Абдулмаджид вырос в дагестанском ауле, где ни у кого не было точного адреса, – в паспортах жителей просто значилось «село Н». Однажды туда на лето приехала белокурая девочка Ася, и следующие несколько недель мальчик и девочка своими шалостями не давали покоя всей округе. Ася не может выговорить имя нового друга и спрашивает, как его зовут «по-русски». Так Абдулмаджид стал Иваном. Однажды детские проказы вышли из-под контроля: Абдулмаджид и Ася увели в горы немого сына каменщика Мусы, и мальчик там потерялся. Все обошлось, но удивительным образом это событие повлияло на самоощущение Абдулмаджида: чувство вины, жажда искупления открыли ему что-то новое в себе.
Время шло, Абдулмаджид уехал из родного села, поступил в московский вуз и там впервые столкнулся с тем, что значит быть непохожим на остальных. «Иван», – продолжал он представляться, одновременно желая слиться с окружающими и сгорая от стыда за предательство самого себя. Абдулмаджид стал писателем; рассказы дебютной книги он населил персонажами – людьми, которых он когда-то встречал дома, на Кавказе. Они отражаются в нем, а он в них, чужие голоса помогли обрести Абдулмаджиду собственный. «Жизнь не-Ивана» – история о поиске идентичности и призвания, о том, каково быть чужаком, одиноким в большом городе, и о силе корней.
Оформление обложки и иллюстрация на обложке Сергея Орехова
© Белла Арфуди, 2025
© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025
Издательство Азбука®
Сердцам, что бьются чаще в горах
– Как тебя зовут? – спросила меня белокурая девочка, с которой мы уже второй день играли в догонялки, но до сих пор не познакомились.
Я назвал ей свое имя. Ее большие голубые и почти прозрачные глаза сощурились. Губы скривились, не доведя попытку произнести непонятные звуки до конца. Из ее груди вырвался легкий вздох.
– А как это по-русски? Как тебя зовут на русском?
Я знал, что покраснел, но моя смуглая кожа никогда меня не выдавала. Не имея понятия, как мое имя звучало бы «на русском», я назвался Иваном. Это имя точно было русским.
– Иван.
– Ванька, значит, – звонко сказала она и шлепнула меня по руке. – Теперь твоя очередь водить.
Хохоча, она убежала, оранжевое закатное солнце освещало ее удалявшуюся фигуру. Я пустился следом, перекатывая на языке новое имя.
Это был день, когда я стал Иваном.
Это был день, когда во мне что-то надломилось.
Я родился темным зимним днем в ауле, где никто не имел точного адреса. В советских паспортах местных жителей просто значилось «село Н.». Видимо, называть улицы в месте, где каждый приходился друг другу родственником, не было необходимости. Зачем Магомеду знать улицу, на которой живет его четвероюродный брат, если он может сразу указать на дом? В этом ауле я жил до восемнадцати лет, пока не уехал учиться в большой город. Белокурая девочка, ставшая моей подельницей по играм на короткие две недели, была внучкой нашего муллы. Его сын умудрился жениться на русской, что подорвало авторитет муллы среди односельчан на долгие годы. Девочка не появлялась ни до, ни после того лета, но благодаря ей я испытал первое чувство стыда – стыда за то, кто я есть.
Как я выгляжу.
Как меня зовут.
На каком языке я говорю.
И что я способен натворить.
Девочку звали Асей. Ее лицо сплошь покрывали веснушки, а волосы были совершенно белые – это очень выделяло ее среди детей, живших в нашем ауле, чернобровых и смуглолицых. Она приехала словно профессор, желающий понаблюдать за жизнью зверей, которых он изучает. Ее мать была такая же белокурая и с веснушками и бесконечно всем улыбалась, хотя держалась отстраненно. Казалось, что к мулле приехала не невестка, а строгая комиссия из Москвы, которая проверяет, не слишком ли он усердствует в своих религиозных делах.
Ася, в отличие от матери, местных не чуралась, но что говорят – не понимала. У нас в ауле до сих пор многие не особо хорошо знают русский – слишком мало практики. Ася приспособилась бегать к соседям, единственным, кто хоть как-то мог с ней общаться, и вдобавок каждый раз ее там угощали то халвой, то вареньем. Там же она нашла и меня. Зыркнула в мою сторону, взяла за руку и сказала: «Давай дружить?» И мы начали дружить. Если так можно было назвать мое служение этой маленькой разбойнице, из-за которой за две недели мы получили множество взбучек от моих и ее родных. То она таскала сметану из дома, чтобы покормить бездомных котов; то рвала цветы с клумб местных кумушек; то пыталась усесться на барашка, отставшего от стада. Ей в голову приходили миллион неожиданных идей, и в каждом случае обязательно требовалась моя помощь. Очарованный ею и тем, что из всей местной детворы она выбрала именно меня, я даже не думал с ней спорить. Нужно отвлечь барана? Хорошо. Принести еще сметаны для котенка? Уже бегу с блюдцем, стараясь не разлить ее. Ася лишь смеялась и придумывала нам новые приключения.
Заставить ее хоть немного усидеть на одном месте могла лишь моя мама. Она рассказывала о мудрой Шахерезаде, много ночей подряд водившей за нос жестокого султана, и Ася замирала в благословенной тишине.
– Что было дальше? – не унималась Ася, когда мама заканчивала одну историю, пытаясь следовать заповедям Шахерезады и не выдавать все за один вечер.
– Это ты узнаешь уже завтра, – отвечала мама, раскатывая тугое тесто для лепешек.
Ася надувалась, как шар, смешно выпячивая нижнюю губу. Сложив руки на груди и насупив брови, она отказывалась покидать жарко натопленную кухню. Мама закатывала глаза, обращаясь к Всевышнему, засовывала в печь очередной противень с тестом, начиненным зеленью и сыром. Затем вытирала руки о передник и продолжала рассказ.
Одну из историй мы просили повторять снова и снова, в ней говорилось про шута султана, который подавился от смеха рыбьей косточкой. Не желая оказаться виновными в смерти любимца султана, горожане передавали мертвое тело друг другу, делая вид, что шут еще жив, мол, просто приболел или дремлет.
– Почему они не бросили его на улице? – спросила Ася.
Мама пожала плечами:
– Наверное, боялись соседей. Они могли сказать потом, что видели, как шут зашел в такой-то дом, но не вышел из него.
– Может, он вышел, когда все уже спали.
– Как ты это докажешь? – спросил я, представляя, что из меня вышел бы отличный сыщик. Как из фильма, который я видел по телевизору, еле-еле ловившему два-три канала.
– Это ты докажи, что было не так. – Ася ткнула розовым пальчиком прямо мне между ребер.
Мы начали с ней перекидываться предположениями о том, как можно было бы скрыть смерть шута, пока мама не устала от нас и не прогнала кухонной тряпкой.
– Идите отсюда, – махала она на нас. – Играйте во дворе.
В тот день мы нехотя поднялись и отправились слоняться по селу, как делали всякий раз, оставшись без развлечения. Местный пастух быстро понял, что у Аси буйная голова, и старался держаться от нас подальше. Не находились для игр и уличные коты, попрятавшиеся от дневного пекла. Мы бродили по извилистым пустынным улочкам аула, изнемогая от скуки и жары, пока у Аси не появилась очередная затея – соорудить башню, наподобие тех, что встречаются по всему Кавказу и именуются родовыми. Ася считала их развалинами средневековых замков и не верила, когда я говорил ей, что в них никогда не жили рыцари.
Мы отправились к каменщику Мусе, чей дом находился почти на самом краю утеса, чтобы спросить, как закладывать фундамент. Я слышал это умное слово в разговоре взрослых, когда они обсуждали новую пристройку к нашему дому, и убедил недоверчивую Асю, что без фундамента нам никак не обойтись.
– Я тебя на два года старше, а значит, и умнее. Тем более я мальчик.
Ася фыркнула и упрямо выставила подбородок:
– Я не хуже любого мальчика.
– Но я тебя старше, – продолжал я настаивать.
– Это только пока. Когда мы станем взрослые, то будет все равно, кто старше. У взрослых это не важно, они все взрослые.
– Но пока мы не взрослые, я старше.
Ася молча кивнула и поплелась вслед за мной к Мусе. Откровенно говоря, я его всегда немного побаивался, но желание соорудить собственную башню взяло верх над страхом.
Очутившись у двора Мусы, мы с Асей стали искать, есть ли кто дома. Кричать и звать каменщика у нас не хватало духа. Кто знает, может, уже через пять минут мы бы отправились прочь, если бы не услышали мычание. Оно было таким жалостливым, будто его издавало животное, оказавшееся в беде.
– Это корова, – заявила Ася уверенно. – Наверное, он забыл ее выпустить.
– Пастух Шамиль сам собирает всех коров. Он никогда никого не забывает.
– Но это же корова, – настаивала Ася, пытавшаяся разглядеть все строения во дворе каменщика.
– Нет здесь никакой коровы, – сказал я, хотя и не был до конца уверен. – Все знают, что каменщик молоко покупает. У него даже жены нет. Кто бы доил ему корову?
– Он сам. – Ася всегда находилась с ответом.
Я махнул на нее: что понимает в нашей жизни эта городская веснушка? Не станет мужчина сам доить корову. Для этого жена нужна. В ауле каждый знал, что у каменщика она давным-давно умерла, а новую брать он не захотел.
– Я проверю. – Ася быстрыми шагами пошла к каменному дому. Я пытался схватить ее, остановить, но она искусно вырывалась из моих рук. Пробравшись к дому каменщика, она уткнулась в окно.
– Никого не вижу.
– Уходи оттуда, – шептал я ей. – Вдруг кто-нибудь нас увидит. Мало ли что подумают. Уходи!
Ася лишь морщилась от моих слов, которые ее отвлекали. Она передвинулась к соседнему окну. Вдруг снова послышалось мычание. Оно было уже ближе, явно раздавалось из дома.
– Слышишь?
– Слышу, – отвечал я, чувствуя, что сегодня получу от родителей взбучку. – Давай уйдем, пока еще не поздно.
Ася отпрянула от окна и растерянно уставилась на меня:
– Это точно не корова.
Я схватил ее за тоненькую руку, едва покрытую легким загаром, и потянул за собой. Она шла, задумчиво покусывая губу.
Когда вечером ее мать спросила нас, чем мы занимались целый день, Ася ответила:
– Слушали сказку, а потом кормили котят.
– И только? – не особенно интересуясь подробностями, уточнила у нее мать. Она разливала нам с Асей по тарелкам самый красный борщ из всех, что я когда-либо видел.
– Ага, – буркнул я. Кажется, это было первый раз в моей жизни, когда я сознательно солгал. Почувствовал, что мы с Асей делали сегодня что-то неправильное.
– Чем займетесь завтра?
Ася исподлобья смотрела на меня в поисках поддержки.
– Наверное, пойдем с пастухом гонять овец и коров на пастбище.
Мать Аси кивнула, удовлетворившись моим коротким ответом.
– Не забудьте прикрыть головы, чтобы не напекло.
Конечно же, ни к какому пастуху Ася идти не собиралась. На следующий день я уже с утра готовился к ее просьбам вновь пойти к каменщику. Ей обязательно нужно было понять, что за таинственные звуки раздавались из его дома.
– Наверное, он держит кого-то в заложниках. – Ася уверенно взбиралась по крутой дорожке, ведущей к дому каменщика.
Бросив попытки ее остановить, я просто следовал за ней, надеясь, что в случае чего смогу схватить ее и убежать куда подальше.
– Точно тебе говорю. С этим домом что-то не так, – распалялась Ася.
– Дом как дом, – отвечал я, хотя сам считал, что с ним что-то не так.
– Обычные дома не мычат.
Добравшись до отвесной части скалы, мы увидели, как каменщик вышел из дома с большой сумкой, из которой торчали рабочие инструменты. Было ясно, что он уходит к очередному заказчику и, скорее всего, надолго. Мы с Асей прятались за развалинами старой мельницы, чтобы он нас не заметил. Стоило каменщику отойти достаточно далеко, как Ася тут же бросилась к дому. Я поспешил за ней, по пути обещая Аллаху: если мы останемся живы, то я больше никогда в жизни не опоздаю ни на один намаз.
Ася, поднявшись на цыпочки, вновь пыталась рассмотреть в окна, что же творится в доме каменщика. Никакого мычания слышно не было.
– Ничего, – проговорила Ася. Я заметил, что она расстроилась.
– Наверное, в прошлый раз нам послышалось. – Я пытался убедить Асю бросить эту странную слежку за подозрительным домом.
Ася, словно меня не слыша, направилась к задней стороне дома.
– Надо посмотреть и в эти окна.
Они находились чуть выше лицевых.
– Я не могу дотянуться. Окна слишком высоко. Подсади меня.
– Не буду.
– Подсади! Мы уже здесь.
Я нагнулся, она встала мне на спину. Недовольно пыхтя, я надеялся, что на этом все кончится и мы спокойно отправимся домой.
– Там что-то есть, – услышал я шепот Аси.
Она замолчала на несколько секунд.
– Там мальчик. Он идет в другую сторону. Побежали к передним окнам.
Быстро спрыгнув, Ася схватила меня за руку и потащила за собой. Мы вместе обогнули дом и подошли к первому окну. Ася стала в него стучать.
– Что ты делаешь? – Я испугался и отвел ее руки от окна.
– Это мальчик, – сказала Ася, широко улыбаясь, – просто мальчик.
Я повернул голову к окну. На меня в упор смотрел мальчишка моего возраста. Он точно не был старше лет девяти-десяти. Однако его взгляд показался мне странным. В нем было что-то непонятное.
– Привет, – крикнула Ася и помахала ему. – Я Ася, а это Ваня. А как тебя зовут?
Мальчик молчал, таращась на нас.
– Может, он не понимает? – Ася подтолкнула меня. – Спроси его имя на вашем языке.
Я обратился к мальчику, чувствуя неладное.
В ответ он замычал. Улыбка на лице Аси превратилась в гримасу не то жалости, не то ужаса. Ася не могла двинуться от страха. Мальчик продолжал мычать и стучал по стеклу. Он растянул губы в попытке улыбнуться. С подбородка у него стекала слюна.
– Давай уйдем отсюда, – сказал я едва слышно.
Вдруг мальчик замолчал. Подняв руки вверх, он пытался что-то нам объяснить. Снова и снова. Поняв, что это бесполезно, он вновь начал мычать. Не зная, что еще делать, я бросился прочь, уверенный, что Ася пойдет за мной, побоявшись остаться одна. Я не ошибся.
До ее дома мы шли в полной тишине. Каждый из нас пытался переварить увиденное. Позже, устроившись на крыльце, мы решали, что делать дальше.
– Как ты думаешь, это сын каменщика?
– Наверное, да. – Я сомневался. – Но я никогда не видел его раньше.
– Думаю, он его никуда не выпускает… – Голос Аси сорвался. – Мальчик целыми днями сидит совсем один и скучает.
Мы провели еще какое-то время, думая, как нам быть, пока Ася не выдала:
– Надо пойти к нему завтра и позвать гулять с нами.
Я поразился одновременно ее смелости и безумию.
– Нельзя! Нам нельзя больше туда ходить!
– Он же совсем один!
– Вдруг нас кто-то застукает. Тогда нам попадет.
Ася схватила меня за руки и посмотрела в глаза, словно пытаясь убедить меня пойти на самую важную битву в моей жизни.
– Наверное, каменщик очень-очень злой и жестокий, раз никуда его не пускает. Мы должны освободить мальчика.
Я не хотел помогать Асе, поэтому решил на следующий день притвориться больным. Мама удивилась тому, что я чувствую себя плохо в такую жару и хочу остаться в кровати, но не спорила. Подоткнув одеяло, она спросила через плечо:
– Асе что говорить, когда она придет?
– Что я заболел.
Мама усмехнулась:
– Пускать хоть к тебе можно?
Поразмыслив пару секунд, я решил великодушно, что Ася может поиграть со мной в комнате.
Когда она явилась, разъяренная моей болезнью, я уже был готов к бою.
– И когда ты успел заболеть?
– Вот вчера, пока спал. По ночам в горах холодно. Мама сказала, что меня, наверное, продуло.
Ася обогнула кровать и плюхнулась рядом со мной. Склонив голову набок, она смахнула волосы, закрывавшие ей лицо, и обратилась ко мне тоном учительницы:
– А я думаю, ты врешь!
– Ничего не вру! – Я покашлял для убедительности. Второй раз за неделю уже соврал. Раньше такое за мной не водилось.
– Да ты струсил снова к каменщику идти.
Желая показать Асе, что она не права, я пожал плечами и стал гладить кошку, прыгнувшую в постель. Сосредоточенно чесал у нее за ушком и ждал, когда Ася вновь заговорит. Я чувствовал ее недовольство.
– Когда ты выздоровеешь, мы пойдем к каменщику снова.
Я замер, что явно не понравилось кошке. Своим мяуканьем она требовала продолжения.
– Не пойду, – выпалил я, пока еще был полон решимости. – Не нравится мне все это.
– Мы должны спасти мальчика.
Я не был уверен, что Ася знает значение слова, которое она явно услышала от деда, но ее сомнение в моей мужественности меня задевало.
– Нельзя спасать человека от его папы.
– Можно, если папа никуда тебя не пускает, – не сдавалась Ася. – Если ты такой трус, то я пойду завтра одна.
Соскочив с кровати, она направилась к двери.
– Мне помощники не нужны.
Такие обвинения я стерпеть не мог. На следующий день с утра я сам пошел к дому, где гостила Ася, и терпеливо дожидался, пока она появится на пороге.
– Передумал? – послышался ее голос.
– Решил, что одна ты не справишься.
Ася хмыкнула и, перепрыгнув сразу через несколько ступенек, оказалась рядом со мной. Наряженная матерью в синее ситцевое платье, она выглядела как заграничная кукла, о которой мечтали все девочки.
– Я знала, что ты не трус.
Дорога до дома каменщика не заняла у нас много времени. Намного дольше мы разбирались с тем, как отпереть дверь. Ключ, лежавший под навесом (мы видели, как каменщик его оставил перед уходом), достать удалось далеко не сразу. Открыв дверь, мы прошли внутрь. Ася тут же стала звать мальчика. Не знаю почему, но тогда мне не казалось, что я совершаю преступление, врываясь в дом к чужому человеку. Я даже не уверен, что знал тогда такое сложное слово, как «преступление».
– Где ты? – звала Ася, идя впереди меня.
За диваном показалось лицо и тут же спряталось. Мальчик нас испугался. Он явно не привык видеть дома чужих. Ася двинулась в его сторону. Как только он понял, что мы его обнаружили, тут же стал издавать громкое тоскливое мычание. Он словно звал на помощь и отчаянно жаждал спасения.
– Мы тебя освободим, – тихо сказала Ася, пытаясь успокоить мальчика. Она легонько коснулась его головы, но он тут же дернулся и отполз в угол.
– Мне кажется, он не хочет никуда идти.
– Он просто не понял, что мы не плохие. – Ася вынула из кармана два барбарисовых леденца и показала их мальчику. Тот моментально замолчал, но не подпускал нас ближе.
– Это тебе. – Ася бросила конфету мальчику прямо в руки. – Моя любимая. Очень вкусная.
Он улыбнулся, но есть не стал. Тогда Ася подошла к нему ближе и протянула руку. Он не отстранился, как прежде. Ася сделала еще пару шагов. Мальчик разрешил ей сесть рядом. Она отдала ему вторую конфету.
Мы приходили к нему в течение недели, пока мальчик полностью не привык к нам. Между собой мы звали его Пиратом – секретным именем, которое никто не знает. Удивительное дело, но никто даже не догадался, что мы постоянно ходили навещать Пирата, даже его отец. Наши же с Асей родные просто радовались тому, что мы нашли себе какое-то занятие и прекратили бесцельно слоняться, мешаясь у всех под ногами и донимая пастуха. Вероятно, никто и никогда не узнал бы о нашей тайне, если бы Асе не пришла в голову новая идея: не просто навещать Пирата, но взять его на прогулку по горам.
– Нельзя, нас увидят, – сопротивлялся я.
– Мы будем совсем близко от его дома. Если хочешь, даже от его двора далеко отходить не будем. Разве тебе совсем не жалко Пирата? Он же целыми днями сидит запертый дома.
Говорят, дети умеют добиваться своего. Так и есть. Они искусно давят на жалость и вынуждают тебя делать то, что тебе не по душе. Даже если ты сам такой же ребенок.
Мы вывели Пирата во двор. Я смотрел за ним в оба и не отпускал его дальше чем на пару метров от меня. Ася на это соглашалась первые три-четыре дня. Затем она начала уводить нас с Пиратом все дальше и дальше от его дома. Это не могло кончиться ничем хорошим. И это нехорошее случилось даже скорее, чем я ожидал. В одну из наших прогулок Пират исчез.
– Я же говорила тебе: купи вино! Ты снова забыл?
На телефон пришло сообщение. Звук разнесся по комнате короткой трелью.
– Чего ты молчишь?
Я стоял и просто смотрел на нее.
– Так, ладно. Ничего. Забыл и забыл. Сбегай сейчас, пока Таня с Сашей не пришли. Магазин за углом работает до двенадцати.
– Они не придут.
– Кто не придет?
– Таня с Сашей не придут.
– Вань, не выноси мне мозг. За вином спустись. И поскорее.
– Ты всегда так! Ты всегда так!
– Да что с тобой?
– Говорю тебе, Таня с Сашей не придут.
– Да почему они не придут?
– Потому что они час назад расстались. Они не придут. И вино им твое не нужно.
– С чего ты взял, что они расстались?
– Таня написала.
– Тебе написала?
– Мне написала.
– Почему тебе?
– Потому что мы теперь вместе.
– А как же вино?
– Вина не будет. И нас не будет.
Это было мое самое идиотское расставание. Такое же идиотское, как заявление о том, что мы с Таней теперь вместе. Брякнул по глупости, чтобы Вера прекратила снова и снова говорить про вино.
Вера вошла в мою жизнь так же спокойно, как наступает утро. В мой первый рабочий день в новом офисе она прошествовала за мной в столовую для сотрудников, заказала себе пюре с жареной рыбой, а затем села напротив меня.
– Я Вера из юридического отдела. Программист?
Я кивнул, ковыряясь вилкой в гуляше. Мясо было жестким.
– Как тебя зовут?
– Абдулмаджид, но можно просто Ваня.
– Абдул… как? Это на каком? – Она улыбнулась одними губами.
– Ни на каком. Просто Ваня.
– Хорошо, просто Ваня. Мы по пятницам ходим в бар после работы. Пойдешь с нами?
– Я не пью.
Она откинулась на спинку стула.
– Пить и не надо. Можешь просто смотреть на меня.
Так у нас с Верой все и началось. Не от большого желания, но от явной скуки что с моей, что с ее стороны. Началось с вина, вином и кончилось.
Имя Вера удивительно шло ей. Она верила во все: от народных примет до знаков, которые могли явиться в любую секунду.
– Я поставила будильник на одиннадцать часов и одиннадцать минут. Хочу загадать, чтобы в этом месяце была премия, – заметила она однажды, пока мы ехали на работу. Мое скептическое выражение лица она стойко игнорировала.
– Думаешь, это так работает?
– Смейся-смейся, посмотрим в конце месяца, кто был прав.
Премии Вера получала исправно. Она отличный юрист и непререкаемый авторитет для генерального директора, хотя и наивно продолжала верить, что дело в числах, звездах и кофейной гуще, но точно не в ней самой и ее способностях.
Я шел домой, думая о ней. Если Вера права в своем вечном поиске знаков и смыслов, то, может, и встреча с ней – это знамение? Вера для того, кто веру потерял.
Пирата искали всем селением до самого вечера и нашли забившимся в щель в скале, где он, дрожа от холода и скрипя зубами, провел несколько часов. Испуганный и заплаканный, он не мог показать на своих обидчиков, а мы с Асей боялись назваться сами. Я уперся глазами в хлопковую скатерть на столе и время от времени толкал хинкал с одной стороны тарелки на другую. Отец своими огромными руками накладывал в тарелку отварную говядину, от которой шел пар, и удивлялся:
– Не мог же мальчик сам выбраться оттуда, если Муса каждое утро запирает дверь перед уходом?
– Может, отвлекся и забыл закрыть. – Мать подала отцу чесночный соус. – С кем не бывает! Мальчика жаль, конечно. Совсем одичал.
Я слушал их и боялся дышать. Выходит, они все это время знали, что у каменщика дома заперт ребенок. Это не было ни для кого тайной. Только мы с Асей по глупости и наивности не были в курсе.
– Вот кого по-настоящему жаль, так это Мусу. – Голос отца всегда звучал так, словно у него болело горло. – Жена умерла, а единственный сын оказался немощным. Убереги, Аллах, от такой судьбы.
– Ты чего не ешь ничего? – Мама только сейчас заметила мой нетронутый хинкал.
– Кажется, я не голодный.
– Снова заболел? – Мама приложила ладонь к моему лбу. – Не горячий.
– Просто не голодный, – повторил я, боясь даже смотреть ей в глаза. Мне казалось, что я в любой момент могу не выдержать и рассказать им, какой я ужасный сын и человек.
Но первой сдалась Ася. На следующее утро ее мать явилась к моим родителям вместе с заплаканной дочерью. Лицо Аси было красным и опухшим. Веснушки практически не были видны. Мать Аси была одета в легкое ситцевое платье, чего местные женщины себе не позволяли. Ее голову прикрывала соломенная шляпа. Взгляд казался холодным и очень грозным. Может, из-за синего цвета глаз, а может, потому, что она была зла на дочь и на меня – ее подельника.
– Мы не хотели, – услышал я плач Аси и тут же понял, в чем дело. Мои уши горели. Меня начало знобить, а кончики пальцев онемели. Я совсем их не чувствовал. Еле передвигая ногами, я вышел на крыльцо, где мать Аси уже успела все выдать моим родителям.
– Я не знаю наверняка, кому из них пришла в голову эта совершенно идиотская мысль, но считаю необходимым сообщить вам.
Мой отец молча выслушал тираду. Он не сказал мне ни слова, пока мы не оказались дома. Его тяжелый взгляд прошелся по мне больнее любого ремня. Я вновь испытал чувство стыда за то, кто я есть.
– Не думал я, что мой сын лжец и трусливый шакал.
Я боялся что-либо ответить и просто молчал, глотая соленые слезы, которые мне не удалось сдержать.
– Мужчина должен нести ответственность за свои поступки. – Отец оттянул мне ухо и выдохнул прямо в лицо. Его глаза налились кровью. – Скажи спасибо, что я не скинул тебя со скалы.
Я мучился от боли, мое ухо горело, но надо было терпеть. Я знал, что заслуживаю намного большей кары.
На следующий день Ася с семьей уехала из аула и больше никогда в него не возвращалась, ее каникулы оказались короче, чем предполагалось. Меня же отец повел к каменщику и отдал в услужение до конца лета. Я шел к нему с криками первых петухов и помогал ему до тех пор, пока ночь не покрывала горы.
К чести Мусы нужно сказать, что он не был со мной строг. Он понял, что наша детская шалость не от зла, и простил меня, но к своему сыну больше не подпускал.
От Аси остались только воспоминания. От Веры – бутылки. Мы с ней не съезжались, но каким-то непонятным для меня образом вечеринки с ее друзьями всегда происходили у меня. Она говорила, что у меня просто больше места. Наверное, так и есть.
В бутылке из-под вина догорала длинная белая свеча. Тоже осталась от Веры. Я зажег ее, чтобы не сидеть в темноте. В доме снова отключили электричество, уже третий раз за неделю. Это напомнило детство, когда мы сидели без света часами. Мама доставала самодельную толстую свечу, ставила ее на металлическую тарелку и зажигала, превращая ее в центр нашего мироздания. Вечер всегда был беззаботным и тянулся бесконечно. Казалось, что минуты в горах протекают иначе.
Комнату наполнял зыбкий свет и погружал меня в сон. Я боялся ему отдаться – опасался, что тогда ночью меня настигнет бессонница. Я вышел в кухню, светя перед собой фонариком на телефоне. Соорудив нехитрый бутерброд из трехдневного хлеба и халяльной колбасы, я принялся за него. Мысли накатывали, как огромные волны во время цунами, названного «Неудачник», и хотели меня снести. Строго говоря, по современным меркам неудачником меня назвать было нельзя. Я умудрился окончить университет, устроиться на работу и даже купить квартиру. Пусть мне и предстояло выплачивать за нее ипотеку ближайшие тридцать лет. Отец до сих пор мне это припоминал, считая кредиты харамом.
– Игры со временем не приведут ни к чему хорошему, – говорил он, пока я делился планами закрыть ипотеку всего за семь лет. – Наша молодежь совсем обрусела.
Не уверен, что нынешних двадцатилетних можно назвать обрусевшими, скорее наоборот. Мое поколение – допустим, но следующее – другое. Парни отращивают бороды, девушки носят никабы. Молодые поучают стариков, которые из года в год наряжают елку на Новый год. Но спорить с отцом еще и об этом мне не хотелось.
– Это первый и последний раз, – пообещал я ему. – Больше никаких кредитов. Но сейчас я должен купить квартиру.
Я осознавал, что отцу сложно понять меня. Ему не приходится при каждом поиске жилья морщиться от объявлений «сдаем только славянам» и надеяться, что если тебя посчитают «хачом», то хотя бы «хачом» интеллигентным. Каждый раз при звонке владельцам квартир я ждал заветного вопроса: «А вы откуда?» – и честно отвечал на него, замирая на несколько секунд. Эти секунды длились для меня бесконечно, и так же бесконечно я их ненавидел. Наверное, из-за постоянного унижения и накатывающих волн стыда я работал больше других. Я хотел как можно быстрее выйти из замкнутого круга одобрения, когда незнакомый человек решал, будет ли у меня жилье на ближайшее время. На фоне квартирного безумия вопрос со страхованием машины раздражал чуть меньше, но был не менее странным аспектом моей жизни. Однажды, когда я поделился с Верой новостью о том, что очередная страховая компания отказала мне из-за моей прописки, она подняла брови и воскликнула:
– Подожди, но ведь это же Россия! – Она никак не могла осознать то, что было вне ее реальности.
– Добро пожаловать в мой мир, – рассмеялся я, хотя мысленно крушил все вокруг и вел себя именно так, как от меня ожидали все эти снобы, морщащие нос при виде страницы с отметкой о регистрации в моем паспорте.
Вера еще пару дней возмущалась и рассказывала всем на работе о дискриминации, на которую ей открыли глаза. Потом все забыла, как забывает любой светлокожий и светловолосый человек, который выглядит как русский в понимании поп-культуры. Такому человеку не нужно задумываться о том, что такое расизм, ведь в его мире этого понятия просто не существует.
Электричества не было до самого утра, а сон решил меня покинуть в отместку за то, что я не поддался ему раньше. Решив не тратить время попусту, я потянулся за ноутбуком. Включив его, увидел, что зарядки чуть больше восьмидесяти процентов. Хватит, чтобы написать хотя бы тысяч пять знаков. Я стал печатать, погружаясь в это странное состояние, когда история льется сама. Она как будто уже существует отдельно от тебя. Ты просто должен успеть ее записать, пока она не сорвалась с крючка.
Так утром я обнаружил, что начал повесть. У нее есть начало, но еще нет внятного конфликта. Вполне сгодится для того, чтобы хоть что-то показать куратору курса по литературному мастерству, на который я исправно ходил уже два месяца.
Турпал очень плохо помнил дом, в который они с семьей воротились после долгого отсутствия. Несколько лет, что он пустовал, как будто бы сделали его безжизненным и совсем чужим. Разгребая многолетнюю листву и ветки, Турпал с отцом то и дело находили гильзы. Следы от пуль виднелись не только на доме, испещрен дырами был и высокий забор. В детстве Турпал наблюдал, как отец наставлял рабочих при его установке. Те больше недели складывали кирпичи, жарясь под палящим солнцем Грозного, пока не приварили петли к массивным воротам. У вайнахов ворота имеют особое значение. Они не только защищают дом от врагов, но и сообщают о том, что кто-то нашел в этом доме последнее пристанище. Если ворота отворены, значит хозяева приглашают всех проститься с усопшим и выразить соболезнования.
Сейчас ворота стояли наглухо закрытыми, а дом за ними выглядел грустным свидетелем прошедших боев. Турпалу с его отцом предстояла долгая и тяжелая работа.
Турпал брался за дело ни свет ни заря: то чинил кровлю, то косил траву, то латал дыры… В суете бесконечных заданий подросток не сразу заметил, что временами ветер как будто с ним играл. Он мог укатить кисти, разложенные для покраски забора, или, наоборот, вернуть утерянные вещи. Турпал решил, что это проделки джиннов.
– Может, и они, – вторила ему религиозная мать. – Держись от джиннов подальше. Они вселяются в людские тела, если влюбляются.
Турпал сторонился игривого ветерка. Тот же, будто становясь все человечнее, подбрасывал своему любимцу то сорванный цветок, то конфету в блестящей обертке, украденную из чьей-то вазы, стоявшей у открытого окна. Турпал старался подарков не замечать и относиться к ним как к обыденным явлениям.
– Джинн этот – молодая девушка, – шептал ему старший двоюродный брат, – явно глаз на тебя положила. Давай к мулле обратимся, пока не поздно.
– Да ну, – отмахивался Турпал.
– Зря ты, джинны всегда своего добиваются. Да и как ты без муллы справишься. Джинны просто так не уйдут. Они ведь тоже здесь живут, просто скрытно от наших глаз. У них есть свои семьи, дети. Они даже могут быть верующими и совершать намаз. Но большинство ведет себя плохо.
Турпал слушал, да не придавал словам брата большого значения. Проделки джинна казались ему безобидными, пока в один день с ним не приключилась беда.
Идея с рассказом про Турпала пришла мне, когда я вспомнил сказки матери. Они всегда были полны джиннов и дэвов. В детстве я был совершенно очарован этими существами. Силился понять, как же это они умудряются жить параллельно с нами – людьми – и при этом оставаться неосязаемыми. Я ходил за мамой по пятам, требуя объяснений.
– Джинны не поддаются познанию человеческими органами чувств. – Мама взмахнула рукой. – Видишь? Возможно, сейчас моя рука прошлась по картине в доме джиннов, но я этого не знаю. Ты не знаешь. Никто не знает.
– Но ведь они видят нас? Они же понимают, что мы есть?
– Они – да.
– Почему тогда мы не можем видеть их?
– Так решил Аллах. – Мама возвела руки к небу. – Нам остается только довериться Его мудрости.
– Я очень хочу увидеть джиннов, – произнес я после недолгих раздумий. – Может, я попробую их поймать?
– Не стоит. – Мама погладила меня по щеке. – Вдруг они унесут тебя с собой?
– А они могут? – Я испугался, представив, что никогда больше не увижу родителей.
– Они лишают человека разума. И тот перестает находиться в нашем мире.
Мысль о том, что, кроме нас, на этой планете живут другие существа, никогда не оставляла меня в покое. После знакомства с Пиратом я стал думать, что он одержим джиннами, которые увели его в свой мир. Именно по этой причине в нашем мире он не может произнести ни слова, только бесконечно мычать.
Сейчас в свои тридцать лет я верил в джиннов так же убежденно. Хотя не мог сказать наверняка почему: из-за сказок, с которыми я рос, религиозных догматов или желания как-то объяснить для себя несправедливость, приключившуюся с сыном Мусы.
Я шел на занятия по Чистопрудному бульвару в сторону дома, построенного в начале двадцатого столетия. Каждое воскресенье в одно и то же время я выходил из своей квартиры, несмотря на снег, падавший то мягкими хлопьями, то осколками, царапающими лицо. Ненастная погода казалась мне воплощенным препятствием на пути к мечте, о которой я не говорил никому, – стать писателем. Откровенно говоря, я до конца не признавался в этом и себе. Решил, что всего лишь завел хобби. Кто-то ходил на футбол или выставки, а я садился в допотопное кресло, доставшееся мне от прежней хозяйки квартиры, и писал. Ноутбук открывал тайные миры, в которые я погружался, приходя с работы. Внутреннего писателя кормила та часть моего мозга, которая отвечала за счет. Забавно, что эту часть не любил не только писатель во мне, но и собственный отец. Он успокоился, только когда я сменил харамную работу в банке (нельзя мусульманину работать среди людей, выдающих кредиты) на должность в рядовой компании.
Открыв тяжелую входную дверь, я быстро пробежал три пролета и оказался в темном помещении, освещаемом лишь скупым оранжевым светом старой лампы. Сегодня Мария Петровна принимала своих подопечных по одному. На каждого она отвела строго не больше одного часа. Периодически поглядывая на часы с коричневым кожаным ремешком, она недовольно цокала, если студент начинал ее задерживать. Я к таким не относился. Быстро скинув с себя тяжелое и влажное от снега пальто, я прокашлялся, чтобы дать знать о своем присутствии.
– Получила ваш набросок рассказа, – раздался не по возрасту звонкий голос Марии Петровны. – Что же с Турпалом случится?
– Пока не знаю. – Я сел напротив нее и потер переносицу. – Иногда я совсем не могу придумать, чем кончится история.
Мария Петровна чуть сдвинула очки, чтобы посмотреть мне в глаза не через них.
– А если начнете с конца и будете знать итог, то не потеряете интерес к истории и допишете ее?
– Думаю, да. – Я не был уверен, так как истории никогда не приходили мне в голову с финальной сцены.
– Давайте предположим, что возвращение Турпала в Грозный – это финал. Он заходит в дом, который стал непригодным для жизни после произошедших событий. Возможно, он испытывает грусть. Может быть, растерянность. Но что было с ним до этого? Где Турпал провел все эти годы до возвращения?
– Скорее всего, в Ингушетии.
Мария Петровна явно не ожидала, что я назову конкретное место.
– Почему там?
– Обычно туда уезжали беженцы из Чечни на время войны.
– Откуда вы знаете?
– Друг рассказывал, что отец отвез их в Ингушетию, а сам вернулся в Чечню.
– Воевать?
Я кивнул.
– Турпал – ваш друг?
– Нет. Просто в голове соединились его история и легенда про джиннов. Подумал, что было бы интересно.
– А по какому принципу вы планируете объединить рассказы в сборнике?
– Я напишу истории разных людей. Одна история – один человек. И все герои родом из разных кавказских республик.
– Интересно, – неспешно протянула Мария Петровна. – Уже есть идеи для всех историй?
– Пока лишь наброски. – Я начал увлеченно рассказывать о том, какой вижу концепцию будущего сборника.
Она внимательно меня слушала, время от времени делая пометки в блокноте.
– У вас необычный язык. Вроде написано на русском, но конструкции нетипичные.
Я молчал. Она продолжала:
– Все истории о мужчинах.
– Что?
– Я говорю, все ваши истории о мужчинах. На Кавказе разве не живут женщины?
– Живут, конечно. – Я смутился.
– Добавьте одну историю и о ней. Пусть картина станет более полной.
– Но ведь в моих рассказах присутствуют женщины.
– Да, но как матери или бессловесные жены. Пусть будет история и о судьбе женщины. До следующего занятия успеете набросать черновик?
Моя голова утвердительно качнулась, хотя истории о женской доле в ней начисто отсутствовали.
К концу третьей недели моего служения Мусе он надо мной сжалился и разрешил проводить часть времени не помогая ему, а как захочу. Я стал таскать книги из дома и читать их, пока Муса обтачивал камни. Издания были потрепанные и много раз мною уже читанные, но других у нас не было. Раз за разом я читал об индейцах и радовался тому, что наказание за мой проступок оказалось не таким страшным, как я представлял. Муса же время от времени косился на меня, проверяя, не исчез ли я со своего места. Я махал ему рукой и снова возвращался к чтению, пока не наступало время обеда. Тогда мы могли перекинуться парой фраз.
– Голова не болит от того, что так много читаешь?
Я смутился и чуть опустил голову:
– Я люблю читать.
– Читать нужно Коран, – сказал Муса, закидывая в рот кружки́ пупырчатого огурца с собственного огорода. – В нем есть ответы на все твои вопросы.
Я закончил жевать лепешку с козьим сыром и пожал плечами:
– У меня нет вопросов. Я просто хотел почитать про приключения. Здесь же совсем нечего делать.
– Пока девочка была, ты хоть в ауле показывался, а так дни напролет дома сидишь?
– Читаю. – Я вытер рот рукой и взял дольку помидора.
– Как же у такого начитанного человека не возникает вопросов?
Я не знал, что сказать, и чувствовал, что любой мой ответ будет не к месту.
– А сам хочешь когда-нибудь такую написать? – Муса кивнул на открытый том приключений Тома Сойера.
Я покраснел и напрягся. Мне казалось, что Муса хочет проникнуть мне в голову.
– Хочешь, значит, – цокнул он. – Если станешь писателем когда-нибудь, обо мне сочини. Пусть от меня хоть что-то останется.
Я издал в ответ какой-то невнятный звук, удивляясь тому, что кто-то действительно верит, будто я смогу писать романы наподобие тех, которыми сам зачитывался.
– И про наш край напиши. – Муса посмотрел на горы. Они были покрыты пожелтевшей от солнца травой. Воздух был чистым и слегка разреженным. – Эти места достойны пера великого поэта.
Я себя не то что великим, но даже самым обычным поэтом не считал. Но мне понравилась мысль о писательстве. Она даже захватила меня на несколько лет, пока не пришло время последних классов в школе. Тогда, поддавшись голосу разума, я решил выбрать профессию, которая могла бы кормить меня и мою семью. Мечта о писательстве пока ждала своего часа.
История о женщине пришла ко мне странным образом. Я ехал в такси. Путь в аэропорт, находящийся на другом конце города, казался изматывающим, но мне нужно было встретить отца. Снова шел противный мокрый снег, от которого дороги становились грязными, а настроение – паршивым. Может, чтобы развеять собственную скуку, а может, из вежливости таксист обратился ко мне:
– Без чемодана едете, встречаете ко-го-то?
– Отца, – ответил я кратко, не желая быть вовлеченным в разговор.
– Откуда прилетает?
Я назвал ему республику, думая, что на этом наш диалог закончится. Неожиданно оказалось, что это лишь начало.
– О, Кавказ! – оживился водитель. – Я недавно вез клиента, который мне тако-о-ое рассказал. О том, как познакомился с женой. Тоже на Кавказе. Вы не поверите!
И он почти как Шахерезада погрузил меня в историю, у которой была завязка, но не было финала – мы слишком быстро доехали. Однако теперь у меня в голове был набросок рассказа о женщине. По крайней мере, начало длинной нити повествования.
Ибрагим, как обычно, стоял на вверенном ему перекрестке. Красуясь в новой форме, он зорко глядел вдаль, поджидая машины. В воздухе пахло сиренью. Ее аромат прошелся хозяином по всему городу, знаменуя для каждого жителя его собственную новую веху: окончание школы или университета, скорую свадьбу или рождение ребенка.
На дворе был июнь 1983 года, Ибрагиму минул двадцать шестой год. Уже не первый месяц мать настойчиво напоминала ему, что время беспощадно:
– Оглянуться не успеешь, а у всех уже внуки. Один ты остался неприкаянный.
Ибрагим воле матери перечить не намеревался, да никак не находилась девушка, что пришлась бы ему по душе. Кого бы мать ему ни рекомендовала, он отвергал, находя изъяны. У одной нос длинноват, у другой коротковат, а третья и вовсе не хотела за Ибрагима замуж.
Через полгода тщетных попыток женить отпрыска у матери опустились руки. Она наказала сыну самому найти себе жену, да поскорее. Уже пора второго сына женить, а сватать его раньше старшего нельзя, не по правилам это. Так и маялся младший сын Исмаил со своей невестой уже второй год, периодически подгоняя брата:
– Сколько девушек в городе живет, а ты одну найти не можешь! Еще говорят, что женщинам нравятся мужчины в форме.
Ибрагим на ворчание родных мало обращал внимания, пока его друзья не начали обзаводиться детьми. Посмотрит, бывало, на новоиспеченного отца, и такая тоска сердце сжимает, а поделать ничего не может. Не жениться же и в самом деле на первой встречной. Так, может, и мучился бы Ибрагим годами, не приключись с ним одна история.
Вглядываясь в тот летний день в бессмысленный и бесконечный поток машин, он не сразу заметил, что у пешеходного перехода остановилась миниатюрная горянка. Вальяжной походкой он направился к ней.
– Не нравлюсь тебе? – заулыбался Ибрагим.
Как только загорелся зеленый, девушка ушла, оставив Ибрагима без ответа.
Возмущенный Ибрагим застыл столбом. Картина повторялась изо дня в день уже неделю. Ибрагим был уверен, что уж сегодня оборона черноволосой наконец будет сломлена, но увы.
– Разве я не идеальный жених? Холостой, не урод, с отличной работой, – возмущался он в беседе с друзьями. – И чего ей только надо?
– Ты хоть узнал о ней что-нибудь? – подал голос один из товарищей. – Кто такая, откуда?
– Так, не спрашивай ее, – прервал друзей самый младший из компании. – Умыкни гордячку, а там уже разберешься и с тем, кто она, и с тем, почему знакомиться не хотела.
Идея Ибрагиму сначала показалась совершенно идиотской. Ему ли, образцовому советскому гражданину, красть девушку? Однако, поразмыслив пару дней, пришел к выводу, что обычаи предков были придуманы не зря. И не ему их отменять, если даже советская власть с этим не справилась.
Сказано – сделано.
Оказавшись связанной и закинутой в машину одного из товарищей Ибрагима, девушка лишь выпалила, что ее следует немедленно вернуть домой.
– Если хочешь жениться, приходи и проси моей руки.
– Ты же откажешь. – Ибрагим не мог довериться.
– Я не выйду замуж за того, кто украл меня, словно мешок картошки, – не сдавалась горянка.
– Да и не нужно. Довезу тебя сейчас до моего дома, там и останешься.
– Я не выйду замуж за того, кого даже не знаю.
– Как будто родные найдут тебе твоего знакомого! – фыркнул Ибрагим.
Мария Петровна пытливо смотрела на распечатанный лист с моим черновиком.
– И что дальше? Снова нет конца?
– Есть. Он украл девушку.
– И что с ней будет?
– Она станет его женой.
– И все?
Я смотрел на нее и не мог понять, какого ответа она ждет от меня. Я вытер вспотевшие ладони о джинсы и скрестил руки на груди.
– После они будут жить вместе, рожать детей. И может, даже умрут в один день. – Я попытался свести все к шутке. – На Кавказе многих девушек крали. После этого не происходило ничего невероятного.
Мария Петровна потерла виски, глубоко вдохнула и поставила на листе огромный вопросительный знак.
– Так не пойдет. В чем конфликт?
– Но вы же сами говорили, что в современных произведениях не обязательно должно быть три стандартных акта и ровное течение событий. Может, все закончится именно на том, что он ее просто украл.
– Хорошо. Тогда спрошу иначе. Какая у произведения идея? Какую мысль вы хотели донести?
Я молчал. Не хотелось говорить, что я просто впечатлился историей таксиста и додумал ее на свой лад.
– Допустим, Фатима действительно осталась с этим мужчиной. Что было дальше? Полюбила ли она его или ненавидела всю жизнь?
– Наверное, полюбила.
Мария Петровна закатила глаза:
– Других вариантов у нее нет, я полагаю?
Преподавательница подчеркнула пару фраз в тексте:
– Вот здесь удачные моменты. Здесь фраза лишняя. Надо убрать.
Я слушал ее комментарии и мысленно правил текст вслед за ней.
– Над концом подумайте еще.
– Хорошо.
– Будьте креативны. У героя всегда больше опций, чем вам кажется.
Я шел домой по темному бульвару. Снег по нашей с ним доброй традиции хлестал меня в лицо. Руки без перчаток покраснели, карманы не спасали от холода. Еще один поворот – и я дойду до припаркованной машины. Что же случится с Фатимой, я все еще не придумал.
Выходя с работы, Фатима не заметила старенькую «Волгу», которая стояла неподалеку и дожидалась ее уже второй час. За затемненными окнами едва можно было различить очертания троих мужчин, о чем-то активно споривших ровно до того момента, как они увидели девушку. Фатима поправила на плече ремешок сумки и пошла дальше по переулку. Погруженная в собственные мысли, она не заметила, что за ней кто-то идет. Вдруг ее схватили и перебросили через плечо, она стукнулась подбородком о спину незнакомца и, вырываясь, стала звать на помощь.
– Не кричи, – хлопнул ее по ногам незнакомец, не скрывая раздражения. – Тебя не убивают.
Скрутив Фатиме руки, двое мужчин затолкали ее в машину. Третий сидел за рулем и ждал знака, чтобы рвануть с места. Фатима сыпала проклятиями и кричала, несмотря на попытки мужчин заткнуть ей рот. Укусив одного из них за ладонь, она расплакалась:
– Что вы творите? Зачем?
– Успокойся, ты просто выходишь замуж.
Наконец мужчины завязали рот девушке не очень свежим носовым платком и поехали к намеченной цели.
Фатима силилась понять, кто же решил ее выкрасть, кто пошел на такую низость, зная, что он ей не мил. Перебирая в памяти лица женихов, приходивших к ней свататься за последний год, она не могла ни за кого зацепиться.
– Приехали, – буркнул один из похитителей. – Скоро увидишься со своим женихом.
В глазах Фатимы искрились слезы. Поняв, что ее привезли в обычный жилой дом в несколько этажей, девушка испытала облегчение. Если она станет кричать, кто-то из соседей ее обязательно услышит.
– Не вздумай кричать, – словно прочитал ее мысли один из мужчин, взглянув на нее в упор. – Сейчас мы аккуратно зайдем в квартиру, а там уже все решим.
Сняв с Фатимы повязку, мужчины улучили момент, пока во дворе никого не было, и быстро занесли девушку в квартиру на четвертом этаже. Там ее уже ждал злополучный жених. Взглянув на него, Фатима даже не сообразила, кто перед ней стоит.
– Не узнаешь? – рассмеялся тот.
– Нет, – словно выплюнула девушка.
– Оно и к лучшему. Считай, что мы сегодня заново знакомимся.
– Отец и братья придут за мной.
– Когда наступит утро, уже не придут, – заверил он, подходя к девушке.
Отступив к стене, она обняла себя за плечи:
– Если притронешься ко мне, клянусь, я убью тебя.
– И не собирался, – засмеялся ее мучитель. – Когда наступит утро, тебя и так никто не станет забирать. Они не будут разбираться, было между нами что-то или нет.
Принеся девушке поднос с едой и водой, он запер ее в комнате, намереваясь спокойно дожидаться следующего дня.
– Если вздумаешь кричать, говорю сразу, никто тебе не поможет. Невест крадут постоянно, не диковинка.
Оставшись в комнате одна, Фатима огляделась в поисках того, что бы помогло ей выбраться. К одной из стен была приставлена широкая кровать, у второй был небольшой комод. Девушка проверила каждый его ящик: все они оказались пустыми. Фатима была заперта практически среди голых стен. Промаявшись так пару часов, то крича, то пытаясь найти выход, девушка от изнеможения легла на кровать и свернулась клубком. Фатима увидела лепешки и сыр на подносе. Живот неприятно урчал. Чтобы вновь не расплакаться, Фатима потянулась к еде. Она медленно жевала лепешку, кусок за куском, и думала о своей жизни. Неужели это ее судьба – стать женой незнакомого и до дрожи отвратительного ей человека? Стоило ли тогда быть такой непримиримой с другими женихами? Может, ее гордыня сыграла с ней злую шутку и то, что произошло, – это кара за грех?
Сквозь поток смешанных чувств и мыслей Фатима услышала детский смех. Сначала она подумала, что этот смех звучит в ее голове, пока не поняла, что ее взгляд упирается в узкое окно напротив кровати. Тут же отбросив еду в сторону, Фатима подбежала к нему. Оно было запертым, но форточку оставили открытой. И наконец внизу появился прохожий. Покопавшись в сумке, Фатима достала записную книжку и вырвала из нее несколько листков. Быстро начеркав на них пару предложений о том, что ее украли и где предположительно она находится – благо горе-похитители не додумались завязать ей глаза во время поездки, – Фатима превратила листы в бумажные самолетики, на их «крыльях» она указала адрес родительского дома. Аккуратно разглаживая каждую складку, она надеялась на спасение.
Выпустив в открытую форточку не меньше десяти самолетиков, девушка улыбнулась в надежде, что помощь уже близко. Соорудив из лепешки и сыра бутерброд, она села на край кровати и стала есть.
Тем временем ее родные забили тревогу. Обзвонив всех ее подруг и коллег, обеспокоенные братья разъезжали по Нальчику.
– Если с ней что-то сделали, клянусь, я убью этих мерзавцев, – обещал старший брат Фатимы, впиваясь пальцами в руль.
– Будем надеяться, она в порядке, – неуверенно отвечал младший. Его самого сжигало желание расправиться с тем, кто посмел причинить вред его сестре.
Отец и мать Фатимы оставались дома на тот случай, если дочь внезапно вернется. Ризван ходил по комнате, сцепив руки в замок за спиной. Голова его была опущена, в глазах стояла тревога.
– Все будет хорошо, – произносила его жена снова и снова. – Все обязательно будет хорошо.
Ризвану было невыносимо от мысли, что он не уберег свою дочь.
– Зря я потакал всем ее прихотям и позволял ходить на эту чертову работу, которая заканчивается в темень.
– Все будет хорошо, ты не виноват, – повторяла жена. Сжавшись в кресле в углу комнаты, она теребила свитер дочери.
– Что бы с ней ни сделали, я ее заберу. Даже если пройдет не одна ночь, а сотни. – Мужчина сжал кулаки, вены на его руках взбухли. – Моя дочь не будет жить с тем, кого не выбрала сама.
Ночь прошла для всей семьи Фатимы без сна. Не спала и Фатима. Распростершись на чужой кровати, она смотрела на звезды, видневшиеся в окне, и жалела о том, что это не сон.
Ее похититель, уже гордо именовавший себя будущим мужем, несколько раз заходил к ней спросить, не проголодалась ли она. Получая в ответ равнодушное молчание, он тяжко вздыхал и произносил:
– Лучше смирись, Фатима. У тебя все равно нет выбора.
Фатима кусала губы и молчала. Ей казалось, что ничто не кончено, пока никто не знает, что ее украл этот варвар. Отец ее обязательно заберет, и все будет как прежде. Если поползут слухи о том, что она уже не чиста… Ну и что с того! Фатима фыркнула, разозленная тем, что ее жизнь могут определять чужие разговоры. Участь горянки никогда не была легка.
Рассвет окрасил город в розово-персиковые цвета. Люди спешили на работу, дети медленно тянулись к школам. У дома, где словно в темнице пребывала Фатима, наконец нашли ее записку. Первоклассник, едва умевший читать, увидел в кустах бумажный самолетик. Бросившись к нему, он получил от матери нагоняй за то, что нельзя отвлекаться на ерунду, когда они опаздывают в школу.
– Что за непреодолимое желание подбирать на улице все подряд?! – возмущалась она, подталкивая сына вперед.
Мальчик же, очарованный самолетиком, играл с ним всю дорогу. Лишь у входа в школу мать отобрала его у него, сказав, что в школе надо учиться, а не играть. На самолетике женщина увидела буквы, составляющие одно-единственное слово на крыле – «помогите». После секундного замешательства она медленно развернула сложенный лист и уставилась на послание, не веря своим глазам: кто-то из ее соседей умыкнул девушку!
Вера прочитала отрывок вслух.
– Почему ты никогда не говорил мне о том, что пишешь, пока мы были вместе?
– Тогда я и не писал особо, да и стеснялся немного.
Она наклонила голову и снисходительно посмотрела на меня.
– А теперь мы не вместе и меня можно не стесняться?
– А теперь мы не вместе и можем просто быть друзьями, – сказал я примирительно. – Сама же знаешь, что сойтись было плохой идеей. С самого начала.
Вера тряхнула рыжей копной волос и вынужденно согласилась:
– Ты прав. Я даже не посмотрела бы в твою сторону, если бы Толик не бросил меня за неделю до этого.
– Ну вот видишь. Да и не нужны тебе ни я, ни Толик, – сказал я совершенно искренне. – Найдешь ты свое счастье.
Она пытливо смотрела мне в глаза – так долго, что я уже занервничал.
– Вот умеете же вы заливать! Прямо верить хочется.
– Так верь. – Я растянул губы в улыбке. – Ты же Вера.
Вера фыркнула. Мои банальные шутки никогда ей не нравились, что было совершенно справедливо.
– Что насчет рассказа?
Вера показала мне большой палец:
– Отличный. И мужик бесящий. Прямо вот то, что надо!
– Ты бы такое читала?
– Думаю, да.
– Тогда продолжаю.
– Продолжай, даже если бы я сказала, что это отвратительно.
– Спасибо, Вера. Вера мне важна, – решил я снова скаламбурить.
– Боже! Да прекрати ты уже! У тебя вообще нет чувства юмора! – не оценила она. И была права.
В конце лета и моей работы на Мусу мне снова довелось побывать у него дома. На этот раз он лично меня пригласил. Я входил в дом, оглядываясь по сторонам, словно впервые, хотя и я, и Муса знали, что это не так. Вдоль стен была расставлена грубая мебель, часть которой была сколочена хозяином дома. На одной из стен висел даргинский[1] ковер. К нему была приколота чья-то старая черно-белая фотография. Наверное, это родственник Мусы, возможно отец, подумал я. Хозяин дома тем временем заваривал травяной чай и расставлял на столе чашки. В его рабочих руках с мозолями и потемневшими ногтями они казались слишком белыми и хрупкими.
В комнату вошел Пират, которого я не видел с того самого дня. Он прошел мимо, как будто никогда меня не знал. Отец потрепал его по голове и только на им понятном языке жестов спросил, будет ли тот чай. Пират кивнул и сел на табуретку напротив меня. Заметив, что я на него смотрю, он отвернулся. Но периодически поглядывал в мою сторону, пытаясь скрыть улыбку рукой. Все же узнал. Я тут же почувствовал себя неуютно. Казалось, что стул покрылся иголками.
– Наконец познакомитесь нормально, – сказал Муса, поставив передо мной тяжелую хрустальную вазочку с рафинадом.
Я стал потихоньку отхлебывать горячий чай, обжигающий язык, лишь бы чем-то занять руки.
– Это Аслан, – обратился сначала он ко мне. – А это Абдулмаджид. Будете знакомы.
Я кивнул Аслану. Он улыбнулся мне, поняв по движениям рук отца, что тот нас знакомит.
– Он все слышит и почти все понимает, – продолжил Муса. – Аллах отнял у него лишь речь.
Я не знал, что ответить.
– Если хочешь, приходи к нам в гости и играй с Асланом иногда. Он одинок, как и ты. Может, ты мог бы иногда читать ему свои книги. Он любит, когда ему что-нибудь рассказывают.
Я не был уверен, что захочу еще когда-либо увидеть Аслана, но не стал спорить с Мусой.
– Абулмаджид хочет писать истории. Как сказки Шахерезады, которые тебе нравятся.
– Но на самом деле я еще не написал ни одной. – Я втянул голову в плечи.
– Все когда-то начинают. – Муса протянул мне конфету. – После чая можете погулять с Асланом здесь в окрестностях. Только не уходите далеко.
Я сам не понял, как так вышло, но послушно вышел вместе с Асланом. Мы брели с ним в тишине до развалин мельницы. Там я решил присесть, а Аслан устроился рядом со мной.
– И как мы будем разговаривать? – обратился я к Аслану.
Он лишь улыбался мне своими ясными голубыми глазами и играл с соломинкой, которую успел сорвать где-то по пути.
– Значит, любишь слушать истории?
Аслан выжидающе смотрел на меня.
– Расскажу тебя сказку, – начал я слегка неуверенно, но одновременно желая поведать наконец одну из тысячи историй, живущих в моей голове, настоящему слушателю. Аслан подходил как нельзя лучше. Он никому не расскажет, если я буду совсем уже плох в сочинительстве. – Давным-давно в одном очень далеком королевстве жили король с королевой. Они очень любили друг друга и хотели всегда быть вместе. Но у них не было детей…
Мария Петровна оторвала взгляд от моего черновика.
– Она сбежит?
– Ее спасут.
– И замуж за похитителя не отдадут?
Я покачал головой.
– Мне кажется, из этого действительно можно создать кавказский цикл. Историю про Турпала дописали?
– Работаю над ней. Пытаюсь понять его будущее.
Мария Петровна разгладила складку на серой, в коричневую клетку юбке. Руки преподавательницы были покрыты пигментными пятнами, цветом напоминавшими блеклую хну.
– Попробуйте поделиться с ним своими собственными воспоминаниями.
По пути домой я думал о своем герое – Турпале. Что могло произойти с человеком, который вернулся домой после нескольких лет отсутствия? Он останется в Грозном и окончит там школу? Скорее всего, да. Станет ли он поступать в университет? Возможно. Но мы не знаем, есть ли у семьи деньги, чтобы отправить его на учебу. С большой вероятностью он нужнее родителям в хозяйстве. Решено. Турпал никуда не поступает, он становится фермером.
Что дальше? Люди обычно женятся. Турпалу найдут невесту, когда ему исполнится девятнадцать. Это будет статная круглолицая девушка, моложе его на год. Они заведут четверых детей: двоих мальчиков и двух девочек. Картины из жизни Турпала разворачивались передо мной, как кино. Кадры были пастельных оттенков, а пленка зернистой. Мне нравилась жизнь Турпала. Наверное, я и сам бы не отказался ее прожить. Но в чем тогда конфликт произведения? И нужен ли он? Разве это не устарело? Иногда хочется, чтобы история текла, как в жизни. И нам удается зацепить лишь пару часов из этого длинного временного потока. Знаем ли мы всю историю? Нет, только то, что попало в кадр. Вот я и фиксирую только кадры. Никаких полноценных историй, трехактной структуры, конфликта в сюжете. И уж тем более мои герои никому не обещали измениться, они могут быть в конце ровно такими же, как и в начале.
А что же с Фатимой? Она вернется домой. Соседи будут шушукаться, как обычно это у нас бывает, а после найдут новую жертву и успокоятся. Фатима же выберет себе мужа. Сама. Должна же быть хоть у кого-то свобода и счастливая судьба.
Я совсем недавно стал студентом первого курса и с интересом изучал Москву. Не только старинные дома с майоликой в центре, но и панельные строения в спальном районе, где жил дальний родственник моего отца. Он был одинок и мало времени проводил дома. Приютить меня ему было просто. Я как будто стал еще одним бессловесным растением на его подоконнике, которые регулярно погибали. Каждый раз дядя покупал новые фиалки или бегонии, ворча, что лучше бы завел жену. Но найти ее ему так и не удалось.
Тогда народ ожидал чего-то особенного в преддверии, как им казалось, нового тысячелетия. Мне же было восемнадцать, и я смеялся над тем, что люди искренне полагают, будто конец века – это именно 1999 год. Веселиться мне оставалось всего пару дней. Ровно до того момента, как взорвался первый дом.
Уже на следующий день после этого я входил в вагон метро, чувствуя на себе пристальные нервные взгляды. Мои очевидно кавказские черты лица заставляли людей сжиматься и на всякий случай перемещаться ближе к выходу. В глазах их часто была злость, которую они боялись на меня излить, но им очень хотелось. Тогда я и познакомился с прототипом своего Турпала.
Я прислонился к стенке вагона метро и достал книгу, изданную еще в семидесятые. Пальцы мои перелистывали шершавые страницы, на которых разворачивалась история Григория Печорина. Даже не знаю, как я умудрился не прочесть ее в школьные годы. Погруженный в размышления о несчастной судьбе Веры, героини, а не той, которую я встречу годы спустя, я не сразу услышал, что ко мне обратились. Хотя не уверен, что это можно назвать обращением.
– Чурка, езжай в свой Чуркестан. – На меня скалился пожелтевшими зубами пьяный мужик с початой бутылкой пива в руках. До пива он явно добрался уже после того, как закинулся чем-то покрепче. – Слышь? Я к тебе обращаюсь.
Я впился пальцами в книгу, мышцы всего тела напряглись. Я решил попытаться проигнорировать его. Вдруг обойдется.
– Россия для русских, Москва для москвичей! – крикнул мужик и выхватил книгу из моих рук и швырнул ее в угол вагона. Она стукнулась о потертое сиденье. Из книги выпал билет на автобус, служивший закладкой.
Не обошлось – понял я.
Пожилая женщина в потертом пальто с меховым воротником подняла книгу, закрыла ее и встала, чтобы отдать ее мне. Мужик грубо оттиснул ее в сторону и посмотрел исподлобья:
– Отойди, мать. – Он вылил из бутылки остатки пива и взял ее за горлышко. На полу образовалась лужа.
Я надеялся, что поезд прибудет на станцию раньше, чем мне придется ввязаться в драку, хотя считал ее уже почти неизбежной. Мысленно приготовившись дать отпор приставучему мужику, я взглянул ему в глаза. Он разбил бутылку о поручень и направил ее на меня.
– Ну что, чурка? Поиграем? – Хриплый смех смешался с отрыжкой.
Мужчина взмахнул розочкой и пошел на меня, но тут его руку схватил рыжебородый парень. Он прижал мужика к стенке и стал кричать ему в ухо:
– Кто здесь чурка? Отвечай, кусок дерьма!
Мужчина пытался вырваться, но его силы не шли ни в какое сравнение с мощью того, кто зажал его в тиски.
– Скажи спасибо, что я не вспорол тебя этой бутылкой. – Потом парень посмотрел на людей, которые продолжали сидеть и делать вид, будто ничего не происходит. Никто не хотел оказаться тем крайним, кого случайно убьют в очередной глупой разборке. – Вы, трусливые собаки, могли бы хоть помочь!
Но никто не шелохнулся. Пара мужчин, которые были к парню ближе всего, опустили глаза. Третий уткнулся в газету.
– Шакалы! – Рыжебородый сплюнул и еще сильнее скрутил руки своему пленнику.
Как только поезд подъехал к станции, парень крикнул мне выходить. Я тут же выскочил на перрон. Он же со всей силы оттолкнул тушу пьяницы, да так, что тот не удержался и упал на колени. Рыжебородый выбежал из вагона, схватил меня за рукав куртки и потянул за собой:
– Бежим.
И мы побежали вон из метро к автобусной остановке, успокоившись, только когда поняли, что погони нет.
– Не хотел его бить, – отдышался рыжебородый. – Хотя это и легче, чем держать его.
Я кивнул.
– Турпал, – протянул он мне широкую ладонь. – Ты откуда?
– Из Дагестана. Я Абдулмаджид. – Наконец я встретил в этом городе того, кто мог бы выговорить мое имя.
– Давно здесь?
– Пару месяцев.
– Работаешь?
– Учусь.
– Умный, значит? – Турпал улыбнулся.
– Не знаю. – Я немного смутился. Почему-то рядом с таким здоровяком казалось, что ум не самая главная ценность. – Вроде говорят, что не тупой.
Турпал засмеялся, запрокинув голову. Люди на остановке оглянулись на нас. Снова подозрительные, косые взгляды.
– А мне учеба дается тяжко, но я пытаюсь. Будем знакомы.
Турпал стал моим другом. К сожалению, мы общались на протяжении очень короткого отрезка моей жизни. Для него это была ровно пятая часть отмеренного пути. Жизнь Турпала прервал очередной взрыв. На этот раз он случился в метро. Люди снова косились на меня, снова обзывали, снова злились, чувствуя себя беспомощными. Но Турпала уже не было. Я спасал себя сам, все больше зарываясь в книги и убегая от реальности.
– Ты когда-нибудь думал о том, чтобы сменить религию? – Вера сидела на полу, скрестив ноги, и выпускала изо рта сигаретный дым.
Я оторвался от нарезания хлеба. Мой взгляд был красноречив.
– Поняла. – Вера подняла руки ладонями вперед, словно защищаясь. – Вопрос был идиотским. А я вот много думала об этом.
Она вытянула из-под футболки с изображением какой-то рок-группы серебряный крестик на тонкой цепочке.
– Видишь это? – Она повернула крестик к свету. – Принадлежал моей бабушке. Мама крестила меня в год. Думаю, это был единственный раз, когда она заходила в церковь. Да и я тоже. И есть ли тогда вообще смысл в моем христианстве?
– Люди в Советском Союзе вообще мало что о религии знали. Удивительно, что тебя еще крестили, – подал я голос, разложив тарелки и вилки. Мы собирались праздновать день рождения Веры. Она переехала в Москву из Вологды всего пару лет назад, но до сих пор не обзавелась настоящими друзьями. Праздновать ей не хотелось.
– Так и я об этом. – Вера была в настроении пофилософствовать. – Зачем меня нужно было крестить? Просто ради галочки? Глупость же. Я совершенно ничего по этому поводу не чувствую.
– Может, вера к тебе еще придет.
– Или я сама должна ее найти? Вот насколько ты себя чувствуешь мусульманином по десятибалльной шкале?
Я задумался, прикидывая, что даже на твердую семерку едва ли тяну.
– Я бы сказал – на шесть.
– Так мало? – Вера встала с пола и села за стол. – Ты же молишься каждый день. Ешь свою невкусную халяльную колбасу.
– Очень даже вкусную, – не согласился я.
Вера подняла бровь и иронично улыбнулась:
– Вкусная, потому что ты салями не пробовал.
– Вообще-то, есть халяльная салями.
– Серьезно?
– Серьезно.
Вера махнула рукой, отгоняя мое замечание, как назойливую муху.
– Ну, в общем, ты молишься, ешь халяльное, ходишь по пятницам в мечеть. Что еще нужно, чтобы хотя бы до восьмерки добраться?
– Ну как минимум мне не стоило бы иметь с тобой никаких отношений.
– Но мы же друзья.
– Это сейчас мы пробуем ими стать. До этого не были. И все, что ты перечислила, – это база, а не то, что делает меня почти святым, как ваши монахи.
– Наши монахи не святые, – проговорила Вера, жуя бутерброд с халяльной колбасой. – А твоя колбаса и впрямь ничего.
– Ты поняла, что я имел в виду. И да, колбаса хороша. Берешь свои слова про невкусную обратно?
– Беру. – Вера потянулась к бутылке гранатового сока. – Даже вино у нас поддельное.
Разлив напиток, я поздравил Веру с днем рождения и стукнул своим бокалом об ее.
– Пусть твой тридцатый день рождения принесет тебе удачу.
Вера отпила глоток и поморщилась:
– Кисло, но вкусно.
– Задувай свечи.
Вера откинула волосы назад и задула с первого раза две свечки в виде цифр три и ноль, купленные в ближайшем супермаркете. С ними еще продавались праздничные колпаки, но я решил, что это уже лишнее.
– А почему ты не хотел праздновать свой день рождения?
– Пророк не праздновал. Так зачем нам это делать?
Вера подцепила кончиком мизинца крем с торта и облизала его.
– Кажется, сейчас ты добрался до семи баллов в рейтинге.
Я засмеялся:
– Нет. К сожалению, мне до этого далеко, но я буду стараться.
– Знаю, что будешь. – Она посмотрела на меня с нежностью. – Можешь сделать мне один подарок?
– Я уже купил его. – Я протянул ей сверток с ярким малиновым бантиком.
Вера взяла его и на несколько секунд замолчала, словно обдумывая свои слова.
– Другой подарок.
– Какой?
– Когда ты будешь издавать свои книги…
– Думаешь, меня наконец возьмут в печать? – перебил я ее и нервно усмехнулся.
– Возьмут, совсем скоро, – сказала она с уверенностью, которой мне не хватало. – Так вот, когда тебя начнут печатать, не бери никаких псевдонимов. Будь Абдулмаджидом. Миру литературы не нужен еще один Иван, они уже есть. Абдулмаджид будет первый.
– Договорились, – отозвался я, не особо веря в то, что меня начнут печатать.
Но она верила в меня не зря. На то она и Вера (уже вижу, как она закатила бы глаза от глупого каламбура – снова). Моя дебютная книга увидела свет через год.
Абдулмаджид с нетерпением раскрыл литературный журнал на нужной странице. Его редактор сказал, что о сборнике написала сама Нина Образцова. Правда, написала не хвалебную оду, но Абдулмаджиду было все равно. Важнее, что его тексты не остаются без внимания.
Так сложилось, что с прозой на Северном Кавказе дела обстоят довольно плохо. Да, мы все еще помним Расула Гамзатова, но вряд ли можем к нему бесконечно возвращаться. В конце концов, Советский Союз давно канул в Лету, так какой смысл продолжать пестовать его героев. Если же в наше время появляются какие-то писатели из горных регионов, то это единичные случаи, которые не всегда закрепляются на литературной арене.
Несколько лет назад довольно громко звучали романы Джамили Мушидовой. Весьма неплохие: колоритные и такие по-кавказски жгучие. В них было все, за что мы любим восточную литературу: некоторая таинственность, приверженность традициям и шекспировские трагедии посреди горных развалин. Чуть позже появился Расул Абдулаев с его живым и таким по-настоящему дагестанским языком. Его тексты были свежей порослью, дикой, часто с вкраплениями сленга. Чем меньше они походили на канонический литературный русский язык, тем больше было в них некой наивной прелести. Теперь у нас появился еще один дагестанский писатель (интересно, почему появляются только дагестанцы?) – Абдулмаджид Магомедов.
Его дебютный сборник рассказов «Нина теряет честь» не лишен определенного очарования. В нем очень много вкусов, запахов, цвета. Буквально через каждые пять страниц мы пробуем то аварский хинкал, то чуду, то еще какие-то диковинные для многих из нас блюда. Прогуливаясь с героями, мы видим горные пики и чувствуем запах чабреца, растущего под ногами. Переживаем с ними муки первой любви и смиряемся с вековыми традициями. Несмотря на все это, рассказы определенно требуют стилистической доработки. Язык Магомедова несколько скупой, местами даже заметно, что русский для автора не родной. Чувствуется некоторая осторожность и сухость в выборе слов при описании телесных контактов. Возникает ощущение схематичности построения текстов, автор не чувствует себя достаточно уверенно. Все у него вскользь и мимолетом. Героям часто не хватает психологической глубины.
При этом каждый рассказ делает общий образ Кавказа все более выпуклым. Мы начинаем понимать больше про этот далекий от нас мир. Рассказы «Нина теряет честь» и «Алан и Алана» особенно удались автору. В них есть вот это ощущение неизбежности. Как бы ты ни старался, в какой-то момент судьба встанет перед тобой стеной и обрубит все твои надежды и мечты. Европейскому читателю, вероятно, такая фатальность не слишком близка, но она очень органично ложится в мусульманские представления о смирении перед своей судьбой. Нельзя пытаться идти наперекор воле Аллаха.
Не менее важную роль в сборнике играет судьба женщины в патриархальном обществе. Она очень тяжела, надрывна и практически полностью зависит не от нее самой, а от мужчин вокруг. Мы все это прекрасно знаем. Возможно, именно по этой причине рассказ «Назови свое имя, джинн» не кажется убедительным. Сложно поверить в тот тип отношений между супругами-чеченцами, который описывает Магомедов. Сомнительно, что верующий чеченец будет до последнего скрывать от собственных родителей, что его жена одержима джиннами. Легче поверить в то, что он просто развелся бы с Хавой, нежели в то, что он ищет для нее врачей.
Вот рассказ «Свадьба Фатимы» – совсем другое дело. В его реалистичность веришь на все сто процентов. Не вызывают никаких сомнений ни мизогиничные отношения Фатимы с золовкой, ни ее последующая судьба, ни культ девственной плевы. Общеизвестно, что на Кавказе от нее буквально может зависеть жизнь женщины. И все же даже этому рассказу чего-то не хватает. Дело, может быть, в том, что все эти рассказы какие-то слишком аккуратные. Им не хватает надрыва и социальной резкости в высказывании. Хотелось бы, чтобы современные кавказские авторы более смело говорили о происходящем у себя на малой родине. Пока создается ощущение, что если они и хотят оголить какой-то нерв, то сами этой мысли боятся. Эти тексты не способны что-то изменить в обществе, вызвать волну сопротивления или хотя бы заставить людей сомневаться в привычных жизненных устоях. Да, экзотично. Да, любопытно. Но не особенно ясно, для кого и зачем. Даже при всем моем интересе к региональной литературе. Будем надеяться, что следующая книга Магомедова будет более яркой и острой. Пока дебют был не впечатляющим.
Абдулмаджид отложил журнал в сторону и уставился на выключенный телевизор. Тот был весь в пыли и давно нуждался во влажной уборке.
«Экзотичный».
«Любопытный».
Если бы ему раньше кто-нибудь сказал, что литературные критики будут о нем писать примерно в том же ключе, в котором риелторы пытались убедить хозяев московских квартир, что ему можно сдать квартиру, он ни за что в это не поверил бы. Сразу вспомнилась милая Раиса Васильевна, которая убедила хозяйку нынешней квартиры в том, что Абдулмаджид выглядит «немного экзотично, но он очень приличный и платежеспособный». Нина Образцова, может, и лучше его разбирается в литературе, но она ни черта не знает ни о Кавказе, ни о кавказцах. Видимо, этой интеллигентной женщине в огромных очках больше понравился бы рассказ о том, как какая-нибудь чеченка пытается сбежать в Москву, а за ней следуют ее родственники в дикой ярости и с единственной мыслью в голове: нужно совершить убийство чести. Эта картина для любого среднестатистического жителя Центральной России кажется более реалистичной, чем нежные отношения между чеченцем и его женой.
– Нацисты, – пробубнил Абдулмаджид и откинул голову на спинку кресла. – В следующий раз напишу о том, как группа дагестанцев изнасиловала русскую студентку. Образцова напишет, что я гений, затрагивающий социальные темы, и номинирует на какую-нибудь премию.
Рядом запиликал телефон. Абдулмаджид прочитал короткое сообщение на экране: «Прочитал уже?» Сообщение от редактора.
Затем еще одно: «Ты не переживай. Она вообще редко дебюты хвалит».
Абдулмаджид отложил телефон. Пора было заняться работой.
Май в горах – мое любимое время года. Уже тепло, но нет ужасной жары, которая к тому моменту накрывает равнину. Земля цветет и обещает скорые плоды, а школьники лениво ходят на последние перед скорыми каникулами уроки.
Я шел по пыльным дорогам родного аула, в котором со времен моего детства изменилось ничтожно мало. Пожалуй, только появление телевизионных спутников на участках говорило о том, что я уже не ребенок и времена моего детства безвозвратно ушли. Вдали слышалось блеяние овец, которых пастух гнал с пастбища по домам. Дойдя до развалин старой мельницы, которую так никто и не восстановил, я увидел старый покосившийся дом с ветхой крышей. Когда-то в нем жил Муса с сыном. Никто из старожилов аула ничего о них не слышал. Видимо, в начале двухтысячных они покинули не только наши горы, но и Дагестан. Я подошел к дому и коснулся двери. Краска на ней давно облезла, виднелся ржавый металл. Я вгляделся в затянутые паутиной окна. Комнаты были практически пусты. В гостиной стояли пара деревянных стульев, шкаф со сломанной дверцей, которую приложили к стене рядом, да так и оставили.
Мне вспомнилась последняя встреча с Мусой и его сыном. Я пришел к ним выпить чаю и рассказать, что скоро уеду учиться в Москву. Муса был такой счастливый, словно в большой город отправляется его собственный сын.
– Как обычно, чай с чабрецом? – спросил он меня.
Ответ за меня промычал Аслан, кривовато улыбаясь. С возрастом его глаза потемнели и уже были не голубыми, а темно-синими. Удивительный оттенок не только для людей нашей местности.
– Станешь там важным человеком и совсем перестанешь к нам ездить. – Муса достал халву к чаю.
– Я буду приезжать домой каждое лето, – убеждал я. – После учебы вернусь и буду тут жить.
– Да кем же ты тут работать будешь? – посмеялся незлобно Муса. – Работы совсем нет.
– Пока не знаю. – Я не заглядывал так далеко. Мне казалось, что времени у меня полно, еще успею обдумать свои планы.
– Тем более ты уже будешь человек с образованием. Такому в городе найти себя легче, чем в нашей глуши.
– Но я люблю наш аул.
– И я люблю. – Муса тяжело сел на стул, заскрипевший под ним. – Хотя здесь все давно уже потихоньку умирает.
Аслан внимательно нас слушал, сидя на широком диване и подтянув ноги к себе. Мне казалось, что он грустит. Муса поймал мой взгляд.
– Наверное, думает, кто же ему будет его любимые истории рассказывать?
Мое сердце забилось чуть чаще, я смахнул влажной ладонью прядь волос со лба.
– Не такой уж я и хороший рассказчик. – Я все еще чувствовал себя неуютно, когда Муса говорил что-то о моих историях.
– А я думаю, что ты мог бы стать талантливым писателем, если бы решился.
Я пожал плечами и взял кружку с чаем. Я стал дуть на воду, чтобы чем-то себя занять.
– Ты сейчас пишешь что-нибудь новое?
– Я все последние месяцы только и делал, что готовился к поступлению. Совсем не было времени на что-то другое. Даже отцу с хозяйством меньше помогал.
– Жаль. – Муса повернулся к сыну. – Думаю, Аслану хотелось бы послушать новую историю. Да?
Аслан заулыбался и стал часто кивать. От этого казалось, что его голова игрушечная и держится на шарнирах. Послышалось знакомое мычание.
– Точно хотел бы, – перевел звуки сына Муса. – Жаль, поступаешь на экономиста.
– Говорят, они неплохо зарабатывают. – Я повторял слова отца. – Кто-то должен помогать семье.
– Тоже верно.
В тот вечер, придя домой, я не сразу лег спать, а решил посидеть на крыльце и посмотреть на звездное небо. Мне не хотелось уезжать из нашего тихого аула в большой шумный город, но я понимал, что это мой шанс, кто знает – может, единственный, на лучшую жизнь.
На следующий день после приезда я проснулся, заслышав первых петухов. Как раз наступило время первого намаза. Помолившись на стареньком коврике, который появился у нас, когда мне было пять лет, я решил посвятить день редактированию новой книги. Я набросал уже около двухсот тысяч знаков, которые требовали детальной вычитки. Планировал создать роман в рассказах. Часть историй была уже готова. Я дал им, как мне казалось, довольно поэтичные названия: «Осень Магомеда», «Свадьба Фатимы», «Назови свое имя, джинн». Оставалось собрать все воедино и закончить последнюю историю. Про Нину. Мать же суетилась вокруг меня, то и дело подсовывая какую-то еду. До моих мучений с героями и перипетиями их жизни ей не было никакого дела. Ну какая разница этой женщине, от кого беременна некая Нина, если ее в действительности не существует?
– Совсем ты исхудал в Москве. – Морщинистые, но еще проворные руки матери разложили на столе традиционный кумыкский завтрак: лепешки, сыр и чай с молоком и маслом.
– Переехали бы ко мне, как я предлагал, не исхудал бы, – парировал я, заглатывая кусок сыра и запивая его чаем.
– Да куда уже мне, старой, ехать! – Мать махнула рукой. – Тут у меня скотина, соседи, а в Москве что? Буду сидеть в четырех стенах и скучать. Нам с отцом тут лучше. Здесь даже воздух чище.
– Воздух, может, и чище, но вы же тут совсем одни. – Я покачал головой, понимая и сожалея о том, что никогда не смогу убедить их покинуть родные горы.
Через пару часов мама пришла уже с новой порцией еды. На этот раз были чуду с зеленью и творогом – мои любимые. Я с радостью оторвался от компьютера.
– Знаешь, чем меня баловать.
– Кто знает сына, если не мать? Хоть наберешь пару килограммов.
Я ел чуду и вспоминал, как в детстве ворчал на все, в чем была зелень. Лет до десяти меня было сложно уговорить есть такое, затем вкусы резко изменились.
– Помнишь, как вы с Асей мешались под ногами, пока я пекла их? – Мать села рядом со мной, подперев руками седую голову, покрытую синим платком.
Я обнял ее за плечи:
– Помню.
– И как таскали сметану кошкам, – засмеялась она. – Все коты вокруг от вас прятались. Такая шпана вы были. Постоянно хотели их гладить, а они не давались.
– Зато мы их кормили, – делано отшутился я. – Им повезло, что Ася больше не приезжала. Боюсь представить, во что превратилась бы жизнь местных котов.
– Так приезжала же, – встрепенулась мать. – Прошлым летом. К деду в гости наведывалась, он же давно уже в Махачкалу перебрался, да заодно решили и до нас доехать. Ася хотела показать своим детям родное село.
– У Аси есть дети? – Почему-то эта мысль казалась мне невероятной, хотя Асе, по моим подсчетам, было за тридцать и она вполне могла иметь уже и не одного ребенка. Наверное, образ светловолосой веснушчатой девочки настолько врезался в память, что не мог ассоциироваться со взрослой женщиной.
– Двое! – Мать подняла два пальца. – Такие красивые дети, машаллах! Ты бы их видел! Мальчик и девочка. Бегали тут по округе, пока мы с Асей чай пили. Про тебя не забыла, спрашивала, как ты. Книги даже твои читала.
– Правда? – Слова матери стали для меня неожиданностью. Я много лет не вспоминал Асю. Вероятно, стыдился из-за истории с Асланом.
– Она так хвалила твои книги, Абди, – (только близкие так ласково обращались ко мне), – сказала, что читала все. И про Аслана вспоминала. Расстроилась, правда, когда о нем заговорила. Стыдно за детскую шалость. Но что ребенок понимает, было и прошло. Главное, что тогда все обошлось. Ах, какие же у нее дети, Абди!
Я вспомнил день, когда впервые увидел Асю. Худенькие ноги, ссадины на коленях, бледные руки и широкая улыбка. Мне очень-очень хотелось с ней подружиться. Таких, как она, я никогда не видел. Она казалась мне одним из джиннов, живущих в параллельном, но невидимом нам мире, о которых рассказывала мать. Жизнь иногда так удивительна: одно короткое знакомство определяет наш путь, хотя понимаем мы это спустя годы.
– Когда и у тебя уже будут дети? – Слова мамы вывели меня из задумчивости.
– Ма-а-ам.
Она знала, что я не люблю об этом говорить.
– Ладно-ладно, вы, молодые, сейчас совсем другие, – по голосу было ясно, что это ее совершенно не радует, – но никто не мешает мне надеяться на внуков.
– Они у тебя будут, – я поцеловал ее огрубевшие от тяжелой работы руки, – чуть позже.
– Хотелось бы успеть их застать.
– Застанешь! Ты еще и правнуков увидишь, иншалла.
– Что на ужин хочет твое сердце? – Мама сменила тему, направляясь в кухню.
– Хинкал! – крикнул я и решил отредактировать еще одну главу до ужина.
Работа отвлекла меня на какое-то время от мыслей о детстве и Асе, но после ужина они пришли ко мне снова. Я сожалел о том, что не застал здесь Асю. Мне хотелось бы ее увидеть, узнать, какой она стала. Такая ли она дерзкая, как раньше, или время сгладило ее необузданность? Потемнели ли ее волосы или все еще кажутся белым облаком? Любит ли она котов или предпочитает собак? Смогла бы теперь произнести: «Абдулмаджид» – или вновь звала бы Ваней? У меня к ней была сотня вопросов, но я понимал, что все они обращены к той девочке, с которой я однажды познакомился. Я не был уверен, что во взрослой Асе (хотя сейчас она, наверное, представляется Анастасией) осталось хоть что-то от маленькой веснушки, которая навсегда заняла место в моей памяти.
Выйдя из дома на крыльцо, чтобы посидеть под звездным небом, как когда-то перед моим отъездом в Москву, я думал о том, что Ася прочитала все мои книги. Значит, прочла и про немого мальчика. Наверняка она догадалась, о ком написана эта история. Как она отреагировала? Было ли ей неловко? Может, просто любопытно? Я не знал ответов. Пожалуй, не так уж они и важны. Пустое любопытство.
Послышался лай соседской собаки. Ей начала вторить наша. Вглядываясь во тьму, я все глубже погружался в воспоминания о детстве, а звезды становились маленькими фонарями на пути. Я как будто снова оказался девятилетним Абди, на которого смотрит растрепанная от беготни Ася.
– Как тебя зовут? – вновь спрашивает она меня.
Я одновременно и с ней в туманном прошлом, и в ночи настоящего. Наконец у меня появился шанс назвать ей свое имя. Именно мое. Она узнает меня таким, какой я есть.
– Аб-дул-мад-жид, – произношу я по слогам.
Ее рот напрягается и без ошибки произносит мое имя.
– Так? – Она смотрит на меня, ожидая поощрения за свою старательность.
– Верно. – Я довольно киваю. – Абдулмаджид. Друзья зовут меня просто Абди. Ты тоже можешь.
– Значит, мы друзья?
– Друзья.
– Теперь ты водишь, Абди. – Она легко касается ладонью моего плеча и убегает навстречу свету. – Твоя очередь.
Я слышу ее звонкий смех. Вижу, как белые волосы развеваются на ветру. Ася оборачивается:
– Ну же, Абди, побежали!
И я бегу. Бегу за ней.
Коста Бекоев уже три недели не слышал голоса своей дочери Нины. Забеременевшая накануне выпуска из школы, она сжимала губы до синевы и отказывалась называть имя того, кто опозорил ее семью.
– Будь ты неладна! – кричал Коста в порыве гнева. Его красное лицо покрылось испариной. – Ничему тебе мать не научила! Ничему!
Мать стояла рядом, глотая слезы и причитая. Одной рукой она касалась дочери, другой мужа.
– Нина! Ниночка! Молю, скажи нам имя.
Нина, бледная и дрожащая, продолжала смотреть в сторону и молчать.
– Это ты во всем виновата! – Коста убрал руку жены, злясь и на себя, и на нее, и на дочь, и на весь белый свет. – Надо было строже с ней, а ты во всем потакала! Какой позор! Позор!
Косте казалось, что каждая секунда может стать для него последней, так ныло сердце. Но если ему суждено умереть от инфаркта, тем лучше. Он не хотел проходить каждый день по университетским коридорам, в которых все уже шептались: дочь профессора Бекоева забеременела в шестнадцать и не сознается, с кем согрешила. Каждый, до кого долетела приукрашенная местными сплетниками новость, делал собственные ставки в игре «Кто обрюхатил Бекоеву». Версий было много.
Одной из самых популярных в первые две недели была история о любви между Ниной и ее одноклассником Казбеком, таскавшим за ней портфель чуть ли не с первого класса. С глазами навыкате и оттопыренной губой, он мало походил на Ромео, но вполне вписывался в круг подозреваемых. Однако, оглушенный напавшим на него Костой, который прилюдно тряс Казбека на школьном дворе, одноклассник достаточно быстро сознался, что Нина его никогда ни во что не ставила. Да, великодушно разрешала донести портфель до дома, но дальше этого дело никогда не шло. И тем не менее Казбек был готов признать ребенка своим, а Нину будущей женой, пока не получил смачную оплеуху от своего отца, кричавшего так, что слышно было всем соседям:
– В моем доме испорченных женщин не будет!
Следующим героем вечерних разговоров в кухнях стал Хетаг. Видный красавец, спортсмен и комсорг, он вызывал зависть и восхищение. Лучший аспирант профессора Бекоева был вхож к нему в дом на правах названого сына и академического наследника. Идеальный подозреваемый, который практически единогласно был бы признан виновным, если бы не одно «но» – у Хетага была невеста. Под стать ему самому. Академическая среда вокруг профессора Бекоева разделилась на два лагеря: одни считали, что у Хетага неоспоримое алиби, другие сомневались в его верности невесте. Как бы то ни было, вопрос «Кто обрюхатил Бекоеву?» все еще оставался без ответа.
Казбек любил гулять по проспекту Мира, представляя, как однажды будет фланировать по нему под руку с горячо любимой женой и четырьмя малышами: обязательно два мальчика и две девочки. Женой, конечно, будет Нина. Других девушек этот нескладный юноша в огромных очках даже не рассматривал. С того момента, как худенькая семилетняя Нина Бекоева села с ним за одну парту и случайно хлестнула его по плечу букетом алых гвоздик, он и помыслить не мог ни о ком, кроме нее. Нина стала его навязчивой идеей, тайной любовью, а после – отчаянной страстью взрослеющего юноши. Первые пару лет Казбек играл в плохого парня и тыкал в Нину циркулем, желая привлечь ее внимание. Молчаливая Нина сносила все безропотно, словно с рождения была создана для травли. Лишь робко закрывала ладонями плечо, на котором оставались ранки от циркуля. Позже Казбек смекнул, что, видимо, Нина не знает выражения «Бьет – значит любит», и сменил стратегию. Теперь он рвал для нее ромашки на прогулке и давал ей списывать диктанты. Одноклассники, заметившие эту перемену, тут же принялись обзывать их парочкой и спрашивать, когда они начнут целоваться. Казбек краснел, ругался и бросался на парней с кулаками. Втайне же мечтал о том, чтобы коснуться губами теплой – он был уверен в этом – щеки любимой. Нина не смущалась, не смеялась, не плакала, но и целоваться не давалась. После истории с циркулем она научилась грозно смотреть на обидчиков и кричать что есть силы, зовя на помощь. Так благодаря своим одноклассникам, дразнящим Казбека и Нину женихом и невестой, эти двое как будто подружились. По крайней мере по мнению тех, кто их знал. И даже классная руководительница Раиса Максимовна умилялась, вспоминая их малышами.
– Такие крохи были, – могла она затянуть то на классном часе, то в разговоре с кем-то из учителей. – Вон какие вымахали. С первого класса их друг от друга не оторвать. Вот прямо как сели за одну парту, так все десять лет и прошли рука об руку. Поженятся ведь. Точно говорю, поженятся.
Да и кто мог в этом усомниться, если к Нине был будто приклеен ярлык «занята» с малых лет. Казбек хоть и слыл тихоней, но был злобным и себе на уме. Оттого к Нине лишний раз не подходили. Знали, что Казбек в ответ может что-то учинить, как это уже бывало не раз. Все отлично помнили историю с новеньким Володей, приключившуюся в седьмом классе. Володя, сын московского чиновника, явился в класс с широченной улыбкой.
Он искренне полагал, что отец лично решил перевезти семью в Орджоникидзе. Хотя слухи ходили разные, в том числе о неверности главы семейства, но мальчик ничего не знал. Горный воздух, говорят, лечебный. В первый же день Володя обратил внимание на Нину. Казбек же этот взгляд поймал, запомнил и мысленно вынес сопернику приговор. Уже через неделю на перемене Володю поймали с разбитым бюстом Ленина. Отец смог все уладить, но от греха подальше перевел сына в другую школу. Одноклассники молчали, но по довольному выражению лица Казбека все всё поняли. Одна лишь Нина оставалась в неведении. Ей полагалось замечать лишь Казбека. Долгие годы так и было, пока одним теплым сентябрьским днем аспирантом Косты Бекоева не стал тот самый Хетаг.
Казбек о его появлении узнал почти через полгода, зимой 1987-го.
– Хетаг спел нам песню под гитару. – Нина рассказывала, как они с семьей отмечали Новый год. – Чудесный был вечер. Папа говорит, Хетаг далеко пойдет. Стране нужны такие люди.
– Очень нужны, – кивал Казбек. – Нужнее прочих.
На следующий день Казбек, что совершенно не было ему свойственно, сказался больным и прогулял школу. Дождавшись ухода матери из дома, он побежал к подъезду Бекоевых, живших по соседству. По рассказам Нины он уже знал, что каждый четверг Хетаг приходит к профессору домой с очередной частью своего научного труда. Вместе они его редактируют (немыслимо, чтобы профессор уделял столько времени какому-то выскочке), затем идут в университет. И снова вместе оттуда возвращаются. Хетаг ужинает с семьей профессора и прощается с ним до следующего четверга. Казбек намеревался увидеть своего врага в лицо.
– Хетаг обещал, что мы поженимся сразу после его защиты. – Ольга сложила руки на груди и вскинула острый подбородок вверх. – Я как раз успею окончить университет.
– Это он тебе так сказал? – Мать Ольги, плотно сбитая женщина с круглыми локтями и двойным подбородком, тяжело задышала. Одно имя возлюбленного дочери вызывало в ней приступ гнева. – После защиты он тут же укатит в Москву, а тебя оставит у разбитого корыта! Ну чем, чем тебе не угодили женихи, которых я предлагаю? Один Георгий сотни таких Хетагов стоит. Руки у него золотые, голова светлая, родители замечательные. Свекровью тебе будет тетя Люда, а не какая-нибудь змея подколодная. Что ты в этого Хетага вцепилась?!
– А чем он тебе не угодил? – возмущалась Ольга, краснея и пыхтя. – Будущий светила науки! Ему весь Союз рукоплескать будет! Георгий твой и мизинца его не стоит.
Мать качала головой и старалась глубоко дышать. Глупая девчонка не понимает, что такие, как Хетаг, от скуки щелкают ей подобных, как орешки. Его льстивая улыбка и блестящие манеры с первой же встречи вызвали в ней подозрение. Но Ольга продолжала звать себя его невестой, хотя Хетаг даже не спросил разрешения ее отца, можно ли им видеться. Невиданная наглость!
– Пока ему будет рукоплескать Союз, ты здесь будешь плакать. Одна. Брошенная и обманутая. И еще неизвестно, кто тебя возьмет замуж после того, как весь город видел, что ты с Хетагом таскалась.
– Мама!
– Что – мама?! Разве я не права? Ты думаешь, он тебя с собой заберет и правда женится? – Мать схватилась за сердце. – Лжец он и подонок! Материнское сердце не обманешь!
Ольга отвернулась к окну, а мать поплелась в гостиную к отцу. Оттуда доносились голоса родных и шипение старенького телевизора.
– Снова Хетаг?
– Снова. Ты бы хоть ей сказал!
– Уже сказал. Что мне сделать? Запереть ее дома?!
– Ничего ты решить не можешь.
– Не начинай…
– Говорю, что не можешь, – значит не можешь!
Ольга старалась заглушить шум вокруг и не поддаваться сомнениям. Хетаг обещал, что они поженятся. Значит, так и будет. Даже колечко подарил. Простое серебряное, но все равно. Сказал, что теперь она его невеста.
– Верь мне. – Его глаза с длинными пушистыми ресницами лишали ее разума. – Совсем скоро мы поженимся.
– Не так уж и скоро, – пыталась сокрушаться Ольга, но не слишком отчаянно.
– Скоро, – улыбался Хетаг, поглаживая ее румяную щеку. – Разве несколько лет могут быть препятствием для тех, кто любит? Верь мне.
И Ольга верила.
Коста Бекоев мысленно перебирал в голове темы для будущих статей Хетага. Конечно, в соавторстве с ним самим. Этот головастый парень казался ему чудом, явившимся ему за долгие годы мучений с бездарями. Благодаря ему он прославится как наставник. В том, что ученик очень скоро превзойдет своего учителя, Коста не сомневался ни секунды и испытывал по этому поводу гордость. «Я, – думал он, – именно я открою миру этого гения, этого виртуоза от математики».
Жена Косты, Заира, поставила перед ним поднос с дымящимся кофе и хорошо прожаренной яичницей – все, как любил профессор.
– С утра уже весь в работе.
– Мой новый аспирант вечером придет, хочу обсудить с ним пару идей.
– В субботу вечером? – Заира помнила, что обычно всех, кому кафедра давала профессора Бекоева в наставники, тот считал пустышками и старался отделаться от них как можно быстрее. Часто передавал младшим коллегам, однако на их защитах диссертаций выступал как руководитель. Свое время Коста Бекоев ценил, приучая к этому и других.
– Да, толковый парень. Хочу взять его под крыло.
Заира была удивлена, но промолчала. Не хотела лишними вопросами вызывать раздражение мужа. Тот всегда был резок в выражениях и не слишком ласков с родными.
Хетаг, как и полагается идеальному аспиранту, явился вовремя. Под оценивающим взором Заиры он прошел по большой профессорской квартире в самую маленькую и темную из комнат, гордо величавшуюся кабинетом. В нем Бекоев принимал своих гостей и вел длинные, мучительные для его жены беседы.
Бекоев и Хетаг проговорили без малого три часа, вынуждая Заиру с Ниной снова и снова откладывать ужин, пока намекающий на время взгляд жены не убедил Косту прерваться. Профессор пригласил Хетага к столу. Тогда-то Нина и Хетаг увидели друг друга впервые. Для Косты этот день тоже был знаменательным: он окончательно решил, что станет гарантом блестящего будущего Хетага, который прославит и его самого.
– Рыба отменная. – Хетаг учтиво посмотрел на Заиру, помня, что нравиться нужно на всякий случай всем, а не только главной мишени. – Ничего вкуснее я в жизни не ел.
Заира, не привыкшая к частой похвале от мужа, зарделась в ответ на банальную лесть. Коста же, как всегда, пропустил это мимо ушей, как совершенно ненужную информацию. В его мыслях всегда были лишь числа, теоремы, уравнения и темы для новых статей.
– Снова вырвало? – Заира гладила дочь по спине. – Не понимаю, чем ты могла отравиться. Мы с отцом в порядке.
Нина пожала плечами.
– Ничего, полежи еще. Я сварю тебе на вечер куриный бульон.
Накрыв засыпающую дочь собственноручно вышитым одеялом, Заира Бекоева направилась в кухню. Сегодня был четверг, а значит, с ними ужинает Хетаг. Этот красавец стал ее любимцем с первого же дня, когда похвалил рыбу. Раз в неделю он появлялся в их доме, освещая собой все вокруг. Благодаря ему дом был полон смеха и бесконечной болтовни о разных пустяках. Столько жизни в этом Хетаге, думала Заира, что хватило бы на сотню людей. Сначала Заира надеялась на то, что Хетаг и Нина присмотрятся друг к другу и – кто знает, – может, решат пожениться. У них могли бы получиться такие красивые дети! И какой замечательный у нее был бы зять. Поделившись этими мыслями с мужем, она узнала, что не быть Хетагу частью ее мечтаний.
– На кафедре говорят, у него невеста есть, – сказал Коста, дожевывая пирог с картофелем и сыром – его любимый. – Сам я не спрашивал, какое мне до этого дело?
– Как жаль! – Руки Заиры безвольно упали. – Такая партия для нашей Ниночки!
– Нине мы всегда хорошего жениха найдем, не переживай. – Профессор надежд жены на родство с Хетагом не разделял. Тот был для него исключительно математической машиной, у которой лучше бы вообще никакой личной жизни не существовало. Уж слишком она, профессор знал это по себе, отвлекает от науки.
Заира Бекоева, смирившись с тем, что Хетаг ей зятем не станет, стала относиться к нему как к сыну, которого у нее никогда не было. К ее несчастью, кроме Нины, у них так никто и не родился. Хетаг воплощал собой ребенка, о котором Заира всегда мечтала: смышленого, веселого и обожающего ее стряпню.
Именно для него, своего названого сына, она замесила тесто на очередной пирог. И не на традиционный для их дома картофджин, обожаемый мужем, а с ботвой, как любит Хетаг. Проворно работая руками, Заира все глубже погружалась в мечты, где она мать двоих детей и жена любящего, а не сухого и безразличного мужа. Каждый четверг она жила этими мечтами, которые когда-то казались ей несбыточными. Теперь все стало возможно, стоило только терпеливо дождаться очередного четверга.
Заира поставила пирог в духовку и принялась за куриный бульон. Ниночке было плохо уже второй день. Мать надеялась, что появление Хетага немножко взбодрит дочку. Она знала, что Нине, как и ей, веселый Хетаг пришелся по сердцу. Ну чем не брат и сестра, думала Заира, жаль, что сына так и не родила.
– Нина, поговори со мной. Это же я, Казбек. Твой Казбек!
Девушка смотрела на Казбека стеклянным взглядом.
– Нина! – Голос Казбека сорвался и замолк. Его руки сжимали холодную, безвольную ладонь Нины. Маленькие, почти детские ногти на тонких пальцах были обгрызены. Казбек понимал, что молчание Нины ничего не значит.
Тяжело вздохнув и опустив голову, Казбек выпустил руку Нины. Та упала ей на колени. Нина сидела в глубоком коричневом кресле, держа спину прямо. Ее губы были поджаты, а высокие, четкие брови вразлет придавали ей вид надменной царицы. Казбек же был жалким подданным, вымаливающим крохи внимания. Поднимаясь со стула, он на прощание еще раз взглянул в лицо девушки. Оно было каменным. Казбек прикрыл за собой дверь, и тут же столкнулся с тетей Заирой, все это время тихо стоявшей у комнаты дочери. Она целыми днями молилась о том, чтобы Нина заговорила, но этого так и не происходило.
– Молчит? – В глазах женщины стояли слезы, она то и дело чесала локти. Нервное, подумал Казбек. Он не ожидал, что будет так спокоен, хотя Нина молчала уже третью неделю.
– Ни слова не сказала.
Заира кивнула. По ее щеке скатилась и капнула на блузку слеза. Заира промокнула глаза платком и отвернулась. Ей не хотелось разреветься перед одноклассником дочери.
– Завтра придешь? – бросила она вслед уходящему Казбеку.
– Посмотрим, – глухо ответил тот. Он понимал, что ему нужно срочно увидеться с Хетагом. Он заставит того ответить за свой поступок. Нельзя смотреть на то, как Нина изводит себя и с каждым днем становится тоньше, несмотря на беременность.
Как он упустил это? Как не заметил начавшихся отношений между этими двумя? Казбек корил себя и одновременно люто ненавидел Хетага, сломавшего все его годами возводимые планы. Они с Ниной обязательно должны были пожениться сразу после окончания университета, куда тоже собирались поступать вместе. После Казбек вышел бы на работу, а Нина родила первенца. Казбек даже успел придумать, как назовет сына. Подонок Хетаг, – не мог успокоиться Казбек, – как он посмел коснуться Нины! Весь свой гнев Казбек обрушил исключительно на Хетага. Нина казалась ему безвольной участницей, обманутой опытным ловеласом. Ее Казбек великодушно, как он сам считал, простил. Да, она оступилась. Но его любовь это преодолеет, лишь бы все вернулось на круги своя. Оставалось разобраться с Хетагом, затем с отцом, который теперь однозначно будет противиться женитьбе на Нине. На испорченной, как он ее называл. Но Казбек давно все для себя решил. Что бы ни говорил отец, он женится на Нине. Других вариантов Казбек даже не рассматривал.
В очередной раз пересекая проспект Мира, Казбек направлялся на встречу с Хетагом. Он знал наизусть его расписание на неделю, что он делает, куда ходит, с кем бывает. От его глаз не укрылось ничего. Даже отношения с Ольгой. Казбек присел на скамью у подъезда Хетага и стал обдумывать дальнейшие действия.
Ольга прикладывала к себе ситцевое платье в красный горошек, любуясь им в зеркале старого шкафа. Сколотый угол немного портил общий вид. Позади Ольги на краю кровати сидела ее мать. Одной рукой она опиралась на прикроватную тумбочку, второй размахивала самодельным веером из газеты.
– Ну и духота! – жаловалась мать. На ее лбу и толстом подбородке собирались капли пота. – Давно такой жары в мае не бывало!
Ольга продолжала крутиться с платьем в руках.
– Ну, рассказывай, – тяжело дыша, продолжила мать. – Куда собралась? Снова с этим своим Хетагом?
– Идем в кино и есть мороженое, – ответила Ольга весело, напрочь игнорируя недовольство матери.
– Надо же, какой оригинал! – съязвила та. – Потом, наверное, пойдете на променад по проспекту Мира?
– Ну мама! – Ольга остановилась и уперла руки в тонкую талию. – Смирись уже, мы с Хетагом будем вместе.
– Ладно-ладно, – тут же отмахнулась мать. – Как скажешь. Помни о том, что у тебя есть комендантский час, и не опаздывай. Я больше не поверю в историю про автобус, который не приехал.
– Помню. – Ольга чмокнула мать в ее влажную щеку.
Ольга быстро надела платье и выпорхнула из квартиры. Ей нужно было еще доехать до дома Хетага, недалеко от которого находился кинотеатр. Времени оставалось в обрез, она и без того задержалась в университете.
Хетаг всегда знал, что он умен. Он не смог бы назвать точный день, когда это понял, ведь ощущение инаковости словно жило в нем всю жизнь. Может, он даже родился со знанием, что он гений, заявив об этом в первом младенческом крике. Мать относилась к нему как к обычному ребенку, не придавая значения его способностям. Да, рано заговорил. Да, к двум годам уже считал до десяти, а к семи решал небольшие уравнения. Что с того? Намного больше ее волновало, что у Хетага не было друзей. Ни в детском саду, ни во дворе он не мог завести себе товарищей. Нельзя сказать, что Хетаг был нелюдим. Наоборот. Он был улыбчив и очаровывал всех вокруг, но что-то мешало детям по-настоящему с ним подружиться. Хетаг был всегда слишком взрослым. Позже дети стали понимать, что еще и надменным. Он чувствовал себя гораздо умнее сверстников и не скрывал этого. Говоря откровенно, даже не старался. Ему казалось очевидным законом, что есть правители, а есть их свита. Себя он, естественно, относил к первым. Остальным же, по его мнению, необходимо было смириться и достойно принять свою судьбу.
В университете одаренность Хетага выявили моментально. И его научное будущее решили еще до окончания первого семестра. Когда же наступила пора идти в аспирантуру, Хетаг знал, что ему нужно попасть именно к профессору Бекоеву. У него были связи в Москве, он мог помочь получить место в НИИ после защиты диссертации. А уж в Москве, Хетаг не сомневался, он разберется сам. С его умом и харизмой будущее обещало быть блестящим.
Бекоев сразу же признал в нем своего научного наследника, того, кто прославит его имя. Хетаг моментально считал планы старого профессора, но совершенно не подал виду. Пусть профессор преследует свои цели. Если они не противоречат его собственным, то нет никакой проблемы. Хетаг допускал, что другие тоже могут бороться за свое место под солнцем. Лишь бы это не было место Хетага.
Так юный аспирант оказался вхож в дом к профессору. Его довольно глупая, но хозяйственная жена временами раздражала Хетага пустыми вопросами. Однако Хетаг всегда оставался с ней мил и хвалил любое блюдо, приготовленное ее руками. Уже совсем скоро, он знал, жена Бекоева была от него без ума. Если бы она могла, то не раздумывая женила бы его на своей дочери. Хетаг это понимал, но в такую зависимость от профессора Бекоева попадать не собирался. Тот и так к нему расположен. Нечего себя лишний раз грузить ненужными заботами. Тем более ему еще не надоела Ольга. Нина же хоть и была довольно милой, но держалась слишком скованно. На роль жены не тянет. Постоянно будет плакаться то о том, что редко видит мужа, то о том, что он совершенно ее разлюбил. Хетаг терпеть не мог сантиментов и всю жизнь старался обходить эмоциональных людей. Ведь никогда нельзя угадать наверняка, что может выкинуть тот, кто руководствуется не логикой, а чувствами. Этих безумцев Хетаг не понимал. Так что, взглянув на Нину в первый раз, он сразу же раскусил ее и решил, что даже для временной интрижки связываться с ней не стоит: того и гляди что-нибудь выкинет. Он был уверен в своем решении, пока не стал по просьбе профессора заниматься с Ниной математикой. Тот опасался, что дочь может провалиться на вступительных экзаменах. «Увы, лучшие мои качества ей не передались», – сетовал Бекоев.
Хетаг занимался с Ниной дважды в неделю – по вторникам и четвергам, когда профессор был на лекциях, а мать Нины отлучалась за покупками, к родственникам или еще по каким-то делам. Мешать Ниночке готовиться к поступлению в университет ей совсем не хотелось.
– Я вам оставила в кухне бутерброды и овощной салат, – предупреждала Заира Бекоева Нину и Хетага, пока докрашивала губы перед зеркалом в прихожей и готовилась выбежать на встречу с подругой. – Не забудьте поесть. Нужно хорошо есть, чтобы лучше соображать.
– Как прикажете, командир! – отшучивался Хетаг, салютуя жене профессора. – Все будет исполнено в точности.
– Ну и любишь ты подурачиться! – Заира махала на Хетага руками, испытывая удовольствие от этих маленьких сцен. Все же как жаль, что у Хетага уже есть невеста. Он делает их жизнь такой веселой. – Через пару часов вернусь, еще испеку вам пирог. Так что, Хетаг, рано не уходи.
– Не уйдет, – Нина обняла мать на прощание, – я за ним прослежу.
Каждый раз, стоило Заире Бекоевой выйти за дверь, как Хетаг тут же бросался на Нину. Первым делом срывал школьный фартук, вышитый матерью девушки, следом летело все остальное. Из двух часов, которые Нине с Хетагом полагалось уделять математике, начиная со второго месяца их занятий цифрам доставалось максимум минут двадцать. Да и те тратились лишь на решение домашних заданий. Хетаг расправлялся с уравнениями с невиданной скоростью и снова возвращался к основным урокам – урокам любви.
– Сегодня учительница меня похвалила, – проговорила Нина. Она лежала на животе рядом с Хетагом на своей узкой кровати и гладила его совершенно белую грудь. – Сказала, что я лучше справляюсь с домашними заданиями.
– Замечательно, – полусонно ответил Хетаг, глядя в окно.
– Не очень. На экзаменах окажется, что я ничего не знаю.
Нина перевернулась на спину и потянула руку к часам на тумбочке. Те угрожающе показывали половину седьмого. Время очередного расставания. Нехотя Нина встала и, подобрав валявшийся недалеко от кровати лифчик, стала надевать его.
– Для сдачи школьного экзамена знаешь достаточно. – Хетаг сел в кровати и потянул руку, чтобы погладить Нину по животу. – В университет же можно поступить и в следующем году.
– Папа ужасно разозлится! Помоги мне, не могу крючком попасть.
Хетаг потянулся к Нине и, свесившись с кровати, застегнул ее бюстгальтер.
– Оставь это мне. Скажу ему, что было мало времени на подготовку. За год я тебя так натаскаю, что ты даже в Москву поступить сможешь, если захочешь.
Нина застегивала верхние пуговицы рубашки, пока Хетаг надевал штаны. До прихода Заиры Бекоевой им нужно было успеть прибраться и съесть приготовленную еду.
– Я бы хотела поступить в Москву. Так мы могли бы быть вместе, ведь ты точно уедешь. Папа почти каждый день говорит нам о том, какое светлое будущее тебя там ждет.
Хетаг направился в кухню, Нина пошла за ним. Салат с майонезом несколько заветрился, но был вполне съедобным.
– Ты хочешь уехать со мной? – Хетаг старался подбирать слова. – Ты никогда не говорила об этом.
Нина подвинула к Хетагу тарелку с бутербродами и один взяла сама. Мама знала, что она обожает с колбасой и сыром.
– Мы ведь поженимся. Как же нам жить в разных городах? Вот я и подумала, что лучше всего будет мне поступить в Москву.
Хетаг проглотил очередной кусок сухого бутерброда, запивая его давно остывшим бледным сладким чаем. Сахара мать Нины не пожалела. Он аж скрипел на зубах.
– Нам рановато думать о женитьбе. – Хетаг смотрел Нине в глаза, стараясь не пропустить ни единой ее реакции. Лишь сейчас он позволил себе вспомнить, что именно из-за чего-то такого не хотел с ней связываться, уж слишком тихая и непредсказуемая. – Ты так не думаешь?
Нина вместе со стулом чуть отодвинулась от стола и вскинула вверх дрожащий подбородок.
– Но мы спим вместе.
– Да.
– Разве это не значит, что мы поженимся? – Хетаг видел, что Нина старается держаться. Видимо, заранее репетировала этот разговор.
– Нина, ты ведь даже школу еще не окончила…
– До конца года осталось совсем немного, – прервала Хетага Нина. – Скоро я ее окончу и смогу уехать с тобой.
– Да, но…
– Ты что, не хочешь, чтобы я ехала с тобой? – Взгляд Нины стал умоляющим. – Скажи, что это не так, скажи!
– Нина, я просто не думал так далеко наперед. – Хетаг поднял ладони, будто защищаясь от нападения. В уголке рта осталась капля майонеза.
Нина встала и зашагала обратно к себе в комнату. Хетаг последовал за ней, пытаясь остановить ее.
– Нина, ну постой же, Нина!
Нина села на кровать спиной к Хетагу. Ее взгляд был устремлен на угол ковра, торчавший из-под письменного стола. Такой красный и сочный, он казался ей слишком ярким пятном и в ее жизни, и в этой квартире.
– Послушай, Нина, – примирительно продолжил Хетаг, легкими движениями массируя девушке шею, – до моего отъезда еще пара лет. За это время столько всего еще может случиться. Зачем нам говорить об этом сейчас?
Нина скинула с шеи руку Хетага и развернулась к нему вполоборота:
– Но потом я поеду с тобой?
– Конечно поедешь. – Хетаг решил, что сейчас безопаснее согласиться. Позже он придумает, как отделаться от нее.
– А поженимся мы прямо перед твоим отъездом или раньше? – Нина села лицом к Хетагу. – Думаю, можно уже этой осенью. Не будем тянуть со свадьбой, раз мы все равно решили быть вместе? Ты, конечно, не хотел рассказывать о нас, но, поверь, мама с папой будут рады такому жениху. Они оба только о тебе и говорят целыми днями.
Хетаг взял ладони Нины в свои. Большими пальцами он очерчивал круги на ее коже. Белой с тонким голубым узором.
– Мы обязательно поженимся, но спешить не будем. Вдруг ты передумаешь выходить за меня замуж? – Хетаг решил разрядить обстановку. – Променяешь меня на Казбека, который портфель за тобой носит.
– Хетаг! – Нина улыбнулась. – Разве кто-то может заменить мне тебя?
– Я рад, что это невозможно. – Хетаг засмеялся.
Нина обняла его за шею и прильнула к груди, словно пытаясь подтвердить свои слова действием.
– Но мы скажем маме с папой о наших планах?
– Скажем, но потом, хорошо? – Хетаг взял Нину за подбородок и взглянул ей в глаза. Они такие синие. Такие неожиданно темные. – Будет еще время. Ты же веришь мне?
– Верю, – не задумываясь отозвалась Нина.
– Вот и славно. – Хетаг крепко обнял ее. – Большего мне и не нужно.
Нина тонкими пальцами водила по гладко выбритому подбородку Хетага, пока тот раздумывал над тем, что связь с профессорской дочкой была большой ошибкой. Ее ласковое тело было таким приятным и податливым, что ему не хотелось отказываться от него прямо сейчас, но он клятвенно пообещал себе порвать с Ниной не позже июня. Еще пары месяцев ему должно хватить для того, чтобы насытиться этой тихой красотой и окончательно потерять к ней интерес.
Коста Бекоев ребром вилки разделил котлету и закинул половинку в рот вместе с порцией картофельного пюре. Тщательно пережевывая пищу, он слушал отчет Хетага о проведенных расчетах для новой научной статьи.
– На этом все? – спросил профессор, переходя к салату.
– Да, – ответил Хетаг.
Профессор удовлетворенно кивнул:
– Попробуй котлеты. Сегодня они особенно удались.
– Конечно. – Хетаг взялся за вилку и воткнул ее в пышную мякоть.
– Как дела с Ниной? Сдаст экзамены?
– Выпускной точно сдаст. Со вступительным в университет могут быть проблемы.
– Совсем не в меня. – Бекоев пожал плечами.
– Может, ей на филологический поступать? Она говорила, что еще история ей хорошо дается.
Бекоев разгладил рукой скатерть и стряхнул с нее невидимую крошку. Хетаг продолжал есть, пока профессор думал. Дверь в гостиную отворилась, впуская Заиру, балансирующую с огромным блюдом в руках. На нем возвышалась гора свежеиспеченных пирожков с мясом и картошкой.
– С пылу с жару! – торжественно провозгласила Заира, обращаясь скорее к Хетагу, чем к собственному мужу. – Приготовлены по моему фирменному рецепту. Все соседки умоляют им поделиться, а я не даю. Говорю, эту тайну я раскрою лишь моей дочери.
– Повезло ее будущему мужу, – подмигнул Хетаг, схватив один пирожок и тут же вонзив в него зубы. – Однозначно повезло!
– Мы здесь как раз говорим о Нине, – включился профессор Бекоев, также взявший пирожок. – Хетаг считает, что ей больше подошел бы исторический или филологический факультет.
– Но вы разве не решили, что она попробует поступить к вам? – Заира поставила блюдо с пирожками на середину стола и села на свободный стул.
– Хетаг не уверен, что она сдаст вступительные.
– Даже с вашей помощью? – Заира посмотрела на своего любимца, не веря, что он не способен обучить ее дочь.
– Посмотрим. Однако не лучше ли учиться тому, что ей интересно?
Супруги недоумевающе взглянули друг на друга. Разве хоть кто-то учится тому, что ему просто нравится? Каждому ведь известно, что к выбору профессии надо относиться ответственно, а не просто следовать зову сердца: сегодня оно говорит одно, а завтра совершенно иное.
– Я поговорю с Ниной, – заявил профессор. – В остальном все в порядке? Нет ничего такого, о чем стоило бы переживать?
– Нет, – заверил наставника Хетаг.
– Отлично, я знал, что могу на вас положиться. Перейдем тогда к планам на следующий семестр?
– Сначала чай, – прервала их Заира. – Потом все остальное.
Казбек издалека заметил приближавшуюся к подъезду Ольгу, но старался не смотреть на нее слишком долго. Ее аккуратные каблучки цокали по асфальту, отсчитывая секунды неизбежного. Он заставит Хетага что-то делать, даже если разговор будет при Ольге. Казбек знал, что эта невысокая, ладно скроенная девушка – так называемая невеста подлеца. Слежка за Хетагом дала свои плоды – Казбек разведал о нем практически все. Благо люди любят поболтать.
Ольга подошла к подъезду, глянула на Казбека невидящим взглядом и встала недалеко от него. Казбек вытер пот со лба. Он не имел ничего против Ольги, понимая, что та наверняка даже не в курсе, кто такая Нина, но и от своего плана отказаться не мог. Ольга станет свидетельницей сцены, которая разрушит ее иллюзии. Казбек поднялся со скамейки, засунул руки в карманы штанов и уставился на дерево, чтобы не казаться Ольге слишком подозрительным. Весна выдалась теплой, на деревьях уже появились почки, местами даже свежие ростки, заливались птицы. Отчего-то их веселые трели казались Казбеку неуместными, хотя таковым здесь был, скорее, он. Он отчаянно боролся за Нину, хотя она даже не просила о помощи. Казбек поймал на себе косой взгляд Ольги, но проигнорировал его, продолжая делать вид, что столкнулся с ней впервые в жизни. Он не мог понять, почему и Нина, и эта хорошенькая Ольга выбрали Хетага. Что в нем такого манящего? Ладно Ольга, но Нина! Почему она не выбрала его, Казбека?! Разве он был не так умен, как Хетаг? Может, он и не обожал цифры, но его однозначно ждало не менее блестящее будущее. Разве он не любил бы Нину больше всех на свете?! Больше, чем Хетаг и любой другой мужчина на этом свете. Да, возможно, он не так красив, но разве была Нина, его Нина, такой легкомысленной? Выходит, что была. Он простил ее. Он простил ей все. Только ради нее он готов поговорить с этим человеком. Попытаться убедить его взять на себя ответственность. Может, так он вернет Нине голос. «Если же Хетаг откажется, – думал Казбек, – я женюсь на ней сам, даже если Нина останется немой, а отец не простит мне этого никогда».
Показался Хетаг. Казбек издалека узнал его походку. Неспешные уверенные шаги и широко расправленные плечи. Он не шаркал, не горбился, не смотрел вниз. Взгляд только прямо, каждый шаг словно отмерен линейкой, ровный и четкий силуэт. Казбек ненавидел этого человека всем сердцем.
Как только Казбек закрыл за собой дверь, Нина услышала его перешептывания с матерью. Та, видимо, надеялась, что появление школьного товарища должно ее утешить, но все вышло наоборот. Нина сидела в одиночестве на проклятой кровати, где предавалась любви с бросившим ее Хетагом, и беззвучно заливалась слезами. Они катились по чуть пухлым щекам и падали на руки, сжатые в кулаки. Нина смотрела в окно и думала. Думала. Думала. Думала. Что же ей делать? Что ей, такой несчастной, делать? Молчание стало ее внезапным спасением. Оно помогало ей не участвовать в хаосе вокруг и продлить мучительную надежду на спасение. Ну а вдруг что-то придумается? Вдруг Хетаг вернется к ней? Нине не хотелось одним лишь словом лишиться если не любви Хетага, то хотя бы привязанности. Не мог ведь он дать все эти обещания, не веря в них ни секунды? Так не бывает. Нина снова и снова вспоминала каждую встречу с Хетагом, мимолетный взгляд, легкое касание, его теплое дыхание. Не могло все быть ложью, не могло!
Скрипнула старая дверь. Сначала из-за нее показалась рука, а затем появилась вся мать. Заира остановилась в нерешительности, но, быстро собравшись, подошла к дочери и села рядом с ней. Шершавыми от постоянной домашней работы руками она стерла слезы с лица дочери. Нине были неприятны прикосновения. Любые прикосновения. Ей казалось, что так ее насильно пытаются вернуть в другую реальность, где есть звуки, слова и необходимость что-то делать. В ее же мире все замерло, и надежда могла теплиться бесконечно.
– Нина, Ниночка… – Слова матери доносились будто из-за глухой стены, обшитой ватой. Они были плохо различимы. Нине казалось, что она понимает смысл слов, но не могла его ухватить. – Хотя бы поешь. Ты за день только чай с булкой попила. Так нельзя.
Нина молчала.
Булка.
Чай.
Она съела булку?
Нина совершенно не помнила этого. Она пихала в себя еду, принимала душ, словно заведенная, не чувствуя ни вкуса еды, ни температуры воды.
– Подумай хотя бы о ребенке. – Мать коснулась живота Нины. Он был таким же, как обычно. Пока заподозрить беременность Нины было нельзя. Если бы не эта несчастная соседка, подслушавшая ссору в доме Бекоевых, то об этом еще долго было бы неизвестно. Можно было и придумать что-то за это время, зря Коста так кричал. – В чем он виноват?
Нина безучастно посмотрела на мать, а затем на живот. Ей он казался огромным.
– Мы все так за тебя переживаем. – Мать взяла Нину за руки и поцеловала каждую. – Можешь не говорить, кто отец. Мне не важно. Я только хочу, чтобы ты поела, чтобы у тебя все было хорошо, доченька. Съешь это, пожалуйста.
Мать поднесла тарелку давно остывшего супа и стала из ложечки кормить дочь. Как в далеком детстве, когда та плевалась и отворачивалась от любой еды ради забавы.
– Одну ложку, хорошо?
Нина смотрела в глаза матери, словно сквозь пелену. Или, может, это тюль, а сама она стоит за шторами? Нина иногда терялась в мыслях, единственным маяком в ее старом мире был Хетаг. Он оставался там. Значит, и ей нельзя уходить слишком далеко.
– И еще одну.
Нина проглотила вторую ложку бульона. Пелена перед глазами начала расступаться. Почему Хетаг не приходит? Он ее не любит?
– Ниночка, почему ты снова плачешь? Нина! – Мать поставила суп на стол и принялась вытирать слезы дочери тыльной стороной ладони. – Все будет хорошо, родная, все будет хорошо. Верь мне.
Верить? Что-то знакомое. Нине очень хотелось верить.
Хетаг.
Где же Хетаг?
Хетаг взглянул на часы. Не опаздывает. Ольга уже должна ждать у его дома. Надо натянуть улыбку. Ольга приелась, но сейчас крайне неудачное время, чтобы расстаться с ней. Мнимая невеста спасла его от подозрений по поводу связи с Бекоевой. Даже профессор поверил, что Нина спуталась непонятно с кем.
– Как я проморгал свою дочь, Хетаг? Как мы все проморгали?
– Женщины могут быть изворотливы, когда хотят.
– Это так. – Профессор опустил голову на дрожащие от бессилия руки. – Ты прав. Все думаю, может, отец ребенка все же Казбек? Вдруг парнишка просто струсил и не сознается.
Хетаг пожал плечами. Не хотел ввязываться. Зачем выдавать себя, даже если Нина этого не сделала? Девчонка оказалась той еще партизанкой.
Через пару недель профессор окончательно ушел в себя и перестал донимать Хетага своим беспокойством по поводу молчащей дочери. Из-за ее пропавшего голоса и отказа от еды вопрос «Кто отец ее ребенка?» отошел на второй план, что не могло не радовать Хетага.
– Хетаг! – окликнула его Ольга. Она стояла у подъезда и, улыбаясь, махала ему. Хетаг не сразу разглядел Казбека, стоявшего недалеко от нее. Они пару раз встречались у Бекоевых.
Подойдя ближе, Хетаг с ним поздоровался. Он почувствовал напряжение в мышцах. Шея начала ныть. Полубезумный взгляд юнца не обещал ничего хорошего.
– Не ожидал тебя здесь встретить.
– Нам надо поговорить.
– Да, конечно. – Хетаг покосился на Ольгу. – Только давай в другой раз? Мы собирались в кино, не хотелось бы опаздывать.
– Мне плевать, куда ты собирался! – Казбек со всей силы толкнул Хетага.
Хетаг оступился, но не упал. Низкорослый и тщедушный, Казбек не был для него реальной угрозой. Ольга рядом заохала и залепетала: «Что тут происходит? Что вы делаете?» – но парни ее проигнорировали.
– Ты думаешь, что ты самый умный? Что никто ни о чем не догадался? – Казбек снова попытался толкнуть Хетага, но тот увернулся.
Казбек ударил Хетага по лицу, но промазал и всего лишь оцарапал ему щеку.
– Если вы не прекратите, я буду кричать и звать милицию! – пригрозила Ольга.
– Думаешь, я не понял, что это ты опозорил Нину? – Казбек кричал, пытаясь вырваться из хватки Хетага. Тот не давал ему возможности пинать его, но и сам не бил.
Хетаг оттолкнул Казбека подальше. Тот упал на асфальт руками вперед и содрал кожу на ладонях. Кровь смешалась с крупинками грязи. Казбек встал, вытер руки о штаны и обратился к Ольге:
– Твой жених – подонок. Он изменил тебе с Ниной! И сделал ей ребенка.
– Кто такая Нина? – Ольга вперила взгляд в Хетага. Он видел, что она еще сомневается, но готова поверить Казбеку, видя их неуклюжую драку. – Хетаг, кто такая Нина?
Хетаг попытался схватить Ольгу за плечо и успокоить, чтобы она не кричала. Одна из соседок уже смотрела на них из окна второго этажа, совершенно не скрываясь. Она ловила каждое слово и движение этой троицы, чтобы потом разнести всему городу.
– Это дочь профессора Бекоева, я готовил ее к экзаменам. Только и всего. Верь мне.
– И сделал ей ребенка! – крикнул Казбек.
– Замолчи ты! Я знать не знаю, от кого она беременна! Какое мне до нее вообще дело?!
– Хетаг, это правда? То, что он говорит, правда? – Глаза Ольги моментально стали влажными, а губы скривились, предвещая скорую истерику.
– Ольга…
– Конечно правда. Этот подонок сделал ей ребенка и не сознается!
– Хетаг, – произнесла Ольга, всхлипывая и размазывая по лицу тушь. – Что такое, Хетаг?
– Ты должен жениться на Нине. – Казбек снова обращался к Хетагу. – Будь мужчиной и женись на ней. Ты знаешь, что это твой ребенок.
Хетаг выпустил из рук обмякшую Ольгу и направился к Казбеку. Взял того за грудки и приподнял на несколько сантиметров от земли, затем встряхнул и бросил на землю.
– Я не знаю, от кого беременна дочь профессора, и мне плевать, – прошипел Хетаг. – Держись от меня подальше, если хочешь жить.
Хетаг подошел к Ольге, сидевшей на скамье у подъезда. Она закрыла лицо ладонями и безутешно рыдала. Хетаг вздохнул: теперь придется долго убеждать ее в своей невиновности, но ничего, справится, не впервой.
– Что произошло? Может, нужна помощь? – Любопытная соседка подалась из окна. Ей хотелось продолжения спектакля, который оказался слишком коротким. Лишь на один акт.
– Нет! – крикнул Хетаг, поднимая Ольгу со скамьи.
– Хетаг, почему ты так со мной? За что? Зачем ты это сделал?
Ольга продолжала плакать и трястись. Сколько можно лить слезы? Хетаг пытался не выказывать раздражения.
– Пойдем, ты умоешься. Тебе надо успокоиться.
– Хета-а-аг… – продолжала всхлипывать Ольга.
– Пойдем, Оля, пойдем.
Оглянувшись, Хетаг увидел, что Казбека уже нет во дворе. Чертов идиот! И зачем он устроил этот цирк?
– Я женюсь на Нине. – Голос Казбека заставил Заиру отвести взгляд от спящей дочери. Та, обняв подушку, спала уже десятый час, несмотря на то что был день.
Заира подала рукой знак Казбеку выйти из комнаты. Оказавшись в небольшой кухне, где на плите варился суп – аромат овощей и баранины заполнил все пространство вокруг, – Казбек продолжил:
– Я хочу жениться на Нине. Поговорите с профессором. Пусть он даст согласие.
Заира прикрыла рот рукой в недоумении. Потом отвела ее от лица и обхватила себя обеими руками за локти.
– Зачем же тебе это, Казбек? Родители не позволят.
Казбек прочистил горло и проговорил, словно скороговорку, заранее подготовленную и отрепетированную речь:
– Я люблю Нину почти всю свою жизнь. Мне не важно, от кого ребенок. Он будет моим. И мне также не важно, что скажут мои родители. Даже если они будут против, я все равно женюсь на Нине. Мне лишь нужно ваше согласие. Поговорите с профессором, прошу. Мы можем пожениться как можно скорее и сказать, что я отец будущего ребенка.
Сердце у Заиры забилось чаще, лицо просветлело.
– Ты бы и правда сделал это, Казбек?
– Не сделал бы, а сделаю, – уверил он ее. – Если профессор разрешит, я женюсь на ней.
– Как же институт?
– Я все уже продумал. Поступлю в следующем году, а пока буду работать. В армию меня все равно не возьмут, не годен. С ребенком тоже стану помогать, я многое умею. Младшему брату вон сколько пеленок поменял.
Расчувствовавшаяся Заира бросилась на шею Казбеку и расплакалась. Ей казалось, что она всегда была несправедлива к этому некрасивому мальчику. А в итоге именно он готов помочь в их беде. Хетаг же давно не приходил к ним, все ссылался на занятость на новой работе, да и Коста теперь со всеми видится в университете.
– Значит, вы с ним поговорите?
– Поговорю, Казбек, поговорю. – Заира утирала слезы. – Только ты еще раз подумай. Не так уж это и просто принять чужого ребенка.
– Я уже давно все обдумал. – Голос Казбека звучал твердо. – Я женюсь на Нине.
Заира всхлипнула, кивая ему.
Не такой уж он и некрасивый. Да и кому нужен муж-красавец? Муж должен быть работящим да толковым, чтобы дети были сыты и обуты. Остальное приложится. Обязательно приложится. Пусть всем сплетницам назло Нина, ее Нина, будет счастлива.
Нина смотрела на свой выпирающий живот в зеркало. Он был обтянут желтым платьем. Этот цвет подчеркивал ее бледность и болезненность. Но мама сказала, что он ей идет. Нина ответила кивком. Точно так же она сделала, когда отец спросил, выйдет ли она за Казбека. Большего от нее и не ждали. Просто кивок. Даже моложавая женщина, торжественно читавшая речь в ЗАГСе, приняла кивок и невнятный звук, вылетевший из ее рта, за согласие быть женой Казбека, смириться со своей участью и проститься с детством и былой глупостью.
Живот продолжал смотреть на Нину, а Нина на него. В соседней комнате отец, мать и Казбек делано веселились, сидя за скромным праздничным столом. Нину же отпустили немного отдохнуть. Да и кому охота, Нина это понимала, сидеть с ней в тишине. Заставить себя произнести хоть слово она все еще не могла, но в реальность со звуками и исчезнувшим Хетагом она возвращалась все чаще. Там всегда было холодно. Неуютно. Обдавало ветром. Но разум толкал ее в этот недобрый мир, противясь ее желанию находиться в вечном вакууме.
«Пусть выходит за Казбека. Все равно других вариантов уже нет», – звучали в голове Нины разговоры родных. За несколько месяцев ее немоты они словно забыли о том, что, лишившись голоса, она не стала глухой. Хотя она не всегда могла разобрать сказанные ей слова. Порой они догоняли ее спустя время, словно память записывала все на пленку и затем проигрывала в нужный момент, чтобы вывести Нину из забытья.
«Он даже не отец ребенка».
«Разве сейчас это важно? Какая вообще разница, кто его отец?! Важно, что будет с ним и Ниной».
Голоса в голове стихли и растворились в сизой дымке, которую в последнее время Нина видела вокруг себя. Еще немного – и она сама станет ее частью. Такой же бесплотной и еле ощутимой. Туман снова окутывал Нину. Он превращался в белый песок у нее под ногами. Сначала это были раздражающие крупинки между пальцами – их тут же хотелось стряхнуть. Затем песок добрался до икр. Он поднимался все выше, забивался в ноздри и мешал дышать. Нина схватилась за горло. Ее бросило в пот. Ноги дрожали, колени подгибались. Нина убрала руки от горла и стала размахивать ими, как обезумевшая в полете птица. Она издавала странные хрипы, которые были слишком тихими, чтобы их услышали в соседней комнате. Нина опустилась на колени, оперлась руками о край железной кровати и попыталась дышать ровнее. Вышло не сразу. Живот стремился вниз, поясницу стягивало, а рот и ноздри были будто забиты чем-то липким, наподобие ненавистного киселя.
«Воздух…
Где воздух?
Воздух…
Задыхаюсь. Я задыхаюсь». Единственные мысли Нины были лишь о недостатке кислорода.
Вдруг ее отпустило. Туман рассеялся. Стало легче дышать. С каждым вдохом Нина чувствовала, что жизнь наполняет ее. Она легла на ковер, положив голову на край кровати. Руки бессильно болтались и казались еще бледнее на фоне бордового полотна.
Толчок.
Еще один.
Нина чувствовала пинки ребенка.
Они были и раньше. Наверняка были. Нине все было безразлично, она не помнила их. Сейчас она ощутила ЕГО.
Ребенок.
Он хочет жить.
Профессор сидел в кабинете. Еще несколько месяцев назад его жизнь казалась такой устроенной. Как же так вышло, что все переменилось? В какой момент он так увлекся будущим успехом и славой, что совершенно позабыл о дочери?
Он держал в руках одну из немногочисленных ее детских фотографий. Нина с косами, перетянутыми толстыми лентами, улыбается беззубым ртом. Первоклассница. Чудесный ребенок. Всегда такая тихая и послушная, она ни разу не заставила его беспокоиться. Получается, он совсем не знал свою дочь.
Коста с трудом поднялся из своего глубокого кресла и направился в комнату дочери. Отворив дверь, он увидел, что та спит. Нина спала целыми днями. У ее кровати он постарался, не задев дочь, сесть на край матраса. Нина даже не шелохнулась. Коста удивлялся тому, что во сне ее лицо совершенно такое же, как было раньше. Детское. Умиротворенное. Даже счастливое. В моменты бодрствования оно становится мрачным, острым и как будто даже полупрозрачным. Словно Нина все свои силы отдает тому, кто растет в ней и становится больше с каждым днем. Коста не мог заставить себя смотреть на живот Нины. Его тут же начинала охватывать ярость, кулаки сжимались, вздувались вены на руках и на лбу. Чтобы себя успокоить, Коста посмотрел на письменный стол дочери. Там под горой учебников и тетрадей он заметил альбом для рисования. Вытянул его резким движением, не разрушив композиции над ним, и стал переворачивать лист за листом.
Карандашные рисунки. Собака. В левом верхнем углу стоит подпись: «Каштанка».
Следующий лист. Снова собака. Уже другая. Большая и пушистая.
Еще один лист. Конь. Вороной.
Косте думалось, почему он так мучил дочь математикой. Она могла бы рисовать, учить историю, языки – или что она там хотела. Да что угодно, лишь бы не лежала молча часами.
Лист. Портрет. Наверное, одноклассница.
Лист. Еще один портрет.
И вновь портрет.
Набросок лица.
Портрет.
Портрет.
Портрет.
Портрет Хетага. Хетаг. Хетаг. Везде Хетаг.
С каждой переворачиваемой страницей сердце Косты Бекоева билось все сильнее, а глаза наливались кровью. Его частое дыхание стало громким, но все так же неслышным для дочери, пребывающей во сне.
Профессор схватился за грудь. Он сжал рукой белую рубашку. После недолгой борьбы профессор Бекоев упал на пол, свалив за собой несколько учебников по геометрии и математике, – он отчаянно пытался найти опору. Нину шум не разбудил.
Коста Бекоев готовился к вступительным экзаменам в математическую школу. Все вокруг говорили ему, что математика – его наука, но Коста был не из тех, кто полагался лишь на талант и удачу. Он корпел над учебниками, решая задачу за задачей, не пропуская ни одной даже, казалось бы, самой легкой. Надо решить все, и точка. Бабушка без конца повторяла, что он пошел в деда.
Коста никогда не видел его, но знал, что назван в его честь. Вместе с именем ему достался дар видеть в цифрах больше, чем крючки, и желание посвятить себя науке.
– Мой головастик, – шутила мать, когда он зарывался в учебники и откладывал ужин. – Не убегут от тебя твои задачи.
– Оставь его, Нина. – Бабушка всегда была на стороне внука. – Твой отец был такой же. Это у них в крови.
– А мой отец? Он тоже любил математику?
– Казбек? – Бабушка подвинула к Косте тарелку с горячими, только со сковороды, пирожками. – Нет, тот был совершенно другой, упокой Господь его душу. Отличник, но без особой тяги к точным наукам. Хотел быть врачом.
– И наверняка был бы очень хорошим, – добавила Нина.
– Только не суждено было. – Бабушка погладила внука по голове, откидывая со лба назад его вьющиеся волосы. – Важно, что любишь ты. Любишь математику – значит и мы ее любим.
– Ну ба-а-а…
– Так! Любишь математику?
– Люблю.
– Значит, поступишь! Даже не сомневайся! А от еды отказываться нельзя, она – пища для ума.
– Так точно, капитан! – Коста отсалютовал бабушке Заире.
У той на секунду перехватило дыхание.
Мир замер.
Затем снова ожил.
– Завтра пойдем в кино? Новый фильм выходит. – Коста коснулся плеча бабушки.
– Пойдем.
– Но сначала доешь пирожки, – произнесла Нина, наконец поставив ветки сирени в вазу.
– Доем, – согласился Коста. – Но расскажи мне больше о папе.
– Расскажу, Коста, расскажу.
Магомед любил смотреть, как местная детвора играет на улице. Смеясь и крича, они обегали деревья в попытках не попасться друг другу. Темные длинные косы девочек сверкали то тут, то там.
Магомеду вспомнилось собственное детство. Оно тоже было довольно веселым, хоть и полным хлопот со скотиной. Иначе у деревенских не бывает. Мальчишкой он помогал отцу, выводившему стадо баранов на гору близ селения. Прохаживая десятки тысяч шагов по склонам, заросшим мятой и чабрецом, юный горец всматривался в небо. Каждый раз в его синеве он надеялся увидеть орла. Иногда ему везло: орел пролетал так низко, что его можно было рассмотреть. Перья птицы, казавшиеся острыми клиньями, завораживали маленького Магомеда. Он мечтал, что однажды вырастет и станет не пастухом, как его отец, а мастером, кующим стальные ножи.
Когда же он окончил школу, тут же уехал в город поступать на агронома. В то время в Союзе специалисты по земледелию были нужны везде. Мечта ковать кинжалы осталась мечтой, напоминавшей о детстве. В институте Магомед познакомился со своей будущей женой. Она училась с ним в одной группе и была первой красавицей факультета. Ее черной косе завидовали девушки, а мужчины без особой надежды с восхищением смотрели ей вслед.
Мадина, с ранних лет слышавшая угрозы от поклонников выкрасть ее, ко всеобщему удивлению, выбрала неказистого Магомеда. Тот был щуплым, небольшого роста и с щербатой улыбкой. Статная Мадина рядом с ним казалась царицей, снизошедшей до простолюдина. Когда же подруги, ошеломленные поступком первой красавицы, интересовались, что та нашла в этом некрасивом человеке, Мадина хитро улыбалась и отвечала:
– Он единственный, кому действительно нужна именно я.
Быстро справив свадьбу, Магомед и Мадина, полные надежд, не особо обращали внимание на то, что происходит вокруг. Тем временем огромная страна раскалывалась на части. Судьбы людей менялись за считаные дни, а профессия Магомеда и Мадины внезапно оказалась не самой нужной в новом мире. Беременная первенцем молодая женщина переживала о том, как они с мужем его прокормят.
– Я со всем разберусь, – успокаивал жену Магомед. – Не думай ни о чем, кроме ребенка.
Так Магомед, едва успевший получить диплом, ни дня по профессии не проработал. Он переходил с места на место, то пробуя себя в качестве каменщика, то маляра, а бывало, и грузчика. Не жалуясь на судьбу, супруги пережили самые тяжелые времена, умудрившись при этом завести еще двоих детей. Когда старшему стукнуло двадцать, их семья уже считалась зажиточной. Им принадлежало несколько фур, на которых они развозили фрукты и овощи по всему региону.
– Правильный выбор все же сделала Мадина, – шептались бывшие однокурсницы. – Магомед все для семьи делает, такого работягу еще поискать надо.
Мадина, никогда не сомневавшаяся в муже, лишь продолжала хитро улыбаться. Годы могли бы течь, как спокойная река, не беспокоя невзгодами эту семью, но судьбой было уготовано иное. На двадцать втором году совместной жизни с ними случилась беда.
Магомед, всегда аккуратно водивший свою фуру, в очередное утро выезжал из гаража и не заметил маленькую девочку. Та пыталась догнать любимый синий мяч и выбежала на дорогу в самый неподходящий момент. Крики ее матери до сих пор снились Магомеду.
Потом были разбирательства и суд. И закон, и соседи признавали, что в случившемся не было вины мужчины.
– Трагическая случайность. – Люди опускали глаза и говорили об этом тихо, боясь накликать беду и на себя.
Родители девочки Магомеда не обвиняли, но и общаться с ним не могли. Каждый раз, случайно встречаясь с ним на улице, они отводили взгляд.
Магомед, считавший себя правоверным мусульманином, решился на шаг, о котором после много жалел. Он попытался повеситься, чтобы больше никогда не слышать крики убитой горем женщины. Средний сын, к счастью, в тот день рано вернулся домой и вовремя вытащил отца из петли. После того случая родные несколько месяцев по очереди следили за Магомедом, боясь, что он снова попытается покинуть бренный мир. Мадина брала руки мужа в свои и пыталась убедить его, что он ни в чем не виноват.
– Значит, так было предначертано. – Она ласково смотрела на него.
– Предначертано… – повторил Магомед, едва шевеля губами, его взгляд оставался пустым.
Спустя год после трагедии Магомед не пришел в себя. Он ходил из угла в угол, сцепив руки за спиной. Ногти впивались в кожу, даря успокоение. Его голова была уже седа, а глаза потускнели. Старшему сыну пришлось бросить университет и взяться за отцовские дела, чтобы прокормить семью. Магомед не хотел никуда выходить, видеть гостей, слышать о том, что творится за забором. Все его дни были посвящены молитвам и сожалению о случившемся. Так могло бы продолжаться вечность, если бы одним летним днем жена и дети не уговорили Магомеда наконец выйти на улицу и пройтись с ними до рынка. Едва мужчина ступил за порог, как заметил играющую ребятню. Соседский мальчуган готовился ударить по мячу, но застыл, увидев Магомеда. Для детей с их улицы он стал чуть ли не привидением – о нем все знали, но его давно никто не видел.
– Они смотрят на меня, – прошептал Магомед.
– Это просто дети. – Сын старался быть с ним немногословным.
– Я не хочу никуда идти. – Магомед развернулся.
В тот же день семья решила переехать из этого дома туда, где Магомеду ничего не напомнит о случившемся. Соседям не рассказывали об этом до последнего дня.
Теплым осенним днем Магомед наблюдал за детьми на улице и ждал, пока в фуру загрузят последние коробки, в которые была собрана его жизнь. Мальчишки гоняли в мяч в опасной близости от тронувшейся машины. Сердце Магомеда пропустило удар.
В одном из роддомов Орджоникидзе с разницей в пятнадцать минут родились Алан и Алана, возвестив о своем появлении громким криком. Через несколько дней родители увезли их домой. И хотя в роддоме пути детей не пересеклись, однажды судьба столкнет их снова. До этой встречи оставалось четырнадцать лет, девять месяцев, двадцать два дня, сорок семь минут и три секунды.
В то время, пока Алан корпел над учебниками, за несколько десятков километров от него в бабушкином саду возилась рассерженная Алана. Уже который день подряд она снова и снова высаживала маки. Один алый цветок сменял другой, но что-то с ними было неладно. От злости девочка выкорчевала растение и бросила как можно дальше от себя. Неужели противный соседский мальчик был прав и цветы не будут расти?
За пару дней до этого Алана впервые в жизни увидела маки. Вполне вероятно, что раньше она их просто не замечала, ведь в пять лет трудно остановить внимание на чем-то одном. Маки принес отец из очередного похода в горы за грибами. Грибы Алана тоже любила, но маки завоевали ее сердце. Ярко-красные цветки с черными глазками посередине уставились на нее, словно живые.
– Что же мы будем с ними со всеми делать? – Мать Аланы явно не так любила цветы, как ее дочь. – У нас столько ваз нет.
– А мы им придумаем новое место для жизни, – смеялся отец Аланы из ванной.
Ледяная вода наполняла голубую ванную и освежала пространство вокруг. Пламенные бутоны стали еще пышнее под водой, словно в благодарность за подаренный им новый дом. Подержав какое-то время цветы в воде, отец с матерью принялись расставлять багряные охапки по дому, а маленькая Алана наблюдала за ними. В следующий раз она с таким же восторгом будет слушать арию мадам Баттерфляй, но то будет совершенно другая история. Пока же Алана решила посадить прекрасные цветы в бабушкином саду, чтобы вечно любоваться ими.
– Не получается! – Алана швырнула горсть земли на красные лепестки мака. Словно похоронила его, как и свою идею с посадкой. Алана встала с земли и отряхнулась. – Не буду больше играть с цветами.
– А обедать будешь? – Мать Аланы наблюдала за дочерью, сидя на грубо сколоченной скамейке. Ее голые ступни утопали в траве. Подол легкого платья едва касался загорелых коленей. Рядом на скамейке стояла корзинка со сдобными булками с изюмом. Алана, в отличие от матери, изюм терпеть не могла, оттого совершенно была равнодушна к выпечке.
– Нет. – Алана скрестила руки на груди и насупилась. – Хочу домой.
Мать притянула ее к себе и обняла. Алана уткнулась ей в грудь и горько зарыдала. Сказалось разочарование нескольких дней. Она пыталась посадить цветы, у которых даже нет корней. Вытирая слезы ослабевшей рукой, Алана размазывала грязь по лицу. Глаза защипало. Она терла их одной рукой, пока мать отводила другую от ее лица.
– Не надо, Алана. – Мать журила девочку не слишком грозно. – Только хуже сделаешь. Дай посмотрю, что с глазом.
Алана запрокинула голову и оттянула пальцем правое веко. Мать нагнулась к ней и стала легонько дуть в глаз.
– Прошло?
– Да.
– Тогда не чеши больше. Разотрешь себе так, что совсем опухнет.
– И что тогда будет? Я ослепну?
Мать недоуменно посмотрела на дочь:
– С чего ты это взяла?
– Бабушка Соны так говорит.
Напряженные плечи матери расслабились. Она снова обняла дочь и расцеловала ее в обе щеки:
– Она просто пошутила.
– Точно?
– Точно, Алана. Точно, мой цветочек.
Алана верила взрослым, хотя они ей постоянно что-то предрекали. «Сиди прямо, а то горбуньей будешь». «Молчи, когда ешь, а то подавишься». «Дай вырвать зуб, а то замуж никогда не выйдешь». Ее собственная бабушка любила говорить ей:
– Зубы хорошие – выйдешь замуж; плохие – останешься старой девой.
Бабушка строго смотрела на Алану своим белесым глазом и пыталась шершавыми пальцами оттянуть ей нижнюю губу. Кто такие старые девы, Алана понятия не имела, но знала, что выйти замуж важно. Но разве нужно для этого терпеть боль? Алана хныкала и гримасничала, цепляясь пальцами за бабушкин разноцветный передник.
– Открой рот, – настаивала бабушка. – Один рывок, и все. Ты даже не заметишь.
Алана продолжала сжимать губы. Почему взрослые так хотели вытащить ее шатающийся зуб – было совершенно неясно. Вот ей он ни разу не мешал. Подумаешь, нельзя хлеб кусать, чтобы зуб в нем не остался. Алана к любой выпечке была абсолютно равнодушна.
– Слышала меня? Замуж не выйдешь. – Бабушка протянула последнее слово, многозначительно смотря на непослушную внучку.
– Не хочу замуж. Не хочу замуж. Не хочу замуж, – повторяла Алана, пока бабушка не выпустила ее из рук. Ну что поделать, раз эта упрямица не дается. Пусть родители сами с ее зубом разбираются. Глядишь, через пару дней сам выпадет.
Так и вышло.
Алана запрокидывала себе в рот очередную пригоршню вишен. Вместе с косточками она сплюнула на ладонь и злополучный зуб.
Алан тыкал веткой в муравейник.
– Да не так надо, – скомандовал друг из соседнего дома. – Дай сюда.
Он забрал небольшую ветку у Алана и вонзил ее в горку земли прямо посередине.
– Сейчас вытащим, и ветка будет сладкая, дедушка сказал. – Мальчик пересказал слова деда. – Каждый по очереди сможет облизать.
Трое мальчишек зачарованно смотрели на то, как расползаются вокруг муравьи, пока их четвертый товарищ неподвижно стоял с веткой в руках.
– Когда уже? – не выдержал трехминутного молчания самый младший. – Меня мама совсем скоро на обед позовет.
Тощий Георгий вытянул ветку из муравейника и стал ее осматривать. Казалось, с ней ничего не произошло. Он протянул ветку Алану:
– Оближи.
– Почему сразу я? – Алан смотрел на ветку с недоверием. Ему казалось, что они занимаются ерундой, но не хотел говорить об этом вслух. – Твоя идея была, ты и пробуй.
– Давай ты? – обратился Георгий к круглощекому Васо, который был его двоюродным братом и никогда не отказывался попробовать что-то новое. – Ты же любишь сладкое.
Васо принял ветку из рук Георгия и принялся ее облизывать. Раз. Второй. Третий.
– Ну? – не выдержал Георгий.
– Ничего, – ответил Васо и лизнул ветку еще раз.
– Тогда почему продолжаешь? – Георгий решил, что Васо просто не захотел с ними делиться.
– Хотел понять, могло ли с первого раза не получиться.
– Врешь ты все, – сказал Георгий и грубо выхватил ветку. – Съел весь муравьиный сахар и ничего нам не оставил.
Добродушный Васо никогда ни с кем не спорил. Не стал он делать этого и сейчас. Лишь отошел от муравейника, чтобы его обитатели не ползали по его ногам.
– Сейчас еще попробуем, – сказал Георгий и осторожно опустил ветку в сердце муравейника.
– Я не хочу пробовать, – сказал Алан, чувствуя, как что-то ползет по его левой ноге. Он взглянул вниз и оттряхнул с себя муравьев, потом сделал шаг к Васо.
– Сам попробую, – произнес Георгий, садясь на корточки. Он хотел понять, как же ветка становится сладкой и возможно ли это вообще.
Его друзья стояли молча и просто ждали, когда можно будет вернуться к футболу. Эксперименты юного натуралиста Георгия были для них скучны. Но играть вдвоем им тоже было скучно, так что они дожидались остальных.
– Думаю, уже можно вытаскивать, – сказал Алан.
Георгий кивнул и вытянул ветку из муравейника прямиком себе в рот. Он облизывал ее не меньше минуты.
– Ничего, – разочарованно протянул он, кинув ветку. Та зацепилась за куст сирени. – Наверное, дедушка что-то не так запомнил. Мама говорит, что в последнее время он стал многое забывать.
– Не расстраивайся, можем попробовать завтра.
– Пойдемте лучше играть в футбол, – подал голос Васо. – Вечером мама сделает бутерброд с маслом и сахаром. Он точно вкуснее, чем палка.
Мальчики поплелись в сторону дома, где жил Алан. Там каждый день после школы они, глотая пыль и получая ссадины от жесткой игры, перекидывались мячом. Им-то все было в радость, а вот соседка Алана с первого этажа боялась, что ей разобьют окна, и каждый раз ругалась с родителями мальчишек. Хотя периодически казалось, что мяч летит прямо в окно, этого не случилось еще ни разу.
– Снова пришли хулиганить? – подала голос тетя Люся. Алан вздрогнул. Из-за ругани тети Люси их игра откладывалась не меньше чем на полчаса, а они и без того кучу времени потратили на муравейник. Эх, день не задался с самого начала!
– Мы хотим поиграть в футбол, – как всегда, говорил бесстрашный Георгий. Алану иногда казалось, что тому все нипочем. Он решался на самые невиданные авантюры, а после подбивал на них и остальных.
– Не сегодня, Георгий, – оборвала его тетя Люся, замахиваясь тряпкой на ребятню. Эта желто-серая мокрая тряпка – отрезок простыни или полотенца – пахла рыбой. Алан поморщил нос.
– Мы совсем немного, тетя Люся, – не сдавался Георгий, пока Алан уже мысленно шел домой, а Васо думал о бутербродах с маслом и сахаром.
Тетя Люся подалась чуть вперед, опершись грудью о подоконник.
– Вы что, не знаете? У Бекоевых горе, – прошептала она, оглядываясь по сторонам. – Им надо побыть в тишине, а тут вы. Идите отсюда. Обойдетесь один день без футбола.
Мальчики переглянулись между собой. Бекоевых все знали, но ни о каком горе не слышали. Если бы в их доме кто-то умер, то уж точно родители пошли бы к тем на поминки. Родители же у всех были еще на работе.
– Что за горе? – спросил Алан без особого интереса, но чувствуя нестерпимое желание поскорее закончить перебранку и отправиться домой.
– Мал еще, чтобы знать, – отрезала тетя Люся и снова махнула тряпкой и попала Алану по носу. Мальчика чуть не стошнило. Скрючившись, он отошел подальше. – Правильно, иди отсюда. И вы все уходите. Кыш-кыш!
Мальчики, бубня что-то под нос, для вида сопротивлялись еще с минуту, а после все вместе ушли во двор к Васо. Там уже были девочки из класса Алана, которые вместо игры в резиночку или прыжков через скакалку собрались в небольшой кружок и что-то бурно обсуждали. Их лица были красными, а глаза влажными. Самая говорливая периодически прикрывала рот рукой, как будто слова вылетали против ее воли. Заметив мальчишек, девочки замолчали и не пожелали рассказать, о чем шушукались. Но уже к вечеру того дня новость знали все, даже если не до конца понимали ее значение, как десятилетний Алан. Нина, дочь профессора Бекоева, была беременна. Беременна и не замужем.
– Какой стыд! – шепталась мама Алана со своей сестрой, сидя рядом с сыном, делавшим уроки. – Никто такого не ожидал. Внебрачный ребенок…
Сестра ей ничего не отвечала, просто качала головой, соглашаясь с ее словами и одобряя недоумение добропорядочной осетинки. Алан же сидел тихо, делая вид, что пишет сочинение. Сам же задавался вопросом: «Что такое внебрачный ребенок?» – но спросить не решался.
Распад Союза пришел в семью Аланы не с новостями, что передавали по телевидению, и не с новыми речами о демократии, а с разводом родителей. Они ссорились по любому поводу и конце концов разругались окончательно. Отец говорил, что мать совсем дурная, а та кричала, что он ей изменяет и не имеет ни гроша за душой. Как бы то ни было, они довольно быстро разъехались. С появлением нового государства каждый из них начал жизнь с чистого листа. Горные маки, привозимые отцом, брак, увы, не спасли.
Алана вместе с матерью перебрались в хрущевку к бабушке, которая после смерти деда уже пару лет жила одна. Отец поначалу жил в старой квартире, а через какое-то время укатил в Москву, где, к удивлению многочисленной родни, всегда считавшей его бесполезным, наладил собственный бизнес. Модное слово, которое Алана пробовала на вкус с таким же интересом, как и появившиеся на прилавках сухие смеси для приготовления лимонада.
Новая жизнь с матерью была почти такой же, как прежде, если не считать смены школы. Мать настаивала, что школа должна быть рядом с домом и нет никакой необходимости ездить на другой конец города в старую.
Там-то спустя четырнадцать лет, девять месяцев, двадцать два дня, сорок семь минут, три секунды и встретились Алана и Алан. Алана влюбилась в него с первого взгляда. Она стояла на школьной линейке в строю восьмиклассников и смотрела на ребят напротив, где в первом ряду красовался высоченный и уже раздавшийся в плечах Алан.
– Это Алан из восьмого «А», – прошептала на ухо Алане незнакомая девочка с бледным лицом, усеянным мелкими прыщиками. – А я Катя, кстати.
Алана покраснела. Она хотела чем-то скрыть это; стянув с плеч рюкзак, начала что-то в нем искать. Ей нужно отвлечься. Неужели она разглядывала этого Алана в упор?
– Ты математику хорошо знаешь? – Катя явно не собиралась прекращать диалог.
Алана нащупала платок. Вынув из глубин рюкзака, она поднесла его к лицу. Быть новенькой Алане совершенно не нравилось.
– Не на отлично, – проговорила она, не глядя Кате в глаза, – но тройки не получала.
– О, это замечательно! – еще больше оживилась Катя. – Можешь сесть со мной за одну парту. Я тебя со всеми познакомлю и все здесь покажу. С Аланом тоже познакомлю, это мой сосед.
Из-за волнения у Аланы зачесалась пятка. Ей хотелось поскорее скинуть туфли.
– Да я ни на кого-то конкретного не смотрела, – нашлась Алана. – Даже толком не понимаю, что за Алан.
– Да брось ты! – Катя легонько толкнула девочку плечом. Глаза ее игриво сверкали. Только сейчас Алана заметила на ресницах Кати тушь и испытала легкий укол зависти. Алане мама краситься не разрешала. – Все девчонки в него влюблены. Ты скоро обязательно поймешь, о ком я.
Катя захохотала, но строгий взгляд классной руководительницы быстро успокоил ее. Учительница сжала губы, густо накрашенные розовой помадой, и погрозила новым подругам пальцем. Как только учительница отвернулась, Катя снова принялась болтать:
– Не обращай на нее внимания. Классная только выглядит злой, на самом деле она очень добрая.
Алана не знала, что ответить. Только чувствовала, что зуд в ноге становится совершенно нестерпимым. Она попыталась аккуратно снять туфлю и незаметно почесать пятку о другую ногу. Лишь бы никто не смотрел. Как же стыдно!
– У Алана мама учительница, кстати. – Катя не замолкала ни на секунду, продолжая вываливать на Алану информацию обо всех, кого вспоминала. Между тем худощавый парень с первоклассницей на плечах вышел на крыльцо школы. После торжественной речи директора зазвенел первый школьный звонок. Звон был таким же настойчивым, как зуд, который теперь начался у Аланы за ухом.
Алан сидел за первой партой и смотрел на зеленую доску. На ней белым мелом огромными буквами было написано: «С праздником 1 сентября!» В одном кабинете собрали оба восьмых класса. Мест на всех не хватало, поэтому некоторые ученики пытались усесться вдвоем на одном стуле. Учительница постучала указкой по столу, призывая расшумевшихся детей к тишине. Рядом с ней стояла новенькая девочка, сложив руки в замке перед собой. Прочистив горло, Клавдия Петровна обратилась к классу:
– Это Алана. Она перешла к нам из другой школы и совсем никого здесь не знает. Давайте покажем ей, как у нас все устроено.
Алан заметил, что новенькая скрестила ноги и глазами уткнулась в пол. Ее длинная коса свисала спереди и на солнце отливала красным цветом. Ногти были обгрызенными и выглядели чужими на ее длинных ровных пальцах. Пока Клавдия Петровна говорила, девочка периодически поглядывала в окно. Поймать ее взгляд никак не удавалось. «Тихоня», – мысленно вынес вердикт Алан. Такие ему не нравились. «Жаль, – думал он, – красивая ведь».
– Алана, подсядь к кому-нибудь, кто один на стуле. Мы переходим к классному часу.
Пока Клавдия Петровна наставляла ребят на будущий год, по традиции рассказывая о том, какой он важный (собственно, как все предыдущие и будущие), Алана искала место на последних рядах, где она уже заприметила болтливую Катю. Самый безопасный вариант. Алан проводил новенькую взглядом, еще раз с сожалением отмечая, какая же она зажатая. Он не поменял мнения о ней и через год. Алан встречал ее в коридорах всегда с одной и той же одноклассницей Катей, которую все считали легкомысленной и бестолковой. Алан не мог понять, что связывало двух таких разных девчонок.
Через какое-то время Алана вовсе исчезла, и Алан совершенно ее позабыл.
Спустя год после развода родители решили, что Алане лучше переехать в Москву. Там и школы получше, да и поступление в университет не за горами. Сначала Алана поживет у отца, а потом он найдет им с матерью квартиру и будет платить за нее, пока бывшая жена не найдет работу. Алана, поставленная перед фактом, сутками умоляла никуда ее не отправлять.
– Мне и здесь хорошо, – плакала она на коленях у бабушки. – Пожалуйста, поговори с мамой. Я не хочу уезжать.
Бабушка ласково гладила Алану по голове и вытирала ей слезы:
– Она тебе лучшего хочет. Подожди, через пару лет сама сюда возвращаться не захочешь.
– Я никогда от дома не откажусь, – продолжала плакать Алана, почти смирившись с судьбой.
– Дом там, где твои родные. Значит, теперь у тебя будет новый дом, – наставляла бабушка, хотя и сама была не рада вновь остаться одна. Но что поделать, молодежи в большом городе всегда лучше. – Да и где здесь работать после школы?
Алана сопротивлялась, как могла, но воля родителей была сильней. И очередное первое сентября она снова встречала в новой школе. На этот раз московской. На торжественной линейке в ряд стояли ее будущие одноклассники. Светлокожие и светлоглазые, с волосами от темно-русого до пепельного блонда. Алана впервые почувствовала себя по-настоящему чужой. Касаясь кончиками пальцев небольшой горбинки на носу, она с удивлением отмечала, что у ребят вокруг ее не было. Совсем скоро одноклассники тоже обратили на это внимание.
«Чурка», «чурбанка», «чернь», «чернота», «черномазая», «чумазая» и другие обзывательства теперь были ее именами. В первые три месяца учебы в новой школе Аланой ее звали только учителя.
– Время подумать о том, куда ты будешь поступать, – говорила Алану мать. – Нужно узнать о вступительных экзаменах и нанять репетитора.
– Я пока еще не определился, – отвечал ей Алан, зная, что актерский факультет она никогда в жизни не одобрит.
Его мать, выросшая в семье медиков, людей творческих профессий считала ненадежными и глупыми. Понятное дело, есть артисты, но они живут в Москве и, говорят, ведут разгульный образ жизни. Для нее артист был просто живой марионеткой, которую она видела на сцене и о которой тут же забывала, как только выходила из театра. Когда однажды Алан попытался заговорить о театральном кружке, она состроила кислую мину и напомнила ему, что он мужчина, а им такие глупости не положены. Кто будет кормить семью? Отец и вовсе расхохотался, решив, что сын просто удачно пошутил.
– Ты всегда можешь поступить в медицинский. Ты же помнишь об этом? – Мать Алана мечтательно вскинула руки к небу. – Ты бы стал уже третьим поколением врачей в нашей семье. Целая династия!
Алан этих разговоров не выносил, но знал, что от них никуда не деться. Нужно было просто молчать и слушать.
– Да, мам, – отступил Алан. – Я в кино с друзьями. Дашь денег?
Мать потянулась за кошельком.
– Не забывай думать и об учебе. Она сама собой не займется.
– Помню, мам, помню.
Чмокнув мать в щеку, Алан тут же выскочил из дома. Подальше от разговоров про учебу, поступление и экзамены. Впереди был киносеанс с Олей. Он взял билеты на последний ряд и надеялся дотронуться до ее рук и острых коленей, не скрытых подолом юбки. Алан шел на встречу в приподнятом настроении. Ему казалось, что сегодня Оля наконец разрешит себя поцеловать. Она самая красивая девчонка во всей школе. Алан хвастал ею, как вещью, и совершенно этого не стыдился.
Алан приставил руку к Роминой шее. Рома покраснел, вытаращил глаза и скривил рот. Их окружала толпа подростков, улюлюкая в надежде на зрелище. Но Алан не слушал, что ему говорят под руку, кричат в спину.
– Бей его!
– Так его! Эту гниду!
– Он такое про тебя говорил!
– Теперь посмотрим, кто из вас петушара.
Алан чуть ослабил хватку. Рома вырвался, согнулся пополам и тяжело задышал. Затем упал на колени, уткнувшись взглядом в потрескавшийся асфальт. Изо рта у него капала красная слюна.
– Снова скажешь, что это был не ты? – Алан услышал свой голос как будто со стороны. – Ну что, нормально тебя побил актеришка?
Рома молчал, пытаясь отдышаться. Возбужденная толпа выла. Им было мало нескольких ударов. Они требовали наказать предателя по полной.
– Он назвал тебя петушарой. Говорил только такие на актерский и поступают, – продолжали подначивать Алана одноклассники. У Алана ныла шея и болела рука. В ушах стоял гул, сквозь который все равно прорывались обрывки слов: «Ш-ш-ш… Гнида… Ш-ш-шшш… Петушара… Ш-ш-ш».
Алану хотелось, чтобы парни заткнулись и оставили его в покое. Он взглянул на окровавленную руку и ощутил спазм в желудке. Рвотные позывы. Алан сглотнул кисловатую слюну. Кажется, пронесло. Хоть бы не стошнило при всех.
Перед Аланом словно выросла стена из белой ваты. Из-за нее доносились новые призывы к драке.
Ш-ш-ш. Алан схватил Рому за футболку и попытался приподнять. Тот чуть покачивался.
– Помогите ему. – Собственный голос казался Алану чужим.
Он пытался поймать взгляд Ромы.
– Ты все это действительно говорил?
Алан знал, что это был Рома. Ему не раз об этом доносили. И все же Рома отнекивался. Клялся, что не мог сказать такого. Что ему до жизни Алана? Пусть каждый идет своей дорогой, не мешая другому.
– Это был не я, – едва слышно пролепетал Рома.
– А кто тогда? – Алан слегка толкнул его, зная, что двое, держащие его под руки, помогут ему удержаться на ногах.
Рома мотнул головой, чтобы вытереть кровь с разбитой губы о футболку. Кровавое пятно слишком выделялось на синей ткани.
– Еще раз. – Алан старался казаться грозным, несмотря на кончающиеся силы и желание как можно скорее убраться от всех подальше. Он давно усвоил, что нужно играть роль крутого, если хочешь выжить в этой среде и иметь возможность делать то, что тебе хочется: либо ты диктуешь правила, либо их диктуют тебе. – Кто тогда это был?
Рома усмехнулся, откинув голову назад, чтобы лучше видеть Алана. Толпа вокруг замолкла, в надежде услышать новое имя. Новое имя – новая драка. Никто не откажется от еще одного зрелища. Парни это не меньше месяца вспоминать будут. Хорошая драка всегда к лицу настоящему мужчине.
– Ты на своих посмотри. – Роман кивнул на стоящих неподалеку Георгия и Васо. – Не там виновного ищешь.
Георгий мотнул головой. Васо начал что-то говорить, но Георгий его остановил, мол, не сейчас.
– Что ты мелешь? – разозлился Алан и снова потянулся к шее Ромы. Тот дернулся:
– Эй, стой. Ты спросил, я ответил. Дальше дело твое.
Ш-ш-ш.
Гул в голове сменился на жужжание. Звук словно распространялся по всему телу Алана. Рома решил, что его снова собираются бить, и попытался вырваться, но державшие его парни были слишком крепкими.
З-з-з-з-з-з-з-з.
Мог ли Георгий, притворяясь другом, звать его петушарой за спиной? Алан заткнул ухо правой рукой. Жужжание стало чуть тише. Наверное, это и правда мог быть Георгий или Васо, да кто угодно. Разве хоть один человек поддержал его? Алан чувствовал, что вот-вот сам упадет на асфальт. Нужно было закругляться.
– Просто заткнись, – ткнул он Рому в грудь. – И помни, что в следующий раз будет намного хуже. Понял?
Рома кивнул.
Алан повернулся к толпе:
– Расходимся. Быстро.
Гул в голове вновь стал громче.
Ш-ш-ш.
– Если в следующий раз кто-то решит что-то сказать, пусть сделает это в лицо. Мои кулаки всегда готовы поговорить.
Ш-ш-ш.
Толпа нехотя стала рассасываться.
Алана прочертила линию. Еще одну. Карандаш сломался, оставив на бумаге маленькие графитные осколки. Алана попыталась собрать их кончиком указательного пальца и стряхнуть, но лишь размазала по странице.
– Снова? Можешь взять мой, если хочешь. – Одноклассница подвинула свой пенал к Алане.
– Думаю, дело не в карандаше, – скривилась Алана. Черчение не было ее любимым предметом. Ей никак не удавалось представить в голове эти трехмерные образы кубов и сфер и достоверно изобразить их на листе.
– Давай я помогу. – Маша потянула лист Аланы к себе. – С тебя помощь на контрольной по математике.
– Хорошо. – Алана улыбнулась. В новой школе спустя год уже не было так страшной, как в самом начале. Из «чурки» она превратилась в «дай скатать», и все как будто наладилось. По крайней мере ей так казалось. Тот факт, что с одноклассниками она по-настоящему не дружила, Алана считала не очень важным, лишь бы они не обзывались.
Маша быстрыми отточенными движениями стала колдовать над заданием. Даже ненавистный Алане циркуль Маша крутила легко и изящно. Через пять минут задание, доставшееся Алане, было выполнено. Оставалось лишь убрать ластиком ненужные черточки. Поблагодарив Машу, Алана согнулась над листком, крепко сжимая кусок резинки в руках. Жаль, что нельзя так же легко стереть последние пару лет и вернуться во времена, когда родители были еще вместе, а она училась в школе с обычными ребятами, ничем не выделяющимися – ни внешностью, ни именем, ни фамилией.
«Алана, к доске», – вызывали ее учителя, ставя ударение то на первый слог, то на последний и никогда – на второй. Сначала Алана пыталась их поправлять, потом бросила, поняв, что ее слова они пропускают мимо ушей. Может, они и хотели бы запомнить то, что она говорит, но их мысли занимали более важные вопросы, например: где достать деньги на еду? насколько еще задержат зарплату?
Алана подняла голову. Учительница смотрела на нее, постукивая ногтем по колпаку ручки. В ее взгляде читалось: «Почему ты отвлеклась? Возвращайся к работе. Не мешай мне думать. Деньги. Нужны деньги. Совсем нечем платить за коммуналку».
Алана вернулась к заданию. У каждого были свои проблемы.
Выпускной не стал для Аланы запоминающимся событием. Получив аттестат на торжественной линейке, она еще некоторое время нехотя позировала для общей фотографии, а затем ушла домой. Ее не ждали ни ночная прогулка по Москве, ни втайне купленная бутылка шампанского, ни поцелуи украдкой. Как сказала мать, приличной девушке все это не полагалось.
– Еще непонятно, чем там на выпускных занимаются, мало ли что…
Алана даже не пыталась ее уговаривать, словно отсутствие выпускного было само собой разумеющимся. Возможно, Алана думала бы иначе, будь у нее в школе хоть один настоящий друг. Но, так и не обзаведясь кем-то подобным, она покинула школу с облегчением и надеждой, что в университете все будут добрее. И пока толпа ее бывших одноклассников пила шампанское из пластиковых стаканчиков, закусывая домашними пирожками, Алана возвращалась домой в компании родителей.
На следующее утро, пока выпускники познавали все прелести похмелья, Алана уже начала готовиться ко вступительным экзаменам. Нельзя было тратить ни один день зря. На семейном совете родители решили, что Алане нужно поступать в медицинский – приличная профессия для девушки. Мнения Аланы, разумеется, никто не спрашивал. Приученная годами быть тихой и практически невидимой, она ничего другого и не ждала. Сказали «в медицинский», значит пойдет в медицинский. Время бунта еще не наступило.
Алан пересчитывал долларовые купюры, лежавшие перед ним стопками. Те, что уже готовились к отправке, были перевязаны канцелярской лентой. Остальные полагались ему после выполнения заказа.
– Все четко? – Курьер местной братвы, который едва ли был старше Алана, смотрел на него красными глазами. Периодически он чесал нос и оглядывался по сторонам, хотя в комнате, кроме них двоих, никого не было.
– Четко, – подтвердил Алан, кладя последнюю перевязанную резинкой стопку в спортивную сумку.
– Ну, ты это, – пытался сформулировать мысль курьер, – давай тогда. Бывай.
– Буду, – отозвался Алан, провожая того до двери.
Алан остался один.
Обшарпанная квартира с оборванными обоями была его домом еще на одну ночь. Дальше должна начаться новая глава. Алан скинул одежду и лег на скрипучую кровать. Рука его потянулась к листам, лежавшим на старой тумбочке. Монолог Кости Треплева из чеховской «Чайки».
Алан быстро пробежал глазами по первым строкам, чтобы вспомнить начало. Как же быстро он забывает тексты! Без постоянных репетиций они вылетали из головы моментально. «Как поступлю, – думал Алан, – все брошу». Накоплений ему должно было хватить на первое время учебы здесь, в Москве. Дальше он разберется. Подвернется какая-нибудь халтура, всегда получалось, но надо бы уже что-то с белой зарплатой. Если начать делать одолжения братве слишком часто, то потом из этого не выбраться. Алан интуитивно чувствовал это.
Монолог. Надо повторять монолог. Завтра первое прослушивание. Алан сел в кровати и начал читать вслух по памяти.
Эм…
Не так. Еще раз.
Не то. Алан со всей силы ударил листами по подушке. Еще раз. Больше экспрессии.
Снова не то. Алан не верил сам себе. Отложив листы в сторону, он вновь лег. Закрыв глаза, он не двигался минут пять. Успокоился. Знал, что, если не возьмет себя в руки, гнев овладеет им. В голову вернется гул или, что еще хуже, то бесконечное жужжание.
– Я смогу, – произнес Алан вслух, продолжая лежать. – Еще раз.
Нащупав рукой листы бумаги на кровати, он схватил их, но не стал поднимать к лицу. Текст должен идти из него сам. Без подсказок. Словно это его собственная речь.
Алана вошла в душное помещение. Во рту сразу же появился горький привкус, как от таблеток, а руки так и тянуло почесать. Пыль. Везде эта многолетняя пыль, заставшая еще времена Хрущева.
Пока Алана шла к своему месту у окна, она несколько раз чихнула.
Она села на стул, перетянутый уже раз пять, из которых последний – в 1979 году.
Болезненно-желтый цвет настольной лампы осветил старый фолиант под названием «Институт семьи в первые революционные годы», лежавший на столе.
Интересно, кто-то вообще такое читает, кроме аспирантов вроде нее?
Пара, сидевшая через два стола, громко засмеялась – видимо, не удержались. Библиотекарь медленно направилась к ним. Ей только это и нужно было. Ради одного лишь мгновения, когда можно прикрикнуть и почувствовать власть, она просыпалась по утрам.
Алана смотрела на ветхие листы. «Институт семьи». Забавно, что ее интересовала именно эта тема, хотя собственной семьи, к ужасу бабушки, она до сих пор и не завела. Но не это было самым ужасным. Первым в списке значилось поступление на истфак вместо медицинского. Родители думали, что она сошла с ума, но им пришлось смириться: Алана грозилась никогда не выходить из комнаты.
Семья. Институт семьи.
Алана взялась за ручку. Впереди ее ждал длинный вечер, который она проведет за конспектированием чужих трудов, чтобы однажды написать свой собственный.
Алан смотрел, как мать нарезает три пирога, сложенные друг на друга. Она по традиции пекла их на семейные праздники, к которым теперь относились и приезды сына домой. Алан взял теплый кусок с тянущейся сырной начинкой.
– Ты теперь бываешь здесь все реже, – проговорил дядя, сидевший напротив за накрытым столом. – Скоро совсем тебя видеть перестанем.
– По телевизору увидим, – произнесла его жена и ободряюще улыбнулась Алану, – когда он в фильмах сниматься начнет.
– Или здесь увидим, – настаивал дядя, – когда он вернется домой. Что в этой Москве есть такого, чего у нас нет?
У Алана заболела голова. Снова одни и те же разговоры. Бесконечные споры. Намеки на бесполезность его профессии. В какой-то момент он думал перестать ездить домой, но его мучила совесть. Знал, что если сам не будет навещать родителей, то вряд ли у них найдется время приехать к нему.
– Еще и жениться бы пора, – сказал дядя. – Это сейчас кажется, что времени полно, потом оглянуться не успеешь, а ты уже с сединой.
Свадьба была еще одной больной темой. Иногда Алан думал, что родные мечтают женить его не столько из любви и беспокойства, сколько из желания прекратить сплетни по поводу его одиночества.
– Наверное, нет пока девушки, которая ему бы понравилась. – Тетя продолжала защищать своего любимца.
– Так и не появится, если ему не помочь. – Дядя не сдавался. – Разве не тетки первым делом помогать должны? У вас на примете уже десяток девушек должно быть. Парню остается только выбрать.
Алан смотрел на родственников, и ему казалось, что расстояние между ними буквально увеличивается. Стол словно становился шире. Родные удалялись все дальше и дальше, пока не стали совсем маленькой точкой. Постепенно затухали и их голоса.
Тише.
Тише.
Еще тише.
Вот они смолкли окончательно.
Белый шум.
Ш-ш-ш.
Алан снова оказался будто за стеной из ваты. Он научился управлять этим состоянием. Он заставлял замолчать всех и все вокруг, что хотя бы чуть-чуть раздражало его. Ему казалось, что он просто находится один в пустой комнате.
Ш-ш-ш.
Мать трепала Алана за плечо и пыталась привлечь его внимание.
– Алан, – повторяла она, – Алан, ты куда снова унесся своими мыслями?
– Алан! – смеясь, присоединялся дядя. – Первый, первый. Я второй. Вызываю первого. Вернитесь к нам из космоса.
Ш-ш-ш.
И Алан нехотя возвращался к тем же разговорам, идущим по кругу.
«Нужно жениться… Актер – это не профессия… Ладно, уже отучился… Но ты же видишь, что карьера не получается… Дядя же зовет тебя в свое дело… Не медли… Соглашайся».
Родственники вновь забывали об Алане и что-то решали, не спрашивая его. Легкого кивка всегда было достаточно. Ведь никто и никогда не собирался действительно что-то менять в его жизни. Важно было просто показать свое участие. «Мы же не чужие люди. Родня. Поделись своим беспокойством, потом возвращайся домой и бездействуй дальше».
Алану снова можно было отключиться. Сосредоточиться на белом шуме, пока самолет не доставит его обратно на безопасное от всех расстояние.
Ш-ш-ш.
Пережить бы этот день – и можно выдохнуть. Закинуть все тетради куда подальше, а шорты с футболками сложить в рюкзак, чтобы переодеться на даче Костиных родителей. Она будет есть вишню прямо с деревьев, слизывая ее сок с грязных пальцев, нежиться у холодной речки и хихикать, когда по ее голым ступням пробегут муравьи цвета жженого сахара.
Алана посмотрела на часы: половина пятого. Еще немного. Закончатся занятия, которые ей нужно было вести у студентов, и за ней заедет Костя. Русоволосый и кареглазый, он походил на ребят, что обзывали Алану в школе. Возможно, он тоже обижал кого-то в школе, но Алана никогда не спрашивала об этом у своего жениха. Уж слишком было бы ей больно. Лучше видеть в Косте того, кем он стал.
Алана снова взглянула на часы. Четыре часа тридцать пять минут. Время текло слишком медленно. Она подняла голову. Все десять студентов, пришедших на занятия, сидели и работали над выданными им тестами. Алана вздохнула. Скучать оставалось еще немного. Если начать считать каждую минуту, то, может, встреча наступит быстрее. Один, два, три…
Алана сидела в первом ряду. Ее красное платье сливалось с бархатом, которым были обиты кресла драматического театра. Слева от нее пара пенсионеров с интересом читала программку и обсуждала, что в антракте обязательно нужно выпить по бокалу шампанского. Какой поход в театр без буфета и шампанского? Справа был Костя. Билеты на премьеру им подарили его родители на годовщину свадьбы, обещая посидеть в этот день с Марусей. Надо же молодым и без детей отдыхать.
Алана и Костя успели поссориться уже на выходе. Как обычно, каждому казалось, что другой к нему несправедлив и слишком придирается.
– Ты как всегда, – раздраженно говорили они, пока спускались по лестнице. Лифт словно назло не работал. Консьержка сказала, что его затопило. «Лучше бы меня затопило», – подумала Алана.
В машине ругань прекратилась. Включился режим агрессивной тишины. В молчании ты слышишь дыхание другого и знаешь, что он ждет нового повода сцепиться с тобой. Алана решила, что повода не даст. Пусть захлебнется своей злостью. Вечно у него она во всем виновата, даже если он сам не помнит, куда дел свои очки.
Прозвенел третий звонок.
– Выключи телефон, – прошептал Костя жене.
– Сама знаю, – пробубнила Алана. Таким ли был Костя, когда она выходила замуж? Или он искусно притворялся другим? Может, не той Аланой была она сама?
Плотный бордовый занавес, расшитый золотом, медленно раздвинулся. В темноте были видны лишь силуэты людей и декорации: множество деревянных лестниц. Прожектор осветил одного из актеров, стоящего по центру. Он задвигался в странном танце. Поток хаотичных движений лишь изредка прерывался криками других актеров: «Кто я? Что я?»
Костя закатил глаза, откинул голову назад и тяжело вздохнул:
– Серьезно? Нам подарили билеты на это? – Он прикрыл ладонью лицо. На него тут же зашикала женщина рядом.
Алана не обратила на мужа никакого внимания. Взгляд ее был прикован лишь к актеру. Лицо его, покрытое толстым слоем грима, казалось ей смутно знакомым. Наверное, видела в рекламе или одном из однотипных сериалов, что крутят по ТВ. Но каким же красивым было это лицо! И дело не в форме или идеальных пропорциях, во взгляде актера была полная отрешенность от мира, которой Алане так не хватало.
«Кто я? Что я?» – продолжали спрашивать друг у друга актеры на сцене. О том же спрашивала себя Алана.
Из театра она вышла не менее раздраженной, чем в начале. Но теперь недовольна она была собой. Дожить до тридцати, но так и не узнать, кто она, что она?
Она все думала об этом, пока ехала домой, но потом уснула, а затем наступило утро и новый день. Этот день принес свои заботы, и вопросы «кто она?» и «что она?» отошли на второй план. Так что ответ Алана так и не нашла.
Алан же задает эти вопросы зрителям в зале трижды в неделю – каждую пятницу, субботу и воскресенье ровно в семь вечера.
«Кто я?
Что я?»
Ответа пока не было.
Фатима, названная так в честь дочери пророка, с детства была любимицей отца. Из командировок он всегда привозил своей девочке особый подарок: то диковинную шкатулку, то немецкую куклу, на зависть всем детям во дворе, то сервиз из чехословацкого хрусталя. Сервиз он наказал жене аккуратно упаковать и убрать подальше, пока Фатима не будет просватана. Девочке не было и пяти лет, когда Алихан начал собирать приданое.
– И как ты ее замуж отдашь, если едва с ней на день расстаешься? – смеялась жена.
– Отдам, но не абы за кого, – замечал он. – Только за самого достойного горца.
Фатима росла смышленой и ни в чем не отставала от своих четверых старших братьев. Они лезут на дерево, Фатима за ними. Пробуют метать ножи, Фатима тут как тут. Хотят скакать на соседской лошади, Фатима отпрашивается с ними. Братья только диву даются и называют Фатиму пятым братом.
Мать все пыталась вырастить из Фатимы будущую хозяйку и учила печь чуду. Фатима, вся перепачканная мукой, старательно повторяла за ней, но мысли маленькой девочки всегда были лишь о том, как бы поскорее оказаться в горах. Отец обещал взять ее на следующей неделе с собой, если она будет послушной и не получит ни одного замечания от матери. Усмиряя свой нрав, Фатима продолжала раскатывать тесто и начинять его творогом и зеленью. Запах чабреца щекотал девочке нос, пока она в очередной раз тяжело вздыхала, что не родилась мальчиком. Можно было бы водить с местным пастухом овец по горам целыми днями и не думать о том, что тебе нужно уметь готовить хинкал и печь хлеб. Фатима любила есть, но совсем не любила готовить.
К семнадцати годам она превратилась в статную черноволосую девушку, на которую не заглядывался только ленивый. Но что ей до того, если ее сердце уже успел завоевать племянник папиного друга? Едва завидев его, Фатима начинала заметно нервничать, хотя всем все и так было давно известно. Отцы уже договорились, что, как только Фатима окончит школу, они тут же сыграют свадьбу. Счастливая девушка считала минуты до конца уроков, и так каждый день, пока не наступала благословенная суббота. В этот день жениху разрешалось сводить ее в кино, но не более чем на три часа.
Братьям девушки Гамид решительно не нравился, хотя они и не перечили воле отца. Годами оберегая младшенькую от любых бед и посторонних взглядов, они были подавлены тем, что в итоге придется передать ее в руки этого слабака. Неспособность Гамида выстоять в кулачном бою была известна всей округе. Единственное, что делало его сносным в глазах мужчин, – это его последовательность в действиях и верность данному слову.
– Пропадет с ним Фатя, – говорил старший из братьев.
– Пропадет, нахлебается слез, – вторил средний.
– Отцу виднее, – отвечал им младший.
Влюбленная Фатима сомнений братьев не замечала. Все ее планы строились вокруг будущей свадьбы и выпускных экзаменов, которые были самым большим препятствием к замужеству. Фатима страшилась математики и часами корпела над задачами. Ей казалось, что такое количество информации сведет ее с ума, но что поделать, такова плата за возможность сказать школе «прощай». Субботние вылазки в кино с женихом были ее отрадой. Погружаясь в хитросплетения индийских мелодрам, она забывала о логарифмах и предавалась мечтам о совместной жизни с Гамидом. Каждый понедельник она будет печь хлеб на несколько дней вперед, обязательно на закваске, как ее учила мать. Чуду всегда с мясом или картофелем, как любит Гамид. Если она готовит хинкал, то только лакский или аварский, потому что другой муж не ест. Через пару лет у них обязательно родится ребенок. Первым, конечно, будет сын – продолжатель рода, за ним непременно девочка, после – как Аллах решит. Фатима немного переживала о том, справится ли с детьми, если будет параллельно учиться в университете, но мать обещала помогать. Упоенная любовью, девушка не всегда замечала, что Гамид бывает холоден к ней или отстранен. Она думала, что он стесняется ее или устает после тяжелого рабочего дня. Гамид еще не получил диплом, но уже помогал отцу. Тот не мог на него нарадоваться и говорил, что может умирать спокойно, зная, что его дело в надежных руках.
– Сколько осталось до твоих экзаменов? – интересовался Гамид.
– Еще две недели. – Девушка теребила рукав платья. – С каждым днем мне становится все страшнее. Вчера я проснулась посреди ночи и не могла успокоиться, пока не вспомнила одну из формул.
– Ты сходишь с ума, – засмеялся Гамид.
– Я так боюсь, что от волнения на экзамене все вылетит у меня из головы. – Она доверчиво посмотрела на жениха. – Не представляю, как ты так спокойно готовишься к своим.
Гамид взял руки девушки в свои и шутливо ткнулся носом в ее лоб. Фатима засмеялась и попыталась увернуться.
– Не переживай ты так из-за ерунды. Столько людей сдавали эти экзамены до тебя и сколько еще будет сдавать после!
– Но сдам ли я?
Гамид кивнул:
– Конечно сдашь. Думай лучше о том, как сразу после свадьбы мы поедем в Казахстан и будем жить только вдвоем. Как будто на свете нет никого, кроме нас.
Гамид вскоре должен был получить диплом, а после ехать по распределению в маленький город в Казахстане, о котором до этого никогда не слыхал. Сначала Фатима опасалась, ведь придется какое-то время быть вдали от родных, но потом справедливо рассудила, что всегда может приехать к ним в гости. Успокоившись, Фатима продолжила готовиться к экзаменам. С каждым решенным уравнением ненавидимая математика давалась ей все легче. Временами Фатима отрывалась от конспектов и вглядывалась в окружающие ее вещи. Будь то старинный комод, оставшийся от прабабушки и заполненный теперь хрустальными вазами, или медовое мамино печенье. Фатима пыталась запомнить узор на алом ковре, лежащем под ногами, запахи, что были связаны с домом, черты любимых людей. Кто знает, как долго они еще не увидятся. Фатима даже не заметила, как наступил заветный день последнего экзамена – математики.
Утром она отказалась от завтрака, боясь, что ее желудок от волнения сыграет с ней злую шутку. Наскоро заплетя косу, девушка выбежала из дома и через десять минут была в родной школе. Из-за взволнованных лиц одноклассников ее сердце забилось чаще. Фатима шумно выдохнула и ободряюще крикнула:
– Все сдадим!
– Дай Аллах, – шепнула одна из девушек, глядя на потолок.
– Там никого нет, – засмеялся юноша рядом с ней, тыча пальцем вверх. – Стыдно комсомолке в такую ерунду верить.
Дверь кабинета, у которого все столпились, со скрипом приоткрылась. Выглянул рано поседевший директор школы. Он вечно ворчал, что работа с детьми лишила его смоляных кудрей.
– Заходим строго по одному. Берем билет, называем его номер и садимся за стол. Тоже по одному.
Все тут же построились в линию, резко посерьезнев.
– Удачи тебе, – услышала Фатима.
– Тебе тоже, – ответила она, даже не поняв, чьи это были слова.
Долгожданный экзамен по математике длился для нее ровно один час и пятнадцать минут. Счастливая оттого, что все позади, Фатима бежала на встречу с будущим мужем. В воздухе стоял густой запах сирени, весна в тот год казалась особенно прекрасной. Она быстро перепрыгивала через ступени, желая как можно скорее увидеть Гамида.
Добежав, она застала Гамида с другой девушкой. Он нежно запустил пальцы в ее волосы. Он притянул незнакомку к себе и поцеловал в губы.
Внутри Фатимы все сжалось. Гамид заметил ее и оторвался от девушки. Его синие глаза, всегда полные спокойствия, горели от злобы.
«Она для меня ничего не значит. Я не могу делать с тобой то, что делаю с ней». Слова эти еще долго отдавались эхом в голове Фатимы, пока она рыдала на коленях матери.
Гамид все лето пытался помириться с невестой. Когда же и по наступлении осени это не удалось, то плюнул и уехал в Казахстан. Больше в Дагестан он не вернулся. Через пятнадцать лет, о чем Фатима узнает случайно, его застрелят в подъезде собственного дома в Москве. Ни убийц, ни заказчиков преступления так и не найдут.
Так Фатима стала одной из тех, кого называют «оставшиеся дома».
Ее старший брат готовился к свадьбе. Невесту нашел сам. Родители противиться не стали, хотя к выбору сына отнеслись настороженно. Про его избранницу ходили всякие слухи, но отец заметил, что говорить люди могут много и разное и нет смысла им верить.
Будущая невестка оказалась бесприданницей. Готовилась войти в дом будущих свекров буквально в единственном платье. Отец и мать жениха, переговорив между собой, решили, что отдадут ей приданое Фатимы, – все равно оно ей не пригодилось. Когда найдет жениха, купят все новое. Фатима расстроилась, но спорить не стала, замужней она себя пока не видела.
– Пусть будет ей на радость, – тихо проговорила она.
В день свадьбы брата гулял весь город. После праздника молодые наконец остались вдвоем, но первая брачная ночь обернулась неожиданностью: Мурад исчез на неделю. Ни жена, ни родители не знали, где он пропадал, только слышали, что болтается где-то с друзьями. Когда же он вернулся домой, то был хмур и неразговорчив.
– Что с тобой, сынок? – то и дело вопрошала мать.
– Ничего, просто устал, – отмахивался он.
– Не успел жениться, уже жалеешь? – подшучивал отец.
Мурад на шутки не реагировал, а с женой был холоден. Когда спустя четыре месяца она забеременела, лед в его сердце растаял. Никто так и не узнал о том, что старший брат Фатимы, обнаружив, что его невеста не была девственна, почти неделю пил с друзьями и не хотел возвращаться домой. Он голову сломал, думая, как поступить. Вернуть ее обратно родным, может, и правильно по древним адатам, но Мурад был слишком жалостливым и не мог обречь девушку на такой позор. Решив, что поживет с ней год, а затем тихо разведется, Мурад вернулся домой. Когда же молодая жена забеременела, то ему представилось, что это знак. Значит, ему следует забыть о том, что было, и просто радоваться скорому появлению ребенка. За все годы брака он так и не спросил у жены, кто у нее был до него. Сперва она пыталась все объяснить, но он обрубал ее попытки, говоря:
– Что было, то было. Больше не будем об этом.
Начались обычные будни молодой семьи. Муж с утра уходил на работу. Жена оставалась дома с его матерью. Ежедневно нужно было делать уборку и готовить как для домашних, так и для гостей, которые будто и не уходили никуда.
Отношения с Фатимой у молодой хозяйки сразу же не задались. Девушки были слишком разными. Фатима выросла в достатке у отца, партийного чиновника, и не знала ни в чем отказа, а Заира воспитывалась в бедной сельской семье. Первая хоть и была чрезмерно импульсивна и несколько шумна, но отличалась умением сопереживать и чувствовать боль другого, вторая же – может, от тяжелой жизни, а может, из-за характера – была склочной и завистливой. Они ругались почти каждый день. То одна укажет другой, как правильно чистить овощи, то вторая прицепится к тому, что первая неправильно месит тесто.
Мать Фатимы старалась не замечать этих стычек до тех пор, пока это представлялось возможным. Не реагировал на них и Мурад. Отец и вовсе ничего о них не знал. Однако так не могло продолжаться вечно.
– Что ты каждый раз цепляешься к бедной девочке? – отчитывала Фатиму мать, сурово щурясь на нее.
– Так это она мне проходу не дает, – оправдывалась та, указывая рукой на комнату молодых. – Постоянно поучает, хлеб, говорит, кислый, да и тесто плохое.
– Девочка живет в чужом доме. Все ей непривычно, будь терпимее.
Заира же старалась науськивать мужа, да все без толку. Тот постоянно вставал на сторону сестры:
– Фатима точно не станет с кем-то ругаться без повода.
– Так я ей помочь хотела побыстрее картошку почистить, а она разозлилась, что я учу, словно мать. Мол, ей мои советы ни к чему.
– Они и впрямь ни к чему. – Мурад взял жену за плечи и усадил напротив себя. – Вот родится у нас дочь, будешь ее учить и как картофель чистить, и как хлеб правильно печь.
Заира лишь тяжко вздохнула, подумав о том, что Фатиме стоило бы поскорее выйти замуж. Тогда в доме дышалось бы свободно и не было бы места ругани.
Фатима замуж не торопилась и отвергала настойчивые ухаживания самых видных женихов. Когда же отец возмущался ее разборчивостью, она не задумываясь отвечала:
– Они не ко мне сватаются, а к тебе.
– Ну и характер же у тебя! – смеялся Алихан. – И в кого такая уродилась? Мать у тебя такое нежное создание!
– Зато отец словно из горы высечен, – подтрунивала Фатима.
Женихи приходили свататься не реже одного раза в месяц, но неизменно получали отказ.
Годы шли. Братья женились один за другим, а для Фатимы ничего не менялось. Единственное, что ее радовало, – это скорый отъезд Мурада и Заиры, отец помог им выбить маленькую однокомнатную квартиру от завода, на котором работал Мурад.
– Все уже переженились, осталось найти жениха Фатиме, – заметила Заира, перебирая постельное белье.
– Да женихов-то полно. – Мать Фатимы, скрючившись на диване, вышивала свитер для внука. – Только им постоянно отказывают. Так и женихи кончатся, они же не каждый день рождаются.
Фатима не обращала внимания на разговоры матери и Заиры. Пальцы ее перебирали спицы так быстро, как только было можно, Фатиме хотелось успеть связать к зиме теплый шарф. Подобрав ноги, девушка сосредоточенно считала петли и старалась не слушать, о чем говорят. Однако Заира не останавливалась. Дождавшись, пока свекровь покинет комнату, она выпалила:
– Ты вообще никогда замуж не выйдешь?
– Тебе-то какое дело? – вспылила в ответ Фатима. – Ты вот-вот уедешь, тебе не придется и дальше меня терпеть.
– Твои родители беспокоятся за тебя. – Заира делано нахмурила брови. – Я всего лишь хочу, чтобы они были счастливы.
– Может, я вообще никогда не выйду замуж. Они не будут от этого несчастны.
– Скажи честно, ты просто уже не девственница? – Заира сверлила ошарашенную Фатиму взглядом.
– Ты меня в чем-то обвиняешь? – наконец выдавила из себя Фатима.
– Конечно нет, – тут же стала отнекиваться Заира. – Но сама понимаешь, какие уже ходят слухи.
– Сами ходят или ты их распускаешь? – Откинув спицы и пряжу, Фатима вскочила с места.
– Я бы никогда не стала так говорить о сестре своего мужа!
– Так уж и не стала бы! – Внутри Фатимы все горело от ярости. – Может, это не слухи, а твои собственные мысли?
– Если так, то что с того? Ты бы сама удивлялась, если бы видела, как к кому-то чуть ли не каждый месяц ходят женихи, но из раза в раз получают отказ.
Взбешенная словами родственницы, Фатима еще больше замкнулась в себе. Днями напролет между работой и домашними хлопотами она раздумывала над сказанным. А вдруг не одна эта несносная женщина такого мнения? Может, так думают и другие? Родители, братья, соседи… Фатима решила, что ей и правда стоило бы подумать о замужестве. Несмотря на то что она никак не могла представить себя чьей-то женой, она понимала: у нее нет другого выхода. Либо прикусить язык и выйти замуж за подходящего человека, либо навсегда остаться в родительском доме и терпеть косые взгляды и шепот за спиной. Однажды люди перестанут болтать, но какая ей будет от этого радость после стольких лет пересудов?
Помаявшись до весны, Фатима намерилась выйти замуж. Когда к ней посватался сын соседей, она, не слушая похвалу в его адрес, сразу согласилась на брак. Мать девушки, ожидавшая очередного отказа, сначала решила, что ей послышалось. Когда же до нее дошел смысл слов дочери, она вскрикнула от радости и побежала к мужу.
Фатима снова стала невестой. На этот раз женихом был практически незнакомец. Это был степенный мужчина тридцати двух лет, который отличался крепким здоровьем, но был не очень красив лицом.
– Муж и не должен быть красавцем, – заметила мать Фатимы. – Красивый муж – чужой муж.
Фатиме было все равно, как он выглядит. Она терпеливо сносила его визиты с подарками. Улыбалась, когда он расписывал ей их будущую жизнь, и старалась не отдергивать руку, если он будто случайно касался ее.
Отец Фатимы и братья были счастливы за сестру и хотели организовать для нее пышное торжество, которое город запомнит надолго. Фатима их не останавливала. Единственное, о чем она думала, так это о Заире и ее словах. Наконец все поймут, что она, Фатима, была целомудренна и не позволяла себе нарушить адаты.
Раджаб заприметил Фатиму давно. Когда Фатиме сосватали сына стоматолога, он не особо расстроился, потому что помнил слова матери: «Нам бы в семью ее все равно не отдали. Ее отцу подавай богача».
Раджаб, к тому времени только окончивший университет, устроился в местную школу учителем истории, планируя позже поступить в аспирантуру. Дети к нему тянулись, чувствуя в нем товарища. Раджаб мог объяснять одно и то же по многу раз, и это быстро сказалось на успеваемости его учеников. Директриса школы видела в молодом учителе конкурента, но тем не менее поощряла его нововведения.
Когда Раджаб пришел работать в школу, Фатима поступила в университет. Слухи о том, что ее свадьба с Гамидом не состоится, быстро дошли и до Раджаба. Никто не знал, что за кошка пробежала между молодыми, казавшимися такими влюбленными друг в друга.
– Избалованная, – кривилась соседка, распивая кофе с матерью Раджаба. – Чего еще было от нее ожидать? Бедный мальчик…
– Ладно тебе, Зарема, – отвечала ей другая. – Может, мальчик не такой уж и бедный. Его не раз видели с дочкой Магомеда, которая недавно развелась. Пойди пойми, что у них стряслось. Ничего, Фатиме быстро другого жениха найдут, такая красавица не пропадет.
Патимат только пожала плечами. Она не очень любила вот так сплетничать с соседками, но все же не уклонялась от этих встреч, считая их своеобразной традицией.
Спустя несколько лет, когда Раджаб защитил диссертацию и теперь мог рассчитывать на работу в университете, он намерился жениться. Время пустых мечтаний о Фатиме прошло, да и мать чуть ли не каждый день напоминала о том, что у всех вокруг внуки, а у нее даже снохи нет. Обрадованная решением сына, мать Раджаба расторопно принялась за дело. Созвав подруг и соседок на чаепитие, она стала выспрашивать у них, кого те могли бы порекомендовать.
Каждая наперебой хвалила своих родственниц:
– У моей сестры дочь младшая не замужем. Такая девочка хорошая, все умеет: стирает, гладит, готовит…
– У меня племянница ко всему прочему не только большая умница и хозяйка, но еще и красавица.
– Моя еще и вышивать умеет.
Зарема пила чай маленькими глотками и дожидалась, когда очередь дойдет до нее. Ей, большой выдумщице, пришла в голову неожиданная мысль:
– Почему бы нашему Раджабу не посвататься к Фатиме?
Женщины тут же притихли и недоуменно переглянулись.
– К какой Фатиме, соседской дочери? – Мать Раджаба вскинула брови.
– Да, к дочери Алихана. – Зарема отставила в сторону блюдце с чашкой и картинно пригладила прическу перед тем, как продолжить: – Ей уже не восемнадцать лет, однажды была засватана… Не такая уж и большая ценность, чтобы не быть Раджабу парой. Он теперь не сын обычного рабочего, а кандидат наук. Почему бы и не посвататься?
– Так откажут же, – начала было одна из женщин, но присмирела под грозным взглядом Заремы.
– И что с того? Фатима каждый месяц кому-то отказывает, никто и не заметит.
Кумушки слова Заремы всерьез не восприняли. Много болтает безумная. Не собиралась брать себе в невестки Фатиму и мать Раджаба, хотя слова соседки крепко застряли в ее голове. Сын ведь и правда не лыком шит, такой умница. Да Алихану и его родне должно быть за честь, если Раджаб Фатиму в жены возьмет. Сначала женщина думала об этой затее неуверенно, затем чуть охотнее, спустя неделю после посиделок она уже не сомневалась, что лучше Фатимы варианта для ее единственного сына не будет. Не сельскую же девушку им в дом брать.
Мать сказала об этом сыну, который воспринял ее слова безучастно.
– Если она тебе совсем не нравится, ты только скажи, – попыталась исправить дело мать, – я тут же другую девушку присмотрю.
– Отдадут ли нам Фатиму?.. – Голос Раджаба словно надтреснул.
– Как такому, как ты, и не отдать? – Глаза матери светились гордостью.
Когда через месяц Раджаб получил согласие семейства Фатимы, все в округе были несказанно удивлены. Шептались, что Алихан совсем потерял надежду на замужество дочери, если отдает ее Раджабу. Он, конечно, парень хороший, но его отец был горький пьяница. Дурная кровь. Все гадали, как можно соглашаться на брак с ним. Никому не было дела до того, что и у Алихана от этого решения было горько на душе.
– Она согласна выйти за него замуж. Не будем же мы ее отговаривать, – убеждала его жена. – Скольким она за эти годы отказала! Согласилась наконец! Радоваться надо!
Алихану ничего не оставалось, как принять волю дочери, в надежде, что этот брак будет ей в радость.
Приготовления к свадьбе шли несколько месяцев. Все это время Фатима не могла поверить, что она согласилась. Временами ей хотелось все остановить, но каждый раз, глядя на Заиру, она крепла в своем решении довести начатое до конца.
В заветный день Фатима не могла перестать лить слезы. Гости шушукались о том, как тяжело невестам покидать отчий дом. Никому и в голову не пришло, что Фатиме просто не хотелось замуж. В первую брачную ночь она, скрепя сердце, сносила прикосновения Раджаба и молилась, чтобы утро наступило поскорее. Вместе с новым днем к молодым явились те, кто проверял, была ли невеста девственной. Фатима желала оказаться за тысячу миль от родной Махачкалы, чтобы не участвовать в происходящем.
В тот же вечер Фатима швырнула простыню с алым пятном в лицо невестке и отказалась возвращаться к мужу.
– Довольна?
– Что ты делаешь, сумасшедшая? – Заира прикрыла дверь, чтобы в комнату никто не вошел и не стал случайным свидетелем этой странной сцены.
– Я была девственницей. Довольна теперь? – Фатима дрожала. – Пусть тебе придет столько же страданий и отвращения, сколько я испытала в эту ночь.
О выходке Фатимы болтали не меньше месяца… Позже просто прозвали ее испорченной и принялись перемывать кости сыну Лейлы с пятого этажа. Как это его угораздило привести в дом разведенную, да еще и с двумя детьми?
Фатиму же отец отправил к дальним родственникам в Свердловск. Он надеялся, что там, вдали от косых взглядов, дочь сможет начать жизнь с чистого листа.
Фатима прожила в холодном, чужом для нее городе до слома эпохи, ознаменовавшего возможность вернуться домой. Замуж она так и не вышла, но по старой привычке постоянно стряпала то чуду, то хинкал, представляя себя матерью большого семейства.
Хава упала, стукнувшись головой о плитку на полу в кухне. За ней с громким лязгом приземлилась крышка от кастрюли. На плите варилась курица для котам-галнаш. Заранее приготовленные галушки, присыпанные мукой, лежали рядами в ожидании своей участи. Но хозяйка не успела бросить их в кипящий бульон.
На шум прибежал Турпал. Высокий и рыжебородый, он казался великаном рядом с Хавой. Она билась в конвульсиях и пускала пену изо рта. Турпал стянул с себя свитер, свернул его валиком и подложил под голову жены. Про себя он обращался к Всевышнему.
Обычно приступ длился не больше пяти минут. Сегодня почти десять, подумал Турпал, переворачивая на бок обессиленное тело.
– Джинн вернулся? – Показался Адам. Он держался за косяк двери и не сводил взгляда с лежащей на полу матери. Его рот перекосился, глаза округлились, но были сухими. От напряжения кончики маленьких пальцев покраснели.
– Иди в комнату. – Голос Турпала прозвучал строго.
У Адама задрожали губы, он отцепился от косяка и вышел из кухни. Турпал остался с женой один.
– Назови свое имя, джинн, – прошептал он.
Хава молчала.
– Назови имя, джинн! – сказал Турпал громче. Его голос был могучим, но джинн, если он был, его не страшился.
– Они не захотят тебе такой невесты. – Хава склонила голову, не желая смотреть Турпалу в глаза.
– Ты лучшая невеста для меня, другой не будет.
– Как же джинны?
– Хава, в тебе нет никаких джиннов.
– Ты знаешь, что есть. – Хава прошептала фразу, оглядываясь через плечо. Словно кто-то мог их услышать и разнести эту весть.
– Я ничего не скажу родителям.
– Они заметят, – голос Хавы был еле слышным, – когда джинн снова придет.
– Джинн больше не придет. Врач ведь сказал, что таблетки тебе помогут.
– Он же не мусульманин, Турпал. Он просто не знает про джиннов.
– Таблетки тебе помогут, – уверенно повторил Турпал. – Просто попробуй.
Таблетки не помогли.
Выдыхая из себя злость, Турпал пошел к Адаму.
Он укрыл сына одеялом.
– Мама придет ко мне?
– Завтра, Адам, хорошо? – (Адам моментально помрачнел.) – Мама устала.
– Джинны злые.
Адам тер глаза. Отец ему не ответил. Нечего было сказать. Джинны злые. Если они есть. Но как их может не быть?
Турпал вышел из детской комнаты и направился в спальню. На краю широкой кровати лежала бледная Хава. Из полуоткрытого рта выходил воздух. Теплый. Турпал почувствовал его, нагнувшись к Хаве. Ее веки подрагивали во сне. Лицо казалось спокойным. Как в ней могло быть зло? Разве это возможно?
Турпал лег рядом с женой, не раздеваясь. Его движения были медленными. Сил оставалось немного. Повторяя себе, что закроет глаза лишь на пять минут, он проспал до самого утра.
На следующий день Хава пекла оладьи и болтала с сыном как ни в чем не бывало. Адам в ожидании, когда можно будет залить очередную порцию сгущенкой и отправить в рот, нетерпеливо переминался с ноги на ногу. При виде отца, вошедшего в кухню, он тут же присмирел и сел за стол.
– Все хорошо? – обратился Турпал к жене. Та кивнула, отправляя на широкое плоское блюдо последний оладушек со сковороды.
Турпал взял нагретые жаром тарелки и поставил их на стол.
– Приступай, – сказал он сыну, пока Хава разливала чай.
Турпал любил жену, но совершенно не понимал, что с ней делать. Иногда ему казалось, что он говорит с Хавой. Иногда – с кем-то чужим, живущим в ней. Этот некто – тварь, болезнь или джинн – делал Хаву другой. За несколько дней до очередного приступа она менялась. Словно тень накрывала ее лицо. Движения становились не такими ловкими. Настроение – изменчивым. Тонкие губы бледнели и покрывались коркой. Турпал кожей чувствовал приближение джинна. Он смотрел глазами Хавы прямо в его, Турпала, душу. Мужчина задавал ему всегда одни и те же вопросы: стоила ли жизнь с Хавой этого вечного мучения? сколько она еще сможет бороться? как это скажется на Адаме?
Родители Турпала заметили, что невестка не в порядке, в первую же неделю после никаха. Хава тогда также упала в кухне и перепугала свекровь. Та не стала уговаривать сына развестись с одержимой, но пыталась изгнать джинна из нее. Десять мулл читали перед Хавой аяты из Корана, но все бесполезно. Та лишь кричала, рычала, отбивалась и рыдала. Связывать жену и истязать ее дальше Турпал не позволил. Через месяц после прихода последнего муллы он и вовсе перебрался от родителей в Москву. Турпал не был младшим сыном, мог уехать из отчего дома и не мучить никого. В столице он искал спасения для Хавы у врачей. По утрам садился перед огромным списком специалистов и обзванивал тех, кто, по его мнению, мог помочь. Так он снова получил для жены таблетки. Они дали им передышку на шесть лет. Турпалу казалось, что болезнь отступила навсегда, но в четвертый день рождения сына у Хавы случился приступ. Все произошло прямо в детском кафе, куда были приглашены друзья Адама с их родителями. Турпал вздрагивал, вспоминая крики и выражение ужаса на лице одной из женщин.
– Завтра мы идем к новому врачу, – обратился Турпал к жене, поливая оладьи клубничным вареньем. – Помнишь? Он будет ждать нас в десять.
Хава посмотрела на мужа. Турпал понимал, что она уже ни на что не надеется и соглашается на бесконечные походы по клиникам только ради него и ребенка.
– Мне сказали, что он лучший. – Турпал пытался придать голосу уверенности, хотя и сам отчаялся. – Будет сначала просто разговаривать с тобой, без таблеток.
– Хорошо. – Хава продолжила разрезать ребром вилки оладушек, хотя он и так уже был разделен на маленькие кусочки.
Врач оказалась любезной женщиной средних лет с пышными каштановыми волосами и улыбчивыми глазами. Ее кожу покрывал загар, несмотря на колючий февраль за окном. Она постукивала кончиком ручки по деревянному столу. Хава не знала, стоит ли ей улыбаться или лучше сидеть с серьезным видом. Врач прервала молчание:
– Вы помните, когда приступ случился с вами впервые?
– Мама рассказывала, что в первом классе. Я делала домашнее задание после школы. Мама зашла в комнату, чтобы проверить, как у меня идут дела, и увидела меня трясшейся на полу.
– Вы помните этот день?
Хава покачала головой. Это было лишь воспоминание ее матери.
– А какой приступ помните вы сами?
Хава задумалась. Она пальцами поглаживала сумку, лежащую на коленях. Воспоминания были хаотичными. Кадры сменяли друг друга, вспыхивая разными цветами. Бордовый. Синий. Желтый. Кажется, нашелся нужный. Хава стоит у телевизора, по которому шел какой-то фильм, вроде бы индийский. Папа с братьями смотрят его с большим интересом. На экране перемещаются люди. Вдруг кто-то из них стреляет. Резкий хлопок. Громко. Очень громко. Хава хватается за уши. Писк в них нарастает. Она падает на пол.
– Вспомнили? – Врач обратилась к Хаве. Хава сидела растерянная, заткнув ладонями уши.
– Да.
– Расскажите.
Хава пересказала свое странное видение. Оно казалось ей правдивым, хотя и далеким. Это точно было так. Хава чувствовала, хоть и не была уверена наверняка.
Врач сделала пометки. Хава смотрела на ее плавные движения и хотела бы быть такой же, но она неуклюжая и одержимая.
Нет.
Турпал сказал, что это всего лишь болезнь.
Она вылечится.
– Вы принимали какие-либо таблетки ранее?
Хава достала из маленькой коричневой сумки блокнот. В нем записаны все препараты, что ей когда-либо назначали. Она четко, как прилежная ученица, зачитала список врачу. Та покачивала головой словно в такт словам и после каждого произнесенного названия чуть сужала глаза. Кажется, врач даже закусила щеку.
– Пробовали что-то еще? – откашлявшись, спросила врач. – Помимо врачей.
Хава опустила глаза и кивнула.
– Расскажете?
Хава положила блокнот обратно в сумку и выдала врачу всю историю с муллами и бабушкиным лечением настоями из горных трав.
– Помогало хоть на время?
– Нет. – Большую часть визитов мулл она даже не помнила. В ее голове оставались лишь обрывки рассказов мужа и свекрови.
– А таблетки помогали?
– Да, несколько лет.
– Что потом произошло?
– Я не знаю. Просто упала.
– Что-то предвещало приступ? Может, какое-то событие или реакция на него? Возможно, не в этот день, а раньше.
– Не помню такого.
– Хорошо. – Врач тяжело выдохнула.
Видимо, снова выпишет таблетки, подумала Хава.
Новые таблетки Хава пила уже два года. Джинн с тех пор не возвращался. Стало казаться, что если он ушел не навсегда, то уж точно надолго. Может, снова повезет пять-шесть лет жить спокойно. Хава ездила на работу на троллейбусе пять дней в неделю. Тридцать минут в каждую сторону. Иногда во время утренних поездок она мысленно обращалась к Аллаху. Она благодарила Его за то, что джинн исчез, и просила, чтобы он больше никогда не возвращался.
Хава уже год работала бухгалтером в новой компании. Снова занималась своими любимыми цифрами и отчетами. Коллега на работе подтрунивала над ней из-за такого отношения Хавы к формулярам:
– Не понимаю, почему тебе так нравится этим заниматься? Это же так скучно. – Коллега занималась закупками и считала свое умение договариваться гарантом успеха компании.
– Мне нравится думать, что в этом мире есть что-то постоянное, как в математике.
Коллега закатила глаза и постучала носком лакированной туфли по ножке стола Хавы.
– Нет в этом мире ничего постоянного, даже этот стол скоро рухнет.
– Математика – это другое.
Коллега фыркнула:
– Терпеть не могла математику. Никогда не понимала ее и не хочу. Единственный раз цифры пригодились, когда пошла к гадалке. Та не только карты разложила, но еще и какую-то там небесную карту мне по дате рождения нарисовала. Говорит, скоро замуж пойду. Вот жду, – сказала полушутя и поправила прическу. Ее взгляд при этом оставался таким же тусклым. Видимо, гадалка была не слишком убедительна. – Хочешь, дам тебе ее номер?
Хава покачала головой, еще гадалок ей не хватало, вдруг еще вызовет джиннов.
– Ах да-а-а, – протянула коллега. – Ты замужем. Тебе и не надо уже. Но если что случится, скажи. Сразу дам номер. Я его уже всем подружкам раздала. Хорошая гадалка, толковая.
– Мне не надо, гадание – это харам.
Коллега нагнулась к столу Хавы и облокотилась на него. Ее взгляд стал чуть более бодрым.
– Тоже смотришь?
– Что смотрю?
– Ну как что? Харам же.
– Да, гадание – харам.
– Да нет же. «Клон» смотришь, да? Там у дяди Али тоже все харам.
– Какой «Клон»? – Хава непонимающе смотрела на коллегу.
– Ну что ты в самом деле! Харам, говорю, как в сериале. Тоже его люблю, смотрю уже в пятый раз. Эх, мне бы такую любовь. – Женщина мечтательно глядела в потолок, с которого местами отвалилась штукатурка. Начальник жадничал и не давал денег на ремонт. Говорил, что офис у них все равно не представительский, а лишь для сотрудников, коих было меньше десяти. Клиенты этого не видят, и ладно. – Вот посмотрим, когда она случится. Космическая карта сказала, что этой зимой. Осталось пару месяцев потерпеть.
Хава толком не поняла, о чем говорила Света, обычно та вела себя по-деловому, и решила промолчать. У нее без того хватало забот и совершенно не было времени думать о чужих проблемах. Как только коллега развернулась и на высоченных шпильках прошествовала в другую комнату, Хава потянулась к калькулятору. Пришло время сводить ежемесячный баланс.
Она стучала по кнопкам, как по клавишам. И чем больше была сумма на дисплее калькулятора, тем яснее становился разум Хавы. Болезнь, тварь, существо, джинн покидали ее. Появлялась иллюзия контроля, ведь все можно посчитать и спланировать.
Турпал проходил между стеллажами в магазине: творожки, йогурты, сырки и простокваша – все не то. Он пришел за картофелем, но не мог сосредоточиться на его поиске. Из-за утреннего звонка брата он весь извелся.
– Помнишь прокурора нашего, через дом от нас жил? Говорят, совсем с катушек съехал, даже из дома не выходит. Родственники уже к кому только не обращались, думают на джинна. Может, дашь номер вашего врача? Она же помогла.
– Да, конечно, – быстро ответил Турпал, чувствуя, как по его левой ноге поднимается холодок. Сейчас в магазине его знобило, несмотря на жаркое лето. Каждое упоминание о людях, которые вдруг теряли связь с реальностью, пробуждало в нем страх, что Хава снова окажется среди них. Эти два года спокойствия казались ему благословением. Он не хотел его лишаться. Любой намек на то, что может быть как-то иначе, вытаскивал его из мира, который он сам себе создал. Мира, в котором он мог делать вид, что с Хавой все и всегда было в порядке.
Что же делать, если джинн вернется? Снова искать нового врача? Пробовать другие таблетки? Поговорить с муллой? Иногда Турпал думал, что это будет преследовать их всю жизнь, пока Аллах не смилостивится над ними и не поможет Хаве избавиться от напасти.
Турпал закинул в тележку пакет с картофелем, прихватил сладостей для сына и направился к кассе. За ней сидела скучающая женщина. Она быстрыми движениями пробивала продукты: молоко, сыр, хлеб, кефир, масло… Все брали одно и то же. Перед Турпалом стояло еще пять человек. Но ожидание его не злило. Он вообще не раздражался по мелочам. Длинные очереди, проколотая шина, хам на дороге – ничто не выводило его из себя. Это были маленькие камни, бьющие в стекло его жизни, но не оставляющие ни царапинки. Единственное, отчего Турпала бросало в дрожь, был джинн, или болезнь, или тварь. Нечто, жившее в его жене и ждущее удобного момента, чтобы в очередной раз вцепиться Хаве в горло.
– С вас тысяча триста рублей и пятьдесят копеек. Мужчина, вы меня слышите? Алло! С вас тысяча триста рублей и пятьдесят копеек.
Турпал стал ощупывать карманы. Где же кошелек? Вот он. Он передал купюры.
– Пятьдесят копеек есть? – Кассирша посмотрела на Турпала без особой надежды на то, что он услышит ее с первого раза. Сделала глубокий вдох, чтобы сразу повторить вопрос, но Турпал ее опередил:
– Нет.
– Хорошо. – Быстро отсчитав сдачу Турпалу, она головой указала ему на выход, чтобы не задерживался у кассы. – Здравствуйте! Пакет нужен?
Турпал вышел из супермаркета. И только вдохнув свежий воздух, насколько он может быть таковым в многомиллионном городе, понял, что все это время в магазине его ноздри были забиты запахом вареной колбасы со шпиком и чесноком. Той, с которой его коллега на работе каждый день ел бутерброды, завернутые ему с собой женой. «Мои любимые», – говорил он с гордостью, раскрывая фольгу.
Закинув пакет на заднее сиденье, Турпал поехал домой. Он чувствовал себя грязным из-за прилипшего к нему запаха пота и предчувствий, что джинн скоро вернется.
Звонок брата был посланием. За годы жизни с Хавой Турпал, как ему казалось, научился их считывать. Иногда он думал, что накручивает себя. Порой даже признавался себе, что верит в знаки, потому что они даруют хоть какую-то уверенность. Предчувствие Турпала не подвело.
Маленький Адам гладил маму по щеке. У нее текли слезы. Она то молчала, то говорила каким-то странным голосом, прося его уйти.
– Беги, Адам. – Голос Хавы звучал по-мужски глухо и хрипло. Ее лицо перекосилось.
– Мамочка, мамочка, – повторял плачущий Адам и продолжал гладить маму по лицу.
– Уходи, Адам, – повторяла Хава словно через силу. Ее тут же скрутило. Она согнулась пополам, держась за живот.
Адам вытер тыльной стороной ладони свое мокрое лицо и снял с себя футболку. Он видел, что так делал отец.
– Зачем ты меня мучаешь? Зачем ты меня мучаешь?! Оставь меня! – кричала Хава и била себя по ноге.
– Мама-а-а! – снова и снова кричал испуганный мальчик. Он не знал, что делать со скрученной футболкой. – Уходи, плохой джинн! Уходи!
– Адам, иди к себе. – К Хаве на мгновение вернулся ее собственный голос, но за этой фразой последовал нечеловеческий крик. Адам закрыл уши и тоже начал кричать.
Турпал вбежал в комнату, бросив пакет у входа. Из него вывалилась пара шоколадок, купленных для Адама. Оттеснив плачущего сына, он взял Хаву за руку.
– Возвращается. Я чувствую, что возвращается, – говорила она слабо, находясь почти без сознания. – Помоги мне.
Турпал выпустил руку жены и схватил сына. Он взял его на руки и отнес в кровать.
– Побудь здесь немного, хорошо?
– Папа-а-а. – Адам больше ничего не мог сказать. Он захлебывался в слезах и крепко сжимал кулаки.
– Я вернусь, Адам. Хорошо? Надо помочь маме.
– Папа-а-а-а!.. – Мальчик его не слышал. Его тело дрожало, слезы катились по пухлым щекам. Он бесконечно тер и без того покрасневшие, припухшие глаза.
– Я вернусь, – сказал снова Турпал, на секунду обняв сына, и побежал к Хаве. Нагнувшись к ней, он откинул ее влажные длинные волосы с мокрого лба и дотронулся до щеки. Хава была горячей, словно раскаленная сковорода. Кожа на шее и груди покрыта испариной.
– Хава, ты здесь?
Хава молчала и прерывисто дышала. Иногда слышались хрипы. Пены не было. Не приступ, понял Турпал. Только знак, что он скоро вернется.
Турпал почувствовал легкое касание. Хава схватилась за его большой палец на правой руке. Так делал Адам, пока был совсем крошечным младенцем с беззубой улыбкой.
– Ты меня слышишь?
Хава кивнула.
– Я перенесу тебя на диван. Хорошо?
Она снова кивнула. Турпал взял ее на руки и перенес в другой конец комнаты. Тело жены было обмякшим, но живым и горячим. Турпал решил, что у Хавы начался жар. На диване ее стало немного трясти.
– Хава, ты еще здесь?
Хава кивнула. Ее губы размыкались, но не издавали ни слова.
– Хава, ты еще здесь? – в очередной раз повторил Турпал, но Хава не подала никаких знаков. – Джинн, ты здесь?
Тело Хавы забилось в конвульсиях.
– Джинн, ты здесь?
Из горла Хавы вырвался наружу жуткий хрип.
– Отпусти ее! Отпусти ее именем Аллаха!
Турпал повторял это снова и снова. После он перешел к молитвам. Запрокинув голову вверх, он обращался к Всевышнему и ждал Его помощи. Вся надежда была лишь на Него.
Пусть джинн уйдет. Пусть он уйдет. Хаву продолжало трясти. Турпал взял ее руки в свои и взглянул ей в лицо. Глаза Хавы были закрыты, но двигались.
– Я хочу быть вместо нее. – Турпал не знал, обращается ли он к болезни или к настоящему джинну. Он лишь хотел перенять всю боль, что испытывала Хава. – Ты меня слышишь? Я хочу быть вместо нее. Возьми меня.
Через время Турпал заметил, что тело Хавы расслабилось, на щеках выступил румянец, дыхание стало ровнее.
– Я готов быть вместо нее, – повторил Турпал, словно подтверждая то ли сделку, то ли обещание.
В тот вечер Хава провалилась в сон почти на пятнадцать часов. Пока Турпал, как врач на ночном дежурстве, ходил проведать то ее, то сына, она видела ангелов, которые обещали спасение.
После того случая у Хавы уже год не было приступов. Однако она всегда была начеку и каждый день обращалась к Аллаху, пока ехала на работу и обратно. Она держала руки на коленях ладонями вверх и мысленно произносила суры из Корана. Специально садилась в самый конец автобуса, чтобы не привлекать к себе внимания, если вдруг забудется и начнет шептать. Она чувствовала, будто с каждым словом из Священной книги вокруг нее образуется кокон, который защищает ее от зла и напастей. Закончив молитву, Хава открыла глаза. Очередная остановка. В полупустой автобус вошли двое. Пройдя в конец автобуса, они остановились рядом с Хавой. Они оживленно о чем-то говорили, не обращая внимания на Хаву.
– Почему у твоего Турпала в доме живут джинны? – Девушка была небольшого роста и казалась совсем тоненькой. Ее живое лицо с круглыми глазами и вздернутым носом сразу притягивало к себе. Она была в синих джинсовых шортах в цвет лака на ногтях.
– Так они живут у него не дома, а на участке. Джинны часто появляются на заброшенных участках. Они селятся в любых местах, где больше никто не живет.
– Но в этом доме живут Турпал и его родители.
– Это сейчас они там живут, после возвращения в Чечню. Когда там начались бои, они уехали. Вот джинны и подселились.
– И что будет дальше? Он их выгонит?
– Скорее, они – его, чем наоборот. – Парень засмеялся. – Это тебе не джинн из сказки про Аладдина. Они не желания исполнять приходят.
– Хотят просто заселиться в дом?
– Или в человека. – Парень наклонил голову и поднял брови. Он улыбался. – Думаешь, выйдет слишком мрачно?
– Выйдет отлично. – Девушка почесала нос и схватилась за поручень. – Только ты ведь спасешь Турпала?
Парень пожал плечами. Девушка возмущенно охнула:
– Нет, ты что! Конец обязательно должен быть счастливый.
– Так ведь я правда не знаю, Вера.
– Как ты не знаешь? – Девушке приходилось запрокидывать голову, чтобы взглянуть собеседнику в глаза. Хава слушала их диалог затаив дыхание. Ей казалось, что в автобусе резко стало очень душно. Воздуха не хватало. Ее сердцебиение участилось. Хотелось выбежать на ближайшей остановке, но она сидела на месте, вцепившись пальцами в сиденье. Оно становилось влажным.
– Писатель не всегда знает, чем закончится история. Я даже не уверен, что я ее вообще контролирую. Герои живут сами по себе.
– Как люди из параллельной реальности?
– Ну, или мы создаем ее для них. – Парень посмотрел в окно. – Нам на следующей.
Девушка отпустила поручень и встала ближе к выходу. Ее голая нога касалась платья Хавы. Автобус остановился, девушка слегка нагнулась вперед, готовясь выпрыгнуть из автобуса. Парень встал прямо за ней. Он на мгновение обратил взгляд на Хаву, но смотрел словно сквозь нее.
– Но ты попробуешь хотя бы с Турпалом? Мне так нравится этот герой. Будет жаль, если он станет одержимым.
Они вышли из автобуса и направились в сторону метро, у которого толпились люди. Пахнуло курицей-гриль и шаурмой. Хаву передернуло, она не выносила уличную еду, считая ее опасной и невкусной. Ответ парня она не услышала. Ей хотелось броситься за ним и вместе с девушкой уговаривать дать шанс Турпалу. Хаве даже показалось, что она действительно это сделает. Она отлепила влажные пальцы от сиденья и чуть привстала, но в этот момент двери захлопнулись. Объявили следующую остановку, а зашедший пассажир кричал водителю, чтобы тот открыл дверь и впустил его жену. Автобус тронулся. Пассажир продолжал кричать. Хава повернулась к заднему окну и увидела на остановке женщину лет пятидесяти с красными короткими волосами. Она с грустью смотрела вслед уходящему автобусу. Видимо, это была та самая жена.
Хава вернулась к молитвам. Они всегда успокаивали ее. Направляли на путь истинный. И сейчас Аллах не даст ей впасть в безумие от чужих разговоров. Хава опустила взгляд на ладони. На них ей виделась полоска радуги. Она то расширялась, то сужалась. Желтый перетекал в оранжевый, затем становился пульсирующим красным. Красный растекался по рукам. Они делались теплыми и словно свинцовыми. После красный уступил место фиолетовому, резко превратившемуся в синий, – такого же цвета был автобус, в котором ехала Хава, а еще джинсы девушки. Хава подняла голову. Недалеко от нее сидела пожилая пара с собакой. Та гавкала и пыталась вырваться из рук хозяина. Ее белая шерсть казалась Хаве зеленой. Собака лизала руку хозяину, но не оставляла попыток вырваться.
– Сиди на месте, Пушок, – пытался воспитывать ее мужчина с седыми кустистыми бровями.
– Слушайся его, Пушок. Осталось совсем немного, – добавила женщина. В руках она держала коробку с тортом, перевязанную красной лентой. Шерсть собаки тоже превратилась в алую, даже огненную, почти как пламя дракона. Хава помассировала виски круговыми движениями вперед и назад. Вперед. Назад. Стоп. Молитва. Обращения к Аллаху всегда спасали.
Хава стала немного раскачиваться. Женщина, сидевшая рядом с ней, сначала косилась на Хаву, затем решила пересесть и продолжать наблюдать за ней издалека. Хава пробыла в молитве не меньше десяти минут, пока автобус не довез ее до нужной остановки. Хава еле доволокла ноги до скамейки на детской площадке. Там она села в тени, стараясь собраться. Вокруг бегали дети. Они кричали. Вопили. Плакали. Но Хаве становилось легче. Пульс стал замедляться. Хава облизала губы. Они снова слишком быстро сохли. Втягивая воздух носом и выдыхая ртом, Хава осознала, что она впервые взяла контроль над своим состоянием. По крайней мере, ей хотелось верить в то, что это именно она справилась. И нет здесь места случаю.
К ноге Хавы медленно подкатил мяч. Она подняла голову. На нее смотрел мальчик не старше пяти лет. С очень светлыми бровями и глазами.
«Адам», – мелькнуло в голове имя сына.
Турпал с Адамом уже должны были вернуться домой после поездки к родственникам. Хава взяла красно-синий мяч в руки, покрутила его немного и кинула мальчику. Тот поймал его и заулыбался.
– Скажи тете спасибо, – услышала Хава. Как же быстро летит время. Совсем недавно ее звали девочкой. Сейчас она «тетя».
– Спасибо, – смущаясь, пролепетал мальчик. Хава улыбнулась ему и встала. Нужно было идти домой. Поднимаясь на лифте, она чувствовала себя такой опустошенной, но при этом легкой и совершенно свободной. Ей казалось, что это и есть освобождение.
Переступив порог квартиры, Хава застыла. В коридоре на полу лежал ее муж. Изо рта его шла пена, руки были раскинуты по сторонам. Рядом с ним сидел Адам. Он не плакал, только нижняя губа слегка дрожала. Адам гладил отца по лбу и повторял:
– Уходи, джинн, уходи.
– Уходи, джинн, уходи, – прошептала за ним Хава.
Моя любимая часть в книгах. Люблю читать чужие благодарности не меньше, чем писать их.
В первую очередь я хочу поблагодарить дагестанскую часть моей семьи. Людей, которые стали мне родными не по крови, но по духу. Тех, с кем я прохожу свой путь уже очень много лет. Спасибо Разите, Зухре и Камиле. Без вас не было бы ни этой книги, ни многого другого в моей жизни.
Я благодарю Малику Ахильгову, а также талантливого поэта, краеведа и просто невероятно интересного собеседника Рамзана Цурова за то, что показали мне прекрасные горы Ингушетии и влюбили в республику. Именно в поездке с вами мне пришла идея самого первого рассказа.
Я благодарю Марию Нестеренко за то, что поверила в меня как автора и дала этой книге возможность встретить своего читателя. Я также признательна всей команде издательства за работу над моей книгой и хочу пожелать, чтобы интересных и классных книг у вас в портфеле было как можно больше.
Я благодарю моего куратора на курсе WLAG Ольгу Григорьеву, которая читала самые первые рассказы и внимательно комментировала каждый из них.
Я благодарю мастеров с романного курса в Creative Writing School – Сашу Степанову и Ольгу Птицеву за то, что выбрали именно меня для получения стипендии. Благодаря вам и курсу я написала бóльшую часть «Жизни не-Ивана» за три месяца.
Я благодарю Ксению Рождественскую, которая была моим рецензентом на курсе и после него уделила моему тексту внимание и дала ценные рекомендации.
Я благодарю мою сокурсницу по Creative Writing School, замечательную писательницу и психолога Дину Шубину за ее профессиональные комментарии и правки для рассказа «Назови свое имя, джинн». Ты помогла сделать этот рассказ намного лучше.
Я благодарю всех моих чудесных бета-ридеров, часть которых читает мои сочинения еще со школьной скамьи: Монику Джалилову, Ксению Голуб, Елизавету Спицыну, Алену Колесову, Фатиму Сижажеву, Замиру Бекузарову, Марию Воробьи и моего мужа Марио Агати. Вы – мои первые читатели, ваше мнение особенно важно.
И безусловно, я не могу не отблагодарить моего редактора Викторию Сайфутдинову. Без редактора каждый писатель чуть менее талантлив.
Даргинцы – один из народов Дагестана. –