На русском языке публикуется впервые

12 мая 1899 года

Риккалл-холл[1], Риккалл, графство Йоркшир

Хватаясь за перила, Эвелин смахнула со щек слезы. Она не могла представить себе жизнь, в которой не будет каждое утро спускаться по лестнице и проводить ладонью по резным деревянным рамам картин, наблюдая, как крошечные золотые песчинки окрашивают кончики ее пальцев, — жизнь, в которой она не будет красться мимо стоящих в углу доспехов, боясь их повалить, или в которой не будут звенеть дедушкины тарелки на стене, если пройти мимо них слишком быстро.

Она попыталась вообразить, как выглядела бы передняя, если все из нее убрать: снять со стен ситец, вывезти обитые бархатом кресла, выбросить стоящий в углу граммофон и все дедушкины безделушки.

Эвелин глубоко вздохнула и ущипнула себя за тыльную сторону ладони. «Я должна собираться». Она чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног, как она вот-вот свалится в пропасть — но шагать в нее было нельзя. Ее ждали дела, на них можно было отвлечься, занять свой разум практическими вопросами. Нужно просто упаковать вещи и перестать о них думать. Как и обо всем остальном.

Двух чемоданов, как показалось Эвелин, было до ужаса мало, так что она в итоге собрала, разобрала и собрала заново четыре, да и в них поместилось всего-навсего пять пар туфель, одно утреннее платье, четыре повседневных, один пеньюар, один дорожный плащ, один наряд для верховой езды и одно-единственное изумрудно-зеленое вечернее платье. А для шляпок вообще понадобились отдельные коробки. Когда же они с Бесси закончили бороться с набитыми доверху чемоданами и насилу застегнули и разложили их на кровати, Эвелин задумалась, не захочет ли этот сердобольный лондонский полицейский проверить, не спрятала ли она в них столовое серебро.

Когда они наконец собрались и были готовы ехать, уже наступил полдень. Эвелин крепко сжала Бесси в своих объятиях, изо всех сил стараясь не разрыдаться и не залить слезами ее кружевной воротник.

— Со мной все будет в порядке, мисс, — сказала Бесси, поглаживая ее по спине. — Опытную горничную везде с руками и ногами оторвут. Это мне о вас нужно беспокоиться. Как вы будете жить без дохода, без перспектив? Чем вы с вашей матушкой будете заниматься?

Эвелин почувствовала, будто в ее голове щелкнула, открывшись, шкатулка и из нее выползла мысль: «Ведь она права. Мы будем не просто бездомны, но еще и разорены».

— За нас не беспокойся, — поспешила ответить она, отстранившись. — Мы с матушкой со всем справимся. Делали же это как-то раньше.

— У тебя сильный характер, девочка моя, — сказала Бесси, ласково ущипнув ее за подбородок. — Не забывай об этом.

Только тогда, когда закрылась дверь кареты, когда они с матерью оказались вдвоем в трясущейся кабине, когда в окно ворвался с ветром запах полевых цветов и влажной травы, — только тогда ее захлестнула такая сильная волна страха, что ей показалось, будто она может в ней захлебнуться.

— Я его ненавижу, — сказала она, закрывая глаза и откидываясь на спинку сотрясающегося кожаного сиденья. — Ненавижу за то, что он с нами сделал.

— Знала бы я, что до этого дойдет, я бы рассказала тебе раньше, — произнесла ее мать и, пытаясь как-то ее утешить, положила ей на колено руку. — Но твой отец поклялся мне — он поклялся, — что дома мы не лишимся.

— И ты ему поверила? — Эвелин изумленно посмотрела на мать, но взгляд Сесилии был прикован к окну.

Она была само умиротворение: аккуратная сумочка на коленях, изящно приколотая к прическе шляпка. Даже ее пыльно-голубое платье с элегантной черной окантовкой, в которое она переоделась, словно бы старалось заверить, что на самом деле они просто едут в гости с дружеским визитом.

— Как ты можешь быть так спокойна? Тебе правда нечего об этом сказать?

Ее мать сделала глубокий вдох, и Эвелин заметила, как солнечный свет подчеркнул острую линию ее скул и блеснул у нее в глазах, заставив их окраситься ярко-золотым светом. Сесилия обладала той роскошной, величественной красотой, которую на своих картинах обычно изображали декаденты.

— У меня было два месяца, чтобы с этим смириться, — наконец произнесла она тихим голосом. — Все два месяца я надеялась, что этот день не наступит, и в то же время страшилась его приближения. Я не знала, говорить ли тебе, готовить ли тебя — или поверить ему и тебя защитить, а теперь, когда все это на нас обрушилось, я испытала… — она тихо, медленно вздохнула, — облегчение. Это ожидание высасывало из меня жизнь.

— Но ведь его ошибки стоили нам нашего состояния! Неужели было недостаточно того раза, когда он забрал с собой в Лондон три четверти всей нашей прислуги, оставив нас одних в пустом доме? А до этого испортил мой первый выход в свет? И все последующие светские сезоны[3] в Лондоне?

— За испорченные сезоны отца определенно нечего винить, — возразила Сесилия. — Ты сама простояла в углу все балы, которые мы с тобой посетили.

— Потому что репутация отца являлась на эти балы раньше нас. Все мужчины, танцевавшие со мной, делали это только ради того, чтобы услышать новости об американских инвестициях, по которым папа выступал посредником. Это была самая настоящая пытка.

Мать наконец перевела на нее взгляд, в котором выражались одновременно сочувствие и жалость.

— Это нам неподвластно, дорогая. Ты не сможешь подчинить отца своей воле, как не сможешь приказать солнцу светить. Лучше просто сядь поудобнее и позволь себе плыть по течению.

Эта мысль была Эвелин отвратительна. В животе у нее поднимался гнев, в груди щемило от злости.

— Я не хочу отдаваться на милость чужим причудам, мама, — сказала она. — Я не хочу всецело полагаться на человека, а потом стоять и смотреть, как он ведет меня в пропасть. Нельзя давать другим над собой такую власть, даже если их любишь. Тем более если их любишь.

Мать секунду посмотрела на нее с непроницаемым выражением лица, а затем сказала:

— Эвелин, дорогая, если ты в это веришь, значит, ты не сможешь никому доверять.

— Что ж, может, оно и хорошо, — ответила Эвелин и отвернулась к окну, в котором мелькали поля, больше им не принадлежавшие. Кукуруза уже начинала подрастать. — Возможно, даже к лучшему.

Поездка в Йорк оказалась значительно дольше их обыкновенных прогулок, и скука начинала действовать на Эвелин удушающе. К тому же на улице было влажно, а после двух началась жара, и, когда деревенская грязь под их каретой превратилась в грохочущую городскую мостовую, по спине Эвелин уже градом катился пот.

Портхейвен-Хаус, в котором жила тетушка Клара, представлял собой покосившийся городской домишко, зажатый среди других домов на востоке города. Крыша его, казалось, вот-вот поглотит его целиком, скатившись на продуваемые ветром окна, которых с улицы увидеть можно было всего три. Это странное здание в высоту было больше, чем в ширину, а в глубину — больше, чем в высоту. Когда Эвелин в детстве впервые ступила за его порог, ей показалось, что дом состоит из трех стоящих друг на друге комнат. Но на самом деле комнат на первом этаже было три, на втором — две, а на третьем, представлявшем собой просторный чердак, — одна. Тогда это Эвелин восприняла как что-то диковинное. Теперь же, когда она вновь его увидела, Эвелин подумала, что он сжался еще сильнее: окна стали меньше и квадратнее, чем отложилось у нее в памяти, а потолки перестали быть столь высокими.

Тетушка Клара, в отличие от своего жилища, не изменилась вовсе. Необычайно рослая для женщины семидесяти трех лет, она вышла к ним в скромном черном шелковом платье с белой отделкой. Своему стилю она тоже не изменила: юбка платья была по-старомодному широкая, с кринолином, такая, в которой почти невозможно сидеть и, судя по всему, проходить через дверной проем. Остановившись ровно на пороге, она произнесла нараспев своим хриплым, скрипучим голосом:

— Без предупреждения, моя дорогая, являются, знаешь ли, только молочники.

Мать Эвелин поморщилась и, повернувшись к дочери, прошептала:

— Сейчас она скажет: «Я же говорила», и мне придется признать, что она права.

— Или она может оказаться добрее, чем ты думаешь, — возразила Эвелин, выходя за матерью из кареты и пытаясь хоть как-то собраться с духом.

— В самом деле, — явно начиная беспокоиться, сказала тетушка Клара и замахала руками, — что все это значит? Я сегодня слишком занята для чая, Сесилия. Прежде чем отправляться в такой долгий путь, нужно было хотя бы послать мне записку.

Эвелин подняла взгляд на пустые окна соседних домов, превращенные высоким послеполуденным солнцем в ослепительную стену света. Она не сомневалась: за этими окнами стояли люди — тени, наблюдающие их позор.

Она услышала, как кучер стаскивает чемоданы с запяток кареты и с глухим стуком ставит их на тротуар. Глаза тетушки Клары в страхе округлились.

— Сесилия!

— Мы лишились дома, тетушка Клара.

Сесилия произнесла это, не опуская головы и не отводя взгляда, но Эвелин видела, как сильно тряслись руки у нее за спиной.

— И я надеялась, что вы позволите нам пожить у вас, поскольку больше нам податься некуда.

— Боже правый! — тетушка Клара надменно хмыкнула. — Ты же знаешь, досадные новости я предпочитаю узнавать после того, как попью чай. Шок нельзя принимать на пустой желудок.

Переводя взгляд с Сесилии на Эвелин, с Эвелин — на карету, с кареты — на безлюдную улицу, а с улицы — обратно на Сесилию, тетушка Клара так и продолжала стоять в проходе.

— И ты ведь знаешь: мой характер от гостей лучше не становится. Я уверена, что должен быть кто-то еще, — может, вам обратиться к его братьям?

Сесилия продолжала держать лицо, но Эвелин чувствовала, каких усилий ей теперь это стоило.

— Никого больше нет, тетушка Клара. Правда. Его семья не станет нам помогать, а вы — единственная родня, что у меня осталась.

Тетушка Клара на минуту задумалась, и у Эвелин промелькнула перед глазами картина будущего, которое ждет их с матерью, если тетушка им откажет: их отправят в тот самый работный дом, сырой и холодный, для которого они когда-то собирали средства, они будут сидеть там без сил, ссутулившись, на длинных узких скамейках и есть водянистое варево. В животе у нее что-то свернулось, и все ее тело пронзил тихий ужас. Она умоляюще посмотрела на тетушку и сказала:

— Пожалуйста, тетушка Клара! Иначе мы окажемся на улице.

— Ох, ради всего святого!

Тетушка Клара недовольно цокнула и пропустила их в дом.

— Давайте, заходите уже, и обсудим это за чашечкой чая.

Эвелин повезло: миссис Биллингем действительно нужно было в эту субботу в Йорк, и вот они уже тряслись с ней вместе в низенькой двуколке, запряженной ослом, который то и дело начинал реветь, встречая по дороге породистых упряжных лошадей и тощих безродных кляч.

Эвелин ехала молча, наблюдая, как пространство вокруг них начинает постепенно уплотняться. Йорк, по сравнению с Риккаллом, казался ей тесным и узким. Дома будто специально стремились затмить собой небо и, сжимая в свои тиски дороги, с каждым кварталом становились все выше и стояли все ближе друг к другу. Однако во всем этом — разрушающихся стенах замка, дубовых фахверковых зданиях эпохи Тюдоров, величественном готическом соборе — было свое очарование. Они ехали не спеша вдоль реки — ее ленивые воды мерцали в лучах позднего солнца, а на набережной парами гуляли женщины с зонтиками, резвились дети и тявкали, гоняясь за ними, маленькие собачки.

Миссис Биллингем обеспокоенно посмотрела на Эвелин:

— В первый раз в Йорке, да?

— Не совсем, — ответила Эвелин.

Когда-то она бывала в этом городе часто — пока не ушел отец. Когда они приезжали, он с утра до вечера сидел в Йоркширском клубе[5], а они с Бесси коротали время в Садовом музее, наслаждаясь сладким ароматом цветов и нежным вкусом бисквитных пирожных, которые они покупали в чайной. Отец, как правило, оставался в городе на ночь, и им приходилось ехать домой одним. Всю дорогу они либо смеялись, либо дремали — в зависимости от того, сколько пирожных успели съесть. От этого воспоминания ее сердце пронзила острая боль. За Бесси. За все те часы, которые они провели вместе, — нет, даже за годы, — и вот отец отнял их у нее, как отнял и столько всего остального.

— А ты разговорчивая, а? — сказала миссис Биллингем и потянула за вожжи. Осел остановился. — Ну вот, Музеум-стрит.

Эвелин подняла взгляд на знакомый красный кирпич гостиницы клуба и почувствовала, как заколотилось ее сердце.

— Я на рынке надолго не задержусь, — сообщила миссис Биллингем. — Если не закончишь к моему возвращению, можешь поймать карету и сама добраться до своей тетушки.

— Уверена, мне не потребуется много времени, — ответила Эвелин, сама стараясь в это поверить, и, выйдя из повозки, подошла к стоящим у входа мужчинам в ливреях.

— Достопочтенная мисс Ситон, дочь барона Ситона, желает видеть леди Вайолет, дочь герцога Пемберийского.

Мужчины перекинулись взглядами и бросились как один открывать перед ней большие дубовые двери.

Гостиница клуба выделялась среди прочих подобных мест по двум причинам. Первая и самая любопытная — она принадлежала одному из тех немногих аристократических клубов Англии, что позволяли женщинам селиться в их гостиницах. Конечно, дамы в большинстве своем предпочитали роскошный отель «Роял Стейшн» рядом с железнодорожным вокзалом либо «Харкер» на площади Святой Елены — однако, впрочем, дамы эти не были дочерями герцога Пемберийского, который единолично проспонсировал полный ремонт этого здания.

А что до второй причины, то, несмотря на огромный прыжок в сторону равноправия, золотой ключик на стойке регистрации этой гостиницы получила — и оставила себе — одна-единственная женщина.

Леди Вайолет.

И все же Эвелин казалось, что только она может чувствовать себя как дома в здании, в котором остальные останавливались лишь на пару ночей, в котором дамы были в заметном меньшинстве и в котором каждая лишняя минута, проведенная в ожидании, тянулась вечность. Эвелин скрестила ноги и тут же поменяла их местами, наблюдая, как по вестибюлю носятся туда-сюда лакеи и снуют из стороны в сторону горничные. Повсюду в бело-синих мраморных вазах стояли цветы: какие-то специально подрезали покороче для низких кофейных столиков, а из каких-то собрали большие пышные букеты. На столике перед ней были разложены утренние газеты, но, поскольку ей не хотелось запачкать пальцы чернилами, она просто пробежала глазами по заголовкам. Самый крупный из них сообщал о восьмидесятилетии королевы Виктории и торжествах, которые состоятся по этому поводу в Лондоне в первую неделю июня, а в других говорилось о вспышке бубонной чумы в Египте и появлении в продаже нового лекарства под названием «Аспирин». Эвелин уже перечитала их дважды, когда к ней подошел один из лакеев и с напряженным выражением лица сообщил:

— Леди Вайолет оповещена о вашем прибытии.

— Чудно, — ответила Эвелин, не рассчитывая, однако, что та сию же минуту за ней пошлет. Было совершенно ясно, что она — заставляя Эвелин как простолюдинку сидеть в вестибюле и ждать, уставившись в пол, на плитке которого переплетались белая роза Йорков и красная роза Ланкастеров, — намеренно демонстрировала ей свое пренебрежение.

Поднятая газета рядом с ней опустилась, обнаружив за собой светловолосого молодого человека с румянцем на щеках.

— Знаете ли, если она не спустилась к вам сразу, то подозреваю, что не спустится вовсе.

Эвелин подняла бровь. У него были ярко-синие глаза и волосы цвета пшеницы. Нос был кривой — как и улыбка, — однако было в этом что-то чарующее, будто он хранил какую-то тайну и, возможно, даже мог ей с нею поделиться. Но занимательнее всего был его акцент: плавный, тягучий, как мед, выговор американца.

— Вообще-то мне это только на руку, — мимолетно улыбнувшись, ответила Эвелин. Если так, то ей не придется выслушивать уколы леди Вайолет.

Любезная улыбка на его лице дрогнула.

— Я… Чего?

— Я буду только рада посидеть здесь еще какое-то время, а затем просто уйти — так я смогу сказать, что по крайней мере я пыталась. А что же вы?

Молодой человек озадаченно на нее посмотрел:

— А что же я?

— Кого ждете вы?

Он отвел взгляд.

— Всю ту же леди Вайолет. Но я тут сижу уже два дня, и она меня так и не позвала.

Из уст англичанина эта фраза прозвучала бы язвительно, но он произнес ее как-то весело.

— Вы сидите здесь целых два дня?

— С перерывами, — поспешил возразить он. — Я два раза приходил к ней днем и дважды был отвержен.

— Отвержен? Или не удостоен внимания?

Уголки его рта дернулись, изобразив нетвердую улыбку.

— И то и другое.

Эвелин наклонила голову набок:

— Из-за того, что вы американец?

— Из-за того, что я нарушил ее покой. — Он смахнул с лица белокурую прядь. — А что такого в том, что я американец?

— Объективно — абсолютно ничего, — ответила Эвелин. — Но такие, как леди Вайолет, считают, что американцем быть… ох, еще хуже, чем заниматься торговлей. — Она прищурилась и изучила его взглядом: усталые плечи, темные круги под глазами. — Дайте-ка угадаю, — сказала она, подвинувшись поближе, чтобы не поднимать голос, — вы сын богача из Нью-Йорка, приехали свататься к леди Вайолет и обнаружили, что она предпочла запереться у себя в комнате, лишь бы не обедать с американцем — ведь иначе будет скандал.

Она заметила, как на его лице отразилось недоумение.

— Вообще-то, — сказал он, прокашлявшись, — я сын богача из Массачусетса, посланный от имени лорда Пемберийского попытаться уговорить леди Вайолет приехать на лето в Шотландию. Я учился в Оксфорде с ее братом.

Эвелин поморщила нос:

— Ну и скука. Никакой романтики и широких жестов. А вы точно уверены, что не влюблены в нее без ума?

Американец проворно свернул газету и положил ее на пустой стул рядом с собой.

— А вы здесь зачем?

— Ой, да так, знаете. — Эвелин пренебрежительно махнула рукой. — Женские глупости.

— А вот и нет, совершенно не знаю. — На его лице заиграла томная улыбка. — Не хотите ли мне рассказать?

— Да, мисс Ситон. Не хотите ли?

Они как один тотчас обернулись на голос: леди Вайолет возникла из-за выставленных в ряд гортензий, словно призрак. В своем фиолетовом повседневном платье, с прической из завитых и аккуратно заколотых под бархатной шляпкой светлых волос она сама казалась полевым цветком. Пристальный взгляд ее зеленых глаз ослеплял, а от ее хрупкой красоты и бриллиантов перехватывало дыхание. Таким, очевидно, было ее воздействие на американца, который несколько секунд сидел, точно окаменев, а когда встал, чтобы с ней поздороваться, в спешке задел коленями кофейный столик.

— Ну наконец-то. — Он снял шляпу, отвешивая ей поклон. — Я думал, вы заставите меня сидеть тут еще целый день.

— Натаниэль, в сотый раз тебе повторяю: я в Шотландию не поеду, так папе и передай. — Она строго посмотрела на него и повернулась к Эвелин: — Я пришла узнать, чего от меня понадобилось вам, мисс Ситон. Лакей сказал, что ему показалось, будто вы пришли сюда пешком. «Но ведь не из самого же Риккалла?» — удивилась я. И тогда он рассказал мне самое интересное.

Мягкий стук каблуков, цокающих по плитке, словно затих вместе со звоном колокольчиков на стойке регистрации. В ушах Эвелин боем курантов остался звучать только громкий голос леди Вайолет:

— Кемпер сказал, что в начале недели через Йорк проезжал целый караван карет и направлялись они в сторону Риккалла. Кареты были полицейские. Они остановились у отеля «Роял Стейшн»: спрашивали дорогу. — Она повернулась к американцу и добавила: — Риккалл столь мал, что ты, скорее всего, промчишь мимо и даже его не заметишь.

— Ясно, — бросил американец.

— И тут я подумала: «Любопытно — вот Кемпер увидел, как в Риккалл тянется вереница карет, и вот вы, мисс Ситон, появляетесь через несколько дней на моем пороге!» — Она снова бросила взгляд через плечо Эвелин: — Мисс Ситон живет в Риккалл-холле.

— Я догадался, — ответил американец.

— Итак, мисс Ситон, — леди Вайолет снова устремила свой жгучий, испытующий взгляд на Эвелин, — с какой целью вы решили меня навестить?

Эвелин сжигало желание встать и уйти из этого вестибюля, притвориться, что и ноги ее там не ступало. Ей хотелось отмотать время назад, хотелось, чтобы мать ее никуда не посылала, чтобы отец не сломал им жизнь, но больше всего — чтобы леди Вайолет перестала на нее смотреть. Потому что казалось, что с каждой секундой ее взгляду все яснее открывается правда.

— Мы решили брать пример с вас, леди Вайолет, — ответила Эвелин непроизвольно натянутым тоном. — Захотели провести лето в Йорке.

— Странно. В жару все, как правило, стараются отсюда уехать. — И она снова повернулась к американцу: — Мне, однако, хорошо везде, где нет маменьки и папеньки. А они не выносят Йорка в теплую погоду. Говорят, что от жары с реки поднимаются миазмы[6]. — Она села рядом с американцем, чтобы пронзать Эвелин взглядом было еще легче. — Но это не объясняет, зачем все те кареты туда поехали.

Эвелин сглотнула. Ей претила ложь, но ее вес уже начинал давить ей на плечи. А единственной альтернативой было сказать правду женщине, которая способна устроить величайший скандал даже из благотворительности. Нет, нельзя было допустить, чтобы жизнь матери сломали второй раз за неделю.

— Они заблудились, — сухо сказала она. — Вот и всё.

— Уверена, что так оно и есть. — Уголок рта леди Вайолет дернулся. — Значит, вы приехали в Йорк и явились ко мне заявить о своем присутствии лично?

— Я пришла попросить вас о рекомендательных письмах, — ответила Эвелин. — Меня послала матушка.

— Как же поживает ваша милая матушка? Очень надеюсь, что она оправилась от поступка вашего негодяя-отца. — Она повернулась к американцу и добавила: — Он просто взял и бросил их: уехал в Лондон «по делам» и так и не вернулся. В газетах чего только не писали о его занятиях — и достойных среди них было не много. Если только ваш отец не делает вложений в балерин.

Эвелин ощутила, как от стыда ее щеки становятся пунцовыми.

— О, и я не сомневаюсь, что такой женщине, как ваша мать, было очень тяжело пережить его уход. Остаться одной в таком большом доме! К тому же учитывая ее столь скромное происхождение… Наверняка она долго не могла прийти в себя. Моя мама сказала, это чудо, что ваш дом как-то выстоял, и я тогда была склонна с ней согласиться. Но теперь посмотрите! Прошло два года, а вы не голодаете, даже явились ко мне!

У американца, по крайней мере, хватило совести изобразить стыд.

— Все это звучит поистине ужасно.

Эвелин почувствовала, как ее кожа начинает покрываться липким потом. Вот почему она ненавидела иметь дело с леди Вайолет. Та, как охотничья собака, неотступно загоняла ее в нору, не оставляя ей никакого выбора, кроме как забиться поглубже и надеяться, что до нее не дотянутся ее острые когти.

— Либо соглашайтесь написать для нас письма, либо отказывайтесь, — медленно произнесла Эвелин, четко проговаривая каждое слово. — Я не собираюсь сидеть здесь и выслушивать от вас сплетни.

— Да ладно вам, — еще громче сказала леди Вайолет. — Я всего лишь вводила своего друга в курс дела!

Эвелин не поддалась на провокацию и не стала переводить взгляд на американца. Смотря леди Вайолет прямо в глаза, она повторила:

— Вы будете писать для нас письма или не будете?

Леди Вайолет надула губы.

— Где вы здесь остановились?

— У родственницы.

— У какой родственницы?

Эвелин почувствовала, как когтистая лапа снова замахнулась в ее сторону.

— А что? Хотите и о ней все поведать американцу?

— Мое имя — Натаниэль Моррис, мэм, — тихо произнес он. — И мне не нужно знать…

— И правда, мисс Ситон! — Леди Вайолет укоризненно на нее посмотрела. — Я спрашиваю, чтобы знать, какой адрес давать своим знакомым, разумеется! Вдруг они захотят вам написать или лично навестить вашу матушку? — И добавила для мистера Морриса: — Хотя я не понимаю, зачем им это может понадобиться. Леди Ситон воспитывалась в работном доме, и с леди у нее столько же общего, сколько у воробья с лебедем.

Вот он. Момент, когда цепкие когти вонзились в ее плоть. Щеки Эвелин снова зажглись румянцем, но только на этот раз не от стыда. Ей не было стыдно ни за мать, ни за ее происхождение. За него она чувствовала гордость. Но сейчас она ощущала себя маленькой — беззащитной. Она жалела, что не могла как следует ответить на эти слова, жалела, что не могла тоже оцарапать. Все, что она могла сделать, — это спрятаться в тихой и темной гавани собственного разума.

— Ей-богу! — воскликнул мистер Моррис, пытаясь хоть как-то разрядить искрящуюся от напряжения обстановку. — Женские глупости слишком уж похожи на мужские ссоры. Вы, леди, всегда так друг с другом разговариваете?

— Ну, разумеется, нет. — Леди Вайолет положила руку в перчатке ему на предплечье. — Просто у нас с мисс Ситон особенная дружба. Ведь правда, Эвелин?

— Благодарю, что согласились написать для нас письма, — сказала Эвелин, резко поднявшись. — Всю корреспонденцию можете направлять в Портхейвен-Хаус, что в восточной части города.

Произнеся это, она поспешила удалиться — вперив взгляд в двери и не оглядываясь ни на леди Вайолет, ни на мистера Морриса.

Выйдя на улицу, Эвелин повернула налево и, обойдя здание, остановилась в прохладной тени переулка. Она прижалась лбом к красному кирпичу стены, пытаясь успокоить жгучее, болезненное биение собственного сердца. Она не знала, злиться ли ей на себя или, наоборот, жалеть — а может, и то и другое. Ей было двадцать четыре года, и до нынешнего момента ее жизнь шла по истоптанной, местами утомительно скучной дороге. А теперь она не чувствовала земли у себя под ногами.

Эвелин сползла по стене и со стоном уткнулась головой в мягкую подушку своих рук. Даже если бы ее в таком виде увидела мать и упала в обморок, ей было бы все равно. Единственное, чего она сейчас желала, — это чтобы ее поглотила Вселенная, чтобы тень над ней разрослась и сгустилась, укрыв ее нежностью своего мрака. Она словно танцевала и сбилась с ритма: мир теперь двигался в одном темпе, а она — в другом, спотыкаясь через каждый шаг. А когда к этому прибавилось еще и унижение от выслушивания своей семейной истории прямо перед незнакомцем…

— Вам плохо, мэм?

Эвелин подняла взгляд. Перед ней, с корзиной белья в руках, стояла молодая темнокожая женщина и смотрела на нее добрыми карими глазами.

— Не плохо, — ответила Эвелин.

Женщина нежно на нее взглянула и переставила корзину с одного бока на другой.

— Вы заблудились?

— Можно и так сказать.

К своему ужасу, Эвелин почувствовала, как у нее начинает перехватывать дыхание, словно она вот-вот заплачет.

— Куда вам нужно?

Туда, где все осталось как прежде. Ей нужно было, чтобы стрелки часов пошли вспять, чтобы они перенесли ее туда, где все имело смысл и где она знала, кто она и что ей делать. Потому что сейчас… Сейчас она сидела на земле и смущала эту бедную женщину, которая просто хотела заниматься своими делами.

— В Портхейвен-Хаус, — ответила она, смахивая со щек слезы и поднимаясь на ноги. Она оказалась почти одного роста с женщиной — может быть, на дюйм выше, — что было ей непривычно: в ее семье все были ростом под потолок. Женщина поражала своей красотой: подчеркивающие глаза невероятно густые ресницы, высокие скулы, пухлые улыбающиеся губы.

— Это на Лонг-Клоуз-Лейн в восточной части города. За мной должна приехать карета, но мы не договорились, когда именно…

И не то чтобы мисс Биллингем вообще собиралась договариваться. Может, она уже сходила на рынок и уехала домой? Подняв глаза к небу, Эвелин осознала, как долго просидела в гостинице клуба: облака над их головами уже начали окрашиваться в сиреневые оттенки.

Женщина смотрела на Эвелин, будто что-то обдумывая.

— Я тоже живу на востоке города, — сказала она. — Хотите, я подожду тут с вами немного и, если карета не появится, пойдем туда вместе?

— О нет. Я не могу вас о таком просить и отнимать у вас время. — Эвелин покачала головой. — Я уверена, что если понадобится, то я и сама найду дорогу.

Судя по натянутой полуулыбке на губах женщины, та была совершенно другого мнения.

— Это я наперед делаю, — сказала она, кивнув в сторону корзины с бельем. — А мистеру Кею лучше не давать лишнего повода думать, что я бросаюсь выполнять его поручения сию же минуту: если об этом пойдет слух, мы с мамой тут же разоримся. Но если мы будем ждать, то давайте лучше на солнышке. — Она пошла в сторону улицы и, поняв, что Эвелин не тронулась с места, обернулась: — Ну же, пойдемте. В переулках только крысы и пьяницы ошиваются.

Они сели на одну из скамеек перед гостиницей, на которых всего пару часов назад сидели дамы с зонтиками и давали своим детям хлебные крошки, чтобы те кормили ими собравшихся у берега уток. Хоть солнце еще припекало, оно уже начинало садиться, окрашивая густыми, медовыми мазками небо и превращая в ослепительное золотое зеркало неспешные воды реки. Женщина поставила корзину между собой и Эвелин — и та увидела, что в ней лежали простыни: свежие, накрахмаленные, аккуратно сложенные и пропитанные ароматом лаванды.

— Кто такой мистер Кей? — спросила Эвелин.

— Он работает в трактире «Черный лебедь». — На губах женщины появился намек на улыбку. — Он там пока что ночной портье, но очень хочет устроиться в гостиницу посолидней. Знаете, вот в эту, при станции.

Еще бы Эвелин не знала. Это была лучшая гостиница Йорка.

— Человек с амбициями, значит.

— Думаю, да, — радостно согласилась женщина. — Приятно встретить человека, который о чем-то мечтает. Почти всех вокруг устраивает их бесцельная жизнь, никто не стремится к лучшему. — Она положила руки на колени. — Но вам, наверное, не хочется это все слушать.

— Напротив, — возразила Эвелин. — Мне сейчас очень не помешает послушать про жизнь кого-нибудь другого. — Все что угодно, только бы отвлечься от руин, оставшихся от ее собственной жизни. — А вы? Какие амбиции у вас?

Женщина взглянула на нее искоса:

— Ну, для начала, чтобы мистер Кей набрался смелости и пригласил меня на чай. Однако над этим у меня нет власти, так что, как говорит моя мама, «пусть тебе не дают покоя не чужие, а собственные поступки. Сосредоточься на том, до чего в этой жизни можешь дотянуться и что можешь забрать своими собственными руками, иначе никогда не сможешь быть счастлива».

— Очень хороший совет, — тихо сказала Эвелин, опустив глаза на свои руки: она уже ни до чего не могла ими дотянуться. — Почему тогда вы сами не пригласите на чай этого мистера Кея? Зачем ждете, пока он сообразит?

— Знаете, я и сама задаю себе этот вопрос. Тоже мне советчица: учу вас тут жить, а сама все делаю наоборот. — Она засмеялась так заразительно, что невозможно было устоять. Эвелин невольно хихикнула.

Когда нежное плескание воды в реке вновь заглушило все остальные звуки, женщина прочистила горло и сказала:

— Послушайте, я вот о чем мечтаю. Есть на Регент-стрит маленький домик. Сама я его ни снять не смогу, ни тем более купить, а с Джеком — в смысле с мистером Кеем — мы бы, думаю, его потянули. Как бы мне хотелось сидеть в своей собственной гостиной с чашечкой чая и… — Она осеклась и покраснела. — Ну я, конечно, и размечталась. Мы с ним даже не ходили никуда вместе, а я уже дом себе нарисовала! Вы, наверное, теперь считаете меня навязчивой, мисс.

— Что вы! Я совершенно так не считаю, — возразила Эвелин, обнадеживающе ей улыбнувшись. — И прошу, зовите меня Эвелин, а не «мисс».

— Тогда вы зовите меня Наоми, — ответила женщина. — Знаете, когда я увидела вас в переулке, то сначала приняла за напившегося старика-аристократишку. У мистера Кея есть друг-писатель, ему бы эта история понравилась.

Эвелин насторожилась:

— Он журналист?

— Кажется, беллетрист, — ответила Наоми. Она перевела взгляд с корзины на Эвелин. — Ну что, приедет ваша карета или нет, как вы думаете? Или пора нам пойти пешком?

Эвелин окинула взглядом улицу, залитую светом закатного солнца, и реку, усыпанную алыми пятнами румяного неба.

— Этот вечер идеально подходит для прогулки, — сказала она с отважной улыбкой. — Если вы не возражаете.

— Само собой, не возражаю, — ответила Наоми, прижав корзину обратно к боку. — Если только вы не возражаете заглянуть по пути в «Черный лебедь» — оставлю это там на пороге.

— А вы познакомите меня с этим таинственным мистером Кеем?

Наоми засмеялась:

— Он заступит на смену еще нескоро, но ваше рвение мне по нраву. Ладно, пойдемте — путь нам предстоит неблизкий.

22 мая 1899 года

Портхейвен-Хаус, Йорк

26 мая 1899 года

Отель «Роял Стейшн»

Пока Эвелин спешила сбежать из отеля в прохладу летнего вечера, по ступеням Йоркского вокзала спустился растрепанный молодой человек. Его взъерошенные волосы торчали на голове как колючки, а под темно-карими глазами проступали синие круги усталости. Он вышел не одновременно с потоком пассажиров, прибывших поездом из Лондона, а лишь спустя двадцать минут, словно бы заснул в своем кресле или заперся в уборной, прячась от кондуктора.

Он на минуту остановился, бросил чемоданы, которые нес в обеих руках, и поднял лицо к ночному небу. С тех пор как Уильям в последний раз был в Йорке, прошло уже много времени, давно он не вдыхал его воздуха, давно не видел звезд, рассыпанных по его небу. Он заметил сначала одну, затем вторую, и так, пока они не слились в единое покрывало, сотканное из далеких огоньков. Как же он скучал по ним в Лондоне! Он смог найти там всего одно место, в самой высокой точке парка Примроуз-Хилл, откуда их можно было разглядеть: туда еще не добралось электрическое освещение, окутавшее город оранжевой дымкой. В его голове они складывались в причудливые формы: в огромные кухонные горшки и высоких лучников, в крадущихся медведей и поднимающиеся волны. У него щемило сердце от этих звезд, но не оттого, что они поражали его своей красотой или заставляли скучать по дому, а оттого, что — если бы он честно, по-настоящему честно, отвечал себе на этот вопрос — он думал, что никогда больше их не увидит. Он думал, что никогда уже не вернется в Йорк.

Он обернулся, услышав визг скрипки, принесенный легким вечерним ветром. В гранд-отеле кто-то устроил праздник: до него донеслись первые такты вальса, и он подумал: «Каково было бы там находиться — пить и танцевать, быть беззаботным, быть кем-нибудь, кем угодно, только бы не собой?»

Он сделал глубокий вдох, втянув воздух носом.

Что он скажет своему дяде? Что скажет друзьям? Мысль об этом, внезапная и мучительная, как боль от удара в живот, напомнила ему о том, что худшее еще впереди. Уильям поморщился. Над ответом он подумает утром. Сейчас же нужно помыться и поспать. И пусть жизнь в последнее время была к нему жестока, сегодня она наконец протянула ему руку. На дороге, прямо у вокзала, стоял, как бы дремля, один-единственный экипаж, словно сам Бог послал его туда, чтобы Уильяму было куда бросить свои усталые кости.

Наклонившись, чтобы поднять с тротуара чемоданы, он вдруг замер. Под одним из них лежала записка, помятая бумажка, которую он случайно придавил. На ней размашистым почерком было написано:

Цокнув языком, Уильям подобрал ее, сунул в карман и быстро зашагал к экипажу.

Эвелин повезло, и, придя домой, ей удалось избежать встречи с матерью — Сесилия рано отправилась спать, — но за завтраком это было уже неизбежно, и неважно, как долго она будет валяться в постели, как тщательно будет расчесывать свои вьющиеся русые волосы и сколько провозится с пуговицами на утреннем платье с высоким воротничком.

Той ночью ей приснился мужчина, с которым она разделила карету, только во сне он не молчал, нахмурившись, всю дорогу, а рассказывал ей истории — волшебные сказки про мышей и кареты. Слова его искрами замирали в воздухе, оставляя за собой дымный след. Она проснулась, почувствовав тряску, словно бы по-прежнему ехала в том экипаже, и только через несколько мгновений поняла, что под ней на самом деле ее кровать, а чувство тряски вызвано пружинами, которые впивались ей в спину при каждом движении.

И вот они втроем сидели на кухне: на столе — миска с вареными яйцами и тарелка с тостами. Камин остывал, утренний бриз приносил в комнату из открытых окон запах свежескошенной травы.

— Ну, выкладывай. — Лицо Сесилии светилось. — Рассказывай все ! Кто там был?

Эвелин потянулась за холодным тостом, искоса взглянув на тетушку Клару. Та пряталась за помятым выпуском журнала «Домашние записки» и делала вид, что не слушает.

— Были леди, с которыми мы познакомились в Лондоне. Они плевались ядом как никогда.

Мать строго на нее посмотрела:

— Надеюсь, ты не разожгла там очередную ссору.

— Я была с ними вежлива, — искренне ответила Эвелин, — чего не могу сказать о них.

Мать закатила глаза:

— Не понимаю, почему ты так любишь со всеми ругаться! Неужели так сложно проявлять к людям дружелюбие?

— Я проявляю дружелюбие.

— Очевидно, не проявляешь, раз они так жестко с тобой обходятся. Со мной эти леди были просто очаровательны.

— В лицо они говорят вам одно, матушка, а за спиной — совершенно другое.

Тетушка Клара, продолжая прятаться за журналом, фыркнула и тут же с шуршанием перевернула страницу в попытке замаскировать свою несдержанность.

— Вот видишь! Это я тебе и пытаюсь сказать. Ты совсем не доверяешь людям. Кто тебе вообще сказал, что они плохо говорят о нас за спиной? То, что ты думаешь о людях только самое плохое, не значит, что все мы так думаем — или что должны думать.

Эвелин откусила кусочек тоста и стала медленно жевать, так, будто это должно было спасти ее от необходимости открывать рот. Она не могла сказать матери, что они о ней говорили: что леди Вайолет и другие леди смеялись над ней, над ее происхождением, что они обвиняли именно ее в том, что их семья лишилась дома в Риккалле.

Это бы разбило ей сердце.

Сесилия вздохнула:

— Что ж, ладно. Если ты снова собираешься впасть в ступор и молчать, то лучше расскажи мне, с кем ты танцевала. Ты взяла с собой бальную книжку, как я просила?

— Взяла, — ответила Эвелин, откусывая от тоста новый кусочек.

— Так и что же? Показывай.

Эвелин поколебалась, но толкнула книжку в сторону матери.

Сесилия изучала ее, казалось, целую вечность.

— Это что, шутка?

— Нет. — Эвелин потянулась за вторым тостом и сосредоточилась на том, чтобы как можно ровнее намазать теплое масло на холодный хлеб.

— Ты танцевала с одним мужчиной?

— Не совсем.

— О! — Тон Сесилии стал бодрее. — Значит, мужчин было больше? Просто ты не давала им свою книжку?

Эвелин взяла джем.

— Я ни с кем не танцевала, матушка.

Тетушка Клара громко ахнула за журналом, и на секунду в комнате повисло молчание.

— Что ты сказала?

Эвелин посмотрела на мать:

— Вы меня слышали, мама. Но это не от моей надменности, уверяю вас. Я просто… Я просто не смогла.

— Ты не смогла? Но тебе давали столько уроков! Перед первым выходом в свет! Только не говори, что ты испугалась.

— Я не боялась танцевать, — осторожно ответила Эвелин.

— Тогда в чем было дело? Ты снова забилась в угол и пряталась там? О, Эвелин, только не говори мне, что так оно и было.

— Жизнь состоит не из одних только балов, матушка. В ней есть чем заняться, кроме как бегать и ждать, пока тебе предложат руку и сердце! На дворе уже не тысяча восемьсот пятидесятый…

— А жаль, — буркнула тетушка Клара.

— Почему же? Я читала, что среди врачей появляются женщины, что женщины сейчас все чаще предпочитают строить карьеру. Возможно, замужество скоро и вовсе выйдет из моды…

— Эвелин, — оборвала ее мать пугающе тихим голосом, — скажи мне, что ты не пряталась в углу весь вечер.

— Я нигде не пряталась, матушка. Я просто… — Ушла. — Я просто думаю, что никто, кроме Натаниэля, меня бы все равно не пригласил.

— Натаниэля? Вы с мистером Моррисом уже перешли на «ты»? — Мать сверлила ее взглядом, нервно постукивая пальцами по столу.

Журнал тетушки Клары вдруг опустился.

— Сесилия, дорогая, знаешь, кажется, у нас закончился хлеб.

— Он из Америки, — объяснила Эвелин. — Там не так сильно заботятся о правилах этикета. Он сам попросил меня обращаться к нему по имени.

— Если только вы не заключили помолвку, ты должна звать его мистер Моррис.

Тетушка Клара прочистила горло.

— Только я, разумеется, не смогу сама сходить на рынок. Кости скрипят.

Эвелин закатила глаза:

— Ладно. Пусть мистер Моррис и пригласил меня на танец, то, насколько он сам этого хотел и насколько его заставили, — вопрос весьма спорный.

— Заставили? Кто?

— Леди Вайолет только и делала, что подталкивала его ко мне.

— Леди Вайолет, очевидно, пыталась помочь! Дорогая, ты, кажется, забыла, что я видела, как ты себя ведешь на подобных мероприятиях. Я знаю, как ты ото всех прячешься. Прямо как паук в паутину! Мне нужно было пойти с тобой, но тебе известно, как я не люблю выпрашивать приглашение, если его не прислали сами. Это ниже моего достоинства.

Эвелин понимала, почему леди Вайолет не пригласила ее мать, — чтобы весь вечер сыпать оскорблениями в ее адрес. Но она не стала этого говорить. Вместо этого она сказала:

— Мне жаль, что все прошло не так, как следует.

— А мне-то как жаль, — ответила мать, опустив взгляд на нетронутое яйцо в белой фарфоровой подставке.

Сидящая рядом тетушка Клара снова прочистила горло.

— То есть на рынок за хлебом никто сходить не вызовется? Мы так и умрем тут с голоду на этой ледяной кухне?

— На дворе конец мая, тетушка Клара. Едва ли здесь холодно, — отрезала Сесилия.

— Я схожу на рынок, — сказала Эвелин, резко вставая. Что угодно, лишь бы освободиться от разочарования матери. — Если составите список, я раздобуду все, что нужно.

— Ну хотя бы кто-то меня слушает, — проворчала тетушка Клара, доставая из кармана бумажку и толкая ее в сторону Эвелин. — Я еще написала, как туда пройти. Иди прямо до моста, после него продолжай дальше. Если доберешься до собора, значит, рынок уже прошла. И оденься поскромнее, дорогая, — чтобы никакого разноцветного шелка. Рынок не место для состоятельной леди, а вот простолюдинка впишется отлично.

— Что за абсурд! — Лицо ее матери побагровело. — Эвелин никакая не простолюдинка. Тетушка Клара, проследите, чтобы она поехала с миссис Биллингем в ее повозке.

— Нет, мама. — Эвелин встретилась с ней взглядом. — Тетушка Клара права. Я больше не леди, по крайней мере не состоятельная.

— Ну конечно ты леди! Ты была представлена самой королеве Виктории! А сколько простолюдинок, как ты думаешь, удостоились чести сделать ей реверанс?

— Как бы то ни было, миссис Биллингем не может все время прибегать по первому зову, — сказала тетушка Клара.

Мать Эвелин встала из-за стола и громко процедила сквозь зубы:

— Думаешь, это все игры? Полагаешь, это просто твое новое развлечение — ходить на рынок пешком и самой покупать там хлеб с сыром? Вряд ли тебе покажется это развлечением, когда ты будешь пересчитывать мелочь у себя в кармане и думать, как сделать так, чтобы ее хватило еще на неделю. Ты понятия не имеешь, что мне приходилось терпеть, чтобы дать тебе достойную жизнь, Эвелин. Если бы ты знала, то не заставляла бы меня так страдать. — Она бросила на дочь суровый, тревожный взгляд. — А теперь прошу меня извинить. Боюсь, от вас двоих у меня началась мигрень.

Она удалилась из комнаты, а Эвелин повернулась к тетушке и посмотрела на нее округлившимися глазами.

— Я не ожидала, что она так остро отреагирует на то, что я пойду на рынок.

Тетушка Клара покачала головой:

— Твоя мать стала леди, потому что вела себя как таковая. Полагаю, она считает, что может перестать ей быть точно таким же образом.

— Возможно, — согласилась Эвелин, вздыхая. — Но рано или поздно нам придется посмотреть правде в глаза.

— Входите! — Из глубины магазина донесся невидимый голос. — Я сейчас подойду.

Ее глазам потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к полумраку. Снаружи ей показалось, что магазин будет маленький и тесный, но, подняв голову, она увидела, что полки слева и справа доходят до самого потолка третьего этажа и на каждую из них опирается головокружительно высокая приставная лестница. В дальних углах же располагались две симметричные винтовые лестницы, ведущие на общий мезонин, с которого, как она себе представляла, можно было увидеть весь магазин как на ладони, в том числе разобраться в лабиринте стеллажей, который ее окружал. Расставлены они были совершенно как попало — между ними приходилось петлять и протискиваться, — а на каждой полке лежал такой толстый слой пыли, что можно было подумать, будто по магазину недавно прошла метель.

— Добрый день, мадам. — Голос подкрался сзади, напугав Эвелин. Она полагала, что продавец наверху, но, повернувшись, поняла, что он вышел из окутанной тенью арки в стене. — Хотите приобрести какую-то книгу?

Хоть он и был широк в плечах, осанка у него была человека, который всю жизнь пытался казаться меньше, чем был на самом деле. По морщинкам, расходящимся от уголков глаз, и по прямым линиям на лбу Эвелин предположила, что он был примерно одного возраста с ее матерью. Его темные волосы были собраны в неряшливый пучок на затылке, а бороду, судя по всему, он не стриг уже очень давно. Глаза, однако, смотрели на нее через круглые стекла очков по-доброму и с интересом.

— Вы ищете что-то конкретное?

Эвелин покачала головой и достала из сумочки помятую бумажку.

— Я увидела ваше объявление, — ответила она, — о том, что вам требуется помощь. — В этом она убедилась, осмотревшись. В магазине был самый настоящий беспорядок — скрытый под слоем пыли бардак.

— Мое объявление? — Мужчина быстро заморгал. — Какое такое объявление?

Она положила ему в руку бумажку, влажную от ее ладони.

Он развернул ее — и складки у него на лбу стали еще глубже.

— Где вы это нашли?

— У вокзала, — ответила она. — Но мне кажется, этот листок унесло откуда-то ветром. Он не был прикреплен.

— Любопытно, — сказал мужчина, взглянув на нее прищурившись. — Это, конечно, написал я: вы видите здесь мою подпись. — Он указал на какие-то нечитаемые каракули. — Но раздавать листовки я не стал. Возможно, их разослал магазин.

Эвелин замялась:

— Магазин?

— Да, — серьезным тоном ответил мужчина. — Думаю, он иногда это делает. Мой отец в это никогда не верил, а я верю. — Он провел рукой по ближайшей стене с такой же лаской и нежностью, с которой обычно гладят кошек.

— Он… рассылает листовки?

— Они лежали у меня на столе. Любой здравомыслящий человек, без сомнения, скажет, что их унесло на вокзал обычным порывом ветра, влетевшим через открытое окно. И это, в общем-то, логично. Но мне-то лучше знать. — Он посмотрел на нее, подняв бровь, и Эвелин на секунду задумалась, не встречала ли она этого человека раньше.

— Можно спросить, почему вы решили их не рассылать? Эти листовки.

— Ах да. — Он коротко улыбнулся. — Я подумал, что помощь мне не нужна.

Эвелин бросила взгляд на немытые окна.

— Позволю себе не согласиться, мистер…

— Мортон, — ответил мужчина, поправив сверкавшие масляным блеском очки у себя на носу. — Моя семья владеет этим магазином уже несколько поколений.

— Понятно, — сказала она, отводя взгляд от слоя пыли — столь толстого, что его можно было принять за овечью шерсть. — А почему вы решили сменить название?

Мужчина заморгал:

— Прошу прощения?

— Название магазина. Я слышала, как люди его называют «Книжной лавкой фонарщика», но на вывеске снаружи написано «Лавка Мортона». Когда вы его сменили?

Мистер Мортон почесал затылок:

— Хм, понимаете ли, когда мой прадедушка открыл этот магазин, люди восприняли это как бы, ну… полагаю, как некоторое оскорбление. По их представлениям, фонарщику негоже было открывать книжный магазин, и мой прадедушка, вероятно, опасался, что это их представление справедливо. Он назвал его «Лавкой Мортона», надеясь, что со временем люди забудут, что когда-то он принадлежал фонарщику. — Он пожал плечами. — Но какое название лучше приживется, боюсь, не проконтролируешь.

— Вы всегда управляли им в одиночку?

Мужчина покачал головой и куда-то пошел, делая Эвелин знак, чтобы она следовала за ним. По деревянному полу без какого-либо порядка были разбросаны обветшавшие коврики, не объединенные ни цветом, ни стилем: всего за пару петляющих проходов между стеллажами они успели пройти по красному, синему, оранжевому и до ужаса полинявшему коричневому.

— Раньше мне помогал племянник. — Глаза мистера Мортона смотрели отрешенно, а вот губы расплылись в ясной, как солнечный день, улыбке. — Теперь он писатель: с ним, знаете, заключило сделку крупное лондонское издательство. Скоро мне придется выделить целую полку для него одного.

Эвелин обогнула стопку лежащих на полу книг, едва не споткнувшись.

— Значит, вы остались здесь одни с тех пор, как он уехал в Лондон?

Мистер Мортон обернулся и посмотрел на нее поверх своих очков в латунной оправе:

— У вас есть опыт работы в магазине?

— Нет, — радостно ответила Эвелин, — но я с удовольствием всему научусь. — Она подобрала с одного из ковриков упавшую страницами вниз книгу. Только попытавшись втиснуть ее обратно на полку, она поняла, почему она упала. Книги стояли так плотно, что между ними не поместилась бы и песчинка: книги в середине торчали, выбиваясь из общего ряда. Не став издеваться над выпавшей книгой, она аккуратно положила ее поверх остальных. — Знаете, — продолжила она, — до сегодняшнего дня я ни разу не заходила в этот магазин. О чем это вам говорит?

Мистер Мортон приподнял свои кустистые брови:

— О том, что мне лучше не брать вас в помощницы?

— Нет, — ответила Эвелин, понимая, что можно было сформулировать вопрос изящнее. — О том, что снаружи ваш магазин выглядит не очень гостеприимно и непривлекательно.

Мужчину, казалось, это оскорбило.

— У меня есть вывеска.

— Очень маленькая вывеска.

— Нормального размера вывеска.

Она подняла брови и прошла мимо него к ближайшей полке. Книги были навалены друг на друга так, что невозможно было даже прочитать, что написано на корешках.

— Вы когда-нибудь были в подписной библиотеке?

Мужчина заинтересованно на нее посмотрел:

— Зачем мне ходить в подписную библиотеку?

— Они организуют свои книги просто замечательно. В первую очередь расставляют их по темам, а затем — по авторам. А вы у себя как их организуете?

Мистер Мортон постучал пальцем по виску:

— Назовите мне, какую книгу вы ищете, — и я вам ее найду.

Эвелин прищурилась:

— Прошу прощения?

— Давайте. — Он скрестил на груди свои мощные руки, и она заметила, какой он был на самом деле большой — как медведь, который, однако, держался как мышка. — Испытайте меня.

Эвелин наморщила нос:

— Что у вас найдется из Эммы Брук?

Он помолчал секунду, а затем ответил:

— «Сельская горничная» — на верхнем этаже, пятая полка, третья слева. «Взбалмошная женщина» — книга несколько пикантная, так что она на полке пониже. Я не люблю прятать скандальные книги, как это делают в других магазинах: думаю, меня отличает как раз то, что я ставлю их на относительно видное место, — эта книга на четвертой полке, немного ниже уровня глаз, и если начнете искать с середины, то найдете ее чуть правее.

— Понятно, — сказала Эвелин, почти незаметно улыбнувшись. — А если я зайду сюда, не зная, какую книгу хочу купить?

Он снова заморгал:

— Если вы не знаете, какую хотите книгу, то зачем вообще заходить в книжный магазин?

— Посмотреть и повыбирать.

Он сдвинул брови:

— Полагаю, можно и так.

— Допустим, я зашла просто посмотреть. Как бы я тогда нашла книгу мисс Брук? И как бы поняла, что еще один ее роман стоит полкой выше?

— Вам бы об этом сказал я, — ответил он, словно захлебываясь.

— А если бы вы были заняты?

— Чем я могу быть занят?

— Возможно, другим покупателем?

Он снова нахмурился:

— Маловероятно, что у меня в магазине будет одновременно два покупателя.

По одному только размеру магазина Эвелин было понятно, что в нем должно быть целое море людей: по человеку в каждом проходе. Но там было пусто.

— Мистер Мортон, мне представляется, что если вы внесете несколько небольших изменений — например, откроете дверь, вытрете пыль, помоете окна и организуете книги, — то людей вы увидите здесь гораздо больше.

Он поджал губы:

— У меня не какая-то грошовая лавчонка, мисс…

— Ситон.

— Мисс Ситон. Я ценитель хороших книг. Я покупаю только лучшие романы и коллекционирую редкие произведения искусства. Вы заметили на витрине часослов?

— Молитвенник с золотым тиснением?

Он кивнул:

— Говорят, он принадлежал самой Анне Болейн — она сжимала его в своих руках в ночь перед тем, как ее отвели на эшафот. Эта книга единственная в своем роде. Ее страницы хранят историю, какой другие не знают. Вот какие книги я продаю здесь, мисс Ситон. И если магазин пустует, наверное, люди, которых я пытаюсь привлечь, не каждый день ходят по мосту Фосс.

Она вдруг поняла, что он довел ее до самой двери и на этот раз открыл ее, впустив шум с улицы в прохладную сонную тишину магазина.

— Мой ответ «нет», мисс Ситон. Я благодарен вам за беспокойство, но помощь мне не нужна. Я и сам прекрасно справляюсь.

Откуда-то из глубины магазина донесся шорх-бубух: какая-то стопка книг проиграла битву с гравитацией и повалилась на пол.

— Я с вами не соглашусь, мистер Мортон. Я уверена, что смогу принести этому магазину большую пользу.

— Как щедро с вашей стороны, — произнес он, делая рукой жест в сторону оживленной улицы.

— Это вовсе не щедрость. Видите ли, вы бы тоже таким образом мне помогли. Работа была бы… — слова застряли у нее в горле. — Мне срочно нужна работа, мистер Мортон. Почти так же срочно, как вам моя помощь.

— Хорошего вам дня, мисс Ситон. — Улыбка его была доброй, но в голосе слышалась твердость. Она заметила, как дернулись мышцы на его лице, и решила, что лучше ей не задерживаться, перекидываясь с ним без конца одними и теми же фразами. Он явно был не из тех, кто воспримет это спокойно.

— Хорошо, — сказала она без какой-либо досады в голосе. Бросив последний взгляд на мрачную комнату за дверью, она ощутила какой-то странный укол в спину, будто кто-то тоже на нее посмотрел. Нелепица — ведь мистер Мортон стоял рядом с ней, на солнце, и разумом она понимала, что, кроме бумаги и историй, за этой дверью ничего нет. — Но вот что я вам обещаю: вы меня еще увидите.

Мистер Мортон вздохнул:

— Полагаю, увижу.

В дни, последовавшие за встречей с мистером Мортоном, в голове Эвелин начал складываться план, и окончательную форму он принял вечером понедельника, когда они сидели в утренней гостиной и тетушка Клара ворчала на Сесилию за то, что свечи у нее кончаются со скоростью света, и все из-за них.

— Сколько еще вы планируете тут оставаться? — отчитывала мать тетушка Клара. — Сколько еще ждать, пока твой муженек расплатится со всеми долгами? За сколько свечей, за сколько буханок хлеба мне еще надо будет заплатить?

— Я уверена, ждать осталось недолго, тетушка Клара, — устало произнесла Сесилия. — Не сомневаюсь, что Джон держит все под контролем.

— О да. Непременно держит. Из долговой тюрьмы.

— Я могла бы найти работу, — вмешалась Эвелин, откладывая книгу. — Так у нас появились бы хоть какие-то деньги.

— Какая прекрасная идея, — одобрила тетушка Клара.

— Ни в коем случае. — Тон Сесилии резко поменялся. — Леди не пристало искать работу. Леди не работают. Этим занимаются женщины более низкого класса.

— Да, только мы больше не леди, маменька.

Глаза ее матери потемнели.

— Прекрати это повторять, Эвелин, иначе начнешь в это верить. Мы всё еще леди. Твой отец по-прежнему барон. Мы по-прежнему уважаемы в обществе, даже несмотря на все твои усилия. — Она с шумом выдохнула. — Достаточно того, что на нас с тобой и так легло бесчестие, — не надо усугублять наши временные трудности, уступая им.

— Я только сегодня читала про маршала Франции, который потерял все свое состояние, потому что был одержим черной магией, — вставила тетушка Клара.

Сесилия поморщила нос:

— Не той ли чепухой с досками Уиджи?

— Это было в пятнадцатом веке, дорогая, сомневаюсь, что для общения с духами тогда существовали столь передовые технологии.

Эвелин прочистила горло.

— Я бы могла работать в магазине, — сказала она, не давая тетушке Кларе увести разговор в другое русло. — Какой-нибудь помощницей.

— В магазине? — Сесилия произнесла это таким тоном, будто Эвелин предложила ей утопить котят.

— Вы говорили, что мы должны прогибать правила ради собственных интересов. Ну так что! — Эвелин улыбнулась матери, как она надеялась, достаточно уверенно. — Давайте же их прогибать.

— Леди не работают, — снова повторила Сесилия. — И это правило прогибать нельзя, иначе, как только ты это сделаешь, то перестанешь быть леди!

Тетушка Клара выпятила нижнюю губу:

— Если ты устроишься в продуктовый, нам будут делать скидку на масло?

— Она не пойдет работать в продуктовый!

— Твой дедушка работал в продуктовом, — сказала тетушка Клара.

— А его внучка вышла замуж за барона, чтобы ее детям этого делать не пришлось, — возразила Сесилия.

— Что вы в таком случае предлагаете? — спросила Эвелин. — Очевидно, что мы не можем просто сидеть и объедать тетушку Клару.

— Однозначно нет, — подтвердила тетушка Клара, раздраженно фыркнув.

— Ты можешь найти какой-нибудь другой способ занять свое время, пока твой отец приводит свои дела в порядок, — ответила Сесилия. — Он все исправит. А мы вернем себе дом, заплатим сполна тетушке Кларе, и все у нас снова пойдет хорошо.

Эвелин посмотрела на мать:

— Вы действительно в это верите?

— Да, — твердо произнесла Сесилия. — Я действительно в это верю. А пока что, если тебе не сидится…

— Мне не «не сидится». Я в отчаянии.

— А пока что, — повторила Сесилия, — почему бы тебе не сходить в город и не спросить леди Вайолет, не найдется ли у нее для тебя занятия? Она помогает трем благотворительным организациям — полагаю, твое участие будет ей только приятно. — Сесилия ободряюще ей улыбнулась. — М-м?

Тетушка Клара фыркнула:

— Какая нам польза от благотворительности? Если только еще не придумали, конечно, специальных фондов для жен, чьи мужья ухлопали все свое состояние!

— Тетушка Клара! — возмутилась Сесилия.

— Что? Я просто хочу сказать, что помощницей продавца Эвелин принесла бы больше пользы.

— Я прислушаюсь к вашему совету, маменька, — сказала Эвелин, вдруг осознав, что мать дала ей повод бывать в городе, причем регулярно. Конечно, с ее стороны это будет ложь — даже не совсем ложь, а просто небольшое умолчание. Это ведь не одно и то же, так ведь? Особенно когда это жизненно необходимо. — Пожалуй, завтра же к ней и пойду.

И Эвелин стала наведываться в город каждый день и проходила туда всю неделю, вот только она так и не дошла до леди Вайолет. Эвелин посещала другие книжные магазины: Чапмана, что на Кони-стрит, — в нем продавалась в основном художественная литература, а также канцелярские принадлежности и пишущие машинки; Пикеринга, что на Хай-Усгейт, — он был поменьше, но тщательно организован; Сэмпсона, у которого главный магазин тоже находился на Кони-стрит, но еще был небольшой киоск на вокзале, — в нем продавали газеты, периодические издания и путеводители.

Если она собиралась привлечь больше покупателей в «Лавку Мортона», ей нужно было увести их у Сэмпсона, а как это сделать, ей было еще не совсем понятно.

В чем она была уверена, так это в том, что для начала нужно убедить мистера Мортона принять ее на работу.

В то время как Эвелин занималась изучением книжного магазина, Уильяма Мортона разбудил стук в дверь. Убрав упавшую на лоб прядь волос и готовясь смыть с лица прилипшее к нему выражение отрешенного отвращения, он вяло приподнялся на кровати. Слишком много дней провел он в этой маленькой комнате с ее впивавшейся пружинами в спину койкой и мерцающей сальной свечой. Слишком долго прохаживался он вдоль тесных стен, намеряя кругами неизменные десять шагов.

Стук повторился.

— Уилл! Ты не спишь? — Это был голос Джека.

Уильям перевел заспанный взгляд на окно, из которого пробивались яркие лучи полуденного солнца.

— А ты чего встал? — прохрипел Уилл. — Ты же вроде всю ночь работал.

— Мистер Хилл требует к завтрему комнату. Говорит, сегодня ночуешь последний раз. — Дверь приоткрылась. — Извини.

— Да зайди ты уже, — сказал Уильям, садясь. — Нечего на весь этаж разглашать о моем выселении.

Джек протиснулся внутрь. В детстве он был щупленьким мальчиком, но сейчас, когда ему минуло двадцать, располнел и почти догнал щеками свои растопыренные уши. Однако нос его, пострадавший еще в школе в драке с Ларри Дэвисом, по-прежнему оставался кривым, а волосы, рыжевато-русые и не такие густые, как у Уильяма, все так же падали на лоб кудряшками.

Он уставился на Уильяма с задорной косой улыбкой:

— Неудачи его преследуют, как же. Может, раньше ты этим и славился, когда тебя не хотела печатать ни одна газета Йорка…

Уильям раздраженно вздохнул.

— И еще эта неудачная затея со стихами! — Джек скорчил гримасу. — А теперь поглядите-ка! Приезжает из Лондона с кучей золота в кармане и перспективами на будущее и еще называет себя жертвой невезения. Я счастлив за тебя, Уилл. Это же в Библии написано, что мудрый человек создает больше возможностей, чем находит? А ты эту возможность полностью создал для себя сам.

Уильям улыбнулся, хотя в животе уже поднималось колющее чувство.

— По-моему, на самом деле это сказал Фрэнсис Бэкон.

Джек пожал плечами:

— Да без разницы. Ты должен собой гордиться. Я вот тобой горжусь. И знаешь, кто будет гордиться еще?

Улыбка Уильяма стала болезненно натянутой.

— Только не говори, что дядя Гови. — Сказав это, он подошел к окну и открыл его. С улицы пахнуло чем-то сладким. Наверное, в кондитерской неподалеку варили сахар для цукатов.

— Само собой, дядя Гови. Поверить не могу, что ты до сих пор его не повидал.

— Ты знаешь почему. — Уильям снова перевел взгляд к окну. Вид из него был чудесный: прямо на кирпичную стену противоположного здания, построенного слишком близко. Ему захотелось высунуть из окна руку и попытаться дотянуться до стены, но он сдержался. — Если я вернусь, дядя Говард заставит меня раскладывать книги, а мне надо дописывать роман. У меня готово всего несколько глав, а издатели просто так мне деньги платить не будут.

— Так они уже платят, — сказал Джек, поднимая рубашку, которую Уилл бросил на пол, и вешая ее на спинку одинокого стула. — Они платят тебе на честном слове, ну и безумие! А если эта твоя книжка окажется дерьмом?

Уилл фыркнул:

— Ты так в меня веришь, Джек. Я это ценю.

— Ты только послушай! — Джек сел на стул, и тот настораживающе скрипнул. — По-твоему, не безумие, что они прочитали первые страницы и такие: «О да, у парня талант!» — и согласились авансом тебе заплатить, чтобы ты написал остальное? А ты что, просто пообещал им, что напишешь? Покивал, покивал им, мол: «Да, господа, конечно, замечательно, господа»? А потом взял и вернулся?

— Ты говоришь так, как будто это все просто, — сказал Уильям, не глядя на него. — Ты не знаешь, каково это — таскать свою работу от одной двери к другой, ждать изо дня в день в коридорах, снова и снова разговаривать с безликими клерками — и бесконечно слышать одни сплошные отказы, одну сплошную критику.

— Ох, ну ты же в конце концов пробился. — Лицо Джека осветила сияющая улыбка. — Не Господа ли слова, что опыт — это имя, которое мы даем ошибкам?

— Это слова Оскара Уайльда, — ответил Уильям. — Я просто хочу сказать, что это нелегко. К тому же роман мне все еще предстоит написать. Да, они видели несколько страниц, но мне же надо его завершить.

— И как с этим дела?

— Просто замечательно, — радостно произнес Уильям.

— Правда? — Густые брови Джека взметнулись вверх. — Я с твоего приезда не видел ни единого клочка бумаги на этом столе.

— Может, я их от тебя прячу, когда ты приходишь.

— А, точно. — В глазах Джека мелькнул озорной блеск. — То есть если я открою ящик, то найду там целую стопку новых страниц?

Джек положил пальцы на ручку, и Уильям вздохнул:

— Ладно! Ты прав. Со своего возвращения в Йорк я не делал абсолютно ничего.

— Так я и знал, — произнес Джек, довольный собой. — Я тут ради тебя головой рискую, а ты сидишь себе день и ночь в комнате — ох, какой тут запашок — и баклуши бьешь. А когда я здесь, спускаешься выпить, потому что знаешь, что счет я тебе выставлять не буду.

— Неправда, — возразил Уилл, изображая обиду. — Я хожу в бар, даже когда тебя нет.

— Ну что ж. Может, за все мои дружеские услуги теперь ты мне сегодня поможешь?

Настала очередь Уилла кривиться.

— Только не говори, что опять с тем пьяницей.

— Что? Нет, нет. — Джек закатил глаза. — Я наконец-то иду ужинать с мисс Кларк, и она сказала, что возьмет с собой компаньонку.

— Компаньонку? — Уильям поднял брови. — Вот это приличия.

— Она очень приличная, — сказал Джек с некоторой серьезностью в голосе. — И очень милая леди.

— Милая леди, которая сама пригласила тебя на ужин?

Джек сложил на груди руки:

— Все было не так.

— О нет, конечно, не так, — ответил Уильям. — Она начала предложение, а ты его закончил, так что технически это ты пригласил ее.

— Мы пригласили друг друга одновременно.

Уильям лукаво повел бровью, поддразнивая друга:

— Ну разумеется.

Джек шикнул, а затем, вставая и отряхивая штаны, сказал:

— Встретимся сегодня в четверть седьмого внизу. Помойся, а? И надень чего-нибудь посвежее.

Уильям подошел к умывальнику и стер с него пылинку.

— Уж я-то знаю, как вести себя с женщинами.

— Само собой, — сказал Джек, поворачиваясь. — Внизу в четверть седьмого!

— В четверть седьмого, — повторил Уилл, плеская себе в лицо воду, когда Джек закрыл дверь. Простояв в умывальнике уже несколько дней, она давно нагрелась до комнатной температуры, однако для шеи и подмышек была все еще прохладной, и по коже Уилла пробежали мурашки.

Вот, значит, и всё. Его время в «Черном лебеде» подошло к концу. Он втайне надеялся, что сможет прятаться в этой угловой комнатке куда дольше — не в последнюю очередь потому, что для него это было бесплатно. А теперь придется снимать другое жилье, и уже за деньги, которые нужно было где-то раздобыть. А значит…

Он вздохнул и посмотрел на себя в зеркало.

Видимо, пора навестить дядю Гови и ответить на все вопросы, которых он все это время старательно избегал.

Как только будет готов.

Мистер Мортон показал Эвелин, как большим ржавым ключом открыть тугой замок на двери магазина. Показал, как подпирать дверь огромным пресс-папье в хорошую погоду и возвращать язычок колокольчика на свое место в плохую.

— Я думала, что колокольчик сломался, — сказала Эвелин. — Так написано на вывеске.

— Так и есть, — улыбаясь, ответил мистер Мортон. — Если кто-то войдет, звона от него не жди, но звякнуть — звякнет.

— Почему вы его просто не замените? — спросила она. — И фонари над вывеской тоже разбиты.

— Я все заменю, — сказал он. — Со временем.

Затем они принялись подметать пол — точнее, принялась Эвелин, а мистер Мортон в это время давал ей ленивые указания из-за утренней газеты, периодически пересказывая ее содержание.

— Вы слышали, что заключенные Йорка жалуются на качество воздуха? Слишком задымленный, говорят. Как современно.

Только убедившись, что Эвелин усвоила, как подготовить магазин к открытию, он наконец перешел к книгам и стал водить ее от секции к секции. В магазине можно было найти абсолютно все: от астрологии до истории, от зоологии до спиритуализма. Был даже угол, целиком посвященный лекарственным свойствам растений, и целая стена, уставленная религиозными трудами. Единственным, у чего не было собственного места, была художественная литература. Она была раскидана по разделам, наиболее близким по тематике: так Эвелин обнаружила «Книгу джунглей» среди книг о путешествиях.

— Вам ведь так приходится, наверное, читать абсолютно все книги, чтобы понимать, где какую из них расположить?

— Я и стараюсь читать как можно больше, — сказал мистер Мортон, кивая. — Немало книг я по-прежнему переплетаю сам, а на это нужно время, так что, пока я сшиваю кожу, передо мной всегда лежит раскрытая книга. Пусть это зачастую и значит, что я не дочитаю ее до конца.

Эвелин сдвинула брови:

— Неужели это не сводит вас с ума? Не узнать, чем заканчивается книга.

— А мне даже нравится это незнание, — произнес он с легкой улыбкой. — В таких случаях я могу сам додумать счастливую концовку.

— Даже если на самом деле книга заканчивается плохо?

— Особенно когда книга заканчивается плохо. — Он достал с полки рядом с собой случайную книгу — «Войну миров» Герберта Уэллса, которая, как заметила Эвелин, пряталась в секции военной истории. — Так, что вам нужно знать следующим делом — цена написана не на всех книгах. — Он открыл твердую обложку, и та скрипнула. — Вот, видите? Пусто.

— Тогда как мне узнать, сколько книга стоит?

— Спросить у меня.

— А если вас не будет?

Мистер Мортон поморщил нос:

— Дайте-ка подумать — значит, если это три тома в твердом переплете, начинайте торговаться с трех фунтов шести шиллингов. Если это сокращенный вариант, то цена ниже обычной, можно даже назвать шесть шиллингов, но лучше начинать с девяти. А за бульварный роман я беру два шиллинга, не меньше.

Эвелин кивнула, пытаясь уложить все это в памяти. Три фунта, девять шиллингов, два шиллинга.

— Запомню, — сказала она с большей уверенностью, чем чувствовала на самом деле.

— А если книга редкая, начинайте с более высокой цены.

— А как я пойму, что она редкая?

— Потому что редкие книги я храню в витрине или же здесь, — сказал он, подводя ее к массивному стеллажу у письменного стола.

На его полках стояло, наверное, томов двадцать — книги всех сортов, все в красивейших переплетах. Они напомнили ей библиотеку прадедушки в Риккалл-холле — комнату, от пола до потолка уставленную книгами, каждая в позолоченном переплете. Теперь, надо полагать, все они распроданы. На своем месте, вероятно, этих книг больше нет.

— И последнее, — сказал он. — Есть два правила, которые вы должны пообещать соблюдать, если хотите здесь работать. Это простые правила, и если вы будете им следовать, то мы отлично с вами поладим.

— Конечно, — ответила Эвелин.

— Правило первое: всегда приносите мне почту в тот самый момент, когда она поступит. В тот самый момент. Даже если я наверху. Даже если я еще сплю — ради почты вы можете меня разбудить. А если я отошел, сообщайте мне, как только вернусь. Хотя отлучаюсь я крайне редко. Свой день я планирую вокруг почты.

Эвелин сочла это некоторой причудой, но не подала виду и только кивнула:

— Поняла.

— И второе правило, очень важное. — Он наклонился ближе. — Никогда не оставляйте магазин без присмотра. Если уходите, обязательно запирайте дверь. Потому что это… — Он раскинул руки. — Это не просто работа всей моей жизни, это работа жизни моего отца, а до него — деда. Это все, что у меня есть, и для меня это бесконечно ценно. И теперь я вверяю эту ценность вашей заботе.

— Всегда приносить вам почту, никогда не оставлять магазин без присмотра, — повторила она, загибая пальцы. — Я все поняла, мистер Мортон.

— Очень хорошо, — сказал он. — А теперь можете приступать к протиранию пыли. Могу я попросить вас начать с раздела философии, что в мезонине? Туда никто не поднимался уже, наверное, несколько лет.

Под конец дня у нее болела спина, затекли ноги, а в горле першило от всей той пыли, которой она надышалась за день. Она не продала ни единой книги: когда в четверть четвертого в магазин наконец зашла покупательница, она растерялась, не зная, ходить ли за ней по пятам или оставить в покое. В итоге она сделала нечто среднее: выкрикнула приветствие через весь магазин, и женщина, подпрыгнув от голоса Эвелин так, словно ее ударило током, тут же положила книгу туда, откуда взяла.

В шесть часов мистер Мортон перевернул табличку стороной со словом «Закрыто», заставив колокольчик звякнуть о дверь.

— Думаю, скоро вы тут освоитесь. — Он протянул ей ключ. — Подготовьте все к девяти, как я вам показывал, и открывайтесь. Сам я спущусь в десять. Если что-то срочно понадобится, я буду наверху. — Он указал на незаметную дверь в мезонине. Эвелин пробовала открыть ее, когда вытирала пыль, но было заперто. Теперь она узнала почему. — Лучше просто кричите. Как я сказал, не надо оставлять магазин без присмотра.

— Разумеется, мистер Мортон, — ответила она. — Буду помнить.

Он протянул ей шершавую ладонь:

— Вы хорошо поработали сегодня, мисс Ситон. Просто отлично.

Когда Эвелин вышла из магазина, она настолько не воспринимала ничего вокруг себя от усталости, что даже не заметила, как кто-то позвал ее по имени. Все ее чувства были сосредоточены на том, как сильно болит у нее все тело, как упрямо на глаза опускаются веки, но больше всего — на том, какая ее переполняет гордость. Пусть достижение ее не было так велико, как, например, попасть в ряды первых женщин-врачей, для нее оно ощущалось как грандиозное. Сегодня она сделала шаг вперед. Сегодня она поработала — и к тому же хорошо поработала.

— Эвелин!

Она обернулась и увидела Наоми. Та была с ног до головы одета в прекраснейшего пастельного оттенка розовый, а волосы спускались на плечи блестящими локонами.

— Наоми! — с улыбкой отозвалась Эвелин, подходя к ней. — Что ты здесь делаешь?

— Могу задать тебе тот же вопрос. — Наоми разгладила юбку и со вздохом огромного облегчения сказала: — Словно ангелы услышали мои молитвы!

Эвелин на мгновение растерялась:

— Ты молилась о том, чтобы мистер Мортон взял меня на работу?

— Что? Нет… — Читавшаяся в ее лице напряженность ушла. — Мистер Мортон взял тебя на работу?

— Да, — ответила Эвелин, чувствуя, как в ее груди расцветает гордость. — Пять дней в неделю.

— Вот так сюрприз. — Наоми присвистнула. — Мне он всегда казался скрягой, но мистер Кей отзывается о нем тепло, так что, может, рано я сделала выводы. Как говорит моя мама, меньше предполагай, больше узнавай.

Легко улыбнувшись, Эвелин спросила:

— Как, кстати, дела у мистера Кея, осмелюсь поинтересоваться?

— Ох, в том-то и дело, — вздохнула Наоми. — Сегодня мы наконец с ним вместе идем ужинать. Он меня позвал — или, скорее, я его. В общем, правильнее, наверное, сказать, что мы позвали друг друга. Я, стало быть, начала приглашать его на чай — просто на чашечку чая, — а он подумал, что я имею в виду ужин, и взял да и пригласил меня в «Синий колокольчик»…

— Это же замечательно! — воскликнула Эвелин.

Наоми кивнула:

— Только вот он снова меня неправильно понял. Видишь ли, он был весь такой вежливый, говорил фразы вроде «Не буду ли я так добра соизволить рассмотреть возможность составить ему компанию за ужином» и все в таком духе, так что я пошутила, мол, раз он такой джентльмен, то мне нужна компаньонка. Я просто сделала ему комплимент! Я думала, он поймет, что я просто обратила внимание на его вежливость. Я пыталась его подбодрить. — Наоми начинала нервничать и зашагала туда-сюда у Эвелин перед носом.

— Правильно сделала, — согласилась Эвелин.

— Только он, очевидно, решил, что я говорю буквально. Он привел компаньона! Они сидят сейчас в «Синем колокольчике», и если я заявлюсь одна, то это будет некрасиво и неловко. А что еще хуже, по сравнению с ним я буду выглядеть неприлично! — сказала Наоми с нервным смехом. — Мама повторяла мне: «Номи, Господь воздаст тем, кто говорит просто и много молится», и я с ней согласна, но я взяла и захотела перед ним покрасоваться, показать ему, какая я остроумная, и вот полюбуйтесь. Запуталась в своей же паутине!

Эвелин положила руки на плечи Наоми, стараясь ее успокоить.

— Значит, я пойду с тобой, — сказала она. Ее мать все равно думала, что она помогает леди Вайолет, так что не так уж и далеко она зайдет, если добавит к этому ужин. — И мистер Кей никогда не узнает, что говорила ты несерьезно. У тебя случится долгожданный ужин с ним, и ты не будешь чувствовать себя некрасиво, неловко или неприлично. Я даже попытаюсь как могу развлечь того друга, которого он привел.

Наоми закрыла глаза.

— Спасибо тебе, — сказала она. — Спасибо, спасибо, спасибо.

— Ерунда, — ответила Эвелин, беря Наоми под руку. — Ты увидела на тротуаре потерявшуюся девушку и отвела ее домой. Меньшее, что я могу сделать в ответ, — сопроводить тебя на ужин. Надеюсь только, что я одета для него не слишком мрачно.

Наоми заразительно засмеялась:

— Шутишь, что ли? Ты выглядишь так, что хоть сейчас в оперу идти.

Эвелин опустила взгляд на свою весьма незамысловатую юбку и изящные кружевные манжеты блузки. Но это же был самый простой ее наряд, самая скучная шляпка.

— По правде говоря, думаю, мы с тобой обе немного перестарались с нарядами, — заметила Наоми. — Но у нас есть повод отметить: тебя взяли на работу! В конце концов, если помнить только плохое и забывать о хорошем, то будет казаться, что в жизни есть только черные полосы.

— Здорово сказано, — ответила Эвелин. В последнее время ей действительно казалось, что ее жизнь — это сплошная черная полоса, и от мысли, что сегодня ей есть за что поднять бокал, на душе у нее стало светлее. — А еще нам надо тихонько чокнуться за то, что твой мистер Кей наконец-то собрался с духом.

— Тихонько, — согласилась Наоми. — Ладно, пойдем, «Синий колокольчик» тут прямо за углом.

Эвелин раньше не бывала в местах вроде «Синего колокольчика». Ее мать придерживалась старых взглядов и считала неприличным регулярно ужинать в ресторанах. Именно по этой причине в Лондоне она выбивала им приглашения на как можно большее количество частных ужинов. Так что те разы, когда Эвелин ела в ресторанах, она могла пересчитать по пальцам одной руки. Сегодня настала пора задействовать вторую.

«Синий колокольчик», как поняла Эвелин, рестораном не был. Это был маленький тесный паб с барной стойкой темного красного дерева, занимающей целый угол. С потолка свисали длинные ветки сушеного хмеля, наполняя пространство сладким несвежим запахом, отчасти заглушавшим душок, исходивший от пропитавшихся пивом ковриков. Эвелин поначалу предположила, что трактир обязан своим названием цветку, но, войдя, заметила за барной стойкой огромный лазурный колокол и поняла, что ошиблась.

— Вон они! В углу.

Мужчины — один черноволосый, другой русый, — заметив их, встали. Только подойдя к столику и увидев в мерцании свечей их лица, Эвелин поняла, что знает брюнета. И, судя по изумленному выражению его лица, он узнал ее тоже.

— Вы, — сказал он.

— Мисс Кларк, — поприветствовал мистер Кей, снимая шляпу и сжимая ее трясущимися пальцами. — Это Уильям. А я мистер Кей, но вы можете звать меня Джек, — произнес он, глядя на Наоми. — Вы обе.

Голос Наоми стал как-то нежнее, бархатнее:

— Это моя подруга, мисс Ситон.

— Прошу, зовите меня Эвелин, раз все здесь друг с другом на «ты».

— Эвелин? — вполголоса повторил Уильям. — Ну, Джек, мы теперь с тобой в присутствии леди. Лучше веди себя прилично.

Джек и без того выглядел сконфуженно, а теперь и вовсе стал похож на зайца, встретившего лису.

Эвелин спешно прокашлялась.

— Я подруга Наоми, — заверила она его. — Со мной можно не церемониться.

— Тем не менее, — сказал Уильям, — я бы поставил пенни на то, что вы стояли в одной комнате с королевой.

Эвелин подняла подбородок:

— Ну конечно, я стояла в одной комнате с королевой. Нельзя быть представленным обществу, не откланявшись королеве.

— Вот видишь, Джек? — Уильям сдвинул брови. — Одно неверное движение с твоей стороны — и она об этом доложит. Монаршим особам доложит, можешь не сомневаться.

Наоми снисходительно посмотрела на Уильяма:

— А Джек говорил мне, что характер у тебя, Уильям, непростой. Рада убедиться, что он честный человек.

— И вести себя буду наилучшим образом, — сказал Джек, помогая Наоми снять жакет и неуклюже рассыпаясь в комплиментах о том, какой у нее милый сегодня наряд — и какой розовый.

Уильям же с места не сдвинулся.

— Так откуда же вы друг друга знаете? — спросила Наоми, занимая место напротив Уильяма.

— Долгая история, — ответил он.

— Вовсе нет, — возразила Эвелин. — Нам как-то раз не посчастливилось разделить вместе экипаж.

— В Лондоне? — радостно спросил Джек. — Уилл, видите ли, только оттуда вернулся. Расскажи им о своей сделке с издательством, Уилл. — Уильям открыл рот, но Джек продолжал: — Он обошел со своими первыми главами сто штук издательств, ага. Даже тысячу, вообще-то. А потом попал вот в это, и им понравилось. Да так сильно, что они попросили целый роман. — Он горячо хлопнул друга по спине. Стул под ним скрипнул, когда он откинулся обратно. — Можете себе представить! Мой маленький Уильям — настоящий писатель! Как говорил Господь, упорство всегда побеждает неудачу!

— Это не из Библии, это Вергилий, — сказал Уильям.

— Боже мой. — К ее собственному удивлению, Эвелин это слегка впечатлило. — А я-то думала, что все писатели в пригородах Парижа и Лондона кое-как перебиваются: руки в чернилах, живот урчит.

— То есть если бы я был таким писателем, вы бы меня пожалели?

— Пожалела бы вас?

— М-м-м. Жалеть — чувствовать сострадание к чьему-то несчастью, — сказал Уильям, удерживая ее взгляд.

Глаза его были прекрасны, цвета осенних листьев в свете рассветного солнца, и Эвелин почувствовала, как внутри у нее что-то затрепетало.

— Вовсе нет, — ответила Эвелин. — Я просто хотела сказать…

— Они дали ему огроменный аванс! — перебил Джек, стирая с верхней губы проступивший от волнения пот. — Он снимет верхний этаж в одном из роскошных домов напротив парка — знаете, которые из песчаника? — и будет писать с видом на целый город. Можете себе представить! Мой маленький Уильям — и в таком доме!

— Очень прошу, перестань называть меня маленьким, — сказал Уильям, поднимая стоящий перед ним стакан эля и делая долгий глоток. — Но да. Вечно оставаться в «Черном лебеде» я не могу.

— Не с вашей же удачей, — произнесла Наоми. — Джек, ты, наверное, очень гордишься своим другом.

Эвелин заметила, как Наоми протянула руку почти через весь стол и положила ее на трясущийся кулак Джека. Тот вздрогнул так, словно она пустила по нему электрический ток, однако его рука впервые с тех пор, как они сели за стол, успокоилась.

Наоми продолжила:

— О чем твоя книга, Уильям?

— А, да о том о сем, — пренебрежительно сказал он. — Приключения. Драки.

— Звучит увлекательно, — ободряюще произнесла Наоми.

— Она будет похожа на «Сердце принцессы Озры»? — спросила Эвелин.

— Не дай бог, — ответил Уильям. — В моей книге нет ни намека на романтику, и уж точно нет мужчин, которые сходят с ума по какой-то пустышке.

Эвелин закатила глаза:

— Мне всегда было интересно, почему пустышкой всякий раз нарекают единственно женщину, в то время как все мужчины влюбляются в нее исключительно из-за внешности.

— Полностью согласен. — Взгляд Уильяма зацепился за Эвелин. — Гораздо лучше, я считаю, чтобы герою она не нравилась вопреки своей красоте.

Над столом повисло молчание, и рука Джека снова начала дергаться.

— Пойду, пожалуй, спрошу, что сегодня подают, — сказал он, вставая так резко, что его стул опрокинулся и приземлился на пол с ужасным треском.

— Давай, — согласился Уильям и затем — Эвелин была уверена, что услышала это, — добавил вполголоса: — Не слишком с этим затягивай.

Джек поднял стул и со скрипом задвинул его обратно под стол.

— Прошу прощения, — сказал он, приглаживая непослушную прядь волос. — Какой-то я сегодня рассеянный.

— Я схожу с тобой, — предложила Наоми, грациозно поднимаясь.

— О, не стоит…

— Я настаиваю, — ответила она, смотря на Джека с красивой широкой улыбкой.

Эвелин проводила их взглядом. Джек был рослым мужчиной, примерно на голову выше Наоми, и к тому же хорош собой. У него были добрые глаза, и Эвелин обратила внимание, что он принарядился и причесался, хотя с макассаровым маслом слегка переборщил: его рыже-русые локоны в нем буквально тонули. Они с Наоми вместе стояли у бара, и Эвелин наблюдала, как та смеется, а поза Джека становится все более расслабленной.

— Ну так что, откуда вы знаете Наоми? — спросил Уильям, нарушив повисшее между ними молчание. — Тоже запрыгнули к ней в карету?

Эвелин повернула голову.

— Она проводила меня до дома пару недель назад, — ответила она. — В первые дни после того, как я приехала в город. Я заблудилась.

— Как-то часто вы теряетесь, — сказал Уильям, поднимая брови. — Бывают, знаете, способы и попроще знакомиться с людьми в новом городе. Не обязательно слоняться по улицам и заявлять направо и налево, что вы заблудились.

— Я правда заблудилась, — возмущенно ответила Эвелин.

— М-м-м. А та повозка была единственной, в которой вы могли уехать.

— Так и было!

Уильям вновь вскинул брови.

— Знаете, я все еще хочу послушать вашу историю. Возможно, даже добавить ее в книгу.

— Что ж, теперь я вам точно ничего не расскажу, — строгим тоном отрезала Эвелин, но ее губы тут же невольно дрогнули в улыбке. — Но мне любопытна одна вещь.

— Только одна? — удивился Уильям. — А я-то думал, что меня окружает аура чрезвычайной таинственности.

— Мистер Кей — то есть Джек — сказал, что вы вернулись в Йорк, купаясь в лучах славы. Однако тем вечером вы утверждали, что день у вас выдался адский, как и весь год. По-моему, со славой это немного не вяжется.

Уильям вспыхнул:

— Плохие дни что, нынче запрещены?

— Конечно нет, — ответила Эвелин. — Но почему вы назвали год, в который вы, судя по рассказам, заключили очень выгодный договор с издательством, адским?

Уильям почесал бровь:

— Уверен, вы что-то не так запомнили.

— А я думаю, что запомнила все правильно.

— Нет, — ответил он уже более резким тоном. — Давайте-ка сменим тему.

От неловкого молчания их спас Джек, как раз вернувшийся с четырьмя бокалами шерри и маленькой черной доской, на которой было мелом написано сегодняшнее меню.

— У нас праздник, — объяснила Наоми, заметив, что Уильям уставился на напитки, как на яд. — Эвелин сегодня устроилась на работу.

— Работу? — фыркнул Уильям. — У таких, как вы, разве не аллергия на подобного рода вещи?

— Поздравляю, — сказал Джек, совершенно не обращая внимания на Уильяма и улыбаясь ей во весь рот. — Что за работа?

— В книжном магазине, — ответила Эвелин, принимая бокал у Наоми.

— В «Книжной лавке фонарщика», — уточнила Наоми.

— Он так не называется… — хором произнесли Уильям и Эвелин за мгновение до того, как тот изменился в лице.

— Прости, что ты сейчас сказал? — спросил Уильям одновременно с тем, как Эвелин уточнила:

— Он называется «Лавка Мортона». Мистер Мортон принял меня сегодня на работу.

Джек замер в недоумении, и в воздухе щелчком кнута раздалось изумленное «Что?!» Уильяма.

— Вы знаете этот магазин? — спросила Эвелин.

— Знаю? — Рука Уильяма крепче сжала бокал. — Это книжный моего дяди. Говарда Мортона.

— Да! Именно он меня сегодня и нанял.

Уильям залпом выпил шерри.

Джек с запозданием предложил:

— Выпьем!

— Это моя работа, — сухо произнес Уильям.

— Так-так, — сказал Джек, кладя руку на плечо друга. — По-моему, ты говорил, что не остановился у дяди лишь потому, что тогда он заставит тебя на него работать. Получается, все вышло наилучшим образом, разве нет?

— Черта с два все вышло «наилучшим образом». — Уильям щелкнул пальцами по бокалу, и тот звякнул. — Я не могу просто сидеть тут целый год и ждать, пока закончится весь мой аванс. Я собирался сходить к нему завтра и спросить, не сможет ли он взять меня помощником на пару дней в неделю — чтобы покрыть расходы и все такое. А иначе я останусь без денег уже к Рождеству.

— Подождите. — Эвелин покачала головой. — Вы сказали, что мистер Мортон ваш дядя?

— По сути, он ему больше чем дядя, — сказал Джек. — Он, можно сказать, его вырастил, да. Уилла отправили сюда из Ливерпуля после того, как…

— Достаточно. — Уильям хлопнул ладонью по столу, отчего бокалы на нем подпрыгнули. — Спасибо, Джек, но я и сам могу изложить всем историю своей жизни, когда и если того захочу.

Джек смущенно улыбнулся:

— Прости. Ты знаешь, каким я становлюсь, когда нервничаю. — Он соединил и разъединил пальцы, как бы изображая рот.

— Не нервничай, — сказала Наоми. — Я вот совершенно спокойна. — Она слегка понизила голос: — По-моему, чудесно пообщаться наконец где-то, кроме работы. Кажется, я доставляю белье в «Черный лебедь» уже много-много лет.

— Два года, — произнес Джек, кивая. — Два года, три недели и четыре дня, если точно.

Эвелин снова переключила свое внимание на него:

— Как ты это узнал?

— Потому что отметил это у себя в дневнике. Я написал, что увидел в тот день самую красивую женщину в мире и что надеюсь встретить ее и завтра, и увидел, а потом… — Джек остановился, и щеки его залились румянцем. — Ну вот, опять я ляпнул лишнего. Язык у меня как помело. Мисс Кларк, прошу, не смущайтесь, я не хотел…

Сидящая рядом с ним Наоми вся сияла.

— Думаю, это самое романтичное, что я когда-либо слышала, — сказала она.

Уильям встал.

— Прошу меня извинить, — произнес он. — Мне нужно пойти поговорить с дядей.

— Да ладно тебе, — одернул его Джек. — Он же не уволит Эвелин по первому твоему слову. Присядь и спокойно поужинай.

— Не уволит? — Уильям неохотно сел. В его взгляде, устремленном на Эвелин, читался нескрываемый вызов и что-то такое, что никак не поддавалось ее пониманию. — Это мы еще посмотрим.

— Уильям Мортон прямо как куст остролиста, — сказала Эвелин, когда они с Наоми после ужина шли домой. — Издалека прекрасен, вблизи — неприятен и колюч. Как думаешь, он серьезно говорил, что попробует сделать так, чтобы меня уволили? Я ведь только-только начала!

Наоми улыбнулась уголком рта.

— Я дам тебе, наверное, тот же совет, что дала мне мама, когда я начинала работать, — ответила она. — Звучит он так: «Лучше принять бой и получить удар в лицо, чем убежать и получить пулю в спину».

Глаза Эвелин округлились.

— Не ожидала, что в прачечных так опасно работать.

— Моя мама дает универсальные советы. — Наоми пожала плечами. — Но в одном она точно права: если ты чего-то хочешь, будь готова за это побороться.

— Побороться с Уильямом, ты хочешь сказать.

Эта мысль не давала ей покоя всю дорогу, пока она не открыла дверь и не увидела тетю, которая стояла в ночной сорочке почти в полной темноте у двери утренней гостиной и прижималась к ней ухом.

— Не входи туда, — серьезным тоном сказала тетушка Клара. — Твоя мать плачет.

Эвелин поспешила отколоть от прически шляпку.

— Почему? Что случилось?

— Ну, для начала ее дочь пропала куда-то на целый день, — ответила тетушка Клара, неодобрительно поджав губы. — Ты не вернулась домой даже к ужину, так что, полагаю, она беспокоится о тебе. А может, она плачет просто потому, что не ожидала, что будет просиживать каждый день столько времени в моей утренней гостиной.

Эвелин невозмутимо взглянула на тетю:

— То есть вы хотите сказать, что не заходили к ней и не спрашивали, почему она плачет?

— Боже упаси, нет, — произнесла тетушка Клара. — Она стала бы рассказывать, а мне пришлось бы слушать, и тогда весь вечер коту под хвост. У меня вообще-то режим. В девять часов — напиток, а к десяти я уже в постели.

— А-а-а, — ответила Эвелин. — Так вот почему вы топчетесь перед дверью. У вас там шерри?

Тетушка Клара попыталась выдать промелькнувшую на ее лице вспышку стыда за негодование, но Эвелин все заметила.

— Свои минуты отчаяния я переживаю в собственной комнате, — сказала тетушка Клара, — как того требует приличие. Так я никому не причиню неудобства.

— Посоветую маменьке, чтобы в следующий раз лучше планировала свои эмоции, — ответила Эвелин, закатив глаза, и открыла дверь.

В комнате было темно. Шторы были задвинуты, ни одна свеча не горела. Эвелин едва смогла разглядеть на диване силуэт матери, и, если бы не периодические всхлипывания, она бы подумала, что в гостиной никого нет.

— Мама? — мягко позвала Эвелин. — Почему вы плачете в темноте?

— Потому что мне лучше не жечь лишний раз свечи твоей бедной тетушки, — ответила Сесилия, прочищая горло. — Плакать я могу и без света.

— Но на улице еще довольно светло, — сказала Эвелин, отодвигая одну из штор и впуская в комнату тонкую полоску голубоватого сумеречного света, которого хватило, чтобы окрасить комнату в приглушенные серые тона.

Краем глаза Эвелин заметила позади себя мерцание свечи в руках у тетушки Клары, а затем услышала звук открывающегося графина.

— Не обращайте на меня внимания, — сказала тетушка Клара. — Меня здесь нет.

Эвелин села рядом с матерью и, взяв ее за руки, нежно их сжала.

— Что случилось, мама? Прошу вас, объясните.

Сесилия не смотрела на нее.

— Мне вернули все мои визитные карточки, — сказала она, в очередной раз прижимая к глазам носовой платок. — Ты можешь в это поверить? Со мной не желает встретиться ни одна из моих знакомых леди. Даже те, которых я считала подругами. — Ее мать так сильно стиснула ей руки, что Эвелин почувствовала, как они горят. — Ты знаешь, сколько стараний я вложила за все эти годы, чтобы быть принятой в их обществе, Эвелин? А теперь все потеряно, и я… я и здесь осталась одна.

— Вы не одна. — Эвелин притянула мать к себе и заключила в объятия. — У вас есть я. И мы не останемся жить тут навечно.

— Останемся. — Сесилия всхлипывала, уткнувшись ей в плечо. — Мы останемся жить тут навечно, и я буду такой же, как тетушка Клара. Солнце не успеет сесть, а я уже налью себе стакан.

Эвелин услышала, как фыркнула тетушка Клара. Из прихожей донесся ее голос:

— Ты так говоришь, как будто это что-то плохое.

— Хотите знать, что я думаю? — мягко спросила Эвелин. — Мне кажется, что нам дана возможность начать все с начала.

— Я не хочу начинать с начала! — Плечо Эвелин загудело от голоса матери. — Я вижу, как женщины, которых я считала своими подругами, смеются надо мной и над тем, как я снова обращаюсь в ничто. Я хочу вернуть нашу прежнюю жизнь.

Неделю назад Эвелин бы с ней согласилась. Но теперь?

Теперь Эвелин казалось, что она провела всю свою жизнь в четырех стенах, в заточении, и вот наконец дверь ее комнаты распахнулась.

— Я думаю, что нам нужно найти свое собственное место в мире. Свою собственную опору, — сказала Эвелин, прижимая ее к себе еще крепче. — Ты не согласна?

Сесилия села, вытирая влагу под глазами.

— Однажды я уже это сделала. У меня больше нет ни сил, ни гордости повторять это.

— Значит, это предприму я, — сказала Эвелин тихо, но решительно. — За нас обеих.

Мать сжала ее руку:

— Пока ты будешь держаться леди Вайолет, я думаю, все у нас будет в порядке. Она нашла тебе какое-то занятие? Благотворительность или еще что-нибудь, на чем ты могла бы сосредоточиться? Полагаю, ужинала ты с ней?

Эвелин не хотела прямо лгать своей матери. Не могла. Так что просто сказала:

— Я определенно нашла себе стоящее занятие.

— Хорошо, — ответила Сесилия, делая глубокий вдох. — Это очень меня успокаивает.

— А знаешь, что еще отлично успокаивает в трудные времена? — послышался с лестницы голос тетушки Клары. — Шерри.

7 июня 1899 года

Как оказалось, сложно, потому что к концу недели Эвелин так и не продала ни единой книги. «Даже постоянным покупателям!» — смеялся Уильям; и в пятницу вечером, перед тем как переступить порог Портхейвен-Хауса, она ощущала себя весьма подавленно.

Пока не увидела мать: ее отсутствующее выражение лица и блуждающий взгляд. На мгновение ей показалось, что сейчас она отчитает ее за то, что каждый день дочь уходит из дома слишком рано, а возвращается поздно, но, заметив, как бледна ее кожа и как предательски трясутся пальцы, Эвелин поняла, что мать вернулась к своей старой привычке вставать в обед и пытаться привести себя в чувства колоссальным количеством чая.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать, — начала Сесилия, помогая Эвелин расстегнуть плащ. — Но перед этим я хочу, чтобы ты знала, что я сделала это из наилучших побуждений.

Эвелин перестала расстегивать пуговицы, во рту у нее внезапно стало сухо.

— Мама…

— Я уверена, потом ты скажешь мне «спасибо», — поспешила сказать Сесилия. — Я связалась с тем добрым господином из твоей бальной книжки.

Эвелин не сразу поняла, о чем она вообще говорит.

— С мистером Моррисом? Натаниэлем?

— Да! С мистером Моррисом, американцем. Ты знаешь, по одной только манере письма он показался мне совершенно очаровательным.

Эвелин повесила плащ на вешалку.

— Мама, зачем вы написали Натаниэлю? И как вы ему написали? У него же нет постоянного адреса в Йорке.

— Это правда, его семья, судя по всему, родом из места под названием Массачусетс. Ты знала, что у них свое издательство? Письмо туда я, разумеется, послать не могла, так что я написала леди Вайолет. Все-таки именно она единственная не оставляла мои письма без ответа, ведь у нее очень, очень доброе сердце. Я спросила у нее о мистере Моррисе, и она передала ему мое письмо, а он написал мне в ответ тем же способом! — Ее мать сдвинула брови. — Она тебе не рассказывала?

— Нет, — осторожно произнесла Эвелин. Она и забыла, что ее мать переписывается с леди Вайолет. Это было… опасно. Однако, предположила она, если бы леди Вайолет сказала матери что-то лишнее, она бы уже об этом знала. — Но мама, зачем вы написали Натаниэлю?

— Потому что сама ты и пальцем не пошевелишь, дорогая, а иногда нужно делать первый шаг. И это сработало! Он хочет поужинать с нами обеими, когда в следующий раз будет в Йорке.

Эвелин щипнула себя за переносицу:

— А вам не приходило в голову поинтересоваться, захочу ли я идти на ужин с ним?

— О, разумеется, захочешь, — ответила Сесилия, размахивая руками прямо у нее перед носом. — Ты молодая женщина, он молодой мужчина. Этим вы и должны заниматься! Смотреть друг на друга при свете свечей…

— А романтическую атмосферу за столом будет создавать моя мать, — буркнула Эвелин.

— Как знать, может, вы и правда друг другу приглянетесь.

Эвелин нахмурилась:

— Вы думаете, раз он согласился из жалости со мной станцевать, то захочет на мне жениться?

— Ничего такого я не говорила. — Сесилия отвернулась и пошла по длинному коридору, но не в утреннюю гостиную, как сперва предположила Эвелин, а на кухню. Войдя за ней, Эвелин увидела на столе столько морковки, что ей можно было бы накормить целое стадо оголодавших ослов. Какая-то ее часть была еще даже не очищена, а какая-то — уже нарезана. — Давай просто сходим с этим человеком на ужин. Вот и всё.

Эвелин скрестила на груди руки:

— Вот и всё? Серьезно?

— Пока да. — Сесилия едва заметно ей улыбнулась. — А потом, если так случится, что ты в него влюбишься и все мои подруги, которые перестали отвечать на мои письма, увидят нас во всем великолепии на вашей роскошной свадьбе и захотят снова принять нас в свое общество…

Эвелин вздохнула:

— Мама.

— …тогда это будет просто приятный бонус! А теперь иди и умойся перед ужином. Тетушка Клара не хочет нанимать кухарку, так что я взяла все в свои руки.

Пытаясь как-то ослабить все нарастающее в голове напряжение, Эвелин потерла себе пальцами лоб. Логика ее матери была настолько нездорова, что она даже не знала, с чего начать. Поэтому вместо того, чтобы пытаться с ней спорить, она сказала:

— Что вы такое готовите, на что может потребоваться столько морковки?

— Суп, полагаю, — ответила мать. — Я планирую просто ее варить, пока она не станет мягкой и можно будет глотать ее не жуя.

Эвелин поморщилась:

— Я думала, ужин должен дарить чувство покоя и удовлетворения.

— Он и подарит мне покой и удовлетворение, потому что, увидев все это, тетушка Клара точно пересмотрит свое решение насчет кухарки, — весело ответила мать. — Иди уже умывайся.

Понедельник в книжном магазине прошел несколько лучше. В пять минут одиннадцатого зашли двое мужчин, искавших последние периодические издания: мистер Хаттон, глаза которого за стеклами очков казались огромными, и мистер Барнс, который говорил мало, а улыбался и того меньше. Затем, без четверти двенадцать, заглянула женщина и спросила, продаются ли у них письменные принадлежности. Не продавались, но уже то, что она решила зайти внутрь и спросить это, несомненно, радовало. Пусть даже она и добавила, поморщив нос: «Боже, ну и мрачненько тут у вас».

Эвелин вслед за ней подняла взгляд на потолок, балки которого по углам заросли паутиной, а затем на окна, покрытые слоем грязи, и поняла, что, в общем-то, с ней согласна.

Тогда она составила список.

И до конца июня — к величайшему ужасу Уильяма и восторженному одобрению мистера Мортона — обеспечила их обоих делами.

В первую неделю, пока она подметала и мыла полы, Уильям спустя рукава оттирал окна — даже самые маленькие, в мезонине — и открывал их, чтобы впустить в магазин свежий воздух. На следующей же неделе они занялись систематизацией книг, которая разожгла неожиданно горячий спор о том, по какому принципу организовывать раздел философии («Эвелин! Говорю тебе, значимых философов расставляют по одному только имени!»).

В конце концов Эвелин согласилась отдать Уильяму мезонин, но при условии, что на основном этаже организовывать книги будет она по собственным правилам. Только спустя некоторое время она осознала, что Уильям ее провел, обманом заставив взять на себя львиную долю работы: она не расставила еще и трети книг на первом этаже, а он уже прохлаждался у входа и зазывал покупателей, выкрикивая направо и налево фразы вроде: «Сэр! Вы похожи на человека, которому в жизни не хватает Диккенса!» и «Мэм, у меня есть для вас увлекательнейший любовный роман!»

Эвелин почти не сомневалась, что если бы не его очаровательная улыбка, то он бы отхватил не один подзатыльник, но за эту неделю он продал семь книг, в то время как она — ни одной.

Зато сам магазин за это время заметно преобразился. Его мрачные прежде углы вновь стали уютными, а полки, еще недавно уставленные сплошными рядами коричневых книг, теперь сверкали разноцветными корешками. Странным образом Эвелин казалось, что магазин наконец смог дышать — вместе с окнами, которые теперь открывались и закрывались в унисон. И не знай Эвелин правды, она бы подумала, что даже сломанный колокольчик стал звенеть чуть бодрее.

В один из ничем не примечательных дней, в четверг, в начале июля, Эвелин сидела на полу у стеллажа, скрестив ноги, и пыталась рассортировать стопку забракованных книг. Посетителей в магазине не было: приходившая после обеда женщина с маленьким мальчиком уже ушла, унеся с собой недавно завезенный экземпляр «Дота и кенгуру» — сказки, которую, как считала Эвелин, трехлетнему мальчику было еще читать рановато, однако Уильям, единолично обосновавшийся в продажах и получавший с этого дополнительные деньги, был с ней категорически не согласен.

— А это еще что такое? — крикнул ей Уильям, стоя на кассе. Эвелин услышала, как зашуршала бумага.

Ее губы вытянулись в тонкую линию.

— Ты же знаешь, что я тебя не вижу.

— Боже мой, — произнес Уильям. — «Идея номер один: открыть прилавок на вокзале. Поручить это Уильяму? Плюсы: одной занозой будет меньше. Минусы: он сможет присваивать все продажи себе».

Глаза Эвелин округлились. Она спешно поднялась на ноги.

— Положи это на место!

— «Идея номер два: переименовать магазин? Все зовут его „Книжной лавкой фонарщика“, так что, может, если мы так его и назовем, к нам станет заходить больше людей? Спустя сто лет это ведь не сможет никого оскорбить?» — Он цокнул. — По такой логике, тебе нужно сменить свое имя на Бельмо-на-Глазу, потому что про себя я тебя называю именно так. «Идея номер три…» — Он усмехнулся. — О, это просто прекрасно. «Не повесить ли в магазине таблички с названиями разделов? Мне хотелось бы запомнить их расположение, а не заглядывать каждый раз в свою карту».

Заметив, что она уже шагает в его сторону, Уильям поднял глаза.

— Ты составила карту магазина? — Он перевернул бумажку и увидел ее. — Боже мой! И правда составила! Да какую аккуратненькую…

— Отдай, — сказала Эвелин, протянув вперед руку. — Это мои идеи.

— Которыми ты так любезно поделилась со мной, засунув их в щель между кассой и стеной. — На его лице играла широкая, сияющая улыбка, и Эвелин попыталась вырвать листок у него из рук. Вопреки ее ожиданиям, выпускать его он не собирался.

Так, сжимая листок с разных сторон, они какое-то время и простояли, и чем дольше они стояли, тем сильнее, казалось, ее сердце барабанило о грудную клетку.

— Идея с вокзалом неплоха, — сказал он, понизив голос. — Когда в полдень сворачивается газетный киоск, там один мальчишка выходит продавать газеты. Может, он захочет заменить их на что-нибудь более прибыльное.

— Значит, я у него спрошу, — сказала она, когда Уильям наконец отпустил бумажку и она смогла отойти. Лицо ее вдруг почему-то загорелось.

— А, да я знаю маленького Грегори. Я и спрошу.

— Ни в коем случае, — ответила Эвелин. — Потому что тогда ты будешь претендовать на долю прибыли.

— Не на долю, — возразил Уильям. Уголки его губ немного приподнялись. — Если я и договорюсь с мальчишкой, и организую прилавок, и отберу книги на продажу, то прибыль будет целиком моя.

Эвелин фыркнула:

— Тебе что, правда настолько сильно нужны деньги, что ты опустишься до кражи моих идей?

— Одно дело — что-то придумать, Эвелин, и совершенно другое — воплотить это в жизнь. — Он на секунду перевел взгляд куда-то вдаль. — А знаешь что? Если ты продашь книгу следующему, кто войдет в эту дверь, я организую прилавок, поговорю с Грегори и отдам тебе всю прибыль. Что скажешь?

Эвелин прищурилась:

— Звучит так, словно здесь должен быть какой-то подвох.

— Никакого подвоха, — ответил Уильям, поднимая руки. — Самое обычное джентльменское соглашение.

— А если я ничего не продам следующему посетителю?

— Тогда поделим прибыль пятьдесят на пятьдесят.

— Несмотря на то что это была моя идея, — подчеркнула она.

— Которую ты не стала воплощать в жизнь, — ответил Уильям, вызывающе поднимая свои темные брови.

Эвелин фыркнула, понимая, однако, что он прав. Она только и сделала, что оставила эту идею томиться за кассой. И хоть она до сих пор не продала ни одной книги, Эвелин сняла перчатку и по-мужски протянула ему руку:

— Хорошо. По рукам.

Уильям на секунду заколебался, но в итоге пожал ее руку. Их взгляды встретились, и несколько мгновений они так и простояли: его мягкая ладонь сжимала ее руку, заставляя ее щеки розоветь.

Тут дверь громко открылась, и Эвелин резко отпрянула.

— Как договаривались, — довольно произнес Уильям, делая жест в сторону двери. — Удачи.

Эвелин обернулась и, увидев почтальона, стоящего на входе и копающегося в сумке, поняла, что подвох все же был.

А затем из-за его спины показалась Наоми.

— Кто из вас пришел первым? — поспешила спросить Эвелин.

— Я, — ответила Наоми. Ее широкая улыбка слегка дернулась. — А что?

Эвелин повернулась к Уильяму и раздраженным тоном сказала:

— Ты видел, как к магазину подходит почтальон, да?

— Вовсе нет, — возразил Уильям, однако кривая усмешка на его лице говорила обратное. — Зачем же мне спорить, что ты продашь книгу человеку, который наверняка даже не берет с собой деньги на время обхода?

— Действительно, — сказала Эвелин, подняв брови.

— Пообедаем? — спросила Наоми, показывая на корзинку у себя в руке. Эвелин заметила торчащую из нее буханку хлеба.

— Да, с радостью, — ответила она. — Только можешь сначала сделать мне небольшое одолжение?

Наоми озадаченно наблюдала, как Эвелин опустила руку в коробку с двушиллинговыми бульварными романами и достала оттуда книжку Мэри Элизабет Браддон.

— Можешь ее купить?

— Не покупайте, — поспешил вмешаться Уильям. — Вам не понравится.

— О чем она? — спросила Наоми.

— Об убийстве, — ответила Эвелин.

— Вот видите? — Уильям скорчил гримасу. — Ужас.

— Ерунда, — сказала Наоми, доставая кошелек. — Я люблю хорошие детективные романы.

— А этот был одним из первых, — добавила Эвелин.

— Первый не значит хороший, — возразил Уильям. — Я бы посоветовал не спешить, все обдумать и вернуться завтра.

— С таким подходом я бы ни одно дело до конца не довела, — сказала Наоми и положила на стол два шиллинга. — Возьму эту книгу сегодня же.

— Ха! — Эвелин снова повернулась к Уильяму. — Скажи мальчишке, чтобы начинал выкладывать на прилавок прозу. И поскольку так будет справедливо, можешь забрать себе двадцать процентов прибыли за помощь с организацией.

— С твоей стороны было бы добрее выделить пятьдесят, — ответил он.

— Если мы будем исходить из одной только доброты, то я вообще тебе ничего не дам, учитывая, что ты пытался украсть мою идею, а потом еще и провести меня. — На губах Эвелин заиграла лучезарная улыбка.

— Ладно, — согласился он с таким видом, словно только что прожевал лимонную кожуру. — Но не забывай, что друзья не будут являться сюда каждый раз, когда тебе нужно будет продать книгу. В какой-то момент тебе придется продавать их настоящим покупателям, Эвелин.

Эвелин взяла со стола два шиллинга и положила их в кассу. Затем протянула Наоми книгу.

— Я в долгу не останусь, — прошептала она.

— Принеси нам на следующей неделе обед, и будем в расчете, — сказала Наоми, беря ее под руку. — А теперь пойдем. У меня всего полчаса.

Оставшись один, Уильям отыскал листок бумаги, взял перьевую ручку, в которой еще оставались чернила, и начал делать подсчеты. Мистер Мортон — для него дядя Гови — сказал ему, что если он и дальше будет платить им с Эвелин полное жалованье, то в неделю им нужно будет продавать как минимум тридцать книг. Задача почти невыполнимая, учитывая, что рекорд магазина пока составлял всего двадцать три. Да и тот был поставлен за год до его отъезда в Лондон — в год, когда умер Уильям Моррис и все ринулись покупать его роман «Лес за пределами мира», экземпляров которого в «Лавке Мортона» оказалось больше, чем во всех книжных Йорка, вместе взятых. Это был тот редкий случай, когда дядя Гови поставил на какую-то книгу и не прогадал: Уильям был уверен, что внизу до сих пор стоят полные коробки «Любви, или Наживы» Роберта Блэка, не говоря уже о кипах англо-португальских разговорников, фразы из которых — прямо с кучей нелепых ошибок — Уильям в юности заучивал наизусть целое лето. Португальский стал для них с дядей Гови тайным языком, нитью, связывавшей друг с другом долговязого подростка и уставшего от жизни взрослого. Тогда дверной колокольчик еще звенел, на полках было меньше пыли, а дядя проводил все свое время не запершись в комнате, а внизу, в магазине.

При воспоминании об этом на губах Уильяма промелькнула улыбка, а ручка нечаянно поставила кляксу на листе с подсчетами. На этой неделе они выполнили план лишь наполовину. И если дядя Говард заплатит ему только половину жалованья… что ж, этих денег ему едва ли хватит на комнату, а мистер Лейч не очень-то похож на человека, который прощает долги. Зато похож на того, кто с удовольствием даст Уильяму пинка под зад или, чего хуже, переселит его в этот ужасный сырой подвал.

Он поморщился и провел рукой по своим черным волосам, нащупав там спутавшуюся прядь, как вдруг в дверях появилась Эвелин и звонко объявила:

— Ну и жара! С каждым днем все жарче и жарче!

Солнце раскалило ей щеки, налив их румянцем. Сняв шляпку и повесив ее на вешалку, она обнаружила, что ветер растрепал ей прическу, выбив из тугого узла на затылке несколько непослушных завитков.

Она обернулась и, поймав его взгляд, одарила его лучезарной улыбкой.

— Ты бы тоже вышел прогуляться, — сказала она. — Свежий воздух тебе не повредит.

Он покачал головой:

— Ты знаешь, что за все свое время здесь ты не продала ни единой книги, Эвелин?

— Неправда, — возразила она, подходя ближе. — Я только что продала Наоми детектив.

— Ладно. Одну книгу. За сколько недель? Мой дядя не сможет платить тебе полное жалованье, если ты его не заработаешь. Как не будет платить и мне, если мы не будем выполнять план.

Эвелин смутилась, и ее и без того красные щеки стали еще ярче.

— Я знаю, что сейчас продавец из меня никакой, но я буду стараться. Мне просто… нужно больше практики.

Уильям снова перевел взгляд на бумажку:

— Ну, раз тебе так хочется в это верить…

— Знаешь, вообще-то ты мог бы и помочь.

Уголок его губ дернулся. Чтобы признать свое поражение, да еще и просить соперника о помощи, требовалось определенное самомнение и изрядная дерзость, так что ему инстинктивно захотелось сразу ответить ей нет. Но как только он встретился с ней взглядом, все колкости, которые уже вертелись у него на языке, непостижимым образом растворились в воздухе.

— Паре приемчиков ты уж точно мог бы меня научить.

— Нет, — с колотящимся сердцем ответил он, сворачивая бумажку и пряча ее в карман. — Позорься одна, как все нормальные люди.

Улыбка стерлась с ее лица.

— По-моему, обучение неуместно сравнивать с позором, — возразила она.

— Мы с тобой соперники, Эвелин. Ты думаешь, что я стану помогать тебе меня обойти? — Его слова прозвучали чересчур резко — он это слышал, — но все его мысли и чувства перебивал исходящий от ее платья запах сирени, лицо у него горело, ему хотелось, чтобы она куда-нибудь от него отошла, вернулась обратно к двери.

— Я надеялась, что ты хотя бы будешь соревноваться на равных условиях, — сказала она.

— Это ты захотела, чтобы мы вообще с тобой соревновались, — ответил он, поднимая свои темные глаза и ловя ее взгляд. — Я тебе не обещал никаких равных условий.

— Значит, сделай это не ради меня, — настаивала она. — Сделай это ради своего дяди. Его магазину это только пойдет на пользу.

— Как и твой уход.

Он ожидал, что она в ответ огрызнется, как обычно, парирует его фразу каким-нибудь острым словцом, но, к его удивлению, она вдруг притихла — будто, как ему показалось, куда-то перенеслась, исчезла, потерялась где-то далеко-далеко, — и его сердце пронзил острый укол сожаления.

— На следующей неделе дела пойдут лучше, — негромко сказала она, не отрывая взгляда от сучка в самом центре дубового стола. — Как только мы откроем на вокзале прилавок.

— Как только я это организую, ты хотела сказать.

Она посмотрела на него:

— Если у тебя нет желания этим заниматься, я могу устроить все сама. Если ты не будешь мне помогать, то это сделает Джерри из газетного киоска.

Уильям сжал в кармане бумажку.

— Я все устрою, — ответил он. — Как и обещал.

— Хорошо, — сказала она. — Что ж, пойду отнесу в подвал книги, которым нужно заменить переплет.

Она скрылась за стеллажами. Уильям вздохнул, потирая двумя пальцами переносицу. Дядя Говард всегда говорил, что у него взрывной характер, и Уильям сам это понимал, но, разгорячившись, он, как тележка на склоне без тормозов, уже не мог остановиться — только наблюдал за собой со стороны. А после, прокручивая в голове эти сцены, он каждый раз пытался поймать эту тележку и каждый раз испытывал молниеносное сокрушительное раскаяние.

Нужно было перед ней извиниться. Все-таки в том, что ей не удается продавать книги, виновата не только она. Да и магазин действительно стал выглядеть куда приятнее благодаря ее предложению протереть пыль, подмести пол и помыть окна. Теперь в нем стало почти как семнадцать лет назад, когда он впервые его увидел. Он стал ярче. Счастливее.

Когда она проходила мимо со стопкой книг в руках, Уильям окликнул ее:

— Эвелин, постой.

Она обернулась. Книг было так много, что она придерживала их подбородком: переплеты у всех отваливались или крошились. Придется дяде Гови покорпеть над ними в свободное время.

— Что? — ее тон был отрывистым, натянутым.

— Я не должен был так с тобой говорить. Я просто… — Просто что? Боялся. Комнаты в подвале. Опуститься еще ниже, чем опустился уже.

Но он не мог ей этого рассказать — не мог рассказать никому. Все вокруг думали, что он живет в том красивом белом доме напротив парка. Верили, что он успешен. Верили в ложь.

— Извини, — сказал он.

Она остановилась, прислонившись плечом к двери подвала.

— И ты меня, — сказала она с едва заметной улыбкой. — На следующей неделе дела пойдут лучше.

— На следующей неделе дела пойдут лучше, — повторил он, наблюдая, как она открывает дверь и исчезает за ржаво-красной занавеской.

В четверть седьмого Эвелин закрыла за собой тяжелую дверь книжного магазина и нежно погладила морду ближайшей гаргульи.

Воздух был вязкий и душный; солнце, несмотря на вечерние часы, нещадно палило. Посетители «Красного льва» большей частью стояли на улице, стараясь поймать на мосту дуновение ветра, а парфюмерный магазин был еще открыт — что бросилось ей в глаза, потому что обычно он закрывался гораздо раньше, чем они.

В этот момент из его дверей грациозно выступила женщина: лица ее не было видно — смеясь, она обернулась, чтобы попрощаться с кем-то внутри. Волнистые локоны ее светлых, практически белых волос выбивались из прически, собранной под причудливой шляпкой со складками кремовой и лиловой тафты, обрамлявшими два шелковых цветка, похожих на георгины. Она повернулась — и Эвелин, с подкатившей тошнотой, поняла, что такую шляпку надела бы только одна женщина во всем Йорке.

Леди Вайолет.

Она поймала взгляд Эвелин словно гончая, напавшая на след лисицы, улыбнулась ей широко и удивленно и, открыв зонтик от солнца, направилась прямо к ней.

— Ну и ну! — сказала она, оглядываясь вокруг. — Кого я вижу! Мисс Ситон! Что же, интересно, вас сюда привело?

Эвелин не могла не осознавать, что, в отличие от элегантной, блистательной леди Вайолет, она выглядела так, как выглядел бы любой после целого дня сидения над пыльными книгами и таскания тяжелых кип. Что там, даже выйти на солнце и вдохнуть свежего речного воздуха она смогла только сейчас. Она не сомневалась: все это ясно читалось в маслянистом отливе ее кожи и в жирном блеске ее волос.

— Дела, — ответила она.

— Ну разумеется. — Леди Вайолет улыбнулась, напомнив ей кошку. — Я уверена, что видела, как ты выходила из этого мрачненького книжного. Вот, значит, где ты проводишь свое свободное время, м-м?

Эвелин постаралась сохранить невозмутимое лицо:

— Какое тебе дело до того, как я провожу свое свободное время?

— Что ж, — начала леди Вайолет, так близко наклоняясь к ней под зонтиком, что Эвелин почувствовала аромат духов на ее коже, — судя по чрезвычайно любопытным письмам твоей матери, она думает, что мы с тобой вместе занимаемся некой благотворительной деятельностью. — Леди Вайолет подняла зонтик и повернулась так, что Эвелин пришлось выбирать: смотреть ей прямо в глаза либо дать себя ослепить опускающемуся солнцу. — И вот мне интересно: с чего она могла это взять?

Сердце Эвелин забилось быстрее.

— Что ты ей сказала?

— О, пока ничего, — весело ответила леди Вайолет. — Видишь ли, у меня сложилось впечатление, что твоей матери, в общем-то, некому писать, так что мне от нее письма приходят пачками. В них много чего любопытного.

Внутри Эвелин начала закипать ярость, лицо ее вспыхнуло.

— Она считает тебя доброй и отзывчивой, вот почему она пишет столько писем. Узнай она правду, то тут же перестала бы.

— Ну, я же не настолько жестока, Эвелин. — Леди Вайолет обнажила два ряда идеально ровных зубов. — Я не стала говорить ей, что ты врешь. И не скажу, что видела, как ты выходишь из книжного на мосту Фосс, который — вот новость — стоит в двух шагах от какого-то грязного кабака.

Эвелин стиснула зубы:

— И что же ты хочешь взамен? Ты ведь не из дружеских чувств не станешь меня выдавать. Свое отношение ко мне ты прекрасно выразила, когда унизила меня перед всеми нашими знакомыми.

Леди Вайолет захихикала, будто Эвелин только что очень смешно пошутила.

— Бурная была ночка. Ты так рано сбежала и многое пропустила. И все же я должна сказать, что рада, что Натаниэль пришелся твоей матери по душе. — Ее лицо вдруг приняло серьезное выражение. — Вот чего я хочу от тебя взамен на мое молчание.

Эвелин на мгновение смешалась:

— Ты хочешь… Натаниэля?

— Я хочу, чтобы ты его от меня отвлекла, — ответила она. — Он с весны вьется вокруг меня, как шмель вокруг цветка. Я начинаю от этого уставать. Я думала, что он оставит меня в покое, если я четко дам ему понять, что не поеду с семьей в Шотландию, но он не отстал. Он ездит туда-сюда — то в Лондон, то в Эдинбург, — но при этом всегда, всегда возвращается в Йорк. Возвращается ко мне.

— Так скажи ему, что ты в нем не заинтересована, — предложила Эвелин.

— Все не так просто, — ответила леди Вайолет. — Он близкий друг нашей семьи, дорогой друг моего брата и, больше того, он… — Она сглотнула и прочистила горло. — Ответить на его чувства я, разумеется, не могу: он из одного круга, я из другого, и ничто этого не изменит. Однако и ранить его я бы по возможности не хотела.

Эвелин нахмурилась. Все это было весьма в духе леди Вайолет.

— То есть, по-твоему, лучшее решение — просто взять и прикрыться мной?

— А почему нет? Твоя мать будет только рада. И у тебя появится еще одна причина хорошо к нему относиться.

— Я ко всем хорошо отношусь, — огрызнулась Эвелин. — В отличие от тебя, я людей не принижаю и не использую.

Леди Вайолет залилась звонким, веселым смехом, которым смеялась, только когда находила что-то решительно ироничным.

— Что я слышу! Так ты же использовала меня! Использовала мое имя как прикрытие перед собственной матерью. Не обманывай себя, Эвелин. Может, ты и не так хитра, как я, но тоже не без греха.

Эвелин не знала, что на это ответить. Все слова вылетели у нее из головы. На этом слепящем солнце, ощущая, как с виска медленно стекает по щеке струйка пота, она как будто обратилась в лед. Она сделала шаг в сторону в попытке спрятаться от солнца, но леди Вайолет повторила ее движение, сводя этот уворот на нет.

— Ну? Что скажешь насчет такого уговора, м? Ты влюбляешь в себя Натаниэля, а я не раскрываю твоей матери твой обман.

Эвелин часто заморгала.

— Ты не говорила, что хочешь, чтобы он в меня влюбился.

— Неужели это и так не понятно? — Леди Вайолет закатила глаза. — Это очень просто, поверь мне. Тебе всего-то нужно меньше вести себя как ты, и больше — как я.

— На это я уж точно не соглашусь, — ответила Эвелин.

— О господи боже мой! — резким тоном произнесла леди Вайолет. — Мне все равно, как ты это сделаешь, главное — сделай. Иначе твоя мать узнает, что свое время ты проводишь вовсе не со мной, и у нее возникнет вполне логичный вопрос: а чем ты на самом деле занимаешься? — Ее взгляд стал острым как бритва, пухлые губы сжались в тонкую линию. — Соглашайся.

Все ее существо восставало против этой мысли. Эвелин хотелось посмотреть леди Вайолет в глаза и сказать, что она не позволит себя шантажировать, что пусть лучше у нее отвалится нос, но уподобляться ей она не будет.

Затем она вспомнила о матери — о том, как больно ей будет узнать, что ей лгали, причем не только Эвелин, но и леди Вайолет. Она подумала о том, какое счастье доставляли ей эти письма, ведь они дарили ей веру в то, что она не стала в свете изгоем. Да, сказать ей, что все это было ложью, было бы честно, но правильно ли было отнимать у нее это счастье? Ведь счастья в ее жизни в последнее время и так было совсем мало.

— Хорошо, — процедила Эвелин сквозь зубы. — Но идея эта мне совершенно не нравится.

Леди Вайолет резко повернулась — и ее зонтик наконец отбросил тень на лицо Эвелин. Затем она подняла руку и дала знак кому-то за спиной Эвелин — судя по всему, кучеру своей кареты.

— Она и не должна тебе нравится, — сказала леди Вайолет, в последний раз перед уходом встретившись с Эвелин взглядом. — Просто делай, и всё.

16 июля 1899 года

Уильям сдержал слово: в понедельник, как только они с Эвелин протерли пыль с полок и открыли дверь, а постоянные покупатели разобрали периодические журналы, он объявил, что сегодня будет играть роль посетителя.

— А ты попытаешься что-нибудь мне продать, — сказал он, опуская книгу, которую держал в руке, обратно в коробку.

По телу Эвелин пробежала нервная дрожь.

— Хорошо.

Уильям отправился за дверь, выждал долгую — даже слишком долгую — паузу и зашел обратно.

Эвелин сделала шаг ему навстречу:

— Добрый день, сэр…

— Нет, — оборвал ее Уильям, а затем развернулся и вышел.

Эвелин закусила губу. Возможно, она действительно слишком спешила приветствовать покупателей. Может быть, это их и отпугивало?

Когда он снова зашел, она выждала, а когда проходил мимо нее, сказала:

— Дайте знать, если вам понадобится помощь.

Он улыбнулся ей уголком рта в знак одобрения, а затем, подойдя к стеллажу, выбрал книгу и принялся сосредоточенно ее изучать. Взял ее в руки и пролистал пару страниц.

— Желаете, чтобы я отнесла ее на кассу?

Уильям резко захлопнул книгу.

— Нет, — сказал он, положив ее на место, и снова направился к двери.

В этот раз Эвелин не поняла, что она сделала не так. Он проявил интерес к одной из книг — и она предложила ему помощь в покупке. Разве не в этом состояла ее работа?

Когда Уильям вошел в магазин в третий раз, Эвелин встретила его прямо у двери, скрестив на груди руки.

— Знаешь, — сказала она, — дело пойдет куда быстрее, если ты будешь объяснять мне, что я делаю не так, а не пытаться меня выдрессировать, как комнатную собачку. Будь добр, Уильям, пользуйся языком. Ты как-никак писатель.

На лице Уильяма промелькнуло некоторое удивление — возможно, даже замешательство, — и он сказал:

— Я еще не был готов купить книгу. Тебе нужно было как-то меня к этому подтолкнуть. Например… — Он прочистил горло, и его голос опустился ниже: — «Знаете, я прочитала эту книгу прошлым летом, и вы не представляете, как бы мне хотелось вернуться в то время и снова ее прочитать. Она просто великолепна. Настоящий шедевр». — Он приподнял бровь. — Теперь понимаешь?

— Но я же ее не читала, — невозмутимо сказала Эвелин.

— Что ж, в таком случае можешь сказать что-то вроде: «Я слышала много прекрасных отзывов об этой книге. Уверена, автор получит за нее не одну премию — в стиле ему нет равных, со словами он творит настоящие чудеса».

Эвелин нахмурилась:

— Но ведь я ничего такого о ней не слышала.

— Ну, придется сделать вид, что слышала, — ответил Уильям. — Если хочешь преуспеть в продаже книг, придется балансировать между реальными историями и байками, которые хотят слышать люди. К сожалению, ты невероятно плоха и в том и в другом. А теперь пойди и выбери книгу, принеси ее сюда и расскажи мне о ней какую-нибудь историю — что-нибудь искреннее, что-нибудь связанное с тобой.

Эвелин бросило в жар:

— Что?

— Какой-нибудь случай из жизни. Или главу, которая тебе особенно понравилась. Что угодно. Мы потренируемся.

Эвелин сдвинула брови:

— Потренируемся?

— Да. Найди книгу, принеси ее и расскажи какую-нибудь историю.

— Но… — Она сглотнула. Идея рассказывать незнакомцам истории о себе ей совершенно не нравилась. Почти в той же степени, что мысль рассказывать эти истории Уильяму. — Я не хочу.

— Ой, да ладно тебе, — пренебрежительно сказал Уильям. — Это же не сложно.

— Для тебя, может, и не сложно! — Эти слова прозвучали громче, чем она задумывала. Сердце ее бешено колотилось; лицо покраснело, а в теле чувствовалось такое напряжение, что, казалось, оно готовится к бегству. Уильям, судя по смягчившемуся выражению его лица, это заметил.

— Это из-за того, что ты сказала на пикнике? — спросил он. — Что ты боишься, что если ты поделишься чем-то о себе, то этот человек тебя разочарует?

Ей вспомнились ее первые ночи в пансионе: как она просыпалась в постели вся в муке, как визжали от смеха другие девочки и как кричала воспитательница, когда об этом узнала. Вспомнилось, как учителя сажали ее вперед, как вокруг нее всегда оставались свободные места, а другие девочки отшатывались от нее, как от гнилого миазма. Вспомнился бал — как уже взрослые женщины, по сути, повели себя так же.

Нет, беспокоилась она вовсе не о разочаровании. К разочарованию у нее благодаря отцу выработался иммунитет.

— Из-за насмешек, — тихо сказала она. — Я не хочу провоцировать насмешки.

Уильям протянул руку и взял ее ладонь. Она думала, что он отпрянет, как только почувствует, что она трясется и горит от волнения, но он не сделал этого. Он продолжил держать свою прохладную, спокойную ладонь на ее ладони, и все ее внимание переместилось на точку, где они соприкасались, где встретились тепло и прохлада. Это успокаивало.

— Я не буду насмехаться над тобой, Эвелин. Обещаю.

— Не обещай ничего, — еле слышно сказала она. — Пожалуйста.

Он растерянно заморгал, а затем отпустил ее ладонь и положил руку себе на грудь.

— Может, тогда поклясться? Собственной жизнью, как будто мы персонажи пьесы Шекспира? Я, Уильям Альберт Мортон, клянусь вам…

— Нет, — сказала она, однако уголок ее губ дернулся в улыбке. — Просто докажи мне, что ты серьезно. Вот и всё.

— Хорошо, — искренне произнес Уильям. — Но рассказывать людям о себе — не значит раскрывать им всю себя. Это просто… — Он попытался найти нужное слово, но не смог и на секунду заколебался. — Боже, я не знаю — находить с ними общий язык?

— А что, если я не хочу находить с людьми общий язык? — сказала Эвелин наполовину шутя, наполовину серьезно. — Что, если я лучше предпочту, чтобы они все оставили меня в покое?

— Тогда тебе надо было устраиваться в морг, — сказал Уильям, весело усмехнувшись. — А здесь мы работаем со словами. И тебе нужно научиться их использовать. Всё, иди выбирай книгу.

Эвелин повернулась к стеллажам. Целое море историй, бескрайний океан — а ей нужно было выбрать одну, ту, которая что-то для нее значила. Да еще и такую, которую ей не страшно было бы рассказать Уильяму.

Кожа ее горела. Она сглотнула и подошла к книгам, провела теплым пальцем по переплетам. О книгах она могла рассказать множество историй, однако большинство было связано с ее отцом: именно он чаще всего читал ей вслух в детстве. Ее любимой книгой был «Черный красавчик»[10], а отцу больше нравились приключенческие романы: такие, в которых киты хотят проглотить тебя целиком и в которых густые лианы таят в себе ужасные опасности самых темных уголков мира. Он задувал все свечи, оставляя гореть только одну, и начинал читать. Темнота вокруг сгущалась, а голос его, теплый и мягкий, успокаивал, как плеск волн, накатывающих на берег. Эвелин засыпала, и снились ей темные воды, затерянные пещеры, пиратские сокровища и далекие земли.

Она резко развернулась и ушла от детских книг, от тяжести, сжимавшей ей грудь, к отделу прозы для взрослых, где взяла с полки «Тайну Клумбера» Артура Конан Дойля.

Уильям посмотрел на нее. Его темные глаза впервые глядели на нее с теплом.

— Итак?

— Мы читали ее с мамой в газете «Пэлл-Мэлл», — сказала она, разглядывая яркие серебристые буквы на обложке. — Маме всякий раз после нее становилось тревожно, так что мы ее читали только по утрам, за завтраком, иначе она потом жаловалась, что ночью плохо спала.

— А ты? Тебе она давала спать по ночам?

Эвелин взглянула на него, на его темные глаза в обрамлении еще более темных ресниц, и, поймав его нежный взгляд, неожиданно для себя сказала:

— Мой отец часто читал мне в детстве книги, от которых потом не уснуть, так что со временем у меня к ним выработалась устойчивость. Однако после «Тайны Клумбера» мне захотелось заказать из подписной библиотеки еще пару книг о буддистах — просто чтобы узнать, есть ли у них на самом деле какие-то сверхъестественные способности. — Уголок ее губ непроизвольно дернулся при этом воспоминании. — Оказалось, мистер[11] Конан Дойль весьма преувеличил их силу ясновидения. Не говоря уж о том, что буддисты, как правило, не из тех, кто будет из мести гоняться за тобой через полсвета.

Уильям одарил ее своей излюбленной полуулыбкой.

— Есть у писателей ужасная склонность все выдумывать. — Он отвернулся и наугад взял с полки другую книгу. — А теперь представим, что тебе не нравится вот эта книга. — Он вручил ей экземпляр «Приключений Гекльберри Финна». — Притворись, будто ты терпеть ее не можешь, ненавидишь всеми фибрами своей души. Сможешь это представить?

Она посмотрела на книгу. Такую вполне себе ей мог прочитать отец.

— Кажется, смогу.

— А теперь продай мне ее.

Эвелин прочистила горло:

— Эта книга просто замечательная, и я думаю, что вам стоит ее купить.

Уильям закатил глаза:

— Продавай лучше. Скажи мне то, что я хочу услышать!

Эвелин стиснула зубы:

— С этой книгой вы отправитесь в самое невероятное приключение.

— А теперь добавь что-нибудь личное. Какую-нибудь историю.

— Но у меня нет истории об этой книге, — ответила Эвелин.

— Значит, придумай.

— Я не могу просто взять и придумать историю, Уильям.

— Можешь, конечно! — сказал он с искрой в глазах. — Вот, например: «Я прочитала ее недавно и просто влюбилась. Если бы могла, купила бы ее снова».

— Хорошо, — сказала Эвелин. — Я прочитала ее недавно и просто влюбилась.

— Вот, раз ты в нее влюбилась, значит, мне придется ее купить, — ответил Уильям, широко улыбаясь. — Видишь? Не так уж и сложно, правда?

Она постаралась не обращать внимания на трепет в животе.

— Вообще-то сложно.

— Теперь мы с тобой на равных, — весело произнес Уильям. — Так что, когда я выиграю, я смогу наслаждаться своим превосходством совершенно безо всякой вины.

— О, а мне представляется, что вина тут все же немножко будет, — возразила Эвелин. — Ведь если бы не ты, то и соревнования никакого бы не было.

— Если бы не я, то ты бы просидела без единой проданной книги до самого Рождества.

Эвелин хотела было сострить в ответ, но сдержалась.

— Уильям?

Он моргнул:

— Да?

— Спасибо, — сказала она.

На секунду ей показалось, что он ответит какой-нибудь насмешкой, но вместо этого он улыбнулся ей и сказал:

— Пожалуйста.

В ту пятницу, к концу рабочего дня — а Эвелин ушла на два часа раньше, чем обычно, — она продала девять романов, два периодических журнала и трилогию: последнюю — пожилому мистеру Бейкеру, что было весьма впечатляюще, учитывая, каким мелким для человека его возраста шрифтом она была напечатана. И пусть даже они были соперниками, Уильям поймал себя на мысли, что гордится ей. Задвинув шторы и заперев дверь, он отнес выручку дяде Гови, который сидел за столом у окна в своем кабинете и что-то энергично строчил.

— Просто положи на стол, сынок, — сказал он, не поднимая взгляда. — И я жду тебя в воскресенье на обед. Буду готовить сюрприз из ягненка.

Уильям улыбнулся. Когда он был маленьким, «сюрприз из ягненка» означал, что Гови будет готовить то, что найдется у мясника, — как правило, требуху или какую-нибудь дичь. Но Уильям с Гови звали это ягненком — чтобы изысканнее звучало — и пили некрепкий эль, тоже из изысканных стаканов.

— Значит, до воскресенья, — с теплом произнес Уильям. — Если только ты уверен, что я не нужен тебе в субботу.

Гови покачал головой:

— По субботам лучше работай над этой своей книгой, как договаривались. Уильям?

Он снова повернулся к дяде, который теперь отложил перо и смотрел на него поверх очков.

— Я просто… Я так горжусь тобой, Уилл. Я знаю, что первое время тебе там было непросто, но в конце концов ты сумел пробиться. Ты не сдался, и твои усилия принесли плоды. Я очень горжусь тобой за это.

Уильям улыбнулся дяде уголком губ.

— Спасибо, — ответил он, изо всех сил стараясь не слушать голос, который шептал ему на ухо: «Нет. Тебе по-прежнему непросто. Ты по-прежнему не пробился. Единственная разница теперь в том, что ты еще и стал об этом лгать».

Уильям, стараясь быть как можно более незаметным и затеряться в веренице излишне надушенных дам, поднялся по алому бархату лестницы.

Он не любил «Роял». Слишком претенциозное место, причем, как он считал, совсем незаслуженно: зданию, в котором «Роял» размещался, лет было меньше, чем ему. Но это не помешало им оформить интерьеры в стиле средневекового замка: всюду кованые изделия в позолоте и сверкающие свечные люстры. Даже слуги здесь, казалось, воображали себя аристократами: швейцар выставил Уильяма прочь, как какого-то простолюдина, и тому пришлось идти в обход через сад, продираться сквозь заросли ежевики и даже лезть в одно из низко расположенных окон на первом этаже. В результате он заработал себе две внушительные царапины: одну на щеке — длиной с палец — и еще одну на руке.

Он винил во всем Джека — за его дурацкое обещание. Винил Наоми — за то, что заставила Джека дать слово. Но больше всего он винил Эвелин. Разумеется, она выбрала для ужина такое место, как «Роял».

Поднявшись по лестнице, он оторвался от дам и, ища глазами Эвелин, пристроился к группе мужчин, направлявшихся в ресторан.

И тут он увидел ее.

На ней было то самое роскошное изумрудное платье, в котором она была в день, когда они встретились. Ее волосы, при свечах казавшиеся темнее, спадали на плечи непослушными локонами. Сжимавшее ему грудь раздражение вдруг куда-то исчезло, а в голове осталась всего одна мысль: Эвелин была красива.

Эта мысль посетила его при первой же встрече — когда он увидел ее силуэт в открытой дверце кареты, ее лицо, озаренное теплым светом фонарей. И не покидала его с тех пор. Но теперь он видел эту красоту в каждой мелочи: в ее благородной осанке, в наклоне головы, в изгибе шеи, в том, как она взмахивала рукой, ведя оживленный разговор с мужчиной напротив.

Здесь, сейчас она была само совершенство. Ей шло это место, шло это платье — и совершенно не шел мрачный пыльный книжный магазин, не шло сидеть на полу или таскать туда-сюда коробки. Казалось бы, эта мысль должна была его обрадовать, дать некое ощущение победы, самоутверждения, но вместо этого он почувствовал укол в сердце.

Потому что эта Эвелин, эта ее версия, не выглядела так, словно ее нужно было спасать. Эта Эвелин, судя по всему, прекрасно проводила время. Она сидела, положив руки на скатерть и наклонившись вперед, ловя каждое слово своего спутника, будто он самый интересный собеседник в мире.

Эта Эвелин была от него далека: с той женщиной, что два дня назад накричала на него за то, что оставил книги на лестнице в подвал, ее разделяли тысячи километров.

Проходивший мимо официант строго покосился на него, и Уильям поспешил сесть за свободный столик, не отрывая при этом взгляда от Эвелин.

Мужчина протянул руку и сжал ее ладонь, но она не стала ему мешать. По сердцу Уильяма снова полоснуло ножом. Он что… ревновал? К сидящему напротив нее мужчине с нелепо зализанными волосами и в щеголеватом вечернем костюме? К тому, как она на него смотрит? Не отрываясь. Как зачарованная.

«Не глупи», — сказал он себе. В нем просто говорит отчаяние, вот и все. После всего того, что ему пришлось преодолеть по пути сюда, он увидел, как они сидят здесь во всем великолепии и мило ужинают. Нет, он не станет портить им вечер, не станет врываться к ним как дурак и все рушить.

Но тут она резко отдернула руку и закрыла ладонью рот. В груди у него что-то сжалось.

Она что… плачет?

Похоже, что да, похоже, что этот мужчина чем-то довел ее до слез. И казалось, он это понимал, потому что сейчас он, смутившись, беспокоясь, что кто-нибудь их увидит или услышит, пугливо озирался по сторонам и попытался снова взять ее за руку.

Но она отпрянула от него, и Уильям, сам не заметив, как встал с места, как столкнулся плечом с официантом, как с губ его слетело поспешное «прошу прощения», как увернулся от десятка мелькающих мимо тарелок, отодвигающихся стульев и катящейся навстречу тележки с пирожными, оказался вдруг у их столика.

Чувствуя, как в лицо ему ударил теплый ветер с балкона, он произнес:

— Эвелин! Слава богу, я тебя нашел. Тебе нужно вернуться со мной в магазин. Немедленно!

Выйти из этого зала с высоко поднятой головой стоило ей больших усилий. И еще больших усилий стоило не разрыдаться, спускаясь по лестнице и ступая в вечернюю прохладу улицы.

Было еще рано, облака только-только начинали темнеть, нависая над крышами синеватой тенью. Она слышала, как дает свисток подъезжающий к вокзалу паровоз, как позади нее хлопают двери. Скоро редкие группки людей на улице превратятся в толпу, и все ее увидят. Увидят ее испорченное платье и блуждающий, потерянный взгляд.

«Твой отец составил себе этим в Лондоне дурную славу, так что я решил…»

Она ущипнула себя за переносицу, пытаясь отогнать от себя эти слова, оттолкнуть их, запереть в темном уголке своего разума, в котором она хранила вещи, о которых не хотела вспоминать, на которые не хотела смотреть.

Но сегодня этот прием не срабатывал. Сегодня эти слова становились только громче, а щемящее чувство в груди — сильнее.

Как он мог? Как он мог! Они лишились всего. Дома. Вещей. Семейных портретов. Фамильных реликвий. Они потеряли из-за него все. И все из-за…

Она с силой прикусила себе щеку, пытаясь заглушить подкатившую к сердцу боль. На языке появился металлический привкус крови. Нельзя сейчас думать об этом, не здесь, не на людях, не когда подъезжает поезд, не когда на улицах столько людей. Нужно сохранять спокойствие. Нельзя разрыдаться.

Перед ней вдруг появился мужчина.

Мужчина с вьющимися волосами, длинными ресницами и карими глазами.

И он сказал:

— Прости меня, Эвелин. Твое платье…

И на мгновение ей захотелось броситься к нему, обнять его, ощутить его тепло и излить ему все, что так долго в ней копилось. Все свои страхи. Все свои переживания. Вину, терзавшую ее за то, что лжет матери. Отчаяние — от того, что нет другого выхода. Ужас, что леди Вайолет раскроет ее секрет. Но самое главное — боль. Боль от правды, от знания, почему именно они лишились всего. Правда о том, что именно сделал ее отец, оказалась куда страшнее, чем она себе представляла. И эта правда прошлась ножом по ее сердцу.

А потом Уильям сказал:

— Но вообще, это из-за тебя мне пришлось там сидеть и слушать этого человека. Если бы ты сразу со мной пошла, с платьем ничего бы не случилось.

Момент был испорчен. Все эти чувства рассеялись в воздухе как дым, уступив место гораздо более простой эмоции. Ярости.

Эвелин раздраженно фыркнула, быстро моргая, чтобы не дать слезам покатиться из глаз:

— Вот так извинение.

— Это ты должна извиняться, — ответил он. — Ты хоть представляешь, что мне пришлось сделать, чтобы попасть… — Он покачал головой. — Нет, хватит мне на сегодня унижений. Но ты могла бы и извиниться за то, что заставила меня сегодня сделать.

— Я не заставляла тебя ничего делать!

— Меня нет, но ты заставила Наоми! Нужно было впутать в это трех человек только потому, что ты не могла досидеть до конца ужина!

Эвелин заморгала чаще.

— Я не думала, что она серьезно, — сказала она. — Не думала, что она и правда сделает, что пообещала.

— Люди делают то, что обещают, Эвелин.

— Неужели? Мой опыт говорит об обратном. — Эвелин отвернулась, чтобы он не увидел, как ей на глаза снова наворачиваются слезы. — Я не привыкла, чтобы люди держали свое слово.

Уильям замешкался, и Эвелин дотронулась пальцами до глаз, пытаясь незаметно смахнуть слезы. Из дверей вокзала в вечерние сумерки начали выходить люди.

Уильям обошел ее, и черты его лица вдруг смягчились: брови расслабились, а уголки губ слегка опустились.

— В пессимистичном мире ты живешь, Эвелин. В мире, в котором люди говорят одно, а делают другое.

— Что ж, так и есть, — протараторила она, пытаясь скрыть от него дрожь в голосе. — И я не могу этого изменить, как и не могу отмотать время назад и сделать так, чтобы ты пролил вино на скатерть, а не на мое единственное вечернее платье.

— Прости меня за это. — Его голос стал тише, искреннее. — Мне правда очень жаль. Когда я только увидел вас там, я захотел уйти. Собирался оставить вас в покое. Возможно, так и стоило поступить.

Эвелин вздохнула, отводя взгляд:

— Нет, ты подошел как раз вовремя.

Он сделал шаг ближе и положил руку ей на предплечье. Тепло его ладони успокаивало.

— Что он такого сообщил, что ты так расстроилась?

Она посмотрела ему в глаза. Но рассказывать ему про отца было слишком стыдно.

— Ничего, — солгала она, ненавидя себя за это и ненавидя отца за то, что заставил ее лгать. — Так, ерунда.

Уильям нахмурился:

— На ерунду это похоже не было.

— Было.

На секунду ей показалось, что он хочет что-то сказать. Он открыл рот и сдвинул брови, но в итоге просто покачал головой.

— Ладно, — произнес он. — Если не хочешь мне говорить, не говори. Позволь только проводить тебя до дома. Чтобы хоть как-то загладить вину за испорченное платье.

Она не стала опускать глаз на платье. Она и так знала, что ему конец и что никакое количество крахмала это не исправит. Ее мать будет в ярости.

— Тогда пойдем помедленнее, — сказала она. — Мать не ждет меня дома так рано.

Уильям наклонил голову набок.

— У меня появилась идея, — ответил он. — Пойдем.

Они вернулись в центр города вдоль реки, через рыночную площадь. Солнце наконец нырнуло за горизонт, и небо стало похоже на красно-розовое лоскутное одеяло.

Она знала, что неприлично гулять вдвоем с мужчиной в такой час, но неприлично было и ехать с ним в одной карете в день их знакомства, неприлично было ужинать наедине с Натаниэлем, боже — даже работать, по мнению ее матери, было неприлично. Но сегодня, вдруг осознала она, ей впервые за это время было все равно. На улицах еще были люди: мужчины играли в кости, из баров и пабов выходили шумные компании, — но никто из них не обращал на них с Уильямом ни малейшего внимания, как и они с Уильямом — на этих людей. Они подошли к мосту Фосс. За ним возвышалось темное здание книжного магазина.

— А знаешь, ты неправа, — сказал он голосом, тихим, как журчание реки под ними. — Насчет этого мира. Большинство людей держат свое слово.

— В твоем мире, возможно.

— В твоем тоже. Посмотри, что сегодня сделала для тебя Наоми. Что сделал Джек. Если поступки говорят громче слов, то я бы сказал, что это были весьма громкие поступки.

Он подошел так близко, что, подвинь она руку хоть на дюйм правее — и их руки соприкоснулись бы.

— Ты тоже кое-что сделал сегодня.

На его губах мелькнула печальная улыбка.

— Да. Ради тебя, Эвелин, я сегодня пробрался сквозь заросли ежевики. Я ни для кого раньше такого не делал.

Ее глаза округлились.

— Что? Зачем вдруг тебе…

Уильям усмехнулся:

— Потому что меня не хотели пускать! Представляешь? — Он показал на свой поношенный коричневый костюм, на взъерошенные волосы. — Я сама элегантность.

— Ты на меня посмотри! — Эвелин опустила глаза на пятно, которое из кроваво-красного потемнело до цвета поздних, перезревших слив.

— Можно спросить у тебя кое-что? — произнес Уильям, поймав ее взгляд и тут же отведя глаза. — Про этого мужчину. Почему ты с ним сегодня ужинала? Просто… — Он прокашлялся и наклонился над оградой моста. — Просто женщины не часто ужинают наедине с мужчинами, и вы с ним были друг с другом на «ты», и… Понимаешь, Джек не вдавался в подробности, так что я не знал, вместе ли вы или… или у вас… было свидание.

Все это время Уильям смотрел не на нее, а на свои руки. Между указательным и средним пальцами у него было чернильное пятнышко; и Эвелин вдруг почувствовала, как у нее в груди что-то екнуло.

— Нет, у нас было не свидание.

— О, это очень хорошо, — сказал он, улыбнувшись уголком губ.

— Хорошо?

— Конечно, — поспешил ответить он. — Иначе то, что я сегодня натворил, имело бы куда более страшные последствия. Завтра бы ко мне на рассвете заявился американец и вызвал бы меня на дуэль за неподобающее поведение.

— Не думаю, что в Америке все еще такие порядки, — сказала Эвелин. — Что у всех пистолеты и вокруг сплошное беззаконие.

— Может быть, — ответил Уильям. — Но все равно мне жаль, что он тебя чем-то расстроил.

Эвелин сделала глубокий вдох. В Уильяме было что-то, из-за чего ей… хотелось поделиться с ним правдой. Она все чаще замечала, что каждое утро ждет, когда придет в магазин и сможет рассказать ему, что видела по пути и какую фразочку в очередной раз выдала тетушка Клара. Она говорила себе, что просто хочет его рассмешить, разрядить таким образом напряженную атмосферу между ними, но на кончике языка у нее все чаще стали вертеться не просто истории, а секреты — мысли, которые она держала в том самом темном уголке своего разума, и все они стали вдруг вырываться на свободу, захотели, чтобы кто-нибудь их увидел.

— Меня расстроил не Натаниэль, — призналась она. — Меня расстроил отец. Натаниэль рассказал мне, как он потерял деньги. В Лондоне, судя по всему, об этом не знал только глухой… — Она вздохнула, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. — Я так в нем разочарована. Так зла на него. Я думала, что он выше этого. Я думала…

Эвелин прикусила щеку: на глаза снова навернулись слезы, но плакать перед ним она не будет. Она не хочет перед ним плакать. Она стояла, положив руки на каменную ограду, ощущая ее прохладу кончиками пальцев. По щекам покатились слезы, и вместо реки перед ее взором предстало мутное серебристое пятно. И тут она почувствовала руку Уильяма у себя на плече.

И она повернулась и прижалась к нему, заливая слезами его рубашку, оставляя мокрые пятна на мятом льняном воротничке. Она так от всего устала, устала постоянно искать в себе силы, хотя запас их давно иссяк. Ей хотелось, чтобы мир вокруг нее наконец замер, затих — хотя бы на минуту — и она смогла отдохнуть.

Уильям ничего не говорил; он просто стоял и обнимал ее, прислонившись щекой к ее макушке.

— Прости, — через какое-то время сказала она, поднимая голову и утирая слезы.

— Не извиняйся, — ответил Уильям, не размыкая объятий. — Я бы хотел сказать тебе, что эта боль со временем уходит, но полагаю, что она просто становится более далекой.

Она подумала, не говорит ли он на самом деле о своей матери, о своем переезде в Йорк, к мистеру Мортону, о том, как затянулась жизнь с дядей, — о том, что он рассказал ей тогда, в парке.

— Но она ведь ослабевает?

— Ослабевает, — ответил Уильям, кивая. — Чем дольше ты не видишь кого-то, тем, пожалуй, сложнее вспомнить, почему ты вообще на него злился.

Эвелин провела рукой по мокрым от слез щекам и подумала, будет ли она чувствовать то же самое через семнадцать лет, — но сейчас эта боль была слишком остра, чтобы как-то ее осмыслить.

Она устало улыбнулась Уильяму:

— Ты хочешь сказать, что если я неделю не буду приходить в магазин, то ты станешь относиться ко мне менее холодно?

— Я не отношусь к тебе холодно, — возразил Уильям. Теперь он просто стоял рядом с ней, опершись на ограду так, что их отражения сливались на поверхности воды.

— О, а по-моему, относишься, — ответила Эвелин. — Ты, между прочим, пытался украсть у меня работу.

— А еще я пролез ради тебя через ежевику.

— Не по своей воле.

Он прижался к ней плечом:

— И предложил проводить тебя до дома.

— Из чувства вины.

Он взглянул на нее: его глаза в свете вечерних фонарей горели золотом, и что-то в его взгляде заставило ее сердце дрогнуть.

— Нет, — мягко ответил он. — Это не единственная причина, почему я это делаю.

Ее сердце забилось еще громче.

— Тогда еще потому, что из-за тебя я поехала домой не на карете.

— А за это ты должна мне вообще-то сказать «спасибо», — произнес он, заправляя ей за ухо выбившийся локон. — Ты не должна делить кареты с такими мужчинами. Ты не должна быть с такими мужчинами.

Эвелин сглотнула. Тогда, в карете, несколько месяцев назад, ей показалось, что Уильям поцелует ее, а теперь она этого хотела. Здесь, у книжного, на этом мосту, ей так хотелось, чтобы он сделал шаг навстречу, чтобы их тени под фонарем слились в одну. Но слов не находилось — только тянущее чувство где-то внутри, беззвучно умолявшее его стереть эту тонкую грань между ними.

— Натаниэль не такой уж и плохой… — начала она, но не успела договорить: Уильям наклонился к ней и поцеловал.

Это был нежный, неуверенный поцелуй, и все ее тело откликнулось на него мгновенно: внутри, пробежав дрожью по рукам и ногами, разлилось тепло, и она, приоткрыв губы, ответила ему. Его пальцы скользнули по ее шее и остановились в ямочке между ключицами, где бешено бился ее пульс, отдаваясь эхом в каждой клеточке ее тела.

Тишину внезапно пронзил, отразившись от кирпичной стены, чей-то свист. Кто-то выкрикнул:

— Не рановато для этого?

Уильям, покраснев, прервал поцелуй и посмотрел Эвелин через плечо.

— Пойдем, — сказал он, предлагая ей руку. — Провожу тебя домой, пока народ в «Красном льве» не решил, что мы это тут для них стараемся.

Эвелин растерянно кивнула и пошла за ним, все еще чувствуя, как в груди колотится сердце.

— А где матушка? — спросила Эвелин, высвобождаясь из его объятий.

— В утренней гостиной, — ответил отец. — Но…

Она не хотела дослушивать до конца. Добравшись до гостиной почти бегом, она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Шторы в комнате были распахнуты, а повсюду горело столько свечей, что интерьер был похож на декорацию. Неудивительно, что, пока ее мать тихо стояла у камина, тетушка Клара, сгорая от недовольства, ходила под дверью.

— Эвелин! — В голосе Сесилии слышалась смесь упрека и беспокойства. — Твое платье! Что случилось?

— Скажите мне, что это сон, — произнесла Эвелин, крепко зажмуриваясь. — Скажите, что он мне померещился. — Сердце ее выпрыгивало из груди, а зубы стучали так, словно она нырнула под лед и осталась там, в черной воде.

— Если бы это был сон, я бы уже гуляла по Уитби, а не торчала в этом бедламе, — пробормотала тетушка Клара.

— Он хочет все исправить, — мягко сказала Сесилия, подходя к Эвелин и заправляя ей за ухо выбившийся локон. — Он говорит, что придумал способ все вернуть. Это ли не чудесно?

Она почувствовала спиной силу, с которой ее отец постучал в дверь.

— Эвелин, всему есть объяснение, клянусь.

— Какое? — процедила Эвелин. — Я думала, он в тюрьме!

— Долговое отделение — это не тюрьма, — возразила мать. — Оттуда можно уйти, как только рассчитаешься с долгами.

— Так что же? Он рассчитался?

— Практически со всеми, — ответил голос за дверью. — Впусти меня, Эвелин, пожалуйста. Меня ранит, когда со мной так обращается родная дочь.

Эвелин в ярости сдвинула брови:

— И чья же это вина? Ваша! Не надо было делать баснословные ставки в этом вашем лондонском клубе!

Сесилия возмущенно фыркнула:

— Что ты такое говоришь?

— Я все знаю, отец! — крикнула Эвелин через дверь. — Так что не надо являться сюда и разыгрывать сцену, будто совесть у вас чиста. Я ведь понимаю, что это не так.

— Не это ли я тебе говорила много лет назад? — съязвила тетушка Клара.

— Эвелин! — строго окликнула ее мать. — Отойди от двери и впусти отца. Дай ему объясниться.

Эвелин посмотрела на мать и на секунду подумала, что не сдвинется с места, что будет держать спиной дверь, пока не упадет, но отца в комнату не пустит. Он ведь ушел от них. Исчез. А теперь вдруг сам решил вернуться. Кто давал ему такое право? Право вертеть их жизнью по своему усмотрению и в очередной раз переворачивать ее с ног на голову, заставляя Эвелин выписывать пируэты в воздухе.

Но тут она заметила, как светится мать. Если ее отец был солнцем, то мать была цветком, вечно тянущимся в его сторону. И вот он вернулся, и вот он был наконец с ней рядом — и тех двух лет, что она провела, блуждая по дому в кататоническом сне, как не бывало.

И это злило Эвелин больше всего остального, вместе взятого.

Сесилия положила руку дочери на предплечье.

— Пожалуйста, Эвелин. Дай ему шанс. Если не ради него, то ради меня.

В глазах матери блеснули слезы, и Эвелин со вздохом отступила, впуская отца в комнату.

За эти два года он сильно похудел и побледнел. Не прибавила ему сил, судя по состоянию его рубашки, и поездка в Йорк. Однако волосы его были по-прежнему черны как смоль — именно от него Эвелин достались и цвет, и кудри, — только свои локоны он так тщательно уложил макассаровым маслом, что не выбивался ни один волосок. Что Эвелин от него не унаследовала, так это слегка торчащие уши и широкий нос — на переносице у него к тому же была горбинка, оставшаяся от падения с лошади в детстве. Когда он хмурился, у него, в отличие от дочери, целиком менялось лицо. Круги под его глазами, казалось, стали еще темнее, когда он произнес:

— Я думал, ты будешь чуточку больше рада меня видеть.

Эвелин села в кресло рядом с тетушкой Кларой, и та взяла ее за руку и крепко ее сжала.

— Расскажи ей, Джон, — попросила Сесилия, подходя к нему и кладя руку ему на плечо. — Расскажи ей то, что сообщил мне.

— Я приехал сюда, чтобы вернуть нам дом, — произнес отец со своей фирменной сияющей улыбкой. — Если все пойдет по плану, то мы снова переедем в Риккалл-холл к концу осени.

— Как? — спросила Эвелин безразличным, лишенным всякого любопытства голосом.

— Я договорился, что буду выплачивать долг ежемесячно, частями, в течение длительного периода, — ответил отец, расправляя брюки и садясь на выцветшую кушетку. — Это позволит нам восстановить право на дом.

Эвелин перевела взгляд на мать:

— Вы сказали матушке, как именно вы потеряли деньги?

— Конечно, — ответил отец. — Я сделал неудачное вложение. Вот почему я сорвался в Лондон — хотел попытаться спасти свое предприятие от краха. К несчастью, я опоздал. Его репутация к тому времени уже очень сильно пострадала, и, как я эти два года ни старался, спасти его я не смог.

Эвелин сняла перчатки и положила их на колени.

— Что это было за вложение?

— Ну, полно тебе, Эвелин. — Сесилия нервно хихикнула.

— В строительство железной дороги в Кенте, недалеко от Лондона.

— Почему же тогда вы нам не писали? — спросила Эвелин, смотря ему прямо в глаза. — Почему ничего не рассказывали?

— Он написал мне несколько писем, милая, — сказала Сесилия. — Помнишь? Весной.

— Когда все уже покатилось к черту, — равнодушно произнесла Эвелин, не обращая внимания на то, как от ругательства у матери округлились глаза. — Вы даже не навещали нас. Мы не видели вас целых два года, очень долгих года.

— Я не мог вернуться к вам с плохими новостями. Я хотел привезти вам что-то хорошее. — Он взял жену за руку, и Сесилия сжала ее в ответ.

Эвелин прищурилась:

— Матушка, только не говорите мне, что вы ему верите.

— Разумеется, верю, — ответила Сесилия с ноткой возмущения в голосе. — И тебе бы следовало.

Эвелин поймала умоляющий взгляд отца, и какая-то ее часть захотела ему поверить. Захотел поверить ребенок, которому он читал сказки; подросток, которого он возил с собой в Йорк; девушка, которая сидела вместе с ним в кабинете, слушая, как его перо царапает по бумаге и как трещат дрова в камине. Эта ее часть хотела подойти к нему и сказать, что она его прощает, что она рада снова его увидеть.

Но была и другая часть — часть, которой хотелось закричать, схватить мать за руку и вывести ее из этой комнаты прочь. Как она могла верить хоть единому его слову? Как можно было доверять ему после того, что рассказал ей Натаниэль? Про его баснословные ставки, которые он раз за разом повышал.

«Это мания — твой отец из тех, кто к ней склонен. Болезнь. Начав проигрывать, они так зацикливаются на том, чтобы отыграть свои деньги, что делают всё новые и новые ставки. Они идут всё на больший и больший риск, надеясь вернуть свое состояние. И твой отец поставил все, что у него было. Поставил ваш дом. Сделал самую большую ставку. И проиграл».

— Вы всё проиграли, — сказала Эвелин. — Мне это достоверно известно.

Отец кивнул:

— Проиграл. В каком-то смысле. Инвестиции — это игра, причем опасная. Будь у меня больше информации, я бы не стал вкладывать так много. Но что сделано, то сделано.

— Нет. — Эвелин покачала головой. — Это не какой-то веселый каламбур. Мне сообщили из первых рук, что вы проиграли в карты сначала деньги, потом драгоценности и, когда и то и другое закончилось, наш собственный дом. Какому-то жулику-предпринимателю из Лондона по имени мистер Клавелл!

Отец нахмурился:

— Тот, кто наговорил тебе этих вещей, — лжец. Манипулятор. Такая ставка не имела бы юридической силы, в суде ее даже не стали бы рассматривать. Единственной моей ставкой была ставка на будущее. Единственной игрой, в которую я играл, была эта проклятая железная дорога.

— У Натаниэля нет причин лгать, — возразила Эвелин. — А вот у вас — полно.

— Кто это такой? — спросил отец. — Должно быть, ты хорошо его знаешь, раз называешь по имени.

— Натаниэль Моррис. Они встретились на балу у герцога Пемберийского, — поспешила вмешаться Сесилия. Она многозначительно посмотрела на дочь, как бы говоря: «Большего ему знать не нужно». — Они ужинали сегодня в «Рояле».

Брови отца взметнулись вверх.

— Ты ужинала наедине с мужчиной?

— У меня случился приступ мигрени, — сказала Сесилия уже более резким голосом. — Совершенно ужасный. Я знаю, что должна была сопровождать Эвелин, но они были у всех на виду, дорогой, а «Роял» — очень респектабельное заведение. Ничего предосудительного там случиться точно не могло.

— Что ж, в этом ты ошибаешься! Нечто предосудительное случилось, ведь этот мужчина, очевидно, решил, что может болтать что ему вздумается! И я даже не знаю, что хуже: мысль о том, что он весь вечер сидел и за глаза поливал меня грязью, или что ты, Эвелин, была рядом и все это слушала! Кто он вообще и откуда? Ты сказала, его фамилия Моррис? Он из Суффолка?

— Он из Америки, — тихо ответила Сесилия.

— Еще лучше! Боже, Сесилия, о чем ты только думала?

— Ох, Джон, тебе бы успокоиться и продышаться, — проворчала, вмешавшись, тетушка Клара. — А то я запишу тебя в меха для камина.

Джон резко повернулся:

— Не лезьте в это, миссис Хаксли, иначе…

— Иначе что? — спросила тетушка Клара, вставая и становясь выше Джона. — Иначе ты вышвырнешь меня из моего собственного дома? Как ты смеешь угрожать мне — после всего, что я сделала для тебя и твоей семьи? Что ж, послушай: если ты сейчас же не прекратишь этот балаган, я вызову полицию, и, уверена, они с большим удовольствием отвезут тебя обратно в тюрьму!

— Довольно! — приказала Сесилия громким голосом. — Давайте все успокоимся. Мы ведь с вами семья.

— Нет, мы не семья, — возразила Эвелин, поднимаясь и становясь рядом с тетушкой Кларой. — Он нас бросил. Он выбрал вместо нас Лондон. А вместо нашего дома выбрал карты. Каждое новое его решение оставляло нас в худшем положении, чем было до того. — Она перевела взгляд на отца. — И у вас хватает совести судить о поступках мамы?

— Эвелин, — ответил он, — тебе нарисовали меня злодеем, а я не злодей. Я просто человек, который совершил ошибку и пришел попросить у вас прощения. Попросить дать мне еще один шанс.

Эвелин отвернулась, предлагая тетушке Кларе локоть.

— Пойдемте, — сказала она. — Помогу вам подняться к себе.

— Ты ведь знаешь, что мне не нужна помощь, — пробормотала тетушка Клара, когда они вышли из комнаты, — так, чтобы ее могла слышать только Эвелин.

— Знаю, — сказала Эвелин, чувствуя, как дрожит нижняя губа. — А мне нужна.

Тетушка Клара сжала ей руку крепче.

24 июля 1899 года

В пятницу тетушка Клара приготовила стейк и печеночный пудинг с соусом из колотого желтого гороха. Отец, игнорируя сердитый взгляд тетушки Клары, сам положил всем по кусочку и радостным голосом объявил, что заказал четыре билета на пьесу Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным» в первую субботу сентября.

— Ох, — вздохнула Сесилия, расстроившись. — А я думала, что ты сообщишь нам какие-нибудь новости о том, когда мы сможем вернуться в Риккалл-холл.

— Театр? — Тетушка Клара поморщила нос так, словно понюхала что-то зловонное. — Ненавижу театры.

Джон вздохнул.

— Эвелин, кажется, ты тоже разочарована. Ты презираешь искусство?

— Нет, — ответила Эвелин. — Я не презираю искусство.

— Дорогой, — продолжила Сесилия, наклоняясь ближе к мужу и кладя ему руку на предплечье. — Ты обещал, что мы скоро возьмем карету и…

— Возьмем, — перебил Джон, добавляя себе еще густой темной подливы в тарелку. — Но на этом спектакле будут присутствовать все самые важные люди Англии. Из надежных источников мне известно, что в Йорк на две недели приехал герцог Рексемский и скупил почти все билеты на этот вечер. А значит, зал будет полон людей с длинными именами и толстыми кошельками. Людей, которые знают толк в инвестициях.

— Теперь все понятно, — сказала Эвелин. — Это не семейный поход в театр. Это деловое мероприятие.

— Надеюсь, мне идти не обязательно, — проворчала тетушка Клара. — А то я бы лучше села на день в тюрьму.

— Нет, вам идти не обязательно, — ответил Джон. И, Эвелин, какие-то дела решаться там будут, но главная моя цель — провести время с семьей. С миссис Хаксли или без нее.

— Очаровательно, — заметила тетушка Клара.

— Вы ведь только что сказали, что не хотите идти! — прошептала Сесилия.

Тетушка Клара недовольно фыркнула в ответ.

— И, — подчеркнуто произнес отец, продолжая, — разумеется, мы можем нанять экипаж и съездить в Риккалл. В любом случае мне нужно сначала уладить кое-какое дело.

— Тогда, может быть, поедем через неделю? — обнадеженно спросила Сесилия.

— Или через две, — ответил Джон, кивая.

— Или никогда, — буркнула Эвелин.

Джон фыркнул и с лязгом бросил нож с вилкой на тарелку. Капелька подливы пролетела через стол и приземлилась рядом с салфеткой Эвелин, тут же впитавшись в белое кружево скатерти.

— Ради всего святого, — сказал он, потирая пальцами виски. — Я просто пытаюсь сделать для вас что-то хорошее. Миссис Хаксли, если хотите, пожалуйста, поезжайте с нами. Сесилия, милая, мы обязательно поедем в Риккалл, когда настанет подходящее время. И Эвелин. Дорогая Эвелин. Сколько еще ты будешь меня наказывать, м-м? — Он умоляюще посмотрел на нее. — Ты и двух слов мне не сказала с тех пор, как я приехал.

— Я была занята, — ответила она.

— Занята? — Брови ее отца взметнулись вверх. — Куда же все-таки ты убегаешь каждый день?

— Я же сказала тебе, дорогой, она занимается благотворительностью, — вмешалась Сесилия. — С леди Вайолет. Младшей дочерью герцога Пемберийского, помнишь? Может, и они приедут на спектакль?

— Герцог не выносит йоркширского лета, — ответил Джон, качая головой. — Очень сомневаюсь, что они там будут. Но оно и к лучшему.

— Да? — спросила Эвелин, дожевывая горошек. — Почему?

Раздраженно цокнув, отец достал из кармана свернутую в трубочку бумажку и развернул ее на столе.

— Потому что я ему не нравлюсь, — сказал он, протягивая листок Сесилии. Та нахмурилась.

— Не знала, что ты не нравишься герцогу.

— Что ж, теперь это так, — ответил Джон. — Забудь о наших старых друзьях, Сесилия. Они — это прошлое. А вот, — он постучал пальцем по бумажке, — будущее.

— Но я думала… — Сесилия взяла бумажку за краешек и, смяв ее, сжала кулак. — Я думала, что это будет наше триумфальное возвращение, дорогой. Я думала, это будет…

Эвелин, к собственному ужасу, заметила, как к глазам матери подступают слезы и капают ей на тарелку.

— Ох, маменька, — сказала она, пододвигая свой стул ближе к ней и обнимая ее за плечи. — Я знаю.

Джон раздраженно вздохнул:

— Да боже праведный! Что я на этот раз сделал не так?

— Может, ей просто так же, как и мне, не нравится театр, — заметила тетушка Клара. Джон бросил на нее враждебный взгляд.

Сесилия похлопала Эвелин по руке, как бы давая понять, чтобы она ее убрала, и протерла глаза.

— Ты сказал, что наша жизнь начнет возвращаться на круги своя. Сказал, что ты этого хочешь. Я тоже этого хочу.

— Я действительно хочу этого, — ответил Джон, размазывая горох по тарелке. — Но все не так просто. Давай я куплю тебе для театра новое платье, м-м? Это тебя развеселит?

— Смотря на каких условиях, — вмешалась Эвелин, прежде чем ее мать успела что-то сказать. — Матушке придется заложить его так же, как и все наши драгоценности?

— Эвелин, пожалуйста. — Сесилия быстро закачала головой.

— Вместо драгоценных камней у нее в кольцах теперь стекляшки. Это вы знали? А сами кольца — не золотые, а медные.

— Значит, купим ей золотые и с бриллиантами, — ответил отец. — Боже праведный, я пытаюсь сделать что-то хорошее…

— И я ценю это, — сказала Сесилия тем мягким, медленным тоном, которым она раньше объясняла Эвелин технику какого-нибудь стежка. — Но почему ты не хочешь, чтобы мы воссоединились с нашими старыми друзьями? Людьми, которых мы знаем много лет?

— Я только что сказал тебе почему! — огрызнулся Джон.

— Маменька, — Эвелин взяла ее за руку, — почему вы желаете вернуться в общество людей, которые о вас забыли? М-м? Вы сами говорили, что если они не пишут, значит, они плохие друзья.

— И именно поэтому я считаю, что нам нужно завести новых друзей, — сказал Джон. — Начать с чистого листа.

Эвелин перевела взгляд на отца. В том, что это настоящая причина, она сильно сомневалась и подозревала, что для него это только удобное оправдание.

— Я просто хочу показать им, что мы, возможно, и споткнулись, но не упали, — ответила Сесилия, выпрямившись. — Хочу дать им понять, что они совершили ошибку, перестав общаться со мной, и что мы, Ситоны, всегда сможем устоять на ногах.

— Разве есть способ проучить их лучше, чем самой начать их игнорировать, дорогая? К тому же в новом платье? — Джон откинулся на стуле и промокнул рот салфеткой. — За новых друзей, — сказал он, протягивая руку с бокалом в центр стола.

Эвелин увидела, как мать смотрит на бокал, затем — на Джона, потом на долю секунды встречается взглядом с ней, и поняла, что дверь в ее душу захлопнулась окончательно.

— За новых друзей, — тихо повторила Сесилия, чокаясь с мужем бокалом.

Эвелин встала и направилась к двери.

— Спасибо за ужин, тетушка Клара.

— Всегда пожалуйста, дорогая.

— Ты идешь с нами в театр, Эвелин, — сказал отец, когда она уже подходила к лестнице. — Так что хочешь не хочешь, а бросай дуться.

Она заколебалась и хотела было развернуться и объяснить ему, что она не дуется, потому что дуются только маленькие девочки. А она уже не та, какой была, когда он их бросил. Она теперь взрослая женщина.

Но было что-то… что-то со всем этим не так. Почему он не хотел встречаться ни с кем из старых йоркских знакомых? Почему он избегал именно отца леди Вайолет? И какое дело ему нужно было уладить перед отъездом в Риккалл? Эвелин не знала, но был человек, который знать мог.

Леди Вайолет, которую она весьма успешно избегала с того самого кошмарного ужина с Натаниэлем и с которой теперь ей придется встретиться.

Эвелин вздохнула и, стиснув зубы, поднялась по лестнице.

Когда Эвелин вошла в фойе гостиницы клуба, она спросила леди Вайолет куда более настойчивым тоном, чем несколько месяцев назад.

— На этот раз она меня ожидает: я предупредила о своем визите, — так что не заставляйте меня ждать.

Лакей сонно улыбнулся:

— Леди Вайолет действительно вас ожидала. Всем, кто ее спросит, она велела говорить, что отправилась с леди Ситон в книжный магазин. Кажется, он называется «Книжная лавка фонарщика».

— Он называется «Лавка Мортона», — механически поправила его Эвелин, прежде чем осознала смысл его слов. По коже пробежал холодок. Она думала, что ее мать пошла в магазин за новой шляпкой. Но если она на самом деле с леди Вайолет, а та повела ее в книжный, значит…

Значит, ей нужно поторапливаться.

Ровно в семь часов Уильям зашел в «Красного льва», заказал себе пинту пива и сел за столик у окна.

«Натаниэль назвал тебя в письме „самим очарованием“…» — так сказала та женщина. И Эвелин эти слова… удивили. Кажется, приятно удивили. И в груди у него тогда что-то вдруг резко и больно сжалось, и единственное, чего ему тогда захотелось, — это чтобы та женщина замолчала.

Теперь ему все стало ясно.

Почему Эвелин попросила его не провожать ее до дома, а остановиться на углу. Почему так странно вела себя с той женщиной из дамского клуба, которая хотела купить книги, и почему попросила ее соврать матери. Почему ответила, что занимается здесь благотворительностью.

Она стыдилась его. Ей было стыдно, когда он поцеловал ее на мосту, и стыдно, что он проводит ее до дома, что дверь откроет мать и увидит, что за человек перед ней стоит. Уильям не понимал, какая мысль злила его больше: что Эвелин пожалела об их поцелуе или что даже его придуманной успешной жизни было мало. Мало было даже быть писателем, человеком, который может позволить себе жить в доме на Сент-Леонардс-Плейс. Мало было даже притворяться.

На стол приземлился еще один стакан пива.

— Прости за опоздание, — сказал Джек. — Опять меня заставили приборы полировать. Ты бы знал, сколько вилок в таком большом заведении.

Уильям поднял взгляд:

— Много?

— Выше крыши. — Джек сделал большой глоток. На верхней губе осталась пена. — Кто-то умер?

— Что? — Уильям сдвинул брови. — С чего ты взял?

— Да у тебя такой вид, как будто сейчас расплачешься, — ответил Джек. — Или это ты из-за моего опоздания так расстроился?

Уильям стер проступившие на стакане капли воды.

— Можно задать тебе кое-какой вопрос? Мои штаны что, смотрятся… поношенно?

— Поношенно? — спросил Джек, нахмурившись. — По мне, штаны как штаны.

— Хм, — протянул Уильям, поднося стакан к губам.

— Забудь про свои дурацкие штаны, — усмехнулся Джек. — У меня новости.

— Хорошие?

Джек слегка подался вперед, положив ладони на стол:

— Связанные с Наоми.

— О. — Для Уильяма это не стало неожиданностью. В таких случаях всегда должна быть замешана женщина. — И что за новости?

— Хорошие новости, — ответил Джек, смотря не на Уильяма, а на жидкость в стакане. — Очень хорошие новости, потому что… я собираюсь сделать ей предложение. Хочу, чтобы она стала моей женой.

— Ты с ума сошел? — спросил Уильям после долгой паузы.

— Подожди — прежде чем ты скажешь, что я едва знаю эту женщину…

— Ты едва знаешь эту женщину!

— Нет, вообще-то, я знаю ее уже несколько лет. Когда я работал в «Черном лебеде», она там сортировала белье, и мы с ней подчас перекидывались парой слов. Она всегда мне нравилась, Уилл, но теперь я узнал ее поближе, теперь я вижу, как она добра, как отзывчива, как… умна, амбициозна, удивительна… В общем, теперь мне кажется, что она мне не просто нравится — я ее люблю. И буду дураком, если не сделаю ей предложение. Не согласен?

Уильям подал буфетчику знак, что они хотят повторить, хотя стакан Джека был почти полон. Он выждал, пока принесут напитки, и только тогда сказал:

— Не все будут рады вашему союзу, Джек. Ты это понимаешь?

— Конечно понимаю. Я же не слепой, Уилл. Я вижу, как на нас люди смотрят. Но мы же не в Америке — законом это не запрещено. А на таких, кто смотрит косо, найдется столько же тех, кто и глазом не моргнет.

— А ты не думаешь, что ты торопишь события? С того нашего ужина в «Синем колокольчике» всего месяц прошел.

— Почти два, — поправил Джек. — Тогда было самое начало июня, а теперь конец июля.

— То есть ты считаешь, что двух месяцев достаточно, чтобы решить, хочешь ли ты провести с кем-то всю жизнь?

— Для меня достаточно, — ответил Джек, ставя стакан на стол. — Когда она взяла меня на пикнике за руку, я понял, что не хочу ее отпускать. Думаю, это и есть любовь, Уилл, — осознание, что хочешь быть с этим человеком, как бы ни повернулась жизнь.

Уильям допил первый стакан залпом и пододвинул к себе второй. Стекло было холодным, прикасаться к нему ладонями было приятно.

— И ты не переживаешь?

— О чем?

— Обо всем, — ответил Уильям. — Она узнает тебя, Джек. Лучше, чем кто-либо. Увидит тебя всего — в хорошие дни и в плохие.

Джек пожал плечами:

— Этого я и хочу.

— И ты не боишься, что она увидит то, что ей не понравится?

Джек наклонил голову:

— Вообще-то, нет. Я считаю, это будет даже хорошо. Узнать друг о друге больше. И не думаю, что ей не понравится то, что она обо мне узнает, как не думаю, что мне не понравится то, что я узнаю о ней.

Уильям посмотрел на друга. Глаза его светились так, словно он и правда верил, что можно выложить перед кем-то все, что в тебе есть, — плохое и хорошее, то, чем ты гордишься, и то, что пытаешься спрятать, — и позволить этому человеку взглянуть на все это. Судить об этом. Судить по этому тебя. Словно Джек ожидал, что после этого тебе посмотрят в глаза и скажут: «Я хочу это. Я хочу тебя».

Уильям покачал головой.

— Ты куда смелее меня, — сказал он, выдавливая из себя улыбку. — Если ты ее любишь, если хочешь на ней жениться, значит, я тебя поддержу. Само собой, поддержу.

— Правда?

— Правда. — Уилл наклонился вперед и чокнулся своим стаканом о стакан друга. — Я счастлив за тебя.

Джек громко выдохнул.

— Прямо камень с души, — сказал он. — А то к следующей части приступать было бы сложнее.

Уильям вопросительно поднял бровь, и Джек продолжил:

— Как ты знаешь, я устроился на другую работу…

— Еще бы, — перебил его Уильям. — Опоздал из-за этих вилок.

— И платят мне теперь куда лучше, я ведь больше не какой-то там ночной портье.

— Это хорошо, — сказал Уильям. — В «Черном лебеде» тебе явно недоплачивали.

— Да, да, — согласился Джек, начиная ерзать. — Но, понимаешь, когда я буду делать Наоми предложение, я хочу что-нибудь ей подарить. Может быть, ожерелье или браслет. Вместе с обручальным кольцом, разумеется. Такое, чтобы сочеталось.

— Понятно, — ответил Уильям, на самом деле все еще не представляя, к чему он клонит.

— В общем, я хотел бы занять у тебя денег. — Джек умоляюще посмотрел на него. — Я каждый месяц буду возвращать тебе понемногу из зарплаты. Что скажешь?

Уильям услышал, как бешено забилось в груди сердце.

— Ты хочешь… взять взаймы? У меня?

— Из твоего гонорара за книгу, — протараторил Джек. — Ты же говорил, что тебе заплатили аванс, так ведь? Я подумал, что лучше занять у тебя, чем у какого-нибудь жулика в темном переулке и заплатить ему потом с процентами в два раза больше. Не считаешь, что так разумнее?

Уильям медленно отпил из стакана. Это было совершенно разумно. Это, вообще-то, было одно из самых финансово ответственных решений, которые Джек когда-либо принимал. Единственным его изъяном было то, что у Уильяма не было никакого гонорара от издательства. Не было никакого аванса и совершенно точно не нашлось бы денег на ту безделушку, которую хотел купить Джек.

— Сколько?

— Несколько фунтов, — ответил Джек. — Пожалуй, так… десять.

Десять фунтов. Уильям присвистнул:

— Недешевый, выходит, подарок.

— Но я все подсчитал: я смогу выплачивать тебе по фунту в месяц на протяжении десяти месяцев. Пояс придется подзатянуть, но я справлюсь. И я рассудил, что тебе это тоже может пойти на пользу.

— На пользу?

Уильям совершенно не понимал, как это может пойти ему на пользу.

Джек замялся:

— Ты же сам говорил, боишься, что все сразу растратишь. Поэтому ты и пошел снова работать к дяде, так? Чтобы не растранжирить деньги. Ну и вот, воспринимай это как еще один способ их сохранить.

Уильям моргнул. И это было разумно. Джек продумал это гораздо тщательнее, чем он себе представлял.

— А что с самой свадьбой?

Джек махнул рукой.

— Организуем как-нибудь поскромнее. У нее здесь только мама, а ко мне если кто и приедет, то только сестры — насчет родителей сомневаюсь. Хочу потратить большую часть на подарок.

— Ясно.

— Ну что? Ты согласен помочь?

Уильям посмотрел на друга, на его полные надежды глаза, на пальцы, которые нервно стучали по стеклянному стакану. Нужно было сказать ему правду. Нужно было покачать головой и ответить: «Прости, Джек, но я тебе соврал. У меня нет таких денег». Нужно было признаться, что все это время он лгал. Нужно было сказать ему что угодно, но только не то, что сорвалось у него с языка:

— Конечно. Я одолжу тебе денег.

Джек встал, широко улыбаясь.

— Нам еще по стакану! — крикнул он. — И я угощаю. Потому что я сделаю предложение женщине, которую люблю!

Через два дня, стоя под проливным дождем в мерцающем свете газового фонаря, Уильям, промокший насквозь, постучал в темную дверь.

Жару, пузырем окутавшую город, теперь сменили грозовые тучи. По правде говоря, Уильям был этому только рад: последние дни в книжном магазине было невыносимо душно — однако все же не так, как в его арендованной комнате. Открывать окна было бесполезно — все равно что открыть дверцу печки. Но теперь жара начала спадать, и в переулке, куда он пришел, стоял резкий запах мокрого тротуарного камня, остуженного холодным дождем. Пытаясь успокоить биение сердца, Уильям сделал глубокий вдох. Заглушка глазка с обратной стороны двери откинулась, и из темноты на него посмотрела пара глаз.

— Да?

— Мне сказали, я могу найти здесь ростовщика, — сказал Уильям, чувствуя внезапную сухость во рту. Это была не совсем правда: на самом деле он подслушал в «Красном льве» разговор двух мужчин за соседним столиком, которые подсчитывали пенни и ломали голову над тем, как превратить шиллинг в фунт.

— Сколько вы хотели бы занять?

— Десять фунтов.

За дверью послышался кашель, и заглушка глазка опустилась. Уильям приготовился было развернуться и шлепать обратно по лужам, но тут засов щелкнул, и дверь приоткрылась.

— Заходите.

Прежде чем переступить через порог, Уильям выжал свои промокшие волосы. Снаружи дом, с его темными окнами, казался необитаемым, и Уильяма удивило, когда до его слуха со всех сторон стали доноситься голоса. Этажом выше разглагольствовал чей-то звучный тенор, заполняя своим гудением весь коридор. Слева, за одной из закрытых дверей, кто-то смеялся, а из подвала доносился ритмичный механический звук, словно работало какое-то оборудование.

— Сюда.

Вслед за мужчиной Уильям зашел в дверь в конце коридора, выкрашенную в ржаво-красный цвет. За ней, у дальней стены, стоял маленький письменный стол, вокруг которого собрались — кто стоя, кто сидя — шестеро мужчин. Стараясь не выказывать своего страха, Уильям заставил себя посмотреть каждому из них в глаза. Это был тот тип людей, который, казалось, встретишь скорее в Лондоне, чем здесь.

Тип людей, которым лучше не переходить дорогу.

— Он хочет взять заем, — сказал мужчина, открывший ему дверь. — Десять фунтов.

Из-за стола встал самый крупный из шестерых мужчин. Что в высоту, что в ширину размеров он был внушительных, а на голове у него красовалась огромная шапка седеющих каштановых волос. Улыбку его, обращенную к Уильяму, назвать приветливой было никак нельзя — в ней вообще не читалось никаких эмоций, только блеск золотых зубов.

— На какой срок?

— А на какой срок вы можете дать? — спросил Уильям. Он все еще стоял, не зная, куда деть ни себя, ни руки, и решил наконец засунуть их в карманы.

— Начинаем с одного месяца, — ответил мужчина. — Дальше сумма долга увеличивается. Бизнес, сами понимаете.

— Месяц? — Наскрести десять фунтов за месяц было никак невозможно. Джек будет возвращать ему в месяц всего по фунту. — Мне нужно больше времени.

— Сколько?

Глаза мужчины прожгли его, словно раскаленные угольки. Уильям захотел отвернуться, спрятать взгляд в лежащих на столе бумагах или начать выковыривать из-под ногтей грязь. Но не стал. Он собрал всю свою волю и посмотрел ему в глаза.

— Полгода.

Здоровяк поднял брови. Остальные собравшиеся начали посмеиваться.

— Три месяца, — сказал мужчина.

— Четыре, — продолжал торговаться Уильям.

Смех стал громче.

— Нет, кажется, ты не понимаешь. — Здоровяк наклонился к Уильяму через стол. — Не ты здесь решаешь, малец, — а я. Когда будешь сам раздавать свои заработанные непосильным трудом деньги, то и будешь указывать другим, когда их вернуть. Но, насколько я вижу, деньги в кармане сейчас у меня, а ты стоишь передо мной с протянутой рукой.

Уильяму хотелось ответить ему, что вряд ли эти деньги заработаны непосильным трудом. Хотелось развернуться и зашагать на выход. Но больше всего хотелось, чтобы тощий человек слева от него перестал смеяться.

— Дам тебе три месяца. Если сможешь вернуть все в первый, процента не будет. Дальше — ежемесячный платеж плюс двадцать пять процентов сверху. А если не выплатишь и через три месяца, процент удваивается.

В животе у Уильяма что-то сжалось.

— То есть я займу у вас десять фунтов, а верну пятнадцать?

Мужчина слева засипел еще громче.

— Да, — ответил здоровяк. — Такая математика.

— Это же вымогание, — сказал Уильям.

— Вымогательство, — поправил здоровяк. — Но если деньги тебе не особо нужны, то сходи лучше в банк. Уверен, они посмотрят на тебя и придут к тому же выводу, что и я: что у тебя и гроша в кармане нет. Для них это, конечно, плохо. А для меня — как раз то, что нужно. — Он наклонился еще ближе, улыбаясь уже во весь рот. — Ты удивишься, как мотивирует отчаяние. Как многого можно добиться только на нем. А ты парень смышленый. Уверен, о процентах тебе волноваться незачем. Вернешь нам всю сумму в первый же месяц.

В этом Уильям сомневался. Во рту у него пересохло, а ладони вспотели — даже притом, что от мокрой одежды по его телу время от времени пробегала дрожь. У него не было выбора. Дядя Говард занять ему денег не мог — сегодня днем он уже поинтересовался у него как бы невзначай, пока тот разбирал почту. Дядя изумленно посмотрел на него и сказал: «Мальчик мой, мы только начали выходить в ноль. Ты хочешь свести на нет весь ваш с Эвелин труд? И ради чего?»

В ответ Уильям пожал плечами, что-то наплел про подготовку вывесок с названиями отделов, и Гови больше не стал его допрашивать.

— Ну? — произнес здоровяк. — Что скажешь?

— Идет, — ответил Уильям, кивая. Можно ведь попытаться продать больше книг. Можно придумать что-нибудь. — Что мне надо подписать?

— Подписать? — фыркнул здоровяк. — Нет, нам нужно только имя и адрес. — Он повернулся к тощему человеку. — Разберешься?

— Не вопрос, — ответил тот, вставая со стула.

Через десять минут Уильям снова стоял в переулке — с десятью фунтами в кармане и страхом в душе. Еще большим, чем до того, как он ступил в это здание.

Прошло две недели. Отец Эвелин уехал по делам, и дышаться ей стало чуть свободнее. Книги — что в магазине, что в киоске на вокзале — продавались хорошо. Даже не просто хорошо, а отлично: дамский клуб леди Куинн частенько выручал Эвелин в гонке с Уильямом — к его огромному неудовольствию. Однако Эвелин не могла удержаться от соблазна его уколоть, ведь продажи были, казалось, единственной темой, на которую Уильям был рад с ней поболтать. В остальных случаях разговор обычно заканчивался тем, что он находил себе какое-то дело либо в мезонине, либо в подвале, либо на улице, и каждый раз, когда это происходило, внутри у нее что-то опускалось.

Тем вечером на мосту между ними случилось нечто особенное, волшебное. Эвелин не сомневалась в этом. Она это чувствовала. Но теперь ей казалось, что вся эта магия испарилась, и с каждым новым днем Эвелин все меньше верила, что это когда-нибудь вернется.

Пока не пришло письмо.

Чернила на внешней его части были пурпурно-черные, практически цвета сливы. Ее имя было выведено каллиграфическим почерком с красивыми завитками.

— Если там марка из Калькутты, можешь сразу нести наверх, — сказал Уильям, с грохотом опуская на стол коробку. Утром он вдруг объявил, что им срочно нужно поднимать продажи в киоске, и сейчас, наблюдая, какую кипу он уже приготовил для Грегори, Эвелин начинала волноваться, как мальчик сумеет погрузить это все в маленькую тележку.

— Письмо не для мистера Мортона. Оно для меня. От Натаниэля.

Уильям положил книгу и повернулся к Эвелин. Его волосы растрепались сильнее обычного, а под глазами красовались темные, как синяки, мешки.

— От того мужчины из «Рояла»? И зачем он тебе пишет?

Она знала, зачем он ей пишет. Но зачем он писал ей сюда, это был уже другой вопрос. Напоминание? От леди Вайолет? Она подцепила ногтем воск и развернула листок.

— Как у него еще хватает наглости, — подкравшись сзади, произнес Уильям так тихо и неожиданно, что она вздрогнула.

— Так же, как у тебя, — ответила Эвелин с колотящимся сердцем. — Нельзя читать чужие письма.

— Я просто пытаюсь разделить с тобой это бремя, — сказал Уильям, проводя пальцами по спутанным волосам. — Если он хочет упрекнуть тебя в том, что ты сбежала с ужина, то пусть достанется и мне.

— Рыцарь в тебе просыпается, как всегда, вовремя, — буркнула Эвелин, опершись на стол.

Уильям обошел кассу с другой стороны и наклонился к ней:

— Ты же не пойдешь с ним на встречу? — В голосе Уильяма промелькнуло что-то похожее на звук лопнувшей струны, и Эвелин сглотнула.

Если она не пойдет, ей больше будет нечем сдерживать леди Вайолет. Эвелин была уверена: единственное, что мешало ей рассказать правду ее матери, — то, что Эвелин расскажет правду Натаниэлю.

— Мне послышалось или кто-то сказал, что пришло письмо?

Эвелин с Уильямом вздрогнули. На мезонине, со шляпой в руке и напомаженными волосами, стоял мистер Мортон. Он весело помахал им рукой и спустился вниз.

— Нет, — ответил Уильям. — Это записка от… — Он повернулся к Эвелин. — Кто он тебе, Эвелин?

— Друг, — сказала она. — Просто друг.

— Друг, с которым ты ужинала наедине.

— Друг, которого ты оскорбил.

— Но даже несмотря на это, он нашел тебя очаровательной, — проворчал Уильям.

Мистер Мортон встал между ними и потрепал Уильяма за волосы, словно тот был не взрослым мужчиной, а семилетним мальчишкой.

— Оставь это, — сказал он с любовью в голосе. — Сосредоточься-ка лучше на работе. По моим вчерашним подсчетам, Эвелин явно ведет в продажах, мой мальчик.

— Это все дамский клуб, — вздохнул Уильям. — Скупают книги дюжинами.

— Значит, найди себе такой же мужской, — пошутил мистер Мортон с блеском в глазах, которого Эвелин раньше за ним не замечала. — Ладно, я пойду на вокзал за экспресс-почтой. Смотрите не спалите мне магазин, пока меня нет.

Дождавшись, пока мистер Мортон выйдет, Уильям серьезно посмотрел на Эвелин и сказал:

— Я считаю, что ты должна ему отказать.

Она потупила взгляд, вперив его в сучки на столе.

— И почему же?

— Потому, — начал Уильям, — что этот человек пригласил тебя в ресторан и при всех довел до слез ужасными новостями! Если это не причина отказать ему…

Эвелин покачала головой:

— В том, что случилось за ужином, на самом деле его вины нет. Меня расстроили поступки отца. Натаниэль тут ни при чем.

Уильям мрачно усмехнулся:

— А как же то, что случилось после ужина? — Он наклонился ближе, и она заметила на его рубашке, рядом с ключицей, торчащую нитку. — Как же то, что случилось здесь, на мосту?

— К чему ты? — спросила она, пытаясь не обращать внимания на его натянутый тон и на дрожь у себя в животе.

— Понятно, — сказал Уильям, и его темные глаза вспыхнули. — Похоже, тот поцелуй и правда ничего для тебя не значил.

— Это не так, — поспешила возразить Эвелин. — Кое-что он значил.

— Но недостаточно? Недостаточно, чтобы ты развернулась и сказала этому человеку, что… что… конца света он дождется раньше, чем ты согласишься снова с ним куда-то пойти.

Уильям прикусил губу. Как же Эвелин захотелось в этот момент рассказать ему о своей договоренности с леди Вайолет, об обещании и последствиях, которые наступят, если она его не сдержит. Не говоря уже о том, что она в таком случае не сможет здесь больше работать. Не сможет больше каждый день его видеть.

Но рассказать ему значило сообщить условия их соглашения, то есть раскрыть, что она должна была влюбить в себя некоего мистера Морриса.

И ей тут же расхотелось, чтобы Уильям когда-либо это узнал.

— Тот поцелуй правда что-то для меня значил, — мягко сказала она. — Но это не меняет того факта, что…

— Что я не могу проводить тебя домой, — оборвал Уильям. — Что твоей матери и краем глаза нельзя меня видеть.

— Нет! — Лицо Эвелин залила краска, слова хлынули потоком. — Это касается вообще любого мужчины! Моя мать засыпала бы меня вопросами, даже если бы… даже если бы меня провожал старый священник!

— Но если бы тебя провожал Натаниэль Моррис на своей карете, то его бы ты, конечно, не попросила остановиться за углом?

Во взгляде Уильяма теперь явно чувствовался вызов, ярость, которой она не видела в нем с того вечера в «Рояле».

— Вот почему ты на самом деле ему не откажешь.

Внутри Эвелин что-то упало.

— Я сказала тебе, почему я ему не откажу. Я не могу.

— А по-моему, можешь, — возразил Уильям. — Но не станешь. И это две совершенно разные вещи.

Сказав это, он снял с вешалки плащ и, хотя часы показывали всего четверть одиннадцатого, заявил, что отправляется на обед. Выходя, он хлопнул дверью так сильно, что эхо звякнувшего колокольчика еще долго стояло в магазине, фоном сопровождая нестихающий звон мыслей Эвелин, самая громкая из которых снова и снова кричала: «Тогда он не пожалел о том, что между нами случилось. Но вдруг он жалеет об этом сейчас?»

Прошел час, а Уильям так и не вернулся. Эвелин вздохнула и потянулась: все утро она рисовала вывески для мистера Мортона, и спина от сидячего положения начинала болеть. Но это было лучше, чем не делать ничего: посетителей не было, а в тишине мысли становились особенно громкими.

— Уильям предлагал их просто купить, — объяснял мистер Мортон, вернувшись с прогулки. — Но мне кажется, что мы справимся и сами, согласна?

Она почти закончила оформлять вывеску для отдела художественной литературы: аккуратно вывела на доске черные буквы, а вокруг нарисовала персонажей ее любимых произведений — белого кролика из «Алисы в Стране чудес» и изумрудного коня из «Сэра Гавейна и Зеленого Рыцаря». Она даже добавила крошечную отсылку к «Злоключениям Феликса в Лондоне» — роману Уильяма, — пририсовав маленький белый стеклянный шарик, который Феликс носил на шее. Все это время она каждый раз, когда спускалась в подвал, урывками читала его рукопись и почти добралась до конца. Она была уверена, что Уильям не заметит этой отсылки: шарик можно было легко принять за жемчужину. Однако знание, что она добавила эту деталь специально для него, немного успокоило ее мятежные мысли.

Выпрямив спину, она положила ладонь на стол и расправила затекшие пальцы, пытаясь снять напряжение между большим и указательным.

Тут звякнул колокольчик, она подняла голову и улыбнулась.

— Джек! — воскликнула она. — Вот так сюрприз.

— У меня выходной, — ответил он, снимая пиджак и вешая его на локоть. — А Уилл здесь? Я с новостями.

— Он обедает, — сказала Эвелин, бросая взгляд на часы. Была уже почти половина первого.

— Я подожду, — произнес Джек, сдвигая книги и усаживаясь на край стола.

Эвелин нахмурилась:

— В таком случае ждать тебе, скорее всего, придется долго. Уильям «обедает» уже с десяти часов.

Джек поднял брови:

— Что-то случилось?

Она наклонила голову, пытаясь подобрать слова. Неужели Уильям рассказал ему о поцелуе?

— У нас с ним… возникли некоторые разногласия.

— Ох, — понимающе вздохнул Джек. — И что он опять натворил?

Эвелин поджала губу:

— Дело не в том, что он что-то натворил, а в том, что собираюсь сделать я.

Нахмурившись, Джек вытер со лба пот и поправил взмокшие под шляпой волосы.

— То есть он злится на тебя за то, чего ты еще не сделала?

Колокольчик снова звякнул, и на пороге показалось еще одно знакомое лицо.

— Наоми! — Эвелин перевела взгляд с Джека на Наоми и обратно. — Подождите, уже что, четверг?

По четвергам, если погода благоволила, они ходили обедать к реке, и на этой неделе была очередь Эвелин приносить еду. На секунду она запаниковала, думая, что забыла, но Наоми с улыбкой ответила:

— Нет-нет, просто Джек попросил зайти к вам. Ты уже рассказал?

— Уилл еще не пришел, — ответил он и, спрыгнув со стола, нежно поцеловал ей руку.

— Пусть поторапливается, а то я уже умираю с голоду, — сказала Наоми, ставя на стол корзинку.

— Поешь, если хочешь, — предложила Эвелин. — Уверена, мистер Мортон не будет возражать.

— Ну-ка, что тут у тебя? — спросил Джек, заглядывая под полотенце. — Если там тот сырный пирог, то и я не откажусь.

Игриво отодвинув его руку, Наоми достала завернутый в вощеную бумагу сэндвич с томатами и солониной.

— Я сегодня с пяти утра на работе. Огромный заказ, рук не хватает. Зато заплатят нам с мамой звонкой монетой, так что грех жаловаться.

— Эвелин как раз собиралась мне рассказать, почему Уильям опять ведет себя как осел, — произнес Джек, запрыгивая обратно на стол.

Наоми откусила сэндвич.

— О, прошу, Эвелин, продолжай.

И она рассказала им про письмо и про то, как ясно Уильям дал понять, что он против ее встречи с Натаниэлем, и как она сказала, что все равно с ним встретится, и как Уильям ушел, хлопнув дверью.

Единственным, о чем она умолчала, был поцелуй.

— Судя по тому, как ты все описала, он ревнует, — произнесла Наоми, жуя помидор.

— К Натаниэлю? — Эвелин сдвинула брови. Но она ведь не чувствовала ничего к Натаниэлю. Ужин с ним больше напоминал ужин с дальними родственниками, с которыми приходилось разговаривать о скучнейшей ерунде.

А с Уильямом мир начинал переливаться всеми красками.

Джек пожал плечами:

— Он богач, да?

— Зачем Уильяму соревноваться с Натаниэлем? — спросила Эвелин. — Тем более мериться деньгами.

Джек приподнял брови.

— Для Уильяма деньги и успех идут рука об руку, — сказал он. — Если человек богат, значит, он успешен.

— Насколько я поняла, успешный бизнес не у Натаниэля, а у его отца.

— Все равно, — возразил Джек. — Наверное, Уильям и ревнует из-за этого. Из-за его успеха.

— Но Уильям ведь тоже успешен, — сказала Эвелин. — У него есть работа. Роман. Договор с издательством. Зачем ему желать того, что есть у Натаниэля, когда он и сам так многое имеет?

Джек несколько секунд смотрел на нее, а затем произнес:

— Затем, возможно, что он считает, что у Натаниэля есть что-то, чего нет у него.

Эвелин растерялась, не зная, что на это ответить.

— Послушай, — продолжал Джек, — Уильяму всегда нужно что-то доказывать. Поэтому он и поехал в Лондон и не возвращался, пока не добился того, за чем уехал. Как по мне, так это его способ отблагодарить дядю.

— За то, что принял его к себе?

Джек кивнул:

— Он был для Уильяма последней надеждой, понимаешь? Его мать грозилась отправить его в работный дом. Можешь себе представить? Родная мать, притом что было где жить! — Джек глубоко вздохнул, содрогнувшись. — Думаю, успех именно поэтому так много для него значит: ему кажется, что он должен заработать себе место в мире, доказать, что он его заслуживает.

— Бедняжка, — сказала Наоми. — Какая мать на такое способна?

Эвелин прикусила губу.

— Я об этом не знала, — заметила она. — То есть он говорил, что его воспитывал дядя, но я не знала, что мать угрожала отправить его в работный дом.

— Просто… будь с ним потерпеливее, Эвелин, — попросил Джек. — При всем этом — боже, вопреки всему этому — он хороший человек, верный друг. Просто он… не умеет иногда подобрать слова.

Колокольчик снова звякнул, и в дверь вошел Уильям. Его черные волосы лоснились от пота, а воротничок рубашки взмок. Он окинул взглядом их кучку, столпившуюся у кассы, и его брови поползли к переносице.

— Сегодня что, родительское собрание, а мне никто не сказал?

— Джек хочет поделиться новостями, — сказала Наоми.

— Только Джек? — спросил Уильям, подходя к ним. Он встал рядом с Эвелин, и она почувствовала, как от его кожи пахнуло полуденной жарой.

Джек достал из нагрудного кармана четыре полоски бумаги.

— Как вы смотрите на то, чтобы пойти всем вместе второго сентября в театр? У меня четыре билета на «Как важно быть серьезным». Спектакль вечером, так что перед этим можно еще и поужинать в «Синем колокольчике».

У Эвелин внутри что-то упало.

— Второго сентября?

— Откуда они у тебя? — Наоми схватила один из билетов и стала внимательно его изучать. — Еще и такие хорошие места!

— Не поверите, дали чаевыми! Я обслуживал столик герцога Сазерленда, и Сазерленд… — Джек повернулся к Эвелин. — Он сам позволил нам так к нему обращаться — он, когда выпьет, не любит всякие формальности вроде «вашей милости» и всего такого, — в общем, Сазерленд допил свой виски, встал и сунул мне эти билеты прямо в карман! — Джек осветил их сияющей улыбкой. — Сказал, что они порченые, потому что ходят слухи, будто на этот спектакль придет некий субъект, из-за которого ему расхотелось идти! А еще отметил, что если я пойду, то нужно следить за своим кошельком и не принимать никаких ставок. Странно это все, конечно, но, как говорит мой папаша, «дерьмовому коню в зубы не смотрят».

— «Дареному коню», — поправил Уильям.

— Ты явно не на ферме рос, — с помпой произнес Джек. — «Дерьмовому».

— Я с удовольствием пойду, — сказал Уильям. — Эвелин?

— Я не могу, — ответила она, потупив взгляд. — Я… я уже иду.

— С Натаниэлем? — спросил Уильям, внимательно изучая свои ногти.

— Нет, — строго ответила она, ловя взгляд Наоми. Возможно, она была права. Возможно, это действительно была ревность. — Натаниэля там не будет. Я иду со своей семьей.

— А, точно. С Натаниэлем ты идешь просто попить чаю.

— Что ж, в любом случае это чудесно! — вмешалась Наоми.

— Мы найдем там тебя, когда прибудем, — сказал Джек.

Уильям сделал кислую мину.

— Уверен, мы ее этим только смутим, — произнес он.

Эвелин нахмурилась:

— Нет, конечно вы меня не смутите. Я с радостью встречусь с вами. Я просто… — Она прочистила горло. — Просто моя мать не знает, что я работаю. И я бы хотела попытаться сохранить это в секрете и дальше.

Уильям поднял глаза:

— Ты так сильно этого стыдишься?

— Я не стыжусь, просто…

— Довольно, — прервал ее Уильям. — Хватит с меня на сегодня пустых отговорок.

Его слова ударили словно молотом; щеки Эвелин загорелись.

— Ну правда, Уильям! — воскликнула Наоми. — Не обязательно быть таким невоспитанным.

— Ничего, — сказала Эвелин, дотрагиваясь до ее руки. — Теперь, если вы меня извините, мне нужно в подвал: мистер Мортон поручил мне рисовать таблички с названиями отделов.

Спускаясь, Эвелин услышала, как Джек произнес:

— Дурак ты, Уильям Мортон. Набитый дурак.

Однако дурой себя чувствовала она.

Эвелин стала готовиться к возвращению отца с того самого момента, когда леди Вайолет рассказала ей, что он собирается продать Риккалл-холл. Она представляла себе, как она взойдет по узким деревянным ступеням в комнату, которую теперь с ним делила мать, и отчитает его так, словно ребенок здесь он, а не она.

Но когда возможность все ему высказать наконец представилась, он ее опередил: возвращаясь домой, она заметила в полукруглом окне своей комнаты его силуэт, и все отрепетированные реплики про грусть и отчаяние матери, про его обман вылетели у нее из головы, когда он произнес:

— Знаешь, мне всегда казалось, что чердак — это жилье для прислуги. А теперь ты спишь на чердаке. — Он покачал головой. — Дедушка Джордж был бы очень оскорблен.

В памяти Эвелин всплыл напыщенный портрет, который висел у них в Риккалл-холле в утренней столовой, и она сжала губы.

— Если вы думаете, что сможете надавить на жалость и вам все сойдет с рук, то вы ошибаетесь, — сказала она, дрожащими пальцами вынимая шпильки из шляпки. — Я говорила с леди Вайолет. Мне известно, что вы не планируете отыгрывать Риккалл-холл…

— Риккалл-холл не был проигран, — поспешил поправить ее отец. — Он просто был под вопросом, пока разрешалась ситуация с моим долгом. Теперь все позади.

— Я знаю о вашем намерении его продать, — продолжала Эвелин. — Так, может, расскажете наконец, почему вы врете маменьке?

Несколько секунд он молчал; и Эвелин слышала только стук собственного сердца, еще не успокоившегося после подъема по лестнице. Затем он повернулся, вздохнул и тяжело опустился на кровать — пружины под ним провисли так сильно, что казалось, они вот-вот соприкоснутся с полом.

— Ты невысокого мнения обо мне, Эвелин. Я это вижу. И могу понять почему. Уверен, с твоей стороны все выглядело так, словно я вас бросил…

— Вы и бросили, — перебила Эвелин, шагая из одного конца комнаты, где стоял комод, в другой, к кувшину и тазу для умывания. — В какую обертку это ни заверни, факт остается фактом.

— Я вас не бросал, — настаивал отец. — В Лондон я уехал ради нашей семьи, ради нашего будущего, и цель моя все еще не изменилась.

— Но для ее достижения нужно продать Риккалл-холл.

— Продать землю, на которой он стоит, да. Но одно из условий сделки — пожизненный для вас с матерью договор аренды.

Эвелин остановилась и посмотрела на него:

— А для вас? Вы ведь тоже будете в нем жить? Или вы планируете вернуться в Лондон?

Он слабо улыбнулся, избегая ее взгляда.

— Ты думаешь, мне правда хотелось торчать в Лондоне и разбираться с провалившимся вложением, а не проводить время дома, с семьей?

— Да, — ответила Эвелин, снова принявшись шагать. — Иначе вы заезжали бы навещать нас или хотя бы писали нам.

— Я писал.

— Матери! Мне вы не написали ни слова.

— Потому что ты злилась на меня, Эвелин. За миллион причин, и мне казалось…

— Не за миллион причин, а за несколько. В основном за то, что вы уехали в Лондон, уволили почти весь персонал и перестали писать нам.

— Все это я сделал во благо семьи.

Она обвела взглядом его помятую рубашку, его неуложенные каштановые волосы, завивающиеся колечками у торчащих ушей. Как же много она хотела ему сказать — сколько всего накопилось за эти два года, но теперь… Теперь, глубоко вдохнув, она поняла, что вес этих слов был для нее неподъемен.

— Мать знает про условия сделки? — спросила Эвелин. — Знает, что владеть Риккалл-холлом мы больше не будем? Что будем его арендовать?

Она видела, как с кончика его языка уже готова была сорваться ложь. Заметила, как приподнялись его брови. Но он вздохнул и сказал:

— Нет, Эвелин. Она не знает. И я бы предпочел, чтобы так оно и оставалось.

— Мама заслуживает правды.

— Она заслуживает хорошего отношения, — ответил Джон, обхватывая руками голову. — Она заслуживает гораздо лучшего, чем я ей дал. Чем могу дать ей сейчас. Но я хотя бы могу уберечь ее от всей правды. Уберечь от стыда. Герцог не раскроет условий соглашения — это была часть нашей сделки. — Он горько усмехнулся. — И его молчание — одна из причин, почему Риккалл-холл он получит за преступно низкую цену.

Эвелин стиснула зубы. Интересно, а молчание леди Вайолет тоже входит в условия сделки? Эта женщина разносит сплетни, как торговка на рынке.

— Знаете, папа, у меня есть подруга, которая думает, что ложь бывает во благо, — сказала она. — И мне кажется, вы как раз пытаетесь меня сейчас убедить, что выбираете именно такую ложь. Но как мне это видится, никакого блага в ней нет. Нет блага в том, чтобы морочить маменьке голову. Нет блага в том, чтобы просить ее снова выйти в свет, к людям, к друзьям, не зная, на чем на самом деле стоит ее жизнь. К вашему сведению, когда мы сюда переехали, все отвернулись от нее. Все бывшие подруги перестали писать. Вы навлекли на нашу семью столько позора, что общение с нами стало для них неприемлемо.

Джон откинулся назад, опершись спиной на стену.

— Это мне известно, — сказал он. — Почему, ты думаешь, я настоял, чтобы вам разрешили вернуться в Риккалл-холл? Я хочу исправить все, Эвелин. Исправить то, что я натворил.

— Хорошо, — произнесла Эвелин. — Только не говорите, что делаете это во благо семьи. Вы с самого начала должны были рассказать нам правду. Ложь ранит больше, чем все остальные поступки, вместе взятые.

К горлу подступил ком, и она отвернулась, чтобы отец не увидел ее слез.

— Эвелин, — начал он. Она услышала, как скрипнули разжавшиеся пружины, и почувствовала его руку у себя на плече. — Ты должна понять, что порой… порой люди лгут только потому, что так сильно стыдятся правды, что сами не могут ее вынести. Мне хотелось, чтобы вы верили, что жизнь наша осталась прежней, что впереди светлое будущее. Ведь если бы в это не верили вы, то не смог бы и я. Мне было стыдно. Я стыдился того, что сделал. И надеялся исправить это до того, как мои поступки отразятся на вас. Но я не сумел, Эвелин, и прошу за это прощения.

— А театр? — спросила она. — От него какая выгода?

— Никакой выгоды, — ответил он. — Просто возможность снова сходить куда-то семьей. В этом можешь мне доверять.

— Нет, не могу, — произнесла она, отпрянув. — Как вы это после всего себе представляете?

— Значит, я постараюсь снова заслужить твое доверие, — сказал он. — И заслужу. Вот увидишь.

Он поцеловал ее в висок и вышел из комнаты.

В пятницу перед спектаклем, когда Эвелин уже собиралась закрывать магазин, Уильям посмотрел на нее из-за кассы и произнес:

— Что ж, теперь официально. Моя победная серия прервана.

Последние две недели, с момента ссоры из-за Натаниэля, отношения между ними оставались натянутыми и атмосфера в магазине была напряженной, вязкой от невысказанных слов. Но сейчас Уильям впервые за день искренне улыбнулся, и Эвелин, стряхнув пылинки с платья, встала.

— Правда?

— Сама посмотри, — ответил он, поворачивая к ней листок с цифрами.

Она подошла к столу и взглянула на лист с аккуратным, округлым почерком Уильяма. Единственной цифрой, выбивавшейся из строгих строк, была повторявшаяся раз за разом пятерка.

— Этого не может быть, — тихо проговорила Эвелин, проводя пальцем по цифрам, выведенным черными чернилами.

— Может, — сказал Уильям. — Гови даже считает, что тебе полагается премия.

— Премия? — Эвелин подняла взгляд. — За что?

— За то, что этот август стал для нас самым прибыльным месяцем со времен открытия магазина, — пояснил Уильям с теплотой в голосе. — И за то, что ты это заслужила. Вот. — Он достал из-под стола бутылку виски с двумя стаканами и поставил их рядом с кассой. — А пока пьешь, можешь подумать, на что потратишь лишний фунт и шесть пенсов.

Разглядывая золотисто-медовую жидкость внутри бутылки, Эвелин на мгновение снова очутилась в их старой гостиной — вспомнила, как отец открывает граненый графин и его тихий голос тонет в потрескивании камина. Той Эвелин один фунт и шесть пенсов показались бы ничтожной суммой. Но та Эвелин не представляла, каких трудов ей будет стоить ее заработать.

— Эвелин?

Она моргнула и слегка покачала головой, как бы стряхивая это воспоминание.

Уильям налил в каждый стакан по дюйму виски.

— Уже есть идеи?

— Знаешь, я недавно видела по пути домой одно здание, которое сдается в аренду. Кто-то написал объявление и вставил его в окно корзинной лавки. И мне показалось, что для нас с маменькой оно подойдет идеально. Только вот я так и не спросила арендную плату. Сколько ты платишь?

— Семь шиллингов в неделю и один шиллинг в месяц за вывоз мусора, — ответил Уильям, подталкивая к ней стакан.

Эвелин на секунду задумалась. Пусть она понимала в этом мало, но все-таки достаточно, чтобы знать: семь шиллингов за такой красивый дом на Сент-Леонардс-Плейс — слишком уж низкая цена. Она посмотрела на него и, заметив странное выражение на его лице, засмеялась.

— Понятно. Пытаешься провести меня, да? Доказать, какая я наивная?

— Что верно, то верно, — поспешил ответить Уильям, чокаясь с ней стаканом, но не встречаясь взглядом. — Замени шиллинги на фунты, и будет тебе ответ.

— Щедрые, значит, у тебя издатели, — сказала Эвелин. — Если я правильно посчитала, то в год ты платишь за аренду в шесть раз больше, чем получаешь зарплату!

— Ну что ж, — ответил Уильям, сглотнув. — Возможно, сумма и правда поменьше. Если подумать.

Эвелин посмотрела на жидкость в своем стакане. Нескоро же она сможет позволить себе жить в таком большом старинном доме на Сент-Леонардс-Плейс. Но все же с каждым днем она становилась все ближе к чему-то. К чему-то своему.

— За коллег, — произнесла она тост. — Даже за тех, которые над тобой подшучивают.

Глядя ей прямо в глаза, он произнес:

— За друзей. Которые не знают цену деньгам, но при этом исправно набивают кассу магазина.

Эвелин засмеялась и сделала глоток. Виски мгновенно обжег ей язык и нёбо так, что заслезились глаза. Она стиснула зубы и мужественно проглотила напиток, сдержав кашель.

— Ну? — сказал Уильям с усмешкой. На его щеке появилась ямочка.

— Мерзость, — прохрипела Эвелин, делая, однако, еще небольшой глоток. — Настоящая мерзость.

— И все-таки обмывать премию полагается только так. — Он подлил в оба стакана еще по дюйму. — Если хочешь, я могу сходить с тобой. Спросим об арендной плате вместе.

Эвелин отпила еще немного.

— Да там, наверное, жильцы уже появились, — пробормотала она, чувствуя, как алкоголь щиплет язык. — Много времени прошло.

— Значит, в следующий раз, — ответил Уильям. — Когда в следующий раз найдешь, как тебе покажется, подходящий вариант, дай мне знать. Можем сходить и расспросить все вместе. Я замечу, если тебя захотят облапошить.

— Хозяева могут подумать, что мы собираемся заезжать вместе, — сказала Эвелин, — и откажут нам по причине разврата.

Темные брови Уильяма взметнулись вверх.

— Разврата?

— Мы ведь не женаты. — Во рту у Эвелин внезапно стало сухо — наверное, от янтарного напитка в стакане. — Они сразу это поймут, только взглянув на нас.

— Разве? — Он тихонько усмехнулся. К ушам его прилила краска. — И как они это поймут?

— Для начала у меня нет обручального кольца, — ответила Эвелин. — А еще по супружеским парам это сразу видно, они ведут себя по-особому.

— Как Джек и Наоми, например?

— Именно. — Эвелин с облегчением выдохнула, обрадовавшись смене темы. — Они сойдут за супружескую пару.

— А мы — нет?

Он посмотрел на нее, и она почувствовала, как по венам спускается жгучая жидкость, как розовеют щеки и как по телу расходится тепло.

— Мне надо идти, — нехотя сказала она.

— Хорошему виски нельзя пропадать, — произнес Уильям, показывая на свой еще полный стакан. — И пить одному тоскливо. Всего полчаса, не больше.

Она склонила голову в знак согласия. И правда, зачем куда-то идти, если ей здесь так хорошо, так спокойно? Пусть вечернее солнце и дальше стучится в дверь.

Уильям, сжимая в руках стакан, наклонился над прилавком. Стоило ей чуть-чуть подвинуться — и их руки и плечи соприкоснулись бы, как в тот вечер на мосту. Но она только вновь поднесла стакан к губам, удивляясь, как изменился вкус: жгучая крепость уступила место сладковато-дымному послевкусию.

— Знаешь, — тихо сказала она, — я считаю, ты прав. Раньше я действительно не знала цену деньгам, тогда, когда они у нас были. Но теперь знаю. И все время размышляю о том, как бездумно мы их тратили, и это… — Она напряженно выдохнула. — Это ужасно меня злит.

— Не нужно злиться на себя. Ты ведь не знала, что может быть по-другому.

Эвелин подняла брови, как бы говоря: «Лучше от этого не становится».

— Ты жалеешь о том, что случилось? — спросил Уильям, глядя не на нее, а на свой стакан. — С твоей семьей. С отцом.

— Конечно жалею. Если бы я могла что-то в той ситуации решать, что-то контролировать…

Он выпрямился и повернулся, опершись спиной о стол.

— То есть свою теперешнюю жизнь ты бы не выбрала? Не стала бы работать в книжном магазине с мужчиной, который ходит в одних штанах уже лет пять?

Сначала Эвелин не поняла, почему эти слова так отозвались в ее памяти, а потом вспомнила:

— Значит, в то воскресенье ты так и остался стоять здесь! Я думала, ты ушел наверх.

Уильям пожал плечами.

— Уильям, — сказала Эвелин, — посмотри на меня.

Уильям не повернулся. Он лишь сделал еще глоток из стакана.

— Посмотри на меня.

На мгновение ей показалось, что он ее проигнорирует. Но он вздохнул, повернулся, и, когда он на нее посмотрел, во взгляде его темных глаз промелькнуло что-то, что ей не удалось прочитать.

— Я бы не выбрала то, что случилось с моей матерью, — сказала она. — Но здесь мне очень нравится. Нравится здесь работать. Нравится приходить сюда каждый день и знать, что из денег, которые к концу недели лежат у меня в кармане, я заработала каждое пенни.

— А меня? — полушепотом спросил он. — Меня бы ты выбрала?

Ее сердце забилось быстрее.

— Я сказала тебе правду, Уильям. Тот вечер для меня что-то значил.

Она посмотрела на него, на созвездие веснушек, которые тянулись от уголков глаз до самых скул. Он был красив — даже в помятой рубашке, даже с блестящими от жары волосами. Он сглотнул, и кожа на его шее дрогнула.

Он снова склонился над столом, еще сильнее сжимая стакан.

— Эвелин… когда я узнал, что этот человек хочет снова с тобой увидеться… тот же человек, что сидел там и смотрел, как ты плачешь, и ничего не делал, только смущался и озирался по сторонам… — Он снова сглотнул и отвернулся. Эвелин услышала стук собственного сердца в висках. — Мне захотелось его убить, Эвелин. Захотелось причинить ему боль — за то, что он сделал. Это не похоже на меня, я не такой человек. А когда ты потом сказала, что согласна с ним снова встретиться, это было, как будто… как будто мне сжали тисками грудь, я не мог дышать. — Его темные глаза поймали ее взгляд, ища ответа. — К коллегам такие чувства не испытывают, Эвелин. И даже к друзьям. Я думаю, что я испытал это, потому то ты для меня важна. Стала важна. И я не хочу видеть, как кто-то причиняет тебе боль.

Он протянул руку вперед ровно настолько, чтобы она соприкоснулась с ее рукой. Эвелин ощутила тепло его кожи — и на мгновение магазин словно перестал существовать. Остался только Уильям, его дрожащая улыбка и ее бешеный пульс в кончиках пальцев.

— Это все виски, — громко произнес он, качая головой.

— Нет, — сказала она, кладя руку ему на запястье. — Я бы выбрала тебя, Уильям. Не как коллегу и не как друга, а как… — Она сглотнула, не слыша уже ничего, кроме биения собственного сердца. — Как нас.

— Эвелин… — Его слова растворились в нежном выдохе, когда он, склонившись, обратил разделявший их солнечный луч в тень. Его лоб коснулся ее лба, и она почувствовала, как его темные локоны щекочут ей щеку, как по шее струится его прохладное дыхание — и внутри у нее что-то затеплилось. — Не говори так.

— Почему? — В груди у нее щемило так, что перехватывало дыхание. Одно движение — и их губы соприкоснулись бы в поцелуе. — Это правда.

— Тебе не следует.

— Следует, — ответила она и прижалась губами к его губам.

Его глаза расширились от удивления, и на секунду ей показалось, что она совершила ошибку, что он ее оттолкнет, — но тут он закрыл глаза и, обняв ее за талию и притянув к себе, ответил на поцелуй.

Его губы были нежны как шелк. Он провел рукой по ее шее, и она поняла: он чувствует, как бешено стучит ее пульс, как яростно колотится сердце, готовое вырваться из грудной клетки.

Но тут Уильям отпрянул.

— Эвелин, постой, — сказал он голосом, в котором слышалась нотка поражения. В его движениях теперь была какая-то дрожь, волнение, которого она не замечала в нем раньше. — Ты пьяна.

— Я не пьяна, — возразила Эвелин, чувствуя, как щеки заливает румянец.

— Ты сказала, что выбрала бы меня, — тихо произнес он, — но ты не знаешь, что бы ты выбрала.

— Это не правда. — Она встала и взялась пальцами за край стола, сжав его так сильно, что побледнели костяшки. — Я знаю тебя, Уильям Мортон.

— Нет, — ответил он, потупив глаза. — Тем более ты выпила. Мы сейчас не можем мыслить ясно. Ты сейчас, очевидно, не можешь мыслить ясно.

— Но, Уильям, это я тебя поцеловала. — Она хотела произнести это решительно, твердо, но ее голос опустился до шепота, а язык не слушался. — Я сказала тебе…

— Просто иди, хорошо?

Она открыла рот и тут же закрыла. Все слова на кончике языка обратились в пепел. Она вышла из-за прилавка и сняла с вешалки пиджак и шляпу. Ей захотелось уйти, даже не обернувшись, но она не смогла. Она заставила себя посмотреть на него и поймать его взгляд.

— Я никого раньше так не целовала, — тихо произнесла она. — И я это представляла себе по-другому.

Тепло в его взгляде сменилось холодностью — густой и непроницаемой, как осенний туман. Волна унижения и стыда окатила ее, когда он сказал:

— Все и должно быть по-другому. Насчет этого ты права.

Ну и дурак.

Уильям схватился за голову, накручивая на пальцы темные пряди волос, оттягивая их до боли, до жжения. Он все еще чувствовал прикосновение ее губ, учащенный пульс на ее шее. В голове его прозвучал голос: «Ты лжешь ей. Ты не хочешь, чтобы ей причиняли боль другие, но что ты делаешь сам? Что она скажет, когда узнает, что влюбилась в мираж? Когда поймет, что ты — неудачник?» Страх, паника растеклись по его венам, как яд, и поцелуй из чего-то прекрасного, мягкого, нежного обратился в нечто ужасное.

Звякнул колокольчик, и на короткое мгновение Уильяму показалось, что это Эвелин, что она вернулась, что ему выпал шанс извиниться, попытаться все объяснить. Но тут он услышал голос дяди Гови:

— Уильям, мальчик мой, это ты тут хнычешь, как подстреленный заяц?

Его сердце упало.

— Нет, — ответил он, быстро проводя рукой по щеке.

До него донеслись мягкие дядины шаги по потертым коврам, скрип половиц, и наконец сам дядя показался из-за стеллажей. Он опустился рядом с ним на пол, опершись спиной на прилавок, и положил руку ему на плечо.

— Ну что ты, сынок? — участливо произнес дядя Гови. — Неужели все так плохо, что надо сидеть одному в темноте в пятницу вечером? — Он потрепал его по плечу. — Переживаешь, что Эвелин продала больше книг, чем ты?

— Нет, — мрачно произнес Уильям.

— А что тогда? — спросил дядя Гови, пододвигаясь к нему.

Уильяму очень хотелось рассказать ему правду. Обо всем. О своей поездке в Лондон. О том, каким маленьким, каким никчемным он чувствовал себя в этом городе. Как стыдно ему было признаться, что он не преуспел, и как из-за этого он сочинил себе другую жизнь, другого себя. Он зажмурился — так сильно, что, когда снова открыл глаза, перед ними заплясали пятнышки, а магазин стал на оттенок темнее.

— Я поцеловал ее, — сказал он шепотом. — Эвелин. А сегодня она поцеловала меня.

Рука дяди Говарда, которой он все это время похлопывал его по плечу, остановилась.

— Понятно, — сказал он. — И… ты думаешь, это… плохо?

— Я знаю, что это плохо, — ответил Уильям, прижимая пальцы к бровям, то ли чтобы как-то снять напряжение, то ли чтобы спрятать лицо — он не знал сам. — Она — это она, а я — это я.

— Ты отличный парень, Уильям, — сказал дядя Говард. — И тебе есть что предложить такой девушке, как Эвелин.

Уильям усмехнулся:

— О да, это точно.

Он подумал о своей крошечной спальне в том маленьком домике. О том, как на потолке стало разрастаться мокрое пятно, и о том, как скоро с него начнет капать вода. О том, как он каждую ночь просыпался от крика младенца двумя этажами выше.

Даже по самым лучшим подсчетам, даже с учетом того, что в этом месяце у них было больше всего продаж, он не сможет наскрести всю сумму на долг. Придется переехать в ту комнатушку в сыром подвале и продрожать там всю зиму — только так он сможет накопить деньги.

— Другие могут предложить гораздо больше, — произнес он.

Он подумал о Натаниэле, о его шикарных костюмах и об очаровательной улыбке. Он мог предложить ей совершенно другую жизнь, гораздо лучшую жизнь. И от этой мысли ему стало больно как никогда.

— У других всегда будет чего-то больше, — сказал дядя Говард. — Но ты хороший человек, Уильям. Ты должен увидеть это в себе. Я это вижу, и, думаю, Эвелин видит тоже.

Уильям закусил губу. Возможно. Все-таки она его поцеловала. Прижалась своими губами к его губам — и сердце его растаяло и вместе с тем воспарило.

— Джек говорит, что если тебе кто-то дорог, по-настоящему дорог, то нужно дать ему увидеть всего себя. Говорит, что это и есть любовь. — Уильям повернул голову и встретился с дядей взглядом. — Думаешь, он прав?

Он ожидал, что дядя посмеется над неожиданной мудростью Джека, но тот посмотрел ему прямо в глаза и торжественно произнес:

— Ты ее любишь, Уилл?

Уильям открыл было рот, но тут же закрыл. Ответ застрял у него в груди, горячий, как уголь.

Да.

Он любил в ней то, что она, сидя на полу и разбирая книги, не замечала, что напевает, пока Уильям не начинал напевать вместе с ней. Тогда она шикала на него, чтобы он вел себя тише, потому что она пытается сосредоточиться. Он любил в ней ее умение говорить первое, что придет на ум. Любил, что она думала, будто он не заметит, как она переставила все книги, которые он разложил по полкам, в другом порядке. И любил то, что она поцеловала его так, словно это была самая естественная вещь на свете.

— Да, — произнес он, и у него с души словно свалился камень, как будто от признания ему стало легче дышать.

— Тогда поговори с ней, — ответил дядя Говард. — Ты должен сказать.

— Я не могу.

— Разумеется, можешь! Просто подойди к ней и скажи: «Эвелин, я люблю тебя».

Уильям покачал головой, и с его губ слетела полуусмешка:

— Как будто это так просто! Господи, Гови, если бы ее семья не разорилась, мы бы даже не встретились! Ты думаешь, такая женщина зашла бы сюда? Сказала бы мне хоть слово? То, что мы с ней вместе работаем, уже удивительно, а мне любить ее — просто безумие. Ей меня — тем более, и только дурак будет думать иначе.

Дядя Говард долго смотрел на него, а потом сказал:

— Подожди-ка. Я тебе кое-что покажу.

Под ногами Гови заскрипели ступени: он поднялся на мезонин, где хранились книги по философии и старинные пергаменты с путевыми заметками, а потом, точно так же скрипя ступенями, спустился обратно, держа под мышкой какой-то свиток, а в руке — незажженный фонарь. Сев на пол, он развернул перед собой пергамент и прижал закручивающиеся края; и Уильям понял, что перед ними карта.

Сначала ему показалось, что это Лондон: по центру города протекала широкая река. Но, присмотревшись, он заметил множество незнакомых деталей — например, крепость в форме звезды, не похожую ни на что, что он когда-либо видел.

— Однажды я тоже любил кого-то, — мягко произнес дядя Говард, проводя пальцем по реке. — Она приехала в Англию учиться. Я, наверное, был тогда немногим старше тебя. Двадцать пять мне было. Или двадцать шесть. Мы оба помчались за уходящим поездом на Эдинбург, но так его и не догнали. Стояли потом на перроне, запыхавшиеся, с красными лицами, разделяя общую неудачу. — Его губы тронула улыбка, исполненная такой светлой тоски, какой Уильям никогда не замечал у своего дяди. — Я прежде никогда не влюблялся. Даже не понимал, что это значит. Это было словно падение. Будто я оступился на лестнице. Словно в один момент я еще стою на земле — а в другой она уходит из-под ног.

Уильям нахмурился:

— А что случилось потом?

— Она уехала домой, в Калькутту.

— Калькутту… — протянул Уильям. — Это ведь туда вы отправляли все свои письма?

Дядя Говард кивнул:

— Я должен был уехать с ней. Одна только мысль о том, что я больше ее не увижу, что те восемь месяцев — это все время, что нам отведено, — была невыносима. Но мне нужно было сначала как-то рассказать об этом отцу. Он хотел, чтобы книжный перешел мне, остался в семье; и я не знал, как ему сказать, что я не смогу, что оставлю его здесь, в Йорке, одного. Твоя мать, видишь ли, уже переехала в Ливерпуль, но ты тогда еще не родился. — На его лице промелькнула печальная улыбка. — А потом… мой отец скончался — скоропостижно и неожиданно, — и я отложил поездку на полгода, рассчитывая, что смогу продать магазин и накопить денег на то, чтобы обустроиться в Индии и начать там новую жизнь. Наступило Рождество, полгода истекли, а я еще был не готов. И я решил отложить поездку снова, на этот раз на год. Год растянулся в два, а потом появился ты — и дал мне повод остаться, который на самом деле я и так все это время искал.

Морщины на лбу Уильяма стали глубже.

— Ты передумал? Решил, что не хочешь ехать?

— Я хотел поехать, — ответил дядя Говард, потирая глаза под очками. Он отвернулся, но Уильям заметил, что по его щеке скатилась слеза. — Отчаянно хотел.

— Тогда почему не поехал?

— По той же причине, что ты не хочешь признаваться Эвелин в любви, — тихо сказал он. — Я думал, что это безумие. Что я дурак. Что все слишком сложно. Что я проеду полмира только для того, чтобы меня ранили, или оставили, или отвергли. Я сказал себе, что лучше будет остаться здесь. Держаться того, что знаю: Йорка, книжного магазина. Не подводить отца и сохранить магазин для семьи. Может, жизнь моя здесь и была скромной, маленькой, по сравнению с тем, что меня ждало в Индии, — огромные пространства, другая культура, — но здесь все было привычно, понятно. Конечно, я не совсем оставил надежду за эти годы. Я говорил себе, что когда ты вырастешь, то я наконец решусь, сделаю этот шаг. Убеждал себя, что как только ты встанешь на ноги, то уеду сразу же. Напишу человеку, которого я любил, что наконец приезжаю. Так я себе говорил. А потом, когда ты вырос, я стал говорить себе уже другое. Что прошло слишком много времени. Что тот человек уже ничего не чувствует. Что я уже ничего не чувствую. Что в моем возрасте уже через океан не плавают. Что плыть слишком далеко. Что в Индии будет для меня слишком жарко. Ты давно уже вырос, Уильям, а я старею, но так и продолжаю находить оправдания. И принимать решения, основанные на страхе. — Он тяжело вздохнул. — Честно сказать, я принимаю такие решения столь долго, что уже не знаю, как жить иначе. И я не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки, Уильям. Повторял мою судьбу. Чтобы в пятьдесят лет вместо жизни, которую ты должен был прожить, у тебя была только стопка писем. — Дядя Говард откинулся назад и облокотился на стенку прилавка. — Не запирай любовь в своем сердце, Уильям, иначе она там скиснет. Иди и признайся ей. Потому что если за все эти годы я и усвоил какой-то урок, то он в том, что лучше попытаться и потерпеть поражение, чем не пытаться вовсе. Сделай это, Уильям, пока еще не слишком поздно.

Уильям взял дядину руку.

— Но ведь и для тебя, кажется, тоже еще не поздно? Письма приходят тебе каждую неделю. Наверное, это значит, что этот человек все еще тебя любит? И что ты его любишь?

Его дядя глубоко вздохнул:

— Все эти годы я дарил ей одну только тень любви. Письма, а не объятия. Слова, а не шепоты. Каким человеком надо быть, чтобы так поступить? Каким человеком надо быть, чтобы прятаться всю жизнь в страхе? — Он крепко сжал Уильяму руку. — Ради всего святого, Уилл. Скажи человеку, которого ты любишь, что ты чувствуешь. А дальше будь что будет.

2 сентября 1899 года

Низкий голос за спиной Эвелин прозвучал так близко, что она вздрогнула, ощутив, как внутри взрывается волна недовольства.

— Натаниэль, у меня нет на это времени, — сказала она, едва замедлив шаг.

— Эвелин, прошу. — Он остановил ее, схватил за запястье. — Просто дай мне перед тобой извиниться. Ты ведь так мне и не ответила.

Леди Вайолет уже дошла до Сесилии, оборачиваясь напоследок и поднимая брови, как бы предупреждая: «Смотри, что я могу».

— Эвелин.

Она снова переключила внимание на Натаниэля. Он был похож на капризного ребенка, у которого отобрали игрушку.

— Мое письмо.

— Честно, Натаниэль, — раздраженно вздохнула она, — зачем ты это делаешь?

Он заморгал:

— Почему я… извиняюсь?

— Нет, — ответила Эвелин, опустив голос, когда мимо проходил лакей с полным подносом шампанского. — Почему ты делаешь вид, что тебе важно, что я о тебе думаю, хотя мы с тобой оба знаем, что единственный человек в этом здании, чье мнение тебе важно, — это женщина в розово-золотом платье?

Натаниэль потупил взгляд:

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

— Ты влюблен в нее, — сказала Эвелин. — Я увидела это в первый же день, еще в гостинице клуба, и я все еще это вижу.

— Это леди Вайолет тебя подговорила? — спросил он, нервно сглотнув. — Или это твое очередное прелестное умозаключение вроде того, что ты сделала как-то про нью-йоркских дам?

Вот он, ее шанс отомстить. Нанести удар первой, а не ждать, пока ударят ее. Она могла сказать «да». Могла открыть ему правду, выдать весь план леди Вайолет, а могла запутать клубок этой лжи еще сильнее.

Но тогда я буду не лучше нее.

Эвелин покачала головой:

— Нет, Натаниэль. Леди Вайолет меня не подговаривала. Я вижу это так же ясно, как и каждый человек в этом зале.

— Не каждый, — возразил он. Его взгляд скользнул за ее плечо и задержался там. — Но я давно решил для себя, что не буду любить ту, с которой быть не смогу. И прошу за это прощения, Эвелин. — Его голубые глаза умоляюще посмотрели на нее. — За то, что полез не в свое дело и что испортил нам ужин. Я не хочу, чтобы ты презирала меня за одну-единственную ошибку.

Она посмотрела на него, в его небесно-голубые глаза. Эвелин не привыкла, чтобы такие мужчины, как он, разговаривали так прямо. Впрочем, он же не англичанин. Ожидать от него чопорности и таинственности, возможно, было неправильно с самого начала.

— Я не презираю тебя, — искренне ответила она.

— Так ты меня прощаешь? За то, что полез не в свое дело.

Она отвернулась. Стыд все еще обжигал ее, а в животе отзывалось знакомое неприятное чувство. Пусть разумом она понимала, что должна быть благодарна ему за правду, но то, как именно он ей ее сообщил — на публике, среди моря незнакомых лиц, — вызывало в ней только негодование.

Взгляд Натаниэля смягчился.

— Пожалуйста, Эвелин. Что нужно сделать, чтобы заслужить твое прощение? Ты хочешь, чтобы я умолял тебя? Устроил сцену? А я могу. Я упаду на колени и буду тебя умолять.

— Не нужно меня умолять, — ответила Эвелин, но, к ее ужасу, он уже опускался на колени и протягивал руки, чтобы сжать в них ее ладони. Все глаза в комнате устремились на них, а взгляд леди Вайолет уже прожигал ее насквозь.

— Натаниэль, прошу, — сказала Эвелин, чувствуя, как ее накрывает стыд, граничащий с тошнотой. — Не нужно этого делать. Встань.

— Не встану, пока не простишь, — ответил он.

— Я прощаю тебя, — поспешно сказала она. — Вставай же.

— И пообещай, что разделишь со мной чашечку чая.

Она стиснула зубы. В фойе воцарилась тревожная тишина — слава богу, не полная, но достаточно заметная, чтобы понять: все напряженно прислушиваются. Она чувствовала, как жар стыда переползает с лица на шею.

— Если я соглашусь, ты встанешь?

— Сию же секунду.

— Ладно, — ответила Эвелин. — Я схожу с тобой выпить чаю.

— Отлично, — сказал Натаниэль, изящно поднимаясь с колен.

Шум бесед вокруг вновь оживился, но жар на ее лице только усилился, когда Натаниэль сделал шаг вперед, наклонившись к самому ее уху.

— Я пошлю тебе записку, когда в следующий раз буду в Йорке. И мне хотелось бы получить на нее ответ.

Она заметила, как издалека на нее смотрит леди Вайолет, ощутила тяжесть ее пронизывающего взгляда и осознала, что не имело никакого значения, рассказала она Натаниэлю об их соглашении или нет. Значение имело то, что леди Вайолет так подумала, потому что сейчас она отводила ее мать в сторону. Но тут раздался второй звонок, громче, чем первый, сообщая всем, что пора занимать свои места.

Толпа начала стягиваться в зал, но одна фигура, прямо напротив Эвелин, осталась неподвижной.

Это был Уильям.

Дорога домой была сущим кошмаром. Страхи Эвелин полностью оправдались.

Леди Вайолет рассказала все ее матери.

Как только раздался последний звонок, Сесилия схватила Эвелин за локоть и тихим, сдавленным от негодования голосом прошептала:

— Знаешь, Эвелин, ты все попрекаешь отца, а выходит, что вы с ним не так уж сильно отличаетесь, как ты думаешь. Как ты могла лгать мне о таком? — И в груди Эвелин вспыхнула паника — жаркая и стремительная, как вырвавшийся из котла пар.

Обратно они ехали молча. Мать смотрела в окно, Эвелин — на мать, отец — на пол.

Ее мать была права: Эвелин не сильно отличалась от своего отца. Как и он, она солгала ей и будет точно так же пытаться найти этому оправдание. Эвелин всегда гордилась своей честностью, умением называть вещи своими именами — и вот, цепляясь одной рукой за это убеждение, другой она держалась за ложь, не замечая очевидного противоречия. А если она не честна, если она не тот человек, который всегда говорит правду, то кто она?

Кто она?

Только тогда, когда они ступили наконец в прохладный полумрак дома тетушки Клары, когда за ними закрылась дверь, ее мать нарушила молчание:

— А теперь рассказывай, что здесь вообще происходит.

— Я могу все объяснить… — ответила Эвелин, следуя за матерью в утреннюю гостиную, где та с такой силой задернула шторы, что загремели металлические кольца.

Из кухни донесся голос тетушки Клары:

— Если собираетесь ругаться, может, подождете, пока я заварю себе чай?

— Вы сами говорили, что нужно нарушать правила, если мы хотим снова вернуться в общество! Я пошла на бал без сопровождения. На ужин — без сопровождения. И вы все это время изо всех сил надеялись, что это приведет к предложению!

— «Прогибать» правила. Я говорила «прогибать» правила, а не «нарушать», и ложь матери в определение этого слова не входила, — сказала Сесилия. В это время в комнату вошел Джон и, выжидающе глядя на жену и дочь, сел в кресло. — Твоя дочь работает. В магазине. Эвелин все это время, каждый день, говорила мне, что занимается благотворительностью с леди Вайолет. А вместо этого на самом деле ходила каждый день в какой-то богом забытый книжный магазин и работала там. Несколько месяцев. Она лгала мне в лицо. Несколько месяцев. А я писала леди Вайолет письма, рассыпаясь в благодарностях за ее помощь и доброту по отношению к Эвелин. Несколько месяцев! — Ее голос с хрипловатого шепота перешел на самый настоящий крик. — А теперь она говорит мне, что все это была ложь. И я оказываюсь самой большой дурой во всем Йорке, потому что я была единственной, кто этого не знал — кто этого не видел! Леди Вайолет пришлось рассказать мне об этом самой, и только Господь Бог ведает, Эвелин, узнала бы я об этом когда-нибудь, если бы не она. Рассказала бы ты мне? Или продолжила бы изо дня в день врать мне в глаза и смотреть, как я пишу и отправляю письма, которые выставляют меня полнейшей дурой!

Эвелин покачала головой:

— Пожалуйста, маменька. Я врала вам не для того, чтобы опозорить вас или выставить на посмешище. Я врала, потому что знала, что вам это не понравится…

— Сесилия, — тихо произнес Джон. — Если это продолжалось несколько месяцев, как ты могла этого не видеть?

Мать открыла и тут же закрыла рот, и Эвелин заметила, как ее щеки залил румянец.

— Потому что…

Эвелин знала конец этого предложения: потому что она снова погрузилась в страдания и завернулась, как в одеяло, в привычку спать мало и вставать поздно.

На пороге показалась тетушка Клара — с чашечкой и блюдцем в руках и взглядом разъяренной львицы.

— Потому что она после всех твоих поступков два года приходила в себя, — выпалила тетушка Клара. — Даже не смей предъявлять ей претензии под моей крышей. Твоя жена за двадцать пять лет натерпелась от тебя больше, чем жены других переживают за всю жизнь.

— У моей жены было то, о чем женщина ее происхождения не могла бы даже мечтать, — огрызнулся Джон. — И я не собираюсь слушать указания от таких, как вы.

— Довольно! — вмешалась Эвелин, становясь между отцом и тетушкой, словно это как-то разрядило бы напряжение в воздухе. — Маменька, я пыталась помочь вам. Собиралась накопить денег, чтобы мы могли съехать отсюда…

— Из моей ветхой лачуги? — воскликнула тетушка Клара. — Я приютила вас, а вы мне вот так отплачиваете! Хотите сбежать от меня поскорее!

— Я совсем не это имела в виду, тетушка, — ответила Эвелин, внезапно почувствовав себя кроликом, на которого охотятся сразу три волка. — Просто я помню, как вы не хотели нас принимать, и я старалась сделать так, чтобы всем нам было удобно. Я откладывала на аренду, мама…

— Я же говорила тебе, — произнесла Сесилия, испуганно глядя на дочь. — Я четко и ясно запретила тебе работать…

— Потому что вы с чего-то взяли, что работа может унизить нас! Но, мама, это не так. Она не может сделать нас хуже. Потому что мы можем быть только теми, кто мы есть.

Сесилия поспешно провела рукой по щеке:

— А кто мы есть? Опозоренное семейство.

— В этом виноват отец, — отрезала Эвелин. — Не я. Не моя работа. Вы сами сказали, что правила нужно нарушать…

— Прогибать, — возразила Сесилия. — Правила нужно прогибать.

— Сколько у тебя денег? — спросил отец. Он сидел нога на ногу, сложив руки в замок и держа их на животе. — Сколько ты заработала?

— Четырнадцать фунтов и восемь шиллингов.

Она тратила деньги только на самое необходимое, а остальное откладывала.

Брови отца слегка приподнялись.

— Дитя мое, это же просто ничто — гроши. Сколько тебе платят в неделю в этом магазине?

— Какая разница? — вмешалась Сесилия, садясь на диван. — Больше ты туда не вернешься, Эвелин. Ты слышишь меня? Твоя работа в магазине окончена. Точка.

— Но, мама… — Страх ударил ее, как молния — дерево, оголив каждый нерв. — Я не могу просто взять и не выйти на работу: у меня есть обязанности. — «И Уильям. Мне так много нужно ему сказать».

— На которые я разрешения не давала.

— Мне двадцать четыре года!

— Ответь мне, — сказал отец спокойным, по сравнению с ними, тоном. — Сколько ты зарабатываешь в неделю?

— Фунт и два шиллинга при условии, что мы выполняем план по продажам. А я выполняю, по крайней мере в последнее время. Видите ли, к нам заходила миссис Куинн, а у нее свой книжный клуб, и…

Лицо ее матери резко побледнело.

— Миссис Куинн? Из церкви?

Эвелин осознала, как сильно она ошиблась, но было уже слишком поздно.

— Так вот почему ты так уговаривала меня предоставить ей мое имя.

— Но, маменька, она не сказала ничего, потому что…

— Потому что ты всех на свете убедила мне лгать? — Теперь Эвелин поняла, насколько мать в ярости, по ее глазам, по тому, как дрожали ее губы. — Ты лицемерка, Эвелин. Ты говорила, что сочувствуешь мне, когда я пожаловалась, что никто из моих подруг не хочет со мной общаться, а сама взяла и сделала так, чтобы они не только со мной не разговаривали, но и смеялись надо мной всю оставшуюся жизнь!

— Маменька, прошу…

— Нет. — Ее мать покачала головой и прикрыла рот рукой. — Ты не пыталась последние двадцать лет вписаться в общество, в котором тебе не рады, в котором все спят и видят, как ты вернешься обратно в нору, из которой выползла, и так и будешь всю жизнь сидеть там. — Глаза у нее заблестели; одна слезинка покатилась по щеке, наткнувшись на кончики пальцев, — и сердце Эвелин сжалось. Все ее оправдания, которые она придумывала для собственного успокоения, вмиг улетучились, рассыпались в прах.

— Ты знаешь, как меня называли, когда я вышла замуж за твоего отца, Эвелин? Самыми ужасными словами. Но мне было все равно. Я поставила цель — завоевать себе место. Не ради себя, ради тебя. Я хотела открыть для тебя все возможности, Эвелин, а ты… — Она всплеснула руками. — Ты бросила мне все это в лицо.

— Маменька, пожалуйста… — По щекам Эвелин тоже покатились слезы. — Простите меня. Я сделала это для вас. Я хотела вас защитить. Все, чего я хотела, — это чтобы вы были счастливы.

— Нет, — ответила мать. — Как я могу простить тебя, когда я больше не знаю, кто ты? Моя дочь честная. Добрая. Она никогда не стала бы лгать мне так… так жестоко, так долго. Она бы никогда не стала ничего делать у меня за спиной и позорить меня на весь свет. Ты просто не можешь ей быть, ведь моя дочь никогда бы меня так не ранила.

Сказав это, она выбежала из комнаты.

Эвелин отчаянно хотелось броситься за ней, взять ее за руку, обнять и просить прощения до тех пор, пока мать не прижмет ее к себе и мягко ответит, положив подбородок ей на голову: «Я тебя прощаю». Но по ярости, которую она увидела в ее глазах, она понимала, что сегодня этого не случится.

А может, не случится и вовсе.

— Твоя мать очень расстроена, — произнес отец, неспешно вставая и снимая со штанин невидимую пушинку. — Но я даже горжусь тобой, Эвелин. Ты сделала то, что этой семье было нужно, и за это… — Он положил руку ей на плечо и пожал его, но она дернулась и отступила. — Тем не менее в этот магазин ты не вернешься. Напиши им записку, я передам ее, когда поеду в город.

Эвелин моргнула.

— Вы собираетесь в город? Сегодня?

— У меня там кое-какие дела, — ответил отец.

А Эвелин осталась сидеть на потертом диване, обхватив голову трясущимися руками и чувствуя, как паника, плотная и тяжелая, накрывает ее, словно плащ. Все, ради чего она старалась, превращается в пыль.

И Уильям.

Все эти дни, проведенные с ним, она принимала как должное, а теперь…

Теперь все пропало.

И винить в этом можно было только себя.

Пока Эвелин сидела в утренней гостиной тетушки Клары, Уильям снова оказался в комнате за ржаво-красной дверью, и сердце его гулко стучало в ушах.

Он сидел на деревянной табуретке со связанными за спиной руками, а перед ним, в отличие от прошлого раза, стояло не семеро мужчин, а только двое: здоровяк, который выдал ему заем, и скелет, который все никак не мог перестать смеяться. Остальные находились у него за спиной. Это они налетели на него, когда он возвращался домой из театра, и притащили сюда, порвав по дороге воротник лучшей дядюшкиной рубашки и порезав Уильяму щеку.

— Ты просрочил свой первый платеж, сынок, — произнес здоровяк, опираясь на стол.

Золотых зубов за это время у него, казалось, стало только больше. Уильяму было интересно, на чей долг тот смог себе это позволить. Неужели и его деньги пойдут на то, чтобы ростовщик вставил себе пару новых золотых зубов?

— Мы же договорились на три месяца, — произнес Уильям, изо всех сил пытаясь подавить предательскую дрожь в своем голосе. Все его тело тряслось от напряжения, готовое сорваться и бежать отсюда прочь.

— Мы договорились, что если ты вернешь долг в течение месяца, то не будет процентов. — Мужчина подошел ближе и, наклонившись, посмотрел ему прямо в глаза. — Ты и правда думаешь, что я стал бы сидеть три месяца сложа руки и ждать, пока ты изволишь явиться?

Уильям прикусил губу. Он понимал, что ответ «да» неправильный, и не хотел показаться наивным.

— Мне нужно немного больше времени, — сказал он.

— Выверни все его карманы.

— Будет сделано, босс.

Уильяму очень хотелось быть человеком, который бы вырвался, набросился бы на них или хотя бы пнул, закричал. Но его сковало оцепенение. Его жестко подняли на ноги и стали обыскивать. Стыд и страх накатывали на Уильяма волнами, пока из его карманов доставали все до последней монеты.

— Тут не больше фунта и шести шиллингов, босс, — сказал один из обыскивавших.

По мрачному виду здоровяка Уильям понял, что это совсем не то, что тот ожидал услышать. И это было объяснимо, учитывая, что Уильям был одет в лучший костюм дяди и шел из театра, по чему можно было предположить, что денег у него куда больше, чем на самом деле.

— Этого мало, очень мало, сынок, — сказал здоровяк. — Договор был, чтобы через три месяца в моем кармане была вся сумма плюс проценты. Я, конечно, не математик, но, по моим подсчетам, процент за этот месяц составляет два фунта и десять шиллингов. Правильно, Брон?

Тощий мужчина в другом конце комнаты кивнул:

— Все так, босс.

Сердце Уильяма заколотилось сильнее, в глазах потемнело. Даже с тем фунтом, который вернул ему Джек, у него почти не останется денег на уголь. На еду. На аренду.

— Кажется, мы с вами не с того начали, — сказал он. — Я вас неправильно понял и, очевидно, тоже кое-что до вас не донес. Может быть, мы обсудим все с самого начала? Я могу выплатить вам долг по более низкой ставке — скажем, полтора фунта в месяц. За шесть месяцев. И к марту у вас уже будет вся сумма.

— К марту ты будешь должен мне уже далеко не десять фунтов, малец. Сколько он будет мне должен, Брон?

Тощий мужчина посмотрел на своего начальника, а затем взял бумажку и начал что-то на ней строчить.

— Через шесть месяцев выйдет примерно тридцать три фунта, босс.

— Что? — Уильяма пронзил острый, леденящий страх. — Но я ведь занял только десять!

— Я начинаю думать, что ты не понимаешь, как работает этот бизнес, — прорычал здоровяк, наклонившись так близко, что Уильям почувствовал запах виски у него изо рта и сигарного дыма на лацканах. — Каждый раз, когда ты просрочиваешь выплату, проценты накапливаются. Какой процент с десяти фунтов, Брон?

— Два фунта десять шиллингов.

— И через три месяца этот процент удваивается. А ты мне хочешь заплатить даже не полный процент. Видишь теперь, малец, в чем проблема?

Уильям стиснул зубы:

— Вижу.

— Хорошо. — Здоровяк крепко хлопнул его по щеке так, что она загорелась. — Значит, ты понимаешь, почему выплатить мне нужную сумму в твоих же интересах. Срок прошел вчера. Так и где же остальные мои деньги, малец?

— Дома, — мрачно произнес Уильям. Деньги на продукты, на свечи и уголь лежали дома. В кармане у него был только фунт Джека и деньги на аренду.

— Сходи с ним, — велел тощему здоровяк, — и собери наш первый платеж. Если будешь выплачивать по три фунта, — продолжил он, обращаясь снова к Уильяму, — то через несколько месяцев уже забудешь про эту историю.

— А иначе придется чаще видеться со мной, — сказал Брон, демонстрируя зубастую улыбку.

Позже, когда мужчины ушли, а при нем осталось три жалких шиллинга, Уильям поплелся на второй этаж к своему домовладельцу, мистеру Лейчу, и, сгорая от стыда, сообщил ему, что он очень сожалеет, но с сегодняшнего дня ему придется переехать в комнату в подвале.

Мистер Лейч посмотрел на его порванный воротник, на порез на щеке и прищурился.

— Оплата вперед, — сказал он, протягивая Уильяму мясистую руку. — А иначе отдам комнату тому, кто, в отличие от вас, ни в каком дерьме не замешан.

— Я же вносил задаток за комнату наверху, — устало ответил Уильям. — Вы ведь можете просто записать его в счет другой комнаты?

— Тот задаток покрывал первую неделю аренды, — сказал мистер Лейч. — А это новая комната. Новый договор. Если хотите переехать туда, то придется заплатить два шиллинга плюс еще один шиллинг за вывоз мусора, и поскольку я человек добрый, то я закрою глаза на то, что срок платежа за прежнюю комнату истек еще вчера.

Уильям повертел в пальцах последние три монеты, которые лежали в кармане.

— Но тогда у меня ничего не останется, — сказал он, к своему ужасу, сорвавшимся голосом.

Взгляд мистера Лейча стал суровее.

— Выбор у вас простой: быть нищим и бездомным — или же просто нищим. Что вы собирались делать с этими тремя шиллингами?

Уильям не знал. Паника тисками сжимала ему горло, обхватывала шею своими ледяными пальцами и давила, давила, не позволяя дышать свободно.

— Вот, держите, — сказал он, вложив монеты в липкие ладони домовладельца. — Пойду собирать вещи.

— А я принесу ключ.

Через полчаса Уильям уже сидел в подвале на узкой кровати, чувствуя под собой впивающиеся в кожу пружины. Перед ним, в промежутках между пятнами плесени и сырости, были разбросаны его жалкие пожитки. Он закрыл глаза, пытаясь не дрожать, не чувствовать холода, который, казалось, просачивался сквозь стены и пронизывал тело до самых костей.

Моменты прошедшего дня вспышками мелькали в темноте опущенных век: яркий грим актеров в театре; скрип его кожаных туфель, когда он шел по вымощенному каменными плитами переулку; Натаниэль, стоящий перед Эвелин на коленях и сжимающий ее руку.

И только теперь он почувствовал острую боль в груди, словно его ударили прямо в сердце.

«Оно и к лучшему, — произнес голос в его голове. — Посмотри, что с тобой стало. У тебя ничего нет. Ты никто. А она заслуживает лучшего».

Придя в понедельник утром в магазин, Уильям обнаружил перед входной дверью выделявшееся на фоне черного лака письмо.

Оно было адресовано его дяде, но, прежде чем Уильям успел остановиться и подумать, стоит ли вскрывать чужое письмо, его пальцы уже сорвали печать.

Уильям какое-то время стоял, держа трясущимися руками письмо. В нем не было ни слова для него. Она его, по сути, даже не упомянула, если не считать фразы про их соревнование, которое она просто аннулировала. Получается, он для нее просто примечание в скобках? И если это прощальное письмо — а выглядело оно именно так, — то где же прощание с ним?

Он зашел в прохладный полумрак магазина и бросил письмо на прилавок, даже не вложив его обратно в конверт. В отличие от Эвелин, он не стал аккуратно отодвигать и закалывать каждую штору, а резко распахнул их. В лучах сентябрьского солнца мерцающей взвесью заструилась пыль.

Она даже не сказала, почему больше не вернется, не сообщила причину, и от этого мысли в его голове закрутились юлой. Может, дело было в нем? Может, она наконец решила, что он ей невыносим? Или это было как-то связано с тем, что ее мать против того, чтобы она работала? По правде, ему было все равно, лишь бы только дело было не в том, о чем кричал ему внутренний голос: «Натаниэль сделал ей предложение?»

За свой поход в театр Уильям узнал три вещи. Первой и самой тяжелой было смотреть, как перед женщиной, которую ты любишь, кто-то становится на колени, а она краснеет, — все равно что пронзать себе грудь ножом. Вторая: ничто не заставляет почувствовать одиночество так, как нахождение в компании двух без ума влюбленных друг в друга людей. Джек и Наоми светились от счастья, и не ходить рядом с ними с кислой миной стоило Уильяму нечеловеческих усилий.

Третье же, что он в тот вечер узнал, было то, что отец Эвелин на своих инвестициях неплохо заработал, потому что, помимо тех трех мужчин в курительной, было еще по меньшей мере шестеро тех, кто дал барону деньги. Уильям надеялся рассказать Эвелин об этом сегодня, но по ее письму было ясно, что больше она не вернется.

Что они с ней уже никогда не увидятся.

Он снова взял в руки письмо, словно там за это время могли появиться новые строки. Глядя на размашистые буквы, он подумал: «Не оттого ли на бумаге кляксы, что она писала слишком быстро и чернила не успевали сохнуть, или оттого, что за этим письмом она плакала?» Его имя было заключено в треугольник маленьких пятен.

Он покачал головой. «Это говорит надежда, не разум», — решил он, потирая пальцами горящие виски.

Две последние ночи он почти не спал, в голову бесконечно лезли мысли — то об Эвелин, то о том, как он сможет позволить себе еду и крышу над головой, имея два гроша в кармане. Потому что с тех пор, как те мужчины забрали у него свою долю, именно такая жизнь его и ждала.

Ответ на этот вопрос угнетал его куда больше, чем он мог предположить.

«Будет легче, если ты признаешься дяде Говарду во лжи и снова переедешь в свою комнату в мезонине, — шептал голос в его голове. — Так хотя бы аренда выйдет дешевле».

Эта мысль не оставляла его, пока ледяная ночь не сменилась прохладным золотым рассветом, а в висках не застучало от усталости и тревоги. Но ложь уже вышла из-под контроля, разрастаясь и разрастаясь, становясь больше него самого, больше, чем он мог вообразить.

Он услышал скрип половиц наверху и, обернувшись, увидел на мезонине дядю Говарда.

— Тебе письмо! — крикнул Уильям.

Лампа дяди Говарда на секунду замерла, а затем повернулась в его сторону.

— Письмо? Так рано?

— От Эвелин, — ответил Уильям. — Боюсь, я уже открыл его, хоть оно и адресовано тебе.

Дядя Говард кивнул:

— Сейчас спущусь.

В этот момент кто-то постучал в дверь. Уильям, нахмурившись, взглянул на часы. До открытия еще десять минут. Он отдал дяде Говарду письмо и стал смотреть, как тот его читает.

— Значит, она уволилась, — произнес дядя Говард, глядя на Уильяма как на хрустальную вазу, которая вот-вот разобьется. — Это из-за того… что вы поговорили с ней тогда в театре? Из-за того, что ты ей сказал?

— Я не говорил с ней в театре, — ответил Уильям. — Она была с другим.

Картина того, как Натаниэль опустился перед Эвелин на колени, непрерывно стояла перед его глазами выжженным пятном. Теперь же она стала тлеть — жирными черными линиями.

— Тогда почему она уволилась?

Уильям пожал плечами:

— Мне известно столько же, сколько тебе.

— Ты не хочешь спросить? — сказал дядя Говард. — Не хочешь выяснить?

— Конечно же, я хочу узнать. Но в письме она явно с нами прощалась. Как будто мы с ней больше никогда не увидимся.

— Ты этого хочешь? — Дядя Говард пристально на него посмотрел. — Чтобы вы с ней не увиделись? Ты хочешь, чтобы все так и закончилось?

Уильям открыл было рот, но осекся. «Так будет лучше», — снова произнес голос в его голове, но в этот раз он не стал его слушать.

— Я не хочу, чтобы это было прощанием, — ответил он тихим, больше похожим на шепот голосом. — Я не хочу, чтобы это была последняя наша встреча.

— Хорошо, — сказал дядя. — Так не допусти этого.

В дверь снова постучали, в этот раз более настойчиво, так, словно стучавший уже собирался уходить.

— Я открою, — сказал Уильям. — Все равно уже почти пора открываться.

— Обещай мне, — произнес дядя Говард. — Обещай, что ты не дашь ей просто взять и уйти. Не повторяй моих ошибок.

Уильям на секунду остановился: в голосе его дяди была какая-то жесткость, какое-то пробирающее до костей сожаление, которого он никогда раньше не слышал.

— Обещаю, — ответил он и поспешил к двери.

Открыв ее, на пороге Уильям увидел вовсе не покупателя. Это был Джек, в рабочей ливрее и с улыбкой до ушей.

— Две новости! — выпалил он. — Я сделал Наоми предложение, и мы женимся.

Уильям широко улыбнулся и заключил друга в медвежьи объятия.

— Не обязательно было опаздывать на работу, чтобы мне это сообщить, — сказал он. — Но я очень рад за вас.

— Я не на работу, я только с нее, — ответил Джек. — Угадай, кто был моим последним гостем?

Уильям покачал головой.

— Барон Ситон, — сказал Джек. — Отец Эвелин. И угадай, что он всю ночь делал в баре «Рояла»?

На этот раз угадать не составило труда:

— Играл?

— Играл, — ответил Джек. — Осмотрительно, конечно, но, судя по всему, он проигрывал. Проигрывал по-крупному.

Уильям сжал кулаки и упер их в бока. Он должен был рассказать Эвелин, предупредить ее. Обернувшись, он крикнул:

— Дядя Говард! Сможешь тут управиться без меня пару часов?

— Конечно, — отозвался в ответ дядя Говард.

— Хорошо, — сказал Уильям, хватая пиджак и выходя с Джеком на прохладный осенний воздух. — Потому что у меня появились дела.

Пока Уильям, почти переходя на бег, шел по Уолмгейт к Портхейвен-Хаусу, Эвелин стояла перед рядом домов из песчаника и переводила взгляд то на них, то на помятую бумажку в руках. Воздух стал прохладнее и свежее, и, хотя деревья в парке за Сент-Леонардс-Плейс все еще были зелеными, вскоре весь город окрасится в медные и бронзовые тона. Но пока что это было только предчувствие, начертанное завитками утреннего тумана, медленно поднимающегося с реки.

Эвелин плотнее застегнула ворот пиджака, отворила калитку ближайшего дома и поднялась по короткой лестнице к двери, выкрашенной глянцево-черной краской. Она знала, что Уильям живет в одном из этих домов, — просто не представляла, в каком именно. И могла лишь надеяться, что у нее хватит времени обойти их все, прежде чем мать закончит торговаться с портным за цену на шелк.

На Сент-Леонардс-Плейс, несмотря на ее огромный размер, находилось всего пять жилых домов; в остальных же зданиях этого залитого солнцем полумесяца размещались Йоркская подписная библиотека, институт изящных искусств, гостиница «Де Грей», две школы и театр. Эвелин постучала в пять дверей, и пять раз ей пришлось терпеть поднятые брови, жалость и настороженность, перерастающую в нескрываемую враждебность к женщине, которая сама является на порог и пытается лично передать письмо.

Она села на ближайшую кованую скамейку и опустила взгляд на письмо, которое держала в руках. Эвелин хотела передать его Уильяму лично, а не оставить под дверью магазина, потому что не желала видеть, как он берет его в руки, читает слова, которые она так долго писала, так тщательно пыталась подобрать. В камине тетушки Клары пеплом лежали десятки ее попыток, а в руках она держала последнюю.

Но теперь она не знала, где еще его можно найти. Может, она перепутала дома? Она встала и перешла на противоположную сторону улицы, ближе к лавке портного, так чтобы если мать выглянула из окна, то увидела бы, что Эвелин ведет себя послушно, а еще — чтобы взглянуть на полукруг зданий из песчаника немного издалека. Нет, это точно те дома, про которые говорили и Уильям, и Джек. К тому же на пикнике она сама показала Уильяму на эти дома и уточнила, их ли он имел в виду, и он подтвердил.

Или она неправильно запомнила?

Она не знала. Но в чем она не сомневалась, так это в том, что мать не даст ей вернуться в «Лавку Мортона».

Вернувшись в магазин, Уильям занял свое привычное место у прилавка и стал наблюдать, как часовая стрелка неспешно отсчитывает время до закрытия. Сверху доносился такой шум, словно дядя Говард устроил там матч по регби с забегами из одного конца помещения в другой. И только когда дядя предстал перед ним на лестнице мезонина, весь красный и запыхавшийся, Уильям до конца осознал, что происходит нечто весьма странное.

— Как прошло?

— Ее не было дома, — ответил Уильям, отодвигая от себя пустой лист бумаги, на который он смотрел вот уже почти двадцать минут. — Но я тут думал над словами Джека о том, что если любишь кого-то, то нужно обо всем ему говорить. И я… мне давно уже нужно было кое-что тебе рассказать.

— Подожди две секунды, — сказал дядя Говард, переворачивая табличку надписью «Закрыто». Глаза его как-то необычно светились. — Потому что я принял одно решение.

Уильям сдвинул брови:

— Какое решение?

— Я это сделаю, — ответил дядя. — Я поеду в Индию. Я уже купил билет на январь. А в книжном за главного останешься ты.

Какой бы реакции ни ожидал от Уильяма дядя Говард, но это было точно не произнесенное в ужасе:

— Что? Ты не можешь так поступить!

— Конечно могу, — сказал он, подходя к племяннику. — Ты доказал, что тебе можно доверять. Только посмотри, как у нас выросли продажи! Я теперь могу спокойно уехать, зная не только то, что ты в состоянии управлять магазином, но и то, что ты справишься гораздо лучше, чем когда-либо справлялся я. И не надо мне говорить о книге, об этом я тоже подумал. — Дядя Говард сделал паузу, чтобы дать Уильяму возможность высказаться, но тот только покачал головой, чувствуя, как щеки заливает краска. — Если Эвелин не вернется, ты можешь выучить себе помощника — он будет замещать тебя во время отъездов в Лондон. Жить ты там не сможешь, ты не был там счастлив — это я понял из твоих писем, с каждым разом они становились все короче. И я тебя не виню. Чтобы полюбить столь большой город, город, который способен тебя поглотить, нужен особый склад, а ты, мой мальчик, совсем не такой. Но то, что я предлагаю, было бы идеально, согласен? У тебя всегда будет источник дохода, а мне всегда будет куда приехать в гости! И это не говоря о том, что магазин останется в семье, чем я, конечно, гордиться не должен, но все же горжусь. — Он тепло улыбнулся Уильяму. — Ну, что скажешь?

Уильям посмотрел на дядю, на его горящие гордостью глаза, на исходящее от него душевное тепло. И в этот миг он сломался. Как он мог лгать ему? Человеку, который приютил его, который всегда желал ему только добра, который без конца отдавал и никогда не просил ничего взамен? Как он мог все эти месяцы лгать ему прямо в лицо? Что же он после этого за человек?

«Ужасный человек», — откликнулся голос в его голове, и Уильяму оставалось только с ним согласиться. На глаза навернулись слезы — слезы грусти и вины, отчаяния и стыда — и покатились вниз по щекам, впитавшись в мятую ткань воротника.

— Я соврал тебе, — сказал он тихим, сдавленным от слез голосом. — Все это время я врал тебе, дядя.

И он все ему рассказал.

Как он приехал в Лондон и почувствовал себя там не просто маленьким, а ничтожным. Как потратил уйму денег на комнату в Сохо, где по ночам было слышно, как в вентиляции шуршат крысы. Как снова и снова ходил в модные издательства по всему Лондону — от Стрэнда до Карнаби-стрит, от Холборна до Севен-Дайлз[12] — и как его провожали оттуда одними колкостями. Как яркое пламя, которое он лелеял в груди, начало меркнуть и затухать, а потом и вовсе угасло. Как он прокрался на поезд на Кингс-Кросс и почти всю дорогу до Йорка просидел в тесном вонючем туалете в страхе, что контролер найдет его и вышвырнет из поезда где-нибудь перед Донкастером. Как, вернувшись домой, он сочинил эту ложь и как все держалось на ней несколько месяцев — пока не рухнуло. Пока Джек не попросил одолжить денег, которых у него не было. Пока гордость не заставила его сказать «да».

— Вот почему я не могу принять руководство магазином. Я задолжал человеку, который мне ноги переломает, если я просрочу платеж. А я даже процент ему выплатить не могу, не то что вернуть десять фунтов долга. Живу я в подвале — таком сыром, что на ночь там можно оставлять у стены кружку, а наутро тебе будет вода для умывания. Я неудачник, дядя. Я обманщик. И я не заслуживаю того, чтобы перенять дело всей твоей жизни, дело всей жизни твоего отца. Я не твой сын, не твоя ответственность, и все это… — Он обхватил себя руками, словно надеясь, что если сожмется достаточно сильно, то просто исчезнет. — Мои проблемы — это не твоя забота.

Дядя Говард, лицо которого по мере рассказа Уильяма становилось все бледнее и бледнее, слушал молча. Уильям не хотел поднимать глаз, не хотел на него смотреть, но заставил себя — чтобы увидеть боль на лице дяди, боль, которую причинил он сам, — и заметил лишь печаль, увидел собственные слезы, как в зеркале, покатившиеся по щекам дяди, в тот миг, когда тот притянул его к себе и крепко-крепко обнял.

— Мальчик мой, почему, как ты думаешь, это место зовется «Лавкой Мортона», а не «Книжной лавкой фонарщика»? В этой семье ты не первый, кто захотел стать кем-то другим, чем есть на самом деле, не первый, у кого возникло желание рассказать людям другую историю. Но знай вот что: ты мой сын, Уильям. Всегда им был и всегда им будешь, и никогда даже не думай иначе. Не смей думать иначе.

Он сжал его так сильно, что Уильям почувствовал, как из его легких вырвался воздух, а затем сделал шаг назад и спросил:

— А теперь скажи мне: кому ты задолжал денег и сколько?

В животе у Уильяма тревожно екнуло.

— Это не твой долг. Ты не можешь его оплатить.

— Могу и оплачу, — ответил дядя Говард. — Книжный переживет. Сколько ты должен?

— Я выплатил проценты за первый месяц, — тихо сказал Уильям. — Но должен еще. Изначальный долг был десять фунтов.

Дядя Говард стиснул зубы:

— Хорошо. И где найти этого человека?

— У него контора на Норт-стрит, — ответил Уильям.

— Тогда пойдем сейчас же, — сказал дядя. — Со всей суммой. И ты забудешь это как страшный сон.

Уильям посмотрел на дядю. В его взгляде читалась свирепая решительность.

— Не нужно этого делать.

— Конечно нужно, — ответил дядя, ласково положив руку ему на плечо. — Мы с тобой семья, а в семье друг другу помогают. Семья рядом и в горе и в радости. Ты понимаешь?

Уильям кивнул.

— Понимаю, — сказал он.

— Хорошо, — произнес дядя Говард. — Тогда отведи меня к этому человеку.

В магазин, по столь знакомой дороге, Эвелин почти бежала, чувствуя, что что-то внутри нее изменилось.

Ее охватило тревожное предчувствие, смешанное с предвкушением встречи, звеня в ней, как колокольчик, распространяясь от сердца до кончиков пальцев; и, несмотря на прохладный ветерок, поднявшийся с сумерками, на лбу у нее выступила легкая испарина.

Ей нужно было так многое у Уильяма спросить, так много ему рассказать. Она так и не объяснила ему, что на самом деле произошло в театре, — ведь он, увидев рядом с ней Натаниэля, наверняка почувствовал себя преданным, обманутым, и поэтому отвернулся от нее. Но главное — она собиралась сказать ему, почему ей не хотелось, чтобы он думал, что она теперь с Натаниэлем, и почему это было для нее важно. От этой мысли руки у нее тряслись так сильно, что она сжала кулаки и почти бегом зашагала по серым булыжникам мостовой, петляя между пустыми ящиками и корзинами, которые уже уносили с улицы.

Потому что я люблю тебя.

Потому что я влюблена в тебя.

Потому что…

Приближаясь к мосту, она достала из кармана часы и проверила время. Было без четверти шесть — до закрытия оставалось пятнадцать минут, так что можно было надеяться, что в магазине уже будет тихо и она застанет Уильяма одного. Оказавшись на пороге, она по привычке погладила гаргульям носы, а затем сделала глубокий вдох и положила руку на ручку двери.

И тут она увидела табличку.

Закрыто.

Закрыто? Уже? Она нажала на ручку, но дверь не поддалась. Все шторы были наглухо задернуты, и в окнах она сумела разглядеть только свое отражение.

Нахмурившись, она подошла к газетному киоску на другом конце моста, где стоял тот самый продавец, который несколько месяцев назад с жалостью на нее смотрел.

— Джерри! — окликнула его она. — Вы не видели сегодня мистера Мортона? Кто-нибудь выходил недавно из магазина?

— Они вдвоем ушли, — ответил он, не поворачиваясь и передавая мужчине в канотье треснувшую кружку с чаем. — Где-то около пяти.

— Они не говорили, куда пошли?

Джерри повернулся и удивленно на нее посмотрел.

— Разумеется, не говорили. — Эвелин покачала головой. — В любом случае спасибо.

Она задержалась на мосту еще на мгновение, раздумывая, стоит ли ждать. Небо быстро серело, а с восточной части города надвигались тяжелые дождевые тучи.

— Значит, приду завтра утром, — сказала она скорее себе, чем кому-либо. Бросив напоследок взгляд на знакомую черную дверь и на пару гаргулий, она пошла обратно по улице. Теперь дыхание ее успокоилось, а тревожное чувство так глубоко опустились под кожу, что больше она его не испытывала.

Приближаясь к Портхейвен-Хаусу, она услышала, как кто-то без конца выкрикивает одно и то же слово, которое эхом отдается от кирпичных стен и мячиком прыгает по улице.

Только приблизившись к дому, Эвелин поняла, что голос принадлежал ее матери, а повторяющимся словом было имя ее отца.

— Джон! Джон!

Эвелин побежала. Входная дверь была открыта, а мать стояла на пороге с круглыми от страха глазами и бегающим по улице взглядом.

— Что случилось? В чем дело?

Сесилия посмотрела на Эвелин с пустым выражением.

— Ты была права, — сказала она. — Ты была права. Твой отец, он…

— Он что?

— Он поехал в Лондон. Взял чемодан и поехал в Лондон. И не думаю, что он собирается вернуться.

Эвелин перевела взгляд на тетушку Клару, которая стояла позади матери. На лице ее, обычно суровом, теперь читалась мягкость.

— Но почему? — спросила Эвелин. — Он говорил, что планирует вернуть Риккалл-холл — чтобы мы все вместе снова жили там! Говорил, что над этим он сейчас работает.

— Что ж, он соврал, — ответила тетушка Клара. — А работал он только над тем, чтобы собрать достаточно денег на свои долги.

На лбу Эвелин проступили морщины, мысли вдруг стали столь громкими, что ей было трудно вычленить из их вихря хотя бы одну.

— Где же он нашел деньги на долги?

— Он принимал инвестиции, — ответила мать. — Полагаю, так он с кредиторами и расплатится.

— Но ведь эти инвесторы будут ждать, что деньги вернутся к ним, разве нет? Но если он отдаст эти деньги кредиторам… то как он отплатит инвесторам?

— Найдет новых инвесторов, — сказала тетушка Клара. — И снова запустит этот цикл.

Эвелин покачала головой:

— Но если это правда, значит, он никогда не рассчитается с долгами. Он всегда будет что-то кому-то должен.

— Он не хочет расставаться со своей прежней жизнью, пусть даже больше не может себе ее позволить и пусть даже его жене и дочери придется полагаться на милость той самой семьи, от которой он столько времени прятался.

— Тетушка Клара! — воскликнула Сесилия, всплеснув руками.

— Ну нет, вот этого больше не надо, — отрезала тетушка Клара. — Эвелин пляшет вокруг тебя, потому что боится, что ты снова погрязнешь в своей меланхолии. Но я, как женщина, которая провела в меланхолии почти всю свою жизнь, церемониться с тобой больше не буду. — Она взяла Сесилию за руку выше кисти. — Все это время ты считала себя недостойной мужчины, за которого вышла замуж, человека выше тебя по статусу. Ты годами говорила себе, что тебе повезло. Повезло жить в таком доме, как Риккалл-холл. Повезло быть с мужчиной, который не придавал значения твоему происхождению. Повезло иметь вещи, о которых, будучи из скромной семьи, ты могла только мечтать. Что ж, позволь мне кое-что сказать тебе, дорогая. Ни деньги, ни происхождение, ни титул не делают тебя хорошим человеком. Звание это нужно заработать — поступками и словами. А муж твой, моя милая, доказывал тебе раз за разом, что хорошим человеком его точно не назовешь. Мое мнение — прости, Эвелин, что я говорю это при тебе, ведь он твой отец, — но мое мнение таково, что хорошим человеком он никогда и не был. Но ты, конечно, меня никогда не слушала, Сесилия. Ты лишь убедила себя в том, что твоей семье он не понравился только потому, что он другой, что он от нас отличается. Убедила. И стала считать, что тебе повезло. — Глаза тетушки Клары светились гневом. — Но ты ни разу не спросила себя, счастлива ли ты. Ни разу не спросила себя, заслуживает ли тебя он. Если я стану тебя утешать, скажу тебе, что он вернется, попросит прощения, то я окажу тебе тем самым медвежью услугу. Эти слова, моя дорогая, ты слушала слишком долго — от людей, которые не знают тебя и уж точно не знают его. Вот его истинная сущность, Сесилия. Вот кто он есть на самом деле.

Сесилия какое-то время молчала, а потом опустила голову и тихо, медленно вздохнула:

— Как бы мне хотелось, чтобы вы были неправы, тетушка Клара.

— А теперь расскажи Эвелин остальное. Она заслуживает знать.

— Остальное? — Эвелин не ожидала, что ее сердце может упасть еще ниже. — Есть еще что-то?

— Есть, — ответила мать, с опаской глядя на Эвелин. — Как я сказала, он забрал свой чемодан. Но еще он забрал твои деньги.

— Мои деньги? — Лицо Эвелин стало бледным как мел. — Он взял мои деньги? Но он ведь говорил, что это жалкие гроши! Что они ничего не стоят!

— Я пыталась остановить его, — сказала Сесилия. — Но он сказал, что ему они нужнее, чем нам…

— Чушь собачья, — огрызнулась тетушка Клара.

— И сказал, что вернет их тебе, как только сможет.

Лицо Эвелин загорелось. Первоначальный шок уступил место чувству, поднимавшемуся из самых глубин ее существа.

— Вы сказали, он собирается в Лондон?

— Да. Он взял карету до вокзала.

Эвелин спешно вынула из кармана часы.

— Следующий поезд только через час, — сказала она. — Если потороплюсь, то догоню его.

— Догонишь, а дальше что?

— Верну свои чертовы деньги, — ответила Эвелин. — Эти деньги я копила для нас! Для нашего будущего! А не для него.

— Но ты же не сможешь бежать до вокзала всю дорогу!

— Смогу, — ответила Эвелин, поворачиваясь к двери. — И успею, если потороплюсь.

Вернувшись в книжный магазин, Уильям и дядя Говард сели по разные стороны прилавка и открыли виски. Долг Уильяма был выплачен, пусть беззубый мужчина и оказался не слишком этому рад. Скалясь, он заявил: «А как весело мы могли провести с тобой время!» От этого предложения по спине Уильяма пробежал холодок, и дядя Говард сильнее сжал ему руку.

— Слава богу, ты рассказал мне, мой мальчик, — произнес дядя Говард, чокаясь с Уильямом стаканом. — С неправильными людьми ты связался.

Уильям прикусил губу:

— И по неправильным причинам.

Дядя Говард пожал плечами:

— Все мы хотим преуспеть в этом мире, Уильям. Все хотим, чтобы удавались наши начинания. Но если они не удаются, то это не делает нас неудачниками. А вот нежелание встать и попытаться снова делает.

Уильям моргнул и посмотрел на дядю.

— Думаешь, мне надо вернуться в Лондон?

— Не сейчас, — ответил он. — Я полагаю, что сначала тебе лучше поработать над книгой. Возможно, дать ее кому-нибудь почитать, попросить помочь, а потом попробовать снова.

Уильям допил виски одним жгучим глотком. Еще вчера от этой мысли его бросило бы в ледяной пот, но сейчас, когда все карты уже были раскрыты и можно было начинать с чистого листа, он неожиданно воспринял ее лишь как досадную необходимость.

— Возможно, — согласился он. — Впрочем, в ближайшее время, подозреваю, у меня и тут будет немало хлопот.

Теперь, чтобы возместить убыток, ему предстояло работать в два раза усерднее. Джек, конечно, вернет свою долю, но это произойдет только через десять месяцев, а Уильяму хотелось, чтобы дела в магазине пошли на лад куда раньше. Возможно, стоит передавать Грегори больше книг или попытаться привлечь покупателей вывесками, которые нарисовала Эвелин. В общем, было необходимо что-то предпринять, и эта мысль теперь, когда вся ответственность лежала на нем одном, стала давить на него с удвоенной силой. Дядя Говард перед отъездом в Индию собирался переписать магазин на него, и его успех или провал отныне всецело зависел от Уильяма. И пусть от этого внутри все тревожно сжималось, дышать становилось все легче и легче.

Потому что теперь ему было что предложить Эвелин. Он мог предложить ей будущее. Мог предложить ей нечто настоящее. Нечто реальное.

И он должен был ей все рассказать.

— Начни с этого проклятого колокольчика, — посоветовал дядя Говард. — Я уже много лет собираюсь его починить, но никак руки не доходят.

— Не понимаю, как он вообще мог сломаться, — ответил Уильям, вставая и подходя к двери. Он распахнул ее и решил оставить открытой: снаружи веяло прохладой, и ветерок доносил от прачечных легкий запах лаванды, перебивавший дым кирпичных заводов на севере города. Уильям покачал дверь, слушая, как глухо позванивает колокольчик, и пытаясь понять, почему не двигается его язычок.

— Не обязательно делать это сейчас, — сказал дядя Говард.

— Знаю. Я просто хотел… — Уильям резко умолк — его взгляд зацепился за знакомую фигуру, мчавшуюся по мосту к магазину: волосы выбились из прически, а щеки раскраснелись от быстрого бега.

На мгновение ему показалось, будто Эвелин спешит именно к нему, за ним, что она вот-вот упадет в его объятия, а он прижмет ее к себе и расскажет все: как любит ее, как сожалеет о том, что солгал, — а она поднимется на цыпочки, проведет рукой по его щеке, и все будет так, как в тот самый вечер, когда они с ней поцеловались, с одной лишь разницей: на этот раз он от нее не отпрянет.

Но она пробежала мимо него, мимо книжного магазина — и грезы эти рассеялись. Уильям на мгновение растерялся, но, опомнившись, прокричал ей вслед:

— Эвелин! Ты куда? Что случилось?

Она замедлила шаг и в недоумении огляделась. Заметив Уильяма, прижала одну руку к груди и, задыхаясь, ответила:

— Мой отец. Он забрал мои деньги и поехал на вокзал. Он собирается в Лондон на последнем поезде. Помоги мне, Уильям, — ты добежишь быстрее меня.

— Он что? — Ярость вспыхнула в нем, как молния. — Он украл у тебя деньги?

— Уильям, пожалуйста, у нас мало времени…

— Мы возьмем извозчика, — сказал он, потянувшись к голове за шляпой, но тут же сообразил, что она осталась висеть на вешалке, и принялся лихорадочно размахивать руками в попытке привлечь внимание проворных экипажей, несшихся по улице. — Ты правда собиралась бежать до вокзала всю дорогу?

— Я хотела попытаться.

Когда одна из карет наконец остановилась, Уильям помог Эвелин подняться и, вспомнив про дядю и магазин, выскочил.

— Я быстро!

Из магазина донесся голос дяди Говарда:

— Уильям, правда, не обязательно прямо сейчас чинить этот колокольчик.

— Просто последи за магазином — обещаю, потом я все объясню.

Но Уильям уже не слышал, что дядя Говард бормочет в ответ. Он уже мчался обратно к карете и запрыгивал на потрескавшееся кожаное сиденье.

— Вокзал Йорка, пожалуйста, — сказала Эвелин. — Как можно быстрее.

На вокзале было людно. Эвелин сразу кинулась вперед, а Уильям — буквально дыша ей в спину — бросил извозчику шиллинг, проскочил за ней мимо касс и выбежал на перрон. Эвелин бывала на этом вокзале дважды, но его гигантские размеры до сих пор ее впечатляли. Крупнейший вокзал Англии, прежде бывший для нее предметом гордости в беседах с лондонскими аристократами, теперь вселял ужас.

— Вагоны первого класса всегда находятся в начале поезда, — сказал Уильям, показывая в конец платформы, где между высокими арками уже проступала россыпь звезд. — Если твой отец ждет поезд, то он точно должен быть там.

— Или в зале ожидания, — сказала Эвелин, посмотрев в противоположную сторону, туда, где стоял отель «Роял Стейшн».

— Тогда разделимся, — предложил Уильям. — Ты пойдешь в зал ожидания, а я побегу в конец платформы. Если не найдем его, встретимся на этом месте.

— А что потом? Зайдем в поезд и будем бегать по вагонам?

— Все по порядку, — ответил Уильям, нежно пожимая ей плечо. — Но лучше нам поторопиться.

Спеша к залу ожидания, Эвелин поймала на себе несколько косых взглядов, но не стала обращать на них внимания. Ей было все равно: пусть хоть весь вокзал встанет и будет на нее смотреть. Люди могут думать что хотят — хуже правды уж точно ничего предположить нельзя.

— Ваш билет, мадам?

Эвелин остановилась у входа. Ее взгляд скользнул мимо служителя в форме к полупрозрачному стеклу за его спиной. Внутри, словно рыбы подо льдом, мелькали силуэты — она различала движение, но угадать, был ли среди них ее отец, было невозможно.

— Я никуда не еду, — ответила она. — Но мой отец собирается в Лондон, и мне очень нужно увидеть его, пока он не уехал.

Уголок рта мужчины скривился.

— Этот зал ожидания предназначен для пассажиров первого класса. Если вы никуда не едете, значит, вы не пассажир первого класса, мадам.

— Тогда позовите его сюда. Я никуда не уйду, пока не позовете.

Мужчина нахмурил лоб:

— Поезд прибывает через семь минут. Уверен, он скоро выйдет и сам.

Тут дверь открылась, и из нее вышел господин в изящной черной шляпе, которую он снял, заметив Эвелин. Она не стала упускать возможность. Не обращая внимания на гневный окрик охранника, Эвелин проскочила в открытую дверь и вбежала в зал. Первое помещение, уставленное коричневыми кожаными диванами, было практически пустым. Во втором же стояли столы и стойка с чаем, тут-то она его и нашла: с видом человека, у которого нет ни одной заботы на свете, он курил и читал газету.

— Вы оказались даже хуже, чем я себе думала, — сказала она, вырывая газету у него из рук и заставляя обратить на себя внимание. — Как вы могли так поступить, отец! Как вы могли поступить так со мной? С маменькой?

Побледнев как полотно, он поднялся с места, нервно поправил жилет и, наклонившись к ней, хриплым, сдавленным голосом произнес:

— Эвелин, милая, сейчас не время и не место…

— Мне все равно, — сказала она еще громче, чтобы слышали все собравшиеся в этом зале и даже те немногие, кто сидел в соседнем. — Как вы могли опять так от нас уйти? Еще и с моими деньгами!

— Прошу прощения, сэр. — Мужчина в форме догнал ее и уставился на нее с каменным выражением лица. — Она проскользнула в дверь. Мне ее вывести?

— Лучше уйти нам обоим, — ответил отец, беря Эвелин под руку и уводя ее подальше от стола. — Нам не стоит обсуждать это здесь.

— Почему? — огрызнулась Эвелин. — Вы меня стыдитесь? Я ведь просто держу перед вами зеркало — зеркало ваших поступков, и если вы испытываете стыд, то следует направить его на себя.

— Я не испытываю стыда, — проворчал отец, однако, противореча его словам, его рука сжала предплечье Эвелин еще сильнее. — Но ты, милая, должна понимать, что у меня не было другого выбора.

— Хватит мне лгать! — Она вырвала у него руку и, следуя за ним на платформу, почувствовала, как лицо обдало прохладным воздухом. — Ради всего святого, довольно! Скажите мне: вы хоть хотели вернуть Риккалл-холл? Или это тоже была ложь?

Отец отвернулся, словно желая остановить поезд силой мысли.

— Ты должна понимать, что у меня были самые лучшие намерения…

— Просто «да» или «нет», — сказала Эвелин.

Не поднимая на нее взгляд, он ответил:

— Нет. Я бы никогда не смог собрать столько денег, чтобы снова на него претендовать, милая.

— Но вы же сказали, что вы его не теряли! Вы сказали, что он просто «под вопросом».

— Я соврал, — тихо ответил он. — И возможности торговаться с герцогом насчет аренды у меня тоже никакой нет, по крайней мере сейчас.

К горлу Эвелин подступил ком. Она знала, что услышит от него именно такой ответ, — в душе она всегда это знала, — но это ничуть не уменьшило боли, которую он причинил.

— А эти ваши инвестиции? — спросила она. — У вас и правда есть бизнес? Или эти люди просто оплачивают ваши долги?

Отец вдруг смутился и, переступив с ноги на ногу, ответил:

— Дорогая моя, послушай, ты не понимаешь, как работает бизнес. Чтобы деньги получить, нужно их сначала вложить, и эти господа этим и занимаются.

— А вы? — продолжала Эвелин. — Вы куда-то вкладываете эти деньги?

— Я всего лишь посредник, — сказал отец, поднимая чемодан и спеша к началу платформы, поскольку объявили о прибытии поезда. — Моя задача — сводить изобретателей, которым нужно финансирование, с людьми, которые могут его обеспечить.

— Удобно, учитывая, что своих денег у вас нет и вам даже пришлось украсть их у собственной дочери.

Отец потер пальцами переносицу:

— Милая моя, если бы я знал, что ты так из-за этого будешь ворчать, то не стал бы их брать. Я думал, ты хочешь мне помочь.

— С чего мне хотеть помогать вам играть?

— Я с этим завязал, — ответил отец, прибавляя шаг. Они достигли самой густой толпы — пассажиров, ожидающих вагоны третьего класса. Эвелин окинула взглядом платформу: вдалеке уже появлялись первые клубы дыма, предвестники приближающегося поезда. — Это была ошибка прошлого, теперь я ее исправляю.

— Вы разбиваете маме сердце.

Отец не остановился. Даже не замедлил шаг. Только дойдя до начала платформы, он поставил сумку, повернулся к Эвелин и произнес:

— Я разбил твоей матери сердце уже давно. Мы с ней никогда не были счастливы и жили так долгие годы. Моей ошибкой было не то, что я ушел, моей ошибкой было вернуться. Дать вам надежду, что мы сможем собрать нашу жизнь по кусочкам.

Он протянул руку, чтобы погладить ее по щеке, но она отступила назад.

— Вы ведь бросили и меня, знаете, — сказала она, чувствуя, как дрожит нижняя губа. — Я думала, что вы меня любите.

— Я люблю тебя, дорогая. И всегда буду любить.

— Тогда почему вы ушли?

Он жалобно посмотрел на нее:

— У меня не было выбора.

Она покачала головой. По ее щекам покатились слезы.

— Выбор есть всегда. Всегда. И вы выбрали не меня, а эту вашу непонятную жизнь в Лондоне. Выбрали выпивку, азартные игры и женщин, с которыми вас постоянно видели. Но нам вы никакого выбора не давали. Вы оставили нас одних — собирать осколки нашей прежней жизни. Это была катастрофа. Если бы не тетушка Клара, мы с маменькой могли бы оказаться в работном доме. Эта мысль хоть раз приходила вам в голову, пока вы растрачивали свои деньги, водили в театр красивых женщин и давали газетам все новые поводы для карикатур? Вы сами сделали выбор, отец, и выбрали вы не меня и не маму. И мне ужасно, ужасно хотелось бы вас за это ненавидеть. Моя жизнь стала бы куда легче, если бы я просто вас ненавидела, отец. Но я все еще люблю вас, и от этого становится только хуже.

Поезд уже подходил к платформе; в ушах стоял оглушительный лязг колес, бегущих по рельсам, и гудки, прорывающиеся сквозь густые облака черного дыма.

Ее отец тяжело вздохнул и запустил руку в карман пиджака. На мгновение ей показалось, что он достанет оттуда носовой платок, но вместо этого он протянул ей ее же кошелек.

— Вот, — сказал он. — Возьми его обратно.

Поезд остановился; проводники стали спрыгивать на платформу, открывая двери под пронзительный свисток локомотива.

— Возьми же, Эвелин! Ради бога.

Она протянула руку и позволила ему положить мягкий бархат себе в ладонь.

— Прости, что из меня не вышел хороший отец, — тихим голосом произнес он. — Ты не заслуживаешь всего этого, и мать твоя тоже. Ты заслуживаешь гораздо лучшего, Эвелин. Но я не могу дать тебе лучшего. Я не могу стать другим человеком. Мне нужно уехать в Лондон. Нужно расплатиться с моими долгами. Я вынужден все это делать, Эвелин. Ты понимаешь? Но это не значит, что я не люблю тебя. Я люблю.

Над ними снова раздался свисток, и отец, отдав свой кожаный чемодан мальчишке, поднялся в вагон. Дверь захлопнулась, он высунулся из окошка, и к горлу Эвелин подступил ком: поезд тронулся, увозя отца — сначала медленно, затем быстрее — все дальше от нее.

Он ничего не сказал — просто послал ей воздушный поцелуй и махал рукой, пока поезд не скрылся из виду.

— Эвелин?

Она обернулась и увидела позади себя Уильяма.

— Мне очень жаль, Эвелин.

Он распахнул объятия, и она приникла к нему и разрыдалась, чувствуя, как крепко он прижимает ее к себе. Сквозь слезы она прошептала:

— Я знаю.

Всю обратную дорогу они ехали молча: Эвелин задыхалась от рыданий, а Уильям не знал, существуют ли на свете слова, которые были бы способны ее утешить. Он просто обнимал ее, чувствуя, как трясутся ее плечи и содрогается грудь. Он знал эту боль. Он пережил ее сам, когда понял, что мать за ним не вернется. Когда от тебя отворачивается собственный родитель, эта боль навсегда остается жить в твоем сердце. Время лишь притупляет ее остроту, но не вылечивает ее.

Когда они приехали в «Лавку Мортона», Уильям вдруг осознал, что, возможно, Эвелин не хочет здесь находиться, что, вероятно, ей больше хотелось бы поехать домой. Становилось поздно. Но когда он повернулся, чтобы спросить, она уже вышла из кареты и направлялась к входу. Он заплатил извозчику и двинулся за ней.

Внутри, у вешалки, уже стоял Гови, помогая ей снять пиджак.

— Вижу, он уже все тебе рассказал, моя дорогая, — мягко произнес мистер Мортон. — Просто знай, что все уже решилось и опасность Уильяму больше не грозит.

Уильяма словно окатило ведром ледяной воды.

— Что? — Эвелин обернулась и ошеломленно на него посмотрела. — Какая опасность? О чем рассказал?

Уильям взглянул на своего дядю и покачал головой, и Гови тут же понял свою ошибку.

— Ой, — сказал он, попятившись назад. — Прости меня, боюсь, я все не так понял.

Эвелин снова обернулась к Уильяму:

— О чем он говорит, Уильям? Какая опасность?

— Нам не обязательно обсуждать это сейчас, — ответил Уильям. — Ты слишком расстроена…

— Расскажи мне. — Она резким движением стерла слезы с щеки. — Пожалуйста, Уильям, если у тебя проблемы, я хотела бы о них знать. Что произошло?

— Пойду наверх собираться, — сказал дядя Говард. — Не буду вам мешать.

— Собираться? — На лице Эвелин отразился панический страх. — Куда вы уезжаете?

— В Индию.

— В Индию?

— А магазин я оставляю Уильяму.

— Что?

Гови улыбнулся слабой улыбкой.

— Пусть он сам все тебе расскажет.

Когда Гови ушел, Уильям взял Эвелин за руку и, подведя ее к прилавку, подвинул ей стул и налил им обоим по чуть-чуть виски. Затем он подошел к двери и перевернул табличку надписью «Закрыто».

— Послушай, Эвелин, все это время я говорил тебе неправду. — Он заставил себя посмотреть ей в глаза, увидеть, как беспокойное выражение на ее лице сменяется настороженностью и закрытостью. — Я не стану писателем. У меня нет никакого контракта с лондонским издательством. Я не живу на площади рядом с парком, и никто не платил мне крупный аванс.

Она поставила стакан на стол:

— Я знаю.

Уильям моргнул в замешательстве:

— Знаешь? Откуда?

— Потому что я написала тебе письмо — вместе с тем, что написала для мистера Мортона, — и пошла отдавать его к тебе домой. Только вот номера дома я не знала, так что я постучала во все двери до единой — и никто там о тебе даже не слышал.

Щеки Уильяма налились пунцовой краской.

— Прости, что тебе пришлось это сделать.

— И я знаю, что у тебя нет контракта с издательством. Об этом мне сказал Натаниэль. Он навел справки.

Уильям поморщился:

— Я мог бы и догадаться, что нажил себе врага.

— Но скажи мне, Уильям: почему ты мне врал?

Он почесал затылок.

— Я врал не только тебе, я врал всем. Но больше всего — самому себе. Я сильнее всего на свете хотел вернуться из Лондона тем, кого сам для себя придумал. Это было моей мечтой. И…

— И если бы в это поверили другие люди, то смог бы поверить и ты?

Он поймал ее взгляд. Она смотрела на него не с отвращением, как он ожидал, а наоборот, с нежностью, отчего на душе у него стало еще тяжелее.

— Да, — тихо ответил он.

Она кивнула и покрутила в стакане янтарную жидкость.

— Я понимаю, почему тебе хотелось вернуться из Лондона с хорошими новостями, а не с плохими. — Она снова посмотрела на него, но теперь ее взгляд было сложно прочитать. — Но любят человека не за его успехи, Уильям, как и ненавидят не за поражения. Надеюсь, ты это понимаешь.

Казалось, ее слова должны были стать бальзамом ему на душу, но вместо этого внутри у него все сжалось только сильнее.

— Это не все, — сказал он, подняв стакан и осушив его залпом. — Есть еще кое-что, и это связано с магазином.

Эвелин сдвинула брови:

— С магазином?

В этот раз удержать взгляд было гораздо труднее — гораздо труднее смотреть ей в глаза, говоря:

— Видишь ли, Джек попросил меня дать ему в долг. И мне нужно было сразу отказать ему — сказать, что денег у меня нет.

— Но ты не сказал.

— Не смог, — подтвердил Уильям, начиная слышать в ушах стук собственного сердца. — И разумеется, мне пришлось эти деньги где-то доставать. Но к дяде Говарду я пойти не мог, потому что в магазине дела только начали налаживаться, так что я обратился к людям, которые дают деньги в долг. Только вот к таким людям лучше не ходить, даже в самом отчаянном положении. Они заманивают тебя выгодой, а потом ты оказываешься им должен в разы больше того, что изначально занял.

Лицо Эвелин становилось все более напряженным.

— Продолжай, — сказала она.

— И я не смог вернуть им долг — не сумел наскрести в срок нужную сумму. И попал в беду. К тому времени я уже переехал из своей комнатушки в общежитии в еще более скромную комнату и больше не мог урезать расходы, иначе бы пришлось голодать.

— И ты попросил дядю выплатить за тебя долг? — Надломленным голосом произнесла Эвелин. — Поставил его бизнес под угрозу?

— Дядя Говард сам предложил, — поспешил уточнить Уильям. — Он решил помочь мне; и я буду изо всех сил работать, чтобы все ему вернуть, но, даже учитывая, что Джек будет постепенно возвращать мне долг, времени на это уйдет немало. Книжный переживет, просто… продавать нам нужно будет очень много, и…

Эвелин покачала головой:

— Знаешь, кого ты мне сейчас напоминаешь?

Уильям почувствовал, что сейчас попадет в ловушку, но все же сказал:

— Нет.

— Моего отца, — ответила она, резко вставая и оставляя свой нетронутый стакан на столе. — Вы оба даже не думаете о том, что ваши глупые поступки могут влиять на других людей, влиять на их жизни — на условия, в которых они живут!

— Эвелин, прости меня. Пожалуйста, подожди… — Уильям поспешил за ней, когда она схватила с вешалки пиджак и шляпку. — Все было не так, я тебе клянусь. Я не планировал втягивать в это дядю Говарда — совершенно не планировал. Я совершил ошибку, ужасную ошибку, и…

— В этом и есть проблема, не так ли? — Она посмотрела на него, и он заметил, как блестят в ее глазах слезы. Это ранило его куда глубже, чем он мог себе представить. — Ты занят лишь тем, что перекраиваешь мир под себя, врешь и врешь без остановки, пока нарисованная тобой картина не станет выглядеть складно, хоть ты и знаешь, что это ложь. Ты построил свою жизнь на лжи, и теперь другие за нее расплачиваются!

Она вихрем выбежала из магазина, оставив Уильяма смотреть ей вслед. Он отчаянно хотел броситься за ней, но его ноги словно приросли к полу.

Потому что не так уж она и ошибалась. Он не подумал о том, как его действия могли отразиться на дяде Говарде, как от его лжи, словно от камня, брошенного в воду, могли разойтись круги и ударить по другим.

И возможно, это действительно значило, что он не сильно отличался от ее отца.

Эвелин брела по Уолмгейт, спотыкаясь и едва держась на ногах. Улица расплывалась в пелене слез — казалось, она смотрит сквозь осколки разбитого стекла. Изо всех сил стараясь не рухнуть прямо на мостовой, она крепко обхватила себя руками, опустила голову и сосредоточилась на том, чтобы просто переставлять ноги. Свернув наконец на улицу тетушки Клары, она увидела ее высокий дом, казавшийся Эвелин поначалу таким странным, а теперь ставший почти родным.

Она не знала, кто ранил ее сильнее — отец или Уильям; все, что она ощущала, — это боль, пустота внутри, от которой хотелось сжаться, свернуться калачиком на кровати, спрятаться под одеяло и лежать там, пока не иссякнут слезы. Неужели Уильям такой же, как отец? Что отец способен на такое, она знала — знала с того самого дня, когда он сбежал в Лондон, бросив ее собирать разбитое сердце матери, — но она не ожидала такого от Уильяма, не могла представить, что он опустится так же низко, так же глубоко увязнет в таких же проблемах.

Возможно, это и ранило ее больнее всего: уютный пузырь, который Эвелин создала вокруг себя, — в котором Уильям был непогрешим, а она была в него влюблена, — лопнул, столкнувшись с реальностью.

Эвелин ведь ему доверяла.

А он бросил ей это доверие в лицо, прямо как отец.

Она постучала в дверь, и, когда тетушка Клара открыла, Эвелин бросилась к ней в объятия, уткнулась лицом ей в плечо и сказала:

— Я его ненавижу.

Она не знала, кого в этот момент имела в виду, ощущала только, что говорит правду.

Закрыв магазин, Уильям занял в «Красном льве» место за столиком у окошка, заказал пинту некрепкого эля, от которой на деревянном столе остался круг, и положил перед собой чистый лист бумаги.

С тех пор как Эвелин убежала из магазина, он писал ей каждый день, и каждый день, когда приходил почтальон, его сердце взмывало вверх — чтобы через мгновение рухнуть вниз, когда тот лишь качал головой. Неужели дядя Говард все эти годы испытывал то же самое? Если так, то как он мог жить в этом лимбе, в этом пространстве между двух миров, где все сводится к ожиданию, а время то мучительно тянется, то необъяснимым образом сжимается?

Джек отодвинул соседний стул и осторожно поставил на стол кружку пива, стараясь не пролить его на лист бумаги.

— Так и пишешь Эвелин?

— Пишу, — ответил Уильям, поднимая взгляд на друга.

Когда Уильям ему во всем признался, он не бросился прочь, как Эвелин, и не забеспокоился, как дядя Говард; он просто отвесил ему затрещину, обозвал его законченным болваном, полчаса отчитывал за то, что согласился одолжить ему денег, а в конце неуклюже обнял его изо всех сил.

— И что, какие результаты?

Уильям положил ручку рядом с пустой страницей и закрыл лицо руками.

— Просто великолепные. Она ответила на все мои письма до единого.

— М-м-м, — протянул Джек, отпивая из кружки. — Знаешь, что я бы тебе посоветовал?

Уильям посмотрел на него через пальцы:

— Если скажешь: «Сделай ей предложение», это пиво окажется у тебя на коленях.

Джек сдержанно улыбнулся:

— Я бы посоветовал извиниться перед ней не словами, а поступками.

Уильям нахмурился:

— В смысле?

— Она не хочет читать твои письма? Тогда возьми и покажи ей, что ты раскаиваешься. Покажи, что она может тебе доверять.

— И как же?

Джек пожал плечами:

— Не знаю. Я не могу делать за тебя все, Уильям. Я просто считаю, что если проблема в том, что ты соврал…

— Я думаю, проблема скорее в том, что я своей ложью загнал магазин в долги.

— Что ж, — сказал Джек. — Тогда с чего бы ей верить твоим словам? Если хочешь вернуть ее доверие, придется доказать ей, что ты не такой.

Уильям открыл лицо и стал выстукивать пальцами по столу ритм. Что она говорила ему несколько месяцев назад? «Не обещай ничего… Просто докажи мне…»

— Ее отец соврал ей, а потом сбежал. Я должен доказать ей, что я так не поступлю, что я другой.

— Именно. А сидеть и строить из себя несчастного писателя бесполезно.

— Сделать что-нибудь, — произнес Уильям, кивая. — Сделать что-нибудь… Джек, ты гений.

Уголки губ Джека потянулись к ушам.

— Я это уже слышал, знаешь ли.

— Кажется, я точно знаю, что мне надо сделать, — сказал Уильям. — А Наоми согласится нам помочь?

— Если вежливо попросить, — ответил Джек.

Эвелин была рада, что последовала совету матери и приняла ванну, ведь на следующий день на их пороге появилась Наоми; ее темные волосы были убраны под рабочую косынку.

— Как же я рада тебя видеть! — воскликнула Эвелин, заключая ее в объятия.

— Я по тебе соскучилась. Решила, что пора мне, пожалуй, начать приходить на наши ланчи сюда. — Наоми сделала шаг назад. — Мне столько нужно тебе рассказать, и, полагаю, тебе есть что рассказать мне тоже.

— Начинай ты, — предложила Эвелин. — У меня сплошная тоска.

— Ну что ж. — Наоми важно надула щеки. — Во-первых, один человек очень заинтересовался нашим делом — нашим с мамой бизнесом, я имею в виду. У него сеть прачечных здесь и в Аргайле, и на следующей неделе он приедет изучить документы. Если ему все понравится, то, может быть, мама сможет вернуться к преподаванию! Так что будем держать кулаки и ждать. А во-вторых… — Ее улыбка озарила комнату ярче, чем пробивающееся сквозь листву осеннее солнце. — Джек сделал мне предложение! И как романтично! Он пригласил меня поужинать с ним вдвоем и достал бархатную коробочку. Я открыла ее и обомлела. Я решила, что он позвал меня на ужин из-за подарка, но потом он взял мою руку и предложил выйти за него замуж, и это было… — Она на секунду запнулась. — Это было волшебно, Эвелин. Правда.

— Я так за тебя счастлива, — сказала Эвелин, улыбаясь подруге в ответ. — Когда будет свадьба?

— В декабре, если успеем поднакопить, — ответила Наоми. — Я всегда мечтала о рождественской свадьбе. Только представь! Вокруг снег, в камине горит огонь. Мне лишь нужно подлатать свое лучшее платье.

Эвелин на секунду задумалась, окидывая взглядом подругу с ног до головы.

— Пойдем-ка со мной, — сказала она, беря Наоми за руку и увлекая за собой через дверной проем.

Поднявшись на чердак, она жестом предложила Наоми присесть на недавно заправленную кровать и, подойдя к шкафу, достала оттуда свое изумрудно-зеленое платье. Она повернула его к Наоми, чтобы та рассмотрела вышитые на нем цветы, спускавшиеся до талии. Глаза Наоми расширились.

— Оно просто прекрасно, Эвелин.

— Оно твое, — ответила она, протягивая платье Наоми. — Прошу. Пусть оно будет твоей старой-новой вещью. Я вышила эти цветы сама. — Чувствуя легкий прилив гордости, она провела рукой по вышивке. Пусть они и не нравились ее матери, Эвелин считала их, пожалуй, своей лучшей работой. — Тебе не обязательно было провожать меня домой в день нашей первой встречи, но ты проводила. Полагаю, добро всегда возвращается.

— Ох, да ты тогда не так уж сильно и заблудилась, — ответила Наоми, беря в руки платье и любуясь шелковой тканью. — Это слишком уж щедрый подарок.

— Ерунда, — сказала Эвелин, небрежно взмахнув рукой. — Ты была мне очень хорошей подругой, Наоми, и я хочу быть такой тебе.

Наоми встала, аккуратно, с трепетом положила платье на кровать и крепко обняла Эвелин.

— Уильям рассказал мне о том, что между вами произошло. И про отца. Мне очень жаль, Эвелин.

— Спасибо. — Эвелин снова ощутила, как к горлу начал подкатывать ком. Как бы ей хотелось научиться думать об этом, говорить об этом без тяжести на душе! Но почему-то именно эту боль она не смогла подавить, запрятать подальше, как делала это раньше со всем остальным. Эта боль тяжким грузом давила на сердце, не отпуская. — Поступок отца не стал для меня неожиданностью. Пусть от этого и не легче, но я хотя бы была к такому готова. Но Уильям… Уильяму я доверяла. А он меня обманул.

Наоми взяла ее за руку и ласково сжала ее.

— Но Уильям не твой отец, — тихо сказала она. — Он оступился один лишь раз, и у него были добрые намерения.

— «Добрыми намерениями» разве вгоняют других в долги?

Наоми изумленно моргнула.

— Уильям что, не сказал тебе, зачем Джеку нужны были деньги?

Эвелин покачала головой. Наоми сглотнула и достала из-под воротника изящный золотой кулон в форме лебедя.

— Он купил мне на них свадебный подарок, Эвелин. Джек, конечно, страшно переживает — уже предлагал Уильяму и вернуть деньги досрочно, и работать по выходным в книжном. Он не может не чувствовать… мы не можем не чувствовать… ну… что мы за это ответственны. По крайней мере, отчасти. И вот я и подумала прийти к тебе и спросить, может быть, ты… может, часть того гнева, который ты чувствуешь к отцу, ты перенаправляешь на Уильяма?

— Нет, — ответила Эвелин, слыша в голове голос матери, ее тихое признание в том, что она поступила точно так же — перенаправила гнев. — Может быть, — неохотно исправилась она. — Но как мне знать, что это не повторится?

Наоми на несколько секунд задумалась.

— Этого нельзя знать, Эвелин. Можно просто верить. И я верю, что люди заслуживают второго шанса. Если никому не давать второй шанс, то как нам учиться на ошибках? Как нам расти? Если бы в жизни нам давался на все один шанс, мы все были бы глубоко несчастны. От любой неудачи жизнь была бы кончена. Но все ведь устроено не так.

Эвелин стиснула зубы. Не только Уильям совершил ошибку, это правда. Свой вклад внесла и она: врала матери, пошла на сделку с леди Вайолет.

Наоми посмотрела на Эвелин прямо и открыто.

— Хотя бы прочитай его письма. Он чувствует себя просто ужасно, Эвелин. Он выглядит ужасно.

— Правда? — В ее душе пробудилась тихая тревога.

— Послушай, — сказала Наоми, беря ее руку и пожимая ее. — Уильям — хороший человек, который просто совершил ошибку. Да, глупую ошибку, но только потому, что хотел помочь своему другу. А теперь расплачивается за это. Но Уильям не такой человек, как твой отец. И если ты хотя бы отчасти злишься на него за то, как поступил с тобой отец, то спроси себя: он этого заслуживает? Ты этого заслуживаешь?

Эвелин открыла было рот, но осеклась: слова застряли в горле. Мысли спутались в тугой клубок из тысячи игл, из которого невозможно было выцепить ни одну.

Наоми встала, отряхивая юбку.

— Я говорю это из любви к тебе, Эвелин. Если ты чувствуешь, что заблудилась, то это не потому, что ты не можешь найти дорогу, а потому, что ты специально от нее отворачиваешься. Потому что лучше ты будешь несчастна, но зато права, лучше оградишь себя от новых ран, чем поборешь страх и кому-то доверишься, кого-то простишь.

Эвелин покачала головой.

— Я знаю, чего ты хочешь добиться, — сказала она.

— Тогда ты знаешь и почему я это делаю, — ответила Наоми. — Можно я потом зайду за платьем? Возьму для него чехол, потому что как только я выйду на улицу с шелковой вещью в руках, так обязательно сразу пойдет дождь.

— Да, да, конечно, — согласилась Эвелин, не особо ее слушая.

— Ой! — воскликнула Наоми уже у двери. — Я же забыла сказать: мистер Мортон уезжает вечером в пятницу, первого декабря. Мы устроим в этот день в магазине небольшую прощальную вечеринку, и я знаю, что он очень надеется, что ты заглянешь его проводить. Можно мне передать ему, что ты придешь?

Эвелин подняла взгляд:

— А Уильям там будет?

— Полагаю, что да, — ответила Наоми. — Но я думаю, что мистер Мортон заслужил прощание, не согласна? После всего, что он для тебя сделал.

Эвелин кивнула:

— Скажи ему, что я буду.

Уильям и Джек стояли посреди книжного магазина, задрав головы и уставившись на паутину в углах под потолком, до которых, казалось, было невозможно дотянуться. Единственным источником света были зажженные Уильямом после закрытия газовые лампы — их пламя выхватывало из темноты истинный масштаб задуманного.

— Умеешь работать кистью? — спросил Уильям.

Джек пожал плечами.

— Попытаюсь, — ответил Джек в тот момент, когда в дверь громко постучали. На пороге показалась Наоми.

— Она придет, — сказала она. — В пятницу первого декабря.

— Значит, у нас не так много времени, — заметил Уильям. — Шесть недель? Семь? Но должно как раз хватить. Я могу работать по ночам, если дядя Говард не будет возражать.

— Я буду помогать, — сказал Джек. — Если только не буду на ночной смене.

— И я, — произнесла Наоми. — Ты же не можешь работать день и ночь.

— Могу, если так нужно, — ответил Уильям, чувствуя, как сбивчиво бьется сердце.

— А мистер Мортон на это все согласился? На все эти твои… — Джек сделал в воздухе неопределенный жест, — идеи?

Уильям кивнул:

— Приступаем завтра.

1 декабря 1899 года

Пока осень уступала место холодным зимним ветрам, а рыжие листья теряли яркость, Эвелин размышляла. Она раздумывала над словами матери, над словами Наоми, над тем, что сказала Уильяму, и над тем, что сделала потом.

Она нервно поправила выбившуюся прядь. Да, она вымещала на Уильяме часть того гнева, который испытывала к отцу, и это было несправедливо. Уильям совершил ошибку и солгал ей — но он не бросил ее, не украл у нее то немногое, что она сама заработала. Отец скрывал вину до тех пор, пока его не вывели на чистую воду, — Уильям признался сам. Отец изворачивался и перекладывал вину — Уильям принял ответственность за свои поступки. Отец искал оправдания и отрицал вину — Уильям умолял ее о прощении.

— Эвелин!

Донесшийся с лестницы голос матери вернул ее к действительности. Она сидела перед маленьким мутным зеркалом в маминой спальне, облаченная в свое лучшее повседневное платье из атласа цвета озерной воды, аккуратно затянутое кожаным поясом. Мать ждала ее, чтобы помочь приколоть шляпку к прическе из кос.

— К тебе гости.

Эвелин услышала торопливые, шуршащие шаги на лестнице — и вот в зеркале появилась леди Вайолет: ее обычно безупречно уложенные волосы были растрепаны, лицо раскраснелось. Ее платье цвета грозовых туч за окном идеально гармонировало с мрачным выражением ее лица, с которым она приближалась к Эвелин.

— Прошу тебя, не ходи завтра на встречу с Натаниэлем, — выпалила она. — Не ходи с ним на чай. Он собирается сделать тебе предложение, и я этого не вынесу.

Губы Эвелин нервно дернулись, и она резко отвернулась к зеркалу. Пальцы, сжимавшие расческу, предательски задрожали.

— Предложение? Это снова какая-то твоя уловка?

— Если бы так! — Леди Вайолет опустилась на кровать Сесилии, и шелка платья всколыхнулись вокруг нее. — Он привез из Лондона кольцо. Безвкусное, конечно, но он будет делать предложение с ним. — Она посмотрела на Эвелин через мутное зеркало, и впервые Эвелин смогла разглядеть все, что было написано на ее лице: каждая эмоция — словно круги на воде, сходящиеся к центру.

— С чего ему делать мне предложение?

— Потому что он любит тебя, — сказала леди Вайолет, откидываясь на кровать и полностью скрываясь за горами серого шелка. — И потому что считает, что ты скажешь «да».

— Он не любит меня, — ответила Эвелин, поворачиваясь на стуле. — И я не собираюсь говорить «да».

Повисла пауза, сопровождаемая лишь шуршанием шелка: леди Вайолет приподнялась, изучающе посмотрела на Эвелин и сложила губы в тонкую розовую ниточку.

— Ты мне не врешь?

— Не вру, — коротко ответила Эвелин. — Он любит тебя. Я поняла это, как только впервые его увидела — когда он ждал тебя в вестибюле гостиницы. Что еще может заставить мужчину приходить туда три дня подряд?

— Может, его просто заставил мой отец.

Эвелин посмотрела леди Вайолет в глаза:

— Может, твой отец заставил его еще и поцеловать тебя в щеку тогда в театре?

Глаза леди Вайолет округлились.

— Я думала, никто этого не видел.

— Я видела, — ответила Эвелин. — И вижу, как он на тебя смотрит. Он любит тебя, но, полагаю, считает, что ты не любишь его.

— Ну конечно, он так считает, — мягко сказала леди Вайолет. — Это я заставила его в это поверить. Я думала, что мы не подходим друг другу: дочь герцога и американец без роду и племени… Это казалось чем-то невозможным, но теперь одна мысль о том, что я могу его потерять… мне невыносима. Мне все равно, что подумает папенька. — Голос ее надломился. — Я хочу быть с Натаниэлем.

— Тогда признайся ему, — предложила Эвелин, подходя к ней. — Иди и скажи ему правду.

Леди Вайолет бросила на нее взгляд из-под светлых, едва заметных ресниц.

— Я знаю, что ты не раскрыла ему наш заговор, — мягко произнесла она. — Я так и не сказала тебе за это спасибо.

— Нет, не сказала, — ответила Эвелин с кривой усмешкой на лице. — Зато сообщила моей матери, что я работаю.

Леди Вайолет поморщилась:

— Ну да. Я думала, что ты раскрыла все Натаниэлю.

Эвелин вытянула вперед руку:

— Как насчет перемирия?

— Перемирия? — Леди Вайолет недоверчиво взглянула на ее руку.

— Именно, — ответила Эвелин. — Но при одном условии.

Леди Вайолет подняла одну идеально выщипанную бровь.

— Иди и скажи Натаниэлю, что ты его любишь. Сегодня же.

Леди Вайолет на секунду заколебалась, переводя взгляд с Эвелин на ее ладонь и обратно.

А затем протянула руку и пожала ее.

Эвелин пребывала в прекрасном настроении, пока не приехала к книжной лавке.

На пронизывающем зимнем ветру трепетали наброшенные на все — на облупившуюся вывеску, на разбитые фонари, на окна с пожелтевшими стеклами — белые простыни. Незавешенными остались лишь дверь с табличкой «Закрыто» и две гаргульи, прячущиеся в тени крыльца.

Попрощавшись с матерью и миссис Биллингем, которые поехали дальше, в город, она на несколько секунд задержалась у входа, пытаясь осмыслить увиденное. Может быть, мистер Мортон передумал оставлять магазин Уильяму? Или долги оказались для книжного слишком неподъемными? Как бы то ни было, все выглядело так, будто магазин закрывался. При мысли обо всех воспоминаниях, связанных с этим местом, о звуке того самого колокольчика в душе у нее заныла тоска. Что же будет с книгами?

Она постучала в дверь и прислушалась. Приближались чьи-то шаги. Вдруг это Уильям? Мысль о встрече заставила сердце екнуть — наполовину от предвкушения, наполовину от страха. Но дверь распахнулась, и вместо него в сумраке проступило лицо Наоми, а над головой раздался чистый, как хрусталь, звон колокольчика.

— Эвелин, — произнесла Наоми подозрительно тихим и нежным голосом, — ты не против, если мы выйдем на улицу и я повяжу тебе кое-что на глаза?

Эвелин нахмурила брови:

— Что ты здесь делаешь? Где мистер Мортон?

Улыбка Наоми стала шире.

— Тут холодно, знаю, но обещаю, что долго мы стоять не будем. Ну что, согласна?

Наоми выскользнула из лавки так, чтобы Эвелин не успела заглянуть в темное и, судя по всему, пустое пространство внутри.

— Ну ладно, — ответила Эвелин, насупившись. — Давай постоим.

— И можно я надену тебе повязку? Доверься мне.

Эвелин посмотрела на шелковый галстук в руке Наоми, а затем перевела взгляд на подругу.

— Я тебе доверяю, — сказала она. — Понятия не имею, что происходит, но я доверяю тебе.

Она произнесла это абсолютно искренне, и, когда Наоми повязывала ей вокруг головы шелковую повязку, сквозь которую действительно ничего не было видно, по ней вдруг разлилось какое-то нежное, необъяснимое счастье.

— Готовы? — откуда-то слева донесся голос Уильяма — и ее сердце, подпрыгнув, бешено забилось.

— Готовы! — ответил другой голос, которому вторил близкий голос Наоми:

— Готовы!

В одно мгновение повязка упала с ее лица и перед ней предстали Джек, Уильям и мистер Мортон, стоявшие по обеим сторонам от двери, каждый с веревкой в руках.

— И… тянем! — скомандовал Уильям, и все как один дернули за веревки. Простыни, скрывавшие окна, вывеску — весь магазин, — слетели вниз, а Эвелин застыла на месте.

Она стояла как вкопанная, пытаясь осмыслить происходящее.

Магазин преобразился до неузнаваемости. Свежая надпись на вывеске сияла золотыми завитками, а прежде потрескавшийся фон теперь отсвечивал густым, черным глянцем, контрастировавшим с белой штукатуркой стен. Некогда разбитые фонари над вывеской теперь источали теплый, медово-желтый свет, заливавший мостовую мерцающими волнами. Казалось, даже окна были новыми: в каждом их стеклышке, словно в зеркальной мозаике, отражалось бледно-голубое небо — но, возможно, их просто отполировали до блеска.

— Что скажешь? — спросил Уильям, вставая перед ней так близко, что она почувствовала сладкий аромат воска в его волосах и свежий запах лимонного мыла.

— Это просто чудесно.

— Это все для тебя, Эвелин. — Он потеребил трясущимися пальцами воротник и предательски надломившимся голосом добавил: — Я так отчаянно хотел вернуться из Лондона успешным человеком, что забыл, как быть тем, кто я есть.

Не отводя взгляда от ее глаз, он взял ее руку и провел кончиком пальца по ее ладони. Тепло его кожи ощущалось даже через тонкую ткань перчатки, заставляя ее сердце трепетать.

— А тот, кто я есть, любит тебя, Эвелин. Всецело. Безгранично. Я перепробовал тысячу способов сказать это — писал и сжигал десятки писем, ибо слов недостаточно. Недостаточно их и для того, чтобы выразить, как сильно я сожалею о содеянном. О том, что солгал тебе, что запутывался в своей лжи все глубже и глубже. Мне хотелось… Мне хотелось показать тебе, как сильно я люблю тебя и как сильно раскаиваюсь. — Слезы уже катились по его бледным щекам, сверкая, подобно жемчугу, в лучах солнца, и ей захотелось коснуться его лица, смахнуть эти слезы. — Скажи, что я не опоздал, — умоляюще произнес он. — Что вы с Натаниэлем…

— Между мной и Натаниэлем ничего нет, Уильям, — ответила Эвелин с мягкой улыбкой. — Был только неловкий бал и тот ужин — на последнем ты даже присутствовал.

Уильям нервно сглотнул:

— Но я видел в театре, как он встал перед тобой на колени…

— Уилл подумал, что он делает тебе предложение, — вмешался Джек.

— Джек, ну бога ради… — сказал Уильям, краснея как мак.

Все это время Эвелин не выпускала его руки, и теперь, переплетя свои пальцы с его пальцами, мягко привлекла его к себе.

— Это не ты должен просить прощения, Уильям, — ласково сказала она. — Я сердилась на своего отца, но выместила свою злость на тебе. А ты этого не заслуживал. Ты заслуживаешь человека, который каждый день будет говорить, что любит тебя, что мы все просто люди, все совершаем ошибки и что тебя будут любить несмотря ни на что. Вот чего ты заслуживаешь, Уильям. Прости меня. — Она посмотрела ему в глаза, мягко прикасаясь ладонью к его подбородку и ощущая его трепет, созвучный ее собственному волнению. — Я люблю тебя, Уильям, — шепотом сказала она. — И буду любить тебя в горе и в радости, в успехах и в неудачах. Буду любить тебя несмотря ни на что. Если ты захочешь быть со мной. Если сможешь меня простить.

На его губах появилась улыбка — такая же теплая, как свет фонаря над их головами.

— Конечно же, я тебя прощаю. Ты прочитала, что написано на вывеске?

Она перевела взгляд на порозовевшие от декабрьского холода лица друзей, на сияющую улыбку мистера Мортона, стоявшего на пороге, а затем подняла глаза. На новой вывеске, озаренной мягким светом газовых фонарей, теперь вместо «Лавки Мортона» изящными золотыми буквами значилось: «Книжная лавка фонарщика», а ниже мелким белым шрифтом была подпись: «Основана в 1899 году У. Мортоном и Э. Ситон».

— Мой прадедушка не хотел, чтобы люди знали, кто он, — мягко произнес Уильям. — Стремился скрыть это. И долгое время я верил, что он поступал разумно. Но больше я так не считаю, Эвелин. Благодаря тебе.

— А еще потому, что во фразе «Книжная лавка Уильяма Мортона и Эвелин Ситон» слишком много букв для такой короткой вывески, — добавил Джек.

— Ш-ш! — шикнула Наоми.

— Я даже не знаю, что сказать, — произнесла Эвелин слабым, надломленным голосом.

— Обещай, что вернешься на работу, — ответил Уильям, поправляя упавшую ей на ресницы прядь волос. — Да, чтобы дела пошли в гору, придется много трудиться, но мы с тобой справимся. Я в этом уверен.

Эвелин тоже была уверена. Она знала, что они будут здесь счастливы, что у них все получится. Да, придется для этого попотеть, да, будут случаться плохие дни, но будут и хорошие, и она будет принимать их все, будет рада каждому дню, потому что она будет рядом с ним.

— Конечно, вернусь.

Улыбка Уильяма вспыхнула, словно луч солнца — яркая и прекрасная. Наклонившись к ней, он прошептал:

— Слава богу, а то я эту вывеску неделю раскрашивал.

— Она прекрасна, — ответила Эвелин.

— Я люблю тебя, — едва слышно произнес он, а затем поцеловал ее — и зима будто отступила, растаяв от жара его губ, нежных, как летний ветер. Тепло разлилось по каждой клеточке ее кожи, выступив на щеках румянцем и заставив сердце биться быстрее.

Позади них Джек издал громкий ликующий возглас, а затем крикнул:

— Ну теперь-то тебе придется послушать мой совет, после такого-то представления!

Уильям отпрянул, его лицо расплылось в улыбке; и Эвелин вдруг поняла, что они все еще стоят у входа в лавку и что на них смотрит вся улица. Но ей было все равно. Она даже помахала рукой Джерри, газетчику, который, приложив два пальца к губам, свистнул так громко и пронзительно, что по всему кварталу прокатилось эхо и у нее зазвенело в ушах.

— Пойдем, — сказал Уильям. — Покажем тебе, над чем мы тут столько работали.

Дверь распахнулась под мелодичный звон колокольчика — его отполировали так, что теперь он сверкал, словно был не из меди, а из золота. Деревянные стены сияли свежим лаком, а над каждым разделом висели таблички, чтобы любой вошедший сразу понимал, что где можно найти. Даже прилавок был натерт до блеска, и на нем уже ждали бутылка красного вина и пять бокалов, вокруг которых все теперь собрались.

— Ну что? — спросил Уильям, беря бутылку. Вино полилось в бокалы, весело журча.

— Это какое-то чудо! — ответила она и, повернувшись к Джеку, Наоми и мистеру Мортону, стоявшим чуть поодаль, спросила: — Вы сами все это сделали?

— Львиную долю сделал Уильям, — ответил мистер Мортон, сердечно похлопывая племянника по спине, отчего тот пролил капельку вина через ободок бокала. — Он последний месяц почти не спал.

— Надо было слышать, как он клял эти таблички, пока их рисовал, — сказала Наоми, усмехнувшись.

— Вышло, конечно, не так затейливо, как у тебя, — смущенно улыбаясь, произнес Уильям. — Тем более я не был уверен, что людям захочется видеть над разделом философии портрет Платона.

— Уж точно не в его исполнении, — сказал Джек. — Получилась какая-то сосиска, но только из самых страшных кошмаров.

— Ну не настолько все было плохо, — возразил Уильям, но Наоми подняла брови и так выразительно взглянула на Эвелин, что та поняла: настолько.

Мистер Мортон посмотрел на Уильяма, затем на Эвелин и произнес:

— Думаю, мой прадедушка гордился бы, что его магазин так любят. Мне приятно знать, что я оставляю его в надежных руках.

Эвелин повернулась. Улыбка ее потухла.

— Мистер Мортон, вы правда уезжаете? Я уже начала надеяться, что это была просто уловка для меня.

— Нет, это правда, — ответил он, поправляя прядь, вырвавшуюся из его хвостика. — Но не сегодня. Корабль отплывает только в конце января, так что тут я немножко приврал.

— А эта поездка как-то связана с теми письмами из Калькутты? — спросила Эвелин. По ее интонации было слышно, что она осознаёт свое чрезмерное любопытство. — Которые мы сразу носили вам наверх?

— Связана, — ответил он. Щеки его едва заметно порозовели. — Потому что человека, который пишет мне эти письма, я сердечно люблю и очень по нему скучаю. И поехать к нему я должен был еще много лет назад.

— Что ж, — сказала Наоми, — значит, это еще один повод отпраздновать! Эвелин с Уильямом берут на себя магазин, мистер Мортон начинает в Индии новую жизнь…

— А вы с Джеком женитесь, — закончила Эвелин. — Кажется, праздновать у нас немало поводов!

— А еще квартира, — добавил Джек, поднимая бокал и чокаясь им со всеми остальными.

— Квартира? — спросила Эвелин.

Уильям бросил на Джека недовольный взгляд.

— Все по порядку, — произнес он.

— Ой, да ладно тебе. — Джек отпил вина. — Хотя бы скажи ей.

Эвелин оглядела сияющие лица вокруг себя и остановила взгляд на Уильяме, который опустил свой бокал.

— Еще мы немножко подкрасили квартиру в мезонине, — признался он.

— Немножко?! — возмутился Джек. — Да мы все там перелопатили!

— В надежде… — громко сказал Уильям, перебивая его, — в надежде, что однажды, быть может, ты захочешь жить тут со мной. Над книжным.

— Квартира большая, — сказал мистер Мортон. — Найдется комната и для меня, когда буду приезжать в гости из Индии. Или для вашей матери, если она захочет переехать с вами.

— И на дорогу до работы будет меньше времени уходить, — добавил Уильям, теребя льняную скатерть.

— Если мы будем вместе жить, то сначала нужно задать кое-какой вопрос, — сказала Эвелин, глядя ему в глаза и слыша стук своего сердца в ушах так громко, что казалось, словно внутри кто-то бьет в барабаны.

Уильям улыбнулся краешком губ.

— Уверен, за этим дело не станет, — сказал он, беря трясущуюся руку Эвелин и не отпуская ее, пока дрожь не прошла.

12 июня 1900 года

Йорк

#mifproza 

#mifproza 

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Ольга Мигутина

Арт-директора Галина Ересина, Александра Смирнова

Иллюстрация на обложке, оформление блока Вероника Чернышева

Иллюстрация на форзаце и нахзаце Юлия Стрехо

Леттеринг Алена Десяткина (alen.desy)

Корректоры Лилия Семухина, Анна Погорелова