на коленки рядом с Еленой и хватаюсь за подоконник. Мимо мелькают деревья, уплывают вдаль. Длинная ветка ударяется в стенку избушки, и я подпрыгиваю от неожиданности.

— Ничего особенного. Посмотри. — Елена указывает куда-то вниз. — Просто избушка встала на ноги и пошла.

Земля далеко внизу, и в потёмках её почти не видно. Избушкины куриные лапы аккуратно ступают между стволами деревьев. Потом удлиняются, и мы поднимаемся над землёй. Заснеженные кроны деревьев исчезают внизу, и только яркая маслянистая луна висит над нами в чёрном небе.

Избушка набирает скорость, и у меня захватывает дух. Когда она подпрыгивает, моё тело отрывается от пола, невесомое как пушинка. Елена визжит от восторга, я тоже раскрываю рот, но почти захлёбываюсь морозным воздухом. Я чувствую стремительное движение вперёд, словно мы едем на санях, только в тысячу раз быстрее.

— Изба! Стой, кому говорю! — Валентина стучит помелом в балки. Она вся красная от злости, платок сбился набок. — Куда разбежалась, оглашённая? И когда только в ум войдёшь?

Мышеловчик вспрыгивает мне на плечо.

— А я знаю, куда изба намылилась, — стрекочет он мне на ухо.

— И куда? — кричу я, а ветер треплет мне волосы.

— Я сказал избушке, что мы пришли в лес за налимом, вот она и везёт нас на рыбалку.

Меня разбирает нервный смех. Дело не в налиме, налима мне и даром не надо. Но я только что узнала, что моих родителей убил какой-то огненный дракон, что моя бабушка — медведица, а кто я сама, и вовсе непонятно… Но почему-то мне всё ещё не верится, что родная мать любила меня, что лес полон колдовства и что в рассказах Анатолия много правдивого. И кажется, что теперь меня за каждым поворотом подстерегают новые чудеса.

— Видишь, мы движемся вдоль речки Серебрянки, — Елена указывает на блестящую под луной ленту, что извивается между деревьями. А я замечаю в отдалении кое-что ещё, отчего по жилам пробегает холодок страха и предвкушения: мы приближаемся к горе, где в пещере живёт моя бабушка, — к Синь-горе, и её одетая льдом вершина таинственно поблёскивает в свете звёзд.

— Изба! Стоять, кому говорят! — вопит Валентина и снова колотит помелом по балкам, но строптивая избушка переходит на резвый галоп. Собаки Анатолия притихли, Юрий на крыльце уже не повизгивает, Елена рядом со мной с улыбкой наблюдает, как мимо нас со свистом проносятся, сливаясь в одну сплошную ленту, окрестности.

Валентина всё ещё кричит на избушку, тщетно пытаясь остановить её. А я не хочу, чтобы избушка останавливалась. Пускай несёт меня к будущему, которое откроет мне все тайны прошлого.

Избушка усаживается возле маленькой сторожки на тихой излучине Серебрянки. Лунный свет серебрит лёгкую дымку над водой. В западной стороне высится Синь-гора, в её ледяной шапке отражаются звёзды.

Я вскакиваю, порываясь тут же бежать на поиски моей бабушки-медведицы:

— Спасибо вам за стол и кров и за то, что подвезли…

Елена дёргает меня за рукав и прикладывает палец к губам, кивая головой на Валентину, которая заснула в кресле у огня.

— Мне пора, — шепчу я, переступая через разбросанные по полу глиняные черепки и прикорнувших кто где собак, чтобы снять с распялки свою просушенную одежду.

— Знакомые места, — стрекочет Мышеловчик. — Нигде так славно не ловятся налимы!

Он выпрыгивает в открытое окно и мчится в темноту.

Я не знаю, злиться мне на него или смеяться.

— Что случилось? — Елена поднимает брови, она явно не поняла, что прострекотал Мышеловчик.

— На речку побежал налима ловить, — я торопливо натягиваю на себя юбку, джемпер, потом тулупчик, — надо поскорее найти его, не хочу, чтоб он в лесу потерялся.

— Я с тобой, — шепчет Елена и крадётся следом за мной к передней двери, на ходу подхватывая тёплую шаль и головной платок. Избушка услужливо распахивает нам дверь, и мы выходим в морозную ночь.

Стремительная Серебрянка журчит и пенится, лишь вдоль берегов ещё держатся тонкие полоски льда. Луна и звёзды глядятся в её неспокойные воды, отбрасывая в ночь посеребрённые заострённые тени.

Я делаю несколько шагов от избушки и прислушиваюсь. Мышеловчика не слышно, только вода в речке шумит да Юрий сопит на крыльце. «Мышеловчик!» — зову я самым громким шёпотом, на какой отваживаюсь, чтобы не разбудить Юрия, а тем паче Валентину.

— Человечья девочка! — голос Мышеловчика несётся от сторожки, тёмные очертания которой едва виднеются. Это очередная хижина Анатолия. В окошках темно, над трубой нет дыма, значит, Анатолия там нет. Оно и к лучшему, думаю я. Прямо сейчас мне главное — убедиться, что Мышеловчик жив-здоров, и бежать на поиски бабушки.

— Мышеловчик! — зову я, идя на звук его голоска. Елена идёт следом, зябко кутаясь в шаль от промозглого воздуха. За спиной раздаётся тихий скрип — это избушка пытается красться за нами. Елена оборачивается и сверкает на неё глазами, точь-в-точь как Валентина. Избушка останавливается и недовольно корчит крышу.

— Сюда, — стрекочет Мышеловчик, и я различаю его силуэт возле хижины на перевёрнутом вверх днищем челноке. — Берите его, и сможете с воды полюбоваться, какой я рыболов.

— Нашёл время рыбу ловить! Я к медведице тороплюсь, пойдём скорее. — Я машу Мышеловчику, но он не идёт.

— При луне рыбалка — самое милое дело. — Мышеловчик аж дрожит от азарта, и до меня наконец доходит, что если я отправилась в лес за ответами на свои вопросы, то Мышеловчик увязался за мной только ради налима.

— Может, завтра ночью порыбачим? — пробую я уговорить его. — Тем более, ты уже налопался лосося и явно ещё не голоден.

— Ты что, разговариваешь с Мышеловчиком? — округляет глаза Елена.

— Ага, — киваю я, — понимаю его с тех пор, как у меня отросли медвежьи ноги.

— С ума сойти, — восхищённо улыбается Елена, — вот бы мне тоже научиться говорить со зверями! Что он сказал?

— Сказал, передай ей, пусть уши разует, тогда, глядишь, сама уразумеет, что я говорю, — сварливо вмешивается Мышеловчик и в раздражении дёргает усиками, — и ещё передай, что невежливо срывать поход на рыбалку за налимом.

— Да ну его, только и талдычит, что о своём налиме. — Я со вздохом поднимаю глаза к Синь-горе. Ноги зудят, как мне хочется поскорее взобраться к медвежьей пещере, но Мышеловчик уже возбуждённо стреляет глазками то на меня, то на реку. Я всю жизнь жду момента, когда узнаю о своём прошлом, и ещё несколько минут подожду — ради Мышеловчика.

— Как ты собираешься ловить своего налима? — интересуюсь я. — Те, что приносил Анатолий, — огромные рыбины. Такая сама проглотит тебя и не поперхнётся.

— Ты что, сомневаешься, что я искусный рыболов? И это после всех передряг, из которых мы вышли живыми? — Мышеловчик оскорбленно цыкает, спрыгивает с челнока и мчится к реке. — За мной, человечья девчонка! Тащи плавсредство к берегу.

Я беру челнок на плечо и поворачиваюсь к Елене:

— Хочешь посмотреть, как Мышеловчик ловит рыбу?

— Ещё как хочу. — Елена снимает с крюков на свесе крыши весло, острогу с пятью зубьями и тоже идёт к реке.

— А зачем тут корзинка? — спрашивает она.

Я опускаю челнок на воду и разглядываю проволочную корзинку — она привешена к носу на коротком шесте и вся в саже. Я вспоминаю, что Анатолий рассказывал о ночной рыбалке:

— Налимов привлекает свет. Наверное, корзинка как раз для свечки или фонаря.

— Давай принесу огонька. — Елена бежит к избушке и возвращается с черепом.

— Из нашей кладовки скелетов, — объясняет она. — Когда избушка пускается в путь, черепа и кости с тына сбегаются в кладовку.

Елена зажигает свечку внутри черепа и опускает его в корзинку.

— Такой огонёк подойдёт? А череп не даст ветру загасить свечу.

— Лучше и быть не может, — одобряю я, а сама стараюсь не смотреть на жуткий череп с пылающими глазницами.

— Готовы? — кричит с носа Мышеловчик. — Я уже чую налима!

Я ступаю на дно челнока, и он глубоко осаживается в воду, но вроде бы сохраняет устойчивость. Елена садится позади меня, отталкивается от берега, и мы даём течению нести нас на середину речки.

Мышеловчик свешивается с борта и следит за шевелениями в воде, в свете черепа-фонаря его шерсть блестит, как начищенная латунь.

— Плывут, родимые, — урчит он и хищно скалит зубки. — Ишь, какого жирненького свет нашей черепушечки приманил.

— Что он сказал? — шёпотом спрашивает Елена.

— Рыбу углядел. — Я тянусь к остроге, но меня останавливает шиканье Мышеловчика:

— Не лезь, сам поймаю!

Он стремглав несётся к корзинке по узенькому шесту, его пронзительный боевой клич режет уши.

В тот же миг с тёмного неба слетает безмолвная тень — это птица, и размах её крыльев огромен, почти с мой рост, — хватает Мышеловчика в длинные когти-крючья и исчезает в ночи.

Волна шлёпает в бортик челнока, я пошатываюсь, мысли путаются. Мой Мышеловчик не мог погибнуть! Только не так! Ветер противно холодит за шиворотом, где так любит сворачиваться Мышеловчик.

— Что… — Голос Елены срывается.

Я мучительно прислушиваюсь. И улавливаю в ночной тиши отдалённый визг. Он приближается и уже почти закладывает мне уши. И вот прямо на нас из тьмы несётся птица. Филин! Такой громадины я ещё не видывала; широкие перьевые уши-кисточки встопорщены, круглые глаза горят жёлтым огнём. У носа челнока он снижается, на его спине Мышеловчик — голова гордо откинута, мордочка торжествующе скалится. Невыразимое облегчение охватывает меня.

— Вон того давай, — командует Мышеловчик. Он вцепился в кисточку филинова уха, точно управляет им! В тот же миг филин резко пикирует, и оба исчезают в воде. Всплеск, взвизг. Филин выныривает, взлетает над бортиком и роняет из когтей на дно челнока здоровенного налима. Рыбина плюхается мне под ноги, неистово бьётся, поднимая тучу брызг.

— Скольких брать будем? — сквозь плеск кричит Мышеловчик и дёргает филина за ухо, пока тот не разворачивается.

— Бесподобно! — визжит Елена и хлопает в ладоши.

Налим ещё трепыхается у моих ног. Здоровый, пожалуй, с мою руку будет.

— Нам и этого хватит! — кричу я Мышеловчику.

Сова заходит на следующий круг, играючи выхватывает из воды вторую рыбину и приземляется на нос челнока, тот зарывается в воду, но потом поднимается. Мышеловчик соскакивает с филина.

— Знакомьтесь, — Мышеловчик с уморительной важностью представляет нас друг другу, — Блакистон, рыбный филин, я же рассказывал, как три дня и три ночи на спине у него ездил. Это человечья девочка, Янкой зовут, я у неё живу. И наш новый друг Елена, молоденькая яга, живёт в избушке на курьих ножках.

— Рад знакомству, — бархатно-переливчатым баритоном отвечает Блакистон.

— И мы тоже, — учтиво говорю я и объясняю Елене: — Это филин Блакистон.

— Ты понимаешь меня? — Филин поворачивается ко мне. — Большая редкость, чтобы человек понимал язык лесных обитателей.

— Моя человечья девочка выучилась хорошенько слушать. — Крохотная грудка Мышеловчика раздувается от гордости, а у меня теплеет на душе оттого, что он назвал меня «своей».

Блакистон мощными когтями разрывает налима и пододвигает половину к Мышеловчику.

— А ты своей угостишься? — спрашивает меня Блакистон, косясь на вторую рыбину.

— Мы снесём её матушке Елены, Валентине, — отвечаю я, не желая обижать его.

— Вот здорово! — Елена подхватывает налима, тот еле умещается у неё в руках. — Матушка наварит из него ухи для следующих проводов.

Блакистон целиком заглатывает свою половину налима и снова поворачивается ко мне:

— Что привело тебя в эту лесную глушь?

— Иду бабушку проведать, Царицу-Медведицу. — Я улыбаюсь при мысли, что теперь у меня есть бабушка и я могу её проведать. — Бабушка расскажет мне, кто я есть и почему у меня медвежьи ноги.

Я погружаю весло в воду и энергично гребу к берегу.

— Что такого ты хочешь узнать о своих ногах? — с полной налима пастью бурчит Мышеловчик.

— Узнать, почему они стали такими. — Я скребу когтями по днищу челнока, гадая, заметил ли вообще Мышеловчик мои медвежьи лапы. Он ещё ни разу не упоминал их.

— И ещё узнать, человеком я родилась или медведем, — добавляю я, видя, что Мышеловчик даже не смотрит на меня, весь поглощённый налимом.

— Как? Разве ты сама не знаешь? — Блакистон уставляет на меня круглые немигающие глаза.

Я мотаю головой и вдруг чувствую себя такой одинокой и потерянной, что на глазах проступают слёзы. Мышеловчик тут же вспрыгивает мне на плечо.

— Человек ты, человечья девочка, — стрекочет он мне в ухо. Но от его слов ещё горше, потому что это неправда, и слёзы сами льются из глаз. Я не пойми что, полумедведь-получеловек. Весло выпадает из моих рук.

Елена подхватывает его, не давая утонуть.

— Ты в порядке? — спрашивает она.

— Сейчас буду. — Я делаю глубокий вдох и снова берусь за весло. — Мне надо найти бабушку. Она скажет, что делать.

Челнок толкается носом в берег, я схожу на землю. Но всё равно не чувствую под ногами твёрдой опоры, точно ещё качаюсь на волнах, не зная, кто я или что я. Елена высаживается следом, прижимая к груди налима, гостинец для Валентины. Блакистон не двигается с места, и я вытаскиваю челнок на берег прямо с ним на борту.

— Стой, тут ещё кое-что осталось! — Мышеловчик запрыгивает в челнок и подбегает к недоеденной половине налима. — Скушай кусочек, человечья девочка, глядишь, тебе и полегчает.

— Спасибо, не хочется.

Я усаживаюсь на берегу рядом с челноком и жду, пока Мышеловчик доест налима. Лунный свет танцует в мягких прибрежных волнах, и я опускаю ноги в студёную воду, позволяя её бурунчикам завихряться вокруг моих щиколоток.

Блакистон почёсывает когтями перистое ухо:

— Что-то не пойму, откуда твоей бабушке знать, кем ты родилась на свет?

— Оттуда, что она растила меня, когда я была не то медвежонком, не то ребёнком. — Я хмурюсь, потому что сама не знаю кем. — К тому же она, как и я, раньше была человеком, а потом стала медведицей.

Мне вспоминается одна из историй Анатолия, в которой Царица-Медведица ещё не была медведем. И совсем как я, будучи девочкой, понимала, что не такая, как все.

Елена садится рядом и дружески накрывает мою руку своей. Мышеловчик разгрызает рыбью косточку и обломком ковыряется в зубах, привалившись спинкой к мягким густо-пернатым лапам Блакистона. А я завожу рассказ с зачина, как обычно делает Анатолий: «Давно ль это было, недавно ли…»

ТАНЕЦ ЦАРИЦЫ-МЕДВЕДИЦЫ

Давно ль это было, недавно ли, а только жила в одной деревне девочка Аня. Казалось ей, что среди людей она точно гусёнок, в стаю лебедей случайно затесавшийся. И только в лесу она чувствовала себя счастливой, душа её пела, и тогда, встав на цыпочки, пускалась она танцевать среди деревьев.

Она кружила под музыку ветра, под мелодичный перестук дождевых капель, под дроби дятла неутомимого. Каждую свободную минутку проводила Аня в лесу, а как заневестилась, поняла, что не нужен ей мир людей. Так думалось Ане, пока не встретился ей в лесу молодой дровосек Дмитрий.

Улыбнулся ей Дмитрий. А она улыбнулась ему. Закружились они парой, и так им это нравилось, что танцевали они всё лето напролёт и всю зиму холодную, пока не влюбились друг в дружку.

Зажили они в домике на краю леса, и было там тепло и уютно, как в птичьем гнёздышке. А как родился у них сынок, стали они втроём танцевать под соснами высокими на краю своего сада.

Жили они поживали, горя-печали не знали, пока не начал Дмитрий приносить из леса дары чудесные: семена, что прорастали быстрее, чем природой положено, каменья драгоценные, что ярче радуги сияли. Сколько ни дознавалась Аня, откуда чудеса такие, Дмитрий только смеялся да целовал её в щёки.

Горевала Аня, кручинилась, что муж таится от неё. Топала она ногами сердито, руки умоляюще заламывала, а Дмитрий всё одно молчок.

Однажды Дмитрий повёл Аню и сынка их маленького в глухую чащу лесную и замок показал: крыша куполом золотым на солнце блестит-переливается.

— Вот наш новый дом, — молвил Дмитрий, а сам от гордости сияет.

Нахмурила Аня брови, откуда, спрашивает, богатство такое на нас свалилось, а тот лишь улыбнулся, взял её за руки и закружил-завертел в танце, пока не откликнулись в её душе напевы леса, пока не забыла она вопрос свой каверзный.

Долго ли, коротко ли танцевали Аня с Дмитрием вокруг замка своего с куполом золотым под пение ветра, под птиц щебетанье и лягушек звонкое кваканье, счастью своему радовались. А оно недолгим оказалось.

Воротился однажды Дмитрий из леса как смерть бледный, от страха дрожащий. Как ни умоляла Аня, ни словечком не обмолвился о том, что случилось, а только преклонил голову Ане на колени да сном тяжёлым забылся. Крепко серчала на него Аня, гневом кипела, пока и её сон не сморил. А наутро проснулись они уже медведями.

— Как же так? — стонала Аня, на лапы свои медвежьи в ужасе выпучившись.

Хотел было Дмитрий во всём признаться, а слова вымолвить не может. Жгла его вина непростительная да угрызения совести нечистой.

— Говори немедля! — криком кричала Аня. — Что за тайну ты от меня скрываешь?

— Виноват я перед тобой и сынком нашим, — прошептал Дмитрий, — что жадностью своей окаянной проклятие на нас навлёк.

Взялась Аня вспоминать, что о проклятиях слышала. И вспомнила, как сказывали, что у проклятых всегда выбор есть. Поднялась она на задние лапы и затанцевала. Муженьку и сыну своему тоже танцевать велела, мол, вдруг вспомним мы за танцами, как людьми жить, а не зверьём лесным.

Но вплывали в окна замка открытые звуки и запахи лесные, и чуяли они их чутьём своим медвежьим. Ведь с головы до пят уже медведями были косолапыми.

Кружились они под птиц щебетанье, водили хороводы под пчёл жужжанье, прыгали под поскок зайцев быстрых по полям, а в людей никак не превращались.

Аню напевы лесные ещё сильней прежнего увлекали, глубже в душу проникали, и вёл её танец в лес, всё дальше от замка, мимо речки бурливой, к горам заснеженным да к пещерам, духом осени да земли отдававшим.

Дмитрий с сынком поначалу за Аней поспевали, но, как лето осенью сменилось, а та зимой, отстали они, и унесло их танцем в другие места. Запечалилась Аня, что совсем одна она осталась в глубокой пещере горной. Но поглядела Аня на лес дремучий, услышала музыку его чудную и поняла, что принадлежит отныне этому миру прекрасному.

Я заканчиваю рассказ, и меня с новой силой тянет в чащу леса, к чудесам родного мира моей бабушки. Моего мира. Когда-то лес мне тоже был домом. Между тем небо светлеет, занимается рассвет. С деревьев тихо опадает снег, птицы в ветвях заводят утреннюю суету.

Мышеловчик уснул у лап Блакистона как был, с рыбьей костью в лапке, его животик округлился от сытости. Блакистон тоже дремлет, нахохлившись, ушастая голова утопает в мягких перьях на груди, круглые глаза закрыты.

Я перевожу взгляд на Синь-гору, и в этот миг солнце поднимается над кронами деревьев и посылает к её снежной вершине ослепительно сияющий — указующий! — луч. Я вскакиваю, не в силах обуздать порыв немедленно мчаться на поиски бабушки. Она знает ответы на мои вопросы! Надежда будоражит меня, то ласкает ветерком, то треплет и кружит ураганом.

— Всё, иду в медвежью пещеру, — шепчу я на ухо Елене, чтобы не разбудить остальных.

— Как? Прямо сейчас? — поражается Елена. — Ты же не выспалась и со вчера ничего не ела!

— Я не устала и не голодна. Сделаешь одолжение? — спрашиваю я Елену, с трудом подавляя желание с места в карьер рвануть к пещере.

— Конечно. — Елена смотрит на меня во все глаза.

— Позаботишься о Юрии, ладно? Он весь изранен, ему уход нужен, и ещё… — Я собираюсь с силами, чтобы выговорить вторую просьбу: — Присмотри за Мышеловчиком! — выпаливаю я, не давая себе времени передумать.

Елена кивает, но в её взгляде плещется тревога.

— А давайте все вместе пойдём. Избушка бы довезла нас…

— Нет, я должна сама, так надо. — Я ищу в глазах Елены понимание, не в состоянии подобрать нужных слов. Я сама должна разобраться, кто я есть. Как ни нежно привязана я к Мышеловчику, но в этом деле он ничем не поможет мне. Он видит во мне лишь человечью девочку, в доме у которой живёт, однако я уже не та, кем была, а что-то совсем другое.

— Ладно. — Елена пробует обнять меня, но её рук хватает лишь на половинку объятия, как раньше Мамочке, и от мыслей о Мамочке на глазах выступают слёзы, но я смаргиваю их.

— Возьму Мышеловчика к нам в избушку. — Елена выпускает меня из полуобъятия и отступает назад. — Но если вдруг передумаешь или что-то понадобится, просто покричи. Избушка чует всё, что в лесу творится, на целые вёрсты вокруг.

— Спасибо. — Я с трудом выдавливаю из себя улыбку, хотя душу разрывают сомнения. Я поворачиваюсь и иду прочь.

Вершина Синь-горы скрывается из виду за пологом леса. Но я знаю, куда идти. Словно неведомая сила толкает меня вперёд, словно ноги сами несут меня. С каждым шагом во мне растёт возбуждение, будто в душе разжужжался потревоженный пчелиный рой.

Лес вокруг искрится в утреннем свете. Капельки росы сияют на развешанных по веткам ожерельях паутины, талая вода отливает глянцем на коре деревьев, бисеринками янтаря мерцают на кончиках ветвей свежие почки. Весна вступает в свои права, и всё вокруг преображается, обновляется, возрождается после долгого зимнего сна.

Снова показывается гора, я вижу её над молодой покачивающейся под ветерком ивой. Я впиваюсь взглядом в горный склон и выискиваю какие-нибудь признаки медвежьей пещеры. Царица-Медведица. До сих пор она существовала для меня лишь в рассказах, снах да в моих детских воспоминаниях, а те за давностью кажутся скорее грёзами. Но она существует, она совсем близко, и она моя бабушка. Она знает правду о моём прошлом, знает, что ждёт меня в будущем.

Интересно, в каком она настроении после зимней спячки? Радостная, как случается, когда просыпаешься в уютной и привычной домашней обстановке? Или с тяжёлой головой и в скверном расположении духа, как это бывает, когда не выспишься? А после стольких месяцев спячки она уж точно голодна, а Анатолий, помнится, рассказывал, что в эту пору медведи особенно охочи до мяса. Что, если она не вспомнит меня? Что, если её вообще нет в пещере?

Чем ближе я подхожу к Синь-горе, тем сильней звенят от напряжения нервы, у подножья я уже так наэлектризована, что, кажется, сама способна светиться. Я задираю голову к остроконечной вершине, ещё затянутой дымкой, и шерсть на моих ногах топорщится.

— Янка! Янка-Медведь! — несётся из вышины зов снегиря, и я с трудом подавляю желание быстрее бежать в гору. Я нахожу каменистую тропку, которая петляет между крутыми скалами, и начинаю подниматься, не спеша и осторожно. Я слабо представляю, далеко ли до медвежьей пещеры, и потому берегу силы.

Ноги у меня хоть и могучие, но тяжелее человеческих, к тому же карабкаться на такую крутизну очень трудно. Мышцы ноют от усталости, и я вспоминаю, как Елена предупреждала меня, что зря я отправляюсь в путь не выспавшись и на голодный желудок.

Чем выше поднимаюсь, тем сильнее холодает, а когда достигаю верхнего края леса, кажется, что из весны я перенеслась в разгар зимы. Как ни зябко, всё равно останавливаюсь, чтобы перевести дух и оглядеться. Небо ясно и только у самого горизонта затянуто мглой.

Вдали на северо-востоке сквозь густой чёрный дым пробиваются ярко-оранжевые вспышки. Должно быть, это Огнепылкий вулкан. Раскалённая лава потоками стекает из его жерла по зазубренным скалистым склонам и собирается во впадинах пузырящимися озёрцами. Там обитает огненный дракон — Змей Горыныч. Тот самый, кто, насколько я знаю, убил моих родителей.

Я прищуриваюсь и до рези в глазах вглядываюсь в огненные всполохи и густой дым. Часть меня жаждет высмотреть кончик огненного хвоста или взмах огромного крыла. Но ничего такого я не вижу, зато онемевшие от холода нос и уши заставляют меня идти дальше.

За следующим поворотом тропинка резко забирает вверх. Выше по склону я замечаю скальный уступ, широкий и плоский. При виде его моё сердце начинает биться часто-часто. Мне кажется, что я узнаю это место и по его виду, и по витающим здесь запахам. Слабый ветерок доносит ароматы земли и мхов, ягод и кедровых орешков. Я помню этот аромат ещё с детства, и от него моя душа наполняется теплом и покоем.

Взбираюсь к самому уступу, приподнимаюсь на руках и выглядываю. При виде зева медвежьей пещеры перехватывает дыхание. Я узнаю этот выгнутый аркой лаз в скале, его отполированные боками медведицы края, узнаю пробивающиеся с одной стороны корни дерева, под напором которых огромный гладкий валун пошёл трещинами.

Ноги сами несут меня вверх, на уступ, но, не доходя двух шагов до входа в пещеру, я останавливаюсь как вкопанная. У меня дрожат поджилки. В душе бушуют надежды и страхи. И да, мне знакомо это утробное урчание — так дышит Царица-Медведица.

Во мраке пещеры вспыхивает пара глаз, и моё сердце останавливается. Царица-Медведица выдыхает облако пара. Массивные лапы тяжело ступают по каменному полу пещеры. Медведица медленно выходит на свет, идёт ко мне, и я вижу, как перекатываются под шерстью её мышцы и какой мощью и плавной грацией дышит каждое движение. Она источает силу и спокойное довольство, как будто точно знает, кто она такая. И прямо сейчас, в этот самый миг, мне больше всего хочется быть такой же, как она.

Одолевавшие меня вопросы замирают на языке. Царица-Медведица вытягивает длинную бурую морду. Её блестящий чёрный нос подёргивается, принюхиваясь к воздуху между нами. Она издаёт в знак приветствия густое низкое ворчание и усаживается рядом со мной.

Огромное мохнатое тело полукругом изгибается за моей спиной, и я откидываюсь на него, как на спинку гигантского кресла. Как же мне знакома эта густая, тёплая шерсть, и ритм этого дыхания, и стук этого могучего сердца, глубоко запрятанного в медвежьей груди.

Запускаю пальцы в меховые заросли на её шее, всем лицом зарываюсь в них, как любила делать это маленькой. Сворачиваюсь колечком, и моё тело превращается в плотный шарик, объятый её огромными сильными лапами. Она наклоняет морду и лижет мне лицо мягким влажным языком, а я закрываю глаза.

Годы, что минули с тех пор, как я в последний раз была здесь, тают, словно весенний снег, пока от них не остаётся лишь зыбкое воспоминание о Мамочке и нашем домике на краю леса, далёкое и полинявшее, и в этот момент меня наконец-то накрывает чувство, что я на своём месте.

Не знаю, сколько времени я продремала. Тулупчик больно врезается в плечи, и я, ещё сонная, стаскиваю его. Мне жарко и неудобно, одежда кажется слишком тесной. Приподнимаю переднюю лапу Царицы-Медведицы, чтобы через голову снять джемпер. Пытаюсь расстегнуть застёжку на юбке, но та рвётся. Наверное, за что-то зацепилась. Зато без юбки и джемпера мне куда удобнее, и я снова погружаюсь в сон.

Я открываю глаза и жмурюсь на свет. Солнце висит совсем низко, рассылая вокруг длинные тени. Шерсть у меня влажная, покрытая росинками. Я спросонья зеваю, и от чудовищного рёва всё в груди и голове содрогается. Собственное тело кажется мне… каким-то нескладным. Голова непривычно тяжёлая, словно налитая свинцом, во рту вязко, челюсть безвольно повисла. Спину в том месте, где я прислонялась к Царице-Медведице, холодит, самой её поблизости не видно. Пробую подняться на четвереньки и оглядеться, чтобы поискать её, но тело двигается как-то непривычно. Оно массивное и слишком низко нависает над землёй. Хочу встать на ноги, но не получается.

Я перевожу взгляд на свои руки, и следующий удар сердца отдаётся оглушительным гулом в груди. Как прежде ноги, руки у меня тоже превратились в лапы. Здоровенные, скруглённые, они кончаются длинными тёмными когтями. Плечи, грудь, спина — всё тело налилось жиром и покрыто густой шерстью. Плечи тяжёлыми брёвнами давят на мою спину. Поднимаю переднюю лапу, но не могу заставить себя коснуться ею своего лица. Я и так догадываюсь, что оно превратилось в медвежью морду, а я сама — в настоящего медведя.

Стон отчаяния поднимается из нутра, подкатывает к горлу. Я пробую сдержать его, но не могу, он вырывается наружу горестным рёвом. В ужасе от превращения в медведя, я бью лапами, скребу когтями по уступу у пещеры, оставляя глубокие царапины на его каменистой поверхности. Никогда ещё я не чувствовала себя такой потерянной и беспомощной.

К пещере подходит бабушка и направляется ко мне.

— Что у нас случилось? — урчит она, её голос звучит мягко и успокоительно.

— Ты только посмотри! Я превратилась в медведя. — Дыхание вырывается из моей пасти прерывистыми жаркими толчками.

— А чем плохо быть медведем? — Бабушка садится рядом со мной и длинным розовым языком по очереди вылизывает передние лапы. — Ты ведь сама этого хотела. Разве нет?

Я хмурюсь. Неужели я хотела себе такого? Я плохо соображаю, в мою бедную голову набился густой, как вата, серый туман. Умоляюще гляжу на бабушку и отчаянно надеюсь, что она мне растолкует, что к чему.

— Когда ты была маленькой, не было на всём свете мишутки счастливей тебя, — воркует бабушка, заваливается на бок и уставляет на меня немигающий взгляд карих глаз. Я знаю этот взгляд, для меня он такой же привычный, как солнечный свет.

— Каждый миг ты искрилась весельем и любознательностью. Ты бегала и прыгала по лесу — гонялась за птичками, плескалась в речках и ручьях, рылась в земле. А как уставала, забиралась мне на спину, а спать укладывалась, уютно свернувшись клубочком у меня под боком.

Воспоминания затопляют меня, чистые и прозрачные, как талые воды. Вот я гоняюсь за снегирями, вот пытаюсь ухватить зубами пузыри на воде, вот вынюхиваю под землёй коренья. И да, тепло бабушкиного густого меха я тоже помню. Я кидаюсь ей в объятия, вдыхаю её родной землистый запах.

— Какое счастье, что ты снова дома, — умиротворённо вздыхает бабушка и поверх моей головы смотрит на поднимающийся к пещере лес. — Помнишь, как мы с тобой здесь вечеряли? Усаживались рядышком да любовались, как солнце закатывается.

— Угу. — Я вспоминаю красочные закаты тех далёких дней. Мой взгляд невольно перемещается южнее, точно его притягивает магнитом. Я вспоминаю, что и в детстве заглядывалась в ту сторону. Я всматриваюсь в южные дали и различаю рассыпанные на берегах Большой Заморозицы домики, издалека они кажутся крохотными точками…

— Вон деревня! — вскрикиваю я. — Я вижу отсюда нашу деревню.

Бабушка поднимается на лапы и зевает:

— Давай, что ли, на рыбалку сходим.

— На рыбалку? — в смятении поворачиваюсь я к бабушке. — Ты хочешь сейчас ловить рыбу?

— Я проголодалась, — бросает бабушка и начинает спускаться с уступа, — да и тебе не мешало бы подкрепиться, а?

Я вдруг чувствую зверский голод. В животе у меня пусто, ведь со вчера я так ничего и не ела. Но сначала я хотела расспросить бабушку, мне столько всего надо узнать у неё: что со мной сейчас творится, и почему, и какое будущее меня ждёт… Я открываю пасть, чтобы разразиться вопросами, но бабушки уже и след простыл.

Я поднимаюсь на заплетающиеся лапы и вижу свою разбросанную по земле одежду. Тулупчик разодран, моя карта, волчий коготь Ивана и горстка кураги высыпались из карманов и теперь валяются в пыли. Любовно вышитая Мамочкой юбка превратилась в разорванное измятое тряпьё. Я хочу связать свои вещи в узелок, чтобы перенести куда-нибудь в укромное место, но мои лапы слишком громоздки, а движения слишком неуклюжи.

Я сдаюсь и, рыча от разочарования и обиды, спрыгиваю с уступа вслед за бабушкой. Боюсь, что потеряю её, если она успеет далеко отойти от пещеры. Я спотыкаюсь на крутом склоне, кубарем качусь вниз и чувствительно прикладываюсь головой о камень. Встаю на задние лапы и пробую идти как человек. Но убеждаюсь, что это немногим проще, чем на четвереньках. Держать равновесие не получается, тяжесть собственного тела пригибает меня к земле. Тогда я снова пробую передвигаться на всех четырёх лапах.

Но никак не могу приноровиться. Лапы по-прежнему заплетаются, голова свисает почти до земли и не даёт обзора — препятствия я замечаю, только когда они оказываются прямо у меня перед носом. Бабушка в некотором отдалении передвигается плавной рысцой, а мне на каждом шагу грозит поскользнуться, споткнуться или свалиться.

Когда я достигаю подножья горы, моё тело ноет от натуги и многочисленных ушибов, а бабушки и след простыл — всё-таки я умудрилась потерять её. Поднимаю морду и нюхаю воздух в надежде различить её землистый дух в палитре нахлынувших со всех сторон запахов. От их избытка голова у меня идёт кругом.

Ещё человеком я умела улавливать множество лесных запахов, но сейчас моё чутьё невероятно усилилось! Я различаю запах деревьев — оказывается, у каждого из них собственный неповторимый букет ароматов: к запахам коры и древесного сока примешиваются другие ноты, оставленные разной живностью, которая взбиралась по стволу, пробегала мимо, пряталась под корнями. Каждая пядь леса хранит историю о всех животных, которые здесь побывали, о растениях, которые здесь произрастают, и даже о погоде, которая здесь стояла. Мои ноздри чуют запахи снега и росы, мороза и дождя, теплоту весеннего солнца.

Захваченная целым миром новых запахов, я забываю, что иду на поиски бабушки. Хожу-брожу среди деревьев, среди молодой поросли подлеска и валежника под ногами, обнюхиваю всё, что попадается на пути, пробую разобрать все оттенки запахов.

Потом мои уши сами собой поворачиваются на звук журчащей воды, и я склоняю голову набок, смущённая и обрадованная этим новым ощущением. Я чую аромат холодной речной воды. К нему примешивается знакомый бабушкин запах. Я снова нашла её.

Пускаюсь бежать на запах, спотыкаясь на каждом шагу, заплетаясь лапами, и в изнеможении валюсь на берегу речки. Я сильно запыхалась, язык вываливается из пасти, с него капают слюни. Сконфуженная, я поскорее их втягиваю.

Бабушка стоит на отмели и вглядывается в прозрачную переливающуюся на солнце воду. Делает несколько шагов, шлёпает передней лапой по воде, затем окунает в речку голову и вытаскивает рыбу. Несёт её на берег и роняет к моим лапам.

— Ешь! — велит она.

Я смотрю на мёртвую сырую рыбу с отметинами когтей на боках и морщусь.

— Я не ем такого.

— Почему нет? — удивляется бабушка. — Она вкусная. И свеженькая, только что плавала.

— Потому что… — Я мотаю головой. Надо так много всего растолковать бабушке, например, что сначала рыбу надо приготовить, что я человек и не ем сырой рыбы, но, пока подыскиваю нужные слова, бабушка успевает снова бултыхнуться в речку. Она вылавливает ещё одну рыбу, возвращается на берег, усаживается рядом со мной и откусывает ей голову. Ой, а я помню, как сиживала здесь, на берегу, и с любопытством глазела на бабушку, когда та ловила и тут же съедала рыбу. Воспоминания толпой вырываются из глухих закоулков памяти. И появляется чувство, что недостающие кусочки меня возвращаются, встают на свои места.

Я делаю глубокий вдох, и мои лёгкие раздуваются как бочонки. И внезапно осознаю весеннее разноцветье красок леса. Пока я целый день дрыхла, его снежный полог опал. Лишь на отдельных ветвях ещё виднеются белые отметины, зато сбросившая снежный покров хвоя сияет и переливается тысячью оттенков зелёного.

— Ты только погляди, какая красота! — Бабушка приваливается ко мне и растягивает морду в улыбке, показывая розовые дёсны и длинные белые зубы. — Неужели ты не рада, что вернулась домой?

Я невольно улыбаюсь, потому что и правда очень рада. Но сквозь радость упрямо пробиваются вопросы.

— Почему я ушла отсюда? — неожиданно для себя выпаливаю я. — Зачем мне было уходить, если я была здесь такой счастливой и довольной?

— Неважно, то дело прошлое. Важно, что ты вернулась домой, — воркует бабушка, лениво щурится на закатное солнце, потом прикрывает глаза.

— Ну бабушка, ну пожалуйста, — ёрзаю я, придавленная бабушкиной тушей. — Ну расскажи, как всё было. Я хочу понять.

— Ох и изводила ты меня своим любопытством ненасытным, — вздыхает бабушка, — всё-то носило тебя невесть где, жадная ты была до приключений и сказок новых. Сбежала однажды ночью, а куда, поди знай. Потом вернулась, волчий коготь притащила. Где взяла, как добыла, до сих пор ума не приложу.

Бабушкино тело мелко трясётся от смеха, потом она снова вздыхает и мрачнеет:

— А уж как насчёт людей любопытничала! Вечно то за охотниками, то за дровосеками, то за травниками увязывалась. Бывало, вечером как уставишься в сторону, где деревня их, так и не отводишь глаз. А ежели праздник у них там какой, так совсем близко к деревне подбиралась, того гляди заметить могли. Как ни отговаривала я тебя, как образумить ни пыталась, а всё попусту, ни в какую ты не слушалась. — На глаза бабушке набегают слёзы. — Что поделать, больше в тебе от человека было, чем от медведя. Вот и отпустила тебя.

Только сейчас я задним числом понимаю, что двигало мной тогда. Я гонялась за птичками, потому что хотела поболтать с ними. Хотела завести друзей. А в сторону деревни смотрела, потому что меня тянуло туда. Мне нравились звуки музыки и смеха, которые доносились из деревни. Нравилось, что в праздники деревня бурлила радостным предвкушением.

Я вспоминаю, что видела Мамочку ещё до того, как она стала мне Мамочкой, она тогда в лес ходила по ягоды. Вспоминаю, как кралась за ней, потому что очень хотела быть такой же, как она.

— Я ушла, потому что хотела быть человеком! — Я откатываюсь от бабушкиного бока и встаю на ноги. Моё тело уже не такое тяжёлое, в голове прояснилось.

— И всё-таки ты вернулась, — улыбается мне бабушка, — не передать, как я рада. Не понимаю я этой вашей блажи к людям тянуться. Что у тебя, что у отца твоего…

— Моего отца? — Мои уши настороженно поворачиваются к бабушке.

— Да, у твоего отца, — кивает косматой головой бабушка. — У сынка моего. Он вроде тебя, пока подрастал, всё сильней людьми зачаровывался. И, как ты, однажды человеком стал и к людям ушёл, только я его и видела.

— Расскажи мне про моего отца, — прошу я.

— Давненько это было, память о том истёрлась, быльём поросла. Зачем прошлое ворошить? Лучше радоваться тому, что мы медведи. Драгоценный это дар медведем век свой коротать.

— Ну пожалуйста, ну расскажи! — умоляю я бабушку. — Хоть немножко, я же совсем ничего про него не знаю. Ну хоть чуточку… мне этого больше всего на свете хочется.

Бабушка глядит на речку и молчит так долго, что я уже отчаиваюсь добиться от неё хоть слова. Наконец она раскрывает пасть и начинает рассказ с тех же слов, с каких всегда начинает Анатолий: «Давно ль это было, недавно ли…»

МАЛЬЧОНОК-МЕДВЕЖОНОК

Давно ль это было, недавно ли, а только жил на свете медвежонок чудной, что в мальчонку иногда превращался. А почему, сам не знал, не ведал. К родителям своим, Царю-Медведю и Царице-Медведице, с расспросами подступал, а те только лапами разводили. Казалось им, будто всё дело в желании-хотении каком-то или даже в проклятии. Жаль, не помнили они, что это за желание-хотение такое или проклятие, — память их совсем прохудилась. Только и помнили себя медведями.

Учили они медвежонка на свет солнечный, что днём сквозь густые хвойные кроны сияет, любоваться да на свет лунный, что ночью бликами играет в пенных водах речек и ручьёв, учили рыбу ловить да ягоды собирать, по подстилке лесной, иголками сосновыми присыпанной, кататься, с птицами лесными болтать да радоваться доле своей медвежьей. Твердили ему, что, захоти он крепко-крепко медведем на всю жизнь остаться, в мальчонку больше не превратится.

Старался он, старался, а толку никакого: как был серединкой на половинку, так и оставался: день медвежонком живёт, а на другой в мальчонку оборачивается. Томила его тайна эта, покоя не давала, а как подрос, мукой мученической обернулась, света белого он невзвидел, не ест, не спит, только кручинится, отчего несчастье ему не таким быть, как другие.

Бродил он по лесу и всех, кто ему на пути попадался, спрашивал:

— Отчего я всё время то медведем, то человеком оборачиваюсь?

Птицы на ветвях деревьев не знали. Звери в норах глубоких не ведали. Рыбы в ручьях, и те знать не знали. Случилось ему однажды забрести в самую глухую чащу, глядь, а там избушка на курьих ножках стоит, и живёт в ней яга. Спросил он ягу:

— Отчего я всё время то медведем, то человеком оборачиваюсь?

— Знал ты, к кому постучаться. Уж я-то толк в душах знаю, — ответила яга, — и вижу, что в душе твоей медвежье с человечьим соседствуют. Тебе выбирать, тем быть или этим.

— Как же мне выбирать? — растерялся мальчонок-медвежонок.

Посмотрела на него яга задумчиво и молвит:

— Так и быть, открою тебе… Научился ты сильным и вольным медведем в лесу жить. Теперь ступай и научись среди людей жить. Тогда и решишь, к чему душа твоя лежит.

Поблагодарил ягу медвежонок-мальчонок и в края северные отправился. Вышел к берегам Зелёной бухты, глядь, на море корабль под парусами, на нём рыбаки рыбу ловят. Прыгнул он в воду, подплыл к кораблю и на борт взобрался.

Рыбаки поначалу пугались его, прочь шарахались. А как увидели, сколько силы в нём, когда он неводы да верши, рыбой полные, из воды тянет, как сообразили, что доброй подмогой он им будет, сторониться и перестали.

Ходили рыбаки по морю Суровому от Востока Тихого до Запада Штормистого, рыбу, капусту морскую да краба добывали. Долго ли, коротко ли, а только признали они мальчонка-медвежонка товарищем, в команду приняли. Научился он помогать другим да сам помощь принимать, на других полагаться и сам плечо подставлять, сильным быть в одиночку и ещё сильнее — когда заодно с товарищами за дело берётся.

Шло время, сменялись вёсны, и вырос мальчонок-медвежонок в мужчину-человека. Позабыл жизнь свою медвежью, хотя нет-нет да и мечталось ему с птицами в кронах лесных покалякать, на мягкой перине из сосновых иголок поваляться. Но ветры морские знай себе выдували мечты эти из его головы, а проклятие, если оно над ним и тяготело, тоже начисто позабылось, ведь одного он желал для себя — рыбаком быть и с товарищами своими по морю ходить.

Бабушка заканчивает рассказ, в её глазах блестят слёзы.

— Нельзя ему было лес покидать, никак нельзя, — шепчет она.

— Послушать тебя, так в рыбаках ему счастливо жилось.

— Так-то оно так, да недолго. А потом… — бабушка хмурится и печально вздыхает, — даже вспомнить больно. Обернулась жажда его человеком быть горем горьким, непоправимым. Лучше бы уж в медведях оставался. Против своей природы не попрёшь, только синяки да шишки набьёшь. Теперь и ты это поняла, правда?

Я мотаю головой, совершенно не понимая, к чему она клонит.

— Ты-то в деревне среди людей много счастья нажила? — спрашивает бабушка.

Я открываю рот, но слова не идут с языка. Отчаяние охватывает меня: почему я не знаю, что ответить на этот простой вопрос?

— Сколько нажила, всё моё. Только…

— Только чувствовала иногда, что ты не на своём месте, да? — договаривает бабушка и смотрит на меня таким понимающим взглядом, что словно гора с плеч спадает.

— Да, не всегда я там чувствовала себя своей. Но в деревне живут люди, которых я люблю. Моя Мамоч… — Я замираю. От ужаса кровь застывает в моих жилах: я не помню, как произносится её имя! Пробую нарисовать её в памяти, но образ рассыпается. А как звали моих друзей? Я и это забыла! Один такой сероглазый… Или нет, синеглазый? Беспомощно переминаюсь с лапы на лапу, не зная, что делать и куда бежать.

— Я не помню! — рычу я. — Я забыла их имена!

— Не беда, — успокаивает бабушка и подталкивает рыбу, которую поймала для меня, — поешь лучше. Передохни. Дай себе время обвыкнуться. Ты слишком быстро изменилась, ну да ничего, обойдётся. Лес даст тебе всё, что нужно.

Я молча смотрю на рыбу у своих лап. Рыба пялится на меня пустыми глазами.

— Но я ничего не помню, — шепчу я, — не помню даже, что пыталась вспомнить.

— Такое в порядке вещей, когда превращаешься в медведя. Не тужи.

Прикрываю глаза и отчаянно понукаю себя вспомнить, о чём я хотела вспомнить. О чём-то, что я любила… Нет, о ком-то, кого я любила. И вдруг вспыхивают мои человеческие воспоминания, захлёстывают меня, яркие, живые, пронизанные теплом и любовью, — и у меня перехватывает горло.

— Моя семья. — Я спотыкаюсь на слове «семья», оно застаёт меня врасплох — ведь я не имела в виду ни своих родителей, которых никогда не знала, ни бабушку, которая сидит рядом. Слово «семья» вырвалось потому, что я думала о Мамочке, которая взяла меня к себе, растила и окружала заботами, об Анатолии, который умеет позабавить меня своими волшебными историями, о Саше, который всегда рядом и принимает меня такой, какая я есть, и ещё о Мышеловчике, который идеально укладывается воротником у меня на шее и называет меня своей человечьей девочкой.

Я сама себе поражаюсь: почему же раньше я никогда не считала всех их своей семьёй? Как же так? Получается, я всё это время ищу то, что у меня уже и так есть: семью, дом, место, где я всегда была и буду своей? Запоздалое раскаяние жжёт душу.

Я опускаю глаза на свои лапы.

— Я не могу вернуться к семье в таком виде.

Эти слова придавливают меня своей окончательностью, от них веет холодом, тьмой и пустотой.

— Само собой, тебя сомнения грызут, — спокойно говорит бабушка, — куда же без них, коли твои воспоминания человеческие егозят, то приходят, то уходят? Вот погоди, как забудутся они начисто, заживёшь в лесу счастливой и довольной.

— То есть как это «забудутся»?!

— Чем ты дольше медведем живёшь, тем сильней свою человеческую жизнь забываешь, — сонно бормочет бабушка.

— Но я не хочу забывать, что была человеком! — От этой мысли я кажусь себе хлипкой и бестелесной, как дым. — Не всё в моей человеческой жизни шло гладко, и порой мне было трудно подладиться под неё. Но бывало и хорошее!

На моё удивление, множество счастливых моментов сейчас припоминается мне: как мы с Мамочкой вскапываем наш сад; как с Сашей лазаем по деревьям, бежим наперегонки до его дома; как я помогаю сельчанам готовиться к празднику — поддерживаю деревянные балки, тащу с берега реки сани, доверху гружённые глыбами льда для ледяной крепости. Но всё, чем я из-за своей особенности «выпираю» из деревенской жизни, настолько застит мне глаза, что я забываю о моментах, когда не то что помещаюсь, а плавно вписываюсь в неё. Как у всех, у меня есть мать, Мамочка, и она любит меня. Есть лучший друг Саша, и с другими ребятами у меня наклёвывается дружба. Вспомнить хотя бы, сколько рук тянулось мне на помощь перед тем, как я упала с ледяной крепости. А маленький Ваня приглашал меня в свою команду. А Полина всегда приветливо улыбалась мне. Мне есть место в деревне! От этой догадки мои глаза сами собой округляются.

— Здесь тебя ожидает ещё больше счастья. — Бабушка смотрит на меня своим немигающим взглядом. — Ты будешь счастлива, как в детстве.

— Пускай я была счастливым медвежонком, но всегда хотела быть человеком! — Я перевожу взгляд к югу, где лежит наша деревня. Узнав своё прошлое, я лучше понимаю, почему с таким трудом приспосабливалась к деревенской жизни. Но всё, что с детства влекло меня в деревню, по-прежнему влечёт меня. А ещё сильнее меня влечёт к моим семье и друзьям. Я должна вернуться. Я не могу остаться в лесу и забыть их. Конечно, жизнь в деревне не всегда сахар, но разве мало в ней веселья и радостей?

— Я хочу домой, — шепчу я. И в тот же момент окончательно понимаю, где моё настоящее место: рядом с Мамочкой, в нашем домике на краю леса. — Ты поможешь мне? — спрашиваю я бабушку. — Откроешь мне, как снова стать человеком?

Бабушка перекатывается на лапы, встаёт и качает головой.

— Нет, детка, я не смогу помочь тебе. Только одно я знаю — как жить-быть медведем.

В это мгновение бледный свет закатного солнца гаснет и на землю между мной и бабушкой ложится густая тень.

— Ты уж прости меня, — печально шепчет бабушка, так тихо, что я едва слышу её.

Порыв холодного ветра ерошит мне шерсть.

— Пошли, что ли. — Бабушка вразвалку идёт к горе. — Самое время согреться в тепле пещеры.

Я мотаю головой, не хочу назад в пещеру. Боюсь забыть, кем я была и кем хочу быть. Боюсь навсегда потерять всё, что у меня было.

Мои ноги-лапы зудят от возбуждения, и, прежде чем успеваю подумать, я уже со всех ног мчусь на юг. К деревне. Домой. К Мамочке, которая обхватит меня, необхватную, руками и скажет, что всё это чушь и выдумки, даст мне кружку сбитня, намажет своей целебной мазью и выведет из меня всё медвежье. Пускай у меня медвежье тело, но внутри меня душа человека! А вдруг достаточно ещё разок смазаться Мамочкиным чудодейственным снадобьем, и я верну себе человеческий облик?

Я с шумом и треском продираюсь сквозь лесную чащу, ломая и топча низко свисающие ветки. Я всё ещё спотыкаюсь на четырёх лапах, но с каждым шагом всё лучше приноравливаюсь к своим ногам, и вскоре они уже выбивают мерную дробь по земле. Когти глубоко врезаются в почву, мускулы ног перекатываются, источая силу.

Птицы разлетаются с моего пути, мелкое зверьё разбегается. Я чую, как в моей шерсти гуляет ветер, чую в воздухе пьянящий аромат смолы и кислый запах страха. Ночной лес тёмен и полон теней, но я всё прекрасно вижу. Сейчас я гораздо лучше вижу в темноте, чем когда была человеком.

Снаружи я огромное могучее существо, но внутри чувствую себя слабой и маленькой. Я хочу домой, к Мамочке. Хочу, чтобы она обняла меня и сказала, что мы с ней одна семья и что ей совсем не важно, как я выгляжу. Ах, почему она не сказала мне этих слов, когда у меня только появились медвежьи ноги? Я даже гадать боюсь, хватит ли ей духа сказать их мне сейчас.

Теперь меня со всех сторон обступают деревья, а я мчусь во весь опор, пока луна и звёзды не исчезают за кронами, а с ними моя уверенность, что я двигаюсь на юг. Страх пронзает меня, когда я понимаю, что заблудилась. Я не знаю, где нахожусь. Ни запаха речки, ни звуков плещущейся воды. Хоженые тропы остались где-то в стороне. Я окончательно потеряла направление.

Я замедляю бег и в изнеможении валюсь на маленькой полянке. Грудь разрывается от отчаяния. Рядом вьётся ручеёк, и я жадно лакаю ледяную воду. Я не могу сдержать стон при виде своего длинного розового языка и отражающейся в воде здоровенной мохнатой морды. Допустим, я найду дорогу домой, но узнает ли меня Мамочка в моём нынешнем виде?

И вообще, наверное, никому не узнать меня в этой медвежьей туше. Кроме Мышеловчика. Мышеловчик! Вот кого надо было сначала отыскать! И Елену с Валентиной в их избушке на курьих ножках. А вдруг они могут помочь мне? Я поднимаюсь на задние лапы, повыше задираю голову и вожу носом в надежде уловить их запахи.

Ноздри щекочет густой сладкий дух, и, прежде чем я понимаю, что делаю, моя морда зарывается в пушистые молодые заросли. Под листьями у самой земли прячутся крохотные ранние землянички, и я, сопя, переваливаюсь в зарослях, опустив в них нос и набивая пасть душистыми ягодами. Я только сейчас осознаю, как давно не ела, а земляничка такая сочная и вкусная, что я поглощена лишь тем, где бы ещё её найти.

Клац! Когти передних лап стукаются обо что-то твёрдое. Я обнюхиваю это, скребу когтями, пытаясь сообразить, что это. Твердь всё не кончается, она гладкая и холодная под затянувшими её плетями лиан. И ещё она отполирована, как мрамор… Плитки пола? Точно, это остатки выложенного мраморной плиткой пола. Я усаживаюсь среди плетей ежевики и осматриваюсь.

За деревьями виднеются полуразрушенные стены, оплетённые виноградной лозой и ползучими растениями. Купольная крыша провалилась, сквозь прорехи мерцает усеянное звёздами небо. И лишь тоненькая долька купола ещё чудом держится между каменными колоннами. Это же замок из рассказов Анатолия.

Тот самый, в котором жили Царь-Медведь, Царица-Медведица и их сынок, то есть мой отец, прежде чем сила проклятия превратила их в медведей. Наверное, когда-то это был величественный замок, с выкрашенными во все цвета радуги стенами и сияющим золотым куполом. Но сейчас от прежнего величия остались одни развалины. И сам замок, и людей, которые в нём жили, поглотил лес. Над головой у меня шуршат листья, и я закрываю глаза. Кажется, что меня тоже сейчас поглотит лес, высосет всё человеческое и оставит одиноким потерянным медведем. Я кажусь себе такой же жалкой и заброшенной, как эти развалины замка вокруг, и от отчаяния валюсь на сырую землю.

Вскоре моих ноздрей касается знакомый тяжёлый дух: застарелой сырости, палой листвы, к этому примешивается запах гнильцы. Я тут же настораживаю уши, но, если не считать шёпота воды в ручье, кругом стоит мёртвая тишина. В воздухе разливается зловещее напряжение — как будто вся лесная живность в едином порыве затаила дух, ожидая чего-то жуткого.

Чувство близкой опасности покалывает мне хребет. И тут тишину прорезает волчий вой. Сердце у меня замирает. Вой доносится снова. Потом ещё. Я поворачиваю уши на звук. Волки, не меньше четырёх, и они окружают меня. Мурашки страха покусывают меня, шерсть становится дыбом.

Я расправляю широченные плечи и напоминаю себе, что я медведь, а не какая-то там малявка. Волкам, будь их даже целая стая, не хватит смелости напасть на медведя.

А вдруг хватит?

Из-за дерева появляется белый волк и скалит зубы. Он не такой здоровенный, как Иван, но крепче и мускулистей, а от ледяного огня в его голубых глазах стынет воздух.

— От тебя пахнет слабостью. Как от добычи. — Волк облизывает клыки и крадучись идёт на меня.

— Ошибаешься, я не слабая, — реву я во всю силу лёгких и поднимаюсь на задние лапы. Но пошатываюсь на неверных ногах и на шаг отступаю. Белый волк не мешкает — в следующий миг он в прыжке летит на меня, целя в моё горло. Я пытаюсь остановить его, но он обрушивается на меня с неимоверной силой, валит навзничь и вцепляется зубами мне в плечо.

Из темноты молниями выскакивают другие волки и мгновенно впиваются кто в задние лапы, кто в бок. Боль приводит меня в неистовую ярость. Я перекатываюсь со спины на лапы и бешено отбиваюсь, раздавая направо-налево мощные удары когтями. Воздух разрывают взвизги и рычание. Я плотнее прижимаю уши, чтобы приглушить звуки схватки.

Я с трудом поднимаюсь на лапы. Пара волков разжимают челюсти, но только для того, чтобы вспрыгнуть мне на спину и снова напасть. Белый волк намертво вцепился в меня и мотает башкой в разные стороны, в клочья разрывая моё плечо. Я рычу от боли и ярости, пока не срываю глотку. Но клыки только глубже входят в меня.

Перед глазами плавают тёмные пятна, я задыхаюсь. Волки со всех сторон облепляют меня, их челюсти целятся мне в шею, спину и лапы, сотни острых зубов пронзают шкуру. Кровь молотом стучит в голове, и я оседаю на землю под мощным напором и тяжестью рвущей меня волчьей стаи. Боль разрывает всё тело, плечо, которое мёртвой хваткой держит белый волк, дёргает, словно его всё время пронзают раскалённые иголки.

Я собираюсь с силами, чтобы подняться, но куда там — рычащие, терзающие мою плоть волки придавили меня к земле. Я пробую взреветь, но из пасти вылетает слабый прерывистый стон, моё сердце замедляется, его глухие удары еле слышны.

Меня накрывает отчаяние. Я хочу домой. Память затопляют дорогие моему сердцу образы: Мамочка смешивает снадобья из душистых трав, Мышеловчик шныряет под полом, Анатолий сидит у огня, Саша быстрой ласточкой несётся на коньках по деревне.

От воспоминаний сердце сразу встрепенулось, его удары наполняются силой. Я всё-таки поднимаю себя с земли и, пошатываясь, ковыляю через полянку к деревьям. Волки гроздьями свисают с меня, вцепившись в моё тело зубами и когтями. Я со всего маха бьюсь боками о деревья, расплющиваю волков о толстые стволы, насаживаю на острые ветви. Один за другим волки с визгом спадают с меня и, поджав хвосты, жмутся к земле. Но белый волк и теперь не ослабляет хватки.

— Отпусти её! — густой низкий рык заставляет стаю застыть. Белый волк замирает, но челюстей не разжимает. Рану на плече саднит от его жаркого зловонного дыхания.

Я поворачиваюсь на грозный рык и узнаю Ивана — раскалённое золото прищуренных глаз и отдающий гнильцой запах не дают мне ошибиться. Иван прожигает белого волка полным яростного огня взглядом.

Хотя и не сразу, белый волк отпускает моё плечо и нервно облизывает клыки:

— Чего тебе, Иван?

Иван подходит ближе к белому волку и глядит на него сверху вниз.

— Отстаньте от неё!

— С чего бы это? — Белый волк склоняет набок голову, делано удивляясь.

Воспользовавшись заминкой, я подальше отхожу от волков. Ни один не дёрнулся остановить меня. Как зачарованные, они исподлобья глядят на Ивана, пригнув шеи и прижав уши.

— Потому что я так велю, — грозно рычит Иван.

— Ты больше не вожак этой стаи. Ты бросил нас. — Белый волк оглядывается по сторонам, ища поддержки у других волков, и кто-то из них глухо ворчит в знак согласия.

Шерсть на загривке Ивана встаёт дыбом, огромная башка и широкие плечи угрожающе возвышаются над белым волком.

— Я снова стану вожаком, как только покажу свою силу.

— Староват ты, братец, — с издёвкой фыркает белый волк, — твоё время вышло. Но я разрешил бы тебе вернуться в стаю. Не будь ты так спесив…

— Ещё посмотрим, кто тут старый, — рявкает Иван, — а в стаю вернусь только вожаком.

Его глаза пламенеют во мраке ночи.

Белый волк задирает морду и разражается хохотом с подвываниями, от которого кровь стынет в жилах.

— Это ты-то? Ты, кто позволил какой-то желторотой топтыжке вырвать у тебя коготь? Ты потерял уважение стаи.

— Что да, то да, — мрачно кивает Иван. — Но я знаю, как доказать, что мне хватает силы снова быть вожаком. — Он оглядывается на меня. — Эта медведица и есть тот медвежонок, что когда-то вырвал мне коготь. Она вернулась в лес две ночи тому назад. Я следил за ней и теперь точно знаю, что она необычная медведица.

Белый волк переводит на меня ледяной взгляд.

— От неё пахнет обычным медведем. И на вкус она как обычный медведь. — Он облизывает губы и ухмыляется. От его укусов моё плечо горит огнём.

— Зато я видел, как на Серебрянке она вытащила из-подо льда здоровенного лося, а потом уплыла с ним на льдине в бешеной стремнине ледохода. Я тайком крался за ней и видел, как её ручной зверёк чуть было не перерезал всю твою стаю, слышал, как она своим медвежьим рёвом распугала вас.

При этих словах белый волк вздрагивает, как от удара, а стая пристыженно опускает морды к земле.

— И ещё видел, как она глядела в глазницы черепов костяного тына яги, как её везли в избушке на курьих ножках. Но не это главное… — Иван замолкает и гордо вскидывает голову, наслаждаясь всеобщим вниманием. — Я видел, как она вошла в горную пещеру человеком, а вышла из неё уже медведем!

Стая начинает оживлённо шушукаться. Я прядаю ушами, стараясь уловить, о чём они там шепчутся.

— На ней лежит проклятие, — ворчит волк палевой масти, — проклятие Липового дерева.

— Ясно, что она из рода Царицы-Медведицы, — с видом знатока кивает малорослый волчок с густой серой шерстью. — Она что, пришла сразиться со Змеем?

Шерсть на мне поднимается дыбом. Я страшусь, что волки разорвут меня; раны от их укусов стреляют болью, я хочу убежать отсюда домой. Но меня гложет любопытство, ведь волки явно нечто знают обо мне и том проклятии.

— Что-то не пойму, Иван, — рычит белый волк, обрывая мои мысли и пересуды в стае, — как это поможет тебе вернуться в вожаки стаи?

Иван скалит длинные белые клыки:

— Вам ли не знать, что Змей сеет кругом погибель и разрушение и что нет в здешнем лесу твари опаснее, чем он!

Стая согласно ворчит и порыкивает.

— Змей превратил северо-восточную часть леса в мёртвую пустыню, — сердито рявкает чёрный волк.

— Его серное дыхание отравляет воздух, его пламя превращает землю в кипящую жижу, — ворчит волк палевой масти.

— И расплавляет скалы в раскалённую лаву, — подтявкивает малорослый серый волчок.

— Он плюётся огнём в лес, деревья сгорают дотла, а наши логовища обугливаются, — жалуется волк палевой масти.

— Он засыпает наши тропы своим зловонным пеплом, — угрюмо буркает чёрный волк.

— От его пожаров наша добыча разбегается, и мы месяцами рыщем голодными, — добавляет малорослый серый волк.

— Настало время покончить с ним, — мощный рык Ивана перекрывает ворчание стаи. — Сама судьба подаёт нам знак, приведя в лес эту медведицу. Я пойду с ней, и мы разрушим тяготеющее над ней проклятие. Мы с ней уничтожим Змея. И я покажу вам, что мне по-прежнему под силу быть вожаком стаи.

При словах «разрушим проклятие» я навостряю уши. Не пойму, при чём тут Змей, но, если разрушить проклятие, я смогу снова стать человеком. Полностью человеком. Я смогу вернуться в свою семью со спокойной душой, что меня больше не потревожат ни зов леса, ни боязнь вновь превратиться в медведя. Смогу стать в деревне такой же своей, как остальные жители.

— Ты что, не в курсе, что Змей неистребим? — фыркает белый волк. — И потом, где это видано, чтоб волки дрались бок о бок с медведями? Совсем ты из ума выжил, старичок Иван.

Но глаза Ивана горят решимостью:

— Не сомневайся, мы дадим бой Змею. И победим его. А потом я вернусь к стае и снова стану вожаком.

— Если вы истребите Змея и если ты вернёшься живым, я первый признаю тебя вожаком стаи, — с этими словами белый волк делает знак стае, и волки растворяются в тенях под деревьями, безмолвно и быстро, точно их сдуло ветром.

Я оглядываюсь по сторонам и подумываю тоже скрыться во тьму, но желание вернуться домой человеком пересиливает, и я не двигаюсь с места.

Иван поворачивает ко мне огромную башку и кивает в знак приветствия:

— Я спас тебя, если б не я, они бы тебя в клочья разорвали.

— Я и сама неплохо отбивалась.

— Могла бы и спасибо сказать. — Иван качает головой, и меня вдруг обжигает чувство вины.

Не появись Иван так вовремя, белый волк ни за что не отцепился бы от меня. Я уже открываю рот поблагодарить Ивана, но он опережает меня:

— Ну, я уже доказал тебе, что силён, и помог тебе в трудную минуту. А взамен позволь вместе с тобой сразиться со Змеем.

— Зачем мне сражаться с этим Змеем? — спрашиваю я, всё ещё не понимая, как Змей связан с моим проклятием.

— Затем, что он сторожит дерево, которое своим проклятием обрекло вас быть медведями. Мы уничтожим Змея, и ты попросишь дерево снова сделать тебя человеком.

Я оторопело гляжу на Ивана. Я ничегошеньки не знаю об огненных драконах. В голове вихрем кружатся вопросы… и сквозь них я улавливаю тоненький отдалённый звук. Мои уши поворачиваются на него. Звук приближается, переходит в оглушительный визг, и с высоких крон деревьев огромной тенью стремительно пикирует рыбный филин Блакистон и начинает кружить над полянкой.

У него на спине с посвистом и гиканьем едет Мышеловчик, оскаленные зубки посверкивают под луной, как крохотные звёздочки. Блакистон садится на ветку, и Мышеловчик с высоты впивается в меня горящим взглядом.

— Куда ты дела мою человечью девочку? И почему на тебе её кулон? — требовательно вопрошает он.

Только сейчас, впервые с тех пор, как стала медведем, я замечаю, что в гуще шерсти под шеей и правда что-то мешается. Опускаю подбородок и хватаюсь зубами за наконечник стрелы, в густой темноте он светится льдисто-голубым светом.

— Это же я, Янка. — Я задираю голову к Мышеловчику. Надеюсь, что он узнает меня. — Только теперь я вся превратилась в медведя.

— Ах вон оно что, — отвечает Мышеловчик. — Теперь понимаю, почему у тебя на шее кулон. Очень неучтиво было с твоей стороны бросать меня с девчонкой-ягой. Но об этом мы поговорим позже.

Мышеловчик сбегает по ветке и спрыгивает мне на спину.

— Мы тебя обыскались! С ног сбились! А этот твой друг, ну, человечий мальчишка, как его…

— Саша? — подсказываю я. — Что с ним?

— Сдаётся мне, он того… мёртвый.

Блакистон летит впереди неслышной, смутной тенью в лунном свете. Я бегу следом, отчаянное желание побыстрее найти Сашу огнём жжёт мне лапы. Наконец-то я приспособилась к своему медвежьему телу и теперь мчу через лес, мечтая лишь о том, чтобы застать Сашу живым и невредимым.

Ивана не слышно, но я всё ещё чую его запах, хотя полянка осталась далеко позади, и значит, он рядом со мной бесшумно несётся через лес.

— Человечий мальчишка на том берегу речки, — дёргает меня за ухо Мышеловчик, — мы с Блакистоном искали тебя, а нашли его. На берегу лежит, весь мокрый, холодный, не шевелится. И пахнет бедой.

— Что с ним произошло? — От страха за Сашу я почти задыхаюсь. Саша пришёл в лес искать меня, и я оставила его на берегу Серебрянки. Речка вскрылась не до конца, в ледоход течение бешеное, а я бросила его одного. Если с ним случилось что-то плохое, виновата в этом буду я.

— Почём мне знать? — ворчит Мышеловчик. Я ещё больше прибавляю ходу, и он крепче вцепляется коготками мне в ухо. — Я унюхал его обмороженные пальцы, к тому же он весь промок, должно быть, свалился в речку. Наверное, замёрз до смерти. Или утоп.

— Только бы он был жив, ну пожалуйста, — шёпотом молю я. — Ну пожалуйста, ну пусть он будет живой.

В воздухе уже разливаются звуки и запахи речки, и я во весь дух мчусь к берегу, безжалостно ломая по пути ветки. Наконец за деревьями появляется речка — чёрная как ночь вода шумит и пенится, увлекаемая быстрым течением.

Мышеловчик взбирается мне на голову, свешивается на лоб.

— Вон он лежит, человечий мальчишка, — указывает он мордочкой. Но я уже сама заметила Сашу: маленький тёмный бугорок на том берегу. Блакистон планирует над водой и приземляется рядом с ним.

Я кидаюсь в речку и что есть сил перебираю лапами по дну, пока вода не доходит мне до подбородка. Отталкиваюсь ото дна и всеми лапами неистово бью по воде в страхе, как бы моя огромная туша не потонула. Но нет, я на удивление плавучая и с каждым гребком плавно приближаюсь к берегу.

Густая шерсть надёжно защищает меня от холода, но при виде Саши я вздрагиваю. Какой он маленький, какой хрупкий! Я вылезаю на берег и бегу к Саше, но Мышеловчик был прав. Тело у Саши холодное и безжизненное. Тычусь носом в его посиневшее лицо, прикладываюсь мордой к его груди в отчаянной надежде расслышать хоть слабый стук сердца, но оно не бьётся.

Я ору, призывая на помощь Валентину, Елену и избушку. Саше нужна помощь, но со своим медвежьим телом я ничем не смогу помочь ему. Мой призыв вырывается из груди раскатистым рёвом. Но сменяется стоном досады: они не поймут моего медвежьего рыка.

— Мышеловчик! Блакистон! — зову я, подхватываю Сашу и баюкаю, как младенца. — Показывайте дорогу к избушке!

— Вверх по течению. — Мышеловчик бежит к Блакистону, вскакивает ему на спину, и они взлетают.

Шатаясь, ковыляю за ними вдоль берега, лапы вязнут в размокшей земле. Я пробую перейти на бег, но на задних лапах у меня получается всего лишь неустойчивая вихлястая рысца. Лунный свет кружится в водоворотах быстрого течения. Звёзды, подчиняясь воле стремнины, то исчезают, то снова появляются в волнах.

Меня всё ещё преследует запах Ивана, неотвязный, как запах дыма. Я знаю, что он где-то близко, хотя по-прежнему не вижу его. Пытаюсь отогнать его запах, гоню прочь мысли о нём и о его призыве сразиться со Змеем. Мне плевать на всех огненных змеев мира, плевать на все проклятия. Лишь одного я хочу больше всего на свете — чтобы Саша остался жив. Но с каждым моим шагом Саша в моих лапах делается всё легче, и это сильнее всего пугает меня — как будто его душа уплывает из тела.

Земля сотрясается от топота. И через секунду появляется избушка на курьих ножках. Её освещённые окошки плывут высоко над кронами деревьев. На сердце немного теплеет, надеюсь, Валентина с Еленой смогут спасти Сашу.

Огромная куриная лапа переступает через засохший на корню вяз, длинные пальцы с когтями с чавканьем зарываются в раскисшую прибрежную грязь. Вторая лапа проделывает то же. Избушка приседает, потом гулко плюхается на землю.

Юрий по-прежнему полёживает на крылечке и жалуется, что его укачало. Мышеловчик машет мне с крыши избушки, где они уселись с Блакистоном.

— Это мы пригнали избушку, — хвастливо стрекочет он. — Яга нас не послушала, а вот избушка, умница, на лету словила, чего от неё хотят.

— Спасибо вам, — говорю я и неверной походкой иду к крыльцу. Передняя дверь распахивается, и я ошеломлённо разеваю пасть: на пороге рядом с Валентиной плавает призрак Саши.

Я смотрю на прозрачную, зыбкую, как дымка, фигуру и не верю своим глазам. Призрак. И выглядит совсем как Саша. Сашин призрак. Мой мир рушится. Не может быть, что Саша мёртв. Он мой лучший друг. Мы с ним каждый день гуляем, болтаем, лазаем по деревьям, бегаем наперегонки… мы с ним вместе живём наши жизни. Саша не мог умереть.

Я опускаю глаза на Сашино безжизненное тело у себя в лапах, и сердце пронзает такая боль, что я захлёбываюсь.

— Это же моё тело! — вскрикивает призрак Саши. Его глаза потрясённо расширяются, и сквозь них я вижу горницу позади него.

Валентина спускается с крыльца, кладёт руку на заледеневшую щёку настоящего Саши.

— Ты умер совсем недавно. Авось и исправим дело. — Она протягивает ко мне руки: — Давай-ка его сюда, живо!

— Вы же спасёте его, да? — Я бережно опускаю Сашино тело на руки Валентине, и в ожидании её ответа мои лапы дрожат мелкой дрожью.

— Не пойму, что ты там бурчишь по-медвежьи, Янка, — поднимает на меня глаза Валентина. — Но коли ты об этом мальчике, обещаю приложить все силы.

Она резко поворачивается и уносит Сашино тело в горницу, оставив меня мучиться наедине с моими страхом и надеждой.

Сашин призрак всё ещё на крыльце, вид у него такой же испуганный и потерянный, как у меня.

— Она назвала тебя Янкой. — Призрак Саши подплывает ближе и заглядывает мне в глаза. — Это и правда ты?

Я опускаюсь на все четыре лапы и киваю. Саша качает головой, не веря своим глазам:

— Что с тобой стряслось?

Даже сумей я выговорить хоть слово, всё равно не знала бы, с чего начать. Я опускаю взгляд на свои длинные тёмные когти и передёргиваю плечами.

— Почему ты не сказала мне о своих ногах? — в Сашиных глазах плещется боль. — А ведь раньше мы никогда ничего не утаивали друг от друга! Я только хотел помочь тебе.

Если бы я могла попросить у него прощения! Какой же я была глупой! Надо было всё объяснить ему, как только он увидел мои медвежьи ноги, поделиться своими страхами. А я? Взяла и сбежала, бросила его одного на берегу, и вот что вышло… Я поднимаю глаза на Сашу. Вернее, на его призрак. Саша умер или прямо в эту минуту умирает, а виновата в этом я одна. Из горла рвётся стон.

— Не верится, что ты теперь медведь. — Саша хочет дотронуться до моего лица, но его пальцы проходят сквозь меня. От этого по моей морде рассыпаются жаркие искорки, и я чихаю. Саша отдёргивает руку и недоумённо разглядывает её:

— И не верится, что я… жуть, да и только. — Он смеётся, но в его глазах стоят слёзы.

Я переминаюсь с лапы на лапу, не зная, как всё исправить.

— Эй, Янка, — Саша тычет меня в плечо, и новая россыпь горячих искорок пробегает по моему телу, — не боись, прорвёмся. Кто мы ни есть, а всё равно остаёмся лучшими друзьями, а?

Я поднимаю к нему глаза, смаргиваю слёзы и киваю.

— Саша! — Дверь избушки распахивается, выпуская на крыльцо Елену. — Саша, ступай в горницу к своему телу. Матушка велит. — Елена взмахами руки гонит сотканный из дымки призрак Саши в горницу.

— Погоди! — кричу я вслед.

Не знаю, понял ли Саша мои медвежьи речи, но он останавливается и оглядывается на меня.

— Прости меня, — произношу я, глядя в его бесцветные, прозрачные, как стекло, глаза, мечтая, чтобы он понял меня, — я так виновата перед тобой. За всё виновата. Пообещай, что не умрёшь, ну пожалуйста!

— Скоро свидимся, Янка, — улыбается Саша, — гляди там, жиров не растрясай, не то враз обставишь меня, когда побежим наперегонки.

Саша с Еленой исчезают в горнице, а я смотрю им вслед, тревоги и страхи разом наваливаются на плечи.

Мышеловчик соскакивает с крыши прямо мне на загривок. Подлезает к уху и оборачивается вокруг него колечком:

— Ручаюсь, человечий мальчик выкарабкается. Избушка говорит, яга-старшая мало того что старая, она ещё и премудрая.

Ступеньки крыльца вытягиваются мне навстречу, оградка гостеприимно раскрывает объятия.

— Умела б слушать как полагается, — прикусывает мне ухо Мышеловчик, — сама бы дотумкала, что избушка приглашает тебя на крыльцо.

Я поднимаю голову к крыше, и та изгибается в приветливой улыбке.

— Садись рядышком, — зовёт Юрий и укладывается вдоль края крыльца, чтобы дать мне место, — возьми вот одеялко моё. — Он ногами подталкивает мне зелёное шерстяное одеяло и мордой расправляет его.

Я как можно осторожнее пробираюсь мимо Юрия, боясь наступить на него. Ограждение крыльца раздаётся в стороны, чтобы я могла пройти.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я Юрия и изучаю его израненную спину. Самая страшная рана обложена листьями алоэ и слегка попахивает Мамочкиным бальзамом из пчелиного воска и настоя на семенах сандалового дерева. Запах не совсем такой, но всё же напоминает мне о доме, и глаза жжёт от подступивших слёз.

Я вдруг вспоминаю о собственных ранах от волчьих укусов и, извернувшись, машинально вылизываю те, до которых могу достать.

— Благодарю, мне уже намного лучше. Пожилая яга с дочкой знают толк во врачевании, — Юрий поднимает ко мне голову и укоризненно сопит, — меня, однако, сильно огорчил твой побег. Сама же говорила, что вы теперь моё стадо, а потом взяла и сбежала.

— Да уж, верх неприличия сматываться тайком, без всяких объяснений, — поддакивает Юрию Мышеловчик, — я чуть с ума не сошёл, когда проснулся, а тебя нет.

— Прости, — говорю я Юрию и поворачиваюсь извиниться перед Мышеловчиком, но тот уже скрылся из виду, засев у меня на макушке, — и ты меня прости, Мышеловчик. Зря я не взяла тебя с собой.

— Ещё как зря. — Мышеловчик свешивается мне на морду, и я вдыхаю знакомый запах пыли вперемешку с землистыми нотками мускуса.

— Вечно я совершаю одну и ту же ошибку. Тебя, Мышеловчик, бросила, Мамочку, Сашу… — у меня в горле разрастается шершавый ком, — и вот что с Сашей случилось… а всё из-за меня, он…

— Ну, будет нюни распускать. — Мышеловчик уже у меня на морде, и, чтобы смотреть на него, приходится скашивать глаза к переносице. — Выживет твой человечий мальчик, не сомневайся. Ну-ка, прислушайся.

Я настораживаю уши и задерживаю дыхание, но ничего особенного не улавливаю.

— К чему? — шепчу я.

Мышеловчик разочарованно качает головой:

— А я-то думал, ты выучилась хорошенько слушать.

Я хмурюсь и повожу ушами по сторонам. Слышу спокойное дыхание Юрия, слышу, как на крыше Блакистон чистит перья, слышу скрип половиц в горнице, слышу, как вблизи избушки журчит речка. Слышу, как шепчутся ветви деревьев, как белка стремглав взбегает по стволу, царапая коготками толстую кору. Я чую запах Ивана где-то во тьме под деревьями, слышу, как его лапа нетерпеливо корябает дёрн. Других звуков вроде бы нет.

— А ты? — спрашиваю я. — Что такого особенного слышишь ты?

— Избушку, — цыкает Мышеловчик, — избушка пытается заговорить с тобой.

Я поднимаю голову к свесу крыши:

— Прости, я совсем тебя не слышу.

— Ну и зря! Избушка хочет кое-что рассказать тебе. — Мышеловчик снова забирается мне на голову и сворачивается вокруг моего уха. — Хочешь, буду пересказывать?

— Да, будь любезен, — соглашаюсь я.

— История правдивая, — Мышеловчик поудобнее зарывается в мой густой мех, — как избушка со старухой-ягой спасли одну жизнь.

— Взаправду спасли? — В груди у меня вспыхивает надежда, что избушка с Валентиной сумеют спасти и Сашу тоже.

— А то! — Мышеловчик легонько прикусывает мне ухо. — А теперь веди себя прилично и слушай.

ИЗБУШКА ЯГИ И ДУША РЫБАКА

Давно ль это было, недавно ли, а помер один рыбак. Полетела душа его через лес, привлечённая огоньками черепов в тыне, что избу яги окружал. Распахнула ему избушка дверь, и видит он: в горнице очаг жарко пылает и души хладных мертвецов толпятся.

— Помер ты, — заулыбалась рыбаку яга, — и сюда пришёл, чтобы жизнь свою вспомнить и решить, хорошо ль ты её прожил, прежде чем к звёздам уйдёшь, отколь ты в этот мир явился.

Протянула яга рыбаку ковшик кваса, тягучего да тёмного, миску супа перед ним поставила, сытного да ароматного.

Шли в избушку и другие души мёртвых, у очага рассаживались и ели-пили, пока не отогревались. Слушала избушка рассказы их, как они жизни свои прожили, на ус наматывала.

И рыбак свою жизнь рассказал. Детство с болью в сердце вспомнил, а когда заговорил о жизни своей рыбачьей да как по морю плавал, загорелись-засветились глаза его, замолкли разом другие души и давай слушать его. Говорил рыбак про небеса ясные, бездонные, про воды тёмные, переменчивые, что на каждый поцелуй ветра отзываются. Говорил про волны высокие, про зыби да шторма, что лик морской морщат да комкают, про пену белоснежную, на гребнях волн закипающую. Говорил про чудищ невиданных, про тайны, морем хранимые, да про приключения свои увлекательные.

Заслушалась избушка, зачаровалась. В такое возбуждение великое пришла, что, не в силах сладить с ним, вскочила на ножки свои курьи и ну бежать из лесу к морю-океану — тоже ей приключений захотелось.

— А ну, стой! — кричала избушке яга и помелом по балкам её колотила. — Мы мёртвых проводить к звёздам должны!

— А ну, стой! — кричали избушке души мёртвых. — Нам к звёздам пора отправляться!

А рыбак знай себе рассказывал истории — о волнах заговорённых, о сокровищах, золотым блеском сияющих, о чудищах диковинных, что в глубинах морских сами собой светятся.

Добежала избушка до моря Сурового. Кинулась с разбегу в прибой, да как припустит, и так глубоко забежала, что вода морская сквозь пол и стенки внутрь полилась.

— А ну, стой! — истошно кричала яга. — Мы ж плавать не обучены!

— А ну, стой! — истошно кричали души мёртвых. — Не хотим в пучине морской сгинуть, как духи русалок.

А рыбак знай себе рассказывал свои истории о городах затонувших да островах затерянных, о рыбинах, что из воды до самых звёзд допрыгивают. Избушка всё шустрей по волнам плыла, пока далёко в море открытое не заплыла. Даже парус себе отрастила из листа зелёного да широкого, надувался тот парус ветром и всё дальше в пустыню морскую избушку увлекал.

Вздыхала яга на самовольство избушкино, да делать нечего, уселась она и давай мозговать, как поступить. И поняла она, что такие яркие и жизни полные истории лишь тот рассказать может, кто совсем недавно умер — так недавно, что ещё спасти не поздно.

— Изба! — загремела яга страшным голосом. — Вижу, не дозрел рыбак к звёздам отправляться. Ну-ка, к берегу греби, да поживее. Найти его тело мёртвое надо да с душой его воссоединить.

Пригорюнилась избушка, глубже в воду осела, но послушалась веленья яги и к берегу погребла. Как не спасти жизнь человеческую, если можно? Доплыла избушка до берега, от воды морской отряхнулась хорошенько и в лес побежала. Бежала-бежала, пока тело рыбака не нашла, всё изломанное да обожжённое, у логовища Змея брошенное.

Схватила яга душу рыбака и припустила с ней к телу его мёртвому.

— А ну, в тело ступай! — приказывает, да так повелительно, что не посмел рыбак ослушаться. Влезла душа его назад в своё тело, вздохнул он, и ворвался воздух жизни в лёгкие его бездыханные.

Обожгла боль страшная рыбаку руки-ноги, впилась в тело его израненное. Но яга перевязала ему раны, отварами трав целительных напоила, чтобы боль унять, еду-питьё оставила, чтобы силы подкреплял, пока выздоравливает. Потом вернулась яга в избушку души мёртвых заждавшиеся с миром к звёздам проводить.

А избушка улыбнулась рыбаку, довольная, что жизнь ему спасла, да и пошла неспешно назад в лес. Но не удержалась и взгляд прощальный вдаль бросила, где море-океан за краем леса колышется. И поклялась себе избушка, что сама когда-нибудь пустится в приключения по волнам его гулливым.

Мышеловчик заканчивает свою историю, а из избушки, кутаясь в шаль, выходит Елена:

— Саше уже намного лучше. Его душа вернулась в тело, и он дышит. — Я облегчённо перевожу дух, между тем Елена продолжает: — Но он ещё без сознания, дышит еле-еле и сильно обморожен.

Обморожен. Года не проходит, чтобы кто-нибудь в деревне от обморожения не лишился пальцев на руках или ногах — а бывает, что ноги или руки целиком. Никогда не прощу себе, если из-за меня с Сашей случится такое. Я вскакиваю на лапы, подгоняемая желанием немедленно помочь Саше хоть чем-нибудь, но что я могу сделать?

— Ой, лучше уж сиди, как сидишь, — опасливо говорит Елена, заметив, что крыльцо подо мной трещит и прогибается, — избушка подвезёт нас поближе к деревне, ну, так, чтобы нас никто не заметил, но чтобы матушке было недалеко везти Сашу к твоей Мамочке. Анатолий как раз оставил нам свои сани вместе с собаками. Мы уж позаботимся, чтобы Саша благополучно перенёс дорогу. Матушка говорит, что во врачевании твоя Мамочка побольше её смыслит и Саше полезней очнуться дома, рядом с родными, чем в избушке среди нас, жутких ведьм. — Елена делано смеётся, но не может скрыть тревоги. Наверное, по сравнению с мертвецом Саше и правда «намного лучше», но понятно, что он всё ещё в смертельной опасности.

Избушка подхватывается и, переваливаясь, поднимается на ноги, Мышеловчик выпрыгивает из окна мне на спину.

— Человечий мальчишка совсем плох, — стрекочет он мне на ухо, — вот старуха-яга и хочет отвезти его к Мамочке.

Избушка поворачивается к лесу задом, но краем глаза я успеваю заметить, как из густой тени выходит Иван. Отливающие золотом глаза сверлят меня, и я разом вспоминаю про огненных драконов, проклятия, заколдованные деревья и заветные желания.

В голове, точно сосновая ветка от искры, вспыхивает идея.

— Стой! — кричу я избушке и бегу к ступенькам крыльца, хотя она уже высоко поднялась над деревьями.

— В чём дело? — хором вскрикивают Елена и Мышеловчик.

— Мне нельзя в деревню! — кричу я.

— Это ещё почему? — Мышеловчик свешивается с моей головы и заглядывает мне в глаза.

— Потом объясню, времени нет. Пожалуйста, высади меня, и всё. — Я умоляюще гляжу на крышу избушки и облегчённо вздыхаю, когда та, раскачиваясь, приседает, чтобы дать мне спрыгнуть на берег речки.

Юрий сползает с крыльца по ступенькам и неуклюже приземляется рядом со мной.

— Не вздумай бросить меня ещё раз, — твёрдо заявляет Юрий. — Мы одно стадо, не забыла?

Я смотрю в его огромные карие глаза, и до меня наконец-то доходит, что для него быть со своим стадом так же важно, как для меня быть со своей семьёй. Стоило мне понять, что Мамочка и Саша — это моя семья, и у меня сразу появились дом и место в жизни. Теперь я понимаю, что Юрий ищет для себя то же самое.

— Так вы с нами не едете? — Елена переводит вопросительный взгляд с меня на Юрия и Мышеловчика.

Я мотаю головой и пячусь, при всём желании не в силах объяснить ей, что к чему.

— Так тому и быть, — кивает Елена, — кажется, я поняла. В деревне вы не сможете помочь. — Она облокачивается на перила крыльца. — Придумала! Мы высадим матушку с Сашей и сразу побежим вас искать. Как думаешь, изба?

Прежде чем рвануть с места, избушка кивает. Филин Блакистон слетает с дымовой трубы на ветку позади нас. Елена машет нам с крыльца, и избушка, разогнавшись, исчезает в ночи. Я смотрю ей вслед и всеми фибрами души надеюсь, что в следующий раз увижу Сашу уже не призраком, а живым и невредимым человеком.

— Не пора ли тебе объяснить, что вообще происходит? — Мышеловчик требовательно прикусывает мне ухо, я вздрагиваю.

— Хватит кусать меня за уши! — рычу я.

— Ничего я не кусаю, — ворчит Мышеловчик, — мои учтивые покусывания имеют целью привлечь твоё внимание.

— Волк! — взвизгивает Юрий и резво отпрыгивает назад.

— Всё в порядке, он свой. — Я встаю между Юрием и Иваном, который приближается к нам, скалясь во все зубы.

— Знакомься, Юрий, это Иван. Он не тронет тебя. — Я пристально смотрю в глаза Ивану, чтобы дать ему понять, что не позволю ему наброситься на Юрия. Я даже воинственно расправляю плечи, но на четвереньках я лишь ненамного выше рослого Ивана.

— Он же волк, — взвизгивает Юрий. — Волк!

— И он в нашем стаде, — успокаиваю я Юрия, надеясь, что на него подействует заветное слово «стадо». — Смотри: я, ты, Мышеловчик, Блакистон и Иван — мы все теперь одно стадо.

Юрий по очереди оглядывает нас и поднимает голову.

— Мы теперь одно стадо? — с надеждой повторяет он.

В глазах Ивана вспыхивают огоньки, когда он в согласии наклоняет голову:

— Я вступаю в ваше стадо, и мы вместе сразимся со Змеем.

— Сразимся со Змеем? — Мышеловчик сбегает вниз по моей морде и впивается в меня взглядом. — Со Змеем Горынычем, что ли? С огненным драконом?

Я переминаюсь с лапы на лапу, вдруг усомнившись в своей затее. На крыльце избушки она казалась мне более разумной.

— Может, сражаться с ним и не придётся. Мне просто надо пройти мимо него. Иван говорит, Змей сторожит Липовое дерево. А оно может исполнять желания. И если я проберусь к нему…

— Тогда она попросит снова сделать её человеком, — перебивает Иван, в нетерпении топорща шерсть. — Ну что, пошли? Путь до Огнепылкого вулкана неблизкий.

— Трудное это дело, с огненным драконом сражаться, к тому же очень опасное. Даже для такого отменного охотника, как я. — Мышеловчик разглядывает в лунном свете свои коготки. — Ты точно уверена, что хочешь с ним схлестнуться? Внутри-то ты ещё человек, даром что сейчас в медвежьей шкуре щеголяешь.

— Теперь у меня есть желание поважнее, чем снова стать человеком. — Я оглядываюсь в сторону, куда побежала избушка, и думаю о Саше. Он должен выздороветь — вот что самое главное. Ведь он часть моей семьи, моего стада, моего дома. Я бросила его на произвол судьбы у берега Серебрянки, и сейчас я должна всё исправить. — Я попрошу у дерева, чтобы Саша исцелился.

— Что угодно проси, но сначала надо убить Змея. — Иван делает несколько шагов к северу и, оглянувшись на нас, рычит: — За мной, моё стадо, ночь уже на исходе!

Я скачками следую за ним, а душу сверлит тревога — за Сашу, да и за моих спутников. Я знаю, что драконы — очень опасные твари, и не хочу, чтобы кто-то пострадал от Змея.

— А где твоё прежнее стадо? — спрашиваю я Юрия, прикидывая про себя, получится ли вернуть его к сородичам ещё до того, как мы вступим в бой со Змеем.

— Прогнали они меня, не хотят больше видеть, — буркает Юрий. — Молодых самцов всегда весной прогоняют из стада.

— А куда они деваются?

— Кто-то в одиночку бродит. Другие по трое-четверо в стадо сбиваются.

— Может, тебе лучше прибиться к молодым сородичам?

— Ну уж нет. Теперь вы моё стадо, — с гордостью заявляет Юрий, — ты сама так сказала.

— Тоже мне, стадо, — тяжело вздыхаю я, — а если я не желаю, чтобы ты из-за меня пострадал от огненного дракона?

— Стадо всегда вместе держится, особенно при опасности, — Юрий поскальзывается на грязи, — увидишь, я тебе пригожусь.

— Прав он, сыть эта волчья, — рычит Иван, — каждый в стае может пригодиться.

— Но Юрий ещё совсем молоденький лось! — возражаю я хмуро, вся в тревогах. — А Мышеловчик и вовсе лишь маленькая домашняя ласка.

— Но с исключительными охотничьими качествами, — верещит мне в ухо Мышеловчик.

— Знаем-знаем, ты сильный, отважный, несокрушимый, но убей, не пойму, чем ты, Мышеловчик, пригодишься в схватке с огненным драконом, — качаю я головой, — если я не знаю, что сама собираюсь делать.

— Много лет назад меня позвали сражаться в очень странную стаю. — Иван замедляет бег, поравнявшись со мной и Юрием, переходит на шаг. — Сильно я сомневался, хватит ли силёнок этой стае, особенно речному раку, но ничего, все вместе мы сразили Великана Бессмертного.

— Слышали мы эту историю, — стрекочет Мышеловчик, — а ты, девочка человечья, помнишь? Анатолий её рассказывал четыре-пять вёсен тому назад.

Я улыбаюсь, что Мышеловчик всё ещё называет меня человечьей девочкой, хотя я уже вся как есть медведь. Я пробую вспомнить истории про Великана Бессмертного. По мне, так они самые неправдоподобные из всего, что рассказывал Анатолий, и, как ни любила я их слушать, никогда по-настоящему не верила, чтобы в Снежном лесу лютовал злодей, к тому же несокрушимый.

— Хочешь ещё раз послушать эту историю? — интересуется Иван.

— С удовольствием, — киваю я. Под шерстью по телу разливается приятное тепло, потому что неважно, правдива эта сказка или нет, и неважно, что ждёт нас впереди, но момент сейчас особенный: Иван, Юрий, Мышеловчик и Блакистон собрались вместе, чтобы помочь мне, и это делает меня частью целого, команды. Словно я теперь своя.

Рядом со мной идут Юрий и Иван, вокруг моего уха колечком обернулся Мышеловчик, над нами парит Блакистон, а рядом журчит речка, и в темноте перешёптываются деревья — от всего этого я остро ощущаю свою принадлежность к стаду Юрия, к волчьей стае Ивана и даже к волшебному лесу вокруг нас.

— Так и быть, слушайте. — Иван зычно прочищает горло и начинает: — Давно ль это было, недавно ли…

БЕССМЕРТНЫЙ ВЕЛИКАН

Давно ль это было, недавно ли, а только явился в Снежный лес Великан Бессмертный. Ростом выше деревьев, статью крепче скал твердокаменных, чёрствостью да бездушием хуже морозов лютых. От дыхания его зловонного птицы замертво с неба падали. Пожирал он волков без счёта, как ягоду лесную, черепа их, как косточки, разгрызал да выплёвывал. Как наестся, берёзки молодые заламывал да в зубах своих гнилых стволами их белоснежными ковырялся. А чтоб жажду утолить, столько воды из речки выхлёбывал, что рыба на мелководье билась-задыхалась, а раки речные до самого моря-океана отползали.

В то время жила в Снежном лесу великая воительница Настасья. И так сердце её кровью обливалось от разоренья, Великаном чинимого, что поклялась она прогнать его из лесу. Но сначала отправилась Настасья в самую глухую чащу лесную просить у яги совета, как Великана извести.

— Злодей душу свою запрятал, — молвила яга, — да так глубоко, что жить может вечно. А без души перестал он понимать, что твари живые чувствуют, оттого себялюбивым стал да жестоким без меры. И до тех пор не унять его, пока он с душой своей вновь не воссоединится да к звёздам не отправится. Сейчас душа его в яйце сокрыта, а то яйцо в утке, а та утка в зайце, а заяц тот заперт в сундуке железном, а сундук тот зарыт под Дубом Могучим на острове Буяне. А остров Буян далече, за краем мира, и ещё дальше, за звездой Полярной.

Послушала ягу Настасья, поняла, что без помощников верных не управится. Попросила она помощи у самого могучего на весь лес существа — Царицы-Медведицы. Попросила помощи у самого быстроногого на весь лес существа — серого волка, у самого высоко летающего на весь лес существа — орла золотого да у рака речного с клешнями толстыми да вострыми, что до дна самого моря глубокого донырнуть мог.

Встретили они на берегах Зелёной бухты рыбака, и захотел он помочь им. Поплыли они на корабле его рыбачьем за самый край мира, за звезду Полярную, к острову Буяну пристали. Собрала Царица-Медведица силу свою огромную, с корнем Дуб Могучий из земли вырвала, сундук железный из-под земли вырыла. Лапой сильной ударила, замок с сундука сбила, а из сундука заяц выскочил, как ветер быстрый. Серый волк, что быстрей ветра бегал, погнался за зайцем, поймал да на части разорвал. Вылетела из зайца утка, под самые небеса взлетела, но орёл золотой ещё выше летал, настиг он утку в поднебесье, схватил когтями своими крепкими. Выпало из утки яйцо, кануло на дно моря-океана. Да только рак клешнястый ещё глубже нырял. Вытащил он яйцо со дна морского и в клешнях Настасье принёс.

Привёз их рыбак назад в бухту Зелёную. Привязала Настасья яйцо к стреле своей крепко-накрепко и в засаду села. Как показался Бессмертный Великан, подняла Настасья лук, прицелилась и тетиву тугую спустила. Угодила стрела, рукой её метко пущенная, прямо в лоб Великану, а яйцо вдребезги разбилось. Вытекла из скорлупы душа Великана, в глаза ему залилась, и рухнул он на колени от чувств, его переполнивших.

Услышали яга с избушкой в чаще своей глухой, как Великан Бессмертный на колени бухнулся, поспешили к нему. А как избушка до Великана добежала, вышла на крыльцо яга, взяла Великана за руку и в горницу повела. Накормила-напоила его, окаянного, рассказ о жизни его поганой выслушала и под танцы к звёздам спровадила. Обрёл Великан покой и никогда больше живность Снежного леса не тревожил.

Мы много часов идём на север, небо потихоньку светлеет, и под хор утренних голосов занимается день. В приземистых кустарниках чирикают воробьи, от речки посвистывает зимородок, в кронах деревьев щебечут зяблики. Раньше музыка просыпающегося леса всегда наполняла меня радостью, но этим утром я могу думать только о Саше.

Где он сейчас? Вдруг всё ещё на грани жизни и смерти? Должно быть, Валентина уже довезла Сашу на санках до Мамочки. Наверное, он уже очнулся, весь обложенный целебными примочками. А вдруг ещё без сознания и обморозился до смерти? Вдруг его призрак то влетает, то вылетает из неподвижного тела?

Ноги у меня подгибаются, я спотыкаюсь о густые заросли можжевельника.

— Что с тобой, человечья девочка? — Прикорнувший у меня за ухом Мышеловчик свешивается вниз и заглядывает мне в глаза.

— Устала и за Сашу боюсь. — Я вглядываюсь в горизонт, надеясь высмотреть клубы дыма над Огнепылким вулканом, но высокие берёзы заслоняют обзор. — Сколько ещё идти до Липового дерева?

— Два-три дня пути, — отвечает Иван.

— Дня? — От ужаса лес у меня в глазах мельтешит и кружится. — Саше прямо сейчас нужна помощь! Вдруг я не успею спасти его? И он… — На глаза набегают слёзы.

— Соберись! — рявкает Иван. — Не на прогулку идём, с драконом огненным биться. Охи-ахи твои тут не помогут.

Я прибавляю шагу. Прав Иван. Пора сосредоточиться и придумать, как пробраться к Липовому дереву мимо Змея. А Саша сейчас в надёжных руках Валентины и Ма… Я хмурюсь, пытаясь вспомнить её имя.

— Ма… — произношу я вслух, надеясь, что имя всплывёт в памяти, но тщетно, оно не вспоминается. Я рычу от отчаяния.

— Что с тобой? — спрашивает Юрий.

— Не могу вспомнить, как её зовут… Ну, женщину, с которой мы живём.

Я пробую вспомнить, как она выглядит, но в голове непроглядный туман.

— Мамочку, что ли? — взвизгивает Мышеловчик, и в тот же миг её облик, чёткий и ясный, врывается в мои затуманенные мозги. Её сильные заботливые руки, спокойный голос, аромат липового цвета.

— Ну да, Мамочка. — Я облегчённо перевожу дух, но под ложечкой что-то больно давит. Как я могла забыть Мамочку?

— Гляжу, ты сильно устала. — Мышеловчик озабоченно заглядывает мне в левый глаз. — Ты когда в последний раз спала? А ела?

Я напрягаю память. Ах да, я спала в медвежьей пещере и тогда-то вся превратилась в медведя. Неужели это было только вчера? Столько всего произошло, что кажется, будто это было целую жизнь тому назад. Помнится, бабушка предупреждала меня, что в медвежьем облике человеческие воспоминания скоро исчезнут, и холодок страха пробирает меня под густой шерстью. Но ещё и суток не прошло с тех пор, как я стала медведем! Нет, я не могу забыть свою человеческую жизнь. А вдруг могу?

— Надо сделать привал и отдохнуть, — решительно заявляет Мышеловчик. — Хочешь, мышку тебе поймаю? Или лучше кролика?

— Я в порядке. Не будем останавливаться!

Я ещё прибавляю шагу, желая как можно быстрее дойти до Липового дерева. Мысленно представляю Сашу, его высокую фигуру с длинными, как у цапли, ногами, его непослушные, торчащие во все стороны вихры. Пытаюсь впечатать в память его облик, чтобы не забыть его. Я должна помнить его, пока мы не дойдём до Огнепылкого вулкана, иначе как я попрошу Липовое дерево спасти его? А когда спасу Сашу, не попросить ли Липовое дерево, чтобы оно спасло и меня?

Над лесом встаёт солнце. Деревья обступают нас со всех сторон, и, не видя горизонта, я лишь теряюсь в догадках, далеко ли нам ещё идти. В голове лениво плещутся мысли о Саше, и я так выбилась из сил, что почти засыпаю на ходу.

— Избушка яги! — вскрикивают в унисон трое снегирей и, мгновенно снявшись с веток, уносятся в чащу. Земля содрогается от топота огромных куриных лап, и в следующий миг нас накрывает громадная тень. Меня прошибает страх, не несёт ли избушка страшные вести о Саше.

Между тем куриная нога высоко поднимается, растопыривает когтистые пальцы и, прежде чем я успеваю опомниться, стремительно опускается на меня, хватает за бока и переносит на крыльцо.

Пока я силюсь встать на лапы, слева от меня оказывается Иван, справа — подвывающий Юрий. Блакистон плавно перелетает на крышу избушки, Мышеловчик плывёт над оградкой крыльца и что-то без остановки стрекочет, но я не могу разобрать ни слова в его скороговорке.

— Привет, Янка, привет, Юрий, — машет нам Елена.

— Как Саша? — вопрос слетает с языка раньше, чем я успеваю сообразить, что Елена не понимает медвежьего языка.

— Ты, наверное, о Саше? — Елена подходит ко мне, опасливо косясь на Ивана. — Мы высадили их с матушкой у деревни, и она повезла его на санках к твоей Мамочке. Он… — голос Елены запинается, — он дышит через раз, а обмороженные места потемнели, сколько матушка ни смазывала их кроличьим жиром. Выглядят они неважно. Крепись, Янка, — она кладёт руку мне на спину, — верь, твоя Мамочка сумеет помочь ему.

Однако я не слышу в её словах уверенности. Вина и отчаяние с новой силой наваливаются на меня. Но желание спасти Сашу гонит меня вперёд. Надо спешить!

— Избушка, — я поворачиваюсь к передней двери, — отвезёшь нас к Огнепылкому вулкану? А я отыщу Липовое дерево и попрошу его спасти моего друга.

Я затаив дыхание жду ответа. Избушка добежит до вулкана куда быстрее, чем я на своих лапах. А чем быстрее я окажусь там, тем больше шансов спасти Сашу.

Избушка кивает и вскакивает, отчего нас отбрасывает к оградке крыльца. А избушка уже поспешает вдоль речки, с каждым шагом прибавляя ходу.

— Спасибо тебе! — во всю медвежью глотку рокочу я распахнутым окошкам и улыбающейся — как это она умудряется? — двери. Будь моя воля, так бы и схватила избушку в объятия.

— Эй! Куда это ты припустила? — недоумевающе кричит избушке Елена.

Куриные ножки удлиняются, поднимают нас над верхушками деревьев, и перед нами открывается горизонт, в северо-восточной стороне над густой чёрной тучей дрожит яркое оранжевое марево.

— Это мы к вулкану едем? — спрашивает Елена. — К Огнепылкому?

Избушка включает спринтерскую скорость, отчего Юрий вновь скользит по крыльцу.

— С чего тебе вздумалось соваться в самое… ой! — вскрикивает Елена, её глаза изумлённо распахиваются. Она поворачивается ко мне: — Ты хочешь найти Липовое дерево? То, что возле Огнепылкого вулкана, да? Ой, я столько историй о нём слышала — говорят, на его ветках вылупляются птички точь-в-точь как на других деревьях листочки, и ещё оно исполняет желания. Ты хочешь о чём-то попросить его? — Елена заглядывает мне в глаза. — О Саше? — И, радуясь догадке, хлопает в ладоши.

Я киваю, Елена от избытка чувств бросается мне на шею.

— Ну ты голова! Уверена, дерево поможет ему. Говорят, в одной его почечке колдовской силы больше, чем у тысячи избушек на курьих ножках!

Избушка с разбегу плюхается в речку, с головы до ног обдав Елену ледяными брызгами. От неожиданности та вскрикивает, потом смеётся и стряхивает с шали капли воды.

— Я это не в обиду тебе сказала, — Елена поднимает глаза к крыше и для убедительности мотает головой, — так в Книге яги написано. И написано, что самая первая избушка яги выросла из ползучего корня Липового дерева. Значит, оно приходится тебе прапрапрародителем или вроде того, чуешь? Тут замешано одно и то же колдовство.

Избушка в знак извинения наклоняет свесы крыши, затем настежь распахивает переднюю дверь, выпуская из горницы волны жара от очага, чтобы дать Елене обсушиться.

— Всегда мечтала увидеть Липовое дерево, — глаза у Елены блестят, — я столько всего про него прочитала и всё время матушку просила, чтобы мы сходили к нему! А она говорила, это очень опасно, потому что его сторожит огнедышащий дракон. — Елена вдруг сдвигает брови: — У тебя же есть план, как обойти Змея?

Я смущённо переминаюсь, потому что никакого плана у меня нет. Перевожу взгляд с Мышеловчика на Юрия, с Юрия на Блакистона. И чувствую, как по телу расползается липкий страх. Потом перевожу взгляд на Ивана, от его крупной фигуры веет силой и мощью.

— Как доберёмся до Огнепылкого вулкана, мы с Иваном сразимся со Змеем, а вы на это время укроетесь в избушке.

— Никудышный план, — качает головой Мышеловчик.

— Со Змеем шутки плохи, а мы с Иваном посильней вас будем, — возражаю я.

— Хватит тебе мерить силу размером мускулов и длиной клыков. Настоящая сила — материя куда более тонкая. Типа паучьих нитей. А тебе, чтобы Змея побороть, целая паутина такой силы нужна, — наставительно говорит Мышеловчик. — Мы все и есть твоя паутина, — обернувшись вокруг себя, он широким жестом указывает на остальных.

— Как жаль, что я не понимаю вас, — Елена по очереди оглядывает нас, — не знаю, какой там у вас план, но, может, и я на что сгожусь? И избушка. Она хоть и молоденькая, но сметливая. Доставит к вулкану в целости и сохранности, а потом обратно привезёт. Правда же, избушка?

Избушка на радостях выпрыгивает из воды, с громким плеском плюхается обратно и прытко перебирает по дну лапами, вздымая феерическую тучу брызг, от которой у нас над головами расцветает радуга.

— Красота-то какая! — Елена смеётся и хлопает в ладоши.

— Ну что, человечья девочка? — стрекочет Мышеловчик. — Будешь умницей, примешь всю как есть нашу помощь? Можешь просто кивнуть.

Я уже готова согласиться, но тревоги снова набрасываются на меня безжалостным роем голодного комарья.

— А вдруг кто-то из вас пострадает? — шёпотом выдавливаю я. — И это тоже будет на моей совести. Как Саша.

Мышеловчик прикусывает мне ухо:

— Не сомневайся, ещё как пострадаем, если помощи нашей не примешь.

Избушка на ходу раскачивается, и в такт ей я колеблюсь телом и душой. Мышеловчик прав. Я только всё испортила, когда не приняла помощь от Мамочки и Саши, да ещё и обидела их. Нельзя снова повторить ту же ошибку.

— Ладно, — я с трудом поднимаю тяжёлую от тревог голову, — сразимся все вместе. — Стоит мне кивнуть, как огромный камень скатывается с души и мне в тысячу раз легчает.

Я улыбаюсь. Избушка мчит нас к вулкану, и там моё стадо поможет мне придумать, как обойти Змея, и я попрошу Липовое дерево спасти Сашу — а может, заодно и меня. Потом вернусь домой и больше никогда не покину свою семью.

Избушка переходит на ровный галоп, и у меня от усталости слипаются глаза. Я потягиваюсь, вбираю в грудь холодный воздух и трясу головой, чтобы прогнать сонливость.

— Надо составить план, — я смотрю на Ивана, тот сидит, вперив полный свирепой решимости взгляд в зарево вулкана, — будь добр, расскажи всё, что знаешь о Змее.

— Сначала отдых, потом план. — Иван зевает.

Из избушки выходит Елена, неся заставленный блюдами поднос.

— Проголодались? — спрашивает она, и в ответ мой желудок разражается таким громким урчанием, что Мышеловчик в испуге прыскает с моей головы. — И ещё я нашла вот это, — Елена протягивает мне горшочек, источающий почти такой же аромат, как Мамочкин бальзам из пчелиного воска и настоя на семенах сандалового дерева, — смажем твои раны. — Елена показывает на отметины волчьих клыков и когтей у меня на спине.

Я благодарно улыбаюсь. Добротой она напоминает мне Сашу и Мамочку. Мою семью. Теперь я точно знаю, что они мне семья, и хочу только одного — всё исправить и поскорей вернуться к ним.

Елена ставит перед Юрием тазик с зеленью, Мышеловчику с Блакистоном она припасла тарелки с копчёным лососем, а Ивану пододвигает большое блюдо с тушёным мясом. Иван брезгливо отворачивает морду и ворчит, что привык сам ловить себе добычу. Елена осторожно втирает мне в раны бальзам, потом снова идёт в горницу и возвращается с двумя большими мисками супа для нас с ней. Садится рядом и ложкой ест суп, а я нерешительно смотрю на свою миску, не зная, как есть суп, не нарушая приличий. Но от божественного аромата моя морда нетерпеливо подёргивается, и спустя миг мой язык, не повинуясь разуму, уже жадно лакает из миски. Суп брызгает мне на шерсть, остатки проливаются от неудачной попытки придержать миску лапой. Покончив с супом, я дочиста вылизываю морду, а внутри вся корчусь от смущения.

Наевшись — кроме Ивана, так и не притронувшегося к тушёному мясу, — мы отдыхаем, любуясь проплывающими мимо пейзажами. По мере движения на север приметы весны исчезают. Снег на ветвях деревьев гуще, воздух всё холоднее. Елена выносит из горницы одеяло и, привалившись к моей меховой спине, тут же задрёмывает. Блакистон тихонько похрапывает на крыше, Мышеловчик глубоко зарылся в шерсть у меня за ухом, Юрий рядом со мной во сне хлюпает носом. Иван по-прежнему не отводит взгляд от горизонта, но глаза у него полузакрыты, и он сонно клюёт головой.

Я пробую вспомнить всё, что когда-либо слышала о Змее, в надежде найти подсказки для разумного плана. Но в мозгах плавает туман. И я боюсь забыть свою человеческую жизнь. Я заставляю себя припоминать её во всех подробностях: как мы с Мамочкой сеем в саду семена; как она своими крепкими гладкими руками заправляет мне за уши выбившиеся пряди волос; как Анатолий сидит у огня и скользит заскорузлыми пальцами по нарисованной чернилами карте. Я вспоминаю Сашу и как он улыбается мне снизу вверх из-под огромной меховой шапки, приглашая пробежаться наперегонки, как он, хохоча, скатывается со своих санок.

Я обдумываю, что сказать Липовому дереву. Но от неимоверной усталости мысли путаются, уютное посапывание друзей, мерная дробь курьих ножек по твёрдому грунту и плавное покачивание пола утягивают меня в глубокий омут сна.

Когда я просыпаюсь, в окружающей природе нет и следа весенних перемен. Ветви деревьев гнутся под тяжестью снежных шапок, речку сковывает толстая корка льда. У горизонта блёклое солнце не спеша сползает со стылого серого неба. Уже разгар дня. У Елены посинел кончик носа, наше с ней дыхание смешивается в одно большое белое облако. Я сворачиваюсь вокруг неё, чтобы согреть её, как меня в своё время согревала Царица-Медведица. Моя бабушка.

Оттого что я бросила бабушку, в душе поднимается грусть. Она ведь тоже моя семья. Но, останься я с ней в своём нынешнем медвежьем виде, я бы навсегда потеряла свою прежнюю жизнь. Даже воспоминания о ней. А они-то делают меня той, кто я есть… Но ведь и бабушкино воспитание сделало меня той, кто я есть. Я окончательно запутываюсь и хмурюсь всей мордой.

Я гоню прочь противоречивые мысли и пробую сосредоточиться на том, в чём уверена. Я должна спасти Сашу. А вдруг его жизнь угасает, как сейчас у меня на глазах угасает день? Я вскакиваю и вглядываюсь в горизонт, пытаясь сообразить, сколько ещё идти до вулкана.

Впереди уже виден край Снежного леса. Речка Серебрянка впадает в лежащую полумесяцем и затянутую толстым зеленоватым льдом бухту, а дальше до самого горизонта синеет море-океан, местами ещё заляпанный сгустками ослепительно-белого снега.

На востоке между землёй и океаном высится вулкан, его вершина теряется в густой мгле. Сквозь неё пробиваются языки пламени, снопами рассыпаются оранжевые и жёлтые искры. Я поднимаю глаза к крыше избушки и вдруг понимаю, что она вся из дерева и от любой искры рискует загореться как спичка.

— Как нам пробраться к Липовому дереву, чтобы вулкан не спалил нас? — шепчу я.

Елена потягивается и спросонья трёт глаза. Потом глядит вдаль:

— Мы уже у Сурового моря! Ещё чуть-чуть вдоль берега, и мы достигнем вулкана, — довольно улыбается она и кладёт руку мне на спину.

Избушка спрыгивает на ледяную корку речки, курьи ножки скользят и разъезжаются, я пугаюсь, как бы она, потеряв равновесие, не завалилась на бок. Юрий визжит, съезжая к самому краю крыльца, Мышеловчика отбрасывает назад, и он сильнее вцепляется коготками мне в ухо.

Оглушительный скрежет, толчок, избушка рывком выпрямляется и плавно скользит по льду Зелёной бухты.

— Что это там? — Елена разглядывает тёмные очертания чего-то большого у противоположного края бухты. По мере нашего приближения оно разрастается в целую громаду, и, когда её форма приобретает чёткость, меня пробирает радостная дрожь — умница избушка придумала, как доставить нас к Огнепылкому вулкану, не подпалившись в его пламени!

— Мышеловчик, ау, — я мотаю головой, чтобы он снова не заснул, — посмотри, какой корабль!

— Ну вижу, — Мышеловчик снова свешивается с моей головы и довольно ухмыляется, — сказала же девчонка-яга, что избушка доставит нас в целости и невредимости. Ясно, что к вулкану безопасней подплыть, чем чесать по суше!

Я улыбаюсь, потому что Мышеловчик снова прав — что, как не ледяная вода, лучше всего убережёт нас с избушкой от пламенных «приветов» Огнепылкого вулкана? Корабль всё ближе, и я восхищённо разглядываю его. Он и правда громадина: на палубах без труда рассядутся штук пять избушек.

Высоченные выбеленные инеем мачты упираются в небо, длинный заострённый нос посверкивает звездчатыми наледями.

— Замёрзший корабль! — Елена в восторге хлопает в ладоши. — Анатолий о таком рассказывал! — она поворачивается ко мне, глаза сияют, как лёд на палубе. — Ты же знаешь эту историю?

Я мотаю головой. Саму историю я помню, но всегда считала, что это чистая выдумка и правды в ней ни на грош. Но сейчас, похоже, мне не мешает снова послушать её.

Елена подбирает с крыльца одеяло, поплотнее закутывается и, пока избушка преодолевает последний отрезок пути до сверкающего инеем корабля, начинает рассказ, как это обычно делает Анатолий: «Давно ль это было, недавно ли…»

ЛЕТУЧИЙ КОРАБЛЬ

Давно ль это было, недавно ли, а только бороздили небо корабли летучие. Служили им крыльями фантазии заоблачные да вера в чудеса бездонная. Жадные до приключений, гуляли они привольно на просторах небес лазоревых, как киты на просторах морских.

Но с годами теряло воображение высоту свою заоблачную, а вера — глубину свою бездонную, пока не стали они большой редкостью, а корабли летучие один за другим морю сдались — одни торговыми судами сделались, другие людей по морю-океану возить взялись, третьи на службу военную подались. Были и те, что в пучину морскую ушли, сиренам да змеям морским приют дали, но таких было совсем мало.

Вскоре всего один летучий корабль остался, а капитана его юного Кощеем звали. Сотню лет по небесам летал, по-над облаками скользил, едва верхушек их курчавых касаясь, пока весь не изморщинился да не поседел, как море бушующее, белой пеной закипающее. Угасала помаленьку жизнь Кощея. И обуяла его грусть-тоска жестокая, что не дано ему жизнью жить вечной, на корабле по небу летаючи.

И придумал Кощей уловку хитроумную. Улетел за край мира да за звезду Полярную, дальше которой один только остров Буян и есть. Там и спрятал он душу свою, глубоко под корнями Дуба Могучего закопал, и руки потирал, что заживёт жизнью вечной, по небу на корабле своём летаючи.

Следом за душой Кощей имени своего лишился и звался с тех пор Бессмертным Великаном. А потом потерял дар воображения безбрежного и веру в чудеса несокрушимую, что корабль его на лету держали. Свалился летучий корабль в море Суровое, брызги столбами взметнул, а Великан впал в ярость великую да тоску чёрную, переломил он грот-мачту толстенную и вихрем в лес Снежный умчался, а корабль бросил по воле волн болтаться.

Дрейфовал он, дрейфовал, одинокий и заброшенный, пока рыбакам на глаза не попался. Забрались рыбаки на борт всей артелью, грот-мачту починили, носовую мачту поправили, лебёдку для сетей рыболовных поставили. Получилось у них судно рыболовное, как нельзя лучшее. Ходили рыбаки по морю Суровому от Востока Тихого до Запада Штормистого, рыбу промышляли, капусту морскую да краба клешнястого.

В заботах, как побольше улова в сети свои набрать, ни на фантазии их не хватало, ни на веру в чудеса, и оттого корабль их больше в небо не взлетал да по-над облаками не плавал.

Долго ли, коротко ли, а полюбил один из рыбаков девушку прекрасную, что на берегу бухты Зелёной ему встретилась. Взлетело его сердце влюблённое, и почувствовал он себя таким лёгким, что впору по пене морской словно посуху гулять. На его счастье, девушка тоже его полюбила, справили они свадьбу, и подарили им рыбаки корабль свой, как нельзя лучший, а сами на прежний вернулись.

Столько любви в душах рыбака и жены его плескалось, столько воображения заоблачного да веры бездонной, что едва вышли они в море месяцем медовым нарадоваться, как взмыл их корабль под самые небеса, паруса под ветром раздул, нос острый в улыбке изогнул, на счастье их глядючи. Полетели они за край мира, да за звезду Полярную до самого острова Буяна и ещё дальше.

А как времена года семь раз сменились, пристали рыбак с женой к берегу Зелёной бухты. Пришло жене время ребёнка родить, и решили они домик себе в лесу справить. А корабль снова один-одинёшенек на волнах болтаться остался. Но прежде чем на берег сойти, начертали рыбак с женой на верхней кромке слова заветные: «Для искателей приключений, кому не занимать воображения и веры в чудеса».

Однажды зимой лютой нашёл Дед Мороз корабль тот позабытый да позаброшенный. Уселся на носу да столько мороза напустил трескучего, что замёрз корабль, весь льдом да инеем покрылся. Спит с тех пор корабль замороженный, и всё-то снится ему, что однажды поднимутся на борт его люди, фантазий да веры в чудеса исполненные, и взлетит он снова небеса бороздить бескрайние.

У края сковавшего бухту ледяного панциря избушка ловко тормозит юзом. Столько лёгкости в её размашистых движениях, столько шальной радости, даже окошки настежь распахнулись. Дай ей волю, думаю я, песню от восторга загорланит.

Замёрзший корабль возвышается над нами, переливается ослепительными ледяными блёстками. Избушка в один гигантский прыжок перепрыгивает на корабль и важно ступает по палубе. Лёд под её лапами трещит, дерево скрипит, корабль всей махиной вздрагивает, пробуждаясь к жизни.

На остром носу корабля избушка усаживается и свешивает с бортов свои курьи ножки. Те вытягиваются, пока не касаются ледяной поверхности океана. Дверь избушки расплывается широкой улыбкой, отчего свесы крыши приподнимаются и комкаются.

Громовой «кр-р-ряк!» внезапно разрывает воздух. Корабль резко подаётся вниз, а с ним проваливается в желудок моё сердце. Следует ещё один «кр-р-ряк!», потом ещё и ещё, корабль тяжело переваливается с боку на бок. Гулкие удары ритмично раскатываются где-то под нами, лёд оглушительно трещит.

Я свешиваюсь с крыльца посмотреть, откуда этот адский треск, Мышеловчик спрыгивает вниз и как угорелый мчится к поручням палубы.

— Изба ломает лапами лёд! — вопит он сквозь какофонию тресков и плесков. — Сейчас поплывём!

В следующий миг Мышеловчик снова на крыше избушки и всем своим невеликим тельцем клонится к востоку, словно налегает на огромный штурвал, способный сдвинуть корабль с места:

— Курс на Огнепылкий вулкан!

Лёд вокруг нас разлетается осколками и стонет, словно пробуждающийся ото сна исполинский зверь. Корабль даёт резкий крен, снова отсылая моё сердце в желудок, и с душераздирающим скрежетом проваливается сквозь лёд. Волны ледяного крошева переливаются через борта, и на миг я обмираю от ужаса, что сейчас мы всем кораблём уйдём на дно. Но нет, вода выталкивает корабль вверх, и моё сердце подпрыгивает.

Юрий визжит, Иван рычит, Блакистон ухает. Мышеловчик ликующе цыкает, Елена на радостях пританцовывает.

Избушка начинает грести, то откидываясь назад, то наклоняясь, совсем как заправский гребец. Её сильные лапы расталкивают воду с плавающими в ней кусками льда. Отброшенные мощными гребками, они колышутся на воде, то погружаясь, то всплывая, и пропадают вдали, когда избушка выводит корабль в чистые ото льда воды. Из-под половиц позади Юрия вдруг вырывается мясистый зелёный побег. Юрий подскакивает, вращает выпученными от испуга глазами и на подламывающихся ногах, поскуливая, отбегает подальше. Побег растёт вверх и разворачивает над избушкой огромные, как паруса, листья.

— Вот чудо, да? — Елена, смеясь, обнимает меня за шею.

Я прижимаюсь к ней и тоже улыбаюсь. И правда, чудо! От глубокой синевы океана, сверкающего белизной льда, от золотистого сияния у горизонта захватывает дух. И избушкин задор на диво заразителен — глядя, как надуваются ветром её листья-паруса, я чувствую, что радость распирает мне грудь.

Между тем берега раздаются и избушка входит в ритм. Она плавно раскачивается, рассекая и отталкивая воду мощными лапами. Из-за дымного облака выглядывает солнце, небеса озаряются светом. Снежный лес заливается сиянием, далеко на юге вершина Синь-горы под лучами солнца вспыхивает ослепительным, как звёздная пыль, светом.

— Звёздная пыль! — выкрикиваю я, внезапно осенённая догадкой.

Мышеловчик вспрыгивает мне на морду и недоумевающе смотрит в глаза.

— О чём ты, человечья девочка?

— …Взобралась Настасья на самую вершину Синь-горы, древние льды которой синевой с небесами спорили, и вырезала из тех льдов наконечники для шести стрел, припорошила их звёздной пылью, чтобы прочней-крепче сделались и такой силой леденящей напитались, какая враз погасила бы пламень яростный в сердце Змеевом, — слово в слово повторяю я отрывок из рассказа Анатолия, сама не своя от волнения. — Мой кулон! Это же наконечник её стрелы! И мы выстрелим им в Змея! Мышеловчик, будь любезен, перегрызи шнурок.

Мышеловчик взбегает мне на холку и возится в густой шерсти. Наконечник стрелы соскальзывает с моей шеи. Елена успевает подхватить его, прежде чем ему упасть.

— Это же наконечник стрелы твоей родной матери, да? — Елена рассматривает его на свет. — Анатолий рассказывал, как она билась со Змеем.

Я киваю и тоже разглядываю льдисто-голубой треугольник в руке Елены. Последняя стрела. В рассказе Анатолия стрела, напитанная любовью и силой Настасьи, вобрала в себя свет луны и, возвратясь на землю, принесла мне весть о моей родной матери. О том, как она погибла. Я стараюсь вообразить, какой она была. Валентина сказала, что я похожа на Настасью, ну, когда я была человеком, но Настасья в моём воображении выше меня ростом и сильней. Она была великой воительницей, но Змей победил её. На что же тогда надеяться мне? Поджилки мелко, часто дрожат, точно пчелиные крылышки.

Мышеловчик прикусывает мне ухо.

— Паутина силы, не забыла?

Я глубоко вздыхаю и по очереди смотрю на Елену, Ивана, Юрия, Блакистона и избушку. Мышеловчик прав. Настасья сражалась в одиночку. А за мной стоит моё стадо.

— Избушка, — Елена похлопывает по перилам крыльца, — отрастишь мне по дружбе лук и стрелу?

— Блеск! — верещит Мышеловчик. — Девчонка-яга пустит стрелу Змею в сердце.

— Ну уж нет, — упрямлюсь я, не желая допускать Елену в самое пекло, — я сама, я зажму стрелу в зубах.

— Вот где пригодится моё умение нападать, — рычит Иван и грозно дыбит шерсть на загривке. — Загоню проклятого в угол, а ты вонзишь стрелу ему в сердце.

— Змей дотла спалит вас ещё раньше, чем вы к нему подберётесь, — Мышеловчик переводит взгляд с меня на Ивана и качает головой, — ваше счастье, что хоть у кого-то среди нас есть разум.

Иван огрызается, Мышеловчик пулей взлетает на крышу избушки.

— Смотри какой, Янка! Лучшего и не пожелаешь. — В руках у Елены длинный изогнутый лук, который только что отрастила одна из стоек перил. Меня так и тянет потрогать лапой чудесный лук. Мышеловчик прав: выпустить стрелу с расстояния не так опасно, как схлестнуться со Змеем врукопашную. Но я хочу сама прикончить его.

С крыши спускается тоненький вьющийся усик виноградной лозы, и Елена пробует его толщину пальцами.

— А вот и тетива. — Елена обрывает усик и пытается привязать его к одному из концов лука. — Как я рада, что мне тоже нашлось место в вашем плане! Я застрелю Змея, а ты потолкуешь с Липовым деревом. Потом избушка отвезёт нас назад, и мы увидим, что Саша жив-здоров!

Сияя радостью, Елена привязывает натянутую тетиву к другому концу лука и, подняв его повыше, любуется своей работой.

— Надо бы немного потренироваться. Как бы это устроить, а, избушка?

В следующий миг из половиц вырастают тонкие прутики стрел с треугольными наконечниками, плоскими и очень острыми.

— Спасибо, милая. — Елена подхватывает сноп учебных стрел и идёт на палубу.

Она бесконечно долго возится со стрелой и не раз роняет её, прежде чем приноравливается оттягивать тетиву вместе со стрелой. Елена прикрывает глаз и целится в деревянные бочонки, кучей сваленные на корме. Спускает тетиву… Стрела шлёпается на палубу в двух шагах от неё. Елена берёт другую стрелу и снова пробует. Потом ещё и ещё.

Елена упорно тренируется, и мало-помалу её стрелы начинают улетать всё дальше и с большей силой. Правда, она по-прежнему не попадает по бочонкам. Стрелы разлетаются по палубе, некоторые падают за борт.

— Сильно сомневаюсь, что она сумеет подстрелить Змея, — ворчит Иван, когда очередная стрела сваливается с лука, скользит по палубе и исчезает за бортом.

Я не могу не согласиться с Иваном, но у меня в голове зреет план.

— Я выманю Змея из логовища и отвлеку его, тогда Елена сможет выбрать удобную позицию. Если промахнётся, кто-то из нас найдёт стрелу и принесёт ей для второй попытки.

Блакистон расправляет крылья и слетает с крыши на перила.

— Так я это запросто, — он растопыривает когти, — если надо, и в полёте стрелу поймаю.

— А я помогу загнать Змея на удобную для выстрела позицию. — Иван кивает. — И позабочусь, чтобы стрела вернулась в руки Елене.

— А мне что делать? — Юрий поднимается на копыта.

— Ты у нас непревзойдённый мастер удирать. — Мышеловчик спрыгивает с крыши на голову Юрию между его маленькими рожками.

— Удирать — это мой конёк, — гордо заявляет Юрий.

А я улыбаюсь блестящей мысли, которая только что осенила меня.

— Тогда ты вези Елену на спине, а при первых признаках опасности вы удерёте.

— Замётано. Так и сделаю, — кивает Юрий.

— Ну, а моя сила, да будет вам известно… — хвастливо начинает Мышеловчик.

— В твоих исключительных охотничьих качествах? — подсказываю я.

— Перебивать невежливо. — Мышеловчик сердито сверкает на меня глазами. — Так вот, моя истинная сила — мой боевой танец. Лучшего зрелища вам вовек не видать!

Мышеловчик перепрыгивает на мою морду, выпячивает грудь и поводит головой из стороны в сторону.

— Я заворожу Змея своим танцем, он замрёт как вкопанный, тут-то девчонка-яга и стрельнёт в него.

Разрозненные части плана складываются в единое целое. Юрий понесёт Елену на спине и, если что, спасётся вместе с ней. Я выманю Змея на открытое место, а Иван поможет мне удерживать его, чтоб не сдвинулся. Елена с расстояния выстрелит в Змея, и, если промахнётся, Блакистон или Иван принесут ей стрелу. А Мышеловчик пускай исполняет свои боевые пляски. Как только мы пройдём мимо Змея, я попрошу Липовое дерево спасти Сашу и заодно меня.

Я позволяю себе поверить в наш план и от этого вдруг ощущаю удивительную лёгкость, точно я облачко. Мышцы расслабляются, но при этом наполнены силой. Это новое для меня, необычное ощущение. Я-то думала, что у меня прибавляется силы, когда я в одиночку встречаю опасность. Но, видимо, ошибалась. Видимо, сила прибавляется и в том случае, когда действуешь сообща с товарищами.

Избушка резко кренится. Нас отбрасывает к перилам, когда её огромная лапа, тормозя, загребает вспять, и корабль по широкой дуге огибает далеко выступающий в море мыс. Порыв ледяного ветра заставляет меня зажмуриться, а когда я приоткрываю глаза, от представшего вида захватывает дух.

Вулкан с отвесными скалистыми склонами царит над местностью, подавляет своей огромностью. У его основания ещё попадаются редкие островки чахлых деревьев, выше торчат лишь голые почерневшие стволы и вьются струйки дыма. Раскалённая лава светится ярко-оранжевыми прожилками в прорезающих склоны ложбинах, во впадинах булькает переливающееся радугой грязевое месиво.

— Огнепылкий вулкан! — ахает Мышеловчик и для лучшего обзора взбегает мне на голову.

Я прищуриваюсь, высматривая, можно ли подняться по склону, держась расщелин с завалами талого снега и проходов между багрово-красными от жара скалами — хоть бы поверхность там была не очень горячей и мы не обожгли ног.

На полпути к вершине в склоне чернеет широченный провал — в таком и наш дом запросто бы поместился, — а вышиной он с корабельные сосны на краю нашего сада. Логовище Змея — вот что это. При мысли о чудовище по телу под шерстью бегут мурашки. Пускай у меня есть план, но кто знает, чего ожидать от Змея?

Вершина над логовищем затянута густой дымной мглой, но вот ветер разрывает её, и я вздрагиваю от радости, когда в просветах проглядывают мощные, одетые листвой ветви, расстилаются на весь горизонт, тянутся в поднебесье.

— Липовое дерево, — шепчу я, всё ещё боясь поверить, что оно взаправдашнее. Угораздило же его найти такое неподходящее место — произрастать на макушке пылающего жаром, чадящего чёрным дымом вулкана. — И как оно умудряется не сгореть дотла?

— А что ему остаётся? — ворчит Иван. — Раньше здесь была душа Снежного леса. Чудесное было место, тихое, мирное, прохладное, полное жизни. Но появился Змей и всё испоганил. Топнул лапой, и вырос на том месте вулкан, и отрезал дерево от леса, так и томится в своей ловушке одно-одинёшенько.

Иван смотрит на едва заметное за клубами дыма дерево со смесью гнева и сочувствия.

— Ты же говорил, что Змей сторожит Липовое дерево, — хмурюсь я на Ивана, — а теперь говоришь, что Змей вредит ему.

— И то и другое правда, — отвечает Иван.

— Погоди, что-то я не пойму, откуда взялся Змей? Почему он стережёт дерево, но этим только вредит ему?

— Я-то думал, ты знаешь эту историю, — Иван поворачивается ко мне, отведя одно ухо назад, а другое навострив вперёд, — тем более что твой дед своими поступками вызвал к жизни Змея.

— Какой ещё мой дед? — Сильный порыв ветра бросает в меня пригоршню ледяных иголок, и даже сквозь шерсть я вздрагиваю. — Царь-Медведь, что ли?

Иван снова кивает.

— Тогда он ещё был человечьим дровосеком по имени Дмитрий. Сядь-ка. Пока прибудем на место, успею поведать тебе эту милую сказочку.

Я послушно усаживаюсь и вся дрожу от предвкушения. Избушка мерно гребёт лапами, мимо проплывают ряды обугленных деревьев и чёрные изрезанные скалы. Вечернее солнце бросает длинные тени, из разломов в берегах поднимается дымок.

В ноздри вползает сернистая вонь тухлых яиц, оставляя во рту привкус горечи. Иван выдыхает в морозный воздух облачко пара и приступает к рассказу с заветных слов: «Давно ль это было, недавно ли…»

ЖЕЛАНИЕ ЛИПОВОГО ДЕРЕВА

Давно ль это было, недавно ли, а только росла в лесу липа, да не простая — вышиной до самого неба, а кроной шире зари утренней, и была она душой леса. Лучилось Липовое дерево радостью кипучей, бурлило силой колдовской могучей. С деревьями, что вокруг росли, танцы танцевало, с птицами, что из веток его вылуплялись, песни распевало.

Но пришёл однажды дровосек с топором.

Одним махом могло дерево выбить из рук дровосека острый топор, кабы не полнилось оно добротой душевной да милостью. Попросило Липовое дерево пожалеть ветви его зелёные, а взамен обещало исполнить заветное желание дровосека.

Сказано — сделано, исполнило дерево желание дровосека, а тот от жадности ещё одно высказывает. И давай он с тех пор к дереву ходить да новых благ себе просить да требовать. Замучилось дерево желания дровосека исполнять, закручинилось от жадности его ненасытной и однажды отправило дровосека прочь ни с чем.

Взревел от ярости дровосек, корыстью одержимый, да как замахнётся топором…

Хрясь… хрясь!

Срубил одну ветку под самый корень.

Закричало дерево от боли.

Упала срубленная ветка наземь, от боли закорчилась, яростью налилась. Пошла трещинами, натрое расщепилась, и вырос из неё дракон огненный, Змей о трёх головах, языки пламени изрыгающий от злобы лютой и несправедливости жгучей.

Задрожало дерево от страха, затрепетало, а управы на Змея необузданного найти не может — только и оставалось, что глядеть в ужасе, как Змей пастями своими тремя огонь изрыгает да лавой раскалённой плюётся. Вспыхнул лес пожаром, разлетелись птицы кто куда, ручьи да родники пересохли, цветы лесные от пепла густого позавяли.

Как дерево ни умоляло дракона утихнуть, тот лишь ещё больше жаром распалялся, защитить его навеки от алчности людской клялся. Носился он, огнём пышущий, по-над лесами и горами, и прорвались воды подземные наружу фонтанами раскалёнными. Забурлила сырая земля, пузырями вскипела, воды ключевые в озёрах едкой горечью желтушной отравились, небо дымкой гибельной паров ядовитых затянулось. Скалы вокруг дерева набухли магмой огненной, и вырос из них вулкан до неба, огнём пылающий, а в склоне его провал разверзся, чтоб логовищем Змею служить.

Как зарычит Змей, так лес до корней самых сотрясается, земля под ним трещинами расползается, а как разъярится, так вулкан бурно извергается да небо молниями раскалывает.

А над логовищем Змея Липовое дерево одно-одинёшенько от горя-печали разрывается. Хоть и дал Змей клятву благородную дерево сберечь-защитить, угодило оно в ловушку безысходную, от леса горячо любимого отторгнутое. Как проснётся Змей, как дыхнёт огнём, лес подпаливая, слезами дерево обливается, глядя, как деревья да кустарники сгорают. Сколько ни таило оно в себе силы колдовской могучей, не могло желание заветное исполнить — чтобы утихомирил Змей гнев свой яростный, отпустил дерево на волю да дал ему воссоединиться с лесом его ненаглядным.

— Так это мой дед во всём виноват, да? — Я смотрю на выжженный лес, на пламенеющие лавой склоны вулкана, на Липовое дерево, заточённое на самой его вершине, задыхающееся от пепла и гари. — Со своей жадностью, себялюбием и жестокостью! — Я опускаю глаза на свои лапы и качаю головой. — Выходит, наша семья заслужила проклятие.

— Глупости какие! — Мышеловчик прикусывает мне ухо. — Несправедливо поступило дерево, что наказало весь ваш род за провинность твоего деда. Бабушка твоя, отец твой, да и ты сама ничего плохого не сделали.

— Наверное, Липовое дерево и само не хотело проклясть вашу семейку до третьего колена. Проклятия, они как ярость и драконы эти огненные: как на волю вырвутся, ни за что не обуздаешь. — Иван сверкает глазами на громаду вулкана, и его мускулы напрягаются, словно он сейчас набросится на него. — Ну да не в том суть, главное, что ты пришла сюда исправить зло, совершённое твоим дедом. Вместе мы как-нибудь да уничтожим дракона, которого он своей жадностью сотворил.

Я набираю в грудь побольше воздуха и вскидываю морду. Иван прав. Я шла сюда, чтобы спасти Сашу, который из-за меня на грани жизни и смерти, и чтобы самой вернуться домой человеком, но сейчас я понимаю, что смогу сделать намного больше. Смогу искупить дедовы грехи и спасти само Липовое дерево тоже.

Если мы сумеем унять моей стрелой ярость Змея, мы освободим Липовое дерево из его заточения, а Снежный лес от гибельных пожаров и удушающего дыма. Тогда Огнепылкий вулкан заснёт, его склоны снова обрастут деревьями, и Липовое дерево снова станет частью леса. Иван вернётся в стаю и займёт своё место вожака. А если Липовое дерево возвратит мне человеческий облик, я тоже вернусь туда, где моё настоящее место.

— Все вместе мы как-нибудь да уничтожим дракона, — тихо повторяю я за Иваном, желая почувствовать на вкус эти слова — они наполняют меня уверенностью, зажигают в душе искру надежды. Мы должны сделать это и исправить прошлое зло.

— Мы убьём Змея, не сомневайся! — стрекочет Мышеловчик, свисая с моего лба, и я с улыбкой поднимаю к нему глаза. Юрий встаёт на ноги и кивает. Блакистон расплавляет огромные крылья и длинно ухает на басовой ноте.

Избушка дрожит от предвкушения и подгребает ближе к берегу, где, словно пирс, выступает длинная плоская скала. Огнепылкий вулкан нависает над нами чудовищным, докрасна раскалённым, дымящимся исполином. Чёрный провал логовища так близко, что я чувствую нестерпимый жар из его зева. Я невольно ощетиниваюсь, по телу пробегают мурашки. До Змея и Липового дерева рукой подать.

На крыльцо выходит Елена. Пока Иван рассказывал историю о дереве, она в горнице приделывала к древку стрелы наконечник и теперь сияет, показывая нам плоды своих трудов. Льдисто-голубой треугольник надёжно примотан к концу длинного прочного древка бесцветным волокнистым усиком.

— Готово. — Елена вертит стрелу в пальцах. Наконечник искрится, как снег, в свете звёзд, острые края поблёскивают, как обнажённые клыки Ивана.

Мои мышцы звенят от напряжения, лапы покалывает иголками. Я готова сделать всё, что надо, но никогда ещё не ощущала такого мандража, как сейчас. Я схожу с крыльца на палубу и поворачиваюсь к избушке.

— Жди нас на борту. Земля на склонах раскалённая, не хватало ещё, чтобы ты подпалилась.

Избушка недовольно кривится дверью и оконцами, потом нехотя кивает.

— Погодите! — У Елены под мышкой целый ворох кожаных обрезков. — Думаю, не мешало бы обернуть тебе и волку лапы, чтобы вы не обожглись.

Иван кивает и подходит к Елене. По очереди подаёт ей лапы и терпеливо ждёт, пока она обматывает вокруг них куски кожи и перевязывает их бечёвкой. Когда она заканчивает, Иван благодарит её тихим ворчанием.

Я тоже даю обвязать себе лапы, но они ощущаются странно непривычно. Может, обмотки и защитят меня от ожогов, но ступни больше не улавливают вибраций земли и кажется, что я лишилась важного органа чувств. Мне вдруг приходит в голову, что, если я снова стану человеком, я навсегда утрачу этот орган. И буду скучать по своим медвежьим лапам. Лучше прогнать эти глупые мысли, не то они отвлекут меня от дела.

— А моим копытцам всё нипочём, — хвастается Юрий и вприпрыжку подбегает к нам.

— Все в сборе. Можем идти. — Я поочерёдно киваю Юрию, Ивану, Елене и Блакистону, заодно поводя ухом, чтобы убедиться, что Мышеловчик тоже на месте, и направляюсь к борту. На его верхней кромке сквозь изморозь еле виднеется надпись: «Для искателей приключений, кому не занимать воображения и веры в чудеса». Я тут же вспоминаю пересказанную Еленой историю Анатолия про летучий корабль и про себя удивляюсь: неужели и правда этот корабль когда-то летал по небу?

Я улыбаюсь, потому что поверить в эту небылицу так же трудно, как в то, что можно превратиться в медведя, сразиться с огненным Змеем или попросить волшебное дерево снять проклятие. Наверное, я так и не узнаю, что в рассказах Анатолия правда, а что вымысел, но с тех пор, как мои ноги превратились в медвежьи лапы, я твёрдо знаю одно — возможно всякое.

Вдруг что-то туго сжимает мне бока и отрывает мои лапы от палубы. Мгновение мне кажется, что это взлетел корабль. И только потом до меня доходит, что избушка своей мощной лапой переносит меня с борта на землю.

Я опускаюсь на длинную плоскую скалу. Её поверхность немного пружинит и слегка жжётся даже через кожаные обмотки на лапах. В нескольких шагах вода шипит и пенится, ударяясь о зазубренные края скалы. Рядом опускается Юрий. Иван успевает спрыгнуть в воду ещё до того, как избушкины лапы схватят его за бока, и своим ходом добирается до берега. Блакистон плавно слетает с крыши, а Елена позволяет избушке спустить себя на берег. Потом с чувством пожимает заскорузлую когтистую лапу:

— Жди здесь. Мы скоро вернёмся. — Елена машет избушке, вскидывает на плечо лук, а стрелу крепко сжимает в руках. — Все готовы?

Я киваю и тихонько подталкиваю Елену к Юрию, пока она не догадывается, чего я от неё хочу.

— Ой! Никогда ещё не ездила верхом на лосике…

Елена обхватывает Юрия за шею и забирается ему на спину.

— Если честно, вообще ни на ком, не считая нашей избушки.

— Береги Елену, смотри, чтобы с ней ничего не случилось! — напутствую я Юрия.

— А то как же! — Юрий уверенно кивает. — Недаром я мастер делать ноги. Если вдруг что-то будет угрожать Елене, я мигом доставлю её на корабль и в избушку.

— Блакистон? — Я поднимаю морду кверху, где над нами кружит филин.

Он тут же опускается мне на спину.

— Лети, пожалуйста, вперёд и высмотри удобное место для выстрела Елены.

Блакистон кивает и снова взмывает в небо.

— А я пойду с тобой, — негромко рычит Иван. — Уж мы позаботимся о том, чтобы стрела попала Змею в самое сердце.

Я кивком показываю, что согласна.

— А если Елене с Юрием придётся улепётывать, возьмём дело в свои лапы.

— И в мои тоже! — Мышеловчик карабкается мне на ухо, перекувыркивается через мой лоб и случайно попадает мне лапкой в глаз. — Тысяча извинений, — кланяется Мышеловчик, всем хребтом поводя из стороны в сторону, — должен же я разогреться перед своим боевым танцем.

Я стараюсь проморгаться от боли в глазу.

— Лучше бы ты сидел у меня за ухом, оба целее были бы.

Мышеловчик делает у меня на морде стойку на передних лапках и обратным сальто перелетает мне на макушку.

— Много потеряешь, если не увидишь моего боевого танца.

Я иду в гору, стараясь двигаться между самыми тёмными по цвету и, значит, самыми остывшими скалами. Из трещин сочится едкий дым, в расщелинах пламенеет раскалённая лава. Волны жара искажают видимость, и мне кажется, что я лезу в огромную печь. Моя пасть сама собой открывается, язык вываливается, дыхание судорожно вырывается из пересохшей глотки.

Блакистон кружит над нами, потом садится мне на спину.

— Я присмотрел ровный выступ на утёсе, он слева от Змеева логовища. Пускай Юрий везёт девчонку-ягу туда. Там хороший обзор, чтобы точно прицелиться, к тому же место укромное и, похоже, безопасное.

— Покажешь им туда дорогу, ладно? — прошу я. — А мы подберёмся поближе к логовищу, и я выманю Змея наружу.

Мой голос прерывается от тревоги, и приходится делать вид, будто я раскатисто рыкаю.

Блакистон наклоняет в знак согласия голову и, расправив крылья, взлетает. Юрий поворачивает вслед за ним, хрустя копытами по обломкам растрескавшихся от жара скал. Видя, что мы разделяемся, Елена немного пугается, но быстро берёт себя в руки и ободряюще улыбается мне, показывая, что уже составила план.

Я поворачиваюсь к зияющему впереди чёрному провалу логова.

— Ты хоть знаешь, как Змей этот выглядит? — шёпотом спрашиваю я Ивана. — Он огромный, да?

— А это как ему заблагорассудится, когда здоровенный, а когда совсем мелкий.

— В смысле?

— На то они из огня и сотворены, драконы эти. Захотят — раздуются пламенем высотой с целую гору, а захотят — так сдуются до малюсенького огонька свечки.

— Ах, так он весь из огня, — бормочу я себе под нос. Из зева логовища расходятся волны нестерпимого жара, накатывают на меня, но кровь и без того кипит в жилах. Я отчаянно надеюсь, что Анатолий говорил правду насчёт стрелы — что она действительно способна уничтожить сотканную из огня тварь. Так оно или нет, я всё равно выйду на бой со Змеем. Да я сражусь хоть с тысячей огненных драконов, вооружённая всего лишь жалким снежком, лишь бы спасти Сашу и вернуться домой!

Я приближаюсь к логовищу, раскалённые камни даже через обмотки обжигают мне ступни. Мышеловчик затаился у меня на шее, Иван идёт рядом. Слева от нас Юрий с Еленой на спине карабкается вверх по склону утёса, Блакистон парит над ними.

Воздух искрит от напряжения, мои чувства обостряются. Копыта Юрия громыхают по камням, точно раскаты грома, взмахи огромных крыльев Блакистона разрезают воздух, точно молнии. Когда Елена поправляет за спиной лук, ветер колышет её волосы, а мне кажется, что в них свистит ураган. Иван задевает крохотный камешек, и тот катится вниз с грохотом лавины. Сердце бухает в груди как молот — ещё мгновение, и Змей Горыныч окажется перед нами.

Мы уже совсем близко к логовищу. Из его недр вырывается нестерпимо яркий кроваво-красный свет, режет мне глаза. Мой взгляд уплывает выше, туда, где над логовищем в просветах между мечущимися клубами чёрного дыма проглядывает Липовое дерево.

Кора на вид гладкая и твёрдая, совсем как кожа на руках у Мамочки. Ветви широко раскинулись, совсем как Мамочкины руки, когда она пыталась обнять меня. На миг моих ноздрей касается аромат липового цвета, такой родной, такой Мамочкин, что к глазам подступают слёзы.

Я медленно выдыхаю и крадусь вперёд, как можно тише и осторожнее переставляя лапы. И мысленно твержу себе при каждом шаге: «У нас всё получится, мы остудим ярость Змея, мы спасём Липовое дерево, спасём Сашу и меня тоже».

Только сейчас до меня доходит, какую глупость я совершила, сбежав в дебри леса, не понимая, кого и что бросаю. Мне надо было потерять всё это, чтобы понять наконец, как дорого моему сердцу то, что у меня было. И надо было заглянуть в своё прошлое, чтобы до конца осознать, какого будущего я себе хочу — а больше всего на свете я хочу жить в любящей семье. Но у меня и так была любящая семья — Мамочка, Саша, Анатолий. Даже если не получалось вписаться в деревенскую жизнь. Но теперь, когда та жизнь осталась далеко позади, мне отчаянно не хватает её со всеми радостями и горестями. Я только теперь понимаю, что синяки и шишки, которые набиваю, порой очень даже стоят того. И схватка со Змеем — тоже, ведь, победив его, я смогу всё исправить.

Я останавливаюсь у самой пещеры. Иван чуть впереди меня. Его силуэт, почти чёрный на фоне алого зарева, кажется совсем крошечным рядом с огромным зевом логовища. Исходящее из его недр зарево наливается тяжёлым багрянцем, щупальца густого серого дыма, извиваясь, тянутся к нам. Я щурюсь, но никак не могу разглядеть, что скрывается за ними.

Из зарева вдруг вырываются языки пламени, свиваются в длинную скрученную спиралью ленту. Разинув рот, я зачарованно гляжу, как огненная лента густеет, утолщается и воздвигается передо мной исполинской колонной. Ослепительно вспыхивают глаз и зубастая пасть.

Пасть с тихим шипением раскрывается и вдруг делает стремительный бросок вперёд, превращаясь в ревущий, как ураган, бешено вращающийся огненный шар.

— Беги, Иван! — кричу я, метнувшись прочь от обжигающего жара. Иван не слушается, его рычание доносится с того же места, где он стоял. Я оглядываюсь, и в этот же момент надо мной свистит стрела, так низко, что прочёсывает бороздку в шерсти у меня на загривке.

— Простите! — кричит Елена с выступа на утёсе сзади и слева от нас. — Промазала.

Стрела улетает в сторону, к ней одновременно бросаются Блакистон и Иван.

Огненный дракон ещё больше разрастается ввысь и вширь. Меня охватывает священный ужас, когда он на моих глазах принимает форму Змея. Три длинные шеи вырываются вверх из огненного шара, извиваясь как змеи. На каждой сидит по остромордой башке, обрамлённой рваными языками пламени. Оглушительный «кракс!» — и все три морды раскалываются в зловещих ухмылках, отчего моё мужество рассыпается на мелкие кусочки. Три оскала поблёскивают синеватыми с прозеленью зубами, огненные капли дождём стекают с них, шипят и пенятся на земле, в трёх глотках змеятся острые, как кинжалы, раздвоенные языки.

Я отшатываюсь, страх и ярость отчаянно борются во мне. Вот он, Змей, — тот, кто убил моих родителей, тот, кто год за годом напускает на Снежный лес пожары, и сейчас он стоит между мной и Липовым деревом, во власти которого спасти Сашу и меня. Больше всего на свете я хочу изничтожить его, искупить ошибку моего деда и одним махом всё исправить. Но, оказавшись перед этим огненным исполином, я, увы, не представляю, как победить его.

Змей продолжает расти и теперь застит всё небо, три его башки слепо тычутся в разные стороны, ноздри раздулись, словно что-то вынюхивая. На месте пяти его глаз зияют чёрные дыры, зато в шестом, ещё сохранившемся глазу кружит разноцветный вихрь оранжевого, красного, багрового, синего оттенков. Значит, моя родная мать и правда вышибла Змею пять из его шести глаз. Провалы пустых глазниц лучше всего доказывают, что стрелы моей матери способны гасить полыхающий огонь дракона — пускай всего лишь в его глазах. Моя грудь расправляется, наливаясь гордостью и надеждой. Если стрела способна погасить пламя Змея, значит, ею можно убить его!

Разноцветный глаз Змея уже отыскал меня и теперь вспыхивает ещё ярче, три змеиные башки ныряют с высоты, целясь прямо в меня. Волна жара выбивает воздух из моей груди, и я пячусь всеми четырьмя лапами, сердце тяжело колотится в груди. Я лихорадочно кручу головой, надеясь отыскать себе оружие — хоть какое-нибудь. Ни Ивана, ни Блакистона, ни стрелы нигде не видно.

Я натыкаюсь взглядом на огромный валун, нависающий над самым зевом логовища, и кидаюсь к нему, но крутизна склона не позволяет быстро одолеть его, а рёв Змея за спиной всё ближе. Мышеловчик больно впивается когтями мне в ухо, стараясь удержаться, но я так рада, что он по-прежнему со мной, что тут же забываю о боли.

Едкая вонь горелой кожи лезет мне в ноздри — жар земли уже прожёг обмотки на лапах. Но я не отвожу взгляд от валуна. Краем глаза замечаю, что головы Змея тянутся за мной, их длинные шеи совсем рядом. Пасти изрыгают струи чёрного дыма, он забивает рот, разъедает гортань.

Сердце тяжело бьётся о рёбра, лёгкие съёживаются. Наконец я достигаю валуна, оплетённого толстыми спутанными корнями дерева, юркаю за него и принимаюсь подкапывать удерживающие валун корни когтями, срывая с лап ошмётки горелых кожаных обмоток, разбрасывая по сторонам землю вперемешку с пеплом.

Изрыгаемый Змеем дым окутывает меня, забивается в нос, не даёт вздохнуть. Я задерживаю дыхание и копаю ещё быстрее, ещё глубже. В какой-то миг кажется, что корни сами подаются из земли мне навстречу, но, должно быть, виной тому клубы чёрного дыма или разгулявшееся воображение. Наконец вроде бы удаётся вызволить валун из плена корней, и я со всей силы пихаю его вниз.

Валун даже не шевелится. С громким рыком я всей тушей бросаюсь на него, он мало-помалу сдвигается, наклоняется и от последнего особенно мощного удара со свистом летит вниз прямо в грудь Змею. Тот пытается увернуться, но его туловище слишком неповоротливо и громоздко.

Дрожь сотрясает склоны вулкана, когда валун грохается на Змея, тучи искр взмётываются в воздух, кружат вокруг меня. Я свешиваюсь с края обрыва и заглядываю вниз.

Там, где мгновение назад бушевал огненный дракон, покоится огромный валун, из-под него кое-где пробиваются чахлые оранжевые язычки пламени.

Моя взяла! Я сама изумлена своей победой, и торжествующий рык уже просится наружу — но тут из-под валуна вырываются мощные языки огня и в небе снова свиваются в Змея, пламенеющего ещё ярче и жарче, чем прежде.

Откуда ни возьмись появляется Иван, стрела в его пасти льдисто отблёскивает наконечником, и бросается к Змею. С приближением Ивана Змей вырастает всё больше и больше. Из языков пламени снова свиваются три башки, взмывают в небо, нависают над Иваном разгневанными тучами, разражаются зловещим, как завывания урагана, хохотом.

Иван издаёт леденящий кровь рык и бросается в огненное нутро чудовища.

— Стой! — рявкаю я и кидаюсь вниз к Ивану, но поскальзываюсь и кубарем качусь со склона.

Иван уже в самом пекле — расплывчатое тёмное пятно, объятое языками пламени. У меня обрывается сердце.

Иван исступлённо мотает головой, разя внутренности Змея, наконечник стрелы источает ослепительно-белый свет, пронзает языки пламени, и те расщепляются, а Змей взвывает от боли. Он кружит на месте вихрем багрового пламени, и в этой огненной круговерти я тщетно пытаюсь высмотреть Ивана.

Наконец я замечаю его в самой сердцевине огня, он по-прежнему бьёт стрелой в Змея, хотя уже подпалил себе шерсть.

— Иван! — что есть мочи реву я. — Назад!

Но он не слышит или не хочет слушать меня.

Надо вызволить Ивана из нутра Змея, пока огонь не спалил его дотла. Я делаю глубокий вдох и бросаюсь в пекло.

Пламя обжигает мне морду, глаза, уши, но я стискиваю челюсти и прорываюсь сквозь огонь к Ивану. Он снова взмахивает головой, наконечник стрелы рассекает Змею грудину, оставив глубокий тёмный разрез.

Змей взвизгивает, и я вижу, как между краями разреза пульсирует огненное сердце. Иван делает выпад, чтобы пронзить его, но Змей взрывается вихрями ослепительного света и раскалённого жара, и нас отбрасывает назад.

Иван взвывает и мешком падает на землю. Стрела выпала из его челюстей где-то в недрах Змеева пекла. Перевожу взгляд со стрелы на разверстую грудь Змея. Я готова метнуться к стреле, схватить её и сама пронзить его поганое сердце… Но, оглянувшись на Ивана, замечаю, что он пугающе неподвижен, а его шерсть тлеет.

Забыв про стрелу, я прыгаю к нему, сгребаю передними лапами и, поднявшись на задние, отступаю с ним подальше от Змея. После ослепительного пламени я ничего не вижу в темноте и, шатаясь, бреду к выступу утёса, ориентируясь только на голос зовущей нас Елены. Позади неё белеет куча нерастаявшего снега. Я плюхаюсь в снег, сыплю его на Ивана, а заодно и на себя, пока наша шерсть не перестаёт дымиться.

Иван силится встать на лапы.

— Уничтожил я Змея? — с надеждой вопрошает он. Но, глянув мне за спину, видит, что Змей как ни в чём не бывало полыхает огнём, и сразу сникает. Я поворачиваюсь проследить за его взглядом, и сердце падает. Змей оправился и снова растёт на глазах.

— Я промахнулся, — горестно рычит Иван. В угасающем свете дня его морду почти не видно. Последние лучи солнца потонули в океане, и на нас наползают густые сумерки, прорезаемые лишь бушующим пламенем Змея.

— Ничего ты не промахнулся. — Я решительно мотаю головой, вглядываясь в огонь. — Присмотрись-ка получше.

У Змея что-то явно разладилось: в тёмном провале глубокой раны на груди его сердце еле трепыхается.

— Ты рассёк ему грудь по самое сердце, — шепчу я, — и теперь убить его куда легче…

Я прикусываю язык, потому что не представляю, как без стрелы расправиться со Змеем.

Чуть погодя к нам подлетает Блакистон, выпорхнувший из самой груди Змея. Кончики его крыльев занялись огнём, зато в когтях он несёт стрелу. Надежда снова загорается во мне. Но я замираю от страха, видя, как одна из голов Змея кидается на Блакистона. Тот ловко уклоняется и, подлетев к нам, роняет стрелу на колени Елене. Затем приземляется рядом со мной и окунает крылья в снег, чтобы сбить огонь с перьев.

— На сей раз девочка-яга пронзит сердце Змея, — изрекает Юрий, вскидывает голову и гордо распрямляется.

Я смотрю на Елену и вся напрягаюсь от волнения. Она вкладывает стрелу в лук, натягивает тетиву. Сердце Змея на виду, оно бьётся в каких-то шагах десяти от нас, огромное, величиной с Ивана. Елена целится, но в этот момент Змей закручивается юлой, его сердце пропадает из виду и в следующий миг пламенеет уже в другом месте.

— Не получается, — стонет Елена, стараясь поймать на прицел сердце Змея. Потом, недоуменно хмурясь, опускает лук и вглядывается в тёмный комочек почти под ногами у Змея. Там движется что-то маленькое.

— Мышеловчик! — кричит Елена. — Назад! Вернись!

Тут до меня доходит, что Мышеловчик уже не лежит, свернувшись у меня за ухом, а стоит перед Змеем и, мало того, энергично разминается, выворачиваясь туловищем то так, то этак.

— Мышеловчик! — ору я во весь голос. — Сюда, живо!

Но он только улыбается. И начинает свой боевой танец.

Мышеловчик взмывает в высоком прыжке. Спина изогнута дугой, лапы растопырены. Едва коснувшись земли, он начинает плавно раскачиваться, завязываться затейливыми узлами и развязываться. Прыгает вперёд-назад и из стороны в сторону, на мгновение замирает, устремляя пристальный взгляд на Змея, потом возобновляет череду бешеных наскоков-отскоков, передних и задних сальто.

Его шёрстка блестит, отсвечивая в пламени Змея оттенками от бронзового и ржаво-красного до глянцево-золотого.

Три остромордые башки плавно раскачиваются на длинных шеях, следя за движениями Мышеловчика. Огонь, бушующий в теле Змея, опадает. Мышеловчик прыгает и кувыркается, изгибается, кружит на месте, ходит колесом, своей круговертью наводит гипноз на Змея.

Меня тоже завораживает его танец, мысли уплывают куда-то вдаль. Хотя Мышеловчик движется в дёрганом ритме, я не в силах отвести глаз от его миниатюрной фигурки. Меня одолевает сонливость, мышцы наливаются тяжестью, веки сами собой опускаются.

Змей растягивается на земле и не шевелится. Его сердце, как на ладони видное в рассечённой груди, медленно отсчитывает удары. Мои глаза мгновенно распахиваются.

— Самое время для точного выстрела, — шепчу я.

Елена поднимает лук. Щурит глаза, прицеливается…

Я задерживаю дыхание. Она не может промахнуться.

Тенькнула тетива, отправляя стрелу в полёт, и та летит точно в сердце Змею…

Моя пасть раскрывается в предвкушении.

Время замедляется. Я быстро-быстро мигаю и вдруг понимаю, что не время замедлилось, а сама стрела. Она зависает в воздухе, не долетев какой-то пяди до сердца Змея. Древко стрелы сгорает и отваливается, лишь наконечник парит среди языков пламени, словно лишившись силы продолжать полёт к цели.

Змей, встряхнувшись, выходит из транса, его пламя вспыхивает ярче. Единственный зрячий глаз скашивается к наконечнику стрелы, который воткнулся в грудь, но не так глубоко, чтобы поразить сердце. Змей рычит от ярости и пытается когтями вырвать наконечник, но тот не поддаётся. В злобе и отчаянии Змей извивается всем телом, потом, задрав все три башки, изрыгает в тёмное небо потоки пламени с шипением и грохотом фейерверка.

Ветви Липового дерева на вершине вулкана занимаются огнём и трещат. Те, что потоньше, падают на землю, рассыпая во все стороны снопы искр. Юрий отшатывается и подвывает от страха.

— Отступайте на корабль! — выкрикиваю я, когда очередная пылающая головешка падает прямо под копыта Юрию. Но тот и так уже во всю прыть улепётывает, Елена, сидя на его спине, крепко держится за его шею. Я переступаю через раскалённую дымящуюся ветвь и ищу взглядом Мышеловчика. Он стоит на задних лапках и не отрываясь глядит на засевший в груди Змея наконечник стрелы.

— Мышеловчик! — ору я, но в тот же миг он делает прыжок, целясь в крохотный, ослепительно сияющий треугольник.

Его оскаленные зубки блестят, губы вывернуты наружу, и вид у него сейчас свирепей, чем у разъярённой росомахи. Он разводит лапки, чтобы приземлиться на наконечник, но Змей резко разворачивается, и в следующий миг прямо перед Мышеловчиком разверзается чудовищная пасть, утыканная длинными, синеватыми с прозеленью клыками.

— Нет! — Я бросаюсь в раскалённое нутро Змея, чтобы выхватить Мышеловчика. Но Змей смыкает челюсти, Мышеловчик исчезает в огне, а сожравшая его башка расплывается в довольной ухмылке.

Во мне вскипает ярость. Я всматриваюсь в Змея до тех пор, пока глаза не находят наконечник, как далёкая звезда, испускающий льдисто-голубой свет. Я прорываюсь сквозь жалящие языки огня, пока не ощущаю лбом леденящий холод наконечника. Толкаю его, заставляя войти глубже, ближе к сердцу Змея. Но чем сильнее давлю на него, тем больше он сопротивляется. Вокруг пляшут языки пламени, чувствую запах своей горелой шерсти.

Змей оглушительно рычит, и у меня дрожат барабанные перепонки. Я зажмуриваюсь, раскрываю пасть и рычу в ответ. Кажется, что мир в ужасе замирает. Но только не наконечник стрелы — наоборот, он входит чуть глубже. Я ещё сильнее пихаю его, проталкиваю вперёд. Мышцы натянуты как струны, острое основание треугольного наконечника больно вдавливается мне в лоб, прорезает кожу. Наконец остриё наконечника достигает сердца Змея… и всё тонет в ослепительно-белом взрыве.

Я почти захлёбываюсь ледяным воздухом, в одно мгновение утратившим весь свой жар. Морозные ветры со всех сторон хлещут меня, сбивают пламя с моей шерсти, метель бросает мне в морду пригоршни белейшего, ослепительного снега. Я щурюсь, чтобы разглядеть поверженного Змея, и у меня на глазах три его башки с заострёнными клыками и раздвоенными змеиными языками обращаются в лёд и снег. Чудовище глядит на меня, а его пять незрячих и один зрячий, ещё светящийся глаз меркнут, превращаются в мигающие бельма. Змей, только что полный ярости, теперь хладен и тих, как глухая зимняя ночь. Он парит в воздухе облаком танцующих снежных хлопьев, потом распадается на части и клоками уплывает прочь, точно струйки дыма из печной трубы.

Змей повержен, но мне не до ликования. Мысль о Мышеловчике терзает и точит меня. Я зову его, ищу под снегом, лихорадочно втягиваю ноздрями воздух в отчаянной надежде унюхать знакомый запах пыли с примесью землистых ноток мускуса.

Вверху трещит и крякает Липовое дерево. Часть ветвей ещё объята огнём, раскалённые искры дождём сыплются на землю.

— На помощь! — скрипуче взывает над головой чей-то низкий старческий голос.

Но это подождёт: сейчас мне главное — отыскать Мышеловчика. Паника накрывает меня, потому что я нигде не вижу его, не чую запаха. Всё вокруг засыпано снегом и пеплом, осколками льда и хлопьями сажи — невероятным смешением раскалённого и ледяного, чёрного и белого.

Где-то внизу отрывисто тявкает Иван:

— Янка, сюда! Мышеловчик здесь.

Я со всех лап несусь на голос Ивана, и моим глазам предстаёт крохотное тельце Мышеловчика, свернувшееся комочком в сугробе. Я подбегаю, легонько толкаю его мордой. Тело холодное как лёд, шубка целиком побелела, сравнявшись белизной с окружающим снегом. Лишь самый кончик хвоста по-прежнему отливает бронзой.

— Мышеловчик!

Снова подталкиваю его носом, и невыразимое облегчение волной окатывает меня, когда я чувствую, что он дрожит.

— Просыпайся скорей. Погляди-ка на свой зимний наряд.

Мышеловчик жалобно стонет, приоткрывает один глаз и смотрит на меня.

— Ну как тебе мой боевой танец?

— Ничего прекраснее в жизни не видывала, — улыбаюсь я.

Иван плюхается в снег рядом с Мышеловчиком. Его шерсть местами почернела и обуглилась, мышцы дрожат, но морда скалится в широкой радостной ухмылке.

— А Змея-то мы уничтожили! — Иван задирает морду к луне и испускает долгий, громкий, торжествующий вой.

Я тоже поднимаю голову, смотрю на оседающие хлопья сажи и пепла, на чёрный провал опустевшего логовища, и осознание победы вплывает мне в душу. Смех полощется в горле, вырывается наружу.

— Мы общими силами уничтожили Змея!

— На помощь! — снова зовёт голос. Он доносится с вершины вулкана, оттуда, где горит Липовое дерево.

— Оно умеет говорить? — изумляюсь я.

Мышеловчик снова стонет, стараясь встать на лапки.

— Похоже, я растянул кое-какие мышцы.

— Снесу-ка я Мышеловчика в избушку на курьих ножках, — говорит Иван и нагибает голову, чтобы Мышеловчик уцепился за его ухо. — Или ты хочешь, чтобы мы оставались с тобой, пока ты будешь толковать с деревом?

Я мотаю головой.

— Лучше поторопитесь с Мышеловчиком к Елене, пусть она обработает ваши раны.

Задираю голову к раскидистой кроне Липового дерева, и лапы покалывает от нервного напряжения. Интересно, что изменится, когда я в следующий раз увижу Мышеловчика и Ивана? Рассеются ли мои тревоги за Сашу? Стану ли я снова человеком? Смогу ли наконец вернуться домой?

Я делаю глубокий вдох, стараясь утихомирить беспокойные мысли, поворачиваюсь к склону и лезу вверх, к самой вершине вулкана.

Низкий, отдающийся гулким эхом голос слышится всё отчётливее.

— Помоги! — стонет дерево.

Прогоревшая ветка трещит и обламывается, дерево вскрикивает от боли.

Я переступаю через широко раскинувшиеся корни и подхожу к самому стволу. Его размеры поражают воображение. Он состоит из сотен переплетённых стволов, сросшихся в исполинскую косу, и занимает куда больше места, чем наш с Мамочкой дом. Я поднимаю голову, и мне кажется, что крона уходит в бесконечную высоту.

— Привет, — шепчу я.

— Помоги, — снова стонет дерево.

Я не могу разобрать, откуда доносится голос. Переплетённые стволы потрескивают, толстые корни перешёптываются, листья в поднебесной выси шуршат и трепещут на ветру. Кажется, что слова возникают ниоткуда прямо у меня в голове.

— Чем тебе помочь? — спрашиваю я.

— Забери меня отсюда, — рокочет дерево. — Унеси меня в лес, подальше от этого гиблого места.

— Но… — Я в замешательстве смотрю на дерево. Рядом с ним я чувствую себя крохотной, как воробышек. — Я не смогу. Вон ты какое огромное.

Толстые корни дерева оживают и извиваются по земле. Кажется, что я вижу сон: на моих глазах их очертания размываются, они превращаются в потоки воды и с грохотом стекают вниз по склону вулкана. Не успеваю опомниться, как сверху раздаётся громкий звук, воздух сотрясается от шума движения. Я поднимаю голову, и в этот момент снегири целой стаей снимаются с веток, громко хлопая крыльями, их грудки вспыхивают в лунном свете алыми мазками.

— Янка! — кричат снегири. — Живи в лесу!

Стая скрывается в ночи, и я замечаю, что у дерева почти не осталось кроны и оно уменьшается на глазах.

— Что это?! — Мой голос прерывается, когда откуда-то взявшаяся вода поднимается всё выше и её струи закручиваются вокруг лодыжек.

— Корни снова приплывут ко мне, а ветви прилетят. Но ты должна отнести сердцевину ствола в лес, где я снова буду расти рядом с другими деревьями, любоваться на забавы животных, наслаждаться щебетанием и перекличками птиц.

Теперь дерево ужалось до малой части себя настоящего, но оно всё равно вдвое выше меня и по меньшей мере во столько же шире.

— Постараюсь. — Я напрягаю мышцы и подступаю к стволу, но, когда пробую поднять, он не поддаётся. — Наверное, ещё остались корни, которые держат тебя в земле, — говорю я.

— Все мои корни уже уплыли, — шелестит дерево остатками листвы, — а я, насколько могу, уменьшилось. Ты должна лучше постараться.

Я напрягаюсь и снова пробую оторвать ствол от земли. В конце концов, я медведь, напоминаю себе, налегая на ствол, и раз за разом пытаюсь вытянуть из земли ствол. Но тщетно — он слишком тяжёл для меня. Надорвавшись, без сил прислоняюсь к стволу.

— Перенеси меня отсюда, — настойчиво просит дерево.

— Да пытаюсь, — отдуваясь, отвечаю я. — Сейчас ещё раз попробую, дай только дух перевести.

Я смотрю вниз и вдаль, где под россыпью звёзд на чёрном небе на посеребрённых лунным светом волнах покачивается наш корабль. Избушка сидит на носу, и мне кажется, что я различаю на её широком крыльце силуэты моих друзей. При виде их я чувствую прилив силы.

— Попробуем ещё раз. — Я поднимаюсь на задние лапы, но замираю, когда взгляд зацепляется за что-то — нет, за кого-то, кто копошится внизу.

Это медведь, он вышел из сосняка вблизи от подножья вулкана. Огромный медведь. Он неторопливо лезет вверх по склону, и с каждым шагом его мощных лап сердце всё громче стучит у меня в груди. В его манере двигаться есть что-то до боли знакомое. Но откуда мне его знать? Или я его всё-таки знаю?

Он уже совсем близко, и я всматриваюсь в здоровенную округлую морду. Сердце колотится от радости. Эта заиндевелая шерсть, эти глаза, в которых полощется лунный свет, не дадут мне ошибиться. Как и знакомые запахи чая с лимоном, свежевыпавшего снега, смоляного дымка и слежавшихся мехов.

— Анатолий, — шепчу я. — Так ты медведь…

Мне самой смешно от нелепости моей догадки… но тут меня осеняет, отчего у меня отвисает челюсть и сердце рвётся на части.

— И ты мой отец?! — Я сверкаю на него глазами, внутри разгорается жар, как у огненного дракона. — Почему ты не говорил мне?

— Я очень виноват перед тобой. — Несмотря на свои медвежьи габариты, Анатолий кажется сейчас маленьким, раздавленным, раскаивающимся. — Мне надо было столько всего сказать тебе, но всякий раз, как я приходил к вам, нужные слова никак не шли с моего языка, только сказки.

— Столько лет прошло! — зло рыкаю я. — И за все эти годы ты так ничего и не сказал мне. Держал меня в уверенности, что мой отец умер. — Я сверлю его гневным взглядом. — Но ты-то жив! И ты бросил меня. Сначала на бабушку, потом на Мамочку, на кого угодно, лишь бы самому не растить меня!

Гнев душит меня, разрывает на части. Одно дело — остаться сиротой в младенчестве из-за того, что твои родители умерли, и совсем, совсем другое — жить так при живом папаше, который целых двенадцать лет не желает утруждаться твоим воспитанием. Я топаю лапой и, задрав морду, рычу в ночное небо, пока не начинает саднить горло.

Совсем выбившаяся из сил, задыхающаяся, я приваливаюсь к стволу дерева и поднимаю глаза на Анатолия. Как же мне хочется, чтобы он сказал что-нибудь — что угодно! — что помогло бы мне простить его.

А он садится напротив меня и молчит. Молчит так долго, что в тишине я начинаю различать ночные шорохи и звуки вокруг нас. Тихо шелестит листвой Липовое дерево, шипит пар, поднимаясь над ещё раскалёнными камнями, слышно даже, как тяжело и гулко бьётся в груди Анатолия сердце.

Наконец он всё-таки заговаривает, и опять в своём духе, начиная со слов «давно ль это было, недавно ли».

ЗАЛЕДЕНЕЛОЕ СЕРДЦЕ ВДОВЦА

Давно ль это было, недавно ли, а только вдовец один поедом ел себя да казнил люто за гибель жены своей любимой. Раздавленный виной непростительной, страдая, что не заслуживает ни любви, ни слова доброго, не имел он духа даже одним глазком поглядеть на дочку новорождённую.

Побрёл он, горем гонимый, восвояси — за ветрами холодными на север пустынный. Добрёл до бухты Зелёной, хотел было на берегу её потерю свою оплакать, да слёзы из глаз не идут — стыд жгучий да гнев кипучий на себя самого, точно жар пламени драконова, душу ему иссушили.

Увидел вдовец посреди моря, льдами скованного, корабль, среди торосов застрявший, и понадеялся, что он сможет боль его жгучую остудить. Пошёл к кораблю, на борт забрался. Глядь, а на носу сам Дед Мороз сидит.

Посмотрел на вдовца Мороз, увидел в глазах его страдание невыносимое и молвил:

— Скажи мне, отчего так кручинишься, что света белого не видишь?

— Померла жена моя любимая, и я один в том виноват. Отправилась она из беды меня вызволять, да погибель свою нашла. — Упал вдовец на колени, за сердце схватился. — Не снести мне боли этой, не пережить.

— Что ж, — снова молвит Мороз, — могу я от боли душевной тебя избавить, коли именно этого ты хочешь. — Простёр Мороз руку к груди вдовца, засверкали пальцы его белизной слепящей. — Ледяное сердце глухо к боли.

Взглянул вдовец в глаза Морозу, ледяной синевой полыхающие, кивнул. На что угодно он бы в тот миг согласился, лишь бы боль унять нестерпимую, что изводила его.

Прижал Мороз ладонь ледяную к груди вдовца, где сердце билось. Прервалось у вдовца дыхание, когда сердце его оледенело, когда ударом каждым жилы ему льдом набивало. Накрыло вдовца бесчувствие мертвенное. Глянул он в небо серое, и превратилось лицо его в ледышку. Но не ушла боль из сердца его, только пригасла да отдалилась, словно сугробом её засыпало.

Побрёл вдовец обратно в лес, нашёл дочку свою маленькую, поглядел, как смеётся она да резвится на солнышке, как любовью да радостью лучится, и не выдержало сердце его ледяное, таять начало.

Взорвалась в груди его боль лютая, встрепенулись в душе скорбь горькая да раскаяние жестокое, нестерпимое. Оставил он дочку свою на воле резвиться под приглядом бабушки её заботливой, а сам в чащу дремучую сбежал.

Зажил он в лесу один-одинёшенек, сторонясь людей и всего, что могло растравить душу его да боль жестокую вернуть. В одиночку силки ставил, охотился да рыбачил. Глядел, одинокий, как время течёт, вёсны одна другую сменяют. Но дочку свою всё забыть не мог, и однажды понесли его ноги снова на неё, малышку, поглядеть.

Корчилось сердце его от боли лютой, на части разрывалось, но терпел он, сколько сил хватило. И на другой день тоже пошёл на дочку свою глядеть и уже чуть дольше боль в сердце терпел.

Так с тех пор и повелось: ходил вдовец что ни день на дочку свою смотреть тайно, в тенях лесных хоронясь. Таяло сердце его ледяное, капелью что ни день исходило, пока он мужества набирался, чтобы с дочкой заговорить.

— А ведь Мороз не взаправду заморозил твоё сердце, разве нет? — насупившись, наседаю я на Анатолия, раздражённая его туманными намёками и недомолвками.

— Во всех моих историях есть частички правды, — мягко отвечает он.

— Зато всей правды ты никогда не говоришь. Ты перевираешь её, прикрываешь небылицами. Ты её приукрашиваешь, — выпаливаю я, вспомнив брошенное Валентиной слово. — Навроде того, что называл мою мать принцессой.

— Для меня она всегда была принцессой.

Я рычу от расстройства и разочарования.

— А Мамочка знает? — спрашиваю я. — Знает, что ты мой отец?

— Нет, что ты, — мотает головой Анатолий, — я хотел сказать ей. В смысле, вам обеим сказать, но… — Потупившись, он разглядывает свои лапы. Его глаза как огромные серебристые озёра.

— Так давай, объясни мне, что к чему, — требую я. — Объясни всё как есть. Без утайки и этих твоих россказней. Чтобы я поверила, что ты говоришь мне правду.

Анатолий кивает, открывает рот… но не может вымолвить ни слова. А когда заговаривает, его речь становится разительно непохожа на тот напевный слог, каким он рассказывает свои истории. Он запинается, вымучивает из себя слова, неуклюжие, неуверенные. Но так мне нравится даже больше, потому что я знаю, что теперь он говорит мне долгожданную правду, которую я ищу всю жизнь.

— Когда я был маленьким, мы с родителями жили в лесу. Но сколько я их помню, они всегда были медведями, и обитатели леса звали их Царь-Медведь и Царица-Медведица.

Я тоже чаще всего был медведем, в смысле медвежонком. Но бывало, что проснусь поутру, глядь: я мальчик. Так и ходил мальчиком весь день, целую неделю или вообще месяц, а потом снова поутру медведем просыпался. Родители говорили, это из-за того, что мы все прокляты и я, мол, это проклятие перерастаю.

— Но до конца ты из него так и не вырос. — Я смотрю Анатолию прямо в глаза, и он опускает голову.

— Нет, не вырос. Чем старше делался, тем дольше оставался человеком. В конце концов из лесу ушёл, в рыбаки подался. С годами совсем перестал в медведя превращаться, как отрезало, — Анатолий грустно улыбается, — почти убедил себя, что сам себе про медведя навыдумывал, ну, в смысле детских фантазий. А потом встретил Настасью, у нас родилась ты и…

— Я что, родилась медведем?

— Поначалу-то нет. Девчушкой ты родилась, и мы назвали тебя Елицей, уж очень ты крепенькая была, ладная, ну прямо ёлочка.

У меня отвисает челюсть — оказывается, у меня раньше было другое имя! Но Мамочке-то неоткуда было его узнать, вот она и назвала меня Янкой, потому что считала меня такой же сильной и красивой, как наша речка Серебрянка. Имя Янка больше мне подходит, ведь речки тоже, как и я, меняются.

— На шестой день жизни ты превратилась в медвежонка. Ох, видела б ты лицо твоей матери, — плечи Анатолия сотрясаются в беззвучном смехе, — но не сомневайся, она тебя сильно любила и ей всё равно было, как ты выглядишь. Зато я понял, что нельзя этого так оставлять. Всё моё детство мне враз вспомнилось. И что горше всего жить не пойми кем, то в человека, то в медведя обращаясь, как в капкане посерёдке застрявши… Очень я хотел уберечь тебя от такой доли.

Анатолий разглядывает своё огромное медвежье тело и хмурится.

— Отправился я к матери моей, Царице-Медведице, уговорил, чтоб она прошлое своё вспомнила. Сколько дней вспоминала, не скажу, но из крох, что она наскребла в памяти о жизни человеческой, понял я всё о том, как и почему Липовое дерево проклятие на нас наслало.

— И пришёл сюда? Дерево искать, да?

— Думал, сам смогу дело это уладить, — тяжело вздыхает Анатолий, — думал, сумею мимо Змея прошмыгнуть и умолю дерево снять проклятие…

Глаза Анатолия наполняются слезами.

— А сам сдуру только разъярил Змея окаянного, а твоя мама бросилась выручать меня и… — он всем телом содрогается, словно хочет подавить рык или рыдание, — на моей совести смерть её.

Я уже готова пожалеть Анатолия, обнять его, но не сдвигаюсь с места и жду продолжения, морозный воздух через шерсть покусывает меня.

— Валялся я, весь изломанный да обожжённый, подле логова дракона огненного. Там и помер бы, кабы яга Валентина не спасла.

Вот оно что! В избушкином рассказе о спасении души рыбака говорилось про Валентину и Анатолия.

— Даже когда Валентина вернула меня в мир живых и исцелила мои раны, я ещё много дней думал, что умру от разбитого сердца. Не мог я на глаза тебе показаться после всего, что натворил. Но тайком подглядывал за тобой, что ни день глядел, и моё сердце мало-помалу исцелялось, мужеством наполнялось. Думал: ещё чуть-чуть — и так душой окрепну, что смогу отцом тебе достойным быть. — Анатолий поднимает голову, его глаза искрятся воспоминаниями. — Иногда ты бегала медвежонком, а иногда девчушкой, но всё время лучилась счастьем. Бабушка души в тебе не чаяла, а ты резвилась-забавлялась и каждой клеточкой своего тела смеялась от радости. Не нуждалась ты во мне, в тоске-печали моей.

Я рвусь возразить — нарычать на него, что всё равно нуждалась в отце, хоть в грустном, хоть в каком, что он по-любому должен был взять меня к себе и растить, раз я ему дочь. Но глаза Анатолия полны такой муки и раскаяния, что мой гнев остывает и его уносит, как клочки Змея метелью.

— Сам знаю, что кругом виноват, — печально вздыхает Анатолий. — Только понял это слишком поздно. Тебя уже забрала к себе Мамочка, и удобного момента во всём тебе признаться как-то не подворачивалось.

— Как я оказалась у Мамочки?

— Пришёл я однажды на тебя поглядеть, а тебя нет. — По мохнатой щеке Анатолия сползает слеза и, застыв на морозе, поблёскивает как звёздочка. — Твоя бабушка сказала, что отдала тебя человеческой женщине, чьё сердце переполнялось любовью.

— Так бабушка сама отдала меня?

— Но не потому, что не любила или не хотела, чтоб ты жила с ней, — спешит объяснить Анатолий, — она думала, так для тебя лучше всего будет. Чем дальше, тем дольше ты была человеком, вот бабушка и решила, что ты счастливее будешь с человеческой матерью, чем с ней. Ты не думай, она Мамочку не с бухты-барахты выбрала. Месяцами подглядывала, как та травки свои целебные в лесу собирает, а когда Мамочка забрела к пещере, бабушка твоя возьми да подтолкни тебя к ней в руки.

Я, как всё узнал, выследил, где ты с Мамочкой живёшь. Тогда уже решился, что всё как есть расскажу и заберу тебя к себе, чтоб самому растить. Но… — Анатолий снова вздыхает и качает головой, — видел я, как счастливо вам с Мамочкой живётся, как любит она тебя, как лелеет. Вы сразу друг к дружке сильно привязались, душа в душу зажили, и не посмел я лезть к вам с правдой своей. Понял, что такой горемыка, как я, не сможет так заботами тебя окружать, как Мамочка. Уж как я старался, всё равно не поворачивался язык правду сказать, и всё тут. Прости ты меня. Не думай, что я не любил тебя или растить не хотел… неправда это. Очень я люблю тебя, больше всего на свете хочу, чтоб ты семьёй моей была.

Моё сердце смягчается, но в следующее мгновение я снова закипаю гневом, вспомнив, как проснулась медведем.

— Мог бы хоть намекнуть мне насчёт проклятия, — взрёвываю я, — хоть как-то подготовить меня ко всему этому! — Я опускаю взгляд на свои лапы и качаю головой.

— Нет мне прощенья, но я твёрдо верил, что больше ты в медведя превращаться не будешь. С тех пор как ты поселилась у Мамочки, ты всё время оставалась человеком, вот я и решил, что жизнь с ней вдали от леса раз и навсегда развеет проклятие.

— Как же, развеяла. — Я в досаде вдавливаю когти в присыпанную золой землю. — Ты знаешь, почему я теперь вся превратилась в медведя?

— Я так и не выучился повелевать превращеньями туда-сюда, — грустно качает головой Анатолий, — зато приметил, в каких обстоятельствах это бывает. Есть тут свои порядки.

— Например, какие?

— Когда я в рыбаки подался и с другими рыбаками в море ходил, совсем не превращался. И с матерью твоей родной, Настасьей, тоже всё время человеком оставался. А как погибла она и я в лесу в одиночку зажил, тут-то и полезло из меня медвежье.

— Бабушка говорила, что, когда в медведя превращаешься, человеческие воспоминания меркнут и забываются. Это правда?

— Да, но знай, насовсем они не исчезают. Взять бабушку твою — она хоть и медведь с головы до пят, но тоже нет-нет да и вспомнит что-нибудь из человеческой жизни. И я когда медведем становлюсь, воспоминания человеческие то уходят, то снова приходят. Но тебя я никогда не забываю, и как к тебе отношусь — тоже. Думается мне, даже когда конкретные воспоминания уходят, ты всё равно помнишь что-то о тех, кого любишь. Они-то и притягивают тебя назад, в человеческую жизнь.

— Часто ты теперь туда-сюда превращаешься?

— Раз по нескольку в год. Как с Мамочкой твоей сдружился, так уже реже. Из-за неё-то мне и хочется быть человеком. — Анатолий смущённо, кривовато улыбается, и я замечаю, что на подбородке, где у него в человеческом облике растёт борода, шерсть и правда малость клочковатая. — Сдаётся мне, мы с тобой больше над своими превращениями властны, чем сами думаем.

— А вот и нет. На празднике мне уж точно не хотелось быть медведем! Тогда почему у меня отросли медвежьи лапы?

— Кто человеком быть хочет, должен сам к людям тянуться, впускать их в свой мир, а не отгораживаться от них. Думаю, у нас обоих с этим делом не ахти. Но поверь, просить помощи или принимать её совсем не так трудно, как кажется.

Я вспоминаю момент, когда сорвалась со снежной крепости, прямо перед тем, как начала превращаться в медведя. Тогда ко мне тянулось множество рук помощи, только я слишком боялась ухватиться за них. Боялась, что ребята не удержат меня, уронят или, того хуже, я увлеку их за собой и они расшибутся.

Я смотрю вдаль, где на корабле меня поджидают Мышеловчик, Юрий, Иван, Блакистон, избушка и Елена.

— Кажется, я сама это поняла за время нашего странствия. Без моих друзей я бы ни за что не смогла сюда добраться и тем более убить Змея.

Анатолий прослеживает мой взгляд.

— Похоже, что за эти несколько дней ты выучилась куда как большему, чем я за десяток с лишком лет.

— Я поняла, где моё место, — шепчу я. Нетерпение уже припекает пятки, так мне хочется бежать к своим друзьям на корабль, благодарить их за помощь, а потом сломя голову мчаться домой, к Мамочке и Саше. Но сначала я должна перенести Липовое дерево. Только тогда я смогу попросить его спасти Сашу и потом меня.

Я решительно поднимаюсь на лапы и поворачиваюсь к Анатолию:

— Мне тут кое в чём нужна твоя помощь.

— Всё, что ни попросишь.

— Помоги мне оттащить это дерево к избушке на курьих ножках. Оно, конечно, тяжеленное, но вдвоём мы справимся. Ты и я, вместе.

Мы с Анатолием взваливаем на плечи Липовое дерево, оно скрипит и охает. Ужасно трудно спускаться с крутого склона на задних лапах, да ещё с такой ношей, а уж держать равновесие почти невозможно. Через несколько шагов Анатолий, а он идёт впереди, поскальзывается на каменной осыпи, из-за чего наш спуск чересчур ускоряется. С веток отрываются чудом уцелевшие листочки, но, прежде чем упасть на землю, превращаются в снегирей, и те кружат над нами, заполошно хлопая крыльями.

Мои задние лапы скользят и разъезжаются, и мне с трудом удаётся удержать дерево. Чтобы устоять, я пытаюсь цепляться когтями за землю, но когти лишь пропахивают глубокие борозды в каменной осыпи, как грабли в рыхлой земле. Нас неудержимо влечёт вперёд, лапы обгоняют тело, и мы оба заваливаемся назад, но всё же умудряемся удержать дерево, пока, набирая скорость, летим со склона, точно с горы на санках. Острые камни пропарывают мне икры, и я вою от боли.

Анатолий тщетно пытается замедлить спуск, и вдруг мои глаза округляются от ужаса, потому что я вижу, что нас несёт прямиком в кипящее грязевое озерцо у самого подножия вулкана.

Его поверхность курится серными парами, и чем мы ближе, тем сильнее они сгущаются. Скоро я чувствую, что задыхаюсь. Дерево тянет уцелевшие ветки и корешки в жалкой попытке зацепиться за землю и замедлить наш спуск.

Я всем телом откидываюсь навзничь, хотя раскалённая земля даже через шерсть прожигает мне кожу. Толку мало. Нас, как несло, так и несёт вниз со склона, и никакая сила не может остановить. Кровь молотами стучит в ушах, встречный ветер прочёсывает борозды в шерсти. Я задерживаю дыхание, готовясь вот-вот бухнуться в кипящую грязь.

И вдруг свет звёзд меркнет, заслонённый чем-то огромным, и холодная чёрная тень накрывает нас. Нечто корявое, длинное опускается на меня, брызгая ледяной водой. Огромные когтистые пальцы растопыриваются, и я чуть не всхлипываю от облегчения — избушкина курья ножка, вот что это такое!

Она хватается когтями за ствол дерева и увлекает его вверх вместе со мной, потому что я мёртвой хваткой держусь за свой конец ствола, и под тяжестью моего веса мышцы натягиваются как струны. Я выворачиваю шею, стараясь разглядеть Анатолия — и да, он тоже висит в воздухе, вцепившись в другой конец ствола.

В следующий миг мы сверзаемся с небес на крыльцо избушки, наделав немало шума — грохот и треск, гулкие бум-бумс, взвизги Юрия, взрыки Ивана, гиканье и аплодисменты Елены сливаются в неописуемый звуковой хаос. Я быстро перекатываюсь на лапы и пытаюсь очухаться.

Липовое дерево лежит поперёк крыльца точно огромное спиленное бревно. У его противоположного края на непослушных лапах покачивается Анатолий. Я выглядываю за перила крыльца, и голова моя идёт кругом. Избушка несёт нас высоко над курящейся дымами землёй, она во всю длину вытянула свои курьи ножки и двигается урывками, выбирая ещё прикрытые снегом места среди бурлящих огненной лавой расщелин.

— Ты там поаккуратнее, — умоляю я избушку, передёргиваясь от мысли, что она может обжечь себе лапы.

Елена бросается мне на шею.

— Ой, мы видели, как вас несёт со склона, я вся испереживалась, а избушка кинулась вам на помощь и ка-а-ак сиганёт с корабля. — Елена сжимает меня в объятиях так крепко, что у меня трещат кости, но, убедившись, что все наши живы и здоровы, я не отстраняюсь, а только охаю.

Мышеловчик молнией пробегает по перилам и запрыгивает мне на морду.

— Твоим растянутым мышцам, гляжу, полегчало? — смеясь, спрашиваю я.

— Подумаешь, просто уморился чуток от боевого танца.

Мышеловчик кружится передо мной на задних лапках, горделиво раскинув передние, словно на показе мод:

— Ты только погляди на мой зимний прикид!

— Бесподобно! — улыбаюсь я. — Хотя ты неотразим в любом окрасе.

Я смотрю вдаль на корабль, одиноко покачивающийся в полынье посреди скованного льдами моря, и гадаю, какие ещё приключения ему суждены. Потом поворачиваюсь к избушке:

— Спасибо тебе, что пришла на помощь!

Избушка улыбается всеми оконцами, дверью и свесами крыши.

— Так это и есть Липовое дерево? — Елена разглядывает перегородивший крыльцо ствол. — Что с ним сделалось? Оно как, в порядке?

Елена только сейчас замечает Анатолия у дальнего края крыльца.

— Ой! Ещё один медведь? П-привет, медведь, — чуть нервно здоровается Елена. — Кого-то ты мне напоминаешь… — Она прищуривается. — Уж не родственник ли ты нашей Янке?

— Как же, мой родной отец, — отвечаю я, хотя помню, что Елена не понимает нашего языка. Я смотрю на Анатолия, и улыбка сама собой приподнимает уголки моих губ. Он улыбается в ответ так же смущённо, как когда бывает человеком, и прилив любви согревает мне душу, точно горячий сбитень в морозный день.

Дерево размахивает всеми сохранившимися ветками и корешками, стараясь привлечь наше внимание.

— Помогите мне подняться, — бубнит оно.

— Дерево что-то говорит, да? — Елена опускается перед ним на колени и разглядывает ствол.

— Помогите мне подняться, — уже громче стонет дерево.

— Ой, а я поняла, чего оно хочет! — Елена от радости хлопает в ладоши. — Я поняла, что оно говорит. Избушка, милая, поможешь ему?

Из потолочных балок тут же выстреливают вьющиеся лозы. Оплетаются вокруг ствола и на глазах утолщаются. Потом безо всяких усилий нежно поднимают ствол и несут по воздуху у нас над головами. Дерево облегчённо вздыхает, устроившись на крыше возле колпака дымовой трубы, коротенькие корешки удлиняются, пробиваясь между заросшими мхом черепицами.

— Дерево спасёт Сашу? — спрашивает Елена, и я вспыхиваю от смущения, потому что не хотела ни о чём просить дерево, пока не доставлю его в лес в целости и сохранности.

— Так ты хочешь, чтобы я кого-то спасло? — Ветви дерева удлиняются, на них вспухают новые почки и разворачиваются листочками.

Надежда трепещет в моей груди.

— У меня есть друг, Саша, он в моей деревне на южном краю леса, и по моей вине он сильно болен. Я надеялась, что ты могло бы помочь ему исцелиться.

Одна из веток склоняется ко мне, из неё вырастают три листика. Они не такой формы, как другие: те похожи на сердечки, а эти три разлапистые, как звёздочки, и в тёмно-красных прожилках. Листочки отрываются и, кружась, планируют на пол. Но прежде чем они касаются половиц, откуда ни возьмись появляются три снегиря и, поймав листики в клювы, сейчас же улетают прочь.

— Птички доставят их туда, где они нужны, и твой друг опять станет живым и здоровым, как новенький, — шелестит дерево.

— Спасибо тебе. — Я и забыла, когда в последний раз так широко улыбалась. Теперь, когда с души свалился тяжёлый камень тревоги за Сашу, я чувствую себя лёгкой, как птичка.

— И ещё… я вот думаю, вдруг… ну, там одно проклятие… — От мысли попросить Дерево вернуть мне человеческий облик у меня всё внутри начинает трепыхаться, точно стая воробьёв затеяла там перепалку. Я хмурюсь, не в силах разобраться в своём чувстве.

— Прошу извинить, — надтреснуто отвечает дерево, — но я бессильно отменить давние проклятия.

Анатолий подходит ближе, становится возле меня.

— Ты уж прости, Янка, — печально качает он головой.

— Да ладно, всё путём. — Я облегчённо вздыхаю, сообразив наконец, что означало это трепыханье. Я не хочу, чтобы проклятие сняли. Я не хочу навсегда остаться человеком. Мне не меньше нравится быть медведем. Я перевожу взгляд на Анатолия, и в голове молнией вспыхивает догадка.

— Помнится, ты говорил, что мы сами можем распоряжаться, кем нам быть.

— Говорил, да, — кивает Анатолий. — Хотя это жутко трудно, знаешь ли, иной раз так намучаешься…

— Ничего, ради такого дела чуток помучиться не жалко. — Я смотрю на свои лапы, испытывая тёплую привязанность к ним. Лес преподнёс их мне в дар, так, кажется, сказала Валентина. Чтобы я помнила, сколько всего волшебного и таинственного есть в мире.

— Так вот, я хочу сохранить этот дар и обучиться владеть им.

Анатолий склоняет ко мне голову, пока не упирается лбом в мой лоб. Я чувствую, как соединяются ворсинки нашего с ним меха.

— Я так горжусь тобой, Янка, — нежно шепчет он, — ты и правда самое великое сокровище Снежного леса.

— Очень трогательно, — Мышеловчик тихонько прикусывает мне ухо, — после всех этих нежностей самое время спросить Анатолия, где он прячет ключ к тому складику с налимами, который мы с тобой нашли на крыше его хижины.

— А ты откуда знаешь, что это Анатолий? — удивляюсь я.

— Уж не знаю отчего, но вы, люди, ни разу не умеете читать в душах, — Мышеловчик склоняется к моему глазу и корчит гримаску, — каким бы ни был внешний вид, он, понимаешь ли, нисколько не меняет нашего нутра.

— Ты, как всегда, прав. — Я в знак согласия склоняю голову. Я же узнала Анатолия в медвежьем облике, так стоит ли удивляться, что Мышеловчик тоже признал его. Интересно, а Мамочка узнала бы меня в моём медвежьем виде?

Юрий взвизгивает, когда избушка резко набирает ход. Она несёт нас на юг, к деревне, и впервые с тех пор, как у меня отросли медвежьи ноги, я уверена, что, как бы ни выглядело моё тело, это нисколько не меняет ни моей личности, ни моего места в жизни. Я возвращаюсь домой, и ничто теперь не остановит меня. Даже мой медвежий облик. Ничего, уж я найду способ дать Мамочке знать, что это я.

Избушка бежит вдоль горного хребта, над которым высится Огнепылкий вулкан. Теперь он уже не такой огромный и грозный, как раньше. Мягко отсвечивающие на его склонах потоки лавы и клубы дыма над бурлящими расщелинами с высоты кажутся даже красивыми, благо больше не угрожают подпалить мне лапы и морду.

Я рассматриваю свою шкуру. Она вся в проплешинах и напоминает лесные гари на подходах к вулкану. Мало того, там и сям где обожжена, а где разодрана кожа, и в этих местах сильно жжёт и болит. Вот бы сюда Мамочку с её целебными бальзамами от ожогов из гусиного жира и огуречной кашицы. Я ещё шире улыбаюсь, представляя, как Мамочка едет в избушке на курьих ножках, не переставая уверять меня, какие это всё небылицы.

Восторг и волнение охватывают меня. Столько удивительных чудес я повидала за своё странствие, стольких друзей приобрела, нашла бабушку и родного отца. Но самое главное, я поняла, что важнее всего на свете возвращаться домой, к тем, кого любишь.

— А где Блакистон? — вдруг спохватываюсь я, сообразив, что филина давно не видно.

— Вперёд полетел, крылышки свои от вони горелых перьев проветрить, — тараторит мне на ухо Мышеловчик.

— Ох, нет! — вдруг испуганно вскрикивает Елена и зажимает руками рот. Иван кидается к ней, поставив торчком уши, а Мышеловчик, царапаясь, торопливо взбирается мне на морду. Я прослеживаю взгляд Елены, и у меня останавливается сердце. Избушка уже перевалила через гребень вулкана, и перед нами расстилается вид на южный склон.

Весь южный склон — дымящее чёрное пожарище. Должно быть, деревья загорелись, когда мы сражались со Змеем, и с тех пор пожар распространился в лесу на целые вёрсты.

Я в ужасе прослеживаю путь огня. Он широченной полосой змеится через лес, оставляя за собой гибель и разрушение, и тянется до Серебрянки. Пламя на её берегу поднимается до самого неба.

— Что делать? — Елена вцепляется в перила, избушка кренится, закладывая вираж вокруг полыхающего пламени, рывком выравнивается и снова набирает скорость. Она несётся галопом по тем участкам леса, которые пока щадит огонь, подпрыгивая и раскачиваясь, держа курс на Серебрянку.

Я перевожу взгляд с Елены на Анатолия, потом на Ивана с Юрием в тщетных попытках придумать, как остановить пожар. Они все приникли к перилам, неподвижные, точно деревянные фигуры на носу корабля, в их глазах отражаются лишь тьма и зарево пожара.

— Такой пожар никому не остановить, — сердито хмурится Иван. — Надо предупредить стаю, пока огонь не перекинулся на тот берег Серебрянки. — Задрав морду, Иван издаёт надрывный, леденящий душу вой, перекрывающий шум ветра. Прежде чем он обрывает вой, раздаются ответные разрозненные завывания волков. Дрожащие от суеверного страха, они идут со стороны Синь-горы.

— Спусти меня на землю, избушка, — рявкает Иван, — я должен найти мою стаю.

На подступах к Серебрянке избушка замедляет ход и отклоняется к северу, чтобы не подпалиться огнём, которым охвачен берег. Прыгает в речку и удовлетворённо вздыхает, когда её лапы погружаются в холодную воду. Потом опускается вниз до тех пор, пока ступеньки крыльца не оказываются чуть выше уровня воды и в нескольких шагах от противоположного берега.

— Ты твёрдо решил, что высадишься здесь? — спрашиваю я, а у самой сжимается сердце, потому что я не готова распрощаться с Иваном.

— Мне пора возвращаться к моей стае, так что да, сойду здесь, — подтверждает Иван. — А вам по дороге к деревне нужно держаться речки, так для избушки безопаснее всего.

— И ты вернёшься уже вожаком стаи? — спрашиваю я.

Иван перепрыгивает на берег и поворачивается ко мне. Его губы растягиваются в улыбке.

— Я тут понял, что быть именно вожаком не так уж важно.

Я в изумлении таращусь на Ивана:

— Разве не этого ты желал больше всего на свете?

— Всё меняется. И желания тоже, — пожимает плечами Иван. — Мы уничтожили Змея, все вместе уничтожили, как равные. И я понял, что могу ощущать в себе силу, даже не будучи вожаком стаи. Что могу быть сильным вместе со стаей, как её часть. — Иван усмехается, показывая длинные блестящие клыки. — Мне пора, буду рад снова увидеться со всеми вами.

Он слегка наклоняет голову в прощальном поклоне и исчезает в густых зарослях.

Я поднимаю переднюю лапу в знак признательности и прощания, но, как и Иван, знаю, что мы ещё встретимся. Правда, не известно когда, но я уверена, что ещё вернусь в лес. При мысли об этом моя шерсть наэлектризовывается, ведь я предвкушаю встречу не только с Иваном, но и с бабушкой. В прошлый раз мы с ней толком не поговорили, слишком уж я растерялась, когда проснулась медведем, растрёпанные чувства овладели мной. Хочу снова сходить к бабушке и получше узнать её, потому что, когда у тебя бабушка — медведица, это так же волшебно и прекрасно, как когда твоя мама — Мамочка.

— Ой! А как же бабушка? Её тоже надо предупредить о пожаре, да?

Анатолий смотрит на Синь-гору.

— Она увидит пожар за много вёрст, и у неё будет масса времени, чтобы отступить повыше в горы, если понадобится. А нам надо поспешить на юг, в деревню. Там-то как раз и может быть нужна наша помощь.

Избушка рывком поднимается, Елена указывает на берег ниже по течению речки. Лицо её бледно.

— Огонь перебрасывается на тот берег! Вон там, видите? — Она судорожно тычет пальцем, и я всматриваюсь в указанном ею направлении.

Искры перелетают через речку, и низенькие кустарники на том берегу занимаются огнём. За какие-то мгновения пламя набирает силу, взвивается вверх и в сторону, к длинному ряду сосен. Среди клубов чёрного дыма зарождается оранжевое зарево, воздух устремляется в пекло, пламя жадно пожирает его и поднимается ещё выше.

— Ветер несёт огонь прямо на деревню, — мрачно говорит Анатолий. — И слишком быстро. Боюсь, деревенским не хватит времени приготовиться.

Избушка срывается с места и, шлёпая лапами по воде, набирает скорость. Слабоногий Юрий взвизгивает, в очередной раз сбитый с копыт рывком избушки, Елена вцепляется в перила крыльца.

— Быстрей, — погоняет она избушку, — надо поскорее добраться до деревни!

В глазах Елены стоят слёзы, и до меня доходит, что её снедает тревога за её матушку, Валентину, которая застряла в деревне, оторванная от своего дома.

Избушка огромными скачками несётся вдоль русла Серебрянки, тучи брызг летят во все стороны, Мышеловчик ещё сильнее вцепляется коготками мне в ухо, встречный ветер треплет мне шерсть. При своих длинных лапах и огромных прыжках избушка развивает скорость, с какой я ещё ни разу в жизни не перемещалась. Она мчится быстрей санок с ледяной горы, быстрей упряжки из двух десятков собак.

Мы проносимся мимо Синь-горы. Я до рези в глазах вглядываюсь в её склон и в конце концов отыскиваю большой тёмный силуэт бабушки, которая неспешно взбирается по снежному склону к вершине. Миг мне кажется, что она остановилась и, повернувшись, послала мне улыбку. Но она так далеко, а мы движемся так быстро, что, скорее всего, мне это лишь привиделось. Тем не менее я улыбаюсь ей в ответ, и мысль, что она в безопасности, как одеялом, согревает мне душу.

Мы мчимся вперёд, и при виде, как пламя дерево за деревом с гудением пожирает лес, у меня болит и ноет душа. Я и представить не могла, что пожар зашёл уже так далеко, а теперь, достигнув сухой бесснежной части леса, стал ещё прожорливее и распространяется быстрей урагана. В считаные минуты он достигнет деревни.

— Мой дом! — взвываю я, издалека заметив наше с Мамочкой жилище. Огромные языки пламени уже жадно тянутся к нему. — Умоляю! — Я наваливаюсь на перила. — Беги туда, я должна спасти Мамочку!

Избушка выскакивает из воды и, петляя, скачет через лес к моему дому. Но вскоре мы попадаем в облако густого чёрного дыма. Воздух потрескивает от жара, стайка перепуганных ворон с криками разлетается. Юрий натужно кашляет, со всех сторон трещат горящие ветви. В потемневшем от гари воздухе пляшут раскалённые щепки и обрывки тлеющих мхов.

— Изба! В речку! — кричит страшным голосом Елена. — Не то загоришься!

Избушка резко накреняется, разворачиваясь обратно к речке. У меня разрывается сердце — я понимаю, что избушке надо вернуться на воду, но мне-то надо домой, на помощь Мамочке.

Прежде чем избушка успевает далеко отбежать от деревни, прежде чем я успеваю передумать, я решительно перелезаю через перила. И хотя мы высоко в небе над горящим лесом, я прыгаю вниз, одержимая одним желанием — попасть домой, к Мамочке.

Я лечу вниз сквозь дымную мглу, отмечаю краем сознания, как крепко вцепился в ухо визжащий Мышеловчик. Горелые ветви хлещут меня, трещат и обламываются. Но я не чувствую боли. Сейчас главное — поскорее вызволить Мамочку из опасности. И вот я всей тяжестью шмякаюсь на твёрдую, как камень, раскалённую, как уголья, землю. Вскакиваю и продираюсь сквозь гущу полыхающих зарослей ежевики.

В воздухе танцуют хлопья пепла и гари, туманят мне глаза, удушливый смрад горения лезет в нос, отбивает запахи родного дома. Но я знаю дорогу. Сердце ведёт меня. Я несусь во всю прыть, лапы жжёт, глаза режет от дыма, горло саднит.

Я стискиваю зубы, чтобы подавить разрывающий лёгкие кашель. Вокруг неистовствует огонь, перекидывается с дерева на дерево, прожорливой тварью прогрызает подлесок.

Наконец я опережаю пожар и вырываюсь из огненной стихии на пустошь, прохладная земля остужает мои обожжённые лапы. Я облегчённо выдыхаю и снова бросаюсь бежать к дому.

Я разгоняюсь, и деревья стремительно пролетают мимо, но некоторые я всё же узнаю. Вон поваленный кедр, на который я взобралась, впервые придя в лес, вон уродливо искривлённый ствол осины.

— Мы почти на месте, — стрекочет мне в ухо Мышеловчик. Его слова окрыляют меня, и мне уже кажется, что я лечу.

Мои лапы дробно стучат по земле. Я петляю между берёзами, перепрыгиваю через кустарники, пока впереди не показывается тёмный силуэт дома. Я резко торможу на краю нашего сада, сердце молотом колотится в груди. В окнах темно, дыма над трубой нет. Дом тих и пуст.

С крыши плавно слетает Блакистон и усаживается передо мной.

— Я, как увидел пожар в лесу, сразу понял, что ты сюда примчишься. Вот и полетел вперёд, вдруг, думаю, моя помощь пригодится.

— Где Мамочка? — Почти не дыша от страха, спрашиваю я. — А Саша? А Валентина?

— Так дома были. Ухал я им с подоконника, ухал, пока не услышали. А как выглянули, как дым пожарища увидели, вмиг подхватились и рванули на деревенскую площадь на собачьей упряжке.

— Ох, спасибо! — У меня гора спадает с плеч. Конечно, на деревенской площади безопаснее: там в двух шагах Большая Заморозица.

— А как Саша? — тревожно спрашиваю я. — Поправился он?

— Как огурчик. Снегири принесли Мамочке звездчатые листочки, и она заварила из них чай. Как влила Саше в рот первую ложечку, он сразу и очнулся. — Блакистон расправляет крылья. — Нам тоже пора убираться, боюсь, огонь сюда идёт.

Я киваю. Весть о выздоровлении Саши сняла с души огромную тяжесть, я так бы и взлетела! Но есть дело поважнее: я оглядываю сад, соображая, как оградить дом от пламени.

Ага, Мамочка уже перекопала землю, и на её голой поверхности пожару негде разгуляться. Но на дальней кромке сада высятся сосны и, если они загорятся, рискуют рухнуть прямо на наш дом.

Я бросаюсь к самой высокой сосне, встаю на задние лапы и передними со всей мочи толкаю ствол. Он трещит, скрипит и наконец валится в противоположную от дома сторону. Мышеловчик соскакивает на землю и прыскает в лес, а я подбегаю к следующей сосне.

Совсем близко лес вспыхивает оранжевым заревом, огонь ползёт вдоль кромки сада. Я зову Мышеловчика, он выскакивает из леса с горящей веткой в пасти, бросает её наземь, быстро присыпает снегом и вспрыгивает мне на плечо.

— Я там запалил несколько сухих веток навстречу пожару, чтобы огонь не дошёл сюда.

— Умница! — хвалю я Мышеловчика, кряхтя, заваливаю следующую сосну и спешу по тропинке к Сашиному дому.

Запалённый Мышеловчиком встречный огонь жарко разгорается. Мамочка тоже делает так летом — поджигает сухую траву вблизи дома, чтобы лесной пожар не подошёл слишком близко. Правда, это на всякий случай, потому что лесные пожары никогда не подходили к деревне, насколько я помню.

Возле Сашиного дома я заваливаю три лиственницы и припускаю в сторону деревни. Над площадью клубится густой чёрный дым, и, ещё не добежав до деревенского дома собраний, я понимаю, что липы позади него наверняка уже загорелись. Поскользнувшись на крутом склоне, я проезжаю всю дорогу на заду.

На площади лихорадочное столпотворение. У дальнего края, ближе всего к реке, жмутся деды и бабки вместе с малыми детьми и ездовыми собаками. Взрослые снуют туда-сюда, таща с берега тележки, гружённые бочками и вёдрами с водой. Больше всего суеты на задах дома собраний, где полыхают бедные липы. Я перекатываюсь на лапы и бегу туда.

— Медведь! — верещат дети, когда я проношусь мимо.

Я огибаю дом собраний и кидаюсь в самое пекло, где роятся искры и раскалённая зола. Мужчины в повязанных на носы и рты шарфах с топорами в руках пятятся от ближайшей к дому липы — увы, рубить её слишком поздно: ствол уже занялся огнём и трещит от жара. Дерево угрожающе клонится к стене дома. С криками «Берегись!» огнеборцы прыскают к площади.

Все, кроме меня. Я, щурясь, смотрю на липу, стараясь сообразить, как не дать горящему стволу обрушиться на крышу дома. Языки пламени причудливо свиваются в силуэт Змея Горыныча — совсем как настоящий, с тремя головами и раздвоенными языками, но я только улыбаюсь, видя в этом знак, что смогу уничтожить пламя.

— Жарковато тут, — вопит мне в ухо Мышеловчик, — смотри не подпались!

Я огибаю дерево, бегу к реке и плюхаюсь в ледяную воду. Когда шерсть вся пропитывается водой, я выскакиваю на берег и бегу назад к полыхающей липе.

— Янка!

Я оборачиваюсь на низкий раскатистый рык. Ко мне мчится Анатолий, с его шерсти во все стороны летят брызги, видимо, он тоже только что окунался в реку. Позади него я различаю в темноте очертания избушки на курьих ножках. Она стоит посреди Заморозицы, силуэт Липового дерева на её крыше достаёт до усыпанного звёздами неба.

— Помоги мне отпихнуть назад эту липу, чтоб на крышу не упала! — ору я Анатолию и бросаюсь в огонь. Захлёбываюсь от жара и задерживаю дыхание, обжигая гортань раскалённым воздухом. Немного отступив, с размаху бью передними лапами в дерево. Ступни жжёт, я вою от боли, но всей тушей наваливаюсь на горящий ствол.

Рядом поднимается на дыбы Анатолий. Сейчас он так огромен, что его передние лапы приходятся выше моей головы. Ствол липы поддаётся и клонится назад.

— Падает! — кричит Анатолий. Ствол липы с оглушительным треском раскалывается и падает, заваливая две другие липы позади себя, точно костяшки домино, в противоположную от дома собраний сторону. Не успеваю я возрадоваться, как ещё одна, последняя объятая пламенем липа начинает угрожающе клониться к дому собраний.

— Беги! — рычит Анатолий, но, прежде чем я успеваю повернуться, горящая липа обрушивается на здание.

Крыша проваливается, стены падают, и дом с оглушительным треском, вздымая фонтаны огненных искр, всей махиной накрывает меня. Анатолий исчезает под лавиной кровельной плитки и обломков деревянных балок.

Спина взрывается болью. Всё вокруг грохочет, трещит и бумкает, и я плотно прижимаю уши к голове.

— Мышеловчик! — истошно кричу я, больше не чувствуя его хватки у себя на ухе. Я барахтаюсь среди горящих обломков, силясь вылезти из-под них и отыскать Мышеловчика.

— Здесь я, человечья девочка, — доносится с моего плеча слабый писк.

Огонь уже подпалил меня и маленькими злыми язычками лижет мне щёки.

— Поднимайся! — уже громко верещит Мышеловчик.

Я направляю в мышцы всю силу, какая ещё осталась, и приподнимаюсь. Со спины съезжает гора обломков, и я поскорее отползаю в сторону.

Я жмурюсь от ослепительного пламени и нестерпимого жара, рыскаю глазами по сторонам, отчаянно пытаясь сориентироваться. Я погребена под домом собраний, вокруг полыхают остатки стен, строительная труха, обломки шифера. Сердце заходится, пятки нестерпимо жжёт, но я не знаю, как отсюда выбраться. Не вижу спасительного выхода.

Я зову Анатолия, но его поблизости не видно, а откликнись он, рёв пламени всё равно заглушит его голос.

— Туда! — Мышеловчик перелезает мне на нос и тычет лапкой в дальний угол. Языки пламени ползут вверх по чудом устоявшему куску стены, посередине которого темнеет широкий проём окна. Я даже вижу в нём своё отражение: огромная бурая медведица с белеющей на морде крохотной лаской. И внезапно по ту сторону окна я различаю Сашу, его родителей и Мамочку.

Я кидаюсь сквозь огонь к окну, подгоняемая сумасшедшим желанием прорваться к ним, но… ударяюсь в стекло и падаю. Я трясу головой в недоумении, почему не смогла своей тушей пробить стекло.

Вдруг с той стороны в окно просовывается здоровенная коричневая морда. Осколки стекла водопадом стекают с коротких бархатистых рожек Юрия. Он переступает копытами через обуглившийся подоконник, словно это кустики ежевики, и наклоняет ко мне шею.

— Забирайся! — взвизгивает он, вращая глазами от ужаса.

— Я слишком тяжёлая, — кричу я, — слишком большая!

Но, подняв переднюю лапу, с удивлением различаю на ней пальцы, все в волдырях от ожогов. Я пробую вдохнуть, но не могу набрать достаточно воздуха. Мои лёгкие ужались?

— Давай уже! — Юрий ещё ниже наклоняет ко мне плюшево-меховую шею, и я хватаюсь за неё, а он мощным рывком выдёргивает меня из пламени в прохладу ночного воздуха.

— Янка! — моё имя разносится вокруг меня разноголосым эхом. Кто-то накрывает меня одеялом. Сашин отец отцепляет мои одеревеневшие пальцы от шеи Юрия и берёт меня на руки. Я вяло удивляюсь, как он не надорвётся от тяжести моей медвежьей туши, но вдруг вспоминаю, что в зареве пожара видела у себя на руках пальцы.

Я изгибаю шею, чтобы взглянуть на свои ноги, но они скрыты одеялом, к тому же в воздухе ещё стоит непроглядно густой дым. И тут рядом со мной появляется Мамочка, она без конца повторяет моё имя, сжимает в ладонях моё лицо, осыпает щёки поцелуями. В этот миг я понимаю, что меня больше не заботит, как я выгляжу, потому что я наконец-то нашла дорогу домой.

Я лежу в санях посреди деревенской площади, закутанная в столько одеял, что не могу пошевелиться. Но всё же силюсь подняться, чтобы пойти искать Анатолия. Только вот в теле разлита слабость, а ноги подкашиваются, как у новорождённого оленёнка.

Наконец я замечаю в дымном мраке позади сгоревшего дома собраний силуэт Анатолия, и вроде бы он в порядке. Я облегчённо перевожу дух. Он кивает мне и растворяется в темноте.

Понятно, что Анатолий не хочет показываться деревенским в медвежьем облике, но от этого разочарование ничуть не меньше жжёт меня. Всегда он так, сколько я себя помню, — появится ненадолго, точно блуждающая звезда на небе, разбередит мне воображение своими волшебными историями и снова исчезает, не прощаясь.

И кстати, когда я была маленькой, он тоже бросил меня. И за все годы ни разу не заикнулся, что он мой отец. Пускай я теперь знаю, что им двигало, но мне всё равно больно, что он отказался от меня.

Мамочка присаживается рядом и, поскольку ей, как всегда, не хватает руки, чтобы обнять меня за плечи, начинает привычно суетиться. Втирает мне в обожжённые лицо и руки гусиный жир вместе с огуречной кашицей.

— Янка, — шепчет Мамочка, закладывая мне волосы за уши, — как же я рада, что ты вернулась.

Я обнимаю её за плечи и впервые в жизни понимаю, что, хотя я слишком крупная, чтобы поместиться в её объятия, она идеально, как по мерке, помещается в мои. Слёзы наворачиваются на глаза, но в тот же миг я чувствую такой прилив сил, что слёзы мгновенно высыхают — и вместе с ними из головы улетучиваются горькие мысли, что я нежеланный, брошенный ребёнок. Вовсе нет! С первого дня, как Мамочка нашла меня в лесу, она окружала меня любовью и заботами. Отчего же мне потребовалось столько времени, чтобы понять, как много они дают мне силы?

Сколько я ни спотыкалась о трудности, Мамочка всегда подставляла мне плечо, не давая упасть. Она, и Саша, и Мышеловчик. И несколько наших деревенских тоже — бабушки-старушки и деды, Сашин двоюродный брат Ваня, Полина с её дружелюбной улыбкой. Они все как могли поддерживали меня, но я не понимала этого.

Я всегда думала, что должна в одиночку бороться с трудностями, чтобы чувствовать себя сильной, но сейчас, сидя посреди площади, укутанная Мамочкиной любовью, с верным Мышеловчиком на плече, среди наших деревенских, я ощущаю себя как никогда сильной.

Мышеловчик громко сопит мне в ухо, а Мамочка, подавшись назад, в некотором изумлении разглядывает его.

— Неужели это наш Мышеловчик? — спрашивает она. — Весна на носу, а он переоделся в зимнюю шубку?

— И очень ею гордится, — улыбаюсь я Мамочке и кивком подзываю к нам Юрия. Он топчется невдалеке, нервно поглядывая на привязанных у берега ездовых собак.

Я похлопываю рукой по бортику саней, и Юрий укладывается рядом с ними на землю.

— Это Юрий. — Я ерошу мягкую шёрстку между его рожками, а он поднимает на Мамочку огромные влажные глаза.

— Она тоже в нашем стаде, да?

— Да, это моя мама.

Мамочка гладит бархатистую морду Юрия, озабоченно рассматривая ожоги и порезы на его щеках. Потом встаёт и вытаскивает из карманов банки-склянки с целебными мазями и присыпками. Обработав раны Юрия, Мамочка поворачивается ко мне:

— Надо тебе ещё что-нибудь смазать?

Я вытягиваю руки-ноги проверить, нет ли где ещё ожогов. Ноги шуршат шерстью, когти растопыриваются.

— Ой! — вскрикиваю я, потому что одеяла не скрывают их формы. — А ноги у меня по-прежнему медвежьи!

Я невольно улыбаюсь, предвкушая, как буду гулять по лесу и ощущать голыми ступнями все вибрации земли. Но тут же вспоминаю, почему я тогда ночью сбежала в лес. И, захлёбываясь словами, выпаливаю:

— Я не хочу в больницу, мне не нужно лечить ноги! Они часть моей натуры. В лесу я узнала своё прошлое и что медвежьи ноги даны мне в дар. Я хочу сохранить их.

— Стало быть, не медицина тебе требовалась, а знание твоего прошлого. — Мамочка улыбается и укутывает меня ещё одним одеялом. — Я сама видела, как ты из медведя превратилась в человека, — шепчет Мамочка. — И больше не думаю, будто истории про лес всего лишь волшебные сказки. Вижу, что в лесу и правда живёт колдовство, как и в тебе самой. — Мамочка гладит мою щёку. — Ты уж прости меня, Янка. Жаль, что я не послушалась тебя. Но я была так напугана.

— Ты всегда боялась леса, но даже не представляешь, Мамочка, как он прекрасен. А я научилась вести себя в лесу осторожно и беречься опасностей.

— Вовсе нет. Леса я никогда не боялась, — Мамочка качает головой, — потерять тебя — вот что всегда страшило меня.

— Мы с тобой никогда не потеряемся, — я склоняю свою голову к Мамочкиной, — потому что созданы друг для дружки, как половинки целого.

— Мы вместе, что бы ни случилось, — кивает Мамочка и смеётся сквозь набежавшие слёзы. — Гляди-ка, всё хорошо, а я сейчас расплачусь.

Появляется Саша с тремя кружками дымящегося чая. Мы рядком усаживаемся на санях и греем руки о горячие бока кружек, наблюдая, как деревенские из бочек поливают остатки пламени. Я рвусь к ним на помощь, но Мамочка велит не двигаться и отдыхать, добавляя, что там и без меня справятся.

Бабушки-старушки со своими дедками рысцой подбегают к нам и ругают меня за то, что я посмела сбежать и расстроить Мамочку, но при этом улыбаются и целуют меня в щёки. Подходит с горящими глазами Ваня, требуя немедленно и во всех подробностях поведать ему, где я пропадала.

Описывая ему часть своих приключений, я замечаю Лилию с Оксаной. Они пялятся на меня и, как всегда, перешёптываются, до меня долетают обрывки их злых насмешек. Оксана показывает пальцем на задок саней, где из-под одеял торчит медвежий коготь.

Я нарочно шевелю когтями и смеюсь. Их насмешки не проймут меня, слишком толстая у меня медвежья шкура. И вообще, теперь мне нет дела, что они там обо мне думают. Главное, что я сама о себе думаю. А я думаю, что моё место здесь, в деревне. И какая разница, откуда я сюда пришла или как выглядят мои ноги?

Я оглядываюсь по сторонам, пока не нахожу приветливое лицо Полины, улыбаюсь и машу ей. Она тоже улыбается и машет мне, и от этого теплеет на душе. Одну важную вещь я поняла за свои приключения — заводить дружбу не так трудно, как мне казалось. И друзей у меня намного больше, чем я представляла.

Небо на востоке уже светлеет. Но над Большой Заморозицей оно ещё тёмное, с россыпью звёзд, кое-где затянутое облаками, сквозь которые проглядывает бледный лик заходящей луны. Небеса такие огромные, что вмещают в себя и робкий рассвет, и уходящую ночь. Мир тоже огромен, и в нём хватает места для людей всех видов и обличий. Если я верю, что принадлежу миру людей, я обязательно найду в нём свой уголок.

Мышеловчик ворочается во сне, тычется носом мне в шею. Я поглаживаю его. Нам не нужно быть одинаковыми, чтобы подходить друг дружке.

Я вглядываюсь в темноту над рекой: избушки на курьих ножках не видно. И помнится, на площади я так и не заметила Валентину. Куда же они подевались? Я расстроена, что не успела поблагодарить их или попрощаться, и качаю головой.

Вскоре почти все деревенские расходятся с площади. Какая-то бабушка-старушка приносит мне одежду — рубаху, тулуп из оленьей шкуры и шапку. А Мамочка достаёт из объёмистой сумки длинную юбку, и я мгновенно узнаю вышивки на её подоле.

— Моя юбка! — вскрикиваю я радостно. — Которую ты расшила для меня.

Мамочка кивает.

— Поисковый отряд нашёл твою одежду рядом с пещерой медведицы. Они вернулись в деревню и сказали мне, что тебя, наверное, съел медведь.

— Ох, нет, ну что ты. — Я мотаю головой, только сейчас понимая, сколько горя причинила Мамочке.

— Не переживай, — Мамочка нежно сжимает мою руку, — я ни капли не поверила этому вздору. А когда чинила юбку, видела, что она вовсе не разорвана в клочки медведем, а только разошлась по швам.

Мамочка помогает мне переодеться под одеялами, и, спуская подол юбки на свои медвежьи ноги, я улыбаюсь. Очень правильные у меня ноги, такие они и должны быть. Пускай деревня — мой дом, но частичка меня навсегда принадлежит лесу. Я сую руку в карман юбки, пальцы касаются моей карты и волчьего когтя. Коготь волка Ивана. Думаю, при следующей встрече надо бы вернуть его хозяину.

Мамочка хлопочет вокруг саней, пытаясь уместить на них всё и всех. Я встаю и заново учусь держать равновесие на двух ногах.

— Я пойду пешком с Сашей и Юрием, — решаю я, освобождая место в санях для Сашиных родителей.

Мамочка качает головой:

— Нельзя тебе пешком. После всего пережитого ты нуждаешься в покое.

— Что ты, Мамочка, я в полном порядке. — Я вытягиваюсь во весь рост и расправляю плечи. — И мечтаю пройтись пешочком.

Я подзываю Сашу, и мы вместе запрягаем в повозку собак Анатолия, а потом помогаем догрузить её.

— Увидимся дома, — кричит Мамочка, и я машу ей, пока повозка не скрывается за холмом. На горизонте встаёт солнце, его лучи раскрашивают блёклое небо розово-персиковыми и нежно-лиловыми полосками, и я улыбаюсь новому дню.

— Эй, Янка, — подстроившись под мой шаг, Саша толкает меня кулаком в плечо.

— Ты чего? — толкаю я его в ответ.

Саша, смеясь, отшатывается.

— Сбежала ты, вот чего. В лесу меня бросила, а сама уплыла на льдине. Позволила яге этой домой меня в санях везти, без тебя. А главное, — он снова тычет меня кулаком в плечо, — не приняла мою помощь. — Саша улыбается на мои медвежьи ноги. — Неужели такое бывает?

— Как видишь, бывает. Я получила их в дар от леса. — Я тоже улыбаюсь и нарочно шевелю когтями.

— И они всегда будут такими?

— Не знаю. — Я пихаю его в плечо и пускаюсь бежать. Юрий галопом скачет вслед. У края леса мы поскальзываемся на полоске раскисшей земли вперемешку с золой и съезжаем в яму с талой водой.

Нас нагоняет Саша. Сидя под старым кривым вязом, Юрий терпеливо ждёт, пока мы с Сашей, вспомнив детство, карабкаемся по шишковатому закопчённому стволу. В итоге мы измазываемся копотью, она забивает мне ноздри и отдаётся противным привкусом на языке. Мышеловчик без остановки нудит, что я, видите ли, пачкаю его новый зимний наряд, и мы спрыгиваем с вяза и идём по тропинке к дому.

Все мои деревья-любимчики погорели и почернели. Я задираю голову к кронам и чувствую их боль, как будто мне самой саднит лёгкие.

— Как думаешь, скоро лес восстановится? — со вздохом спрашиваю я.

— Вряд ли это займёт много времени. — Саша, прикусив губу, тоже смотрит на кроны. — Сама знаешь, летом всё буйно идёт в рост.

Рассветный хор лесных звуков подхватывает отголоски его слов. Птицы заводят песни о новых листочках, о бутонах, о будущих россыпях лесных ягод. Вдруг птичий голосок возвещает: «Избушка яги!» — и клесты тучей взмывают в небо. Земля сотрясается под могучей поступью гигантских лап, мимо нас по деревьям скользит огромная тень.

Моё сердце подскакивает от радости.

— За мной! — кричу я Саше, бросаясь вслед за избушкой. Она несётся между деревьями и только у края нашего сада тормозит.

— Янка! — Елена с сияющим лицом сбегает по ступенькам крыльца. Обхватывает меня и так сжимает в объятиях, что у меня почти трещат кости. — Ты снова человек!

— По большей части, — киваю я на свои ноги.

— Знаешь, они мне всегда нравились, эти твои медвежьи ножки, — улыбается Елена. — Ты по-прежнему понимаешь язык Мышеловчика?

Она протягивает руку и отряхивает ему шёрстку, а Мышеловчик не только позволяет ей эту вольность, но ещё и рассыпается в благодарностях.

— Юрий! — Елена радостно кидается к появившемуся за моей спиной лосю, потом здоровается с Сашей. А я не отвожу взгляда от избушки.

Её крыша снова выпускает ползучие лозы, те обвиваются вокруг ствола Липового дерева и бережно опускают его на землю.

— Здесь, — надтреснутым голосом говорит дерево, — хочу расти здесь.

Ползучие лозы размещают дерево на краю нашего сада, между упавшими стволами сосен.

— Ты будешь расти здесь? — не веря своим глазам, спрашиваю я. — А я думала, ты хочешь поглубже в лес.

— Здесь мне самое место.

Едва коснувшись земли, корни удлиняются, утолщаются и широко расползаются, попутно закапываясь глубоко в землю. Ветви устремляются в небо, на них слетаются снегири и превращаются в блестящие зелёные листочки.

Стволы погоревших деревьев вокруг Липового дерева вспыхивают сиянием, с них сами собой спадают копоть и обугленная кора, открывая крепкую здоровую поверхность. Ветви одеваются листвой. Мне в ноздри вплывают волны смолистого духа. Птицы поют, мелкая лесная живность выкапывается из засыпанной пеплом земли. Я поднимаю взгляд и чувствую, как лес бурлит радостью.

Липовое дерево пульсирует и с каждым вдохом вырастает всё выше.

— Мне здесь нравится, — выдыхает оно удовлетворённо.

— Янка! — Мамочка бежит к нам, но при виде избушки на курьих ножках останавливается как вкопанная. Я жду, что она побледнеет, упадёт в обморок или разразится тысячей вопросов. Но Мамочка сгребает меня в объятия, и моё сердце заходится от любви.

Из дверей избушки появляется Валентина и приветственно машет нам. Мамочка машет ей в ответ.

— Ещё раз спасибо, что привезла Сашу домой.

— Завсегда пожалуйста, — Валентина сверкает мне улыбкой, — рада за тебя, Янка, что ты тоже домой вернулась.

Валентина переводит взгляд на крышу избушки и упирает руки в боки.

— А теперь, изба, пора и честь знать, готовиться к очередным проводам будем.

Избушка поникает свесами крыши, выпускает из трубы облачко недовольного чёрного дыма, но всё же кивает.

— Идём, Елена, нам пора, — зовёт Валентина.

Елена по очереди обнимает Сашу и Юрия, потом направляется ко мне, шаря в кармане своего фартука. Протягивает мне руку, и на её ладони блестит наконечник стрелы моей родной матери.

— Вот, Мышеловчик на крыльце оставил. Должно быть, нашёл его после битвы со Змеем и принёс назад.

— Так оставь его себе, — улыбаюсь я.

— Не могу, он же от твоей родной мамы, — качает головой Елена.

— Но я хочу, чтобы он был у тебя, — я легонько вдавливаю наконечник в ладошку Елены, — в память о наших приключениях.

— Можно подумать, без него я бы их забыла, — смеётся Елена.

— Всё равно он твой. — Я отрываю пальцы от льдистой поверхности наконечника. — Он из моего прошлого, а сейчас все мои мысли о будущем.

Елена ещё раз обнимает меня.

— Приходи к нам. Как захочешь, так сразу и приходи. Я сохраню наконечник стрелы, чтобы ты могла забрать его, если передумаешь.

— Спасибо, — говорю я, — спасибо вам за всё. И тебе, избушка, спасибо! — Я улыбаюсь, глядя на крышу избушки, а Елена тем временем поднимается по ступенькам. В этот миг одна из балясин выходит из своего паза и, потянувшись ко мне, осыпает меня искрящимися белоснежными цветками. Один цветок падает мне прямо в ладони. А избушка расправляет длинные курьи ножки и шагает прочь. И через мгновение, унося на борту Валентину и Елену, скрывается за высокими лиственницами.

Я вдруг замечаю алый всполох на блестящей молодыми листочками ветке.

— Янка! — зовёт снегирь. — Вернись в лес!

Мышеловчик взвивается над моим воротником, целясь в снегиря, но тот успевает вспорхнуть, и в тот же миг с неба бесшумно слетает Блакистон и хватает Мышеловчика в свои когти.

Мышеловчик изворачивается, вскакивает на спину филину, и они победно летят между деревьями, вопя что-то насчёт налима. В отдалении над кронами деревьев вприпрыжку поспешает избушка на курьих ножках, держа путь на север, в самую дремучую часть леса.

— Идёмте, — Мамочка берёт нас с Сашей под руки и ведёт к дому, — пора вам подкрепить силы горячим питьём.

Мы идём к дому, слышим стук в окно. Я расплываюсь в улыбке, увидев через него Анатолия. Он сейчас в обличье человека, борода в саже, в глазах весёлые искорки.

— Кому сбитня? — Анатолий подмигивает, показывая в окно мою любимую жёлтую кружку.

— Кто это? — тут же интересуется Юрий. — Он из нашего стада?

— Это Анатолий, — с улыбкой уверяю я лося, — и да, он в нашем стаде, хотя ему не всегда достаёт смелости признать это.

Юрий озадаченно смотрит на меня.

— Не все родились такими отважными, как ты, — я ерошу бархатисто-плюшевую шею Юрия, — нужно немало смелости, чтобы признать, что ты нуждаешься в стаде.

Я блаженно расслабляюсь, снова ощутив уютное тепло и ароматы родного дома. Потом мы все сидим у очага, попиваем сбитень и по очереди рассказываем истории — в одних больше правды, в других — вымысла.

Анатолий с Мамочкой сидят рядышком с широкими улыбками и блеском в глазах. И хотя Анатолий, смеясь, всякий раз заливается румянцем, он уже отваживается взглянуть то на Мамочку, то на меня.

Я вижу, как в его сияющих глазах проглядывает медведь, и гадаю, надолго ли он на сей раз останется. Но теперь-то я знаю, что нас связывают крепкие узы и даже если он уйдёт, то потом обязательно вернётся.

День ещё только начинается, а мы дружно зеваем от усталости. Я провожаю Сашу и у порога останавливаюсь попрощаться.

— Ну что, забегу завтра?

Я улыбаюсь и киваю.

— Ага, можем сходить в деревню, поможем завалы разобрать, вдруг что уцелело в пожаре?

— Хорошее дело. — Саша машет мне на прощание, бежит через сад к своему дому, останавливается у навеса погладить собак Анатолия, а потом у Липового дерева, под которым в теньке расположился на отдых Юрий, оглядывается на меня. — А что, Янка, в лесу ты, надеюсь, разобралась, кто ты есть?

— Я — Янка-Медведь, как была ею, так и остаюсь. — Я с улыбкой смотрю на свои ноги.

— Да я б тебе это ещё тогда сказал! — смеётся Саша, машет на прощание и убегает.

Я медлю на пороге, чтобы ещё чуть-чуть побыть вблизи леса. Деревья шелестят листвой, ветер шепчет свои секреты. Я поворачиваюсь на эти звуки и гадаю, какие ещё тайны моего прошлого хранит лес. Он так манит меня, что сердце пускается вскачь, а ступни нетерпеливо зудят. Но я беру себя в руки и захожу в дом. Прошлое прошлым, а мне сейчас куда интереснее истории о моём будущем. А его — не без некоторой помощи моих родных и друзей — я могу выбрать себе сама.

#mifdetstvo 

#mifdetstvo 

Руководитель редакционной группы Анна Сиваева

Шеф-редактор Татьяна Медведева

Ответственный редактор Любовь Неволайнен

Литературный редактор Антонина Семёнова

Иллюстрация на обложке Алёна Соломатина

Ведущий дизайнер Юлия Широнина

Леттеринг на обложку Елизавета Краснова

Корректоры Дарья Ращупкина, Татьяна Князева