Автор идеи серии Наталья Артёмова

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство АЗБУКА^®

Мимочка-невеста! Мимочка опять невеста, и на этот раз, кажется, уже совершенно серьезно. Она принимает поздравления; она делает визиты родным, получает от них подарки. Тетушки с любопытством и с участием расспрашивают ее о подробностях приданого; дядюшки приносят свои лучшие пожелания, подшучивают над Мимочкой, поддразнивают ее, причем Мимочка слегка краснеет и потупляет свои невинные глазки.

– Вы очень любите вашего жениха? – спрашивают Мимочку.

– Я еще слишком мало знаю моего жениха для того, чтобы любить его, но я его… уважаю, – отвечает она.

Какова Мимочка! Никто не ожидал, что она ответит так умно. Все тетушки находят, что она ответила очень умно, а до сих пор Мимочка еще никогда не проявляла более ума, чем его полагается такой хорошенькой девушке, как она.

Она уважает своего жениха. И действительно, Спиридон Иванович вполне достоин ее уважения. Это человек со средствами, с немаленьким чином и с довольно заметным служебным положением, уже не молодой, но еще и не очень старый; он некрасив, лыс, пожалуй, слишком толст, но еще молодец хоть куда и смело мог бы посвататься и к богатой невесте. – И за что это, право, Мимочке такое счастье! Я знаю, что многие из ее сверстниц и приятельниц и особенно их маменьки готовы лопнуть от зависти и досады, что не им достался Спиридон Иванович, и, говорят, будто его безбожно ловили, будто Мимочку ему предлагали, навязывали… Но, боже мой, чего не говорят завистливые женские языки! Вместо того чтобы повторять эти нелепые предположения, порадуемся лучше за Мимочку, порадуемся за нее от всего сердца, как это и делают ее добрые тетушки.

– Ну, слава богу, слава богу! – говорит тетя Софи. – Я так рада за Мимочку. Надеюсь, что она будет с ним счастлива. Это и хорошо, что он немолод: Мими еще такой ребенок, ей и нужно человека пожилого, серьезного…

– Конечно хорошо, что он не молод, – подтверждает тетя Мари, – такого мужа еще легче держать под башмаком. И как добрая тетка, я советую тебе, Мимочка, вовремя прибрать к рукам твоего Спиридона Ивановича.

– Я говорила вам, что все делается к лучшему, – заканчивает тетя Жюли. – Подумайте, какое счастье, что вы тогда «разорвали» с этим негодяем!

И действительно, все делается к лучшему. Первым женихом Мимочки был молодой и блестящий гвардеец, у которого были чудесные лакированные сапоги, черные усики, волнистые каштановые волосы и pincenez[1] в золотой оправе. Мимочка увидала его в первый раз на одном вечере, где он дирижировал танцами, побрякивал шпорами, шутливо обмахивался веерами и душистыми платочками своих дам, весело улыбался, открывая блестящие белые зубы, и с дьявольским увлечением кричал: «Serrrrrez le rrond!.. Chaîne!..»[2] Он сделал несколько туров вальса с Мимочкой, полюбовался ею, пока она вальсировала с кем-то другим, и, разузнав об общественном положении ее родителей, пожелал быть им представленным.

Потом он стал «бывать», потом стал «ухаживать» и, наконец, сделал предложение.

Блестящий гвардеец и ловкий дирижер слыл опасным сердцеедом. Он ухаживал за всеми хорошенькими девушками, вдовушками и замужними женщинами, с которыми был знаком, и, как говорили, был предметом внимания многих из них. А потому отбить его у всех должно было очень льстить и самолюбию Мимочки и ее maman.

Мимочка приняла предложение и была объявлена невестой.

Тетя Софи сделала по этому случаю вечеринку с танцами, тетя Мари – обед с шампанским, а тетя Жюли – folle journée[3] и с танцами, и с шампанским, и с катанием за город.

Жених был почтителен, услужлив и любезен с родными невесты и всем очень нравился.

– Знаешь, Мимочка, – сказала ей тетя Мари, – он так мил, так мил, что будь я немножко помоложе, честное слово, постаралась бы отбить его у тебя.

– Да, из вас будет славная парочка, – подтвердила тетя Софи.

– И ты очень умно сделала, душа моя, что приняла его предложение, – закончила тетя Жюли. – Такого жениха не каждый день встретишь. Он «на хорошей дороге» и может еще очень выслужиться.

Жених был не только на хорошей дороге, он был «князь», положим, захудалого рода, но все же князь и даже не из восточных. Мало того, он был, по его словам, племянником и единственным наследником богатого бездетного дядюшки, у которого было где-то на юге пятнадцать тысяч десятин и каменноугольные копи.

Благословясь, принялись за изготовление роскошного приданого для будущей княгини. Пришлось делать его в долг, так как дела родителей Мимочки и тогда уже были страшно расстроены… Впрочем, с тех пор, как Мимочка себя помнила, дела ее родителей всегда были страшно расстроены, что не мешало им, однако, жить, не отказывая себе ни в каких удовольствиях, кроме удовольствия платить свои долги, сумма которых вследствие этого и росла себе да росла, как дурная трава.

Ввиду предстоящей свадьбы пришлось еще перехватить кой у кого, но несколькими тысячами долгу более или менее, – что могло это значить, когда дело шло о счастии единственной дочери. Было бы где занять!.. А ведь в будущем у Мими были угольные копи бездетного дядюшки! Все родные Мимочки сделали ей подарки. Тетя Софи подарила ей дорогую шубу, тетя Мари – нарядный капот из плюша vert-jaspe[4], подбитого атласом bleu-nuage[5], с богатой кружевной отделкой, тетя Жюли – серебро. Все метки на белье сделали с княжеской короной. Тетя Жюли говорила, что не следует делать этого, так как Мимочка не княжна, а белье принято метить шифром невесты, и что смешно так торопиться с этой короной, точно уж они и не могут скрыть своей радости, что Мимочка будет княгиней. Но тетя Мари и тетя Софи поддержали maman, говоря, что не все ли равно. Ведь все белье, которое будут делать после свадьбы, наметится княжеской короной; отчего же не сделать заранее одинаковых меток на всем?

И все метки сделали с княжеской короной.

Прежде еще, чем Мимочка была официально объявлена невестой, папа откровенно переговорил с женихом. Он признался, что дела его в настоящее время настолько расстроены, что он не в состоянии ничего дать за Мимочкой… Но он брал на себя все расходы по устройству гнездышка для молодых и затем обещал помогать им по мере возможности, уделяя дочери часть своего содержания.

Жених, хотя и поблагодарил папа́ за откровенность, горячо уверяя в том, что при выборе Мимочки он не руководился никакими корыстными целями, однако, не мог скрыть некоторого разочарования, услыхав, что Мимочка – бесприданница. Он никак не ожидал этого и откровенно высказал, что это заставит его не отказаться от невесты – о, конечно нет! – но отложить свадьбу на неопределенный срок.

В свою очередь и жених признался, что испытывает в настоящее время довольно неприятные материальные затруднения. Разумеется, затруднения эти не могут сильно озабочивать его, пока он человек холостой и одинокий, так как дядюшкины копи все-таки не уйдут от него; но тем не менее он счел бы себя подлецом и бесчестным человеком, если бы позволил себе жениться на небогатой девушке при настоящих условиях, то есть не дождавшись если не смерти бездетного угольного дядюшки, то по крайней мере некоторого повышения по службе.

Князь прибавил, что в недалеком будущем ему предстоит получить батальон, что ему было бы очень приятно получить батальон в N., веселом и хорошеньком городе, где жизнь не очень дорога и где он мог бы как-нибудь устроиться и перебиваться с молодой женой. Разумеется, не без посильной помощи папа́ и бездетного дядюшки. Если бы папа́ захотел только употребить в пользу будущего зятя свое влияние, свои дружеские связи, может быть, он мог бы ускорить свадьбу Мимочки и упрочить благосостояние молодых…

В заключение жених, как честный человек, объявил уже совершенно прямо, что женится только в таком случае, если ему дадут вышеупомянутый батальон. Папа́ мог устроить это назначение.

Это было трудно, но для счастия единственной дочери можно было и потрудиться. Труды и хлопоты папа́ увенчались успехом. Жених получил батальон и уехал в N. принимать его. День свадьбы был уже назначен, до него оставалось всего две недели. Но неожиданно пришлось отложить его по случаю траура.

Бедный папа́ умер скоропостижно, умер в гостях, почти за карточным столом, от удара ли, от разрыва ли сердца, не умею сказать. Жениху сейчас же дали знать телеграммой о случившемся несчастии, но он даже не приехал на похороны. Это тогда уже неприятно поразило всех родных Мимочки и особенно ее maman, в сердце которой закрались тревожные подозрения. И подозрения ее оказались основательными. Воротясь в Петербург, жених совершенно изменил свое обращение и с невестой, и с будущей тещей. Скоро стало ясно, что он ищет только предлога к разрыву. Пробовал он и ревновать свою невесту, и подсмеиваться над ней, и учить, и перевоспитывать ее, но у Мимочки был такой невозмутимо-ангельский характер, что, несмотря на все усилия жениха, ему не удалось с ней поссориться. Тогда он принялся за maman. Тут дело пошло на лад, и столкновения приняли скоро опасный оборот. Началось с намеков, шпилек, недомолвок, потом обе стороны приступили к откровенным объяснениям.

Жених утверждал, что папа́ обещал выдавать Мимочке ежегодно две тысячи четыреста рублей.

Maman утверждала, что никогда папа́ не давал подобного обещания.

На это жених возражал, что если так (то есть раз его хотели обмануть и его же называют в глаза лгуном), то ему, как честному человеку, остается…

Maman не дала договорить честному человеку его угрозы и предложила отдать молодым всю свою пенсию с тем только, чтобы они взяли ее жить к себе. Князь получил в N. прекрасную казенную квартиру, в которой ему ничего бы не стоило отвести уголок maman.

Но, выслушав это предложение, жених заявил категорически, что он женится только в таком случае, если maman отдаст всю пенсию Мимочке, а сама будет жить, как хочет и где хочет, только не с ними и не у них. Он видел слишком много примеров того, как тещи расстраивают семейное счастие своих дочерей, чтобы не желать оградить Мимочку от возможности неприятных столкновений в будущем, тем более что, кажется, было уже достаточно ясно, что он лично не сходится характером со своей будущей belle-mère[6].

Нахальство жениха до того возмутило maman, что она поехала жаловаться на него сестрам, прося их советов и помощи. Тетушки также были возмущены и поражены, услыхав из уст maman, что «этот нищий князек, этот гвардейский полотер, этот, passer moi le mon[7], прохвост» хочет, кажется, отказаться «составить счастие» Мимочки!

Тетушки горячо принялись за дело примирения. Они ездили друг к другу, волновались, захлебывались, говорили до пересыхания в горле, пожимали плечами, разводили руками, строго разбирали и обсуждали дело со всех сторон, увещевали жениха, увещевали maman и жалели и утешали несчастную Мимочку.

– Не понимаю, чем все это может кончиться, – говорила тетя Софи, – но мне кажется, что уж лучше бы им теперь разойтись… Как хотите, он показал себя неблагородным человеком. Батальон получил, а жениться не хочет!

– Ну знаешь, – возражала тетя Мари, – откровенно говоря, оно и понятно, что брак этот не особенно прельщает его. Что ж Мимочка?.. Она мила, конечно… Но все-таки что же это за партия? Он понимает, что может найти гораздо лучше… И не женится он, вот увидите. Разумеется, все эти объяснения только предлог. Ясно как день, что он просто не хочет жениться.

– Но необходимо заставить его жениться, – говорила тетя Жюли. – Нельзя же так безнаказанно компрометировать девушку.

Кончилось тем, что тетушки чуть не перессорились между собою, a maman все-таки получила от жениха длинное красноречивое послание, в котором он объявлял, что пора положить конец этим неприятным недоразумениям. За последнее время он достаточно ясно убедился и в равнодушии к нему невесты, и в неизбежности неприятных столкновений в будущем с ее матушкой; а потому он счел бы себя подлецом и бесчестным человеком, если бы, взвесив все это, не решил пожертвовать своим чувством и возвратить Мимочке данное ею слово, прося ее считать себя отныне совершенно свободною и желая ей всего-всего лучшего. В заключение жених прибавлял, что сегодня же уезжает из Петербурга в N., откуда не замедлит выслать мебель и прочие Мимочкины вещи, давно уже отправленные заботливыми родителями в ее будущее гнездышко. В P. S. стояло, что в случае, если maman захочет продавать мебель и если она согласна отдать ее за… (стояла скромная цифра), то жених охотно купит ее и немедленно вышлет деньги.

Maman, задыхаясь от волнения и негодования, прочла это письмо сестрам.

Тетушки утешали и успокоивали ее.

– Ну, может быть, это еще и к лучшему, – сказала тетя Софи, – откровенно говоря, он никогда мне не нравился. Я так и знала, что не выйдет ничего путного из этого сватовства.

– Нет, не будем пристрастными, – возразила тетя Мари. – У него есть достоинства… Только, как человек избалованный, он, кажется, немножко эгоист… Ну и карьерист тоже… Это-то уж с самого начала было видно. Я, признаюсь, еще тогда, как услыхала, что покойный вызвался хлопотать об этом назначении, сказала мужу: «Как ты себе хочешь, il у a du louche[8]».

– Ну и бог с ним! – закончила тетя Жюли. – Свет не клином сошелся. Мимочка может сделать еще гораздо лучшую партию. Хорошо, что он уехал из Петербурга. По крайней мере, все это поуляжется и позабудется. Нечего приходить в отчаяние. Поверьте, что все делается к лучшему.

И как же не сказать, в самом деле, что все делается к лучшему? Слава богу, Мимочка снова невеста, снова принимает поздравления… На этот раз назначен не только день, но и «час» свадьбы, и час этот так близок, что у подъезда стоит уже карета тети Жюли, заложенная парой ее вороных, готовых мчать Мимочку в церковь Уделов, где уже собираются приглашенные.

А сама Мимочка сидит перед туалетным столиком в своей розовой девической комнате и, глядя в зеркало, следит за движениями куафёра Гюстава, убирающего ее хорошенькую головку.

На кровати, с откинутым розовым пологом, лежат белое платье, тюлевый вуаль и венок померанцевых цветов.

Когда Мимочке было четыре года, она не имела понятия ни о «Стрелочке», ни о «Чизкике», но уже пела: «Il était une bergére…»[9] и «Malbrough s’en va-t-en guerre»[10]. Семи лет она уже премило лепетала и картавила по-французски. Mlle Victoire, ее нянюшка, выучила ее к этому времени французской азбуке и нескольким новым песенкам. Потом ей подарили сказки Перро и Беркена, которые познакомили ее с историей «Синей Бороды», «Кота в сапогах» и «Ослиной кожи».

А что за херувимчик была Мимочка с ее нежным личиком, белыми как лен волосами и пухленькими голыми ручками и плечиками, разодетая, как куколка, в беленькое платьице с широким поясом! Нельзя было не восхищаться ею и не говорить ей, что она очаровательный ребенок. И Мимочка охотно выслушивала это, потупляя глазки, грациозно приседала и была уже кокетлива.

Когда она стала постарше и одолела все четыре «conjugaisons»[11], ее научили с грехом пополам читать и писать по-русски, по-немецки и по-английски и наняли ей учителей: танцев, чистописания и рисования. Попробовали было и музыку, сначала фортепьяно, потом арфу, потом скрипку… Но никак не могли напасть на инструмент, на методу и на преподавателя, предназначенных Богом для того, чтобы сделать из Мимочки музыкантшу, и года через три совсем бросили эти музыкальные упражнения, так как оказалось, что Мимочка для них слишком слаба здоровьем.

Наконец, для увенчания Мимочкина образования ее отдали на два года в пансион m-lle Дуду, или в пансион m-lle Додо, или в институт, или даже отослали ее во Францию в какой-то «couvent»[12]. Я не помню хорошенько, что именно сделали с нашей Мимочкой, но помню, что maman не хотела или не могла ограничиться «домашним воспитанием» и отдала дочь куда-то.

Окончив или полуокончив курс (в большинстве случаев Мимочки не оканчивают курса по слабости здоровья или по непредвиденным обстоятельствам), Мимочка вернулась домой взрослой барышней и надела длинное платье. Она была миловидна, грациозна и изнеженна. Она умела говорить и читать по-французски; умела и писать на этом языке настолько, что довольно свободно могла составить и приглашение на чашку чая, и деловое письмо к портнихе. Училась она в пансионе и еще чему-то, но так как это «что-то» было не нужно, не важно и неинтересно, то она и забыла его.

Да и скажите положа руку на сердце, нужны ли хорошенькой женщине какие-нибудь знания, кроме знания французского языка? Указывают ли ее потребности, ее радости, ее деятельность на необходимость каких-нибудь познаний? Нужно ли Мимочке одеться, обуться, причесаться, нужно ли ей отделать и убрать свою квартиру, завести у себя хороший стол и сервировку, – знание французского языка облегчит ей объяснения с француженкой-модисткой, с французами: куафёром, поваром, обойщиком, готовыми исполнить не только ее приказания, но и в случае надобности подать ей хорошую мысль, совет… Нужно ли Мимочке «занять» своих гостей на каком другом языке, скажите, можно вести милее и непринужденнее разговор о погоде, о скачках, об опере?.. Нужно ли Мимочке чтение, легкое приятное чтение, не уносящее из чудного мира балов и бантиков, не вызывающее морщин, не будящее мыслей и сердца, чтение легкое, как вапёровые воланы на юбке ее бального платья, – французская литература даст ей маленькие чистенькие томики, может быть с не совсем чистым содержанием, но зато с хорошим шрифтом, с хорошей бумагой и с интересными действующими лицами!

Вы думаете, может быть, что Мимочка плохо и мало училась, что ей вовсе не до книг. Напротив, она «ужасно» любит чтение. После туалета и выездов она больше всего на свете любит chocolat mignon[13] и французские романы.

Не думайте также, что Мимочка оттого любит французские романы, что она не патриотка или что она забыла русскую азбуку. Вовсе нет. Она бы и рада читать по-русски, но ведь нечего! Если б заботливая maman и захотела дать дочери какую-нибудь русскую книгу, что могли бы вы рекомендовать ей, кроме хрестоматий Филонова и Галахова, которые, разумеется, не могут занять воображение девушки в том возрасте, когда она натурально мечтает о любви, о замужестве…

Maman раз как-то подняла этот вопрос при сестрах, и тетушки только подтвердили ее собственное мнение о том, что по-русски читать совсем нечего, да и незачем.

Тетя Софи заявила, что она выписала было «Модный свет» и жалела об этом, так как он не выдерживал сравнения с французскими изданиями такого рода.

Тетя Мари получала «Отечественные записки» и сообщила, что сотрудники этого журнала пишут таким тривиальным языком, что положительно их нужно читать с диксионером. «Мне говорили: Щедрин, Щедрин… И муж зачитывается, восхищается… Я как-то на днях попробовала почитать, – ничего не понимаю!.. Ну, то есть а́ la lettre[14] ничего!.. Какая-то свинья… Подоплека, подоплека… Я так и мужу сказала. Ну, говорю, не знаю: или уж я так глупа, или это бог знает что!»

Тетя Жюли читала «Русский вестник» и хотя созналась, что попадаются в этом журнале хорошие романы, но все-таки она не рекомендовала бы читать их Мимочке, так как последнее время, что ни роман, непременно социалисты на сцене… А кому неизвестно, к чему приводит знакомство с социалистами?.. И тетушки решили, что незачем Мимочке читать по-русски, когда есть столько хороших французских книг.

Но, скажут, есть же и у нас писатели. Ну, положим, что есть. Однако что же все-таки из них можно дать в руки Мимочке?

Может быть, «Обрыв» Гончарова? «Накануне» Тургенева? «Грозу» Островского? «Анну Каренину» гр. Толстого? «Головлевых» Щедрина? «Карамазовых» Достоевского?

Да вы видели ли Мимочку? Видели ли вы это невинное женственное существо, эту Миранду, слетевшую не то с облака, не то с модной картинки?

Нет, уж пусть лучше Мимочка читает Октава Фёлье с его чистым, как ключевая вода, слогом, с его поэтическими героями и героинями, судорожно кривляющимися в неестественной борьбе их неестественных страстей с выдуманным долгом. Если Мимочке скучен Октав Фёлье, она найдет во французской литературе и другой материал. Пусть она читает Понсона дю Террайля. Сказки, скажете вы. Пусть так, но зато это сказки интересные, увлекательные.

Как весело от бала до бала, между примериванием нового платья и прогулкой за перчатками, отдыхать на мягкой низенькой кушетке, в светлой розовой комнатке, уставленной куколками, шкатулочками, букетиками, бонбоньерками, кушать chocolat mignon или chocolat praliné[15] и читать Понсон дю Террайля! Весело бегать по освещенным газом улицам Парижа, кататься вокруг озера или каскада Булонского леса, слышать эти беспрерывно раздающиеся выстрелы дуэлей, следить за перипетиями любви преступной, но красивой и нарядной, разрушать ковы злодеев, соединять любящихся…

Весело то с замирающим, то усиленно бьющимся сердцем и грациозно приподнятым подолом пробегать через темные неведомые трущобы, проникать в уголки блестящих кокоток, нежиться на их бархатных и атласных кушетках, брать с ними молочные ванны, купаться в шампанском, украшать себя кружевами и бриллиантами, пировать, сорить деньгами, сентиментально влюбляться в какого-нибудь прекрасного скромно одетого юношу, незаконного сына, в конце концов оказывающегося виконтом, маркизом или даже принцем и непременно миллионером. Пусть все это сказки, но, по крайней мере, это не такие мрачные сказки, как «сказка об Аниньке и Любиньке».

И Мимочка между туалетом и выездами поглощает эту легкую литературу и незаметно отравляется ею. В эту чудную пору, когда поэт сравнил бы ее пробуждающееся сердце с готовым расцвести бутоном, в ее душу западает образ Анри, Армана или Мориса.

Морис этот не ест, не пьет, не подвержен никаким непоэтическим слабостям и болезням. Единственное, что разрешает ему от времени до времени автор, – это легкая царапина (результат одной из бесчисленных дуэлей), вследствие которой Морис является перед читательницами с черной повязкой на руке и с интересной бледностью в лице. Автор не разрешает ему также никакой деятельности, никаких определенных занятий, так что все время очаровательного героя посвящено любви и женщинам. Разумеется, он преисполнен всевозможных качеств и талантов; он отлично ездит верхом, отлично плавает, стреляет, влюбляет в себя всех встречающихся на пути его женщин, затмевает благородством и храбростью всех мужчин, швыряет на все стороны кошельки, полные золота, и получает наследство за наследством. Образ Мориса, его речи, манеры, поступки запечатлеваются в сердце Мимочки, которая вместе с прочими жертвами героя влюбляется в него.

Итак, окончив или полуокончив курс, Мимочка возвращается домой взрослой барышней и надевает длинное платье.

Жизнь встречает ее приветливой улыбкой. Мимочку начинают «вывозить». Она танцует, веселится… Балы сменяются спектаклями, спектакли – концертами, пикниками, каруселями… В промежутках – чтение, chocolat mignon и мечты о Морисе.

Между тем maman, прошедшая тяжелую школу жизни и знающая, что «не век дочке бабочкой по полям порхать», уже озабочена вопросом о том, как бы хорошенько пристроить Мимочку. Maman мечтает найти для нее мужа богатого, светского и чиновного, если можно титулованного и родовитого. Мимочка должна сделать блестящую партию. К этому ведь клонилось все ее воспитание. Иначе к чему же было платить бешеные деньги учителям танцев и чистописания, к чему было возить девочку за границу, к чему было посылать ее на курсы m-lle Дуду? Подумайте только, чего все это стоило! Да, родители Мимочки могут, по крайней мере, смело сказать, что они ничего не жалели для воспитания и образования своей единственной дочери.

Мимочка знает хорошо все лучшие магазины Петербурга; может быть, она знает и магазины Парижа, Вены и Лондона; она умеет тратить деньги, умеет одеваться, умеет держать себя в обществе. Теперь надо найти для нее мужа, который дал бы ей полную возможность выказать свое умение в полном блеске, который окружил бы ее подобающей обстановкой и достоин был бы принять из рук maman это тепличное растеньице, чтобы пересадить его на почву супружеской жизни.

Мимочка ждет и сама. Она еще мечтает о любви, о Морисе, но знает уже, что главное все-таки – деньги, что без экипажа, без «приличной» обстановки и без туалетов ей будет не до любви.

Мимочка знает, что она невеста; но она знает также, что она еще молода, что она «ребенок» и, пока она «ребенок», она вальсирует, улыбается и играет веером и своими невинными глазками.

…Хитрый народ эти женихи! Трудно провести их. Ах, если б Морис был в их рядах, он оценил бы Мимочку; он взял бы ее, не заглядывая в кошелек бедного папа́. Но подите отыщите его, этого Мориса!..

А время летит… Хина и железо становятся уже необходимыми бедной девочке. Эти упоительные балы, ночи без сна – все это так утомляет.

И вот, представьте себе, читатель, что наступает минута, когда первая свежесть уже утрачена, – Мимочка начинает худеть и дурнеть; знакомый доктор, которому надоело даром прописывать мышьяк, железо и пепсин, посылает барышню на заграничные воды; денег на поездку достать неоткуда; портнихи отказываются сшить в долг даже простое дорожное платье… Потом, представьте себе, что в такую и без того неприятную минуту в семье происходит какая-нибудь катастрофа: заболевает ли опасно кто-нибудь из родителей, изгоняется ли папа́ со скандалом из службы, вследствие раскрытия каких-нибудь незаконных проделок, умирает ли он, оставляя семье ничтожную пенсию и неоплатные долги… Мало ли что случается… И нет вещи, за которую можно было бы поручиться, что она не сбудется.

В жизни вашей Мимочки такой катастрофой была неожиданная смерть бедного папа́. Он умер, оставив жене пенсию в полторы тысячи и долги, сумма которых еще значительно увеличилась за последнее время вследствие расходов на приданое. Maman просто не знала, что ей делать с этими выползшими из всех щелей кредиторами. Жених изменил, бросил и, купив за бесценок Мимочкину мебель, совсем замолк. Стороной, уже несколько позже, дошел до maman слух, будто он женится на дочери N-ского губернатора.

Положение бедных женщин было ужасно во всех отношениях. В доме буквально не было ни копейки. Maman рвала на себе волосы и проклинала «разорившего» их жениха-негодяя. Тетушки утешали, соболезновали, но между собою не могли и не осуждать слегка бедную maman.

– Конечно, положение Annette ужасно, – говорила тетя Мари, – но как же не сказать, что она сама виновата? Ну к чему было делать такое приданое, когда они и без того уже так нуждались? Дома есть нечего, а Мимочке отделывают белье точно какой принцессе! И кого они думали удивить этим?..

– Да, конечно, они сами виноваты, – соглашалась тетя Софи, – но мне жаль все-таки бедную Мимочку. Она так избалованна, а кто знает, что еще предстоит ей в жизни! Ведь кончится тем, что ей придется идти в гувернантки.

– Я дала сегодня сто рублей, – сказала в заключение тетя Жюли, – но я не могу давать каждый день. Если сосчитать все, что я уже передавала…

Лично Мимочки нужда почти не коснулась: по- прежнему у нее были все «необходимые» туалеты, шелковые чулки, chocolat mignon и французские романы. Но раздражительно-унылый вид maman, ее слезливые объяснения с тетушками, сцены с дерзкими француженками, требующими денег и денег, не могли не делать неприятного впечатления на молодую девушку.

И Мимочка хандрила и капризничала. Она отказывалась принимать железо, потому что ей сказали, что оно портит зубы, и нарочно не ела заказываемых для нее кровавых бифштексов, нарочно не ела ничего, кроме chocolat praliné. Она перестала читать романы, перестала вязать frivolité[16], перестала чесать и купать свою собачку и возиться с ней – словом, бросила все свои занятия и хандрила. Теперь Мимочка целыми днями лежала на кушетке, заложив руки под голову, или безучастно смотрела в окно. По случаю траура она не выезжала. Ей было скучно! Мимочка жалела о разрыве с женихом. Не то чтоб он уж ей очень нравился, о нет! Многие из знакомых танцоров нравились ей гораздо больше… К тому же ей сказали, что он «негодяй», и она не могла не повторять этого, потому что привыкла во всем верить maman и тетушкам. Но негодяй ли, не негодяй ли, а все-таки ей было жаль, что она не вышла замуж. Если б вы знали, до чего ей надоели теперь все эти намеки, расспросы и соболезнования!.. Надоели ей и девические белые и розовые платья, золотые крестики и нитки жемчуга на шее… Так близки были чепчики, бриллианты, бархатные платья и свобода от опеки maman, и вдруг все это разлетелось, расстроилось!..

Мимочка хандрила, капризничала и желала какого-нибудь исхода, какой-нибудь перемены своего положения.

Жаждала исхода и maman, проводившая ночи в молитве, слезах и мечтаниях о новом женихе-избавителе, о неожиданном наследстве, о выигрыше двухсот тысяч.

Какого же исхода могла желать сама Мимочка? И что может предстоять в жизни бедной девушке девятнадцати лет? Пусть не сердится на меня Мимочка за слова «бедная девушка». Я знаю, что слова эти звучат некрасиво, напоминают, может быть, о гувернантке, о телеграфистке… Да и плохо идет подобное название к изящной девочке в кофточке от Бризак и шляпке от Бертран. Но наружность бывает обманчива… Надеюсь, что и сама Мимочка не решится все-таки оспаривать меня в том, что она – бесприданница и молодая особа, qui n’a pas le sou[17].

Итак, что же может предстоять в жизни бедной девушке девятнадцати лет?

Выйти замуж за такого же бедняка, как она, предположим, за человека молодого, честного, энергичного и любящего, достойного любви и уважения, но не владеющего ни домами, ни поместьями, ни акциями, ни облигациями, не имеющего других источников дохода, кроме своего труда… Полюбить этого человека, сделаться его женой, другом и помощницей, склонить свою хорошенькую головку на его плечо, доверчиво опереться нежной ручкой на его сильную руку и идти с ним по жизненному пути, освещая и согревая ему путь этот своей любовью и ласками?.. Принести в скромный уголок труженика свою красоту, молодость и грацию, забыть себя в заботах о своем избраннике и в свою очередь сделаться смыслом, заботой и наградой чужой жизни?..

Но позвольте… Вы говорите, что он не имеет других источников дохода, кроме своего личного труда. Положим, что ваш молодой человек зарабатывает много, положим, даже достаточно для того, чтобы Мимочка не одевалась, как нищая, в старомодные платья. Но умри он – с чем она останется? Будь это человек пожилой, он мог бы по крайней мере оставить ей какую-нибудь пенсию; а молодой человек, ну, скажите, что он может оставить? Детей, по всей вероятности… Куда же она денется с этими несчастными детьми, которым не завещают ни домов, ни поместий, которым не завещают ничего, кроме труда? Согласитесь, что труд – это такой капитал, процентами с которого Мимочка еще, пожалуй, может пользоваться, пока он в руках ее мужа, но раз муж умрет и капитал этот должен будет перейти в ее собственные ручки, – сомневаюсь, чтоб она осталась довольна подобным наследством.

Не думайте, впрочем, чтоб Мимочка была уж чересчур ленива, жадна и бессердечна. Может быть, она бы и рада была полюбить и пожертвовать роскошью для любимого человека. Она ли не мечтала о Морисе? Но она могла бы принести подобную жертву только в таком случае, если б ей встретился молодой человек… ну, хоть такой, как «le jeune homme pauvre»[18] y Октава Фёлье. Помните, как он, бедненький, умирал с голоду и грыз почки и листья тюильрийских платанов после того, как истратил свои последние деньги на покупку дорогого мыла, конфеток и картинок для своей сестры. Чего стоит одна эта черта! Может ли сердце женщины не оценить подобного великодушия, подобной деликатности! А как пленительны в этом молодом человеке его элегантные манеры, его светский такт и образование при его скромном общественном положении. Так и чувствуешь, что он только закостюмировался en jeune homme pauvre и чуть дело дойдет до развязки, скинет деревянные башмаки и соломенную шляпу скромного управляющего и окажется несравненно богаче своей невесты.

Разве Мимочка задумалась бы полюбить его? Да ни на минуту! Но согласитесь, что не так легко полюбить бедного русского молодого человека, который не получит никакого наследства, который не носит перчаток, может быть, не говорит по-французски, а если и говорит, то со скверным выговором, который думает, что женщина должна серьезно учиться и трудиться, который зарабатывает свой кусок хлеба уроками, литературным трудом, может быть, даже сидит писцом в какой-нибудь конторе или служит на железной дороге чем-то чуть ли не вроде кочегара (потому что ведь бывают даже и такие молодые люди!). Согласитесь, что уж если отказываешься от экипажа и хорошей квартиры, от своего общества и выездов, от Бризак и Бертран, от тонкого белья, может быть, даже от chocolat mignon и французских романов, то человек, которому все это приносится в жертву, должен по крайней мере быть достойным ее, чем-нибудь заслужить ее. А наши бедные молодые люди так грубы, неотесаны и d’un terre-а́-terre[19]! Что же в таком случае можно найти в них привлекательного?

Короче, Мимочка, «кто беден, вам не пара». Да и maman никогда не допустит вас «плодить нищих», по ее выражению… A maman опытна и знает, что говорит. Она знает, каково жить на маленькие средства!

Другая перспектива: отложить надежду на замужество и примириться с мыслью остаться никому не нужной старой девой. (Это хорошенькой-то Мимочке, которая уже с семи лет знала, что ей к лицу, и плакала, если ей повязывали на голову не ту ленточку, которую ей хотелось!)

Но положим, она откажется от надежды на замужество. Чем же жить в таком случае, как существовать, если, Боже сохрани, умрет maman (а она непременно когда-нибудь умрет) и некому уже будет заботиться о туалетах Мимочки и о ее пропитании, некому будет продавать и закладывать вещи, выпроваживать кредиторов, занимать и слезно вымаливать денег у родных и знакомых. Мимочка – такой ребенок; она пропадет одна… Жить ей своим трудом? Самой зарабатывать свой кусок хлеба? Сделаться женщиной-врачом, женщиной-кассиром, бухгалтером?.. Но Мимочку воспитывали совсем не в таких идеях!..

О медицине лучше уж не будем и заговаривать. При одной мысли, при одном воспоминании о поминутно потупляемых невинных глазках Мимочки я не решаюсь предложить ей такое неприличное занятие, как изучение анатомии. А ее нервы!.. Вы знаете, Мимочка такая трусиха, что каждый вечер, прежде чем лечь спать, она шарит с зажженной свечой у себя под кроватью, под креслами и стульями, желая убедиться, не сидит ли там Рокамболь, сэр Виллиамс или какой-нибудь страшный нищий. Она заглядывает даже в душники… Она всего, всего боится! Как же вы заставите ее приучить себя к зрелищу страданий, крови, смерти?

Не менее нелепо представить себе Мимочку конторщицей, положим, хоть в правлении какой-нибудь железной дороги, – представить себе ее в комнате, уставленной столами и конторками, за которыми сидят все страшные, незнакомые мужчины. Да ведь все они влюбятся в нее, все они будут за ней ухаживать! И вообще, сидеть ей с десяти часов утра до пяти вечера в одной комнате с мужчинами… Как хотите, это неприлично! Не думайте, что Мимочка так-таки уж никогда и не сидела в одной комнате с мужчинами. Она даже носилась в их объятиях, под чарующие звуки модных вальсов, исполненных Розенбергом, Шмидтом или Альквистом. Сказать по правде (и по секрету), молодой гвардеец даже не раз целовал ее в укромных уголках и до, и после «предложения». Но, во-первых, она никому не говорила об этом, кроме своей подруги m-lle Х. и Дуняши, своей горничной, так что maman, да и вообще никто и не подозревает этого; а во-вторых, ведь он был же все-таки ее женихом. Да наконец, если б даже и все вальсировавшие с Мимочкой целовали ее, – не спорю, это было бы дурно, очень дурно, – но все-таки, мне кажется, это было бы менее неприлично, чем сидеть ей целыми днями в какой-то конторе. Все эти вальсёры по крайней мере люди ее круга, принятые в обществе ее знакомых, а ведь кто их знает, кто они там такие в этой конторе?.. Может быть, жиды, мещане… А кто ж поручится, что и там не будут целовать Мимочку? Она еще такой ребенок!..

Может быть, Мимочка могла бы давать уроки, courir le cachet[20]? Но уроки чего, французского языка? Она прочла Понсон дю Террайля и К°, прочла и Белло и Мало́, прочла Октава Фёлье, и Дюма-Фиса, но о грамматике она имеет самое смутное понятие; а от учительницы требуется знание грамматики. И потом давать уроки – это опять-таки значит бегать одной по улицам, рисковать быть принятой бог знает за кого… Бедная Мимочка так миловидна и женственна, что если подле нее нет приличной компаньонки, а за ней лакея, то ее можно принять бог знает за кого!

Мимочка не умеет ни шить, ни кроить, ее не учили этому; да и не портнихой же сделаться ей, в самом деле! Она умеет только вырезать абажуры и вязать frivolité. Но ведь вязанием frivolité много не заработаешь.

Словом, очевидно, что все эти толки о женском труде, о женской самостоятельности оказываются чистейшим вздором. Да и к чему мудрить, когда призвание и обязанности женщины указаны ей Богом и природой. Она должна быть женой и матерью, подругой мужчины, из ребра которого ее для него и создали. А потому Мимочка, ждите, ищите и ловите себе жениха, конечно, надежного и «обеспеченного». Вот вам третья перспектива, третий (и, кажется, единственный и возможный для вас) исход из вашего настоящего положения.

Есть женихи, самой судьбой предназначенные для Мимочки, для бедной, но избалованной, в роскоши взращенной и не привыкшей к лишениям девушки. Женихи эти бывают двух категорий. Или это богатые старые холостяки, растратившие в бурно проведенной молодости и силы, и здоровье, и ум, и чувство, растратившие все, кроме своих слишком легко доставшихся им денег, изведавшие всего, что могли дать им эти деньги, – неизведавшие еще только обладания своей «собственной» невинной, молодой и хорошенькой женой, купить которую, впрочем, никогда не поздно. Или же это старые холостяки, в противоположность первым, начавшие жизнь и карьеру с нужды и лишений, робкие, расчетливые, во всем отказывавшие себе в молодости, сколотившие правдами и неправдами желанный капиталец и достигшие наконец вожделенного чина, положения, времени и возраста, положенного ими для вступления в брак с молодой и хорошенькой девушкой.

Небо не осталось глухо к мольбам maman и посылает ей Спиридона Ивановича. Через тетушек и кумушек ведется сватовство, устраиваются смотрины; разумеется, все происходит самым приличным образом.

Спиридон Иванович может быть глуп или умен, добр или недобр; он может быть человеком нравственным или безнравственным, дурным или хорошим – все это оттенки неважные; важно же и несомненно то, что он человек солидный, пожилой, опытный и «обеспеченный», лысый, обрюзгший, страдающий катаром и ревматизмами, может быть, и подагрой…

Неужели выйти за него замуж? Maman стоит за Спиридона Ивановича. Мимочка, верьте maman: она умнее, опытнее вас, она знает жизнь. А вы, что вы знаете? Романы?.. «La vie n’est pas un roman»[21], – говорят вам; скоро вы и сами убедитесь в том, что это правда.

И Мимочка покоряется. Она дает свое согласие, кокетливо подсмеиваясь над Спиридоном Ивановичем и заранее победно притопывая носком башмачка, под которым она намерена держать своего будущего мужа.

Сватовство произошло следующим образом.

Тетя Жюли, между визитами, винтом и оперой, выискала где-то Спиридона Ивановича и познакомилась с ним. Когда она окончательно убедилась в том, что курское имение его не заложено и дает завидный доход, а также и в том, что у Спиридона Ивановича нет никакой серьезной связи (если не считать немолодой уже танцовщицы, к которой его привязывала только привычка да четверо довольно миленьких детей), тетя Жюли намекнула maman, что, кажется, у нее есть в виду нечто подходящее для Мимочки.

Maman съездила к Сергию и отслужила молебен.

Вскоре после того тетя Жюли разослала своим знакомым приглашения на вечер с танцами. Maman предупредили, что будет Спиридон Иванович. Мимочке сделали восхитительный туалет crème, достойный быть подробно описанным на страницах какой-нибудь «chronique de l’élégance»[22]. Туалет очень удался и был оценен по достоинству всеми присутствовавшими на вечере. Это был первый выезд Мимочки в эту зиму; траур ее только что кончился. Толки о ее так неожиданно расстроившейся свадьбе и о дурном поступке ее жениха еще не затихли и переходили из уст в уста с добавлениями и украшениями. Вследствие ли этого или просто потому, что в этот вечер Мимочка была особенно мило одета, но все как-то обратили на нее больше внимания, чем обыкновенно. Все точно сговорились восхищаться ею и говорить ей любезности. Мимочка танцевала больше всех, несколько оживилась, против обыкновения, и положительно была царицей вечера.

Опускаясь на стул после закружившего ее тура вальса, слегка задыхаясь и краснея нежным румянцем, она чувствовала устремленные на нее со всех сторон одобрительные взгляды, и это сознание своего успеха делало ее еще милее.

Спиридон Иванович играл в карты, но перед ужином и он вышел в залу и стал в дверях, любуясь танцующими. Мимочка очень понравилась ему. Он же в этот вечер был в духе и в выигрыше. Со свободой старого холостяка он принялся громко и искренно восхищаться грацией и миловидностью этой прелестной куколки и даже высказал, что если б только он мог стряхнуть с плеч хоть полтора десятка годков, то, не задумываясь, сейчас же, сделал бы ей предложение.

Maman, весь вечер караулившая Спиридона Ивановича, подхватила эти неосторожные слова, и сердце ее забилось радостной надеждой.

В мазурке Мимочка по совету тети Жюли выбрала стоявшего в дверях Спиридона Ивановича и прошлась с ним по зале при всеобщем восторге. Все улыбались, глядя на них: тому ли, что хорошенькой Мимочке пришла фантазия выбрать такого старого и некрасивого кавалера; тому ли, что Спиридон Иванович в его годы, в его чине и при его одышке пустился в пляс, не умея танцевать; или, наконец, просто гости тети Жюли прониклись ее намерениями и уже приветствовали в этой паре будущих жениха и невесту, – как бы то ни было, но все улыбались и радовались, глядя на них. Улыбался и сам толстый Спиридон Иванович, обливаясь потом и дыша как паровоз; улыбалась и воздушная Мимочка.

За ужином их посадили рядом. Милый Спиридон Иванович, откровенно и даже несколько испуганно предупредивший тетю Жюли, что он совершенно не привык к обществу «порядочных» женщин и особенно молодых невинных девушек, сидя рядом с Мимочкой, продолжал любоваться ею, шутливо и преувеличенно- почтительно ухаживал за ней и занимал ее, чуть не говоря «агу», «тпруа» и «баиньки», чтобы попасть в тон и быть понятым.

А возбужденная танцами и выпитым вином Мимочка, очень польщенная к тому же вниманием и ухаживанием этого смешного толстого господина в густых эполетах совсем оживилась, раскраснелась и даже разговорилась против обыкновения.

Она рассказала Спиридону Ивановичу, что она очень любит танцевать и что прошлую зиму она провела очень скучно, так как не выезжала по случаю траура по папа́; зато теперь уже она натанцуется!.. Потом Мимочка рассказала, что она также очень любит маленьких собачек и что у нее была такая душка – собачка, маленькая, маленькая; ее звали Franfreluche, и она околела! Мимочка целую неделю плакала. Это было самое большое горе в ее жизни. Она так любила эту собачку! А теперь тетя Мари подарила ей другую собачку. Эта немножко побольше, но тоже – прелесть; и зовут ее Turlurette… И она уже становится на задние лапки!..

Спиридон Иванович предложил тост за здоровье Turlurette… Мимочка смеялась, кокетничала, пила шампанское, чокаясь со Спиридоном Ивановичем, и блистая слегка опьяневшими глазками, откровенно говорила, что никогда, никогда еще ей не было так весело!

A maman смотрела на них с другого конца стола и умилялась.

На следующее утро взволнованная maman явилась к тете Жюли для переговоров. Переговорили и о курском имении, и о танцовщице и ее детях, и о вчерашнем поведении Спиридона Ивановича. Решено было повести на него серьезную атаку. Тетя Жюли великодушно вызвалась помогать и повела дело так ловко, что в какие-нибудь две-три недели бедный Спиридон Иванович был окончательно опутан, оцеплен, и оставалось назначить день свадьбы.

Maman не помнила себя от радости. Прежде, может быть, она и мечтала о чем-нибудь еще более блестящем, но теперь, в их ужасном безвыходном положении, после всех этих передряг и неприятностей с первым женихом Спиридон Иванович казался таким кладом, какого уже не надеялись и найти. Да и строго разбирая, чем не жених? Генерал, богат, кажется, человек добрый… Вот танцовщица и ее дети!.. Ну, да нельзя же, в самом деле, чтоб все уж было так без сучка, без задоринки. Если только он не будет разоряться на эту семью, то, в сущности, Мимочке нечего и обращать на это внимания.

И maman, и Мимочка совсем выбились из сил в хлопотах о приданом. Жених торопил со свадьбой, и нельзя же было заставить почтенного человека ждать, как какого-нибудь мальчишку! К тому же maman и сама слишком намучилась с первым женихом, чтоб не желать теперь ковать железо, пока оно было горячо.

Главные статьи приданого – белье, шубы, серебро – были уже налицо. Пришлось только спарывать княжескую корону. Но платья нужно было частью переделывать, частью шить заново. В шестнадцать месяцев промежутка между женихами мода сильно шагнула вперед.

Тетушки и дядюшки, переговорив и посоветовавшись между собою, сделали Мимочке новые подарки. Не скупился на подарки и Спиридон Иванович. Все шло прекрасно. Maman ликовала. Мимочка глотала мышьяк, пила пирофосфорно-железную воду, примеряла новые платья, принимала поздравления и щелкала коробками и футлярами от Вальяна, Арндта и Бо́бстеля, любуясь подносимыми ей брильянтами, сапфирами и изумрудами.

Все радовались за нее, все поздравляли ее душевно, сердечно, искренно, желали ей всего, всего хорошего и твердили хором: «Ну, слава богу, слава богу!»

И вот назначен не только день, но и час свадьбы…

Прическа Мимочки окончена. Гюстава выпроваживают из комнаты. Мимочка надевает подвенечное платье, убранное гирляндами и букетиками померанцевых цветов, с длинным трэном из толстого белого фая, подбитого белым же лионским атласом, чудное платье, выписанное от m-me Lesserteur. Мимочка несколько озабоченно щурится, оглядывая себя в зеркало. Лиф сидит восхитительно.

Остается наколоть вуаль и цветы, monsieur Gustave снова принимается за дело. Его торопят. Кажется, шафер уже приехал. Да, да, шафер сейчас приехал… Жених уже в церкви… Пора!

Сейчас, сейчас Мимочка будет готова. Я смотрю на нее, и невольно мною овладевает некоторое волнение, невольно я забегаю мысленно вперед и вижу уже светлую церковь, где толпа празднично одетых родных и знакомых переговаривается и переглядывается в ожидании невесты; вижу и толстого Спиридона Ивановича, сияющего орденами, чистенькой лысиной и новыми густыми эполетами.

Вот в толпе пробегает движение, разговоры стихают, все головы оборачиваются. На клиросе раздается торжественное пение – и Мимочка показывается на пороге церкви. Дядя Федор Федорович в ленте Белого Орла ведет ее под руку по мягкому ковру. Как она мила! Клянусь, цветы флердоранжа и белое тюлевое облако не украшали более изящной, более очаровательной головки.

Гряди, гряди, голубица…

Но знаете ли вы, куда вы грядете, бедная голубица? Подумайте, Мимочка, не остановиться ли, пока еще не поздно?..

«Зачем?.. И о чем тут думать. Все так выходят. Ведь надо же когда-нибудь сделать этот шаг. Ведь надо же. Куда же, в самом деле, деваться?!»

– Но вы бледны, Мимочка; вы опускаете ресницы, и восковая свеча слегка дрожит в вашей маленькой ручке… Вам страшно? Вам стыдно?

– Нет, но как-то жутко и неловко…

В церкви, кажется, холодно… Или это лиф слегка жмет… что-то странное, неприятное… И потом все смотрят!..

Но я брежу. Мимочка вовсе не в церкви. Она еще у себя в комнате и стоит перед большим зеркалом; она не в силах оторваться от созерцания нового платья.

Туалет ее окончен. Вуаль и цветы необыкновенно к лицу невесте, и все говорят ей это, но Мимочка уже не улыбается своей привычной однообразной улыбкой. Она слегка волнуется. На щеке ее выступает розовое пятнышко, рука слегка дрожит, протягиваясь за перчаткой. Отчего это ей так холодно?

Волнуются и все окружающие ее. Горничная Дуняша гримасничает, глотая слезы. Люлюшка, или Turlufette, визжит и лает, обиженная тем, что ее отгоняют от трэна Мимочки. Невесту окружают, оглядывают со всех сторон, оправляют на ней платье, вуаль, подают ей духи, перчатки…

Пора, Мимочка, пора! Идите теперь в залу; надо еще благословить вас. Жених уже в церкви… торопитесь, вас ждут…

Оглянитесь же в последний раз на вашу девическую комнатку, оглянитесь на вашу розовую комнатку, в которой вы кушали chocolat mignon и читали французские романы, и проститесь с ней! Вы уже не вернетесь сюда. Что-то ждет вас в новой жизни?

Мимочку благословили. Maman слегка прослезилась, обнимая и целуя побледневшую дочь. «Тебе не дурно, Мими?» – «Нет, нет, ничего…»

Мимочка спускается с лестницы. У подъезда на тротуаре стоит уже группа любопытных зевак: заплаканная горничная Дуняша, кухарка, прислуга соседей, посторонние зрители…

Тетя Жюли, мальчик с образом и невеста садятся в карету. Лакей захлопывает дверцу и вскакивает на козлы.

Скоро карета исчезает за углом Литейной.

Прощайте, Мимочка, будьте счастливы!

Вы ожидали, может быть, Мимочка, что я последую за вами и в церковь, и далее, и далее… Нет, зрителей на вашей свадьбе довольно и без меня. Взгляните только на это сборище людей, толпящихся с разрешения городовых на широком тротуаре Литейной вдоль длинной вереницы карет. Взгляните на этих швеек, горничных, салопниц, молодых и старых, зазевавшихся на ходу с узелками и картонками в руках; они не в силах устоять против искушения полюбоваться орденами и эполетами ваших дядюшек, светлыми элегантными туалетами ваших тетушек и, главное, дождаться вас – вас, Мимочка, – чтоб хоть одним глазком взглянуть на виновницу торжества.

Они ждут вас… Видите ли вы, как они приподнимаются на цыпочки, как вытягивают шеи при вашем приближении. Может быть, они и знают что-нибудь о вас; может быть, одна из этих салопниц сообщает теперь остальным самые верные или самые неверные о вас сведения; может быть, они обмениваются, глядя на вас, сердобольными замечаниями вроде схваченных и подслушанных у них великим автором «Анны Карениной».

«Экая милочка, невеста-то, как овечка убранная! А как ни говорите, жалко нашу сестру!»

– Мимочка худеет, Мимочка бледнеет, Мимочка скучает…

Maman тревожится и суетится; Спиридон Иванович кряхтит и хмурится; беби ревет и капризничает…

Таков в общих чертах строй жизни Мимочки, а ведь как было хорошо началось!..

Прямо из-под венца молодые уехали за границу. Доктора давно посылали Спиридона Ивановича на воды, и еще до встречи с невестой у него положено было съездить летом за границу. Неожиданная женитьба не изменила заранее принятого решения, и, взяв трехмесячный отпуск, Спиридон Иванович уехал с молодой женой в Виши.

Ехали с возможным комфортом, и Спиридон Иванович был так заботлив, так внимателен дорогой, что Мимочка должна была сознаться в том, что с ним еще лучше и удобнее путешествовать, чем с maman. Положим, по приезде в Париж она была все-таки утомлена и, главное, так энервирована, так энервирована, что целый день плакала и подумывала уже о том, не лишить ли себя жизни, так как ей казалось, что больше ей ничего не остается. Париж был мрачен, страшен, отвратителен… Солнце померкло. И дождь лил, лил, лил… И она плакала, плакала… Слезы эти, конечно, смущали несколько Спиридона Ивановича, но что ж ему было делать, в самом деле?.. Дождь так дождь! На все Божья воля… И он только барабанил по столу пальцами и сердился на прислугу.

Но когда молодые приехали в Виши, где их ждала заранее приготовленная для них уютная квартирка с балконом на людный бульвар, когда они вкусно и сытно пообедали в этой веселенькой светлой квартирке и когда они, наконец, распаковали свои сундуки и чемоданы, все стало опять хорошо и весело. Мимочка увидела, что как бы то ни было, а жить еще можно и, может быть, будет еще и очень приятно. Она отерла слезы и занялась развешиванием своих новых платьев.

Потом послали за доктором. Пришел молодой черноглазенький француз, красивый и говорливый. А как он говорил по-французски, Царица Небесная, как он говорил! Да что доктор! Все, все кругом, начиная с седовласого хозяина меблированных комнат и кончая Жозефом, четырехлетним сыном портье, все были так любезны, изящны, живы, веселы… Мимочке казалось, что она приехала на родину. Аптекарь, к которому молодые сейчас же по приезде зашли за ревенем и магнезией, был как две капли воды похож на jeune premier[23] Михайловского театра, так что Мимочка даже покраснела, когда Спиридон Иванович, получив свою магнезию, принялся расспрашивать молодого человека еще о каких-то снарядах… А почтальон был очень похож на знакомого куафёра с Большой Конюшенной.

Спиридон Иванович немедленно и с полным усердием приступил к своему лечению. Он любил и умел лечиться. Не довольствуясь пунктуальным исполнением предписаний пользующего его врача, он совещался потихоньку и с другими врачами, совещался и с больными, с которыми знакомился в ваннах и у источников, совещался с аптекарем и другими своими поставщиками, накупил груды медицинских книг, брошюр и лечебников, накупил врачебных вин и лекарств по газетным объявлениям, каждый день находил в себе новую болезнь и так подробно, так многозначительно излагал доктору свои болезненные ощущения, что молодой француз, выслушивая его с глубокомысленным и вежливым участием, в то же время не без нежного сострадания поглядывал украдкой на бледную, хорошенькую Мимочку и, покручивая концы шелковистых усов, говорил ей взглядом: «Бедняжка! И так мила!..»

Спиридон Иванович решил лечить и Мимочку от малокровия и нервов. Maman так просила его об этом! И Мимочка стала пить source Mesdames[24], и брать ванны, и похаживать по парку. Но так как ее лечение было все-таки менее сложно и серьезно, чем лечение Спиридона Ивановича, то у нее оставалось еще много свободного времени, которое она посвящала разглядыванию прохожих и разглядыванию своих новых платьев. И то и другое занятие было ей по сердцу, и она не скучала. Сезон был из удачных, из блестящих. На водах был Штраус, была Патти, был английский государственный человек с женой, американский богач с дочерьми, а сколько кокоток, сколько аристократов!.. Было много романов, два-три скандала… Погода стояла чудная, жаркая, пожалуй, даже слишком жаркая. Но зато какие прогулки, какие кавалькады вечером по берегу Алье, какие концерты и танцевальные вечеринки в казино! Конечно, Мимочка ни с кем не знакомилась – общество на водах так смешано! – но и вчуже забавно было поглядеть на чужие туалеты, на чужие интриги. Вообще ей было весело. И в ответ на письма кузины Зины и подруг ее, трех сестер Полтавцевых, которые спрашивали ее, счастлива ли она, Мимочка писала: «Так счастлива, так счастлива… Jamais je ne me suis tant amusée qu’a Vichy. Figurez-vous…»[25] и т. д.

Время летело и пролетело быстро и незаметно. Курс лечения Спиридона Ивановича кончился. Он похудел, но чувствовал себя бодрее и здоровее. Мимочка тоже расцвела и похорошела на чистом воздухе Южной Франции. Оставался еще месяц отпуска. Спиридон Иванович предложил жене на решение, где провести этот месяц: в Италии, в Швейцарии, в Париже?.. Брошюрка доктора Сулигу рекомендовала для последовательного лечения тихий уголок Швейцарии, но Мимочка предпочла Париж. Спиридон Иванович охотно подчинился этому решению, и, щедро заплатив квартирной хозяйке, черномазенькому доктору и прочим, молодые уложили свой багаж и вернулись в Париж, где и начался настоящий медовый месяц. Спиридон Иванович получил к этому времени кругленькую сумму от своего арендатора, и Мимочка блаженствовала, покупая направо и налево все, что ей нравилось… О, ее медовый месяц!.. Стояли они в дорогом и хорошем отеле. Утром генерал вставал первый и, напившись кофе, читал русские и французские газеты, а Мимочка долго еще нежилась в постели. Потом она вставала, когда хотела, и не спеша приступала к своему туалету. Каждый день у нее было новое мыло, новые духи, туалетные воды, помады. А каких чулок, ботинок, подвязок накупила она себе!.. О, ее медовый месяц!..

Одевшись, Мимочка выходила к мужу, который целовал ее надушенную ручку, задерживая ее в своей, и подставлял ей для поцелуя свою лоснящуюся лысину. Они завтракали котлетками в папильотках, омаром и ордёврами и, подкрепив силы, шли гулять или ехали кататься, осматривали музеи, окрестности… Перед обедом Спиридон Иванович возвращался в номер и ложился спать, а Мимочка ехала за покупками и покупала, покупала… Потом обед, а после обеда театр, цирк, café coucert[26]… Спиридон Иванович хорошо знал Париж именно со стороны увеселительных заведений, и так как он держался того мнения, что за границей порядочная женщина может ходить всюду, потому что ее никто не знает, то он водил жену и в «Мабиль», и в «Бюлье», и во всякие «Эльдорадо», чтобы показать ей кокоток и с того, и с этого берега Сены…

Справив, таким образом, медовый месяц, молодые вернулись в Петербург с опустевшим кошельком, с возросшим числом чемоданов и картонок, с запасом забавных и приятных воспоминаний, с упрочившимися дружескими отношениями.

Все родные встретили Мимочку с распростертыми объятиями. Теперь это была уже не бедная невеста, которую тетушки не прочь были осадить и унизить при случае… Теперь это была генеральша, дивизионная командирша, жена почтенного и обеспеченного человека, дама со свежими туалетами из Парижа, с положением в свете.

Вслед за положением в свете Мимочка не замедлила приобрести и так называемое интересное положение. Надо сказать правду, что последнее положение было довольно тягостно, и, если бы maman и Спиридон Иванович не ухаживали за ней, как за богиней, кажется, Мимочка наложила бы на себя руки. Но когда кончилось все мучительное и неприятное, когда наследник Спиридона Ивановича, заняв предназначенное ему место в мире печали и слез, принялся оглашать своими воплями генеральские хоромы, и когда Мимочка встала и поправилась, у нее было хорошо на душе – и она была довольна. Довольна и тем, что похорошела и пополнела, и тем, что у нее все-таки есть уже свой настоящий, живой беби, тогда как подруги ее, три сестры Полтавцевы, все еще рисуют на фарфоре и поют итальянские арии и цыганские романсы в тщетной надежде привлечь этими ариями кого-нибудь, кто бы дал им «une position dans le monde»[27] и живого настоящего беби.

А у Мимочки есть уже и то и другое. И хотя все три сестры Полтавцевы, приезжая к Мимочке, любуясь бебичкой и целуя взасос его пухлые ручки и ножки, и говорят в один голос, что они понимают только брак по любви и что ни одна из них не выйдет иначе, как по любви, Мимочка отлично знает, что это фразы и что подвернись тогда Спиридон Иванович не ей, а им, все три сейчас же пошли бы за него. Шутка ли? Командует дивизией, и целая дивизия смотрит ему в глаза. А что еще ждет его впереди? Карьера Спиридона Ивановича далеко не кончена… Глупо было бы отказаться от такой партии.

Отчего же теперь, на шестой год замужества, Мимочка скучает? Отчего она худеет и бледнеет? Чего ей недостает? У нее есть семья. С нею ее сын, ее муж, ее мать. У нее есть деньги, есть экипажи, есть ложа в Михайловском театре. Чего ей еще? Мимочка и сама не знает, чего она хочет. Ничего ей не нужно. Ей просто надоело жить. Ей совсем, совсем все равно: жить или умереть. Умереть? Да хоть сейчас! Она так и говорит, и бедная maman не может слышать этого без слез и вздохов. Она видит, что дочь просто больна, что она тает, что она с каждым днем становится раздражительнее, слабее… Maman умоляет Мимочку посоветоваться с доктором Варяжским (maman верит в него, как в Бога). А Мимочка упрямится, сердится, говорит: «Ah, laissez douc! je me porte à merveille! Je suis tout à fait bien!»[28] И maman вздыхает, a Мимочка худеет и бледнеет.

Тетушки тоже озабочены переменою в наружности Мимочки.

– Но как Мими дурнеет! – говорит тетя Софи. – И с чего это она все хворает?

– Старый муж, – коротко замечает тетя Мари.

– Ну, можно ли так смотреть на вещи? – с упреком говорит тетя Жюли. – И потом: старый, старый… Enfin elle a un enfant. Qu’estce qu’elle a se plaindre?[29]

– Annette думает, что это роды ее так истощили, роды и хлорофирмованье, и…

– Вот старину вспомнили! Напротив, она тогда так поправилась.

– А я убеждена в том, что она просто от безделья хворает, – строго говорит тетя Жюли. – Ведь она целыми днями палец о палец не ударит. Возьмите у меня Зину: и обед закажет, и чай разольет; потом идет в Гизье, потом поет вокализы… Каждая минутка у нее занята. И посмотрите, какой у девочки цвет лица, как она здорова. Говорят: Петербург, Петербург… Вздор! Везде можно быть здоровой. А Мимочка… Да веди я такой образ жизни – я бы давно умерла.

И тетушки говорят правду. Мимочка дурнеет, Мимочка скучает, Мимочка ничего не делает. Maman так нежно любит ее, что всякое занятие, хотя бы самое пустое и легкое, считает непосильным и обременительным для Мими. Все заботы по хозяйству, все заботы о ребенке maman взяла на себя, предоставляя Мимочке кататься, одеваться, выезжать и принимать. Сначало было эти занятия и удовлетворяли Мимочку, но теперь и они ей постыли. Да и ничто уже ее не удовлетворяет… Говоря словами Шопенгауэра, она потеряла аппетит к жизни…

И рядом с овладевающей ею апатией в ней нарастает инстинктивное раздражение против maman и Спиридона Ивановича, раздражение, близкое к антипатии. Она не знает, чем они ей мешают, чего ее лишают. Она только знает, что с каждым днем они становятся все более и более чуждыми и тягостными ей. Она смутно чувствует, что тут же подле нее они создали себе жизнь, в которой им тепло и привольно и в которой она запуталась и бьется, как муха в паутине. И не выкарабкаться ей из этой паутины, потому что соткана она из нежнейшей заботливости о ней же. Едет ли она в театр, на вечер – непременно или maman, или Спиридон Иванович сопутствуют ей, и она не может сказать слова, сделать шага, который не был бы им известен и не вызвал бы их комментариев. Мимочка видит, что Спиридон Иванович просто ревнует ее; конечно, даже и тетушки замечают это. Но он не хочет в этом сознаться и свое недоверие маскирует словами: «так-де не принято»… «это неловко»… «так не делается»… И делается все так, что Мимочке жизнь с каждым днем становится все более и более постылой.

Maman и Спиридон Иванович скоро сжились и сдружились. Они понимают друг друга с полуслова. Служба Спиридона Ивановича, его смотры, комиссии, проекты живо интересуют maman, которая, еще живя с покойным папа́, сроднилась с военным делом. Мимочке же все, относящееся к служебной деятельности мужа, кажется глупым и скучным. Ей кажется, что он только нарочно болтает перед maman: «Комиссии, ре-орга-ни-за-ци-я… Со штыком или без штыка»… A maman притворяется, будто ей это интересно! Кроме разговора о службе, у них есть еще разговор о воспитании детей, которого она тоже слышать не может. Мимочка знает, что, как ни воспитывай детей, какие книжки ни читай, все равно дети будут кричать и пачкать пеленки, а потом капризничать и не слушаться. И никаких теорий не нужно. Нужна хорошая няня, а для этого нужны хорошие деньги. Чего же они переливают из пустого в порожнее?

Но хуже всего, невыносимее всего – это их разговор о политике. Политика – bête noire[30] Мимочки. Она в газетах читает только последний лист, потому что ее интересуют покойники и объявления о распродажах, a maman и Спиридон Иванович осиливают всю газету от А до Z; затем каждый день за обедом пережевывают передовую статью. Эти толки о Бисмарке, о Вильгельме, об Италии и Австрии, о скучнейшей Болгарии непременно сведут с ума Мимочку или сведут ее в могилу. Что ей Кобургский, что ей Баттенберг?! Ей двадцать шесть лет; ей бы теперь надо жить, смеяться, радоваться, а не сидеть здесь, между седой maman и лысым Спиридоном Ивановичем, который сопит, и харкает, и плюет, и подливает себе в вино amer picon. И Мимочка, сердясь на Баттенберга, капризно отодвигает от себя тарелку с котлетами, которые опротивели ей, как и все у нее в доме, и говорит: «Encore се Battenberg! Il m’agace à la fin!»[31]

И maman вздыхает, a Спиридон Иванович хмурится.

Вот Нетти Полтавцева вышла замуж за молодого человека – положим, за легкомысленного и ненадежного молодого человека, – но как они живут, боже мой, как они живут! Правда, что они проматывают капитал, и старики Полтавцевы со страхом и неодобрительно покачивают на это головами. Правда, что поклонник Нетти как бы крепче и крепче прирастает к дому, так что многие уже, говоря о нем, многозначительно улыбаются; правда, что и сама Мимочка вслед за maman и тетками повторяет, что Нетти на опасной дороге; правда, что и сама Мимочка по совету тети Жюли умышленно опаздывает сроком при отдаче визитов Нетти, – но что ж из этого? Зато Нетти веселится, Нетти живет… Нетти одевается эксцентрично, Нетти ездит в оперетку, в маскарады, в рестораны, смеется над всем и всеми и довольствуется мужским обществом. О ней много говорят и нехорошо говорят, но она смеется и над этим. Муж терпит, и все терпят… И вокруг Нетти жизнь и веселье играют и искрятся, как шампанское, которое не сходит у нее со стола.

Прежде Мимочка была ее подругой, но теперь maman и Спиридон Иванович наложили veto на эту дружбу. Они находят Нетти слишком легкомысленной и видят тут дурной пример для Мимочки. И Мимочка не отдает ей визитов, потому что, конечно, раз она на опасной дороге… Но Мимочке очень жаль, что она на опасной дороге, потому что не будь она на опасной дороге – ей было бы так весело у Нетти… Она все-таки добрая, эта Нетти, и так смешно болтает, и такая бойкая… Да что Нетти, Мимочке и у трех сестер Полтавцевых веселее, чем у себя дома. Они поют, играют, танцуют, мечтают… Они всегда влюблены, всегда говорят о капитанах и поручиках, о поклонниках Нетти… У них есть мечты, надежды, планы на будущее; у них все впереди. А она? Чего ей ждать? На что надеяться? Жизнь исчерпана. Иллюзий никаких. Она знает жизнь, знает людей, знает, что такое брак, что такое эта пресловутая любовь – une horreur[32]! И тетя Мари еще говорит ей: «Смотри не влюбись!» Ей – влюбиться! Да ей и жить-то не хочется… И лучшие годы ушли, ушли безвозвратно… Она уже старуха. Ей двадцать шесть лет. Да, конечно, это – старость… Она чувствует себя такой старой, старой, такой отжившей…

И Мимочка скучает, и Мимочка худеет и бледнеет.

К весне нервное расстройство ее доходит до такой степени, что когда в один прекрасный вечер Спиридон Иванович предлагает дамам на обсуждение вопрос, где им провести лето: в деревне или на даче, – с Мимочкой делается истерический припадок, настоящий истерический припадок – с хохотом, криком, конвульсиями… Maman в отчаянии. Вот до чего дошло! И чего она смотрела, как допустила?!

Скорее, скорее надо принять энергические меры. Теперь Мими сдается; она согласна посоветоваться с доктором Варяжским. Maman так верит в Варяжского! Он принимал у Мимочки, он раз уже спас ее от смерти, он знает ее натуру… И чудесный человек, внимательный, веселый… Не мальчишка какой-нибудь, а солидный почтенный человек, профессор… Maman верит в него, как в Бога. Теперь все спасение в докторе Варяжском. Как он скажет, так они и сделают. Скажет: ехать на Мадеру – поедут на Мадеру… Спиридон Иванович дал денег. Нельзя останавливаться перед расходами, когда дело идет о сохранении жизни, и жизни близкого человека. Как Варяжский скажет, так они и сделают.

– Кого я вижу! Мое почтение! – говорит доктор Варяжский, впуская в свой кабинет maman и Мимочку и мельком оглядывая, сверх очков, приемную, полную пациентов всякого вида и возраста, шушукающих по углам и перелистывающих журналы в ожидании очереди.

Мимочка, войдя в кабинет, устало опускается в мягкое кресло около письменного стола и слабым голосом, неохотно и односложно, отвечает на расспросы доктора, a maman переводит озабоченный взгляд с доктора на дочь и обратно, стараясь прочесть что-нибудь в выражении его лица. И испуганное и любящее воображение видит уже за спиной любимой дочери страшные, грозные призраки: чахотка, смерть от истощения… Но нет, доктор спокоен, доктор весел.

– Так вы думаете, Кронид Федорович, что можно победить эту ужасную слабость?

– Да, я думаю, что в этом нет ничего невозможного.

– Ах, дай Бог, дай Бог!.. Но, знаете, она не все вам говорит. Она так терпелива, так терпелива; но ведь я вижу, как она страдает! – И maman, перебивая Мимочку, начинает, с волнением и грустью в голосе, рассказывать Крониду Федоровичу подробнейшим образом о том, как Мимочка задыхается от восхождения на лестницу, как она плачет без всякого повода, как она сердится на горничную, на беби, как она худеет, что видно по ее лифам, как вчера она скушала за обедом только полкотлетки, а сегодня и т. д.

– Так-с, – говорит доктор, прописывая рецепт. – Ну а что вы думаете делать летом?

– Ах, Кронид Федорович, это главное, с чем мы к вам приехали. Как вы скажете, так мы и сделаем. Куда бы вы нас ни послали… вы знаете, мы не стеснены ни деньгами, ни временем. Я уже думала, что, может быть, морские купанья… за границей…

– Да, конечно, хорошо и за границей. А чтобы вы сказали о Кавказе? Вы не бывали на Кавказе?

– Нет, но я от многих слышала, что там все так еще примитивно, неустроенно… Ни квартир, ни докторов… Говорят, ужасные коновалы… И есть нечего.

– Ну, все это очень преувеличено. И поесть что найдется, не так же уж мы избалованы, а что касается докторов, ведь вы, кажется, делаете мне честь доверять мне?..

– О, Кронид Федорович, вы!.. В вас я верю, как в Бога!.. На вас вся моя надежда!

– Ну, так изволите видеть, другого доктора вам и не понадобится. Я сам буду лечить Марью Ильинишну…

– Как, вы будете там?.. О, это меняет вопрос… Если вы там будете… Когда же вы там будете?

– Вот к началу сезона; знаете, уж где дамы, там и я. А там все дамы. Железноводск так и зовут: дамская группа.

Мимочка несколько оживляется. Ей хочется ехать на Кавказ. Нетти провела лето в Кисловодске и вернулась с очень приятными воспоминаниями. Там она, главным образом, и эмансипировалась, и оттуда же вывезла своего нынешнего обожателя. А главное, Мимочка сейчас, сидя здесь, впервые сознала ясно, чего именно ей хочется. Ей хочется уехать куда-нибудь одной. Она возьмет с собой Катю – горничную – и уедет, а они все пускай делают что хотят. Доктор отмечает про себя это оживление и продолжает, изредка косясь на Мимочку, сообщать maman необходимые сведения о Железноводске. Мимочка попьет железные воды и покупается в ваннах месяца два, а там еще съездит на месяц в Кисловодск, так сказать, для полировки, и к осени она так поправится, что ее узнать нельзя будет.

– Дай Бог, дай Бог! – говорит maman с недоверчивой и грустной улыбкой, и, деликатно просунув в руку доктора красненькую бумажку, она выходит вслед за Мимочкой из кабинета, пропуская очередную пациентку.

– Что ж, Мими, – говорит maman, садясь в карету подле дочери, – что ты скажешь о его идее? Я думаю, что следует ехать. Раз он сам там будет… Ты бы поехала?

Мимочка молчит. Ее минутное оживление снова сменяется выражением угнетенности и апатии. Maman, взглянув на нее, умолкает на пять минут, по истечении которых она повторяет свой вопрос.

– Ну что говорить об этом! – отвечает Мимочка. – Мало ли чего я хочу… А он же скажет… Он опять скажет… (Мимочка задыхается.) Он скажет: в деревню! – И Мимочка заливается горькими слезами.

Maman в отчаянии и старается улыбнуться.

– Ну, полно, полно, не волнуйся так, голубка!.. Никогда мы не поедем в деревню… Он тебя так любит… Он сделает все, чего ты захочешь. Hier encore il m’a dit…[33] Полно, не плачь же; это так истощает!.. Где твой sel de vinaigre[34]?.. Понюхай, голубка, это ты устала… Куда же мы: к Жюли или в лавки?

– К Кнопу, – рыдая, говорит Мимочка, – мне надо к Кнопу.

Едут к Кнопу. Дорогой дамы продолжают обсуждать совет доктора Варяжского. Понюхав sel de vinaigre и высморкавшись, Мимочка высказывается определеннее. Она бы поехала, конечно, без Спиридона Ивановича (ему, впрочем, и нельзя ехать). Беби тоже пускай останется с maman. Взять его с собой Мимочка не может. Она и то больна от детского крика, а если за ней еще будут везде таскать ребенка, она никогда не поправится. К тому же везти беби – значит везти няньку, и подняньку, и доктора. Варяжский не лечит детей. Что они будут делать без детского доктора? Maman разве хочет уморить беби? Нет, пускай она с ним здесь останется, а Мимочка уедет одна, с Катей…

Maman соглашается с Мимочкой во всем, кроме одного пункта. Отпустить без себя дочь, у которой делаются обмороки и припадки, отпустить ее с молодой и неопытной девчонкой – нет, это немыслимо. Maman сама поедет с ней. А кто же останется с беби? Может быть, тетя Жюли возьмет его с няней к себе на дачу? Ну да, она возьмет его!.. У Кнопа все заботы мгновенно поглощаются заботой о выборе зонтика. Мимочка переворачивает весь магазин в поисках за ручкой зонтика, которую она видела чуть ли не во сне. Мимоходом она находит много новых и полезных, практичных и удобных предметов, которые могут ей пригодиться в предстоящей поездке, и забирает их. Так что, когда она садится с maman в карету, за ними выносят ворох пакетов и картонок. Мимочка имеет несколько освеженный и успокоившийся вид.

– Ты не слишком ли утомилась, Мими? Может быть, отложить Жюли до другого раза? – спрашивает maman.

– Нет, нет, уж лучше заодно, – говорит Мимочка, закрывая глаза.

Тетя Жюли принимает по средам. Утром у нее визиты и чай; вечером – карты и через среду – танцы для Зины и молодежи.

Тетя Жюли – почтенная и умная женщина с большим характером. Сестры говорят о ней: «Julie est une femme de beaucoup d’esprit, mais elle manque de coeur. C’est tout le contraire d’Annette»[35].

Тетя Жюли – безупречная жена, хозяйка и мать. Она прекрасно воспитала двух старших детей: Вову, румяного кавалериста, и Зину, получившую образование у Труба. И Вова, и Зина составляют гордость и радость матери, которой, впрочем, Господь послал испытание в лице младшей дочери Вавы, болезненной, капризной и причудливой девочки. Ее лечат, исправляют, но безуспешно. И до сих пор Вава – кошмар, язва и крест тети Жюли.

Когда maman и Мимочка входят в темно-лиловую гостиную тети Жюли, они застают там много дам и несколько молодых людей, товарищей Вовы. Перекрестный говор стоит в комнате.

– А вы опять в Мерекюль?

– Да, в Мерекюль. Мы всегда верны Мерекюлю. А вы?..

– Oh, je n’aime pas à avoir une дача; j’aime mieux rester ici[36]. Тогда ездишь один день туда, один сюда…

– Et Louise?.. Elle est toujours à Naples?..[37]

– Comment? Le bordeau avec le rose pâle… oh, mais quand c’est fait par une française, par une bonne faiseuse… c’est délicieux comme mélange…[38]

– A вчера была на выставке…

– Как вы находите выставку?

– Ах, мы так хохотали!.. Мы входим и встречаем.

– Et tous les soirs elles vont aux iles. Et tous les soirs c’est la même chose. C’est triste…[39]

Мимочку встречают вопросами о ее здоровье. Maman сообщает ближайшим соседкам, что они только что от Варяжского.

– Как это вы верите Варяжскому? – с ужасом говорит тетя Мари, стряхивая пепел с папироски. – Он зарезал одну мою знакомую. Она умерла под ножом. А потом оказалось, что вовсе не нужно было делать операцию… C’était une grossesse…[40]

– Ты смешиваешь, Мари. Ты это о Лисинском рассказывала.

– Будто? Ну, может быть. Все равно. Все они стоят один другого.

– Отчего вы не попробуете гомеопатии? – говорит дама-гомеопатка. – Я убеждена, что это так помогло бы вашей дочери. Именно в нервных болезнях…

– Да, я не понимаю, – продолжает тетя Мари, закуривая новую папироску, – отчего вы ездите к Варяжскому? Ведь он акушер… Si c’est une maladie de nerfs[41], отчего вы не посоветуетесь с Мержеевским?

– А я бы свозила ее просто к Боткину, – говорит тетя Жюли. – Не может быть, чтобы она так худела без всякой причины. Он определил бы болезнь и сам рекомендовал бы вам специалистов, если бы в них оказалась надобность. Я верю только Боткину.

– И Боткин ошибается, – говорит дама-гомеопатка. – Нет, серьезно, попробуйте гомеопатию. Ведь вот я сама вам налицо живая реклама гомеопатии. Подумайте, сколько я лечилась, у кого я ни лечилась, чего ни принимала… И вот только с тех пор, что я лечусь у Бразоля…

– Бразоль, а, Бразоль!.. Я встречала его в обществе. Il est très-bien[42].

– Он женат?.. На ком он женат? Разговор о медицине становится общим.

– Бразоль? Да, на ком же он женат? А Соловьев, вот удивительно добросовестный доктор. Как же, как же… У него своя лечебница… И он так занят, так занят… А барон Вревский… Вы шутите? Нисколько… Изумительный случай… Вылечил слепого, настоящего слепого, совсем слепого, которого я видела своими глазами… Это вода или электричество… Enfin, il rêussit…[43] Конечно, и вера очень много значит… О, еще бы!.. Например, отец Иоанн… Oh, ce n’est plus du tout la même chose… Vous croyez? Mais c’est un saint![44] Грешный человек, je ne crois pas à sa sainteté. C’est la mode, voilà tout…[45] О, не говорите… Если бы вы его видели… маленький, худенький… и во взгляде у него что-то есть, что-то такое свыше… Он у нас пил чай и ел фрукты… Он очень любит виноград… Конечно, надо иметь веру… О да, вера – это все!.. Но кто еще делает чудеса – это Батмаев… Qu’est ce que c’est que се Батмаев? Est-ce que c’est encore un saint?[46] Non, non, c’est un médecin…[47] Я могу вам дать его адрес…

Под шумок maman рассказывает тете Жюли о том, что Варяжский посылает их в Железноводск, и старается выведать, не возьмет ли она на лето беби с няней. Тетя Жюли возьмет их к себе с радостью на все лето, если maman согласится взять с собой Ваву в Железноводск. Мержеевский советовал удалить ее на время из семьи и велел ей летом принимать железо. И они все вздохнут свободно, когда Вава уедет. Она становится невозможна. Все в доме из-за нее перессорились. Брат предсказывает, что она кончит на виселице, и советует отослать ее года на два во Францию или хоть в Швейцарию, в какой-нибудь пансион. Отец и слышать об этом не хочет, он всегда держит сторону Вавы. Господи, если кто-нибудь возьмет ее!.. Услуга за услугу. Вава за беби, беби за Ваву. И дело улаживается.

За обедом maman сообщает Спиридону Ивановичу о результатах визита к Варяжскому и о переговорах с тетей Жюли. При упоминании о Кавказе Спиридон Иванович оживляется и приходит в прекрасное настроение. На Кавказе протекли лучшие годы его жизни, лучшие годы его службы. У него и поднесь много знакомых в Тифлисе, в Пятигорске. Чудный край, чудные воспоминания. Шашлык, кахетинское, нарзан и кавалькады в лунные ночи! Будь Спиридон Иванович свободен, он и сам поехал бы с дамами. Конечно, пускай Мими проедется, полечится. Кавказское солнце, железные воды непременно восстановят ее здоровье. Может быть, в августе ему удастся самому приехать за ними. Пускай, пускай едут. Одной ей, конечно, нельзя ехать. На водах черт знает какое общество. Но с maman и с Вавой можно смело ехать. Во сколько же приблизительно обойдется им такая поездка?

В Петербурге – май. Холодный ветер поднимает на улицах столбы пыли, но яркое солнце, светлые газовые вуали и раскрытые дамские зонтики, грохот колес, сменивший величавую тишину зимы, – все это говорит уже о весне, и яснее всего говорит о ней чистое, голубое небо, в котором сквозит светлая надежда, манящее обещание. Оно говорит, что где-то там, далеко от гранитных набережных и каменных домов, от пыльных улиц и скверов с тощей зеленью, идет уже весна, настоящая весна с ее легким дыханием, с трелями соловьев и жаворонков, с ароматом сирени и черемухи. Та весна, которою насладится всякий, кто только хочет и может вырваться из душного и пыльного города. И кто хочет и может – спешит сделать это.

На вокзале Николаевской железной дороги суета и оживление. Артельщики, носильщики снуют с багажом, сталкиваясь в дверях. В буфете стучат ножи, звенят стаканы, слышен говор, восклицания, шарканье ног, суетливый шум движущейся толпы.

На платформе, перед высоким синим вагоном, стоит элегантная группа провожающих Мимочку. Толстый Спиридон Иванович в пальто на красной подкладке; высокая и величественная тетя Жюли с длинным лорнетом, в который она брезгливо оглядывает окружающую публику; румяный и толстый Вова, любимец тети Жюли, ее радость и гордость; красавица Зина в огромной модной шляпе и крошечной модной кофточке, с двумя беленькими болонками, которые смотрят на Божий мир так же надменно и безучастно, как и их госпожа; m-me Lambert, три сестры Полтавцевы под густыми вуалями, тетя Мари с сыном, тетя Софи с мужем. Мимочка сидит уже в вагоне со своей собачкой, которую она не решилась оставить в Петербурге, и нюхает sel de vinaigre. Она ужасно устала, и потом все они так ей надоели. Уж поскорее бы ехать. А тут еще Спиридон Иванович влезает в купе и, еле поворачиваясь между диванами, осведомляется о том, удобно ли ей… Все, все прекрасно!

Вава, худенькая, черноглазая девочка шестнадцати лет, стоит на платформе с отцом и, держа его за обе руки, дает ему честное слово не ссориться с теткой и вообще быть умницей и не такой, как в Петербурге. И Вава в свою очередь берет с него слово, что он будет писать ей и много, и часто.

Maman суетливо и озабоченно перешептывается с тетей Жюли, отдавая ей последние инструкции насчет беби, няни и остающейся прислуги. Потом выражение лиц обеих меняется: maman выражает соболезнующее участие, тетя Жюли – терпеливое смирение; очевидно, она говорит о кресте, который она несет, о Ваве.

– Я понимаю, что это обуза, – говорит тетя Жюли, – но я тебе отплачу при случае. И главное, чтобы она не ходила одна.

Две старшие Полтавцевы, улыбаясь m-me Lambert, играют с болонками Зины; младшая, кокетливо вращая глазами, говорит Вове, что она не верит ни в дружбу, ни в любовь.

– А по-моему это все-таки сумасшествие, – говорит тетя Мари. – Ну куда они едут? Ведь они там будут с голоду умирать. Я отлично знаю, что Крым, что Кавказ. Голод, скука, грязь. Брошенные деньги. И что они так верят этому Варяжскому? Как будто нет докторов за границей?

– Еще бы! – подтверждает тетя Софи. – Нас тоже посылали в Ессентуки, но, конечно, мы поедем в Карлсбад. Как можно!

Последний звонок. Вава крепко целует отца и, взвизгнув, стремительно бросается в вагон, сбивая с ног кондуктора. Тетя Жюли обменивается страдальческим взглядом с Зиной. Бледная Мимочка показывается у окна и улыбается своим. Все кивают ей, кланяются, улыбаются. Bon voyage! Bon voyage![48]

Спиридон Иванович смотрит на нее добрым, ласковым взглядом. И поезд, не дрогнув, тихо трогается с места и выходит из-под темной арки.

Maman крестится, Мимочка зевает, Вава выходит из купе.

Вот и конец платформе, и конец забору, и конец огородам. Казармы, глядевшие издали на отходящий поезд всеми своими окнами, скрылись, и поезд вылетел в чистое поле и понесся на всех парах.

Maman производит осмотр вещей. Все ли здесь?.. Все ли на месте? А где Вава?..

– Должно быть в коридоре, – лениво говорит Мимочка, закрывая глаза.

– Это она, кажется, поет. Слышите? Какая сумасшедшая! – И Мимочка зевает.

Maman несколько смущена тем, что Вава сейчас же от них убежала. Как-то она довезет эту странную девочку! Главное, надо действовать на нее лаской и мягкостью. И отец просил ее об этом, и Мержеевский тоже говорил. Конечно, такая тонкая, нервная натура. У maman и у тети Жюли совершенно противоположный взгляд на воспитание. Maman всегда находила, что тетя Жюли слишком крута с Вавой. On ne prend pas les monches avec du vinaigre, mais avec du miel[49]. Maman покажет, что можно ужиться и с Вавой. Жюли – est une femme de beaucoup d’esprit, mais elle manque de coeur[50]. A maman – напротив: y нее сердце на первом плане, а ум на последнем, по ее собственному выражению. Она будет действовать на Ваву лаской.

Вава стоит в коридоре у открытого окна и во все горло поет:

Это дико и смешно, но maman, подумав, решается оставить ее в покое. Пускай она стоит там и поет, – она больная. Сначала надо приручить ее, а потом уже стараться перевоспитать ее.

И maman, осторожно выглянув в щелку двери, садится на свое место и снова начинает пересчитывать вещи, ощупывая у себя на груди замшевую сумочку с деньгами.

Мимочка сняла дорожную шляпку от Ivroz, расстегнула кофточку и, лежа на бархатном диване, играет со своей собачкой, теребит ее за уши, гладит по головке и говорит с ней:

– Ну что, Моничка, ну что, душка моя? Моничка чаю хочет? Да?.. Дадут, дадут Моне чаю. Как можно, чтобы мосенька у вас легла спать без чаю! Спроси, Моня, бабушку, где вам чаю дадут? Да, да, Сабинька, чаю… Du thé… Et du sucre, oui, un peu de sucre[51].

В Любани мосеньку поят чаем с сахаром и сухариками. Дамы тоже пьют чай, поданный в вагон высоким, молодцеватым кондуктором, на которого красная подкладка и щедрость Спиридона Ивановича сделали должное впечатление.

Темнеет. Мимочка укладывает мосеньку, maman укладывает Мимочку, кондуктор поднимает диван для Вавы, которая располагается над maman, задергивает фонарик, и в купе водворяется темнота и тишина, нарушаемая только похрапываньем мосеньки, свернувшейся клубочком на своей стеганой перинке.

А поезд летит, стуча и гремя, летит через рвы, мосты и болота и поет свой однообразный, дикий гимн, убаюкивающий усталых пассажиров.

Maman чувствует себя прекрасно. Уложив Мимочку, которая сегодня так спокойна и ни на что не жалуется, maman надевает туфли; сняв чепчик, повязывает голову косынкой и с удовольствием растягивается на диване. Ну, вот они и выехали. Maman очень надеется на то, что воды и перемена воздуха благодетельно подействуют на ее бедную больную. И потом Варяжский будет там, а это – главное. С этой стороны, maman совершенно спокойна. Она сознает, что ей и самой приятно будет проехаться, проветриться, отдохнуть на время от дрязг с прислугой, от постоянной мысли и заботы об обеде, о говядине, о кашке для беби и его ванночке, о ценах на сахар и свечи, о белье и керосине. Три месяца полного отдыха! За беби нечего тревожиться. Он в надежных руках, и уход за ним будет образцовый. К тому же Спиридон Иванович будет наезжать в Петергоф и навещать его. К осени Спиридон Иванович ждет монаршей милости и, вероятно, дождется. Следовательно, и тут все хорошо. А они тем временем проедутся, проветрятся, соберут запас сил и здоровья к зиме. Вава, лежащая над головой maman, может, конечно, наделать хлопот, – ну, да что Бог даст. Главное, действовать на нее мягкостью. Катя будет везде сопровождать ее; тетя Жюли положила Кате жалованье от себя и заплатила за проезд ее в один конец. И вообще тетя Жюли очень щедро отпустила и на лечение Вавы, на ее стол, квартиру, непредвиденные расходы. Maman везет такую кучу денег, что, наверное, не будет спать ночей из страха воров. А сестры еще говорят, что Жюли скупа. Нет, она не скупа. Она педантка, она аккуратная, но она не скупа. Например, доктору, который будет лечить Ваву, она положила двести рублей за лето. Maman находит, что это ужасно много. Неужели и Мимочка заплатит Варяжскому столько же? Ну нет. Мало они переплатили ему в Петербурге! И ста за глаза довольно. Или уж так и быть, дать полтораста. Maman верит в него, как в Бога. И он действительно славный, симпатичный человек… и bel homme[52]. Но все-таки сто – за глаза довольно. Сто?.. полтораста?.. сто?..

И, не решив этого вопроса, maman начинает тихо храпеть.

Мимочка лежит на соседнем диване, грациозно положив на руку свою хорошенькую головку. Ей приятно так лежать; ей здесь лучше, чем у себя в кровати. Там, во время истомившей ее бессонницы, ее окружала такая тишина, такое безмолвие, но зато в ней было смятение, была буря. Все в ней дрожало, билось, стучало, колыхалось. Какая мука, какое томление! А здесь наоборот, здесь весь шум, все беспокойное извне, и это так хорошо на нее действует. Ей приятны и свистки, и звонки, и это покачиванье и подрагиванье дивана, и стук колес, и дребезжанье стекол, и побрякиванье пепельницы. Этот хаотический однообразный шум убаюкивает ее. Ей хорошо так лежать, и она думает о своих новых платьях. С какой шляпкой она будет надевать свое платье mousse[53]? Она везет с собой пять шляпок, но ни одна из них не идет к платью mousse, разве если снять с черной шляпы голубые цветы и положить бледно- розовые и ленту mousse. И Мимочка обдумывает эту шляпку. Но что хорошо, что бесспорно хорошо, это – ее амазонка. У нее не было ни одного лифа в жизни, который бы так сидел. Восторг! Когда амазонку принесли от Тедески и Спиридону Ивановичу попался счет на глаза, он ворчал за расходы, и она тогда так плакала. Глупая! Чего было плакать, когда лиф сидит так дивно. Но с кем она будет ездить? Варяжский будет там. Он ей очень нравится. Он такой высокий, стройный. Он сказал: «Я посмотрю, как вы будете там скучать». Может быть, они будут соседями. Во всяком случае, они будут встречаться. Они познакомятся. Это ничего, что он доктор. Он такой же генерал, как и Спиридон Иванович. Они познакомятся и будут вместе ездить верхом. Он, должно быть, хорошо ездит верхом. Он…

И Мимочка, закрыв глаза, видит отчетливо образ доктора Варяжского; понемногу образ этот начинает выглядывать на нее и из спинки бархатного дивана, и из дверей с зеркалом, и из дребезжащих стекол, задернутых синей шторкой, и с потолка, в котором мерцает синий фонарик, задернутый лиловой занавеской. И влияние ли этого образа, доверие ли к своему врачу, усталость ли, только Мимочка засыпает, засыпает без хлоралгидрата, без валерианы и видит во сне доктора Варяжского.

Вава бодрствует больше всех. Ей вовсе не хотелось спать. Она бы и теперь охотно стояла еще у открытого окна, вдыхая ночной ветерок, глядя, как роща убегает за рощей, как зажигаются огоньки в поле, как загораются на небе звезды. Но она дала честное слово слушаться, а потому не успела тетка заикнуться о том, что пора спать, как Вава уже лезла наверх. Теперь ей жаль, что она сюда залезла. Ей тут душно и скучно; к тому же надо смирно лежать, чтобы не будить maman и Мимочку.

Вава рада, что она едет на Кавказ, и главное – едет одна. Вава считает, что она едет одна. Она знает, что maman и Катя будут так поглощены заботами о Мимочке и о ее комфорте, что им будет не до нее. И она будет свободна. А для нее это – главное: быть свободной и целый день быть на воздухе. Какое счастье!

Она будет гулять там по горам и по лесам, и никакой француженки или англичанки не будет у нее за спиной, чтобы отравлять ей ее удовольствие. Там будет тепло, там будет красивая местность: горы, зелень, солнце… Будут новые лица, новые знакомства. Может быть, там, наконец, она увидит и узнает тех хороших, тех замечательных людей, встречи с которыми она так жаждет, так ждет. Таких, как Вашингтон, Кромвель, Вильгельм Телль, Жанна д’Арк, мать Гракхов… Не может быть, чтобы таких людей не было. Если они были в истории, они были в жизни, они есть и теперь. Она только не встречала их. Но это случайность. И она еще встретит их, потому что ей так хочется, так хочется познакомиться с такими людьми, пожить в их близости, поучиться у них, возвыситься до них… Никогда она не поверит тому, что весь мир заселен такими людьми, как их знакомые. Ох, уж эти знакомые! Можно ли жить так бессмысленно и тупо! Кажется, если бы жадность, зависть и тщеславие немножко не подталкивали их, они совсем заснули бы, застыли бы. И такой жизнью, такой пустой, бесцельной, бессмысленной и низменной жизнью живет большинство тех, кого она знает. Так живут ее мать, сестра, тетки… Над ней смеются, ее зовут чудачкой и фантазеркой за то, что ей хочется чего-то другого, более благородного и осмысленного. Она понимает, что должна казаться им несносной, но она не может винить себя за это… Отец – он не такой, как они все; он-то, голубчик, хороший. Он и умен, и добр, и как он добр к ней! Если бы не он, она, кажется, давно убежала бы из дому. Отец – прелесть! Но все-таки и он трусит… да, трусит жены и сестер ее и уступает им. Зачем? Он чуть что не прикидывается таким же, как они, а если и обнаруживает лучшие стороны своей души, то делает это как бы шутя, как бы подтрунивая над собою и извиняясь перед ними. Зачем? Чему, кому он уступает? Чего боится? Отчего не повернуть по-своему, не повести их за собою? То ли дело быть смелым, твердым, сильным… А все, кого она знает, все, все такие…

Но не может быть, чтобы не было настоящих людей. Она их только еще не встречала. Может быть, в их кругу их почти и нет. Но ведь мир велик. Есть же где-нибудь простые, честные, трудолюбивые и здоровые люди, мужчины энергичные, бескорыстные, великодушные, женщины кроткие, самоотверженные, терпеливые…

Конечно, Вава их узнает. Они научат ее, разъяснят ей все ее сомнения. У нее столько сомнений! Она уже думала было написать письмо Льву Толстому; но ей было совестно. А потом, когда она узнала, что одна ее знакомая писала Льву Толстому, это даже не понравилось ей, и она была очень рада, что не исполнила своего намерения. Очень нужно всякой букашке беспокоить такое солнце! Надо самой до всего додуматься, а знакомство с хорошими людьми надо заслужить. И она постарается, она постарается…

Ей кажется, что именно там, куда она едет, где будут горы и орлы, где будет чудная природа, там она и найдет этих хороших людей. Там все будет хорошо, и не будет там ни жеманства, ни пустословия, не будет матери с ее холодным, враждебным взглядом, ни брата с его насмешками и издеваниями, ни сестры, этой модной картинки… И поймав себя на осуждении ближних, Вава, как и всегда, ужаснулась собственной мерзости и злобе и сейчас же стала горячо молиться Богу, чтобы Он простил ей ее грехи, – и грех осуждения ближних, и страшный грех нелюбви к матери, чтобы Он помог ей как-нибудь перетерпеть все это и приготовиться к жизни, чтобы Он поддержал и не оставлял ее и дал бы ей сил и здоровья душе и телу. И с молитвой на устах и в мыслях, худенькая черноволосая Вава заснула на своей вышке, над мерно похрапывающей maman и бледной, воздушной Мимочкой.

На третьи сутки дамы благополучно высадились в Ростове, где предстояла пересадка. Несмотря на комфорт, с которым они ехали, они устали. И Вава, и Мимочка, сидя у стола в ожидании заказанного завтрака, смотрели настолько кисло и плачевно, что нетрудно было признать в них железноводских больных. Мимочка так устала, что даже не в силах была поднести к носу свою нюхательную соль. И, откинувшись к стене, она апатично смотрела на бутылки с пестрыми ярлыками, уставленные перед ней. Мосенька лежала подле нее и, высунув язык, тяжело дышала. Вава тоже уже не искала в публике ни Вашингтона, ни матери Гракхов… У нее болела голова, в виски стучало, глаза едва смотрели… К тому же вместо Вашингтона и матери Гракхов она видела около себя с одной стороны знакомую ей по приемной Мержеевского даму, которая трясла головой, с другой стороны – мальчика в пляске св. Витта, который то высовывал язык, то делал какие-то странные телодвижения.

Да и большинство публики говорило уже о близости минеральных вод, этой купели Силоамской, к которой со всех концов России стекались недужные… Бледные истерические дамы, паралитики, желтолицые и угрюмые ессентукские больные, пятигорские больные всякого рода и вида – все это двигалось и сидело в закуренной, дымной и пыльной зале, отдыхая и закусывая в ожидании поезда.

Кого-то внесли на носилках. Мимочка закрыла глаза. Боже мой, неужели все лето им придется видеть эти ужасы! Кажется, лучше умереть, чем продолжать это путешествие.

Но вот среди этой невзрачной, разнокалиберной толпы, обращая на себя всеобщее внимание, вошел в залу с городского подъезда элегантно одетый господин лет тридцати пяти. За ним шел огромный черный водолаз, а носильщик нес изящный чемодан и плед, стянутый новенькими и красивыми ремнями. Молодой человек дошел до стола, за которым сидели Вава и Мимочка, небрежно заплатил носильщику, небрежно заказал подбежавшему лакею блюдо для себя и блюдо для своей собаки, сел за стол, не снимая монокля, бегло оглядел Ваву и Мимочку, скинул монокль и еще раз, уже пристальнее и внимательнее, посмотрел на Мимочку.

Она никак не ожидала встретить такого элегантного кавалера в этой душной грязной зале, среди таких уродов и пожалела о том, что недостаточно почистилась и прикрасилась. Вава принялась искренно и довольно громко восхищаться собакой, а Мимочка тем временем рассматривала его бледное лицо с чудесными черными глазами и все подробности его изящного туалета.

Maman, бегавшая устроить Катю, вернулась, задыхаясь от жары и усталости, и села рядом с ним. Дамам подали завтрак. Мимочка неохотно подняла вуаль, ей казалось, что она должна быть ужасна; но она ошибалась, и в этом сейчас же убедил ее взгляд его черных глаз, с удовольствием остановившихся на ней. Мимочке стало весело, как ей давно не было, и с этой минуты все ее путешествие стало ей представляться совсем в другом свете. Оно, конечно, немного утомительно, но зато так освежает, встряхивает, так не похоже на петербургскую, монотонную, будничную жизнь.

Maman принялась болтать, и он узнал, что ее зовут Мимочкой и что она едет на Кавказ. А он? Куда он едет? Может быть, тоже на воды?.. Он бледен, и что-то в его взгляде, в углах рта говорит об утомлении, если не о страдании… И он худ, у него даже слегка впалые щеки… Бедный, он тоже болен, тоже страдает… И так изящен, так изящен… А какие глаза! Ему тоже подали завтрак, и он стал есть, а Мимочка украдкой продолжала свои наблюдения. Все в нем – и манера есть, и манера сидеть, и прическа, и платье – обличало человека из общества.

Вава между тем уже гладила его собаку и собиралась отдать ей половину своего цыпленка, но maman так умоляюще посмотрела на нее, что она бросила собаку и приняла свой самый чинный и степенный вид. Ньюфаундленд, повертевшись около нее и оскорбившись ее внезапным равнодушием, подошел к мосеньке, пробуя свести с ней знакомство. Мосенька, проснувшись и увидав над собой такое чудовище, страшно перепугалась, затрепетала всем телом и принялась ожесточенно ворчать и лаять. Молодой человек отозвал ньюфаундленда, и дамы узнали, что его зовут Rex. Затем все продолжали завтракать, но Мимочке казалось, что что-то сближает ее с этим молодым человеком – вероятно, общий стол, накрытый общей скатертью, на которой стояли тарелка с хлебом и графин с водой, тоже общие для обоих, или же то, что они оба так красивы, молоды, элегантны и так не похожи на окружающих их захолустных помещиков и растрепанных, измятых провинциалок с папиросками в зубах. Они завтракали, и глаза их часто встречались и говорили что-то друг другу. У него были большие черные глаза; у нее были глаза Мадонны.

Мимочке становилось все веселее и веселее. Эта усталость и легкая головная боль, звон стаканов, шарканье ног и говор пестрой толпы, все это было что-то новое, начало чего-то… И время до отхода поезда пролетело незаметно.

Они сели в дамское отделение, а он сел в соседний вагон, и Мимочке стоило высунуться из окна, чтобы увидеть его, так как он тоже выглядывал из своего окошка.

И опять поезд летит, летит по зеленой степи, пестреющей весенними цветами. В дамском отделении, кроме наших дам, сидела еще одна дама из Москвы, с которой maman сейчас же познакомилась. Дама хоть и была москвичкой, но знала пол-Петербурга и не замедлила найти с maman общих знакомых и даже родственников. Дама бывала на кавказских водах и могла дать maman много драгоценных указаний насчет гостиниц, квартир, прачек и т. п. A maman в свою очередь рассказала ей о Мимочкиной болезни, о ее припадках и бессоннице, и дама-москвичка, поглядывая на разрумянившуюся и развеселившуюся Мимочку, которая ребячески болтала и смеялась с Вавой, не знала, смеется над ней maman или нет…

На каждой станции он выходил и прогуливался перед их вагоном, поглядывая на Мимочку, которая смотрела на небо или на станцию. И как это сокращало дорогу! Теперь на нем была уже не шляпа, а круглая дорожная шапочка, которая еще более шла ему. Вава скоро заметила его манёвры и сказала Мимочке:

– Кажется, этот красавец для тебя здесь прохаживается. Какие у него глупые башмаки!

Мимочка заступилась за него, говоря, что башмаки как башмаки и что она видела точно такие на французском актере в его бенефис; вероятно, это в моде…

С наступлением вечера Вава ушла на свой любимый пост – к открытому окошку, провожать заходящее солнце… И стоя там и глядя на розовые и лиловые облака, поминутно меняющие форму, на широкую зеленую степь, Вава испытывала часто находящий на нее прилив любви к Богу и людям. Ей хотелось обнять весь мир, обнять людей, как братьев, дать им света и тепла, хотелось подвига, и жертвы, и дела, какого-нибудь хорошего дела, не узкого, как этот изъезженный путь с проложенными на нем рельсами, а широкого, безграничного, беспредельного, как эта степь, как небо, как море, как радость, как любовь… Молодой бледный месяц вырезался уже на потемневшем небе. Солнце скрылось. С его заходом степь менялась и окутывалась тенями. Пробуждался мир духов, мир фантастический… Вава смотрела на молодой месяц и вспоминала недавно прочитанные ею книги о спиритизме. Правда это или неправда? Как живут души, расставшись с телом? Где они? Зачем и как живут? Видят ли они нас? Жалеют ли нас?.. Смешны ли им наши страдания?.. Жизнь и смерть… Сколько тайн, сколько загадок в природе! Есть ли кто-нибудь, кто все, все знает или хоть много знает, как гетевский Фауст? И хорошо ли знать так много, все понимать, все видеть, подобрать ключи ко всем тайнам, или лучше быть такой, как она, ничего не знать и ощущать счастье только от сознания своей молодости, своего полного любви сердца и прелести этой степи и этого молодого месяца?..

Maman и дама продолжали неумолчно беседовать в вагоне. Они не могли вспомнить, за кем была замужем дочь Веревкиной от первого брака, которая была раньше невестой Мещерского, зятя Екатерины Ивановны?.. Мимочка тоже не помнила… И Вава не знала… Потом maman стала перечислять даме все, что она везет с собою. Maman держалась того мнения, что если едешь за границу, то можно ехать совсем налегке, так как за границей везде и все можно достать. В России же, особенно в провинции, нигде и ничего нельзя достать, поэтому надо выезжать с запасами. Мимочка сидела одна у открытого окна и тоже глядела на молодой месяц и мечтала. Кто бы он был? Кто он? Куда и зачем едет? Она видела у него обручальное кольцо. Отчего он так смотрит на нее? Понравилась она ему?.. Чем? Красотой? Но она так подурнела в последнее время. Положим, сегодня она все-таки интересна. Она видела себя в зеркале и сама себе удивилась. Что-то есть в глазах, в цвете лица, что ее украшает. Ну, тем лучше. Пускай он ходит – она ему не мешает. Она ведь не отвечает на его взгляды, разве так чуть-чуть, помимо ее воли. Во всяком случае, она не делает ничего дурного… Куда же он едет? И кто он такой? И Мимочка смотрела на молодой месяц, а искры золотым дождем летели мимо нее, и ветер играл ее белокурыми кудрями. Maman хотела поднять окно, но Мимочка сказала, что рано еще и что в вагоне слишком душно. Было уже совсем темно, и Вава, maman и дама из Москвы уже спали, когда Мимочка в последний раз высунулась из окна. Станция была как станция. Маленький деревянный домик с колокольчиком, с мезонином, из освещённого окна которого выглядывала из-за горшков герани и бальзаминов растрепанная начальница станции в розовом ситцевом платье. Фонарь освещал дрожащим светом темную платформу, на которой застыли неподвижные фигуры мужиков, устремивших тупой взгляд на поезд; неподвижно стоял и жандарм. Кондуктора проходили мимо вагона. Кто-то здоровался с начальником станции. А, вот и он! Он еще не спит. Он еще раз прошел мимо вагона Мимочки и прошел так близко и так выразительно заглянул ей в глаза, что Мимочка даже испугалась и подняла окно. И поезд полетел дальше. Мимочка легла спать, но она была смущена и недовольна и собой, и им, и всеми. Зачем он так посмотрел на нее? Ведь это дерзость… И как он смел, за кого он ее принимает? Положим, она сама немножко виновата… Но отчего и не подурачиться от скуки в дороге? Конечно, в Петербурге она никогда не позволила бы себе ничего подобного. Как он посмотрел, как он посмотрел!.. Но все-таки какие у него чудные глаза! Кажется, она никогда еще не видала таких глаз. Ну, теперь довольно – и можно и забыть о нем. Никто этого не узнает, и он ее не знает. Завтра они разъедутся в разные стороны и, может быть, больше никогда и не увидятся… Пора спать.

И Мимочка переворачивала подушку и закрывалась пледом. Но диван был неудобный, и вообще было душно, пахло копотью и углем. Тщетно подносила она к носу sel de vinaigre и отсчитывала себе валерьяновые капли, она заснула только тогда, когда шторки вагона начали уже белеть от лучей рассвета.

Вот и «кончен дальний путь». Вава уже вглядывается в горы, которые дама-москвичка называет ей по именам: Бештау, Развалка, Железная.

Кондуктор отбирает билеты. Ручной багаж стянут ремнями. Мимочка зевает; она не выспалась и не в духе. Она желает умереть. Поезд останавливается у станции минеральных вод, утонувшей в садике, полном белых акаций.

Боже, сколько пассажиров выходит здесь! Хватит ли экипажей? А как сладко пахнет белая акация! Что за небо! Какой свежий, чистый воздух!.. Maman торопливо прощается с дамой, которая едет дальше, и навьючивает трех носильщиков ручным багажом. Вава старается быть полезной, отыскивает Катю, караулит вещи; Мимочка, закутавшись густым вуалем, идет в дамскую уборную. Она прескверно себя чувствует и желает умереть. У нее все болит, и слезы слабости душат ее. Ей немножко совестно и за вчерашнее переглядыванье. Все-таки à son âge, dans sa position[54]!.. И главное, кто его знает, кто он такой? Она его не видела хорошенько. Это все темнота и воображение. Может быть, он хвастал в вагоне; положим, ему решительно нечем хвастать… Да и, наконец, ей это все равно! И Мимочка, не оглядываясь, проходит через залу, где он пьет чай; но, и не оглядываясь, она видит, что он переоделся. И какой он бледный; он даже вовсе не так хорош, как она вчера думала… Конечно, это все сделали темнота и воображение.

Коляска найдена, подана, вещи уложены, и дамы садятся вместе с Катей.

– Ну, трогай, с богом!

И коляска катится среди зеленой степи, по мягкой проселочной дороге. В небе журчат жаворонки. Другие экипажи обгоняют наших дам. Вот и дама, которая трясет головой, вот и мальчик в пляске св. Витта… И вот, обгоняя всех, летит еще коляска, и в ней сидит он, l’homme au chien[55], как мысленно прозвала его Мимочка. На нем уже третья шляпа со вчерашнего дня. А у ног его, развалясь поперек коляски, лежит его чудный ньюфаундленд.

Они едут за ним, потом сворачивают направо. Как? Так они не будут вместе, не будут встречаться? Так в самом деле кончено? Куда же это он поехал? Мимочка ни за что не спросит об этом. Авось maman придет ей на помощь. И точно, maman уже спрашивает извозчика:

– Куда эта дорога?

– В Пятигорск.

– Так мы не поедем мимо Пятигорска?

– А Железноводска еще не видно? – спрашивает Вава.

– А вот. – И извозчик показывает кнутом на беленькое селение, приютившееся у подошвы зеленой горы.

Потом коляска въезжает в зеленую рощу из дубов и березок. Все с наслаждением вдыхают чистый утренний воздух. Вава, закинув голову, ищет в небе жаворонков…

Maman ей сочувствует; maman тоже очень любит природу, любит леса и рощи. Мимочка этого не понимает. Она любит деревья только где-нибудь на музыке, и то когда они в кадках и чисто содержатся, и с них не падают гусеницы, пауки и прочая дрянь. Наконец, миновав почту, коляска останавливается у подъезда гостиницы Мистрова. Слава богу, приехали!

– Какой смешной Железноводск! – говорит Мимочка. – Да это совсем деревня!

Прошло три недели. Мимочка не скучала. Мимочка хорошела и расцветала. День шел за днем по правильно распределенной программе. В семь часов Мимочка и Вава вставали и в восемь были уже на утренней музыке, где пили воды и гуляли до чая; потом ванна, потом обед, и еще воды, и еще прогулка, и опять музыка, и опять воды, и опять прогулка, и так до вечера, пока, нагулявшиеся, усталые, они ложились и засыпали как убитые. Доктор Варяжский, приехавший в Железноводск двумя днями раньше их, встретил их очень любезно. Доктор Варяжский рекомендовал им квартиру; доктор Варяжский нашел им повара; доктор Варяжский указал им доктора для Вавы, специалиста по нервным болезням. Доктор Варяжский посоветовал Мимочке ездить верхом и сам предложил сопровождать ее в этих прогулках.

Maman все это было тем более приятно, что она верила в него, как в Бога!

А как добросовестно Мимочка лечилась! Maman так строго следила за этим, что если у источника нечаянно наливали Мимочке немножко больше полустакана, то она заставляла выплеснуть все и наливать снова… Как можно! Уж лечиться так лечиться. Воды не шутка…

И добросовестное лечение шло Мимочке впрок. На щеках ее заиграл румянец, глаза заблистали живее и веселее… Она уже не так легко утомлялась, лучше спала и ела.

Со второго же вечера дамы наши показались на музыке, где обратили на себя внимание изяществом своих туалетов и манер. Maman нашла водяное общество ужасным. Дамы были все какие-то просвирни или захолустные помещицы, а мужчины и того хуже. Петербургских почти не было; знакомых – никого. В первые дни maman только и раскланивалась что с Варяжским, да еще с одной старой девой из Петербурга, которая уже третье лето привозила сюда брата, не владеющего ногами. Дева чувствовала себя здесь как дома и, вероятно, считала себя лучше всех, потому что относилась ко всем очень свысока. Она знала всех докторов, их жен, их романы и скандалы, их сплетни… И хотя в глазах maman докторские жены были те же просвирни, тем не менее она не без интереса наводила на них лорнет, слушая рассказы m-lle Коссович.

Вава чинно и послушно сидела подле maman, но взглядом искала в толпе Вашингтона и Вильгельма Телля и, не найдя их, начинала следить за играми детей, бегавших в полукруге.

Мимочка улыбалась доктору Варяжскому, а взглядом искала его – l’homme au chien. Но его не было.

Он показался на музыке только недели две спустя по их приезде, тогда, когда Мимочка перестала уже ждать его и почти забыла о нем. И появился он в обществе самых ужасных дам. Кроме просвирней, докторских жен и всяких провинциалов, на водах были еще актрисы. Тут была почти вся труппа из Киева. В числе актрис была Ленская, очень хорошенькая водевильная актриса, а с ней приехала и ее сестра, не актриса, но уже положительная красавица. Обе сестры были всегда нарядно и ярко одеты, всегда веселы и всегда окружены мужчинами. Всякий приезжавший в Железноводск ходил первые дни в их свите; затем, освоившись и оглядевшись, находил себе других знакомых и уже едва им кланялся; но так как с каждым днем все-таки прибывали все новые лица, то они и не оставались без кавалеров. Вот с ними-то и показался он на музыке. Он вел под руку старшую Ленскую (не актрису), которая улыбалась радостнее обыкновенного, показывая чудные белые зубы. За ними шли младшая Ленская и актриса Морозова, окруженные толпой молодежи. Впереди всех шел Рекс. Господин его был одет уже совсем по-новому, весь в светлом, в шляпе с белым вуалем, но с тем же отпечатком щегольства. Вава громко назвала по имени собаку, что заставило его оглянуться и узнать уже виденных им дам. Но он только мельком взглянул на них и сейчас же принялся нашептывать что-то своей спутнице. Затем вся компания расположилась в полукруге, как раз против Мимочки, которой это было очень неприятно.

Кто же он такой, если он находит удовольствие в таком обществе?.. В первый раз сестра Ленской показалась Мимочке такой отвратительной. Она красива, да, но как животное… И какие у нее гадкие глаза – влажные, окаймленные коричневой тенью. И руки не хороши. И как вульгарна, как пестро одета! И Рекс лежит у ее ног, и она гладит его по голове рукой без перчатки, и смеется, и сияет удовольствием, потому что он, очевидно, говорит ей что-то ласковое, и любезное, и приятное.

Мимочка была уязвлена. Она сидела одна подле maman и m-lle Коссович, которые вели свой разговор. Вава ушла со своей новой знакомой на гимнастику. Варяжского не было на музыке; не было и знакомого офицера из ее дивизии. И она должна была сидеть одна и смотреть на надоевший ей Бештау и на эту неприличную компанию.

В этот вечер она вернулась домой очень не в духе; ей даже хотелось плакать. Вероятно, она слишком много ходила в этот день или это была «реакция».

К утру, впрочем, досада стихла. Ей даже стало смешно, что она могла так принять к сердцу равнодушие или невнимание совершенно чужого ей человека. Никого ей не нужно. Разве она ищет поклонника? Господи, да если б она захотела… да вся дивизия за ней ухаживала бы, да за ней не одни офицеры ухаживали бы. Разве она не хороша? Во всяком случае, она не хуже этих актрис в пестрых платьях.

И что ей до них до всех? Она приехала сюда лечиться. Ей приятно, что она здесь одна, без Спиридона Ивановича, без беби. Она снова чувствует себя барышней, молодым и свободным существом. Она знает, что туалеты ее здесь лучше всех, что сама она тоже лучше всех. Она читает это во взглядах встречающихся ей мужчин и женщин… И это все, что ей нужно.

Она продолжала добросовестно пить воды, занималась своим туалетом и своей наружностью и при встречах с ним (он переехал в Железноводск) смотрела на него так, как будто перед нею был фонарный столб. Но, и не обращая на него внимания, она всегда видела, как он одет, и с кем он, и в каком настроении, и как он на нее смотрит…

Вава тем временем блаженствовала. Она гуляла одна. Maman не разрешала ей этого, но смотрела на это сквозь пальцы. Утром Вава выходила на музыку вместе с Мимочкой, но чуть подходил к Мимочке доктор Варяжский или офицер из ее дивизии, как Вава исчезала и через минуту была уже где-нибудь в чаще, в глухих тропинках, высоко на скале, по которой она карабкалась, как коза. У нее были любимые уголки на каждый час дня. Она знала, откуда лучше всего вид на закат, где прохладно в полдень, где тепло утром… Вава не боялась ни змей, ни тарантулов, лезла в чащу леса, в бурьян и крапиву и возвращалась домой в изорванных башмаках, с исцарапанным лицом и руками, с репейником и травой в волосах, с клещами и гусеницами на белье и платье… Катя по приказанию maman принималась переодевать и отчищать ее, а Вава говорила, смеясь, что ей по сердцу только такие прогулки, которые свидетельствуют о ее общении с природой. Утро Вава проводила большею частью на верху Железной горы. Там, не доходя до вершины, была маленькая площадка, заросшая полевыми мальвами и кустами орешника. Вава ложилась на траву или садилась на свой камень и смотрела на Бештау, на синеющие долины, на маленький Железноводск, ютящийся под горой, где белели чистенькие домики, блестел золотой крест церкви, где кричали петухи и лаяли собаки… А левее, из кущи зеленых деревьев, поднимались звуки оркестра, игравшего вальс «Невозвратное время». Там кружились и копошились, встречаясь, и здороваясь, и оглядывая друг друга, больные, которых Вава уже так знала. Вава смотрела на землю около себя, и ей казалось, что и тут та же суета и музыка. Хор кузнечиков свистал свои вальсы; муравьи сновали суетливо и озабоченно, точно доктора с добычей и без добычи… А божьи коровки, жуки, гусеницы, мотыльки и пчелы составляли публику… Ваве гораздо веселее было на этой музыке, чем на той. Здесь она ложилась на траву, и ей было так хорошо, так хорошо! Солнце согревало ее бескровное тело, а в душе были мир и радость, которых она не знала дома. Здесь она была у Бога! И она испытывала полное, ничем не отравленное блаженство. Издали она любила мать. Вспоминая ее, она рисовала себе ее в самом симпатичном свете… Деятельная, рассудительная, заботливая, хотя и строгая… И Вава мечтала о том, что придет время, когда они поймут друг друга и сдружатся, и Вава покажет, что и в ней есть же что-нибудь хорошее… Брат женится и уйдет из семьи, сестра тоже выйдет замуж… Зина говорит, что выйдет не иначе как за титулованного… Ну что ж, может найтись и титулованный… И Вава останется дома одна, с отцом и с матерью… Тогда, вероятно, ей будет легче и все будет хорошо. А пока ей и здесь отлично. Здесь она не чувствует себя ни несчастной, ни одинокой. Солнце ласково греет ее, лес шумит, пчелы жужжат над белой акацией, поникшей под тяжестью своего цвета… Мотыльки кружатся в воздухе… И Ваве так хорошо, так хорошо, что она всем сердцем чувствует, что нет у Бога существа одинокого, несчастного и забытого… И, лежа на траве, она смотрит в небо, а над головой ее орел тихо поднимается вверх, как бы унося на своих широких крыльях ее мечты, надежды и веру в Бога.

Maman хоть и смотрела сквозь пальцы на эти одинокие прогулки Вавы, но, в сущности, они очень тревожили ее. Не говоря уже о змеях и бешеных собаках, мало ли куда она могла забрести, кого встретить… В горах бродили и музыканты, и нищие… Поэтому maman была отчасти довольна, когда Вава нашла себе друзей и знакомых. И хотя знакомые эти были не из таких, каких бы она выбрала для себя или для Мимочки, но уж хорошо было и то, что, по крайней мере, Вава теперь не одна. Прежде всего, на гимнастике Вава познакомилась с несколькими детьми, потом с их нянюшками, боннами, родителями, и не прошло трех недель, как узы нежнейшей дружбы связывали ее уже с одной барышней, только что окончившей курс институткой, с юнкером, братом этой барышни, с одной гувернанткой, с маленьким московским докторишкой и его женой и со студентом, гувернером десятилетнего сына актрисы Морозовой.

Они составили свой кружок, вместе гуляли, предпринимали экскурсии в горы и по окрестностям, давали друг другу книги, беседовали и спорили… Вава была в восхищении от своих новых знакомых. Конечно, это еще не были Вашингтоны, но это были славные, хорошие люди и так не похожие на ее петербургских знакомых. Они ни над кем не смеялись, ничем не гордились, были строги к себе и снисходительны к другим, не сплетничали, были заняты своим делом… Они не только передумали все то, что она думала, но у них были еще свои мысли и взгляды, новые для нее и будившие в ней рой новых мыслей. Это так радовало ее. Теперь, что бы она ни услыхала, что бы ни прочла, ей было с кем поделиться впечатлением.

Это были чудные люди, и куда лучше ее… Особенно гувернантка ей нравилась: умная, терпеливая, ровная… Вава не стоила и ее мизинца.

О своих домашних, о матери Вава никогда не говорила со своими новыми знакомыми. Она считала бы низостью жаловаться или интересничать своими огорчениями. Но из отвлеченных рассуждений и из других примеров она видела, что, с их точки зрения, она права в том, что ей не нравится строй жизни ее семьи и что ей хочется другого. Но теперь пока надо подчиниться и выждать, а потом устроиться по-своему.

И, раздумывая о том, как она устроит впоследствии свою жизнь, Вава особенно пленилась одной мечтой. Она нашла свое призвание, придумала себе дело по сердцу, нашла цель жизни и достижимую, и осуществимую, и увлекательную.

Так жить, как живет Зина, она не может. Если бы у нее был талант, она жила бы для таланта, но у нее нет никаких талантов, поэтому она сделает вот что. Как только ей минует двадцать пять лет и все увидят, что она осталась старой девой, она попросит, чтобы ей отдали ее деньги. И на эти деньги она откроет дом для подкидышей. И она возьмет к себе всех чужих детей, которых бросают, которых прячут, скрывают… Она возьмет их к себе, и у нее будет много-много детей, сначала сто, потом двести, потом больше и больше… И всех их она сама будет купать, и вытирать, и одевать, и укладывать спать, потом учить ходить, говорить, читать, думать, любить, прощать…

Вава уже видела свои залы, полные детских кроваток, сверкающих ослепительной белизной, и в них детей, маленьких, нежных, беспомощных, милых… Они засыпали, они просыпались, и улыбались, и кричали, и плакали, и звали ее: «Мама!» И она любила их всех, всех… Одни здоровы, красивы, веселы и дают пищу ее гордости; другие – жалки, слабы, увечны и дают пищу ее жалости, ее нежности… И она любит их всех, всех… Потом они растут, в них развиваются характеры… Они помогают ей воспитывать вновь прибывших маленьких. Они трудятся, учатся, развиваются… И вот они Гракхи и Вильгельмы Телли, которых она ждала… И они вступают в жизнь, а она, седая, старая, следит за ними, готовая благословить, утешить…

Поскорей бы ей минуло двадцать пять лет. Дожить можно. Мимочка дожила же. А пока надо подучиться, подготовиться, главное – исправиться и достигнуть душевного равновесия. С ее характером это трудно. Но что ж такое? Она поработает над собой. А потом само дело даст ей силы. У нее будут помощницы. Она возьмет к себе молодых девушек, только хороших молодых девушек, бесприданниц, и обставит их настолько хорошо, чтобы они не тяготились своим положением. Потом возьмет старушек, таких, что идут в богадельни, стареньких и простых. Они тоже могут быть нянями. Ей не надо ни гимнастики, ни бонн-англичанок; все будет на самую простую ногу, без затей и фокусов. А зато потом, потом…

И мечты эти так одушевляли Ваву, что она здоровела с каждым днем и писала матери нежные, почтительные письма и так угождала тетке, что та искренно привязалась к ней и часто говорила Мимочке: «Decidément, Julie est une personne de beaucoup d’esprit, mais elle manque de coeur»[56].

Первое время за Мимочкой поухаживал было доктор Варяжский. Он гулял с ней, сидел с ней на музыке, ездил с ней верхом, раза три пил чай у них, но скоро это ему наскучило. И maman надоедала ему своей болтовней, да и сама Мимочка была так незабавна, неловка и ненаходчива.

Она, со своей стороны, тоже разочаровалась в докторе, который сначала было ей очень понравился. Мимочка была избалованна и изнеженна и привыкла к тому, чтобы все делалось к ее благу и удовольствию, а доктор был ужасный эгоист и думал только о себе. Например, он ездил с ней верхом, и ездил все рысью (ему почему-то это было полезно). А каково ей, бедняжке! И раз она только что выпила свой кумыс, да и корсаж был ей узок, и она терпела такие ужасные мучения, что даже плакала, когда вернулась домой. A maman, растирая ей бока и отсчитывая пятнадцать капель валерьяны, думала: «Какие, однако, свиньи эти мужчины (про себя maman выражалась вульгарно). Скачет, скачет для своего удовольствия и не подумает о том, что бедняжка слабого здоровья. А еще доктор!»

Но еще более вознегодовала maman на доктора Варяжского, когда ей сказали, что он побежден своей соседкой и пациенткой Черешневой. Черешнева была вдова лет тридцати четырех и приехала на воды с няней и шестилетним сыном. Она заняла квартиру рядом с Варяжским; балконы их были смежны. У нее были хорошенькие туалеты, и вообще она казалась изящной и интересной. Все это maman узнала от m-lle Коссович.

Скоро она воочию убедилась в справедливости этих сообщений. Варяжский гулял с Черешневой, он ездил с ней верхом стрелять орлов (она стреляла – и к чему это женщине?), он пил чай у нее, играл с ее мальчиком – словом, они не расставались. Это заставило наших дам очень и очень охладеть к Варяжскому. Конечно, maman отнюдь не желала, чтобы он компрометировал ее дочь, как компрометировал Черешневу. Да он и не посмел бы. Мимочка и Черешнева все-таки не одно и то же. Мимочка могла иметь поклонников, но она не могла иметь романа. И допустить ухаживать за собой доктора, человека, которому даешь десять рублей за визит, которого отпускаешь, как парикмахера, – maman удивлялась Черешневой!.. Уж если б Мимочка хотела, то, конечно, нашла бы и лучше… Да захоти она только, и за ней будет ухаживать вся дивизия… Да за ней князья будут ухаживать! А доктор… Человек, которому даешь деньги за визит!.. И maman считала его серьезным, почтенным человеком!.. Слава богу, ведь не юноша. И сидит целыми днями у Черешневой; à son âge[57]!.. Видно, правду говорил о нем доктор Скавронский, когда рассказывал, что Варяжский ездил в феске и с трубочкой в зубах, со свитой из восьми влюбленных в него дам… Чего-чего тут не наслушаешься, не насмотришься!.. И легкомысленное поведение доктора Варяжского настолько охладило к нему maman и Мимочку, что на этот раз положительно решено было заплатить ему сто, а не полтораста.

Maman даже перестала верить в него, как в Бога.

Кисловодск готовился к сезону. Цены в гостиницах повышались уже в ожидании подлечившихся больных, которым оставалось еще съехаться здесь для полировки, для отдыха от режима. «В Кисловодске, – говорит Лермонтов, – бывает развязка всех романов, начавшихся у подошвы Бештау, Машука и Железной». Здесь вообще подводятся итоги, развязываются интриги, обнаруживаются обманы, доктора пересчитывают собранный гонорар, больные испытывают приобретенное здоровье – словом, здесь, в поднарзаненном воздухе, разыгрывается грандиозный финал водяного сезона.

Кисловодск готовился к сезону. А пока на остальных группах завязывались и развивались романы, которым суждено было развязаться в Кисловодске. Скучающие вдовы, разведенные жены, жены неудовлетворенные, легкомысленные и ветреные, сентиментальные старые девы, засидевшиеся невесты – все это копошилось у железных источников и, почерпая в них жизнь и отвагу, закидывало направо и налево крючки и сети. И рыбка, крупная и мелкая, клевала и запутывалась.

И вот настал день, когда первые три пациента доктора Иванова переселились из Железноводска в Кисловодск, а семь пациентов доктора Грацианского перебрались из Пятигорска в Железноводск, где сезон был в полном разгаре. Больные поправлялись, больные знакомились, больные веселились, втягиваясь в праздную, но суетливую «водяную» жизнь. Вечера становились все темнее, звезды ярче, грозы чаще.

Мимочка не скучала. Она хорошела и расцветала.

У нее не было романа, о нет! «Сердце ли в ней билось чересчур спокойно, иль кругом все было страсти недостойно?» Ни то ни другое. Просто она была слишком хорошо воспитана для какого-нибудь уклонения с пути долга. И хотя вокруг нее, на ее глазах, пары встречались, улыбались, флиртовали, хотя ее окружала атмосфера влюбленности, Мимочка была совершенно холодна и спокойна. Что ей эти просвирни? Что ей до букашек, до кузнечиков, которые копошатся и ползают в траве под лучами солнца? Они живут как хотят – она живет, как она «должна» жить.

И, гордая сознанием своей безупречности, своей недоступности, Мимочка, молоденькая, свеженькая, хорошенькая, легко и грациозно похаживала по аллеям, не обращая ни малейшего внимания на одобрительные и жаркие взгляды, которыми ее встречали и провожали, ни на встречи с ним, с l’homme an chien (а как он еще похорошел!).

У Мимочки не было и тени романа – и вместе с maman она смеялась над их соседкой по балкону, молодой вдовой из Смоленска, которая, еще не сняв траура, говорила своей знакомой: «Да, я не прочь бы от романа, только чтобы не моя инициатива». И когда вслед за тем у нее стал бывать молодой армейский офицер, maman так и прозвала его «офицер с инициативой». И надоел же он им! Он плевал, и кашлял, и курил папиросу за папиросой, и самые скверные папиросы, а вдова томно пела:

Maman подслушивала их разговоры; их разделял только кусок холста.

– Нет ли у вас чего-нибудь почитать? – говорила вдова. – Такая тоска! Дайте мне какую-нибудь книжку, только, пожалуйста, чтобы без любви… Есть такие?

– Как не быть. Вы Глеба Успенского читали?

– Глеба? Нет. А хорошо?

– Вот прочтите. Я вам принесу.

– Принесите, принесите.

И они читали вместе Глеба Успенского, потом читали Шопенгауэра. И maman, сидя с работой на своем балконе, тоже слушала Шопенгауэра и улыбалась про себя, думая: «Читайте, читайте; видно, tout chemin mène à Rome[58]».

Устав читать, офицер клал книгу на стол и закуривал папиросу.

– Как это верно, как это верно! – говорила вдова, задумчиво глядя на Бештау. – Я совершенно так же смотрю на жизнь, как и Шопепгауэр. Нет ничего, что не разлетелось бы как дым от прикосновения анализа. Право, не стоит жить.

– Да, конечно, жизнь – порядочное безобразие. Но все-таки отчего немножко и не пожить так, не анализируя, не задумываясь?

– Нет, раз уж знаешь, не стоит, не стоит жить.

– Нет, стоит попробовать, хоть бы для того, чтобы убедиться.

– Да когда заранее знаешь, что не стоит.

– Да отчего же не стоит? Ведь и Шопенгауэр пожил прежде, чем написать все это.

– То есть как пожил? Ну да, изведал, что все ложь, призрак, суета, что мы сами себя обманываем. И все мы к этому приходим. Стоит ли тратить силы на то, чтобы прийти к результату, уже известному, хотя бы путем литературы!

– Ну вы это что-то очень высоко. Я проще смотрю на вещи.

– Что ж мы все болтаем? Читайте, читайте!..

Конечно, все это было смешно, и Мимочка никогда не допустила бы себя сделаться такой же смешной, как эта вдова. Фи! Ей было так хорошо, так весело и без романа. Офицер из ее дивизии ездил с ней верхом и представлял ей своих знакомых. Все любовались ею, всем она нравилась. Ей ничего не стоило бы познакомиться и с l’homme au chien. Но она сама не хотела. Вот еще, очень нужно! Мимочку, как и Ваву, больше всего радовало сознание своей свободы, отсутствие стеснения и опеки. Здесь maman не надоедала ей и не сопровождала ее в прогулках. Она бы и рада, да мешало ревнивое кавказское солнце. Maman не выносила жары. Утром, снарядив детей и, как Провидение, устроив для них необходимый комфорт, maman, по уходе их, затворяла ставни, опускала шторы и, устроив себе темноту и прохладу, ложилась с книгой на кровать. Мысленно она, конечно, была со своими бедными больными, которые жарились на солнце. За Мимочку она была совсем спокойна, но Вава порядочно беспокоила ее. Вава была такой огонь, такая порывистая, увлекающаяся (эти тоненькие, всегда такие страстные), а тут еще эта атмосфера, это солнце… И притом Вава так весела, так мила, так похорошела, так всем довольна… Что, как это неспроста?

И maman трусила, сильно трусила, и не раз в ночной тиши образы юнкера и студента пролетали над ее изголовьем, как два демона, тревожа ее сон и спокойствие. Подумав и приготовившись, maman как-то было приступила к Ваве с предостережениями. Вава ответила на это предостережение только взглядом, но таким взглядом, что у maman душа ушла в пятки, и она решила никогда не возвращаться к этому предмету. Чтобы успокоить свою совесть и снять с себя ответственность перед Жюли, она позвала к себе горничную Катю и велела ей строго-настрого следить за барышней и докладывать ей, с кем барышня гуляет, и куда ходит, и не бывает ли с кем наедине.

И Катя, разгладив Мимочкины юбки и приготовив все нужное к вечеру, выходила в парк с благим намерением следить за барышней. Но так как барышня была такая егоза, что бегать за нею по солнцу было слишком утомительно, то Катя благоразумно садилась на скамейку, в тени раскидистого дерева, мимо которого Вава непременно должна была пройти, возвращаясь к обеду, и спокойно сидела, разглядывая проходящую публику.

Против скамейки на возвышении стояли продавцы со своими витринами: итальянец с кораллами и мозаикой и восточные люди с кавказским товаром. И стоял там маленький армянин с хитрыми узкими глазками и огромным носом, в высокой черной шапке. И стоя подле своей витрины, в которой красовалась кавказская бирюза и серебряные изделия с чернью, пояса, кинжалы, брошки, булавки с надписью: «Кавказ, Кавказ, Кавказ», он так хитро и так многозначительно поглядывал на Катю, точно знал, как она проводит свою генеральшу.

Три дня подряд Катя садилась на эту скамейку, а армянин, похаживая около своего товара, стрелял в нее убийственными взглядами, причем, казалось, глазки его делались еще уже, а нос еще больше. А Катя делала вид, что ничего не замечает, и чертила зонтиком по песку. Потом он заговорил с ней. Она проходила мимо и смотрела через него на Бештау, когда он сказал ей: «Как жарко! Что теперь гулять-то. Теперь нехорошо гулять. Хорошо гулять вечером. Вечером нежарко, вечером хорошо». Катя опять сделала вид, что не слышит, и кокетливо поднялась в гору, помахивая зонтиком. Потом он стал ей кланяться. Потом и Катя стала отвечать на поклоны, сперва серьезно, потом с улыбкой. Он стал зазывать ее купить что-нибудь.

– Дорого продаете, – сказала Катя, – нам не по карману.

– А ты узнай, а потом скажи… Дорого не возьмем… Ты узнай… Ты посмотри…

И Катя стала рассматривать и выбирать вещи у него в витрине. Через неделю она уже знала наизусть все, что было в витрине, знала, как его зовут, сколько ему лет, знала, что у него есть двоюродный брат в Петербурге, в магазине кавказских вин, что он сам приедет в Петербург, знала про Тифлис, про Кисловодск, знала, что по вечерам в парке гораздо лучше, чем днем, потому что нежарко и темно, темно!.. Катя знала все это, а все еще ничего не выбрала в витрине, откладывая это до Кисловодска.

А Вава, возбуждавшая в maman такие черные подозрения, мирно сидела на гимнастике со своей подругой-институткой и, не утерпев, развивала ей свой проект дома для брошенных детей. Институтка сочувствовала идее, но не очень верила в возможность ее осуществления и недоверчиво улыбалась, качая головой.

– Все это прекрасно, – сказала она, дослушав Ваву. – Но ничего этого не будет. Вы выйдете замуж и будете нянчить своих детей. И это будет гораздо лучше.

– Чем?..

– Да натуральнее. Никогда нельзя любить чужого ребенка, как своего.

– Какие же они чужие, когда они будут моими почти со дня рождения?

– Все-таки не то. Господи, конечно, я не могу делать сравнений. Но все это говорят. Да мне и самой так кажется. Нельзя любить чужого ребенка, как своего. Я бы не могла.

– А я вот могу… Как их не любить? Да ведь их жалко – маленьких, брошенных, невиноватых. А когда любишь с жалостью – лучше, крепче любишь.

– Нет, все-таки тут что-то ненатуральное. Я понимаю, если бы вы были несчастны, если бы у вас было разочарование в личном счастье, ну, тогда это хорошо, а то так выдумать себе это, когда вы еще можете быть так счастливы.

– Да я только этим и могу быть счастлива.

Мимочка сидела в это время одна в Архиереевской беседке и читала «La grande marnière»[59]. Читалось не очень хорошо. Роман не заинтересовывал ее, и она по нескольку раз перечитывала одну и ту же страницу. В беседке сидели еще два священника и няньки с детьми, и хотя разговоры их были неинтересны, все-таки они развлекали ее. А уйти отсюда Мимочке не хотелось, потому что здесь было лучше и прохладнее, чем где бы то ни было.

Священники встали и, выходя, наткнулись на l’homme au chien, который входил в беседку со своим ньюфаундлендом. Молодой человек подошел к перилам и, облокотясь, стал смотреть вдаль. Мимочка еще прилежнее углубилась в чтение. Няньки, оглядев вошедшего, вернулись к своему разговору.

– Отчего это тут священников так много?

– Болезнь верно такая. От постного им животы подведет – вот они все грязнушку и пьют. Она хорошая вода, эта грязнушка. Наши пьют…

– И наши тоже спервоначалу грязнушку пили. Теперь барятинскую стали пить. А то барыне утром неохота идтить самой: сходи, говорит, нянька, принеси грязнушки. Ну и идешь. А далеко ходить-то. Теперь барятинскую.

– Так у вас сама лечится?

– Нет, у нас все: и барышня, и барин, и барыня.

– Вправду больные али так, с жиру?

– Нет, оно не то что с жиру, а, конечно, как кому от Бога. Барин у нас вроде как ума решившийся. Он и в помешанном доме сидел, да!.. И в воду бросался, покончить, значит, сам над собой хотел. Ну, теперь ему полегче. Кузьмич вылечил. Теперь он, значит, сейчас сам себе гуляет. Воду тоже пьет, а после еще в Крым поедем. Теперь он ничего…

– Помешанный! Это не дай бог!

– Не дай бог! И что это у нас тогда было – страсть! Кузьмич вылечил.

– А барышня у вас что ж?

– Да ничего. Худощавая и застенчива только… Ну и прыщи на лице. Она тихая барышня, ничего. Жених у нас был, настоящий, военный, с мундиром… Только задатку приданого взял, а сам другую нашел. Ну, она поскучала, поскучала… Теперь ничего. Кузьмич помог.

– А барыня?

– А барыня страсть какая больная. Она и из себя, вы видели, из лица желтая такая. У ней нынешней зимой разлив печени был, а позапрошлой – камни шли. Так, как они идут, камни-то, она аж благим матом кричит. Сколько, сколько ее лечили: и бабки, и дохтора – все болеет, и ходить почти не может, потому у нее внутренний разрыв. Да! Сколько мы денег переплатили. Ездит дохтор, лечит, а там услышали, что другой дороже берет, – подавай его! Полечит, полечит, а там скажут: «А вот еще дороже есть!» Ну и его позовут. И молебны служат, и иконы поднимают, и все болеют. А как весной мы собрались на Кавказ, я, грешным делом, говорю: «Матушка, говорю, барыня, а как это мы поедем, какой дорогой? – говорю. Мимо Самары, говорю, не будет нам дорога?» – «Поедем, говорит, пароходом по реке Волге и мимо Самары, говорит, поедем». (А я самарская, Бузулукского уезда.) «Ну, говорю, матушка, уж как хотите, а коли хотите барину добра и себе здоровья от Бога, – заезжайте к Кузьмичу (у нас Кузьмич есть, выше всех дохторов; из крестьянского звания, а только к нему князья и генералы ездят лечиться, и много господ. Потому кого дохтора залечат, а он вылечит). Поезжайте, говорю, матушка. Это сам Бог вас в Самару посылает». – «Молчи, говорит, нянька. Ты ничего не понимаешь. Какой такой Кузьмич? Иди, говорит, нянька, в аптеку». – «Хорошо, говорю, мне что ж? Я пойду». А потом это плывем мы по реке Волге, подъезжаем к Самаре, барыня мне и говорит: «Смотри, говорит, нянька, никому не сказывай. Мы к Кузьмичу съездим» (известно, они купцы, хоть и богатые, пять домов у Калашниковской пристани, а все против господ стыдятся). Я говорю: «Что ж? Зачем я скажу? Я не скажу. Поедете так поедете. Мне кому говорить-то? Я не скажу». Так и съездили к нему, к батюшке. А он, батюшка, провидец, он их обоих и вылечил. Сперва барина посмотрел, взял за руку и от плеча ощупал. Дохтора за кончик руку берут и по часам считают, а он, батюшка, всю руку от плеча перещупает и без часов болезнь найдет. И барину сказал: «У тебя, говорит, под завалами рематиза. Не бойсь, говорит, поправишься, пей!» – И бутыль сейчас дал. Да! А барыне говорит: «Это точно, что у тебя печень развелась. Это, говорит, плевое дело; а вот что внутренний разрыв, говорит, у тебя, это нехорошо. Ты, говорит, опасайся, потому не будешь опасаться – помрешь. Да! Лежи, себе, говорит, да полеживай, легче будет, а вот тебе – пей!» – И другую бутыль дал. Барышня не хотела к нему показываться, смеется, говорит: «Что он, мужик, понимает!» А он, батюшка, говорит: «Чего смеешься? Был, говорит, жених, да сплыл». Провидец! «Не бойсь, другого найдешь. Деньги есть? – говорит». – «Есть, батюшка, – говорим, – как не быть? Пять домов у Калашниковой пристани». – «Ну, говорит, хорошо. Выйдет замуж, здорова будет. А пока вот тебе – пей!» – И еще бутыль дал. И детям велел пить. И мне говорит. Я говорю: «Спина болит, батюшка». А он: «Пей, говорит, старая». Ну, и пьем.

– И помогает?

– Помогает. Утром, как встанем, все натощак и пьем. Дохтуру не сказывают. И грязнушку барыня пила и теперь барятинскую пьет. А уж зато, как что из аптеки принесут, все вон выбрасываем. Потому Кузьмич сказал: не надо этого ничего. А как барыне похуже, так они и воды оставляют, а только Кузьмичево пьют. На мяте настоянное…

– Мята – это хорошо. А я вот все михайловскую воду здесь пью. Так мне нравится. Прохладная вода.

– Да нешто можно ее здоровому пить? Я не пью. Боюсь. Ну, как болезнь себе напьешь?

– Нет, оно ничего. Оно точно, что тучным это и нехорошо пить, ну а худощавым и полнокровным вреда нет, а даже польза.

– Я бы выпила, да боюсь…

– Чего бояться? Да сейчас пойдем выпьем. Где мои пострелята? Ваня, Вася, идите сюда! Пойдем на гимнастику.

Няньки встали и вышли из беседки, уводя пострелят. Мимочка и l’homme au chien остались вдвоем. Мимочка переворачивала страницы, не отрывая глаз от книги. Он сел наискосок от нее, вынул газету и тоже стал читать. Оба чувствовали близость и присутствие друг друга и чувствовали, что, если они бросят читать и начнут разговаривать, им будет приятно и весело, но они не разговаривали. Он не смел, она не хотела. Изредка Мимочка поднимала свои голубые глаза и устремляла их в голубую даль. Он украдкой любовался ею, ее прической, кончиком маленькой ножки, всей ее фигурой, молодой, изящной и свежей… Мимочка чувствовала на себе его взгляд и не без злорадства думала: «Ага, так не одни актрисы хороши?» Потом он спрятал газету, вынул оксидированный портсигар и попросил у нее позволения закурить. Мимочка изъявила согласие наклонением головы. Потом ей вдруг стало страшно. Сейчас он с ней заговорит. Что она будет ему отвечать? И к чему это поведет? До сих пор все было так хорошо и интересно, и вдруг все испортится. Если он с ней заговорит как с кокоткой, она оскорбится. Она – генеральша и порядочная женщина. И потом, что ей говорить? Она так не любит говорить. И Мимочка, закрыв книгу, встала и вышла из беседки своею грациозной и легкой походкой. А он посмотрел ей вслед, насвистывая «Азру». Больше ничего и не было. Но Мимочке было весело, весело. И хоть ей очень хотелось вернуться к нему, она, не оглядываясь, пошла домой.

К обеду все четверо сходились в самом прекрасном настроении. Обедали дружно и весело, подсмеиваясь над неудавшимися блюдами (над надоевшим барашком), делая честь удавшимся и похваливая стряпню maman, которая не только готовила котлеты и бифштексы на своей керосиновой кухне, но ухитрялась приготовлять и пирожные, желе, компоты и пр.

Катя отчищала Ваву от гусениц и клещей; Мимочка рассматривала в зеркале свое лицо, вытирая загар и пыль, a maman сообщала всем результат своих наблюдений над соседями и соседками. Эти окружающие ее романы возмущали, но волновали и интересовали maman. Даром что героинями их были просвирни, – maman сворачивала себе шею, следя за их перипетиями… Катя, скромно подавая кушанье, дополняла рассказы maman своими сообщениями.

– Теперь для меня все ясно, – захлебываясь, говорила maman о докторше с их улицы. – Le mari sait tont… c’est clair comme le jour…[60] Чего-чего тут не насмотришься, не наслушаешься!..

После обеда Мимочка и Вава снова исчезали, a maman не спеша одевалась по-петербургски, отирала пот с лица, посыпала его пудрой и, прифрантившись, шла в курзал, где прочитывала газеты, после чего садилась на балконе со стареньким сановником из Петербурга, страдающим желудком и печенью, и играла с ним в пикет.

В конце июля, в последних числах этого месяца, когда у нас на Севере уже краснеет и наливается рябина, а в Железноводске на лотках смуглых торговцев фруктами появляются горы абрикосов и персиков, в одно прекрасное утро к Мимочке явились две незнакомые дамы и попросили ее, от имени прочих домовладелиц города Железноводска, принять участие в благотворительном празднике в пользу детского приюта. Мимочка изъявила согласие. Она продавала на многих благотворительных базарах в Петербурге, и это было даже одним из ее любимых развлечений.

И в назначенный день Мимочка в нежнейшем платье цвета pâche[61] стояла за столом, убранным зелеными гирляндами и флагами, и продавала чай. Рядом с нею продавали печенье, фрукты и конфекты баронесса Бенкенштейн в голубом, Черешнева в красном и еще две дамы из железноводских «сливок», одна в белом, другая в платье цвета раздавленной земляники.

На другом конце площадки стояли столы с аллегри, где продавали актрисы с толстой Борисовой во главе.

Maman и офицер из дивизии Спиридона Ивановича помогали Мимочке наливать и подавать чай; доктор Варяжский помогал Черешневой; l’homme au chien был помощником баронессы. Мимочка видела, что теперь неизбежно состоится знакомство с ним, но на этот раз это не пугало ее. Баронесса уже и раньше заговаривала с ней в ваннах, так что при встречах они уже раскланивались… Баронесса нравилась Мимочке. Она была немножко эксцентрична, но очень мила. К тому же elle était bien née et bien apparentée[62], что очень ценила maman. Баронесса приехала сюда с бароном, который пробыл в Железноводске пять дней и поехал дальше, оставляя жену лечиться. И она лечилась, подобрав себе веселое и молодое общество, в котором l’homme au chien играл не последнюю роль. На празднике и maman была гораздо разговорчивее и общительнее, чем Мимочка; она познакомилась с баронессою, – последовали взаимные приглашения, а тем временем Мимочке представили его, l’homme au chien.

Как Мими была грациозна и мила в этот вечер, как она улыбалась, пересчитывая деньги и отдавая сдачу! Как-то само собою случилось, что он стал ее помощником, а офицер ее дивизии перешел к баронессе. С ним было так легко, так просто говорить – не то что с Варяжским, который все как будто подсмеивался. Для вступления Мимочка спросила его: «Вы в первый раз на Кавказе?» Она всем говорила это. О нет, он уже четвертое лето ездил сюда, как на дачу. Четыре года тому назад он приехал сюда больной, грустный, усталый, с тяжелым бременем на душе, и здесь он нашел успокоение и исцеление… С той поры… И разговор пошел у них легко и свободно. Мимочка была молчалива и ненаходчива, но он мог говорить за двоих, и спрашивать, и отвечать. А она только слушала, улыбалась, кивала и, следя за речью, поднимала на него свои глаза мадонны, которые говорили что-то, отчего он делался еще веселее и красноречивее. A maman, глядя на него сбоку в лорнет, наводила о нем справки. Знала ли баронесса его раньше? Еще бы! Она давно его знает, он – друг ее мужа. Он – адвокат из Киева, богатый человек, то есть женат на богатой, на дочери киевского заводчика и землевладельца. Жена его – прелестная женщина, только немножко дика и серьезна. Она мало выезжает, потому что занята детьми, но они приняты в лучшем обществе. Теперь жена его с детьми у себя в имении, а он ездит сюда каждое лето – пить воды. Он вполне порядочный человек… И maman, выслушав все это и покивав, пригласила к себе и Валериана Николаевича.

Базар кончился. Выручка была чудесная, и дамы бомонда выручили на пятнадцать рублей больше, чем дамы демимонда. Черешнева особенно этим гордилась. Баронесса устала и говорила, что она умирает. Мимочка же чувствовала себя молодцом. Как она поправилась, как она поправилась!

Она пошла еще с maman и с Валерианом Николаевичем на танцевальный вечер. Она, конечно, не танцевала, но сидела и смотрела, как танцуют. Валериан Николаевич сидел подле нее и острил насчет танцующих. По желанию князя Джумарджидзе княжна Ардживанидзе и князь Какушадзе протанцевали лезгинку. На балконе поручик Никеладзе перепил кахетинского и, обнажив кинжал, грозил заколоть содержателя гостиницы Чихвадзе за то, что ему подали черствую курицу. Во всех комнатах Чихвадзе стоял запах жареного сала и кухонного чада. Доктор Бабанин в черкеске и с нагайкой в руке похаживал между своими пациентами и пациентками, подбирая компанию для ночной поездки на Бештау. Музыканты в папахах и красивых белых костюмах дудили во всю мочь лезгинку, под задирающие звуки которой княжна Ардживанидзе порхала в волнах кухонного чада.

Maman так воодушевилась, что решила покутить. С ее разрешения Валериан Николаевич велел подать дамам кахетинского и шампанского и заказал шашлык и чихиртму. Сели ужинать. «Кавказ предо мною…» – декламировал Валериан Николаевич, наливая Мимочке кахетинского, а она ловила вилкой пережженные кусочки баранины и говорила, улыбаясь: «Mais c’est excellent, le chachlyk!»[63]

Валериан Николаевич проводил их домой. Был чудный вечер. Полная луна плыла по небу, заливая нежным светом белые домики и дремлющие сады… Прощаясь, maman еще раз пригласила его заходить.

Мимочка долго еще улыбалась, придя домой. Maman неприязненно вспоминала скушанный шашлык и искала баночку с nux vomica[64]. А Мимочка стала завивать свои кудри на лбу и, завиваясь, думала о нем, вспоминала его лицо, его взгляды. Как он должен нравиться женщинам и своей жене! Какая у него жена?.. Отчего она не с ним? Может быть, она гадкая, некрасивая… А может быть – красавица… Что он говорил ей? Как он хорошо говорит, и умно, и свободно!.. Она никого не знает, кто бы так хорошо говорил. И как просто и хорошо она себя с ним чувствует! Какой он хороший человек! И как все вышло удачно. Они познакомились так прилично. Она не искала его знакомства, не уронила своего женского достоинства… Все случилось само собой. Жаль, что тогда в дороге они переглядывались. Было бы еще лучше, если бы и этого не было. Но это пустяки, и он, очевидно, позабыл об этом… О, он такой порядочный человек! Он никогда себе ничего не позволит; положим, и она не допустит.

Как хорошо, что они познакомились! Между ними может установиться хорошая, чистая дружба. Он именно может быть таким другом, какого она желала!.. Он ей нравится… И он так умен. Он может дать ей именно то, чего ей недостает… У нее нет друга, товарища, подходящего ей по возрасту, умного, интересного в разговоре и притом вполне честного и порядочного… А он ли не честный и не порядочный?! Еще несколько таких людей, и у нее составится свой симпатичный ей кружок, в котором ей будет весело и приятно и в котором она будет отдыхать душой от гнета и горечи, которую не может не оставлять ей в душе ее неравный (ну да, конечно, неравный) брак. И разумеется, кружок этот будет состоять только из вполне порядочных и приличных людей. Ей не надо дикого веселья. Она не хочет быть такой легкомысленной, как Нетти, и такой tapageuse[65]! Боже сохрани! Она никогда не вступит на опасную дорогу. Ей не нужно ничего дурного. Она хочет только приобрести друзей, честных, порядочных людей, с которыми она могла бы встречаться и говорить о том, что ее интересует. Одного такого друга она уже нашла. Он женат, она замужем, оба несвободны, следовательно, ничто не может мешать их дружеским отношениям. Как хорошо, что они познакомились!

«Что-то он теперь делает? – думала Мимочка, закручивая перед зеркалом двенадцатую и последнюю папильотку. – Думает ли обо мне? Что он думает?»

И, раздевшись и задув свечу, Мимочка опустила на подушку свою хорошенькую головку, увенчанную рядом крепких папильоток… Но и мысли, и папильотки, цепляясь одна за другую, мешали ей заснуть… что-то он думает, что он делает?..

А Валериан Николаевич, воротясь в гостиницу, подсел к князю Какушадзе, с которым он накануне познакомился, и, наливая себе кахетинского, сказал:

– Ну, познакомился я с моей генеральшей. Умом не блещет, но в глазах у нее – море. И ручка, ножка!.. – И Валериан Николаевич послал воздушный поцелуй по адресу Мимочки.

На другой день они поехали верхом в Карас. Кавалькада состояла из девяти человек, но Мимочка ехала с ним в паре, и были минуты, когда они оставались совсем одни. Он говорил еще больше, чем накануне. Откуда только у него бралось! И с какой легкостью переходил он от одного предмета к другому. Мимочка спросила его, давно ли у него его собака? Прямо с ответа на этот вопрос он перешел к любви. И полилось, и полилось…

Он говорил, что жизнь без любви скучна, как безводная пустыня, что женщина живет одной любовью, что вне ее она бьется как рыбка на песке, что женщины извращены, искажены нелепым воспитанием, что они добровольно налагают на себя цепи и оковы, под тяжестью которых потом изнемогают. И если бы сейчас сказать женщинам, что завтра конец мира, конец жизни, что рушится здание предрассудков и условных понятий, они сбросили бы маску, обнажили бы свои чувства, желания, заговорили бы живым, настоящим языком… Плотина бы прорвалась… И стишок из Гейне, и стишок из Байрона… тут латинская цитата, там куплет из оперетки…

Любовь двигает миром. Любовь – цвет жизни, это ее аромат, ее благоухание. Она – венец, она – купол в здании человеческого счастья… Как хорошо сказал Мюссе… А Шиллер, говоря… А Бодлер, а Сеченов, а Фет, а царь Соломон, а Дранмор, а Кузьма Прутков!.. Извольте разобраться в этом поэтическом хаосе!

Лошадь Мимочки хлопала ушами, а сама Мимочка поправляла пряди волос, выбившиеся из-под шляпки, и была хороша, как кавказское солнце.

Они ехали рядом по лесной тропинке. Зеленые ветки били их по головам, и он отклонял их рукою, а она низко наклоняла головку. Впереди слышны были топот лошадей, смех и возгласы баронессы и ее спутников.

Неожиданная гроза застигла их в лесу. Мимочка вообще боялась грозы, но с ним ей не было страшно, только жутко и весело. Хлынул дождь, и вся кавалькада понеслась бешеным карьером. У него была с собой бурка, которую он накинул на плечи Мимочке. Прискакав в Карас, все забились в какой-то сарай, чтобы укрыться от дождя. Гроза продолжалась. Молния сверкала между гор, и гром гремел над головами вымокшей компании. Все были веселы и возбуждены быстрой ездой; особенно баронесса была в восторге и находила свой пикник необыкновенно удачным. Прислуга расставляла в сарае столы и скамейки, ставили самовар, выкладывалась провизия, вино… Стали пить чай. В сарай прискакала еще компания доктора Бабанина, тоже измокшая. Баронесса пригласила их к чаю. Общество соединилось, и стало еще веселее. И Мимочка, сбросив бурку, пила коньяк, который подливал ей Валериан Николаевич. Он же подавал ей чай, и служил ей, и занимал ее, и ей было так весело, что она даже перестала печалиться о том, что у нее развились локоны.

Когда гроза стихла и на небе выплыла луна, компания разместилась в трех лодках и каталась по озеру. Кто-то пел, баронесса гребла. Доктор Бабанин, в черкеске и с нагайкой в руке, переплыл верхом озеро. И домой вернулись поздно, поздно. Мимочка устала, но не жалела о том, что поехала. И какой был воздух после грозы! Какая ночь! Луна!

Начался ряд светлых, беззаботных дней. Вставая, Мимочка уже знала, что сейчас она увидит его. И действительно, они встречались на утренней музыке. А раз они были вместе – это было уже хорошо, это было главное, все остальное было второстепенно. У них установились хорошие дружеские отношения, в которых не было ничего, ничего предосудительного. Они встречались, гуляли, говорили, смеялись над баронессой и ее знакомыми. Он рассказывал ей эпизоды из прошлого баронессы, потом рассказывал ей, что он делал без нее, с кем виделся, о чем думал, и затем они сговаривались, как провести вечер: ехать ли верхом, идти ли в концерт. Если не о чем было говорить, он говорил о любви, декламировал Фета, Мюссе или Байрона, но никогда не позволял себе ничего лишнего, и, конечно, она не допускала.

Мимочка знала, какая прическа, какие из ее платьев нравятся ему, и старалась угодить ему. Она ласкала Рекса, а Валериан Николаевич, со своей стороны, приобрел благосклонность и расположение Мосеньки. Он давал Мимочке драгоценные указания насчет туалета. У него был тонкий и изящный вкус; он знал толк и в кружевах, и в сочетании красок. Вообще он многому, многому мог научить Мимочку.

Оба они любили музыку и не пропускали ни одного концерта. И когда Мимочка, сидя с ним рядом, слушала романсы, ей казалось, что это совсем не та музыка, которую она слышала зимой, сидя рядом со Спиридоном Ивановичем, в зале Дворянского собрания. Или Козелков пел лучше Фигнера, или она теперь так поправилась, что все казалось ей в другом цвете, только это была совсем, совсем другая музыка. Maman редко являлась в концерты: и расход останавливал (для себя maman была скуповата), да и надо же было кому-нибудь оставаться с Вавой, которая любила рано ложиться спать и терпеть не могла курзала. И Мимочка ходила в концерты с Валерианом Николаевичем. Просидев вечер в зале, они возвращались домой. Он вел ее под руку и тихо напевал только что слышанные мелодии. А она поднимала к звездам свои глаза мадонны и затем переводила их на него, и глаза их встречались и говорили друг другу что-то нежное и дружелюбное, чего не смели выговорить уста, потому что он ничего-ничего себе не позволял и она не допускала.

Им было хорошо. И все, что окружало Мимочку, все, что она видела и слышала, эти темные горы, и зеленый лес, и мерцанье звезд, и сиянье месяца, конский топот, шелест веток, говор толпы, романсы певцов и певиц, свист кузнечиков – все это было декорацией и оркестром в той новой и сладкой арии, которую пел ей голос природы.

Разбираться в своей душе ей было некогда, да она и не умела. Тревожиться не было повода. Ничего не случилось. Ей просто доставляло удовольствие знакомство и общение с таким умным, с таким милым человеком. Вот с кем не скучно так не скучно! И Мимочка говорила Ваве:

– Я еще не встречала такого умного и образованного человека. Как он говорит по-французски, по-немецки, по-английски! Какой ум, какая память! С ним можно говорить целый день и не заметить, как пройдет время.

Ваве он не нравился, но что она понимала, глупая девчонка! Зато maman полюбила и ласкала Валериана Николаевича и говорила Мимочке:

– А Валериан Николаевич не зайдет к нам сегодня? Попроси его на чашку чая.

И Валериан Николаевич приходил, и пил чай, и терпеливо слушал рассказы maman, и был так рыцарски почтителен с Мимочкой, что maman едва удерживалась от желания обнять его. Maman находила его красавцем; она находила, что он даже лучше гусара Анютина, стяжавшего такую громкую славу на минеральных водах.

И Катя-горничная, застегивая ботинки на крошечных ножках Мимочки, говорила, ловко действуя крючком:

– Какой хороший барин, как они мне нравятся! Даша – номерная – с их человеком знакома, так, говорит, очень хороший барин. У них свой дом в Киеве. И такой добрый барин, говорит…

«О, да, – думала Мимочка, – и главное – такой умный!» Вечером, ложась спать, она старалась припомнить, что он ей говорил. Это было трудно, потому что он говорил так много. Но что она помнила хорошо – это его взгляды. Как он посмотрел на нее, когда они повернули на Грязнушку, а потом – когда он напевал «Азру» и она спросила у него слова. О, какие у него глаза, какие глаза! Хорошо, что он так уважает ее, потому что, не уважай он ее, кажется, она боялась бы за себя. Теперь, конечно, она спокойна. Она уже достаточно узнала его для того, чтобы быть уверенной в том, что он никогда ничего себе не позволит. Она – порядочная женщина, она не такая, как Нетти. Она его любит как друга… Будь она свободна – может быть, она полюбила бы его иначе. Конечно, зная его, она не выбрала бы другого… Но она не свободна и любит его только как друга. Это так хорошо, такая дружба!..

И в темноте Мимочка открывала глаза и представляла себе свой роман в будущем. Она ему нравится. Понемногу он увлечется ею, полюбит ее, полюбит настолько, что поедет за ней в Петербург. И он будет страдать от ее жестокости, бедный! милый! – все будет страдать и, наконец, объяснится. И она сама будет страдать, но скажет ему: «И я вас люблю, давно люблю, но долг и мои обязанности… Мы должны расстаться». И они расстанутся, бедные!.. Как они будут страдать. Но что ж, когда нельзя иначе… И Мимочка вздыхала, и переворачивала подушку, и поправляла сбившуюся простыню. В комнате, с открытой на балкон дверью, было душно и жарко. А рядом неугомонная вдова пела:

А офицер с инициативой кашлял и громко зевал.

– Они тебе заснуть не дают, несносные! Я сейчас закрою дверь, – говорила mamam, вставая, и, понижая голос до шепота, чтобы не разбудить уснувшую Ваву, она прибавила: – Представь, что я сегодня видела: они при мне поцеловались. Так, pour tout de bon[66]… Я выхожу на балкон юбку встряхнуть, а они как сидели, так и поцеловались… Шопенгауэр на столе, а они целуются. Какая гадость!

День шел за днем, не принося с собой больших перемен. Лечение Мимочки близилось к концу, и maman отмечала уже в своем календаре день переезда в Кисловодск.

Вава лечилась, гуляла, читала и беседовала и спорила до хрипоты со своими новыми друзьями о бессмертии души, о женском вопросе, о мыслях и взглядах Льва Толстого.

Мимочка беззаботно и весело флиртовала с Валерианом Николаевичем. Катя-горничная не менее весело флиртовала с Давыдом Георгиевичем, a maman играла в пикет с желчным сановником или сворачивала себе шею, следя за чужими романами. И Вава, и Мимочка поправлялись и хорошели с каждым днем, и maman, с радостью отмечая это, говорила своему партнеру:

– Вот ведь как у нас любят хвалить все иностранное и унижать свое родное. Чего-чего нам не говорили о Кавказе! А как мои здесь поправились! Если бы вы видели мою дочь весною… Это был призрак! Мы боялись чахотки. Вы знаете, наши воды выше заграничных.

Старичок-партнер даже не улыбался и, сдавая карты костлявыми пальцами, возражал maman. Он не брался судить о дамских болезнях, это было вне сферы его компетентности. Может быть, дамы здесь и поправляются, может быть… Но что касается нашего брата мужчины, то он смело может сказать, что здесь поправляются только здоровые. Поправляются здесь доктора; эти разбойники славно поправляют здесь свои обстоятельства… Олухи, которые не умеют отличить геморроя от катара кишечника (старичок переменил уже четырех докторов и признавался maman, что не переваривает и пятого). Они здесь волочатся, флиртуют, скачут верхом, как ошалелые, а больные терпят всякие невзгоды. И чего смотрит правительство? У комиссара под носом берут взятки. Грабеж, расхищение, беспорядок… Дайте срок!.. Если пятый доктор не уморит сановника, он еще напишет о них статью под заглавием: «Наши воды и наши врачи». И они себя узнают, они себя узнают… Дайте срок!..

Maman кротко и снисходительно улыбалась, разбирая свои карты. Стоило ли спорить с человеком, замученным собственным желудком и печенью! Где ему было переварить своего доктора, когда он не мог переварить и своего обеда!.. И с добрейшей улыбкой, голосом, который maman умела сделать мягче миндального масла, она говорила ему:

– А знаете, что я посоветовала бы вам попробовать. Простое, но испытанное средство. Зять мой много лет страдал упорнейшим катаром. И лечился, и ездил на воды. А знаете, что ему помогло? Я вас научу. Щепоточку, так чуть-чуть на кончике ножа… и т. д.

Был жаркий, жаркий день. Мимочка, выйдя из ванны, поднялась в гору и села на скамейку, на которой она обыкновенно отдыхала после ванны. Она была в легком батистовом платье и, несмотря на это, едва дышала. Жара неприятно действовала ей на нервы; к тому же и на душе у нее было неладно. Накануне они поссорились, и теперь ей было стыдно и досадно на себя. Он рассердился на нее вчера и сказал, что в Кисловодск не поедет, а поедет прямо из Железноводска в деревню к баронессе, которая его приглашала, рассердился он за то, что Мимочка не захотела вчера ехать с ним вдвоем верхом и сказала ему, что это «неловко»! О, какая она дура, какая дура! Теперь она рада была бы отдать полжизни, чтобы вернуть это слово. Как это было грубо и глупо! Она показала, что она боится. И чего ей бояться? Разве она не ездила вдвоем с Варяжским, разве она не ездила с офицером своей дивизии, разве баронесса не ездила вдвоем с ним, с Валерианом Николаевичем? И что ж? Шокировало это кого-нибудь? Нисколько. Неловко, неловко!.. О, какая она дура! И что он теперь о ней думает? Боже мой, что же ей теперь делать, как поправить это? Теперь они расстанутся холодно и враждебно, и если он о ней и вспомнит когда-нибудь, то только как о дуре и идиотке. Но нет, это невозможно, неужели они так и расстанутся?

Вот и он. Он подошел к ней с серьезным и торжественным выражением лица и холодно поклонился ей. Потом заговорил о погоде и, попросив позволения сесть с ней рядом, сел на противоположный конец скамейки. О, каким холодом веяло теперь от его элегантной фигуры! Вершина Эльбруса не могла быть холоднее. И от соседства этого Эльбруса у Мимочки холодели ручки и ножки, и ей хотелось плакать.

А солнце было жаркое, и воздух горячий и удушливый. Природа томилась зноем. Потрескавшаяся, сухая земля молила небо о дожде; пышно разросшиеся деревья стояли угрюмо и лениво; ни один листок не шевелился; по всей скале снизу доверху звонко свистали кузнечики.

Разговор не клеился. Мимочке было стыдно донельзя. Она чувствовала, что теперь она уронила свое генеральское достоинство, и мучилась, придумывая, что бы ей сказать.

Валериан Николаевич молча наслаждался ее волнением, ее смущением. Мимочка нравилась ему не только своей наружностью, но и своей молчаливостью и ненаходчивостью. Как она умела слушать! В глазах Валериана Николаевича это было драгоценное качество, потому что он любил говорить один. Как надоели ему эти болтливые женщины с претензиями на ум и остроумие, которые что-то читают, о чем-то болтают, перебивают, не дослушав, придираются к смыслу сказанного, запоминают слова… То ли дело Мимочка! В ней бездна женственности. В ней есть то, что поэт называет: das ewig Weibliche[67]… Она не умна, да; но в ней это так мило. И на что ей ум? Что прибавил бы он к этому чистому, ясному взгляду? У нее есть такт и грация. Хоть она и не умна, но она очень мило держит себя: ни лишней развязности, ни лишней застенчивости. Очень, очень она мила, и давно уже никто ему так не нравился. Развязку он предполагал в Кисловодске, а вчерашним вечером, по программе его, должна была последовать предварительная поездка en tête-à-tête[68] для того, чтобы приручить Мимочку и успокоить ее тревогу, так как он видел, что она все-таки настороже… И вдруг она не поехала. Скажите! Так вот мы как!.. Хорошо! Теперь надо наказать ее за это и заставить ее попросить его приехать в Кисловодск.

И он сидел подле нее, грустно и холодно глядя перед собой и сбивая палкой верхушки травы. Разговор не клеился.

Мимо прошла сестра актрисы Ленской. Старичок, тающий от близости красавицы, как свеча под лучами кавказского солнца, вел ее под руку.

Мимочка заговорила о ней. Ленские очень интересовали ее, потому что она долго ревновала к ним Валериана Николаевича, и она часто расспрашивала его о них. Он, смотря по настроению, или превозносил их до небес, или смешивал с грязью. На этот раз Ленская подвернулась в удачную для нее минуту. Валериан Николаевич принялся возвеличивать ее. Это была женщина. Она достойна была носить высокое, святое имя женщины… Она жила и давала жить другим. Она, как солнце, освещала, согревала всех, кто дышал в ее близости… Когда она состарится и будет умирать, совесть ни в чем не упрекнет ее. Она земное совершила. Она любила и жила… Это не манекен для примеривания парижских туалетов, это живое существо с теплой кровью; в ней играют нервы, в ней кипит жизнь… Это не кукла, которую дергает за шнурок общественное мнение… И полились грозные филиппики против светских женщин, этих эгоисток, этих черствых, пустых кокеток… Хорошо их воспитывают! Маменьки пропитывают их нелепой моралью с таким же усердием, с каким они перекладывают свои ковры и шали камфорой и т. п., чтобы сохранить их от моли. И они достигают цели. Моль не тронет их шалей, и страсть не коснется их благовоспитанных дочек. Но и дышать в их присутствии тяжело. Человек задыхается… С ними скучно, да? Да!.. Невыносимо скучно! И удивительно ли, что от них бегут к таким женщинам, как Ленская!

Мимочка чуть не плакала. Ему скучно с ней… ему всегда было скучно с ней… Она – манекен для примеривания туалетов… Он уйдет от нее к Ленской. Как ему не стыдно, как не стыдно!.. А он продолжал громить светских женщин, пересыпая свою речь стихами и цитатами. Любовь двигает миром. Есть женщины, не достойные счастия любви, не достойные высоких, святых минут… Женщина, которая не умела любить, – это дева без елея… И Христос скажет ей: «Отойди, я не знаю тебя…» Бодрствуйте… Да… И придет старость, грозная, беспощадная старость, с седыми волосами, с морщинами, и возьмется холодной рукой за сердце, и сердце ужаснется и возжаждет жизни, и будет поздно, поздно!.. И стишок из Мюссе, и стишок из Фета…

Валериан Николаевич все пуще и пуще увлекался своим красноречием. Голос его то понижался до шепота, то возвышался… Он не оглядывался на Мимочку, он обращался не к ней; он глядел прямо перед собой, как бы обращаясь к господам присяжным. И Мимочке казалось, что и кузнечики, и черные стволы деревьев, которые как бы играли роль присяжных, говорили в один голос: «Виновна, виновна и не заслуживает снисхождения».

Мимочка знала, что она виновата, но она решительно не знала, как поправить дело, как сделать, чтобы он перестал сердиться и приехал бы в Кисловодск. Она взглядывала на него. Как он был хорош! Он снял шляпу, и она видела его белый лоб, его волнистые волосы, его блестящие глаза… Она чувствовала свое влечение к нему… и боялась уже рассердить его… Ну, что ей сказать, что ей сказать? Господи!..

И она все ниже и ниже опускала головку и чертила зонтиком по песку, пока он говорил свои страшные вещи.

Мимо проходили неуклюжие армянки в своих кисейных покрывалах и тупо таращили на бедную Мимочку свои круглые черные глаза. Проходящие мужчины лукаво улыбались и оглядывались на Мимочку, посвистывая…

А Валериан Николаевич продолжал греметь тоном вдохновенного пророка.

Женщины не хотят и не умеют быть умными. Когда солнце для них сияет, когда небо им улыбается, они опускают шторы в окнах… Все для них игра, забава, шутка… Ни одна из них не умеет возвыситься до серьезного чувства… Кокетки, не стоящие того, чтобы человек с душой тратил на них время, тратил на них сердце… Хорошо сказал Гейне… И какую горькую правду сказал Байрон… А Монтескье, великий законовед…

Мимочка окончательно перестала понимать. Собственные имена всегда отуманивали ее. У нее уже дрожали губы от желания заплакать. И зачем он кричит на нее здесь, где все проходят мимо и где она не может ничего сказать из страха, что заплачет?

Воспользовавшись минутой его молчания, Мимочка встала и сказала:

– Кажется, мне пора домой.

Он вежливо и холодно поклонился ей.

– А вы не проводите меня?

Послушание – обязанность женщины здесь, на земле. Тяжелая выносливость ее тяжелых дум.

– Если прикажете.

И они пошли в гору. Он играл тросточкой; Мимочка смотрела в землю, а Рекс лениво шел за ними, помахивая хвостом и удивляясь, как им не надоели их глупые переговоры.

– Когда же вы едете в Кисловодск? – спросил Валериан Николаевич.

– Завтра. А вы? – И Мимочка взглянула на него самым нежным, самым просящим взглядом.

– Я не еду туда совсем.

Они помолчали.

– Вас так тянет домой? – начала опять Мимочка.

– Я поеду не домой. Я вам говорил, кажется, что баронесса приглашала меня к себе в имение… Барон – мой товарищ по училищу, и я рад буду повидаться с ним! Да и она такая милая женщина…

И опять они шли молча. Мимочка боролась, не зная, попросить его приехать в Кисловодск или нет. Если она попросит, зачем она его об этом попросит и как он примет это? А если не попросит, он так и не приедет. Нет, она попросит, она попросит. И все еще она не решалась и говорила:

– Скажите мне какие-нибудь стихи.

– Сказать вам стихи? Извольте.

Он сорвал по дороге цветок и стал декламировать:

Когда он эффектно произнес последний куплет, они уже стояли у двери дома, где maman ждала Мимочку к обеду, а она так и не попросила его приехать. Она заметила, что, кажется, еще рано, что, вероятно, Вава еще не вернулась, так что они могут еще пройтись. Валериан Николаевич предложил ей руку, и они пошли дальше, потом они вернулись и прошли мимо дома в другую сторону. Понемножку Мимочка разговорилась, и, когда в третий раз они остановились у двери комнаты, в которой maman вторично разогревала суп на керосиновой кухне, все нужное было сказано. Он обещал ей, что приедет в Кисловодск на месяц (т. е. на все время, пока они там будут), а она обещала ему в первый же вечер поехать с ним верхом. Зачем ему это? Ну, да все равно. Благо помирились.

И Вава, и Мимочка так приятно проводили время в Железноводске, так полюбили его, что по переезде в Кисловодск не хотели ничем восхищаться и стояли на том, что Железноводск гораздо лучше. Вава говорила, что Железноводск теплый и темно-зеленый, а Кисловодск холодный и бледно-голубой; а Мимочка говорила, что у нее здесь кривое зеркало и кровать гораздо хуже железноводской. К тому же здесь было много петербургских знакомых: княгиня X. с дочерью и племянницей, генерал Бараев, друг Спиридона Ивановича, и еще кое-кто… Будут теперь надоедать им и сплетничать, и прости железноводское приволье!

Скоро, впрочем, и Вава, и Мимочка вполне успокоились на этот счет. Оказалось, что княгиня не встает из-за карточного стола, что княжна ловит маленького адъютанта с целью привести его к алтарю, что кузина ее романически и безнадежно влюблена в одного очень бледного и очень интересного господина, у которого сбежала жена и который лечится здесь от tabes dorsalis[70], что генерал Бараев неотступно ходит за красивой вдовой, с которой намеревается проехать по Военно-Грузинской дороге. Словом, оказалось, что всякий здесь занят собой и своими развлечениями. Княжна и кузина ее встретились с Мимочкой и Вавой любезно и восторженно-дружелюбно, но ясно было, что они не имеют ни малейшего желания пользоваться их обществом и думают только о том, как бы им не мешали в их прогулках и поездках. И Мимочка, и Вава вздохнули свободно. Весь кружок последней был уже в сборе, за исключением студента, уехавшего с Морозовым в Крым. Ваву радостно приветствовали, и в первый же день их переезда компания предприняла восхождение на Крестовую гору, вид с которой настолько ей понравился, что дня через два она стала находить, что Кисловодск еще лучше Железноводска. Положительно тут было лучше. Тут были белые березы, журчащие горные речки; а чего стоил один этот чудный чистый воздух, пьянящий и возбуждающий. И потом здесь было более пестроты, больше Востока, больше Кавказа.

Maman с удовольствием приняла предложение княгини занять место четвертого партнера, только что уехавшего в Крым. Винт был одной из страстишек maman, и уж куда же это было интереснее, чем пикет с желчным и озлобленным сановником.

На четвертый день по приезде Мимочка надела белое платье и красную шляпку и вышла с Вавой в парк. Обе пили еще кумыс, почему и направились к кумысной. Проходя галереей Нарзана, они встретили Валериана Николаевича, и какого Валериана Николаевича! В бешмете, в черкеске, в папахе, в кинжалах. И что это был за джигит! Высокий, стройный, чернобровый! Это был сюрприз Мимочке. Рекс величаво шел за своим господином.

– Не смешно это? – спросил Валериан Николаевич дам, здороваясь с ними. – Я всегда вожу с собой этот костюм, но в начале сезона, в Железноводске, у меня не хватает мужества надевать его. А здесь я уже смело облекаюсь в туземное платье, тем более что здесь я почти не схожу с лошади. Окрестности так хороши! Вы еще никуда не ездили?

– Никуда. С кем же бы я поехала!

– Как я рад! Окрестности так хороши! И мне так хотелось самому показать вам все мои любимые места. Так сегодня мы едем?

– Едем. Вы сказали о лошадях?

– Как же! Наши лошади здесь, так что не придется и искать новых. Осман вчера переехал.

Выпив кумыс, Мимочка и Вава повели Валериана Николаевича поздороваться с maman, которая играла в карты на воздухе. Maman обрадовалась ему и представила его княгине, которая оглядела его в лорнет, когда он отошел от их стола, и тоже нашла, что он красивее Анютина.

А Валериан Николаевич и Мимочка пошли дальше в конец главной аллеи, потеряв по дороге Ваву, которая встретила кого-то из своих. Мимочка сияла. Ссоры между ними как не бывало; опять они в хороших дружеских отношениях. Мимочка и сама не ожидала, что так сильно обрадуется ему. Да, он ей нужнее всех. С ним жизнь совсем не то что с другими. И он так весел, так доволен, так рад. Чему он рад? Тому, что он с ней, конечно. А она разве не рада тому же? Так рада, так рада! Ах, как хорошо!

После обеда Мимочка прилегла отдохнуть. Но спать она не могла, а лежала и радовалась его приезду. Можно ли было теперь спать? Она отдыхала уже, только думая о нем. Может же присутствие, близость другого человека вносить такую радость, такой свет в ее жизнь. Ну, вот он и здесь. И опять они вместе среди им чуждой пестрой толпы. Это все, что ей нужно. Быть вместе и быть молодой и красивой для него и через него. Потому что если, например, сегодня она так хороша – ведь это от его приезда. Радость красит ее. О, как она его любит! Такого с ней еще никогда, никогда не бывало. И главное, тут нет ничего дурного. Разве это может быть дурно, раз это будит в ней лучшие стороны души?.. Она ничего, ничего не боится… Неужели она его любит любовью?.. Ну что ж, если и любовью? Сердца не удержишь, не остановишь; вон как оно бьется… Конечно, он никогда об этом не узнает. Она ничего не допустит, да и он никогда себе не позволит… Что ж, что она его любит? Самая чистая, самая честная женщина может увлечься… В том-то и сила, чтобы, несмотря ни на что, остаться честной… Поедут, поедут верхом и опять целый вечер вместе, вдвоем! Как хорошо, как хорошо!..

Потом она стала одеваться… Никогда в жизни ее туалет ей так не удавался. Волосы сами собой укладывались на голове, застегнутый лиф сидел как перчатка, и когда Мимочка, надушив платок и приняв из рук Кати хлыст, бросила на себя последний взгляд в зеркало, на нее выглянуло оттуда такое ангельское, поэтическое личико с сияющими глазами и счастливой улыбкой, что она чуть не послала сама себе воздушного поцелуя. А лошади были уже поданы. Он сидел верхом и через окно разговаривал с maman.

– Пожалуйста, Валериан Николаевич, смотрите, чтобы она не ездила слишком быстро и слишком много. Ей так вредно всякое утомление, а она теперь все храбрится и так неосторожна… Давно ли мы поправились… Смотрите же, я вам поручаю ее…

– Будьте покойны, Анна Аркадьевна!

Мимочка, сойдя с крыльца, легко вскочила в седло и, улыбнувшись maman, поехала с Валерианом Николаевичем и немножко отставшим от них Османом. A maman поглядела им вслед и подумала: «Вот так парочка! Живи мы в Аркадии, а не в Петербурге, вот бы нам какого мужа надобно. Ну, да все делается к лучшему. Такой бы и не женился, искал бы денег, а потом бегал бы, изменял… Les beaux maris ne sont pas les meilleurs…[71] И кавалеров всегда можно найти сколько угодно, а такого мужа, как Спиридон Иванович, не каждый день найдешь…»

И maman в раздумье принялась за свою прическу, собираясь к княгине. А где же Вава? Где барышня?

– Они сейчас тут были.

– Сейчас тут были! Я тебя спрашиваю, где они теперь? О чем ты думаешь, скажи, пожалуйста? За что ты жалованье от Юлии Аркадьевны получаешь? Тебе сказано – ни на минуту не оставлять барышню одну. Сейчас иди их искать!

Катя покорно выслушала maman, затем, подобрав разбросанные юбки и шпильки Мимочки, причесалась, надушилась Мимочкиной туалетной водой и, надев серенькую кофточку и шляпку с крылом, поспешила в парк, где в конце тенистой аллеи ждал ее Давыд Георгиевич, уже подаривший ей кавказскую брошку и два колечка с бирюзой.

Выехав из Кисловодска, Валериан Николаевич и Мимочка поскакали по проселочной дороге. Ехали они то галопом, то шагом. (Валериан Николаевич ездил только таким аллюром, какой нравился Мимочке – не то что Варяжский!) При первой паузе он заговорил о лошадях, рассказал Мимочке, какие у него лошади в Киеве, какие в деревне. Потом, переезжая бродки, они вспомнили Печорина и княжну Мери, и он заговорил о Лермонтове, о литературе… Мимочке было все равно о чем молчать, только бы слушать его. Потом он заговорил о природе, а она, любит ли она природу? О да! Мимочка забыла, что она прежде любила природу только где-нибудь на музыке. Ей казалось, что она любит и всегда любила природу. Разве ей не нравилось скакать по этой зеленой степи, которая колыхалась, как море? Разве не нравились ей эти нежные очертания горных цепей, окаймлявших горизонт? О да, она любит природу. Прежде она ее совсем не знала. В Петербурге, в Париже природу видишь только на картинах, на выставках…

Среди этой, мирной беседы они встретили коляску, в которой сидел генерал Бараев со своей вдовой. Генерал любезно раскланялся с Мимочкой, которая кивнула ему. Валериан Николаевич начал подшучивать над генералом.

– Это Бараев, друг моего мужа, – сказала Мимочка.

При упоминании о ее муже по лицу Валериана Николаевича всегда пробегала тень. Мимочка уже знала это и теперь пожалела о том, что так некстати вспомнила о своем муже. Оба замолчали и погнали лошадей, как будто упоминание о бедном Спиридоне Ивановиче заставило их торопиться к цели поездки.

– Куда же мы едем сегодня? – спросила Мимочка, когда лошади устали и снова пошли шагом.

– Мы едем в «Замок Коварства и Любви».

– Замок? Там, правда, замок?

– Нет, замка никакого нет; а есть скалы, живописно расположенные скалы… Красивый уголок… И со скалами этими связано предание. Вам не наскучит слушать, если я вам его расскажу?

– Напротив. Я очень рада.

– Ну-с, так слушайте. У одного купца была дочь, разумеется, молодая и прекрасная.

– Отчего «разумеется»?..

– Оттого что иначе не стоило бы о ней говорить. Ну-с, и эта дочь полюбила юношу, тоже молодого и прекрасного. Молодые люди полюбили друг друга так, как только можно любить под таким солнцем и среди такой природы. (Это, кажется, ничего не поясняет вам, mais passons[72].) Молодые люди любили друг друга, но, как это почти всегда бывает, судьба и обстоятельства были против них. Отец девушки отверг искания влюбленного юноши, который был беден, и нашел дочери другого жениха, тоже богатого купца. Молодые люди попробовали бороться, но отец был непреклонен. Тогда молодые люди решили умереть. В одно прекрасное утро они пришли на эти скалы – сейчас вы их увидите, – стали на край пропасти, чтобы броситься вниз и разбиться о камни, простились друг с другом, простились с жизнью, со светом, с природой. «Бросайся! – сказала девушка. – И я за тобою». Он улыбнулся ей, бросился в бездну и умер. А она…

– А она?

– Она вернулась домой и вышла за богатого купца!

– О, какая!..

– Коварная, не правда ли? Она вышла за купца, а скалы навсегда сохранила воспоминание о его любви и о ее коварстве. Смотрите, они уже видны, видите? Левее… Мы, впрочем, спустимся туда вниз…

– Так вы бывали уже здесь?..

– О, не раз! Но ни разу не был в таком милом обществе…

– Что это? Un compliment?[73]

– Нет, не шутя. Знаете, я люблю эти скалы, этот дикий живописный уголок, где каждая тропинка, каждый камень будит во мне столько чувств и мыслей, не имеющих ничего общего с моей скучной, серенькой будничной жизнью… И когда я бывал здесь, я всегда думал о том, как бы хорошо привезти сюда с собой милое, поэтическое существо – словом, приехать, как я приехал сюда сегодня. И когда я вернусь домой, я скажу: «Ныне отпущаеши!»

В голове Мимочки промелькнуло: «Не позволяет ли он себе?» Но нет, он уже опять говорил о лошадях. Потом оба замолчали. Надо было спускаться вниз по крутой, узенькой тропинке. Осман ехал впереди, указывая дорогу.

Темнело. Луна не показывалась.

– Какой же это лунный вечер? Вы говорили, что будет луна?

– Погодите, погодите. Будет и луна.

– Но мы тут ничего не увидим.

Мимочку начинала смущать эта темнота.

– Как не увидим? Разве вы не видите скал? Как хорошо это ущелье! А луна сейчас взойдет.

– Да, но, пока мы будем ждать луну, будет поздно. И когда мы возвратимся?

– Поздно? Отчего поздно? При луне ехать будет светло, как днем. И куда поздно? Разве вы собираетесь на вечер?

– Нет, я никуда не собираюсь. Но maman будет беспокоиться.

– Не будет она беспокоиться, потому что вы со мною. И к чему думать о возвращении, когда здесь так хорошо! Впрочем, женщины не умеют отдаваться настоящей минуте. Мне жаль их!.. Разве вам здесь не нравится? Я думал, что вы более чутки к красотам природы… Взгляните на эти скалы, на это небо, на эти звезды… Помните это, из Мюссе:

– Как это хорошо, не правда ли! Мне жаль, что я не вижу вашего лица. Я хотел бы знать, так ли вы смотрите, как всегда.

– А как я смотрю всегда?

– Холодно, строго… Генеральшей.

– Генеральшей? Стало быть, я смотрю тем, что я есть.

– Не клевещите на себя. Вы женщина. Вы и должны смотреть женщиной, вот такой женщиной, какая стояла там на вершине скалы, колеблясь между жертвой и изменой.

– Но я вовсе ее хочу походить на нее.

– Отчего?

– Оттого что она поступила очень гадко.

– Вероломно, да, но она поступила как женщина, как слабая, фальшивая женщина. И это мне нравится. Я люблю слабость в женщине. И не люблю женщин сильных, героинь. Пусть прославляет их кто хочет, я никогда не буду их поклонником. Душевная сила так же мало пристала женщине, как и сила физическая. Женщина должна быть вся слабость, вся любовь, вся нежность. Пусть слабость делает ее фальшивой. Что ж, если это мило!.. А вы, как бы вы поступили на ее месте? Представьте себе, что вы полюбили бы кого-нибудь, ну, хоть меня. Надеюсь, что такое предположение, в шутку, не оскорбит вас. Представьте же себе, что вы полюбили меня, вот сейчас, теперь, такая, как вы есть, в вашем положении.

– В моем настоящем положении?.. Я думаю, что если б я вас полюбила, я постаралась бы, чтобы вы об этом ничего не узнали.

– Это почему?

– Потому что я замужем, не свободна.

– La belle raison!..[75]

– Comment, ce n’est pas une raison?..[76] Что же бы вы сказали, если бы ваша жена…

При упоминании о Спиридоне Ивановиче Валериан Николаевич хмурился; при упоминании о его жене на лице его разливалось выражение скуки и утомления. Выражение это Мимочка хорошо знала, и оно всегда радовало ее. Хотя она слыхала от баронессы, что жена его – прелестная женщина, но ей приятнее было думать и представлять себе, что она такая же скучная, ненужная и неподходящая, как и Спиридон Иванович. Если бы он был с ней счастлив, он не уезжал бы от нее и у него не было бы такого бледного, утомленного лица и впалых щек, не так ли?.. Нет, он верно несчастлив, страдает и только не жалуется, потому что он горд. Бедный, милый!..

Между тем они спустились в ущелье, и Валериан Николаевич предложил Мимочке спешиться и пройти пешком в один уголок, откуда, по его мнению, вид на скалы был всего красивее. Осман увел лошадей, а Валериан Николаевич и Мимочка стали пробираться по камням, вдоль журчащей горной речки. Высокая, отвесная скала стояла за ними грозной стеной. Мимочке казалось, что она спустилась в недра Земли или что она на дне глубокого колодца, так высоко над головой ее была степь, по которой они скакали, так далеко казалось небо, на котором появилась наконец желанная луна, осветившая скалы, живописно украшенные зеленью.

– Ну что? Как вам нравится?..

– C’est féerique[77], – шептала Мимочка, – c’est féerique!

А какая тишина, какая тишина! Нет, положительно она где-то не на земле. И в последний раз, на секунду, в голове Мимочки мелькнула тревожная мысль: хорошо ли она сделала, что сюда приехала? Может быть, хоть он и звал ее сюда, но был бы о ней лучшего мнения, если бы она не поехала. Но нет, какой вздор! Что же тут дурного? Все ездят любоваться природой, и она приехала любоваться природой. Нельзя быть на Кавказе и не посмотреть окрестностей. Потом она будет смотреть фотографии, и окажется, что она ничего не видела. Отчего Вава не ездит верхом? Они взяли бы ее с собою. И что ж такое, что она приехала сюда с ним вдвоем? Если бы она поехала с ним куда-нибудь в ресторан, это было бы ужасно. (Но она никогда и не поехала бы.) А сюда они приехали любоваться природой. Да и, наконец, с ними татарин. Вон, где-то вдали слышно конское ржание: это их лошади и Осман.

И успокоив свою совесть какими рассуждениями, Мимочка повторила:

– C’est féerique!..

И Мимочка искренно любовалась живописными скалами, а Валериан Николаевич искренно любовался ею.

– Вы не устали? – спросил он, расстилая свою бурку на земле. – Сядьте. Мне жаль, что я уже рассказал вам легенду о бедном юноше, погибшем здесь. Надо было рассказать вам ее теперь, здесь, в виду этих скал… Ну, я расскажу вам что-нибудь другое.

Положительно, Мимочка была не на земле. Не может быть, чтобы это была та самая луна, которая светила Спиридону Ивановичу и беби. Та осталась где-то далеко, а это была совсем другая луна, кроткая, покровительствующая им. И какой томный волшебный свет лила она на этот уголок, где они были одни, одни и так далеко от людей, от шума, от света…

Как тихо, как тихо!.. Какие полные, хорошие, ничем не отравленные минуты!.. Здесь бы заснуть, умереть и не просыпаться, не возвращаться к жизни. И он был с ней, подле нее и глядел на нее, как покорный раб, как преданный друг.

И в первый раз в жизни Мимочка не думала о том, к лицу ей или не к лицу то, что на ней надето, и что сказали бы тетушки о том, как она себя держит. Она чувствовала что-то странное: не то она заснула, не то пробудилась. Никогда с ней не было ничего подобного. И у нее теснило дыхание. Минутами она боялась, что ей сделается дурно.

Камень упал, и они оба вздрогнули. И он еще ближе подвинулся к ней.

– Вы испугались?

Он ли это? Да, это его глаза блестят. Какое бледное лицо! Какая бледная луна! Что же это, сон или явь? И Мимочка, желая нарушить это страшное, подавляющее безмолвие и очнуться от овладевающего ею оцепенения, еще раз повторила:

– C’est féerique, c’est féerique!

И точно в этом вечере было что-то волшебное, что-то необыкновенное. И необыкновеннее всего было то, что Валериан Николаевич обнимал и целовал Мимочку и целовал ее глаза, губы, волосы. Как это случилось – он ли себе позволил, она ли допустила?.. О, «Замок Коварства и Любви»! Потом он говорил ей ласковым шепотом, что это должно было случиться. Ну, конечно, раз что случилось, вероятно, и должно было случиться. Но все-таки надо было ехать домой и скорей, скорей!.. И когда он подсаживал ее в седло, он говорил ей: «Милая! Чудная!..» А она растерянно поправляла прическу и говорила: «Il fait tard, il fait tard!»[78] – но сияла такой красотой, какой никогда не видал Спиридон Иванович, даром что он командовал дивизией и целая дивизия смотрела ему в глаза.

Надо было скорей, скорей ехать, а Мимочка, на горе, потеряла хлыстик. Осман и Валериан Николаевич побежали искать его. Хлыст нашелся, и все трое понеслись вихрем по степи, залитой лунным светом.

Кисловодск сиял огнями, когда они въехали в тополевую аллею. Из центральной гостиницы доносились звуки вальса. Maman ждала дочь, сидя у открытого окна, и беспокоилась.

– Наконец-то вы! – сказала она. – Я уж боялась, что с вами что-нибудь случилось, какое-нибудь нападение… Ну что? Ты устала?..

– Да, мы так спешили домой.

– Зайдите, Валериан Николаевич, напейтесь чаю. Валериан Николаевич поблагодарил и отказался.

Он обещал одной даме быть на вечере. И, сняв Мимочку с седла, он проводил ее до крыльца и шепнул ей:

– A demain![79] – а взглядом и пожатием руки поблагодарил ее за поездку.

Войдя к себе, Мимочка отказалась от чаю и закуски и начала торопливо раздеваться. Ей не хотелось никого видеть. И, погасив свечу, она опустила на подушку свое сияющее лицо. Как это случилось? Она не чувствовала ни раскаяния, ни стыда. Она чувствовала себя только счастливой и спокойной. Это – падение, это – страшный шаг, пятно, которое не смывается, это – грех, думала она, а как легко ей было совершить его! Maintenant, c’est fini, elle est une femme perdue![80] A муж?! Но не надо, не надо об этом думать, лучше думать о нем: Валь! Валь!.. И Мимочка заснула крепко и безмятежно, как спят счастливые люди с чистой и спокойной совестью.

Утром они встретились в галерее. Оставался только месяц до возвращения в Петербург, а сколько еще надо было им переговорить, сколько сказать друг другу. Надо было рассказать, как они полюбили друг друга с первой встречи, с первого взгляда, еще тогда, в Ростове… Un coup de foudre!..[81] Как потом они вспоминали, искали, как ревновали друг друга, пока снова не встретились, не познакомились… И как должно было случиться то, что случилось. Надо было сказать друг другу, что они всегда ждали, что они предвидели друг друга и что теперь, когда наконец они встретились, они связаны навеки. Oui, c’est pour la vie, c’est pour la vie!..[82] A главное, надо было уговориться о том, когда и где видеться.

Он жил один, и, соблюдая известные предосторожности, Мимочка могла приходить к нему. Это было всего удобнее. Он не предложил бы ей этого, если бы тут был какой-нибудь риск, потому что честь Мимочки и ее доброе имя были ему дороже всего. И Мимочка, оглядевшись и убедившись в том, что maman ne se doute de rien[83] и что она, и княгиня X., и вся их компания всецело поглощены наблюдениями над гусаром Анютиным и его невестой, успокоилась и стала осторожно ходить к нему.

Как ей нравилось у него! Все, что его окружало, что ему служило, носило на себе отпечаток его изящного вкуса. Мимочка перебирала его бювары, его альбомы, смотрела карточки детей, жены… Жена была слишком красива и возбуждала в ней ревность, но Валериан Николаевич успокаивал ее: «Хороша?.. Да, она хороша. Но этого мало. Une femme doit plaire. Il faut savoir plaire[84]. Это главное». Его жена не для него. Холодная, безжизненная красота. И сухая душа, синий чулок, une lady Byron… Она – мать, только мать, а не любовница. Она живет для детей и от него требует, чтобы он жил для детей. Это нелепость. Дети сами будут жить. И он хочет жить. Другой жизни ему не дадут. Надо жить, жить…

И он целовал Мимочку, целовал ее глазки, говоря:

– Дай мне выпить это море!

Мимочка и не знала раньше, что в глазах у нее море.

Успокоив свою ревность, Мимочка прятала карточку жены Валериана Николаевича подальше, так чтобы она не попадалась ей на глаза, и продолжала рыться в его вещах.

У Валериана Николаевича было сорок галстухов и сорок пар носков. И к каждому галстуху соответствующие носки. А сколько брелоков, булавок, колец, которые он менял, тоже подбирая их к характеру галстуха. Вообще он был немножко щеголь, но это нравилось Мимочке. Она перебирала и укладывала эти сорок галстухов в шкатулке розового дерева, отделяя галстух от галстуха его любимым sachet: «Cherry blossom»[85]. И она говорила ему, какие галстухи она любит, и каких не любит, и какой надеть ему завтра. А один галстух она прозвала «галстухом Коварства и Любви». Это был ее любимый. Изредка, преимущественно в те дни, когда получались письма от Спиридона Ивановича, на Мимочку находили «синие дьяволы», как она говорила, и она себя упрекала за свою вину относительно мужа.

– Je suis une femme perdue[86], – говорила она. – Все-таки я его обидела, оскорбила… И он ничем не заслужил этого. А что будет, если он узнает, если все узнают! Он меня убьет, выгонит… Enfin je suis une femme perdue, и ты сам должен презирать меня. Да, ты презираешь меня, Валь. Я вижу…

– Дитя! – И он старался убедить ее в том, что презирать ее не за что. – On vit comme on peut[87]. А Марья Петровна, а Марья Львовна?..

Мимочка задумывалась и припоминала. Действительно, и Марья Петровна, и Марья Львовна… А Нетти- то, Нетти!.. Но зато, с другой стороны, Анна Васильевна, и тетя Жюли, и maman… Нет, есть же все-таки честные, хорошие женщины, не такие, как она. Иначе зачем же эти суровые, беспощадные приговоры, зачем столько лицемерия?.. Валериан Николаевич объяснял ей все это.

– Видишь ли, бедные люди слишком много страдают и терпят для того, чтобы не ловить минуты счастья, которые выпадают им на долю.

– О да! Люди страдают.

И она рассказывала ему о Спиридоне Ивановиче и о том, как ей скучно с ним жить. Она немножко боялась, что Валь будет презирать ее за то, что у нее старый муж, – он так громил продажную любовь! Но нет, это нисколько не возмущало его. Вообще с поездки в «Замок Коварства и Любви» отношение его к Спиридону Ивановичу совершенно изменилось. Он уже не хмурился, когда Мимочка произносила это имя, а, напротив, старался внушить ей, что с таким мужем можно прожить хорошую и полную жизнь. Надо только быть умницей. И он давал ей советы.

Зимой он приедет в Петербург. Жена останется в Киеве с детьми, и они проведут чудную зиму. Только никаких неосторожностей. Он хвалил Мимочку за то, как она себя здесь держала так ровно, спокойно, естественно. Ни нежно любящая maman, ни чуткая Вава ничего, ничего не замечали. Так и надо, так и надо. Они любят друг друга, и они должны воздвигнуть стену между собой и светом. Тайна и есть та стена, за которой они могут смело и полно любить друг друга. Надо прятать свое счастье, как клад, как сокровище.

Пусть догадываются, пусть подозревают, но пусть никто ничего не знает.

Мимочка рассказывала ему, как она вышла замуж, как все ее уговаривали, как сама она никогда не решилась бы на это. Валериан Николаевич не понимал почему. Это было благоразумно, и она прекрасно поступила. Деньги – не последняя вещь в жизни; если они не счастье, то ключ к счастью. Она только не умела жить эти четыре года. Она сама создала себе скучную жизнь. Все хорошее зависит от нас.

Но ей до сих пор никто и не нравился. Она еще не любила, и если бы не встретила здесь его, Валя, то так бы и не узнала счастья любви. Но теперь c’est pour la vie, n’est-ce pas?[89]

– Oui, c’est роur la vie![90]

Он ведь тоже был глубоко несчастлив в семейной жизни. Жена его была сухая, черствая педантка, не умевшая отзываться на порывы его пылкой души. Это была самка, une femelle[91], да!.. Почему он на ней женился?.. Это длинная история. Когда-нибудь он расскажет ее Мимочке, после, после, а пока… «Дай мне выпить это море!» И он целовал ее глазки.

Первые две недели он говорил Мимочке, что непременно приедет в Петербург, и они мечтали о том, какие дивные вечера будут они проводить в театрах, в концертах. Каждый день они будут встречаться. Но по мере того, как приближалось время разлуки, планы эти несколько изменялись.

Он получил из Киева деловое письмо. Оказывалось, что вряд ли удастся ему вырваться в Петербург. Предстояло дело, большой, сложный процесс, с подробностями которого он знакомил Мимочку. Он будет защищать одного знаменитого вора, порядочного мерзавца.

– Как же защищать мерзавца? – спрашивала Мимочка. – Ведь ты считаешь его виновным?

– Убежден в его виновности!

– И будешь защищать его quand même[92]?

– Всякий человек имеет право на защиту. Легко оправдать невинного. Его невинность сама за себя говорит. Но чтобы простить виновного, чтобы отнестись к нему снисходительно, милостиво, как и должен относиться христианин к своему ближнему, кто бы он ни был, для этого нужно много ума и знания человеческого сердца. Христос не судил, Христос оправдывал всех, и вот для того-то, чтобы пробудить в сердцах присяжных эту божественную искру, а она есть в каждом из нас…

– И неужели его оправдают?

– Может быть.

– Негодяй! Я бы послала его на каторгу. Из-за него мы не увидимся. Как я его ненавижу! А ты еще будешь защищать его… – И Мимочка плакала.

– Дитя! – говорил Валериан Николаевич и целовал ее глазки.

– Так мы так и не увидимся?

– Что делать!.. Судьба ревнива…

И когда за три дня до отъезда Мимочка горько плакала у него на плече, он гладил ее по головке и рассеянно говорил:

– Что делать! Надо покориться. Мы были счастливы… Судьба ревнива… Voyons, du courage…[93] Надо уметь смотреть в глаза неизбежному… Благословим Провидение за светлые минуты… Мы еще так молоды…

– Jamais, jamais…[94] И ты можешь так говорить! Тебе все равно, чтобы я полюбила другого? Tu ne m’a jamais aimée!..[95] О, Валь, Валь!..

– Enfant! voyons, ne pleurez donc pas…[96] Что ж! Мне были весенние цветочки, другим будут плоды… Не ужасайтесь так!.. Je connais la vie, voilà tout!..[97] Ты не сердишься?.. Нет!.. Дай мне поцеловать твои глазки! Как я люблю целовать их!.. Рок не судил… Мы сорвали цветочки… – И стишок из Гейне, и стишок из Фета…

– Я не забуду, никогда не забуду, и ты помни:

А Мимочка только тихо, беззвучно плакала, качая головкой, и целовала его руки, и обильные слезы ее градом капали на галстух «Коварства и Любви».

Потом они обменялись кольцами с бирюзой. Мимочка снялась для него в амазонке, на той самой лошади, на которой она ездила в «Замок Коварства»; а он снялся для нее в черкеске. Они хотели непременно съездить еще раз в «Замок», но было некогда, что-то помешало…

A maman уже укладывалась и ворчала на Катю, которая точно рехнулась: забывала приказания, роняла все из рук, клала тяжелое сверх легкого.

Вава связывала веревочкой тетрадки со своими путевыми впечатлениями и с проектами своего дома для брошенных детей и записывала адреса своих кавказских друзей.

А Катя, стоя на коленях перед раскрытым сундуком, перекладывала папиросной бумагой плюшевую кофточку Мимочки, и от времени до времени крупные слезы капали на кофточку и на уложенное под нею белье. О, кавказская бирюза!..

Рано поутру дорожная коляска стояла у подъезда комнат Барановской. Вава крепко пожимала руки своим друзьям, пришедшим проститься с ней. Она очень поправилась за лето, загорела, пополнела, окрепла. Хорошее лето провела она здесь, и как жаль зато расставаться с этими голубыми горами, с этими дорожками и тропинками и с хорошими друзьями. Ах, как жаль, как жаль! И Вава, забывая о строгости матери, о домашних порядках и о прежних неудачных попытках заводить свои знакомства, приглашала к себе всех, всех своих друзей: пожалуйста, непременно, как только кто-нибудь из них будет в Петербурге! Она будет так счастлива!.. «Не забудьте же: Миллионная, дом 5, квартира 2… Пожалуйста, непременно!»

Мимочка вышла в дорожной шляпке, в ватерпруфе, с дорожной сумочкой через плечо, закутанная густым газовым вуалем. Она была спокойна и равнодушна. Накануне она выплакала у него все свои слезы.

Валериан Николаевич был так любезен, что вызвался проводить их верхом до Ессентуков. Он стоял в черкеске, картинно опершись на седло, и тихонько напевал романс Капри: «Я помню блаженные встречи…»

Катя прибежала с картонками в руках, заплаканная и запыхавшаяся… Maman с изумлением поглядела на нее. Все вынесли, все на месте. Дамы садятся, и коляска выезжает из Кисловодска.

В Ессентуках простились. Валериан Николаевич поцеловал ручку maman, которая изъявила надежду увидеть его у них в Петербурге. Вава пригласила его и к себе. Ей так жаль было, что все кавказское от нее уходит. Мимочка молчала, но грустно взглянула на него.

И коляска покатилась дальше, по направлению к станции Минеральных Вод.

Было серое, пасмурное утро, и мелкий, частый дождь бил о стекла, когда дамы проснулись, подъезжая к Петербургу.

Дождь, дождь, дождь… Унылое, серое небо… Потянулись петербургские дачи с их сосновыми рощами; замелькали грязные, вязкие дороги, окаймленные канавками с густо разросшимися кустами папоротника… Мох, брусника, болото, туман…

Вот и знакомые огороды с капустой, и казармы, и платформа Петербургской станции.

Дождь перестал, и мокрая платформа освещается солнцем.

Вот и денщик Спиридона Ивановича, вот и лакей тети Жюли…

А вот и сам Спиридон Иванович стоит, сияя, как мухомор, своей красной подкладкой… Maman радостно стучит ему в окно.

– Увидел, увидел, узнал!

У Мимочки падает сердце. Какой он старый и какой чужой, чужой!.. Ей хочется, чтобы поезд не останавливался, чтобы он шел все дальше и дальше и промчал ее мимо… Но поезд замедляет ход, поезд останавливается. Надо выходить.

Вот и m-me Lambext с Зиной, и, о Боже мой, и бебичка с няней! Он приехал встретить свою мамашу! Как он вырос, как он похорошел и загорел, милый крошечка! И посмотрите, как он не дичится, он улыбается, он здоровается со всеми, протягивает губки для поцелуя матери, бабушке, Ваве… И он делает честь, да, он научился делать честь, прикладывать ручку к голове и говорить: «Здравия желаю!» О, какой душка!..

И бабушка душит беби поцелуями, и слезы гордости и нежности выступают ей на глаза, когда беби, вытянувшись перед ней, говорит и ей: «Здлявия зеляю, васе плевосходительство!» А Спиридон Иванович заключает Мимочку в свои генеральские объятия.

Через неделю по приезде все собрались у тети Жюли. У нее была радость. Вова нашел невесту, вполне подходящую. И богатство, и связи… Об этом еще не говорили и не объявляли, но дело было улажено. Невеста была нехороша и уже не очень молода, но по уши влюблена в Вову. Тете Жюли она очень нравилась, и она говорила сестрам о девушке:

– Elle n’est pas futile[99].

Тетя Жюли с чувством благодарила maman за Ваву. Не говоря о том, что Вава очень поправилась физически, она и нравственно изменилась к лучшему – стала сдержаннее, кротче, послушнее. За это ей дали отдельную комнату, где она спит, пишет и учится без m-me Lambert.

– Ну, вообще, вы хорошо съездили? – говорит тетя Жюли в заключение.

– Прекрасно, прекрасно. Я так довольна, что мы послушались тогда Варяжского.

– Но до чего Мимочка похорошела! Ее просто узнать нельзя.

– Поразительно! – говорит тетя Мари. – На будущее лето еду в Кисловодск, чтобы помолодеть и похорошеть.

Мимочка скромно и равнодушно улыбается.

– Нетти-то! – говорит тетя Софи. – Вы не слыхали о скандале?

– Нет, что такое? Зина писала что-то вскользь, но мы ничего не поняли.

– Разошлась с мужем и теперь пропадает в Париже, меняя любовников, как перчатки. Страсть что такое! Она всегда поступала как дурочка. Перед самым отъездом мужа в плавание, ее вдруг начинает разбирать совесть. Уж молчала бы хоть до его возвращения! Нет, она идет исповедываться и рассказывает священнику все: так и так, говорит, виновата перед мужем. Тот сейчас говорит: «А муж знает?» – «Нет», – говорит. – «Ну, так и не говорите ему». И начал ей разъяснять, почему она должна молчать, что она согрешила, пусть она и мучится, а его мучить не за что…

– Это они всегда так говорят, – необдуманно вставляет тетя Мари и, встретив вопросительный взгляд тети Жюли, прибавляет: – Я слыхала много таких случаев, когда священники это говорили.

– Ну, она приходит с исповеди домой и говорит мужу: «Я была у священника и сказала ему о моем грехе». – «Какой грех?» А вот какой. Как?! Сцены, объяснения. Он хочет застрелиться, она хочет застрелиться. Он хочет убить ее, убить того, убить себя… В конце концов, он уезжает в плавание, а она, подбросив всех детей старикам Полтавцевым, переселяется к возлюбленному и начинает хлопотать о разводе. Через два месяца тот уже не в силах выносить ее и бежит от нее. Она отравляется, доктора спасают, и она уезжает в Париж. Вот уже три недели, что она там, и о ней очень дурные, очень дурные слухи…

– Ах, как мне жаль стариков Полтавцевых! – говорит maman. – Каково им это!

– Я говорила давно, что она на опасной дороге, – говорит тетя Жюли.

Мимочка утвердительно качает головой.

– Ну а кстати о романах, – говорит тетя Софи. – Правда, что на Кавказе, на водах, так флёртят?

– Ах, и не говорите! – улыбаясь, отвечает maman. – Чего-чего мы не насмотрелись, чего не наслушались! И Варяжский, представьте…

– А за Мими ухаживали?.. Est-ce qu’il у a eu quelqu’un pour te faire la cour?.. Et personne ne t’a donné dans l’oeil?..[100]

– Quelle idée, ma tante!..[101] Да там никого и не было. То есть было много симпатичных и приятных людей, но таких, чтобы понравиться…

И Мимочка, улыбаясь своей прежней петербургской улыбкой, отрицательно качает головой.

– Ну а природа действительно хороша? – спрашивает тетя Жюли. – Вава восхищается горами.

– Да они ничего не видели, – с сожалением говорит Спиридон Иванович. – Ну, как же было, в самом деле, не съездить на Бермамут? Ведь я писал вам, чтобы вы съездили. Быть в Кисловодске и не съездить на Бермамут! Эх вы!.. Ведь вы гор настоящих, стало быть, и не видели.

– Да не с кем было, – оправдываясь, говорит Мимочка. – X. съездили до нашего приезда, а втроем мы как-то не собрались. Я уж и так старалась все объездить и осмотреть.

– Да, должно быть, там хорошо, – говорит тетя Мари, пересматривая в стереоскоп виды Кавказа, привезенные Вавой. – Как это красиво! Что это такое?

– Это? – говорит Мимочка, наклоняясь к тете Мари, чтобы посмотреть в стереоскоп. – Это «Замок Коварства и Любви». Это скалы, которые похожи на замок, и так называются.

– И действительно так красиво? Ты была там?

– Да, я ездила туда верхом… Очень красиво. Особенно при луне… c’est féerique.

Мимочка отравилась и лежит у себя на постели бледная, холодная, неподвижная. На ночном столике, между фарфоровым подсвечником и бронзовым колокольчиком, лежит пустая опрокинутая скляночка от выпитого яда.

Maman, тоже бледная и взволнованная, суетится подле дочери, силясь пробудить ее к жизни и согреть холодные конечности и поминутно устремляя потерянный взгляд на дверь, в которую должен войти доктор. К счастью, доктор живет тут же по лестнице. Что-то он скажет? Есть ли надежда на спасение? Боже, Боже!..

Пока Катя громко и нетерпеливо звонит у двери доктора, пока она приглашает и торопит его, я, с позволения читателей, несколько забегу назад. С поездки на Кавказ Мимочка немножко изменилась. Выражение лица ее стало менее ребячливым, в манерах появилась некоторая самоуверенность. Все-таки там, в Железноводске, она кое-что узнала, кое-чему научилась. Она узнала, что любовь двигает миром, что женщина живет любовью, что любовь – это нечто воздушное, прихотливое и непрочное, un enfant de Bohême, qui n’a jamais, jamais connu de lois[102], a главное, она узнала, что грех уж не так страшен, как она думала.

Положим, если б узнали, это было бы неприятно, потому что тетя Жюли предстала бы в виде карающего херувима с огненным мечом на страже общественной нравственности. Но ведь никто ничего не узнал: Мимочка обо всем смолчала, всех провела. Так и надо. Умная женщина ведет свои сердечные дела так, что о них никто и ничего не знает. А Мимочка, не считая и не чувствуя себя умной, ни о чем так не заботилась, как о том, чтоб не поступить глупо. Все можно, но так, чтобы никто не знал. Такова мораль Валерьяна Николаевича, такова мораль Марьи Петровны и Марьи Львовны… Усвоив эту мораль, Мимочка пошла дальше и стала сомневаться даже и в Анне Васильевне. Конечно, почем знать?.. Разве такие вещи рассказываются? Ведь о ней, о Мимочке, не знают? И у Анны Васильевны, наверное, есть что-нибудь припрятанное. Да и что ж? On vit comme on peut[103]. Глупо даже не брать от жизни того, что она дает. Добродетельных женщин нет, есть такие, у которых не было случая…

Эти новые взгляды и мысли улеглись в кудрявой головке молодой генеральши рядом с прежними понятиями о долге и чести женщины, внушенными ей матерью и тетками, не производя в этой головке никакого беспорядка. Мимочка поняла, что нужно и то и другое. Для людей, для света – правила maman и теток; для себя – правила Валерьяна Николаевича и Марьи Петровны. Познакомившись с грехом, Мимочка отнеслась еще строже и сознательнее к соблюдению светских приличий и этикета. Она поняла, что эти приличия есть та жердочка, та подставочка, утвердившись на которой Марья Петровна и Марья Львовна держатся так прямо и горделиво, точь-в-точь набитые трухой куколки, воткнутые на свои подставочки. (А снимите такую куколку с ее жердочки, и окажется, что она стоит на своих мягких ножках не тверже, чем Марья Петровна…)

Познакомившись с грехом, Мимочка возымела к себе глубокое уважение за свое безупречное прошлое. Пять лет она была верной женой Спиридона Ивановича. Каково! Ей казалось, что он недостаточно оценивает это, и при каждом удобном случае она указывала ему на свои заслуги. Спиридон Иванович проникался ее внушениями и, действительно, начинал ценить и баловать ее больше и больше.

Самый эпизод своего знакомства с Валерьяном Николаевичем Мимочка скоро забыла. В сущности, что там было? Счастье?.. О нет!.. Любовь? Но была ли бы тогда так легка разлука? Что же там было?.. Так, вздор какой-то: шалости, прогулки, кавалькады. Что-то легкое и пьяное, как редкий воздух Кисловодска, что-то, что носилось там в лучах солнца, в облаках, скользивших по горным вершинам, что расцвело с летними цветами и с ними же увяло.

Карточка Валерьяна Николаевича в закрытой кожаной рамке с хитрым замочком полежала некоторое время в ящике ночного столика, отделявшего ложе генеральши от ложа генерала, потом она перешла в ящик шифоньерки, оттуда в письменный стол, а через три месяца Катя с удивлением нашла ее в ящике со старыми калошами.

Раньше еще, чем фотографическое изображение героя Мимочкина романа очутилось в соседстве старых калош, Мимочка окончательно утвердилась в том мнении, что, в сущности, в Кисловодске совсем ничего и не было, а если что и было, то не с ней, а с кем-то другим. И она высоко и гордо держала свою хорошенькую, всегда безукоризненно причесанную головку и искренно верила в то, что совесть ее так же безупречна, как и ее прическа.

Следующие за поездкой на Кавказ сезоны Мимочка много выезжала. Она была здорова; красота ее была в полном расцвете; туалеты ее были блестящи, и за ней много ухаживали. Прежде она была слишком молчалива; теперь она говорила развязно и самоуверенно. Она говорила все одно и то же, чтоб не быть эксцентричной и не обращать на себя внимания; но говорила, не затрудняясь и не робея. И тетушки находили, что она поумнела и развернулась.

Молодой румяный блондин, племянник Спиридона Ивановича, продолжал начатое Валерьяном Николаевичем, то есть развивал Мимочку и ездил с ней верхом в манеже. В противоположность своему предшественнику Николай Валерьянович презирал красноречие и говорил односложными словами и междометиями, в которых не последнюю роль играл и черт; а его profession de foi[104] было таково: «Живи, как живут все порядочные люди. Храни честь полка и мундира; не верь никакой ерунде, выдуманной философами и другими праздными людьми; а главное, не пренебрегай состоянием своего желудка, чтоб быть приятным людям и не роптать на Бога, которому, наверное, нет никакого дела до того, где ты обедаешь».

В качестве родственника молодой человек обедал чаще всего у Спиридона Ивановича, а после обеда, пока дядя отдыхал у себя в кабинете или винтил с товарищами, плечи которых поднимались так внушительно, как будто они подпирали вселенную, а не генеральские погоны, Николай Валерьянович сидел с Мимочкой в уютном фонарике под латаниями и цикусами или в уголках за трельяжами и ширмочками и курил папироску за папироской. Он же сопровождал их превосходительства в театры, концерты, на прогулки.

Мимочке просто смешно было вспомнить, до чего она была раньше наивна и как не знала жизни. Подумать, что прежде какой-нибудь кусок мыла, какие-нибудь новые духи составляли ее развлечение, ее удовольствие. Теперь одного мыла было мало; теперь мыло было уже средством, а не целью. Умывшись и прихорошившись с прежним тщанием, Мимочка желала теперь пламенеть и холодеть, притворяться, лгать, хитрить… Обмануть maman, обмануть Спиридона Ивановича, разогнать всех, кто мешает, кто задерживает, потом украдкой выбраться из дома, отворачиваться, прятаться от знакомых и, наконец, преодолев все препятствия, сойтись в условном месте со своим любовником, – это было и жутко и весело!..

Встречаясь, они смеялись, и Мимочка, распутывая густой вуаль и расстегивая перчатки, рассказывала ему, как она обманула maman, как провела Спиридона Ивановича, и они смеялись и радовались. Если б не этот предмет для разговора, они молчали бы, потому что они виделись каждый день и говорить им было решительно не о чем. И, посмеявшись всласть над бедным Спиридоном Ивановичем, они принимались кушать тюрбо и омаров.

В конце года молодой человек благодаря ходатайству и протекции дяди получил выгодное назначение и уехал в Варшаву. Разлука была без печали, и по отъезде его Мимочка продолжала и наряжаться, и веселиться.

Время шло. Спиридон Иванович твердыми и уверенными шагами шел по пути почестей, а Мимочка поддерживала его достоинство, заказывая себе туалеты у Нуарель и Изамбар. Так как выезды стоили очень дорого, то три лета подряд Мимочка проводила из экономии в курской деревне с maman и детьми, купалась, каталась верхом, удила рыбу, отдыхала от зимних развлечений, не знакомилась и не видалась ни с кем из соседей и совсем не скучала, к несказанному удовольствию maman и Спиридона Ивановича, которому служба не дозволяла сопровождать семью в деревню.

Одновременно с пробуждением в ней этих идиллических наклонностей Мимочка охладела к выездам и проявила в себе присутствие всех семейных добродетелей. Портнихи продолжали ездить с картонками, но теперь они шили капоты и matinées[105], а туалеты для визитов и выездов шились неохотно и по необходимости.

И облекшись в один из этих обязательных туалетов и охорашиваясь перед большим зеркалом, Мимочка говорила с капризной гримасой:

– Quelle corvée, mon Dieu, quelle corvée!..[106]

A maman соболезнующе улыбалась ей и говорила:

– Ну что ж делать!.. Постарайся все-таки, дружок, заехать уж заодно и к Марье Петровне, и к Марье Львовне.

А воротясь, Мимочка с радостным облегчением разбрасывала свое платье, перчатки, булавки, porte-cartes[107] и говорила, переодеваясь в нарядный капот:

– Слава Тебе, Господи! Не застала ни Марью Петровну, ни Марью Львовну…

Тетушки, конечно, не могли не обратить внимания на эту перемену и между собой дружелюбно обсуждали ее.

– Признаюсь, – говорила тетя Жюли, – я никак не ожидала, чтобы Мимочка могла оказаться любящею матерью, elle a toujours été si futile[108]…

– Да, но уж она утрирует, – заметила тетя Мари, – разве это натурально: сидеть все дома и разыгрывать няньку. Мы не медведи, чтоб сидеть дома и сосать себе лапу. У нас есть обязанности относительно света и общества.

– Разумеется, – согласилась тетя Софи. – Но ведь у них всегда крайности. Раньше elle péchait par le contraire;[109] она забывала, что у нее есть дети. Я отлично помню, когда у них был еще один Федечка…

Что бы там ни говорили тетушки, а Мимочка выезжала все меньше и меньше, то сказываясь больной, то занятой. И чего было, в самом деле, выезжать, когда и дома было так хорошо! Все шло ровно, тихо, мирно. Бабушка хозяйничала и нянчилась с внучатами, которые были для нее источником чистейших радостей. Спиридон Иванович переодевался из одного мундира в другой и ехал то на обед, то на выход, то на дежурство – словом, пыхтел, потел, кряхтел и в поте лица зарабатывал свой хлеб.

А Мимочка, родив в болезнях и под хлороформом трех чад, отдыхала от выполнения библейского завета, лежа на атласной кушетке и полируя себе ногти или играя со своей любимицей, маленькой Аделью, которую она одевала так модно и так эксцентрично, что на улице все оглядывались на нее. И Мимочка самодовольно улыбалась, когда няня докладывала ей об этом.

Дети росли, лепетали, играли, прыгали, болели корью, коклюшем, скарлатиной. Словом, все шло как в каждой порядочной семье, и вдруг, в самом разгаре такого благополучия, Мимочка отравилась. Отчего, зачем?..

В спальне царит мертвая тишина. Спиридона Ивановича нет дома. Он уехал на неделю в командировку и вернется через четыре дня. Maman с тревогой думает о его возвращении. Что она ему скажет, чем все это разыграется?.. Она и сама еще не может опомниться.

Но вот и доктор. Знакомый пожилой доктор, немец с бесстрастной физиономией, не торопясь здоровается с maman; потом, внимательно оглядев брошенный пустой пузырек, склоняется над элегантной самоубийцей, все еще не подающей никаких признаков жизни, и слушает ее дыхание, ее пульс… Она жива; сейчас он поправит все дело. Катя с выражением горячего усердия на подвижном лице ловит слова доктора, готовясь поднять всех на ноги и лететь, куда прикажут. Доктор принимается энергически будить и тормошить Мимочку, a maman бессильно опускается на стул, и все лицо ее мгновенно делается мокрым от слез, которые она удерживала до прихода доктора. Пока самоубийцу оживляют по всем правилам науки, я, с позволения читателя, еще раз забегу назад.

Дело в том, что когда беби минуло восемь лет, его перестали звать беби и стали звать Федя. Около того же времени Спиридон Иванович признал нужным произвести еще одну реформу в его воспитании.

До восьми лет при Феде была русская няня, почтенная русская няня, которую maman, не без хлопот и неприятностей, сманила у своих хороших знакомых и которою очень дорожила, как надежным и верным человеком. Кроме того, к детям ежедневно приходила толстая черноволосая m-lle Victoire, которая играла с ними в прятки, вырезала им петушков и учила их песенкам. И когда Федечка, взявшись за ручки с Петечкой или с самой m-lle Victoire, кружился по комнате и пел:

Бабушка, сложив на животе руки, смотрела на него с улыбкой упоения. А гости-дамы, которых угощали этим пением, обнимали Федечку и душили его поцелуями. Вообще его целовали слишком много, и это не нравилось Спиридону Ивановичу, тем более что Федя и без того обнаруживал все задатки мокрой курицы. Унаследовав нервозность матери, на которую он был похож и лицом, он визжал и вздрагивал при малейшем шорохе, много плакал, боялся темноты, боялся собак, мух, пчел и ос и так боялся чучела медведя, убитого генералом и поставленного с подносом у входа в кабинет, что никакими бульдегомами, ни ласками, ни обещаниями нельзя было заставить его войти в эту комнату. Постыдная трусость сына огорчала храброго Спиридона Ивановича, грудь которого в праздничные дни можно было уподобить звездному небу или обширному кладбищу, по количеству звезд и крестов, теснившихся на ней. Он старался подействовать на сына насмешкой, презрительно называл его Федорой, но это уязвляло только бабушку и всякий раз вызывало неприятные семейные сцены. Генерал и бабушка, вообще жившие дружно и согласно, сильно расходились во взгляде на воспитание детей. Бабушка потворствовала, отец взыскивал; бабушка нежила и кутала, отец порывался закалять их.

Спиридон Иванович никогда не задавался вопросом: умны ли живущие с ним дамы? В сущности, все женщины глупы и, вероятно, так и надо. Спиридон Иванович и не любил умных женщин, находя, что женщине вполне достаточно быть молодой, красивой и свежей. Пока она такова – она женщина; утратив свежесть, она становится ненужным хламом, который терпят, как терпят тараканов, клопов и прочие неприятности. Мимочка была свежа и красива; maman была тоже не совсем бесполезным хламом, так как хорошо хозяйничала и держала в руках прислугу. И Спиридон Иванович привык к своим дамам, был доволен ими, считал себя главой семьи и воображал, что они живут по его указаниям и не выходят из его воли. В вопросе о детях он впервые почувствовал себя в тенетах, сотканных этими дамами, и понял, что, как бы он ни желал поставить на своем, как бы ни считал себя правым, они победят его своей бабьей «звягой».

Если Спиридон Иванович встречал Федечку, обвязанного компрессами, фланельками, закутанного в фуфаечки, косыночки, бумазеечки, и безжалостно срывал с сына все это тряпье, он мог быть уверен в том, что через полчаса на мальчика наденут вдвое больше фуфаек и фланелек.

Если генерал обращался к сыну со строгим замечанием, бабушка багровела, начинала вздыхать и поглядывать на Федю с такой горечью, с таким состраданием, что ребенок ударялся в слезы… А бабушка говорила с негодованием:

– Можно ли так не щадить самолюбие ребенка!.. А я знаю случай, когда от такого обращения у одного мальчика сделалась падучая… Да это жестоко! Да это просто безумно!..

Спиридон Иванович хмурился и сурово говорил бабушке, что грешно портить детей бессмысленным баловством, что ребенок не игрушка и что, наконец, он желает видеть своего сына человеком, а не каким-нибудь ни на что не годным «неврастеником». Слово «неврастеник» пуще всего уязвляло бабушку, как намек на деликатное сложение Мимочки, которое она считала одною из ее прелестей, которым почти столько же гордилась, как и своей белой костью. И краснея, и волнуясь, и потрясая чепцом, бабушка начинала иносказательно говорить, что это удивительно, до чего военная служба делает и хороших людей грубыми и жестокими!.. Им все кажется, что они имеют дело с солдатами. Нежный ребенок – не солдат! И чем виновато дитя, если оно слабо и болезненно? Когда же у пожилых людей бывают крепкие дети? Надо помнить и то и то…

Федечка все время ревел во все горло, а Мимочка нетерпеливо укоряла его, говоря:

– Ну, что это за отвратительный мальчишка!.. Где ты научился так реветь?! Что это за манеры! Разве порядочные дети так ведут себя?.. Перестань, слышишь, перестань!.. Или я сейчас пошлю за доктором, чтоб он отрезал тебе голову… Нет, что это за мальчишка!..

Maman с горьким упреком качала ей головой. Федечка начинал реветь еще громче, и брыкаться, и топать ногами. Спиридон Иванович холодно говорил бабушке:

– Полюбуйтесь вашим любимцем!

А Мимочка затыкала себе уши и говорила:

– Assez, assez!.. Vous n’en finissez pas! Cela m’agace à la fin!..[111]

Или, взяв мальчика за плечи, она поворачивала его в сторону детской со словами:

– Ступай сейчас к няне и не смей реветь. И будешь без пирожного!..

Федечка с новым залпом рыданий и истерических криков бросался на шею бабушке, которая с расстроенным лицом и со слезами на глазах давала ему ложку бромистого кали, обнимала, целовала его и тихонько шептала на ухо, что даст ему и пирожного, и пастилы; а Спиридон Иванович и Мимочка пожимали плечами и говорили бабушке неприятные вещи.

Если, очень рассердившись за что-нибудь на сына, Спиридон Иванович ставил его в угол, то бабушка уходила к себе в комнату и через несколько минут возвращалась оттуда в шляпке и с саквояжем, подавала Мимочке связку ключей и объявляла зятю и дочери, что, чувствуя себя лишней в их доме, она переезжает к одной из сестер.

Бывало и так, что все трое: и бабушка, и Мимочка, и Федечка – пили бром и плакали, а Спиридон Иванович уходил к себе в кабинет, хлопнув дверью.

Чтоб положить конец этим неприятностям, Спиридон Иванович решил взять к сыну гувернера.

Едва он поднял этот вопрос, как оказалось, что и тут мнения расходятся: Спиридон Иванович желал взять немца, бабушка – англичанина, Мимочка – француза.

Бабушка от младых ногтей была англоманкой, писала по-английски правильнее, чем по-русски, мылась английским мылом, носила английские материи и читала только английские романы, любуясь благородными Фредами и Диками, которые, истомив и читателей, и своих верных Муад и Алис, приводят их, наконец, на триста девяносто девятой странице к счастливой развязке:

Вот что составляет настоящего инглишмена! Если б найти для Федечки такого, бабушка сию минуту с полным доверием передала бы ему своего дорогого внука.

Но Мимочка находила англичан грубыми и глупыми и понимала только французское. Спиридон Иванович и сам разделял ее пристрастие к французскому. В кабинете его красовалась дорогая статуэтка, изображающая Наполеона I; альбом его был полон карточек императрицы Евгении, Жюдик, Тео, Югальд и других звезд «Аркадии». Он охотно читал на ночь Жипа, Дроза, Клярси и др., а еще охотнее – сборник пикантных французских анекдотов, подаренный ему племянником. Но, несмотря на свои французские симпатии, в воспитатели к сыну он положительно желал взять немца. Нельзя отнять у немцев того, что они честны, терпеливы, трудолюбивы и добросовестны, а все это – высокие качества, которые генералу приятно было бы видеть в своем сыне и наследнике. Что ни говорите – дельная нация, серьезная нация!..

Судьба и m-lle Victoire пошли-таки против Спиридона Ивановича. Оказалось, что у m-lle Victoire есть два кузена. Один из них давно уже живет в Петербурге, с успехом учительствуя в двух институтах и двух женских гимназиях. Другой только два года тому назад приехал в Россию и прямо попал в аристократический дом графа Воробьева-Щеглова. Недавно его молодого воспитанника отдали в морской корпус, и в настоящую минуту monsieur Jules без места. Но понятно, с его способностями и с рекомендацией графа Воробьева ему не придется долго искать. А что это за голова! Что за умница! Так молод и уже так учен, un agrégé!.. Ему незачем бы и уезжать из Франции, если б он не скомпрометировал себя некоторыми знакомствами и дружескими связями… И, опуская глаза и понижая свой хриплый контральт до скромного шепота, Victoire называла Бланки, Жюля Валлеса… Но все делается к лучшему. Жюль путешествовал, побывал в Германии, в Швеции, теперь он изучает Россию; он даже учится по-русски… О, этот Жюль! Если б он захотел, он был бы замечательным политическим деятелем. Он прогремел бы на всю Францию, на всю Европу… Но он всему предпочел скромную карьеру ученого… Положим, он прогремит и тут… Его уже знают… Его уже заметили… Один профессор сказал о нем… А граф Воробьев говорит… Потом Victoire поднимала голову и, закатывая глаза, говорила дрожащим голосом:

– Мать его была святая женщина… Он обожал свою мать. А мать обожала его… О, это такое сердце!..

Федечка и Петечка, взявшись за ручки, кружились по комнате и пели:

Бабушка, сложив на животе руки, слушала их с улыбкой упоения, а Мимочка, небрежно развалившись в большом мягком, кресле, рассматривала брильянтовые кольца на своей холеной белой ручке, слушая рассказы Victoire, из уст которой междометия вылетали как ракеты. Можно было подумать, что она рассказывает самую волшебную из своих волшебных сказок. И maman, и Мимочка слушали ее без скуки, а за обедом вскользь говорили главе семейства:

– Надо бы все-таки посмотреть и этого гувернера. Посмотреть ведь ни к чему не обязывает. А раз что он прожил два года у Воробьевых…

В декабре monsieur Jules переехал в генеральский дом. Ему приготовили и очистили просторную, бывшую бабушкину, комнату, а бабушка перешла в проходную, подле детской. Федечка так волновался и капризничал в день приезда гувернера, что бабушка все утро кормила его пастилой и поила бромом, а Мимочка, катаясь, заехала в магазин и купила ему дорогие краски, органчик, волшебный фонарь и заводного велосипедиста.

С первого же обеда в генеральской семье Жюль произвел хорошее впечатление. Сначала было все решили держать себя с ним посуше, чтоб не подавать ему повода к фамильярности, к которой так склонны эти заезжие хамы. Спиридон Иванович сидел прямее и величественнее обыкновенного, не сопел и говорил тем отрывистым, небрежным и рассеянным тоном, который употреблял с подчиненными. Maman и Мимочка беседовали между собою о платьях Зины, о страданиях Анны Васильевны и о том, какие колеса красивее: красные или желтые?.. Но и смотря мимо гувернера, Мимочка замечала его и находила его некрасивым. Он казался слишком суровым и серьезным для своих лет, говорил сжато и без тени подобострастия; густые черные волосы торчали шапкой над его умным белым лбом; из-под черных бровей сверкали проницательные серые глаза; а рот у него был большой и слегка кривой. Он был высок и строен и в общем скорее красив, чем дурен, но Мимочке наружность его не понравилась, и, окинув беглым, равнодушным взглядом этого нанятого плебея, она не без разочарования опустила ложку в суп. Ей показалось, что он даже и не похож на француза.

Гувернер ел мало, держал себя просто и свободно, отвечая с вежливою готовностью на изредка бросаемые ему вопросы и наблюдая за поведением Федечки, который, ко всеобщему удивлению, не капризничал и веселыми глазами посматривал на своего нового воспитателя. За жарким разговор оживился и сделался общим. Maman, не выдержав, принялась расспрашивать гувернера о семье Воробьевых-Щегловых. Гувернер свободно отвечал на ее хитрые расспросы, ловко уклоняясь от нескромных сообщений, и говорил так умно, рассказывал так живо и забавно, что maman начала от души смеяться, забывая есть от любопытства. Мимочка тоже снисходительно улыбалась, блистая глазами и зубами, а Спиридон Иванович благосклонно поглядывал на юношу, думая: «Кажется, и неглупый малый и хорошей души человек». Когда встали из-за стола, Спиридон Иванович милостиво предложил Жюлю папиросу из своего портсигара и охотно послушал бы еще его рассказов, но, вспомнив вовремя, что гувернер может, пожалуй, и зазнаться от такого любезного приема, крякнул, подтянулся и, приняв свой самый озабоченный и деловой вид, ушел спать к себе в кабинет.

A monsieur Jules удалился с Федей в свою новую комнату. Бабушка ходила по коридору на цыпочках, замедляя шаги у притворенной двери и подслушивала. Сначала monsieur Jules что-то рассказывал, потом Федечка отвечал на его расспросы, потом они пели песни, хохотали и боролись, потом Федечка читал, потом они что-то бросали, чем-то стучали и к вечернему чаю вышли вместе дружные, веселые и довольные.

Прошла неделя, и влияние Жюля на Федечку сказалось резко и заметно. Мальчик совершенно утратил свой вид маленькой Федоры, перенял походку и манеры гувернера, расшаркивался и кланялся по-новому, не давал целовать себя, яростно отбивался от бабушкиных компрессов, градусников и фланелек и пел басом:

A на восьмой день он вошел рано утром в кабинет отца, не сморгнув прошел мимо медведя, влез на диван, потрогал висевшую над ним кривую турецкую саблю и стал просить, чтоб ему дали ружье, потому что он хочет учиться стрелять и сам убьет медведя.

Спиридон Иванович ласково потрепал сына по щеке и с чувством пожал руку Жюля. Он был доволен гувернером.

В сердце maman копошилось чувство ревности к человеку, отнявшему у нее дорогого внука и ломающего его на свой лад; она не раз порывалась критиковать его педагогические приемы, но должна была умолкнуть ввиду всеобщего сочувствия к Жюлю.

Гувернер пришелся к дому. С водворением его интимная жизнь генеральской семьи стала как-то ярче и живее; в доме чувствовалось теперь присутствие той жизни духа, которая была так слаба и в добродушном, но ленивом Спиридоне Ивановиче, и в безличной Мимочке, и в суетливой, ограниченной maman. Характер будничных обедов семьи совсем изменился. Прежде, бывало, Мимочка дремала или мечтала над своей тарелкой под водянистые разговоры maman с генералом, который приберегал все свое красноречие для служебных и товарищеских обедов; теперь генерал точно проснулся. Жюль умел разговорить его и заинтересовать беседой и спором. Спиридон Иванович был человек образованный, и не на шутку образованный; но все познания его дремали в его памяти, как дремлют собранные сокровища в полутемных залах музея, закрытого для публики. Теперь Спиридон Иванович отворял двери этого музея и с гордостью водил туда неожиданного посетителя.

И лакеи, подававшие блюда, видя оживление генерала и слыша неумолкающие речи, косились на гувернера, находя его обращение с господами слишком вольным. А дамы хоть и не принимали прямо участия в беседе, но не скучали. Мимочка поправляла браслеты на своих хорошеньких ручках, любуясь их белизной и нежностью, a maman вылавливала для ораторов раковые шейки и спинки из любимого генералом биска, и обе женщины чувствовали себя женщинами и чувствовали, что они живут.

Гостям Жюль не показывался. При тетушках упорно молчал, чем, конечно, заслужил их неодобрение.

– Балуют они его, – заметила тетя Жюли, – потом захотят поставить его на место, и будет трудно.

– И что-то он такой нахмуренный, – подтвердила тетя Мари.

– Вообще, смахивает на коммунара, – заключила тетя Софи. – Я бы, по правде сказать, даже боялась держать такого в доме.

Спиридон Иванович искренно привязался к французу, да и было за что. До появления Жюля в доме царили женщины. Презрение, которое чувствовала Мимочка к своему блестящему заслуженному супругу, невольно сообщалось и прислуге, и детям. Теперь в лице гувернера, отнесшегося к нему с уважением и с симпатией, генерал нашел сильную поддержку. Федечка и Петечка примкнули к мужчинам, которые оказались в большинстве, и на баб последовал укорот.

Провозившись должное время с пациенткой, которую ему удалось-таки вернуть к жизни, доктор прописал рецепты, дал maman нужные инструкции и откланялся, обещая наведаться. Он был уже у двери, когда maman вернула его и заставила поклясться в том, что он не будет рассказывать в городе о случившемся.

Доктор поклялся и ушел. Мимочка, утомленная и потрясением, и ядом, и рвотой, и растираниями, тихо лежала, закрыв глаза; a maman, стоя подле нее, озабоченно поглядывала на свою любимицу, ломая голову над причинами, вызвавшими эту безумную выходку. Мимочка, ее счастливая, балованная Мимочка, которой, казалось, недоставало только птичьего молока, захотела лишить себя жизни! Ее ли не заворачивали в вату? Малейшие желания ее исполнялись с такой готовностью, с такой предупредительностью. И maman, и Спиридон Иванович наперерыв баловали и лелеяли свою птичку, и вот…

И maman глубоко вздыхала. Она любовалась бледным лицом с закрытыми глазами, с изящно отточенным носиком, с нежными взбитыми кудрями, и сердце ее сжималось жалостью. Умереть ей, такой молодой, такой хорошенькой захотелось умереть!..

Но вздыхать было некогда. Доктор поручил maman не давать ей спать еще в течение часа. Maman придумывала, о чем заговорить, когда Мимочка открыла глаза и заговорила сама. Она стала просить, чтоб ей дали яду, что она опять это сделает.

Но зачем, отчего?.. Оттого что она не может жить без него… Без кого, без него?.. Без Жюля.

Боже милостивый! У maman вторично подкосились руки и ноги. Возможно ли? Ее Мимочка, ее чистая голубка, честная, святая женщина, мать трех ангелов (бабушка была искренно убеждена в том, что ее внуки – ангелы, а не дети, как другие дети), – и эта прелестная женщина говорит, что не может жить без какого-то наемщика. Она клевещет на себя, она вне себя… Откуда у нее такой тон, такой взгляд, такие слова?.. Или этот подлец так извратил ее… Но как, когда?..

Maman перебирала истекшие дни, месяцы и годы… Жюль ушел от них, и вот уже два месяца, как он заменен рыжим мистером Мэдденом. Теперь maman припоминала, что все эти два месяца Мимочка была нездорова, грустна, рассеянна и раздражительна. Но могла ли maman подумать, что ее грусть имела что-нибудь общее с отсутствием этого мерзавца?.. Что же, собственно, побудило ее отравиться? И что у них было?..

Было то, что они были счастливы. Мимочка была так счастлива, так счастлива!.. И вдруг теперь порвать, забыть, пережить разлуку с ним… Она не в силах. Нет, нет! Она будет бороться и вернет его… Или вернет, или умрет… Что ей жизнь без него? Скука и мученье. Он – ее жизнь, он – ее все… Что maman так смотрит на нее? Она не сошла с ума… Она не заговаривается. Всякому хочется жить. И ей хочется жить, хочется, чтоб было чем помянуть молодость. За что, в самом деле, ее жизнь изуродовали?.. За что?!

И, зарывая бледное лицо в подушки, Мимочка повторяла: «Изуродовали, изуродовали…» – И все тело ее билось, колыхалось и дрожало под легким одеялом.

Пораженная maman стояла над ней, хрустя пальцами. Ей казалось, что дочь ее рехнулась. О, Спиридон Иванович! И можно же было взять в дом такую язву, такую гадину, как этот француз! Maman не виновата в том, что не предвидела возможности этого сближения. Она – порядочная женщина, с чистым воображением; но он-то, старый черт, он должен был знать, что неблагоразумно отправить молодую тридцатидвухлетнюю женщину в деревню и запереть ее там с курами, с коровами, собаками и с этим криворотым поджигателем. О, Спиридон Иванович!..

В то, что тут была любовь, maman, конечно, не верила, но она очень верила в то, что от скуки с женщиной все может случиться. Недаром гласит народная пословица: «С позевоты на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого…» А кто обрек бедную Мимочку на позевоту в деревне?.. И она влюбилась в гувернера. Но ведь не была же она его любовницей?.. У maman дрожали руки, что-то ударяло ей в голову, и она должна была расстегнуть верхние пуговицы своего платья из боязни, что ее задушит.

Отчего же он ушел? И в чем, собственно, горе Мимочки?

Он ушел потому, что он женится. Женится на русской девушке, с которой уедет за границу. Эта подлая Victoire сводила его с богатой русской девушкой, страшной дрянью и нигилисткой, у которой Victoire жила, как demoiselle de compagnie[114]. Он сам сказал все это Мимочке… И она думала, что будет в силах перенести это, но она не может, не может… Конечно, будь она умнее, она сумела бы найтись в этом положении… но она дура, дура!.. Ах, она несчастная!.. Дайте ей яду… Зачем ей не дали умереть? Кому она нужна?..

Maman давала ей не яду, а воды, капель, лекарства, оправляла подушки, гладила ее по голове, умоляя ее успокоиться. Но Мимочка снова ворочалась и продолжала возбужденно и громко говорить.

Все-таки она будет бороться… Она хочет счастья. Все другие счастливы. Жизнь так коротка. За что у нее отняли ее счастье?..

И она рыдала.

Ну, полно, полно, успокойся, дорогая! – нежно говорила maman, поглаживая ее похудевшую ручку. – Не говори теперь об этом. Когда поправишься и успокоишься, ты мне все расскажешь. А теперь поговорим о другом.

И, взглянув на часы, maman в тяжелом раздумье стала ходить взад и вперед по комнате. Что же это с ее Мимочкой, которая так отчаянно бьется под одеялом, которая чуть не лишила себя жизни. Что это: истерика, припадок помешательства, наваждение?

Так говорят и поступают только потерянные женщины, а Мимочку так заботливо воспитывали! Каково же теперь maman слышать из уст ее эти вопли!.. Maman и в театре-то всегда противны были разные Дидоны, Федры, Клеопатры, которые хрипят, корчатся, прыгают по сцене, как раненые пантеры, и, задыхаясь, говорят безумные монологи (и подумаешь, из-за чего?..). То ли дело хорошенькая ingénue с детским лепетом, с детской любовью в невинном сердце и невинном взоре. Это и мило, и трогательно и всегда может кончиться свадьбой. Maman любовалась и своей Мимочкой, как хорошенькой ingénue[115], и вдруг эта ingénue кричит, мечется и дрожит, как какая-нибудь, прости Господи, Дидона. Жить, жить хочу!.. О Господи! Да разве жизнь в том, чтоб связаться чуть не с лакеем. Мерзавец!.. Она-то, бедняжка, конечно, не виновата.

Мимочка никогда еще и ни в чем не бывала виноватой. В детстве, когда она плохо училась, в этом были виноваты ее учителя. Позже, когда она хворала, – виноваты были лечившие ее доктора; теперь во всем был виноват этот негодяй, анархист, затесавшийся в порядочный дом для того, чтоб внести в него позор и горе. Недаром maman всегда недолюбливала его. Она знает людей; у нее есть чутье. А Спиридон Иванович размяк от болтовни француза. Вот тебе и идеальный воспитатель!.. Застегнув ворот платья и помахав на себя платком, maman сурово спросила:

– И ты видишься и теперь с этим мерзавцем?..

Мимочка обиделась и отвернулась. Если maman так не любит его, то лучше им и не разговаривать. Нет, они не видятся. Перед его отъездом у них было объяснение и прощание. Ей было страшно тяжело и горько; но из любви к нему она решила покорно перенести этот удар и постараться сохранить хоть его дружбу. Может быть, потом он и вернулся бы к ней!.. Но когда он уехал, а Мимочка узнала, что свадьба назначена раньше, чем он сказал ей, и узнала, что они уезжают из России, она ужаснулась, не выдержала и написала ему. Он не ответил. Она стала писать ему каждый день, все не получая ответов. Потом она поехала к нему сама – и не застала его. Поехала в другой раз – и застала у него его невесту. Она сама слышала их голоса из-за двери и не посмела войти… Глупая! А надо было войти; надо было сделать сцену и выгнать эту нахалку… Зачем, зачем она не вошла?.. Теперь это непоправимо; теперь все кончено!.. Дайте ей яду!.. Кому она нужна?..

Maman подносила к бледным губам дочери рюмку с зловонной успокаивающей жидкостью. Мимочка проглатывала содержимое, делала горькую гримасу и, облизав губы, продолжала.

Самое лучшее теперь сказать все Спиридону Ивановичу и просить его о разводе. Он поможет ей, он научит ее, что ей делать и как удержать Жюля. Чего maman приходит в ужас? Развод так развод. Все нынче разводятся. Спиридон Иванович добр и опытен, и он любит ее. Он отдаст ей курское имение, и тогда она будет свободна и богата и может, наконец, выйти за того, кого любит… Как только он вернется, она все ему скажет. Ей, наконец, и надоело все молчать и лгать. Ведь и она – человек… За что ее жизнь изуродовали?.. Спиридон Иванович поймет и отнесется снисходительно… Он довольно пожил в свое время. За что это, в самом деле, мужчины живут и делают все, что хотят, а потом, когда уже им все равно, берут себе молодую жену, чтоб заедать ее век? Разве это справедливо? Да что она за раба ему? За что она отдала ему свою молодость, свои лучшие годы?.. Пять лет она была его верной женой!.. А теперь и она хочет жить; скоро она состарится, и тогда будет уже поздно… Придумав этот развод, она написала о нем Жюлю, прося его не уезжать за границу, не повидавшись с нею, но в ответ она получила дерзкое письмо от его невесты. Все еще дрожа, Мимочка приподнялась на подушке и, облокотившись на локоть, стала шарить в ящике ночного столика. Отыскав измятое и запачканное слезами письмо, она подала его maman и снова опустила голову на подушку.

A maman, надев на нос очки, принялась разбирать письмо, написанное вызывающим и насмешливым тоном.

В P. S. стояло, что если Мимочка не перестанет писать к Жюлю, то невеста его отправит все ее письма к Спиридону Ивановичу. Maman и рассердилась, и испугалась, а Мимочка продолжала рассказывать.

Когда она получила это письмо, то поняла, что дело ее проиграно. Ей было так больно, так больно, что он даже не пощадил ее и предал ее этой дряни. Она три часа ходила по набережной и, глядя на волны Невы, желала утопиться; и, если б это не было так трудно, она и утопилась бы. Потом она придумала, что легче отравиться, и взяла и отравилась… потому что жить ей больше незачем, незачем…

Maman сидела, низко уронив седую голову. На душе ее скребли кошки. Она припоминала теперь три лета, проведенные в деревне, и прогулки за васильками, и ужение рыбы… А она-то, старая дура, наслаждалась хорошим воздухом и радостями своих ангелов и не видела дальше своего носа! Положим, как было допустить мысль о возможности такой связи? И они обманывали ее, может быть, смеялись над ней, над ее недальновидностью!.. Сердце maman вспыхивало гневом, но при виде замученного, похудевшего лица дочери прилив жалости вытеснял досаду и гнев, и, смягчаясь, она говорила:

– Ну, что ж делать, душа моя!.. Он – жених другой, и с этим надо помириться… Он уедет, ты успокоишься, и все это забудется. Ты увидишь, как потом ты будешь рада, что удержалась от безумной выходки, и будешь благодарить меня за то, что я остановила тебя. Сказать Спиридону Ивановичу? Боже сохрани!.. Да это значило бы погубить и себя, и детей… Таких вещей не говорят мужу. Одним неосторожным словом ты можешь бесповоротно испортить себе жизнь, погубить и свое спокойствие, и счастие, и будущность детей. И с чего ты взяла, что он отдаст тебе курское имение?.. Голубчик мой, можно же так фантазировать!.. Никогда он не отдаст его… И детей не отдаст. Он их любит. И это большое счастие! Теперь их будущность обеспечена. Неужели же ты из-за каприза, ради черт знает чего и черт знает кого, разобьешь их будущность?.. А я вот что тебе скажу: где есть дети, там развод – преступление…

Мимочка уже не слушала ее и только безнадежно улыбалась кривой и горькой улыбкой, шепча бледными губами:

– Из-за каприза… из-за каприза… Слышите: из-за каприза!

А слезы ее лились по лицу и капали на вышитую батистовую наволочку.

Maman, еще раз взглянув на часы, позвонила Кате. Приказав ей прибрать немножко в комнате и ни на минуту не оставлять генеральшу одну, она вышла проведать детей и распорядиться по хозяйству.

Мимочка, устав от страданий, недвижно лежала в позе статуи отчаяния, а Катя, как призрак, тихо двигалась по комнате, неслышно передвигая стулья, вытирая пролитый кофе, убирая и перетирая рюмки и ложки, и в ее кошачьих движениях сказывалось неодобрение к поведению генеральши. Поглядывая на убитую горем Мимочку, Катя ощущала и некоторое удовольствие от сознания, что и Мимочку, несмотря на ее белизну и изнеженность, на ее французский язык, кружева и брильянты, бросают так же, как бросают ее, Катю.

И, подняв с полу два мокрых носовых платка, брошенные комочками подле кровати, и направляясь к зеркальному шкафу, чтобы достать чистых, Катя думала: «Ишь ревет-то, ревет!.. Поглядел бы криворотый!.. Стоит тоже очень убиваться из-за них, из-за путаников!.. Один бросил, другой подберет; на дармовое-то все они падки, лешие!.. А что она мне теперь этих самых платков понакидала – ума помраченье! Да будет тебе реветь-то, сударыня! Немного слезами возьмешь. А и то сказать: как и не реветь, как делать нечего. Утюг бы тебе в руки да щетку половую, небось не ревела бы! Наша сестра про себя молчи, да работай, да с ног сбивайся, на вас угождая… А господа чуть что – сейчас и «ах!», и «ох!», и подавай им доктора, да беги в аптеку!.. и на ногах не держатся, и не держатся, ну их к Богу!.. Пойдет теперь у нас эта канитель с лечениями да растираньями… С ног собьешься!.. Делать им нечего!.. И говорят еще: один Бог для всех!..»

Через три дня вернулся Спиридон Иванович. Доктор позволил Мимочке встать, так как она была здорова, только бледна и расстроена. Последнее очень смущало maman, и она уговорила дочь полежать еще несколько дней. Она боялась, что если Мимочка рано встанет, то от слабости впадет в истерику, а от истерики до признаний – один шаг… И, боясь скандала, сумятицы, сцен и ссор, maman убедила Мимочку полежать еще, пока она совсем не оправится.

Торопливо переодевшись с дороги, Спиридон Иванович поспешил в спальню расхворавшейся жены. Maman, предупредив доктора, сказала генералу, что у Мимочки воспаление брюшины. И на озабоченные расспросы Спиридона Ивановича она таинственно шептала:

– Опасности нет… Доктор сказал, что опасность миновала; но она еще так слаба, бедняжка!.. Главное, не волноваться, не утомлять ее разговорами. Он сказал: полное, полное спокойствие…

И Спиридон Иванович, осторожно ступая на цыпочках, оправлял одеяло, курил уксусом, подавал жене белье, наливал ей воды. Но что бы он ни делал, все было не то, не так и нехорошо! И maman и Катя, наперерыв ухаживавшие за своей дорогой больной, поглядывали на генерала с таким выражением, которое яснее всяких слов говорило: «Ну чего ты тут вертишься, чего расспрашиваешь?.. С твоей ли шкурой носорога понять все тонкости дамской нервной болезни?.. Уходи-ка подобру-поздорову»…

И Спиридон Иванович, который не сробел бы ни перед турецкой, ни перед немецкой армиями, как всегда, пасовал перед этими тремя женщинами, перед их нервами, их могуществом и их тайнами! И неловко толкнув стол, расплескав питье, задев стулом ковер, он виновато прикладывался к бескровной ручке больной супруги и выходил из комнаты с видом недоумевающего петуха.

Когда приехала тетя Мари, ей тоже сказали: воспаление брюшины.

– Скажите!.. А мы ничего и не знаем. Не стыдно вам это? И что это вы позвали этого старого идиота! Ведь он из ума выжил! Позовите вы Баланина… Я напишу Баланину… Я пришлю вам Баланина…

Потом приехала тетя Софи.

– Воспаление брюшины! Скажите!.. А мы ничего и не знаем. Ведь это опасно!.. Ты не пугайся. У меня это было. Меня Лёвенсон спас… Тоже был упадок сил ужасный. И давно она лежит?.. Что вы не позовете Лёвенсона?.. Тебе лежать, лежать надо и не разговаривать. Меня пиявки спасли… Я уважаю старомодные средства… Тебе ставили?.. Какое хорошенькое кружево! Где это ты брала?.. И почем?.. Только не разговаривай, ради бога, не разговаривай!.. Прелестный рисунок!..Так позовите же вы Лёвенсона!.. Я вам пришлю Лёвенсона.

Тетя Жюли приехала последняя. Она говорила о платьях Зины, о страданиях Анны Васильевны, о благосклонности начальства к Вове; но, говоря все это, она так зорко вглядывалась в maman и в Мимочку, что обе чувствовали себя не по себе. И когда maman вышла в переднюю проводить сестру, она не выдержала и заплакала. Тетя Жюли молча повесила сама свою ротонду на вешалку и, взяв maman за талию, привела ее в ее комнату. Здесь maman окончательно расплакалась и без утайки рассказала тете Жюли всю правду. Тетя Жюли и успокоила, и утешила ее. Она сказала, что у каждого бывают в жизни испытания, но что все делается к лучшему… Конечно, все это очень, очень грустно, очень досадно… Но что ж делать? Мимочка не ребенок и сама ответственна за свои поступки… В ее годы такие passionnettes[116] приходят, как поветрие… И много ли таких женщин, как maman, как тетя Жюли?.. Как посмотришь кругом, чего-чего ни творится на белом свете!.. Вон madame Раль отдала дочь замуж, сделала приданое, приличное приданое, а четыре тысячи отложила на развод… И сколько девушек теперь выходят так сначала начерно, а потом уж, оглядевшись и ознакомившись с жизнью, устраиваются набело, сознательнее и основательнее. Конечно, тетя Жюли не сочувствует этому… Да и в Мимочкином случае об этом не может быть и речи! К счастью, женитьба того, как его… все кончает и развязывает. Но непременно надо добыть у него письма Мимочки, чтоб у него не сохранилось ничего, компрометирующего ее… А раз эти письма будут у maman в руках, на это дело можно поставить крест… Все это так скоро забудется!.. Ну а Мимочку придется полечить. Она теперь больна и ненормальна (никогда здоровый человек не помыслит о самоубийстве!) – и ее надо лечить… Она всегда была малокровной и истеричной, а на этой почве легко может разыграться и настоящее помешательство. Эта нервозность – бич современного человечества! Ну, да Бог милостив!.. Можно и должно укрепить ее теперь нравственно и физически… Гимнастика, религия, может быть, электричество… Бог не без милости, и все делается к лучшему.

Потом приехала Зина, потом жена Вовы. За два дня родственных посещений Мимочка так устала и раздражилась, что совсем потемнела и похудела и чувствовала сильную головную боль. Maman решила никого не принимать. Тогда все тетушки обиделись.

– Как это странно, – сказала тетя Мари, – то у нас обижаются за недостаток внимания, то вдруг такие выходки. Просто не знаешь, как себя держать с ними.

– Нет, я-то вчера, – подтвердила тетя Софи, – протащилась с Острова такую даль по дурной погоде, по дурной дороге… Меня укачало, лошади устали, кучер замерз… Ну, думаю, отдохну и согреюсь у Annette… Et je trouve visage de bois[117].

Тетя Жюли молчала, но молчание ее говорило так много, что обе тетушки разом сказали: «Il у a du louche!»[118] – и приготовились слушать.

А Мимочка все горевала и горевала… Лежа целыми днями в постели, она то глядела в потолок, то на медальон с карточкой Жюля. И, глядя в потолок, она каялась в том, что проболталась в минуту физического расстройства и наговорила maman столько лишнего. Отродясь у нее не бывало никаких confidentes; никогда она не стесняла себя неуместной откровенностью и вдруг теперь так проболталась! И досадно, и непоправимо!.. Зато, с другой стороны, она чувствовала, что maman стала ей теперь ближе, как единственный человек, с которым можно было говорить о нем.

Открыв медальон и осторожно оглядевшись по сторонам, Мимочка долго-долго глядела на дорогие черты, потом, заливаясь слезами, ложилась на правый бок и говорила: «Подлец, подлец, подлец!..» Смочив слезами носовой платок, она бросала его на кровать, снова приподнималась и снова открывала медальон и смотрела на дорогие черты. Затем, заливаясь слезами, ложилась на левый бок и говорила: «Радость моя, жизнь моя, где он, что он?..»

Maman была убеждена в том, что Мимочкина passionnette – просто блажь, пришедшая от скуки, от деревенского безделья; что с отъездом француза все это пройдет и позабудется. И, невзирая на наставления тети Жюли, советовавшей ей оставить Мимочку в покое, ей ужасно хотелось заставить дочь смотреть на вещи ее глазами.

– Ты просто начиталась романов, – говорила она, сидя у кровати Мимочки уже с крючком и вязаньем. – Ты начиталась романов и вообразила себе все это. А жизнь, душа моя, не роман, далеко не роман. И что может быть хорошо в романах – совсем не годится в жизни… И знаешь, я должна сказать, что все это даже так не похоже на тебя… Я просто не узнаю тебя, совсем, совсем не узнаю…

Еще бы! Да maman никогда и не знала ее. И что она в этом понимает! Она никогда не любила и не знает, как любят. А Мимочка знает, и знает, какое это счастье и какое страдание!.. О, какое страдание!.. А за что?.. За то, что ей захотелось счастья… Все другие счастливы; а она всю свою жизнь была такой жалкой, такой несчастной!.. Они сами изуродовали ее жизнь…

Кто это они?..

Да они же: maman и тетки. Разве не они уговорили ее выйти замуж за Спиридона Ивановича? Разве она хотела этого? Может быть, инстинкт предостерегал ее… а они толкали ее на этот безумный шаг, и она им верила.

– Слышите: безумный шаг! Выйти замуж за человека обеспеченного, заслуженного, доброго, честного! Ты просто не знаешь, что ты говоришь. Что же, лучше было запутаться в долгах, умереть с голоду?.. Мимочка не знает, каково было тогда maman!.. И что же: лучше было бы подурнеть, засохнуть, как Соня Полтавцева?..

– Конечно, и лучше и честнее…

– Какой ты вздор говоришь!.. Это вот, по-твоему, безумный шаг, а то, что теперь ты…

– Да, да, безумный, конечно, безумный. И все эти браки по рассудку – браки по безумию.

Мимочка была глупа и неопытна; дайте же ей теперь поправить ее ошибку! Теперь она знает людей и жизнь. И она хочет жить, хочет счастья и свободы: это такое законное желание. Она все скажет Спиридону Ивановичу, и они разведутся. Все нынче разводятся. И разведенных принимают в обществе: и Молотову, и Болотову… А Нетти-то, Нетти! Уж ее ли не громили на всех соборах! Et en effet!..[119] И что же? Женила теперь на себе мальчика и стала опять порядочной женщиной.

Maman сердилась, пожимала плечами и путала вязанье.

– А дети? – говорила она, выдергивая крючок и распуская спутанное.

– Дети?.. Не все ли им равно, где и с кем жить? Им будет кашка, будут игрушки; чего им еще?..

Мимочка подчинится решению Спиридона Ивановича. Вероятно, он возьмет себе мальчиков, а Адель отдаст ей. На что она ему? У него есть свои дочери. Мимочка из деликатности никогда не говорит об этом, но она отлично знает обо всем, что происходит у Анны Кондратьевны, потому что горничная Анны Кондратьевны – родная сестра Катина жениха… Мимочка знает, когда генерал там бывает, какие подарки делает детям. Maman так радовалась своему платью viel or[120], что он подарил ей в именины, а она и не подозревает, что он в тот же день подарил точно такое своей Анне Кондратьевне… От одного куска! Да Мимочка сама как-то ехала на Острова и видела его в Летнем саду с дочерьми; уж большие девчонки! Господи, да неужели же maman так наивна, что верит в это обилие комиссий и заседаний?.. Мимочка только не понимает, чего ради он прибегает к вранью – точно ей не все равно, где он и что он. Да чем дальше, тем лучше! Конечно. И какой он ей муж?.. Она его терпеть не могла. Муж для света!.. А она плюет и на этого мужа, и на этот поганый свет!..

Maman в ужасе и в волнении вскакивала, бросала вязанье и принималась бегать по комнате, бормоча: «Нет, Жюли права: она ненормальна… Слышите: “поганый свет”!..»

А Мимочка, бледная, с неровными красными пятнами на похудевших щеках, сидела на кровати, облокотившись локтем на подушку, в незастегнутой батистовой кофточке, украшенной складочками и валансьенами, и, теребя и комкая в руках мокрый батистовый платок с огромной меткой (над которой чуть не ослепла их protegée-белошвейка), кричала с волнением:

– Да, поганый, поганый!.. Разве это люди? Все лгут, все притворяются, все презирают друг друга… И их ей стыдиться?.. Да что она – хуже Марьи Петровны, хуже Марьи Львовны, может быть, хуже Нетти?.. Нет, нет, больше Мимочка так не может… За что ее жизнь изуродовали?!

Maman не могла слышать хладнокровно этого слова, и едва Мимочка произносила его, обе начинали сморкаться и всхлипывать, и maman говорила дрожащим голосом:

– Ты безжалостна. Вот когда твоя дочь вырастет, ты поймешь, как ты мне делаешь больно. Чем изуродовали?.. Кто изуродовал?.. Ты теперь не ценишь моих забот, потому что привыкла к ним, а вот когда меня не станет…

И maman всхлипывала еще жалостнее, а Мимочка начинала судорожно рыдать.

– И чего же я для тебя не сделала? – плакала maman. – Другая на твоем месте благодарила бы судьбу… Ты не знаешь ни нужды, ни забот… Видно, что ты настоящего горя не видала… Ведь нельзя же в самом деле делать все, что нам взбредет в голову; il у alle devoir; il у a Dieu, enfin[121]…

– Что мне это? Я хочу счастья!.. Ведь я молода… Я хочу свободы, развода…

– Ну на что тебе развод, когда тот тебя бросил? Ты сама говоришь: он – жених другой. Что ж ты мне-то все это упрекаешь? Ведь не я тебя бросила. Тот о тебе и не думает. Ты тут чуть не умерла, а он и не вспомнит. Разве так любят?.. А ты для него хочешь ломать свою жизнь и жизнь мужа и детей. Чем они-то виноваты, бедняжки?.. Пожалей же их… И потом ты говоришь: свобода. Да свобода – это гибель женщины. Что взяла Нетти своей свободой? Le mépris de tout le monde…[122] Ах, Мимочка, Мимочка! Ну, если ты не веришь мне, поговори с Жюли… C’est une femme de beaucoup d’esprit…

– Ни за что на свете… Если вы хоть слово им скажете, я сейчас же отравлюсь!.. Мне эти сплетницы – вот где!..

И Мимочка провела энергическим жестом по своему беленькому горлышку под самым подбородком.

– Ну, грешно тебе это! Они так любят тебя!.. И ведь я просто не знаю, что мне делать!.. Ты думаешь, мне легко видеть твои страдания?.. Ты думаешь, я не страдаю? Но этот развод, но то, чего ты хочешь, – дико и бессмысленно. И вспомни, что сказано в Евангелии: «Кто разведется!..» А потом, ведь нельзя же, душа моя, насильно женить на себе другого человека!..

– Отчего нельзя?.. Однако почти все это делают. И отчего же, когда вы хотели пристроить меня за генерала, – это не было невозможно!.. А теперь вы просто не хотите моего счастья. D’ailleurs, est-ce que je tiens à être sa femme légitime?.. Ce que je désire, c’est la fidélité de son coeur…[123]

– И для этого тебе нужно курское имение? Перестань, пожалуйста… Какой вздор ты говоришь!.. Потом тебе самой будет и смешно, и стыдно вспомнить обо всем этом. Поверь, что мы сами создаем себе эту любовь и все эти печали. On se monte et puis on se démonte[124]. Уж я не говорю о том, что он тебе совсем не пара, что он во всех отношениях ниже тебя. Un roturier…[125]

– Est-ce que l’amour raisonne?..[126] Это вы говорите вздор, а не я. Не могу я его забыть. И жить без него не могу. Для чего я тогда буду жить?.. Ну, для чего?..

– Как для чего?.. – Maman слегка запнулась, потому что, откровенно говоря, и сама не знала для чего. – Да для себя, для света, для семьи, для Бога, наконец… Молись лучше, душа моя, молись!.. Религия дает и силу и утешение. И поверь, что все эти волнения и увлечения – такой вздор в сравнении с честным именем…

– Может быть. Но, во-первых, я вовсе не честная…

– Как можно так говорить!.. Ты виновата, ты увлеклась, конечно.

– Ничего не увлеклась, а просто нечестная, как и все. И что его люблю, это еще во мне, может быть, самое честное. А вы думаете, его бы не было, так я сидела бы в терему и смотрела на Спиридона Ивановича? И вы думаете, ваш Спиридон Иванович научил бы меня хорошему?.. Право, вы точно Америку открыли теперь; неужели же вы думали, что я счастлива с таким мужем? Если человек молчит и не жалуется, это еще ничего не значит. И разве я забавляюсь, играю?.. Ведь я страдаю! И главное, если б эта дрянь была еще молода, будь она молоденькая девчонка, я бы сказала: «Ну, они все это делают; и, может быть, я тут ничего не потеряю». Но ведь она старая дева! Она почти моих лет!.. Она сто лет на курсах сидела! И разве она его любит, разве она его знает? Ей жениха, ей мужа нужно!.. А я не хочу, чтоб эта дрянь, эта змея, эта гадина, эта подлая тварь…

И из хорошенького нежного ротика взволнованной Мимочки полились бурным каскадом самые грубые бранные слова, площадные слова, русские и французские.

Maman в отчаянии позвонила Кате и приказала заварить валерианового чаю.

В конце концов maman сдалась на просьбы дочери и пообещала ей, что сама съездит к Жюлю и переговорит с ним о разводе и о курском имении. Про себя maman решила, что и словом не заикнется об этом, а только добудет у него письма Мимочки и узнает, скоро ли он уезжает из России. Maman и сама истомилась, сама была в нервах и в страхе новых катастроф. Она боязливо поглядывала на Спиридона Ивановича и со слезами на глазах на несчастных детей.

Всю ночь перед свиданием с французом maman проворочалась с боку на бок, и невеселые мысли копошились в ее седой голове. Как всякая женщина, она сравнивала поведение Мимочки со своим собственным и осуждала дочь. Maman прожила жизнь безупречно. Она вышла замуж не по любви, не по нелюбви, а так, как все тогда выходили, чтоб не сидеть на шее у родителей. И хотя покойный Илья Николаевич не был совершенством, но они прожили жизнь дружно, гладко и весело. Набегали, конечно, изредка тучки, преимущественно из-за недостатка презренного металла. Живя одним жалованьем, трудно было сводить концы с концами; но все же они жили не хуже других, и в свое время у maman были туалеты не последние, и в свое время были у них и обеды, и журфиксы. Словом, пожили люди, попили, поели, повинтили, да еще взрастили и взлелеяли хорошенькую дочку. Maman была счастлива, и, оглядываясь на свою жизнь и молодость, на молодость своих сестер и подруг, она находила, что прежде жилось куда легче и веселее. Люди были проще и счастливее. А теперь, в какую семью ни загляни, – везде разлад, драма, страдание. Жены восстают на мужей, дети на отцов!.. Ни выдержки в людях, ни терпенья… И все больны, озлоблены, требовательны!.. Нет, прежде было куда лучше. Мужья были солиднее и заботливее, жены – терпеливее. Господи, да, может быть, покойный Илья Николаевич и изменял ей, почем она знает; но, выходя замуж, она раз навсегда сказала себе, что это не ее дело. Она была его женой, носила его имя, управляла его домом и была матерью его ребенка. У него были известные обязанности по отношению к ней и к дочери. Раз он заботился о них и проводил в семье положенное время, большего от него и не требовалось. Досуг его принадлежал ему, и он волен был распоряжаться им по своему усмотрению. А если находились скверные женщины, искавшие унижающих их ласк женатого человека, тем хуже для них! Она старалась сделать дом Ильи Николаевича приятным ему: стол, обстановка, круг знакомых – все в доме должно было ласкать его вкусы. Ради этого maman делала долги и запутывалась, но могла ли она не стараться прежде всего о поддержании своего семейного счастья? И Илья Николаевич ценил ее внимание и в свою очередь делал долги, не желая ни в чем отказать верной и преданной подруге жизни.

Да, они прожили жизнь гладко и счастливо. Maman была женщиной не без темперамента и с теплым сердцем, но у нее были правила, внушенные ей матерью. Благословляя ее на брак с Ильей Николаевичем, покойная маменька сказала ей: «Ну, Анюта, наконец ты нашла себе мужа; помни, что это не шутки! И если найдутся потом охотники волочиться за тобой, плюнь на их вранье! Вспомни только, что тебя не прятали. Семь лет тебя таскали всюду; кто хотел, мог взять. А теперь взяли – и шабаш!»

И maman сложила слова эти в сердце своем. Многие товарищи мужа испытывали твердость ее правил; правила были непоколебимы. Ее окружала молодежь и холостежь. В веселой полковой обстановке романы и связи зарождались и развивались с такой же неудержимой быстротой, с какой развиваются инфузории в стоячей воде. Скука и безделье порождали сходки, вечеринки и частые встречи, которые вели к фамильярности, порождающей связи, за которыми снова следовали скука и искание новых развлечений… И в этом «cercle vicieux»[127], который и составлял веселую полковую обстановку, maman не встречала ни «чувств глубоких и страстей», ни борьбы, ни жертв, ни страдания, и понемногу у нее сложилось убеждение, что романы, которые пишут писатели, – сами по себе, а жизненные романы – сами по себе. Та любовь, о которой поется в «Травиате»:

встречается только на сцене…

В театре maman и сама была не прочь пролить слезу, вызванную зрелищем страдания бедной Травиаты и жалостным аккомпанементом оркестра. Но доведись ей встретить эту самую Травиату на улице, понятно, maman отвернулась бы, говоря: «Какая гадина!» (Потому что у maman были правила, а у бедной Травиаты – какие у нее были правила?..)

«Жизнь груба и проста и не может дать того счастья, о котором грезит юная восторженная девушка, – думала maman. – Но порядочная женщина всегда может найти исход своему стремлению к поэзии, с одной стороны, в материнстве (разве не поэзия – общение с этими ангелами?), с другой стороны – в невинных развлечениях театром, литературой и т. п.».

Maman очень охотно ездила в театр, с тем чтобы в течение нескольких часов предаться иллюзии, помечтать и на несколько мгновений поверить в то, что эти сады, цветы, розы, горы, долины и озера, эти Ромео и Джульетты, их речи, чувства, песни – не ложь, а действительность. И чинно сидя в своей сорокарублевой ложе со сложенными на животе руками, maman любовалась картонными садами и замками… И слушая страстные монологи Гитри или сладкие каватины Фигнера, она размягчалась и, мечтательно улыбаясь, думала: «Меня-то уж не проведете, а для Мими, конечно, хотелось бы чего-нибудь поэтического…»

В такие минуты ей хотелось для Мимочки кавалергарда молодого, красивого и богатого, со взглядами и монологами Гитри, с манерами Фигнера. Это была бы поэзия! Это было бы счастье…

«И явись ведь этот кавалергард хоть сейчас, – думала maman под музыку, – хоть теперь, во время замужества Мимочки, в сущности, ведь было бы еще не поздно, прости Господи!.. Конечно, это была бы драма, это был бы, может быть, скандал; было бы пролито много слез, выпито много брому… Но ведь хорошо все то, что хорошо кончается; и если б это могло кончиться Мимочкиным благополучием…»

Занавес падал. Фигнеры, при громе рукоплесканий и неистовых взвизгиваниях гурий парадиза, подбирали свои венки и расточали благодарные улыбки. A maman, раскрасневшаяся от душной атмосферы театра, кутала перед зеркалом свою пылкую голову в теплые косынки и, надевая калоши, уже каялась в своих мечтах о кавалергарде.

И послал же ей Господь теперь наказание за эти грешные, неуместные мечты! Да пришел еще не кавалергард, пришло что-то ужасное, безобразное… Гувернер, учителишка… Создатель!..

Maman встала рано, встала с тяжестью во всех членах, с красными воспаленными глазами и головной болью от бессонной ночи.

Мимочка тоже не спала всю ночь, но она выглядела и свежее, и бодрее, чем все предыдущие дни. Жизнь возвращалась к ней вместе с надеждой узнать что-нибудь о нем, услышать о нем, может быть, увидеть его. И сердце ее билось живее, глаза смотрели нежно и весело. Она волновалась и торопила maman, которая пообещала ей прежде, чем ехать к «нему», отслужить еще панихиду на могиле Ксении, что на Смоленском кладбище. Это испытанное средство и всегда обеспечивает исполнение желания. Вова перед царскосельскими скачками всегда служит там панихиду. И как отслужит – возьмет приз; а позабудет или не соберется – смотришь, какая-нибудь неудача. Мать и дочь обнялись и поцеловались… И по уходе maman Мимочка велела Кате подать себе синий плюшевый капот и холодеющими руками стала причесываться и одеваться.

Стояла Масленица. Вейки[129] весело позванивали, скользя и ныряя по ухабам. Вдоль тротуара длинной вереницей тянулись деревянные санки, накрытые ковриками из пестрых лоскутков. Финны с тупыми угрюмыми физиономиями стояли и похаживали около своих санок. Один из них, с трубкой в зубах, предложил было maman подвезти ее. Но maman метнула на него уничтожающий взгляд и принялась выбирать себе извозчика, за которым не послала заранее, чтобы дома не знали, куда она едет.

Maman боялась извозчиков и ездила с ними только в крайних случаях. Извозчик, на долю которого выпадала высокая честь везти maman, должен был быть не стариком и не мальчишкой, а в цвете лет, с окладистой бородой, сильными руками, благообразным лицом и, конечно, в чистом платье. Выискав такого, maman начинала недоверчиво лорнировать его, его лошадь и экипаж, потом спрашивала: не пьяница ли он и умеет ли править? Не пуглива ли его лошадь и не больны ли они оба?.. Если извозчик отвечал в успокоительном смысле и выслушивал ее с благодушным терпением, то maman приказывала ему отстегнуть полость, смахнуть снег, крепче держать лошадь и смотреть ей под ноги и осторожно садилась в сани, наградив возницу еще множеством наставлений и предостережений насчет конок, ухабов, раскатов и пр. Усевшись, maman тихонько крестилась под ротондой и, прошептав с верой: «Господи, в руце Твои предаю дух мой», начинала озабоченно поглядывать на уши лошади. И если лошадь мотала головой или спотыкалась или если другие экипажи подъезжали слишком близко, maman вскакивала, колотила своего избранника в спину и, багровея от гнева и испуга, кричала: «Стой, дурак!.. говорят тебе: стой, негодяй!..»

Бравый извозчик, почтённый на этот раз выбором осторожной генеральши, постегивал свою сытую лошадку, и санки лихо мчались по подмерзшему белому снегу. День был морозный и солнечный. Maman ехала вдоль Невы, окутанной чистой снежной пеленою, и любовалась голубою далью и туманными очертаниями противоположного берега, со сверкающим на солнце шпилем Петра и Павла. Мороз пощипывал щеки maman, познабливал ее руки и ноги. Она переехала Неву и проехала знакомые улицы Острова. Город становился тише и тише. Потянулись пустые, как бы вымершие улицы. Жизнь оставалась позади; впереди были могилы. Пахнуло близостью кладбища. Бабы и мальчишки с большими венками из сухих, грубо окрашенных бессмертников выбегали навстречу maman, молча помахивая перед ней своими мертвыми цветами. Вывески на домах становились разнообразнее. Трактиры и портерные чередовались с монументными мастерскими, в окнах которых виднелись тесно сдвинутые кресты, доколи, плиты и колонны из лабрадора, гранита, белого, серого и черного мрамора. Маленький белый ангел, холодный и чистый, с воздетыми к потолку глазами, благословлял через стекло двух зазевавшихся на него краснощеких уличных мальчишек, повязанных платками поверх бараньих шапок.

Тише и тише становится улица. Пустая конка без звонка прокатилась мимо maman. Бабы молча протягивают сухие венки; нищие молча протягивают руки… Maman приближается к месту вечного покоя. И невольно мысли ее витают около смерти. Хорошо, что она едет сюда только помолиться; а ведь не хватись они вовремя, опоздай доктор – и было бы что?.. А то, что maman шла бы здесь с креповым вуалем и заплаканным лицом за катафалком с гробом дочери… Ах, Мимочка, Мимочка! Бедное, неразумное дитя!.. И maman мерещился гроб, парчовый покров и цветы, цветы, – не сухие бессмертники, а живые, яркие, душистые и свежие цветы, на мгновение расцветающие и в мгновение увядающие… Maman со страхом отгоняла эти видения и в первый раз в жизни жалела о том, что мы так мало знаем о смерти, и о том, что нас ждет за ее порогом. В спорах с сестрами maman всегда твердо говорила, что она верит так, как нас учит Церковь; то есть: чаю воскресения мертвых!.. Сказано: чаю – и все тут; и больше maman и знать ничего не хочет, потому что не любит вольнодумства… Но хорошо было говорить это для прекращения спора. В сущности, maman очень смутно представляла себе чаемое ею воскресение мертвых и дорого дала бы теперь, чтоб знать об этом побольше.

Тетя Жюли говорила, что мы должны здесь, в скромной земной жизни, исполнить все свои обязанности и что сознание выполненного долга и есть рай, а упреки неспокойной совести и есть ад… Что все равно: какую бы религию ни исповедовать, но надо строго исполнять все предписания исповедуемой религии, так как это также одна из нравственных обязанностей человека. Но все это опять-таки не объясняло maman, что такое смерть и как произойдет это воскресение мертвых, которого она чает.

Тетя Мари увлекалась спиритизмом, читала Кардека, Nus, Caillié и Vahu, знала, где находятся души высшего порядка, где – души низшего. Последние свободно являлись на ее сеансы, которыми она заменила свои карточные вечера, стучали карандашами, звонили в колокольчики… Но, несмотря на такую легкость путей сообщения с другими мирами, тетя Мари по-прежнему боялась смерти, боялась заразных болезней и сквозного ветра… Что же касается maman, то она с полным отвращением относилась к этим кощунственным занятиям; и тетя Жюли тоже находила, что сеансы Мари с истощенными юношами-медиумами и скучающими старыми дамами сильно смахивали на лечебницу душевно больных.

Тетя Софи совсем ни во что не верила и находила, что не следует и касаться таких вопросов, чтоб не зашел ум за разум. И в конце концов, ведь все-таки никто ничего не знает. Maman находила, что она ближе всех к истине, и вслед за нею повторяла: «Нет, нам не дано, не дано!..» А вот и ворота.

– Стой, извозчик!

Перекрестясь, maman вошла на кладбище и пошла по мосткам, с наслаждением вдыхая чистый морозный воздух. Солнце торжественно сияло, воробьи весело чирикали, и хотя сучья берез одеты инеем, а земля покрыта толстым слоем снега, но что-то в торопливом и задорном щебетанье птиц, что-то в лучах солнца говорило уже о повороте на весну.

Три старушки богаделенки, в заплатанных линючих салопах и черных капорах, со сморщенными, как печеные яблоки, лицами, с красными веками и слезящимися глазами, сидели под навесом будочки, мигая и калякая. Две вороны скакали по снегу, посматривая по сторонам и друг на друга.

Maman попросила одну из старушек вызвать батюшку для панихиды на могиле Ксении, и, заранее вручив старушке возмездие за хлопоты, она стала уверенно пробираться по знакомой дорожке, между рядами могил. Тишина кладбища приятно действовала на нервы maman. Вот оно место вечного покоя, не нарушаемого ни печалью, ни воздыханием. Какая масса крестов, крестов, имен, трупов, скелетов!.. Все это были люди, которые жили, любили, грешили и плакали… Теперь они гниют, одинаково гниют и под мраморными плитами, огороженными чугунными решетками, и под деревянными крестами четвертого разряда, которые теснятся так же дружно и беспритязательно, как теснились в жизни успокоившиеся под ними. Равенство, которого требует природа, которое не признается и нарушается людьми, вступает здесь в свои права в торжественной тишине вечного покоя. Снежная пелена окутала могилы бедных и богатых, слабых и сильных одним общим саваном, а солнце одинаково ласково сияет на могилы праведных и неправедных.

Тихо и хорошо на кладбище. Снег хрустит под ногами maman. Кресты подернуты инеем; инеем же разубраны поникшие над ними ветви плакучих берез. Maman пробирается между рядами высоких памятников, лорнируя их, мысленно похваливая одни, критикуя другие.

«Какое безвкусие!.. И громоздко и неизящно!..» Maman разбирает пространную золоченую надпись: «Так и есть… Прах жены первой гильдии… Купечество! Cela se voit!..[130] А это недурно… И серый тон прекрасный!.. Чулкова!.. Ольга Сергеевна… Скольких-то лет она умерла?.. И младенец Виктор, царствие небесное!.. Как это мило, амурчик малюсенький!.. И сложенные ручки… Упокой его, Господи!..» И maman набожно крестилась. «Но охота была Чулковым ложиться в такой трущобе! Сюда и помянуть-то никто не приедет… Нет, уж если, Боже сохрани, умрет Спиридон Иванович, или сама maman, или кто из деток, – они все лягут в Невской лавре, чтоб быть поближе к центру. Как можно забираться к черту на кулички!..»

И maman мысленно воздвигала грациозную часовенку, просторную, светлую; в ней роскошные мраморные кресты, иконы Спиридония, Анны, Марии Магдалины. Тексты из Евангелия, высеченные на мраморе… Грядки: pensées и резеда, pensées и резеда… Заказать художнику портрет Мимочки с ее карточки Пазетти в бальном платье… Или с карточки Левицкого в бархатном платье… Можно нарисовать ее в виде ангела или Марии Магдалины… И к портрету попросить написать стихи… что-нибудь коротенькое и трогательное… Венки фарфоровые от Цвернера… Розы и белая сирень… Венок из незабудок… А на полу клееночка… Ах, какую клееночку maman видела на прошлой неделе! Не клеенка, а мрамор (и не спросила цены)…

Будь у maman время, она бы и сама сочинила стихи. Это вовсе не так трудно; надо только время; а у maman и так голова кругом идет от хлопот и забот. Потом maman решила, что виденная ею клееночка так хороша, что нечего ждать их смерти, а купить ее теперь же для детской и для Мимочкиной уборной.

В таких мечтах и размышлениях maman незаметно дошла до скромного домика из серого известкового камня с двумя оконцами и железной дверью, над которой краткая надпись гласит: «Раба Божия Ксения».

Внутри домика лежит простая могильная плита, накрытая парчовой пеленой, на которой сложены венки, цветы, иконы и работы верующих и молящихся. Подле свечного ящика лежат брошюры с жизнеописанием юродивой, жившей в Петербурге в царствование Елизаветы Петровны и умершей в конце прошлого столетия.

О девической жизни Ксении не сохранилось рассказов. Она полюбила придворного певчего, стала его женой и была счастлива, но недолго. На двадцать шестом году она овдовела. Смерть любимого мужа сильно потрясла ее. Когда покойника повезли на кладбище, Ксения надела его платье и уже не снимала его, пока оно на ней не истлело. Схоронив мужа, она приступила к распоряжению своим наследством: дом свой подарила одной знакомой, все свои вещи раздала, деньги отнесла в церковь и вышла на улицу без копейки в кармане и без заботы о будущем. Так прожила она сорок лет на Петербургской стороне, без постоянного пристанища. Она была кротка и добра и пользовалась большим уважением среди тамошних обывателей, из которых каждый охотно звал ее к себе, поил и кормил. Зимой, в жестокие морозы, она расхаживала по улицам и по рыночной площади (где она была особенно популярна и почитаема) в легоньком изорванном балахоне и дырявых башмаках на босых ногах, распухших от холода. По ночам она часто уходила в поле и молилась там по нескольку часов, кланяясь на все четыре стороны.

Рабочие, строившие каменную церковь на Смоленском кладбище, заметили, приходя утром на работу, что кто-то приносит за ночь кирпичи на стены церкви; стали следить и увидели Ксению, таскавшую на плечах кирпичи всю ночь, пока не занялась заря…

Когда она умерла, ее схоронили в землю и накрыли каменной плитой. Но память о ней жива до сегодня, и железная дверь домика рабы Божией Ксении поминутно отворяется, впуская новых и новых посетителей, и любопытных, и верующих, а больше всего горюющих и страдающих.

Крестясь, и maman вошла в тесную горенку юродивой. Серые нищенки, бродившие в разных концах по кладбищу, завидя издали полную элегантную фигуру в меху и бархате, закопошились, как могильные черви, и сползлись к часовенке, кланяясь, протягивая руки и ежась под неодобрительными взглядами угрюмого красноносого сторожа.

Maman купила свечку и поручила сторожу раздать сдачу нищим. Она не читала жизнеописания Ксении и не интересовалась им. Когда как-то у нее заболел зуб и Катя сказала ей: «А вот на Моховой один заговорщик есть… парикмахер; няне за рубль так заговорил, как рукой сняло!» – maman сейчас же поехала к заговорщику. Она верила в симпатические средства и не пренебрегала ими. Панихида на могиле Ксении казалась ей тоже симпатическим средством, необъяснимым, может быть, но верным и испытанным.

Maman уже молилась раз здесь, перед их поездкой на Кавказ… И Мимочка тогда выздоровела!.. И теперь, поставив свою свечку, maman подошла поближе к иконам и стала молиться… Вслед за нею в часовенку вошла пожилая мещанка в черном платке, с добрым и глупым лицом. Глубоко вздыхая и шепча молитвы, она положила несколько земных поклонов, потом купила свечку, купила «житие» и собственноручно оделила грошиками всю убогую и серую нищую братию, столпившуюся за дверью. Пришли еще две хорошенькие барышни в плюшевых кофточках и оренбургских вуалях. Одна из них была грустна и расстроена; войдя, она сейчас же опустилась на колени перед могильной плитой и, подняв вуальку, стала отирать платком свое бледное замученное лицо, по которому тихо струились обильные крупные слезы. Спутница ее смотрела спокойнее и жизнерадостнее и, крестясь, положила зеленый венок на могилу юродивой.

Красноносый сторож посторонился, пропуская батюшку и рыжего псаломщика с узелком под мышкой. Maman, подозрительно и воинственно поглядывая на остальную публику, поспешила заявить батюшке, что это она посылала за ним и что она желает панихиды по рабе Божией Ксении. Батюшка облачился и откашлялся. «Благословен Бог наш…»

Все собравшиеся в часовне усердно молились.

«За что мне разбили сердце?» – думала молоденькая женщина в плюшевой кофточке, которая была уже матерью одного ребенка, а, ожидая второго, внезапно и случайно узнала о сразившей ее измене любимого мужа, в которого она так верила!..

– Ох, грехи, грехи! – шептала мещанка, над сыном которой назавтра назначен был суд по обвинению его в поджоге.

«Сделай, чтоб он меня полюбил!» – мечтала девушка, положившая на могилу венок.

– Господи помилуй! – вздыхала maman, с грустью вспоминая о дочери и о ее попытке самоубийства…

А за дверью звонко и радостно чирикали воробьи, перепархивая веселой стаей с места на место. Где-то близко стучал заступом могильщик, приготовляющий свежую могилу, пролетая над которой резко и протяжно каркала ворона.

Собравшиеся в часовенке усердно молились. Батюшка, помахивая кадильницей, подтягивал дрожащим тенорком рыжему псаломщику, который, скрестив на груди руки и зажмуривая глаза от ярких косых лучей солнца, пробивающихся в оконце, пел громкой и гнусливой скороговоркой: «Бога человеку невозможно видети…»

Волны ладана вились над кадильницей, разливаясь по уютной горенке. И, казалось, среди них вставал бледный дух усопшей, спеша на помощь призывающим ее.

«Отчего мы плачем? Отчего нам так больно? – говорили ей их слезы. – Жизнь ли полна зол и горя, или мы только не умеем избежать страданий, оградить себя от боли?»

«Тяжело нам, тяжело!» – говорили ей их вздохи.

«Помоги же нам, ты, презревшая земное и спасенная страданием! – говорили ей их преклоненные колени. – Помоги, научи нас, поддержи!..»

«Плачьте, плачьте!» – отвечали волны ладана, поднимаясь над могильной плитой.

«Плачьте горячее и искреннее, от полноты сокрушенного сердца! Плач ваш приведет вас к Богу и обратится в радость. В любви к Богу, как капля в необъятном океане, исчезает и теряется всякое страдание…

Плачьте, плачьте!.. Вас гнетут оковы лжи, себялюбия, вражды и насилия… Сбросьте их! Порвите тягостные, унижающие вас цепи!.. И свободный и чистый, как волна фимиама, дух ваш будет возноситься к Богу.

В сердце каждого из вас тлеет благовонный уголек, таится искра Божия. Берегите ее, не дайте ей угаснуть; она – ваше драгоценнейшее достояние. Дайте же ей разгореться ярким чистым пламенем, которое согреет и ваше сердце, и сердца других людей!

Плачьте, плачьте, бедные слепорожденные, расслабленные, изуродованные грехом и ложью, как проказою!

Плачьте и идите к Нему за исцелением. Он хочет, чтобы вы очистились! Больно вам. Не бойтесь! Это рука Божия коснулась вас!.. Радуйтесь же, плачущие; вы утешитесь! Рука Божия коснулась вас. Не противьтесь ей, благословите ее, предайтесь ей кротко и послушно, и она приведет вас исцеленными, живыми и свободными к радостному пристанищу, к вечному блаженству у источника света и истины… Он есть путь и истина и жизнь!.. Придите же к Нему, вы, труждающиеся и обремененные, и Он успокоит вас!..»

Когда волны ладана рассеялись и псаломщик и батюшка нестройными дребезжащими голосами пропели «вечную память», maman поднялась с колен, с уверенностью в том, что теперь все кончится хорошо, и, вынув из перчатки сложенную бумажку, она с благодарностью вручила ее батюшке за требу.

С кладбища maman приказала своему извозчику везти себя на угол Гороховой и Морской, где в скромных меблированных комнатах помещался Жюль. Хорошие мысли всегда приходят на молитве, и maman решила непременно этим постом говеть и убедить говеть и Мимочку, которая уже несколько лет не исполняла этой христианской обязанности. Выезды в церковь, необходимость одеваться, двигаться понемногу вызовут Мимочку из ее апатии; а там, Бог даст, причастившись, она и вернется к жизни и к прежнему довольству жизнью.

Наверху крутой и темной лестницы, по которой maman взбиралась с ужасом, заткнув нос надушенным платком, она столкнулась с коридорной девчонкой Аришкой, спускавшейся с судками в кухмистерскую.

– Здесь, здесь, пожалуйте! – залепетала лохматая Аришка на расспросы о французе. – Да что это вы, барыня, по черной лестнице идете? У нас паратная… Прямо с улицы, паратная с швейцаром. Вон вы как устали… А у нас паратная…

Аришка, гремя судками, бросилась наверх доложить Жюлю о гостье, a maman, не в силах двигаться дальше, присела на подоконник, чтоб отдышаться и отдохнуть от восхождения на высокую лестницу.

Жюль был дома, и у него была его невеста, когда Аришка влетела к нему с докладом о гостье.

Ольга сидела на диване с новой книжкой французского журнала, которую она разрезала черепаховой стрелой, вынутой ею из собственной косы.

Пока maman, пыхтя и отдуваясь, сидит на подоконнике, читая про себя Богородицу и проклиная француза, я успею сказать несколько слов о невесте Жюля.

Ольга – петербургская девушка. И наружность, и склад ума, и вкус у нее – петербургские. Когда холодным сереньким днем она идет по Английской набережной и фигура ее отчетливо рисуется на фоне серого камня и серого неба, она составляет неотъемлемую принадлежность этого холодного серого пейзажа.

Среднего роста, пропорционально сложенная, одетая в простое суконное платье, под которым шуршит шелковая юбка, она идет самоуверенной, твердой походкой, глядя прямо перед собой, а взгляд ее серых глаз холоден, как невская волна, и тверд, как гранит ее набережной.

Как и Мимочка, Ольга принадлежала к среднему кругу петербургского общества, к людям с большими деньгами и немалыми претензиями, к людям, входящим в соприкосновение и со «сливками», и с мелкой сошкой, охотно льнущим к первым и пренебрегающим вторыми. Но Ольга нимало не похожа на Мимочку. Та пассивна, безлична, беспомощна, Ольга смела и самонадеянна.

Мимочка не может жить без шелковых чулок, кружевных юбок, атласных корсетов и пр.; но что такое деньги, она знает не больше, чем пушкинская Русалочка; охотно отдает бедным свои старые вещи и готова подписать какую угодно деловую бумагу, только бы ее не заставляли читать или слушать того, что в ней написано.

Ольга скупа и расчетлива; она одевается по моде, но торгуется с портнихой из-за копейки, не подает нищим, чтоб не поощрять тунеядства, и не помогает бедным, так как, по ее мнению, эта обязанность лежит не на частных лицах, а на обществе и государстве. Ольга верит в то, что изменение внешних условий жизни даст благо человечеству, и мечтает о переустройстве общества.

Мимочке, для того, чтоб быть в духе, достаточно быть хорошо и к лицу одетой; для того, чтоб быть веселой, достаточно выслушать несколько пошлых комплиментов; для того, чтоб быть счастливой, достаточно ласки, взгляда, улыбки ее фаворита…

Ольга всегда невесела, недовольна и несчастлива. Отец Ольги – богатый петербургский делец. Мать ее, забитая болезненная женщина, умерла в чахотке, когда Ольге было еще пятнадцать лет и ей оставалось два года до окончания курса в гимназии. И при жизни матери, и после ее смерти отец давал балы, делал обеды, на которых собиралось смешанное, мало знакомое между собой общество, значительную часть которого составляли евреи, армяне, греки и другие иностранцы, временно проживающие в Петербурге. Мать Ольги тяготилась этими приемами, и сама никуда не выезжала, сказываясь больною. Она гораздо охотнее сидела дома с дочерью, которую обожала, и несколькими приятельницами, которые называли ее страдалицей и святой женщиной.

Когда мать умерла, в дом взяли для Ольги тетю Асю, которая, впрочем, оказалась годной только для разливания чая. Она появлялась вместе с самоваром и вместе с самоваром исчезала. Братья Ольги, красивые веселые юноши, воспитанники кавалерийского училища, избрали ее мишенью для своих шуток и острот. Тетя Ася боялась их и, озабоченно переполоскав свои чашки и стаканы и приведя их в порядок, спешила ускользнуть в свою далекую комнатку, где в кислой и затхлой атмосфере, присущей комнате старой девы, ждала и радостно встречала ее лохматая, старая и верная Амишка.

После смерти матери в дом нахлынули новые знакомства, и интимная жизнь семьи совсем изменилась. На красивых и богатых, притом праздных и бесхарактерных юношей, как шакалы на запах добычи, стеклись дамы, исполненные материнских и дружеских чувств. Все они, чтобы лучше утвердиться в доме, ухаживали за молоденькой Ольгой, льстили ей и превозносили ее ум и красоту.

Огромное врожденное самолюбие девушки пожирало лесть и похвалы, как пламя пожирает подбрасываемый хворост… Она принимала эту лесть как законную дань своим преимуществам и привыкла относиться ко всем окружающим пренебрежительно и с сознанием своего превосходства.

Приятельницы матери пожимали плечами на новые знакомства семьи и понемножку совсем отошли. А новые знакомые, не скорбя об их исчезновении, составили свой веселый кружок, в котором не последнюю роль играла Нетти Полтавцева, вернувшаяся из-за границы после многих жизненных неудач. Она принимала теперь живое участие в младшем брате Ольги, интересовалась его экзаменами, его здоровьем, его карьерой. Наняв квартирку в их доме, она познакомилась с Ларисой Михайловной, близкой с отцом Ольги, через нее сошлась и с Ольгой и стала ежедневно бывать у них. А по вечерам молодой человек провожал ее в ее одинокую скромную квартиру, и здесь, отдаваясь настоящему, они забывали о ее прошедшем и о его будущем. Средний брат пользовался расположением актрисы-любительницы, которая, заметив дарования в молодом человеке, не давала им заглохнуть. Вдвоем они беспрерывно устраивали любительские спектакли, которые, впрочем, развлекали и сближали и остальных членов кружка. Около старшего был целый рой дам и девиц, страдающих, надеющихся и волнующихся. Но первенствовала между ними пожилая дама, бывшая сначала женой английского аристократа, потом малороссийского помещика. В бытность свою в Англии дама научилась пить горькую и научила теперь тому же своего красивого юного друга, который, утверждаясь в пороке, утрачивал красоту, но продолжал волновать дам и девиц, страдающих и надеющихся.

Лариса Михайловна не пила, но с жадностью акулы тянула деньги со своего покровителя. Она была добродушна, глуповата и ленива и, кроме брильянтов, туалетов и еды, ничем не интересовалась. За ней был ее муж, управляющий домом Ольги и ее братьев, настолько же потертый и бледный, насколько жена его была яркой и эффектной.

Эта пара составляла центр, около которого группировалась остальная компания. Товарищи братьев охотно шли в дом, где шампанское лилось рекою, где никто и ничем не стеснялся и веселился, как умел. За Ольгой многие ухаживали, чтя в ней и богатую невесту, и красивую девушку; но до окончания курса в гимназии она сторонилась от общего веселья и, запершись у себя в комнате, зубрила уроки. Из отдаленных комнат до нее доносился веселый хохот Нетти, возгласы и споры винтящих, звуки скрипки, рояля, пьяный голос старшего брата, который пел:

А Ольга ходила взад и вперед по своей комнате, читая: «В первый раз таблица логарифмов была вычислена шотландским ученым Непером, который за основание принял иррациональное число…»

пел брат громче и громче… А Ольга с досадой захлопывала дверь и возвращалась к логарифмам.

Окончив курс с золотой медалью, она решила тоже веселиться. Все было к ее услугам. Потекли танцевальные вечера, любительские спектакли, столоверчение, визиты, театры, пикники, цыгане…

Отец был занят делами, но никто, кроме мужа Ларисы Михайловны, не знал, в чем заключались эти дела. Молодые люди ездили по утрам в полк, но служба была для них предметом подсмеиванья и подшучиванья. Слова: «Не хочешь трудиться, так и не ешь» – показались бы им просто дерзостью, если б они их услыхали. Смысл для них имели только оклады и карьера. Юноши высоко чтили и то и другое. Они знали, что для карьеры нужны знакомства, стало быть – деньги. Деньги есть – приложится в свое время и все остальное! Но все это еще успеется… Весна жизни должна быть посвящена наслаждениям, лето и осень – честолюбию. Учиться чему-нибудь никому из них не приходило и в голову. К чему?.. Единственной наукой, достойной их внимания, была «наука страсти нежной, которую воспел Назон…». Дамы их кружка посвящали свое время и свои силы служению той же науке, а в свободные минуты обдумывали вопрос: где бы и как бы добыть денег на туалеты и развлечения? Кружок спаивало и общее безделье, и общая жажда развлечений; все они или бесновались, или скучали.

Ольга не скучала – она влюбилась. Крылатый божок носился в атмосфере их дома с такой же непринужденностью, с какой порхала моль в их парадной, пыльной и загроможденной дорогой мебелью гостиной. Интересный юноша, с грехом пополам пиликавший на скрипке и вызывавший духов на сеансах, вскружил ей голову и занозил молодое сердце. Он был бледен, интересен, слаб здоровьем, раздражителен и избалован женщинами. Ольга влюбилась в него со всей доверчивостью молодости и сделалась его невестой. Ехать туда, где он, ждать, встречать его, говорить с ним, о нем, обмениваться взглядами, улыбками, ревновать, бояться… о, как все это наполняло ей те дни и месяцы, каким блеском озаряло их!.. Но тяжелый удар готовился Ольге. Свадьба, которую по разным обстоятельствам все откладывали, не состоялась, потому что жениха к концу второго года их романа свезли в клинику душевнобольных, где еще через два года он скончался, истерзав сердце бедной невесты. Это первое горе, первая жизненная неудача глубоко потрясли самолюбивую и гордую девушку, затаившую свое страданье и отчаяние, но они же открыли ей глаза на многое.

Братья, видя, как Ольга умна и как она понимает жизнь и людей, говорили с ней как с товарищем, и их развлечения, шалости или разные неудачи не были для нее тайной. Разговоры дома велись только скабрёзные, книги читались только скабрёзные, и все, что не могло называться этим словом, казалось кружку скучным, лицемерным и непонятным. Ольга привыкла слышать пошлые двусмысленности, как привыкла видеть старшего брата всегда пьяным, а младшего – пришитым к Нетти… Но ей было тяжело и горько в этой атмосфере пустоты, фальши и разврата. Она часто плакала по ночам о том, что ни отец, ни братья не щадят в ней женщины… И каждый раз после таких слез она вставала с озлоблением в душе, с ненавистью к своим близким и с жаждой уйти куда-нибудь от окружающей ее пошлости и грязи, найти других людей, другое общество. Среди домашнего шума и веселья она чувствовала себя страшно одинокой. Ни в семье, ни вне ее она не знала, не видела никого, кому бы она верила, кого бы уважала или любила, с кем могла бы перекинуться словом, мыслью… Иногда это приводило ее в отчаяние, иногда ей казалось, что иначе и быть не может, что все испытывают то же самое, что все страшно одиноки, а потому и прибегают кто к работе, кто к разврату или веселью, как к гашишу, чтоб притупить в себе жажду правды и любви к людям и забыться и не видеть того, как ужасно все существующее.

Жизнь отдельной личности ужасна по своей ничтожности и пошлости; чтоб чувствовать себя сносно, надо чему-нибудь отдаться, с чем-нибудь слиться, но с чем?..

В порыве горя, потрясенная болезнью и смертью любимого человека, Ольга пробовала искать утешение в религии; но религия ничего не говорила ее сердцу…

Не чувствуя в себе внутреннего довольства и равновесия, Ольга тем сильнее жаждала найти что-нибудь внешнее, что зацепило бы, захватило бы ее, и, не находя ничего такого, она раздражалась и озлоблялась.

Она поступила на высшие курсы и занялась изучением естественных наук. Первое время новые лица, новые знакомства, лекции и профессора, возможность говорить и слушать не о скандалах и оперетках радовали и занимали ее. Как и в гимназии, она блестяще сдавала экзамены, читала и училась с утра до ночи. Самолюбие ее было удовлетворено, но что-то оставалось в ней неудовлетворенным. Смутно она искала нравственных идеалов, но не находила их ни в жизни, ни в книгах. Борьба за существование была единственной разгадкой окружающего ее хаоса.

Ей было уже двадцать шесть лет, когда она вторично окончила курс. Дома все шло по-прежнему. Младший брат женился на Нетти, что произвело некоторое волнение в муравейнике, так как отец был против этого брака. Но молодой человек считал долгом чести дать свое имя младенцу, которого ожидала Нетти.

Подарив миру этого младенца и дав ему имя, молодые супруги поспешили отправить новорожденного к старикам Полтавцевым, у которых уже воспитывались дети Нетти от первого брака, и затем, не теряя времени, снова принялись ездить по опереткам, играть в любительских спектаклях и заниматься спиритизмом. Нетти сама была сильным медиумом и если не двигала науки, то убивала время и развлекала своего пассивного юного супруга, который охотно просиживал вечера в темной комнате в ожидании стуков, светов и других явлений. И Нетти была счастлива. Нетти была всегда довольна и счастлива…

А Ольга?.. Почему же она не была счастлива? Ей стало еще тоскливее, когда, окончив курс, она осталась без обязательных занятий. За четыре года, проведенные на курсах, у нее было слишком много пищи мозгу, слишком мало пищи сердцу. И она чувствовала себя утомленной и недовольной. Все возмущало ее в окружающих ее людях: их поступки, их речи, их понятия… Они казались ей не людьми, а какой-то тлей, жалкими паразитами, истощающими общественный организм. Пусть придет только кто-нибудь, чтоб передавить их, и Ольга откликнется и не будет сидеть сложа руки. На курсах Ольга не приобрела ни приятельниц, ни друзей. Настоящие курсистки относились к ней с недоверием, как к «богатенькой», и из гордости Ольга не делала ничего для того, чтобы рассеять это недоверие. «Богатенькие» же не нравились ей самой. Она сошлась только с одной женщиной-писательницей, матерью двух детей, собирающей у себя раз в неделю учащих и пишущих. Ольга посещала ее собрания; но и эти люди, которые, казалось бы, должны быть ей более по мысли, не удовлетворяли и не занимали ее. Ей казалось, что все они только на словах города берут, а в сущности ничем не выше тех людей, от которых ей хотелось бежать.

Все пытавшиеся ухаживать за ней претенденты были ей противны до нельзя. Ей казалось, что ни один из них не понимает ее, а она видит их всех насквозь. При этом ей хотелось любить, дать полный ход сердцу, хотелось, чтобы страсть, закипев, как пары в локомотиве, охватила, наполнила все ее существо и двинула его по рельсам, проложенным разумом на жизненном пути. Пора, пора было идти вперед, а она бродила в потемках. Пора было жить, дать исход бродившим в ней силам, применить свои способности. Ольге казалось, что дело, предназначенное ей, есть дело рождения и воспитания детей. У приятельницы ее было два мальчуганчика; но мать не только не считала воспитание их делом великой важности, но намеревалась вовсе не воспитывать их, так как, по ее мнению, из детей, которых старательно воспитывают, выходят скверные эгоисты. Жизнь сурова и тяжела, и если в детстве подстилать соломку этим юным гражданам каждый раз, что они падают, то, и выросши, они станут требовать того же от окружающих… И приятельница Ольги ретиво писала, печатала и издавала свои произведения… Ольга иначе думала об этом и часто спорила со своей подругой. Ей хотелось всю гордость, все самолюбие вложить в дело воспитания своих детей и подарить стране выдающихся граждан. К тому же ей хотелось семьи, маленького государства, в котором она будет царицей и законодательницей. Женский вопрос очень интересовал Ольгу. Она много читала, много думала и говорила о нем. Статьи Милля о подчинении женщины, об эмансипации женщины были ее настольной книгой. Ей хотелось уяснить себе: каковы должны быть взаимные отношения между мужчинами и женщинами? И какою должна быть женщина, настоящая женщина?.. «Свободной, самостоятельной, развитой и равной мужчине, – отвечала она себе, – это главное». Женщин кротких и забитых Ольга терпеть не могла. Они возмущали ее более, чем коварные Цирцеи, забавляющиеся звериным образом своих поклонников. А первые разве не делают того же? Разве власть и безнаказанность не портит мужчин и не делает их хуже диких зверей? И если находятся жалкие существа, которые добровольно дают истязать себя и ругаться над собой, считая это своим долгом, удивляться ли тому, что мужчины свыкаются со своей ролью палачей и не стыдятся ее?.. Ольга вспыхивала при одной мысли, при одном воспоминании об отношении отца к матери, обо всех обманутых женах, покинутых любовницах, загубленных девушках, которых она знала и видела. Когда же, наконец, вопль их прозвучит в ушах человечества?

Это сказал Шиллер; но Шиллер в глазах Ольги был выдохшимся сентиментальным болтуном. Нет, нет, человечество развивается, человечество идет вперед, и, даст Бог, скоро женщина, молча переносящая оскорбления, женщина-жертва, женщина-мученица будет такою же редкостью, как какой-нибудь допотопный ихтиозавр. И пора, пора!..

Но что же делать, чтоб быть правой, сильной, равной мужчине и счастливой?.. Ольга видела успех и могущество испорченной и хитрой женщины, видела горькую суровую долю честной и любящей женщины. Она искренно презирала мужчин, начиная с отца и братьев, за их несправедливость и податливость на все дурное. Все они казались ей лоскутными, мелкими паяцами, которых приводят в движение две ниточки: чувственность и тщеславие. Потакая их слабостям, обманом, хитростью можно толкать их на что угодно. Ольга чувствовала и в себе это уменье; недаром она нагляделась на маневры, которыми ловили и удерживали ее братьев. Она знала, что, когда захочет, может тоже вздернуть на шнурок любого из них и вертеть им, как марионеткой… Но разве это весело?.. Разве это счастье?.. Да и где же оно и в чем же оно, это счастье, которого она так жаждет?.. В самой себе Ольга не находила ничего, кроме жажды похвал, жажды материнства и желания воздвигнуть себе роскошный престол, на котором она могла бы, наконец, отдохнуть от своих исканий и мечтаний.

Настоящее Ольги было ей тягостно, ее прошедшее было ей неприятно и мучительно, будущее пугало ее… Годы проходят, годы уходят и ничего не приносят, и все это что-то не то и не то… И так пройдут еще годы и еще и еще… А там придет одинокая старость (что дадут ей ее деньги, когда и молодость, и красота будут позади?)… И ни одного светлого, ни одного теплого воспоминания!.. Образ несчастного, сгубившего себя сумасшедшего!.. Впереди – холод одиночества; может быть, поздняя, неудачная любовь!.. Какой ужас!..

– Но где же он, где же этот неведомый суженый? – с тоской восклицала Ольга, перелистывая «Эмансипацию» Милля. – Где он и кто он?.. «Купленный русский»! – злобно восклицала она за Марьей Башкирцевой.

Она захлопывала Милля, скидывала золотое pincenez и, одеваясь, чтобы ехать в свою школу кройки, решительно говорила себе:

– Нет, нет, унижаться незачем. Раз не находишь человека по мысли, по сердцу, лучше стряхнуть с себя это и наполнить жизнь полезной деятельностью. Надо жить для общества, для человечества…

И она усердно занималась историей философии, училась кройке и шитью, поступила на кухонные курсы, взяла на себя домашнее хозяйство. В свободное время она написала было повесть, темой для которой послужила ее неудачная любовь… Ольгу тешили мечты о славе, об известности… Она подпишется полным именем, повесть прогремит, сюжет всех захватить, – какой урок молодым людям!.. Об Ольге заговорят, ее знакомства будут искать… Но, настрочив в три недели свою повесть, Ольга перечитала рукопись и послала ее, вместе с мечтами о славе, – в печку! После этого она занялась выжиганием на дереве… Она ездила по музеям, ездила на всевозможные лекции, интересовалась и обществом трезвости, и комитетом грамотности, и родительским кружком… А в свободные вечера отправлялась с Нетти и братом в театр, где в комедиях и драмах повторялась та же жизнь, та же борьба за существование и вставали те же вопросы, те же загадки, остающиеся без ответа и разрешения.

И вот как-то вечером, взяв ванну, Ольга, с распущенными по спине просыхающими волосами, в белой фланелевой кофточке, с теплым румянцем на щеках и сияющими темными глазами, вошла к Victoire (заменившей при ней покойную тетю Асю), чтобы посоветоваться с ней насчет какой-то выкройки.

Увидя Жюля, Ольга смутилась за свою неубранную голову и хотела было уйти; но Victoire поспешила их познакомить и предложила и Ольге чашку чаю. Ольга осталась из любопытства и потому, что чувствовала себя хорошо, тепло и уютно в этой маленькой комнатке с клеенчатой мебелью и букетами из бумажных цветов. Ольга заговорила с Victoire о своей выкройке, а Жюль молча разглядывал ее и любовался ею. Он знавал и видал много учащихся женщин, сочувственно относился к их попыткам завоевать себе самостоятельность; но тем не менее, когда Victoire говорила ему об Ольге, он представлял себе что-то сухое, абстрактное… И вошла девушка красивая, обаятельная, с избытком жизненных сил, с горячим взглядом, в котором, как ему казалось, светилась душа, алчущая правды.

Ольга была страшно самоуверенна; но ее растрепанные волосы и неожиданность встречи сделали то, что она непритворно смутилась; а инстинктом кокетки почувствовав, что ее смущение нравится, она решила уже не менять тона и манеры.

Они заговорили о последних газетных известиях, о выставке в Чикаго и об Америке, а жирная черноволосая Victoire подливала им чаю, который они выпивали с такой же рассеянностью и доверчивостью, с какой Тристан и Изольда выпивали напиток, приготовленный для них Брангеной. А самовар пыхтел, кипел и пел, составляя вместе с позваниванием ложечек вагнеровский аккомпанемент к дуэту Тристана и Изольды.

Что было в первой чашке чаю, которую в этот вечер выпила Ольга, – только, выпив ее, она преобразилась. Она всегда была хороша, но в этот вечер ее так озаряла радость неожиданной встречи, желание понравиться и еще незнакомое ей до этих пор опасение не понравиться, что она была лучше, чем когда-либо.

И Жюль был побежден. Он ушел поздно, ушел нехотя, после того как шесть раз вставал, прощался и опять садился.

Воротясь в свою комнату, Ольга долго стояла в оцепенении перед зеркалом; рассматривая свои руки, плечи, свое оживленное красивое лицо с торжествующей улыбкой и горящими глазами, она думала: такою ли она была, пока он был тут, или хуже?.. И понял ли он, как она хороша? Кажется, понял. Она легла спать в радостном возбуждении. По-видимому, первый раз в жизни она не огорчалась и не тревожилась тем, что женщины фальшивы и испорчены, а мужчины ничтожны! И чего она раньше так сокрушалась об этом? Это было глупо. Это было просто смешно.

И она насмешливо улыбнулась, опуская горячую щеку на холодную наволочку и кутая в одеяло свои белые плечи. Она не хотела ни вспоминать их разговор, ни думать о нем… Думать? Нет, довольно думать. Теперь, теперь… Теперь вот что! И она радостно дунула на свечку и погасила ее, как гасила все свои прежние сомнения.

Жюль, по годам не заглядывавший к своей кузине, теперь зачастил к ней под всяким предлогом. Victoire смекнула, в чем дело, и так как она считала Ольгу выгодной для него партией, то и принялась сближать их, находя в этом большое удовольствие и развлечение для себя. Жюль и Ольга случайно встречались у нее и проводили в ее комнате чудесные, быстро протекающие вечера. Чтобы видеть его еще чаще и окончательно завладеть им, Ольга пожелала, чтобы он прочел ей курс истории Французской революции. Начались чтения. Услыхав о них, отец Ольги рассердился, но запретить их не мог, потому что сам боялся дочери. К тому же метания ее были так разносторонни, и она интересовалась так многим, что почему ей было и не интересоваться Французской революцией. Нетти тоже пожелала присутствовать на лекциях; и она интересовалась революцией и даже вызывала на своих сеансах Марата и Дантона, которые сообщали ей изумительные вещи. Ольга ловко отклонила ее приставанья, обратив их в шутку, и чтения мирно продолжались. Никогда еще Жюль не читал такого курса. Ольга сидела перед ним, опершись красивой рукой на стол, и ловила его речь, подняв на него свои глубокие блестящие глаза; a Victoire, потупившись, сидела в уголочке с работой и, изредка бросая восторженные взгляды на своего кузена, думала: «Seigneur Jésus!.. Quelle tête!.. Quelle verve!..»[132]

Он приносил Ольге Мишле, и они читали его вместе, и читали с тем же успехом, с каким Паоло и Франческа читали свою книгу.

Пламенный слог Мишле казался бледным и холодным по сравнению с пылающими щеками Ольги и огненными взглядами Жюля.

А когда чтения кончились и Ольга вполне уяснила себе смысл и значение Французской революции, они решили обвенчаться и уехать в Америку и в Чикаго на выставку. Ольга была рада уехать из России, к которой была почти равнодушна. Жизнь в России, с ее глубоким равнодушием к общественным делам и интересам, казалась ей невозможно скучной, мертвенной и вялой.

Отец чуть не умер, когда Ольга объявила ему о своем выборе и решении. Братья негодовали, волновались и говорили Ольге обидные вещи. Смутно все они надеялись на то, что Ольга, с ее красотой, сделает блестящую и серьезную партию, которой будет гордиться вся фамилия. Они смотрели сквозь пальцы на ее эксцентричности, думая, что она чудит в ожидании принца. И бессознательно, не сговариваясь, вся семья ждала появления этого принца. Но последний каприз Ольги оказался горше первых. Братья возмущались. Лариса Михайловна и Нетти пытались ее отговаривать.

А Ольгу забавляло негодование братьев. Она гордилась своим женихом, его умом и душою. Лучше его она никого не видела и не желала видеть. Какими жалкими казались ей рядом с ним ее прежние претенденты, все эти pétits crevés[133], тупо и вяло ухаживавшие за ее приданым! Наконец-то Ольге было весело; наконец-то она была спокойна! Ожесточившееся сердце жадно ухватилось за долгожданную пищу, и взгляд ее на людей, на жизнь стал несколько мягче, теплее и благодарнее.

Отдышавшись на подоконнике, maman Мимочки взобралась на самый верх и, еще раз тихонько перекрестившись под ротондой, постучала в дверь Жюля.

Ольга скрылась в соседней комнате и, притворив дверь, стала за ней, приготовляясь подслушивать. А Жюль, хмурясь и кусая губы, впустил maman, появление которой и удивило, и рассердило его. Этого еще недоставало! Мимочка давно бесила его своей неотвязчивостью и своим слабоумием! Недоставало теперь этого объяснения с maman! Чего они хотят от него? Соблазнил он пансионерку? Вероломно обманул ее? Он не искал, не вызывал Мимочкиной страсти; он был бы очень рад, если б никогда ничего и не было. И мог ли он придавать цену Мимочкину увлечению, ее милостям?.. Она искала любовника, и будь на его месте не Жюль, а Жан или Жак, было бы то же самое. Нет, чего же они теперь хотят от него? Прислать свою мамашу!.. О, эти женщины! Ни к одной нельзя отнестись по-человечески, ласково, участливо, чтобы она не влюбилась, не начала приставать и не впилась, как оса, как пиявка… Черт бы побрал их всех и эту старую сову раньше других!

Его отправили в деревню и оставили с глазу на глаз с хорошенькой молодой женщиной, которая для него душилась, завивалась, одевалась, которая гуляла с ним по темным аллеям в лунные вечера, удила с ним рыбу на берегу реки в жаркие июльские дни, собирала грибы в тенистом лесу… Это была милая идиллия, но ей давно пришел конец. Не затянуть же на себе петли из-за луны, грибов и васильков… Забавлялся он Мимочкой, сбивал ее с толку? Напротив. Сколько времени прошло у них в том, что он читал ей нравоучения! И это было заслугой с его стороны, потому что он был молод и потому что тогда она нравилась ему, как нравится хорошенькое комнатное животное, которое хочется поласкать и погладить. Виноват ли он, что результатом его нравоучений было то, что Мимочкин каприз обратился в такое сильное и горячее чувство, какого, казалось, нельзя было и ожидать от нее. Самолюбие его было польщено, и ему было жаль ее… Она любила, и ждала, и надеялась… А васильки, и тополи, и плеск реки, и лунные вечера, и жаркие дни, и грозы, и уединенные беседки шептали молодым людям: «Люби, покуда любится, и Бог тебе судья!..» В деревне, на лоне природы, Мимочка была васильком, ягодкой, которую трудно было бы не сорвать, но в городе положение совершенно менялось. И генерал, и его доверчивое и дружелюбное отношение к молодому гувернеру, и сама Мимочка со своей ревностью и требовательностью, а главное – со своей собачьей преданностью тяготили Жюля и заставляли его каяться в том, что он поддался искушению гроз и беседок. Он не любил Мимочку, но принимал ее любовь как фимиам, который не был ему противен и к которому он привык. Он мог быть жестоким, мог привередничать и ворчать, пренебрегать ею, – она смотрела на него все теми же счастливыми и глупыми глазами преданной собачки. Он чувствовал, что он – ее властелин, ее божество, ее вселенная; и когда в добрые минуты он дарил ее ласковым словом, ласковым взглядом, ее восторг и счастье невольно сообщались ему, и, рассеянно лаская ее, он думал: «Бедная моя, глупая курочка!.. А может быть, большего и не надо требовать от женщины!»

Но с тех пор как ловкая Ольга овладела его сердцем и воображением, Мимочка стала во всем виноватой. Она стала безнравственной светской женщиной, без правил, слабоумным ребенком и несносной помехой на его пути. Она раздражала его и своим глупым поклонением и тем, что вызывала в нем гнев и злобу, которых он боялся, считая их бременем, не достойным своего сердца. Подавив в себе раздражение, он объяснился с ней ласково, но твердо и решительно и с облегчением выехал из их дома. Но со следующего же дня Мимочка, выслушавшая его кротко и покорно, принялась осаждать его письмами, которые приводили его в ярость раньше, чем он их распечатывал. И во всех письмах было одно и то же: «За что? За что?.. Что я тебе сделала?..»

Maman вошла величественно, хоть и задыхаясь еще слегка от восхождения на высокую лестницу. Войдя, она со злобой и презрением взглянула на «мерзавца», который был ей противен донельзя. Желтый, бородатый, с сверкающими злыми глазами… И чем он обошел бедняжку? Чем околдовал ее?.. Как есть лакей, да еще не из хорошего дома. Жюль подал гостье кресло и заговорил с ней спокойно, как будто он ожидал ее и как будто визит ее был делом самым обыкновенным, и maman, невольно подчиняясь его тону, вместо заранее приготовленных пышных и ядовитых фраз, стала просто отвечать на его вопросы о Феде и о детях. Говоря с ним, она оглядывала его комнату с большим старым столом, заваленным беспорядочно разбросанными бумагами и книгами, с чернильными пятнами на столе, на бумагах, на полу, всю обстановку этой убогой плебейской комнаты, и, невольно сравнивая ее с теплым грандиозным кабинетом Спиридона Ивановича, окутанным коврами и портьерами, увешанным дорогими картинами и дорогим оружием, она думала: «Нет! Мимочка ненормальна, что и говорить… ненормальна!.. Да и у меня самой скоро все спутается в голове!..»

И пока не все еще спуталось у нее в голове, maman, решившая не передавать Жюлю письмо Мимочки, поспешила попросить его возвратить ей все имеющиеся у него письма ее дочери.

Жюль приподнял брови, но пообещал сегодня же прислать их Мимочке.

– Нет, уж будьте так добры, дайте мне их сейчас… Она дала мне это поручение и будет огорчена, если я не привезу их ей теперь же… Я подожду… Вы можете не торопиться… но, пожалуйста, дайте мне их с собою…

Жюль пожал плечами и, покорно раскрыв два ящика письменного стола, битком набитые бумагами, стал шарить в них, выбирая и отыскивая Мимочкины письма. Maman была уязвлена. Такая святыня, как письма Мимочки, письма любимой женщины, написанные на душистых розовых и голубых бумажках, не уложены, не убраны, не отделены от других бумаг, а валяются как попало, и стол не заперт, и прислуга может шарить и читать. Ах, Мимочка, Мимочка, можно ли быть такой неосторожной!..

Собрав небольшую пачку (Мимочка не любила писать и писала только за последнее время) розовых, серых и голубых конвертиков, Жюль сложил их в небольшой конверт и, надписав на нем адрес Мимочки, с поклоном подал его maman, надеясь, что, получив требуемое, она избавить его от своего присутствия.

Но maman, спрятав конверт в свою сумочку, стояла в раздумье и не собиралась уходить.

– Я попрошу вас еще, – начала она, – написать несколько слов моей дочери. Напишите ей, что… Когда ваша свадьба? Послезавтра? И в тот же день вы уезжаете в Америку?.. Прекрасно!.. Так и напишите ей… что послезавтра ваша свадьба и что в тот же день вы уезжаете в Америку. Напишите, что, зная, какое участие она всегда в вас принимала, вы надеетесь, что она искренно пожелает вам счастья… Ну, словом, несколько строк на прощанье…

– Но ваша дочь прекрасно знает все это. Она пожелала мне счастья, мы простились… А что касается дня моей свадьбы, не думаю, чтоб я должен был извещать ее об этом…

Но maman приставала к нему до тех пор, пока он не сел покорно к столу и не написал Мимочке короткой и холодной записки. Пока он писал ее, maman продолжала лорнировать его комнату. На гвозде у двери она заметила барашковую кофту Ольги, а на столе – ее брошенные шведские перчатки и маленькую барашковую же шляпку с торчащим бантом из черных и желтых лент. Сообразив, что Ольга должна быть за дверью, она еще возблагодарила мысленно Создателя за то, что не заикалась о разводе и о курском имении. Недоставало, в самом деле, чтоб она стала навязывать этому негодяю Мимочку в присутствии ее соперницы. Дописав свое письмо, Жюль подал его maman, чуть не вздыхая от нетерпения. Maman не могла не видеть это, и так как больше ей ничего не было нужно, то она надела поданную ей Жюлем ротонду и вышла, подарив его небрежным и немилостивым поклоном.

«Нет, но что за век! Что за нравы! – думала она, спускаясь с указанной ей на этот раз парадной лестницы. – Молодая девушка из общества, дочь человека, которого знают в Петербурге, бежит на квартиру какого-то проходимца, и никто не остановит ее… Вот так они бегают, бегают, а потом и готовы на другой день свадьбы… Да еще и будет ли свадьба?.. On ne sait jamais…[134] Да и зачем им свадьба? Он – атеист, она тоже, наверное, какая-нибудь дрянь с идеями… Наплодят поганых анархистов. Уж убирались бы скорей из России… Скатертью дорога!.. Я понимаю, что у Жюли болит сердце за Ваву и что она в вечном страхе… Ах, Вава, Вава!.. Что-то она еще нам покажет; на опасной она дороге!.. А я прекрасно сделала, что не отдала ему письмо Мимочки. Бедняжка ненормальна; кто знает, что она там пишет ему в порыве горя (надо прочесть письмо и уничтожить его до возвращения домой), а эта дрянь прочла бы и торжествовала бы…»

Уличный шум и суматоха радостно приветствовали maman, когда она вышла из подъезда и повернула на Морскую. И на Морской, и на Невском кипело праздничное оживление. Сани и кареты быстро неслись, обгоняя друг друга. Пешеходы двигались сплошной веселой массой. Звенели конки, звенели вейки… Maman пошла пешком по теневой стороне Невского. Она чувствовала приятное удовлетворение при мысли о прекрасно исполненном ею поручении Мимочки. Их письма у нее в руках. Улик нет.

Набожно перекрестившись на развернувшуюся перед ней колоннаду Казанского собора, она почувствовала сильное желание возблагодарить Провидение за оказанную помощь. Войдя в собор, она прошла в глубину его, подальше от икон, и, присев под окном, в которое врывался косой луч солнца, вынула свою сумочку, достала из нее то письмо Мимочки, которого она не передала Жюлю, и стала читать его. Письмо было написано по-французски, с орфографическими ошибками, неровным, взволнованным почерком, с частыми и крупными пятнами слез.

«Не сердись, что я опять тебе пишу, несмотря на твою холодность и молчание. Прости, что я опять пишу; но мне это одно облегченье, если уж нельзя быть с тобой и видеть тебя. Я хотела молчать, но это выше сил моих. Все это время, с твоего отъезда, я как сумасшедшая и не понимаю ничего, кроме того, что невозможно так жить, что надо, чтоб это прошло и вернулось прежнее. Но прежнее не вернется? Не может вернуться?.. Делай что хочешь, и люби кого хочешь, но не могу я умереть так далеко от тебя, не повидав тебя еще хоть раз!

Maman поговорит с тобой толком, а я и говорить не могу, ни писать, ни обдумать чего-нибудь, и так боюсь рассердить тебя!.. Ты меня жалел прежде, отчего же теперь ты не жалеешь меня? А между тем никогда еще мне не было так тяжело и больно, как теперь. И ты, такой добрый и милосердый, добрый ко всем, так жесток ко мне! За что ты все отнял у меня: и свет, и жизнь, и радость?.. Я не хочу упрекать тебя и докучать тебе; я отлично понимаю, как я тебе не пара и что я не стою твоего мизинца; но, ты думаешь, она тебя стоит? Не сам ли ты говорил мне, что нет умных женщин и что все одинаковы, а разница только в том, любят они вас или не любят?.. И это правда, потому что я тебя люблю, а она не любит. Это-то тебе в ней и нравится? Она любит себя, свои книги, свои науки; а я люблю тебя одного и ничего другого не знаю и знать не хочу. Ты моя книга, ты моя наука и моя радость, мое все!.. Прости, если я говорю это из ревности, но мне так больно, так больно! И прости, что я пишу так много. О, Боже, Боже! Если б я умела что-нибудь сказать, чтоб угодить тебе. Но у меня рука дрожит, и глаза от слез не видят. Дорогой мой! Дай мне, дай увидеть тебя еще хоть раз. Я всех их брошу, я в огонь пойду, только кликни свою бедную Мимочку».

Maman и краснела, и вздыхала, разбирая это жалкое письмо. Ей было стыдно за дочь, которую ей словно подменили. Письмо ни дать ни взять из романа, такое ненатуральное… «В огонь пойду… Кто это ходит в огонь?.. Однако яду хватила!.. О, Господи, Господи! Уморят они меня совсем».

Покачав головой, maman разорвала письмо в мелкие клочки и бросила их на пол; потом, сердясь на Мимочку и проклиная «мерзавца», смутившего их безмятежное житие, она купила толстую свечку и пошла поставить ее в благодарность за возвращенные ей письма Мимочки…

По уходе ее от Жюля Ольга, посмеявшаяся над ней и над ее миссией и искусно передразнившая некоторые ее выражения, тоже заторопилась домой, а жениха послала за его братом с приглашением к ним на блины.

Альбер сидел у своего рабочего стола в жилете и рубашке и, нахмурившись, перечеркивал красным карандашом орфографические ошибки в сочинениях своих учениц, когда к нему вошел брат.

Комната Альбера была убрана кокетливее и наряднее, чем комната Жюля. По стенам висели олеографии, изображающие красавиц в золоченых рамах, а мягкая мебель была завалена вышитыми подушками, полосками, антимакассарами и другими женскими рукоделиями. На полочках и столиках красовались фотографии дам и девиц, группы институток.

Альбер был меньше ростом, но гораздо красивее Жюля. Он жил уже восемь лет в России, учил в двух институтах и двух женских гимназиях и уже восемь лет искал себе богатую невесту. Искал и через свах и между ученицами. Каждую весну из его четырех заведений вылетал молодой рой семнадцатилетних невест, между которыми было много милых, хорошеньких девушек, которым он нравился и которые нравились ему. Он наводил справки о приданом, о состоянии родителей, знакомился, ухаживал, раза три даже сватался, но все неудачно.

И вот приехал брат, некрасивый, серьезный, ученый, равнодушный к женщинам, никогда не помышлявший о богатой невесте, и все в него влюбляются. Связь с Мимочкой, о которой догадывался Альбер, уже возбуждала в нем зависть, но когда на сцене появились Ольга и ее состояние, зависть эта перешла в злобу, почти в ненависть к брату… И чем он нравится женщинам?.. Альбер взглядывал на себя в зеркало, любуясь своими припомаженными черными как смоль кудрями, румяным лицом с крупными губами и круглыми черными глазами, и, крутя черный ус, пожимал плечами, вспоминая желтую нервную физиономию брата. Положим, женщины глупы, глупы и капризны… Если Титания влюбилась в осла, почему Мимочке и Ольге не влюбиться в такую скотину, как его брат? Но Ольга не будет с ним счастлива. Она горько раскается в своем выборе. Эти девушки не умеют выбирать – тем хуже для них… Положим, и его, Альбера, любят и как любят!.. Но кто его любит? Черт знает, кто его любит!.. И, метнув презрительный взгляд на женские рукоделия и фотографии, оживляющие его холостую келейку, неблагодарный Альбер принялся яростно подчеркивать красным карандашом ошибки учениц.

Зависть настолько мучила его, что в первую минуту он решил отказаться от блинов и обеда и сухо сказал Жюлю, что не может никуда идти, так как завален работой. Но, поправив еще несколько тетрадей на глазах брата, который, вооружившись карандашом, принялся помогать ему, он вспомнил Ольгу, вспомнил ее братьев, заметно предпочитавших его Жюлю, Нетти, которая тоже относилась к нему без пренебрежения и даже приглашала его на свои сеансы, а главное, вспомнив изящную сервировку, тонкие блюда, тонкие вина, дорогие закуски и пр., Альбер смягчился и, сорвав свой гнев на воспитаннице, сочинение которой казалось залитым кровью от перечеркиванья красным карандашом, он поставил ей единицу, пробормотав: «Есть же идиотки между этими девчонками!..» – и пошел доставать себе чистую рубашку.

Мимочка ждала возвращения maman с лихорадочным нетерпением. Она сидела на кровати в своем синем плюшевом капоте, в котором она казалась еще бледнее… Солнечные лучи весело играли в просторной, изящно убранной спальне, а луч надежды загорался в сердце Мимочки. Ей все казалось, что maman под каким-нибудь предлогом привезет его. А если и нет, все же сейчас она услышит, узнает что-нибудь о нем. И Мимочка дрожала, и зубы ее стучали, и она сидела, волнуясь, трепеща и холодея, вытянув перед собой крепко сжатые руки и устремив горящий лихорадкой взгляд на кретоновую портьеру. Вот-вот совершится чудо, он войдет, покажется, раскроет ей свои объятия. Горе пройдет, и наступит радость, бесконечная радость…

Maman вошла, внося с собой струю свежего морозного воздуха, и стала развязывать перед зеркалом ленты шляпки.

– И застала, и видела, – сказала она по-английски, отдавая Кате шляпку. – Но какой мороз, и я страшно озябла… Детям нельзя гулять сегодня… И представь, что со мной случилось. Я попала не на ту лестницу. Ты мне не сказала точно. Я вижу на дверях номер квартиры и иду, радуюсь, что скоро нашла… Ну и лестница!.. Ça sentait les chats…[135] Вообще, ужас что такое!

Но, поймав в зеркале устремленный на нее взгляд Мимочки, полный страха, боли и упрека, maman прервала свой рассказ о лестнице, приняла серьезный вид и, выслав Катю из комнаты, подала Мимочке оба конверта.

– Дорогая моя, – сказала она, целуя ее. – Поверь, что я сделала все, что могла. И поверь, что все делается к лучшему. Послезавтра они уезжают. Да он сам, вероятно, пишет тебе об этом… А это твои письма, он возвратил их.

Мимочка протянула дрожащую руку за его письмом. Вид знакомого почерка взволновал ее настолько, что она не могла выговорить ни слова. Maman, вернувшись к зеркалу, принялась не совсем уверенно приглаживать свои седые волосы, искоса поглядывая на дочь, разрывающую конверт. Дочитав письмо, Мимочка закрыла лицо руками и просидела несколько минут как в столбняке, потом, побледнев как мертвец, она упала на подушки.

Maman метнулась к ней, испуганно оглядывая ночной столик. А Кати ведь не было при Мимочке, когда maman вернулась. Полагайся на этих дур!.. Ну что, как она опять хватила яду… О, Боже, Боже!.. Руки холодны как лед, пульса не найти… Скорей послать эту дурищу за доктором. И maman принялась звонить Катю, с тревогой повторяя про себя: «Отравилась! Отравилась!..»

«Все делается к лучшему», – говорит тетя Жюли. Молодые уехали за границу, а Мимочка стала поправляться. Поправлялась она медленно и ко всему на свете была равнодушна. Maman убедила ее говеть, и Мимочка встала с постели и покорно стала ездить в церковь.

В молодости maman любила балы, гулянья, театры, всякие сборища. Тогда она неохотно ходила в церковь, где ей казалось скучно; разве когда бывала влюблена, так забежит в часовенку, поставит свечку за исполнение ее желания. Тогда maman было не до молитвы; тогда она кружилась с молодыми танцорами в ярко освещенных залах, под задорные звуки бальной музыки.

Теперь все это было далеко. Сатана отошел со своими искушениями и побрякушками. Звуки вальсов стихли, замерли, и, сказав им «Прости!», поседевшая maman погрузилась в волны благочестия.

Она и тут не утрировала, не ходила в церковь слишком часто, не приходила слишком рано, не уходила последней. Она была набожна в меру и как бы с сохранением собственного достоинства. К вопросам религии она относилась не мудрствуя лукаво и вполне удовлетворяясь одной обрядностью. Размышлять и рассуждать она находила совершенно лишним, даже считала это вольнодумством. «Не нами установлено и не нашего ума дело. Так делали наши отцы и прадеды, будем так делать и мы…»

Maman ходила в аристократическую домовую церковь с хорошими певчими, с широкой, устланной ковром лестницей, с просторной теплой швейцарской, в которой она, не торопясь, раздевалась и приводила себя в порядок перед большим зеркалом, – в хорошенькую домовую церковь, где у нее был свой уголок, свой стул на ковре перед иконой. Знакомый сторож, признательный за подачки, низко кланялся maman, вынося ей в конце обедни просвиру на тарелочке; знакомый батюшка, добрый беловолосый старичок, с мягким слабым голосом и мягкими белыми руками, ласково улыбался, говоря: «С праздником, ваше превосходительство», и подавал ей крест для лобызания. И дьячок, и псаломщик, выходя на клирос, низко-низко кланялись maman, а дьякон, с короткой шеей и кудрявой жирной головой, приветствовал maman дружелюбным взглядом своих заплывших глаз.

Maman любила их всех и чувствовала себя здесь как дома. Это была ее вторая семья, ее духовная семья, это была ее церковь, и пойти в другую она считала бы изменой, почти грехом. Пойти в приходскую церковь, в какой-нибудь собор, где ее место занято, где люди толкаются, давят друг друга, где битком набито мужичья… Брр! Maman искренно ненавидела «мужичье». Если б сам ее батюшка вздумал своим кротким голосом доказывать ей, что они – ее ближние, он напрасно потерял бы время. В глазах maman это были грубые, грязные разбойники, грабители и тунеядцы с звериным образом и зверскими наклонностями. Настоящими людьми maman считала только себе подобных, то есть чисто вымытых, прилично и по моде одетых, сытно и вкусно кушающих, говорящих на иностранных языках, вежливых с родными и знакомыми… С такими людьми maman могла встречаться, знакомиться, могла любить и уважать некоторых из них. Засим, она проводила черту, за которой оставались существа, не стоящие ее внимания. Говорят, что деньги и образование могут и из дикого купца сделать подобие порядочного человека, но maman держится того мнения, что la caque sent toujours le hareng…[136] Прислуга или хамы тоже получают некоторую шлифовку от близости и общения с благородными существами, носящими название «господ». И если они стараются угождать и подражать последним, чисто одеваются и делают сбережения, то и они могут несколько приблизиться к человеческому типу. Но мужики, чернорабочие, мастеровые, фабричные – это в глазах maman уже не люди, а какая-то серая грязная масса, рабочая сила, un élément. Настоящий корявый мужик, в лаптях и зипуне, с запахом пота, махорки, затхлого сырого угла или подвала, возбуждает в maman такое отвращение, что, естественно, она питает более братские чувства к раскормленным рябчиками комнатным собачкам Мимочки, которые по крайней мере опрятны и ласковы.

А мужики не только грязны, они все – лентяи и пьяницы. Улучшать материальное положение мужика – значит поощрять его к пьянству и тунеядству; давать ему образование – значит вырывать его из его среды, развивать в нем недовольство своим положением и поощрять его к ропоту и восстанию. И мужику ли не житье? У него есть земля. Ведь кто работает, тот и сыт, а лентяям всегда будет плохо. Maman отродясь не голодала, а ведь начни они пьянствовать, и она была бы нищей. Нет, тому, кто делает свое дело, всегда будет хорошо. Maman и не любила мужиков, и боялась их. В деревне она всегда настолько трусила, что даже заискивала в них, вступая с ними в беседу, даря их деньгами и в свою очередь принимая дары в виде кур, яиц, караваев и пр. Ей всегда казалось, что каждый из них должен желать убить и ограбить ее… И чтоб задобрить этих убийц, maman спрашивала их при встречах, чьи они будут и куда и зачем идут… А пока «убийцы» простодушно отвечали на ее расспросы, maman зорко вглядывалась в их грубые загорелые лица, силясь угадать, кто перед ней: плут, вор или только пропойца? Пойти в церковь, где эти грубые мужики миром Господу молятся, казалось набожной maman все равно что спуститься в ад.

Но в ее церкви не было ничего подобного: ни мужичья, ни салопниц… Сюда приходили только люди из общества, люди с хорошими манерами, благородными чувствами и в чистых платьях.

Это была зала, парадная зала с паркетом и светлыми стенами, с золоченой люстрой посреди лепного потолка, с иконостасом, блистающим позолотой и яркой живописью…

Maman знает, что у нее очень мало общего с теми, кто изображен этой живописью; но она и не печалится об этом. «Не всем же быть святыми! – думает она. – И ведь если б все спасали свои души, то это и не ценилось бы нисколько. Все были бы равны, все были бы совершенны, – и тогда кому же кланяться, на кого надеяться?» – рассуждала далее maman. Притом maman была искренно убеждена в том, что, будучи такою, какою она была, то есть любя дочь и внуков, неусыпно заботясь о благосостоянии этой семьи, о том, чтоб Спиридон Иванович вовремя и вкусно кушал, чтоб у детей были новые игрушки, а у Мимочки новые туалеты и чтобы в будущем все они были обеспечены, – заботясь об этом, maman, по ее глубокому убеждению, приносила гораздо больше пользы, а следовательно, и более угождала Богу, чем если бы она удалилась в пустыню и стала там бичевать себя и умерщвлять свою плоть. «Кому это нужно?» – спрашивала она себя наивно. И, скромно пересчитав все свои труды и заслуги перед Богом, maman медленно опускалась на колени перед образом, потому что ее научили этому в детстве, как научили стричь ногти, заплетать косы и делать реверансы.

Поставив свечи и подойдя ко всем иконам, maman становилась на свое место, складывала на стул свои шарфы, муфту и пр., оглядывала знакомых, обменивалась с ними поклонами и улыбками; затем, взявшись за спинку стула, принимала опять молитвенную позу и просила у Бога милостей.

Maman всю жизнь просила, и, правда, все давалось ей. И теперь она просила у Бога денег, да побольше и как можно больше. Maman была убеждена в том, что и все миром Господу молящиеся просят только о том же, потому что – что нужно человеку? Здоровье и деньги. Казалось бы, как Богу удовлетворить всех?.. Но maman отвечала себе: «А казна на что?..» Казны на всех хватит, и надо брать что только можно, не смущаясь, потому что все равно разберут. И maman пожимала плечами, вспоминая о муже тети Жюли, который огорчал жену своим оригинальничаньем, отказываясь просить об аренде. О том, из чего слагается эта «казна», maman не думала и не хотела думать. Казна представлялась ей в виде самобраной скатерти, неиссякаемого кошеля, к которому нужно только суметь протолкаться. И maman сумеет, с Божьей помощью сумеет… Спиридону Ивановичу и самому не дурно бы похлопотать об аренде. Трое детей, шутка ли!.. Положим, казна поможет дать им воспитание, но ведь надо же и оделить их… Курское имение – не обеспечение… Земля дает так мало. Наконец, дети вырастут; надо будет делиться. С чем останется Мимочка?.. А при ее слабом здоровье всегда надо предполагать большие расходы на лечение… Положим, умри сегодня генерал, maman не будет терять ни минуты. «Сейчас же просить на погребение, на воспитание детей, на ордена, о сохранении полной пенсии, о сохранении аренды, если будет аренда… Сейчас же просить Сергея Николаевича или прямо Петра Семеновича, Наталью Ивановну, Александру Александровну…»

И maman, рассуждая так, усердно крестилась и смиренно склоняла седую голову…

Maman говорила сестрам, что она ходит в церковь отдыхать от детей, от хозяйства и от домашней суеты и сутолоки. И действительно, стоя здесь и наслаждаясь стройным пением, блеском паникадил и мерцающих свечей, она могла свободнее, чем дома, где у нее голова шла кругом от хлопот, предаваться своим мыслям.

В двух шагах от maman, тоже заручившись своим местечком, своим стулом и ковром, всегда стояла или сидела светская старушка с надменным лицом и фальшивыми зубами, о которой хроника говорила, что в молодости она усердно служила лукавому. Теперь старушка так же усердно ездила в церковь, с огромным выездным лакеем, который, как оглашенный, оставался в притворе, и с верной компаньонкой, которая подводила хромающую старушку чуть не к самому иконостасу и, стоя за ее стулом, поминутно подавала ей то платок, то молитвенник, то литургию на французском языке, в переплете из гранатного бархата.

Стоя подле нее в свой любимый весенний богородичный праздник, принаряженная maman, рассеянно читая молитвы, разглядывала парижское платье своей соседки, стеклярус на ее шляпе, ее седые букли и невольно улыбалась, видя, как старушка сердится, не находя в своей французской литургии читаемого «апостола», и сердито шепчет компаньонке, лицо которой покрывается красными пятнами от смущения:

– Ça n’y est pas… Je vous dis, que ça n’y est pas… Trouvez moi ça!..[137]

И они шептались и спорили, пока дьячок не закрывал книги и не уносил ее.

Maman вздыхала и, перекрестившись, начинала думать о соусе, который вчера похвалил Спиридон Иванович.

«Похвалил и два раза брал прибавки… А так ли еще делал этот соус прежний повар maman, из их полковых денщиков!.. Илья Николаевич – царствие небесное! – тоже любил покушать… Для таких приятно и похлопотать. И что это был за повар! Ах, какой повар!.. Пил, каналья, и волокита был первой руки, но зато и дело свое знал. Жив ли он? Если б отыскать его!..» Maman сию минуту взяла бы его вместо своего олуха… Боже, как она была бы счастлива избавиться от этого мерзавца!.. «Такая скотина, право!.. И пьет, и ворует, и портит провизию». И соус-то удался только благодаря maman… Если б ему не показывать да не приглядывать за ним, он и то испортил бы… «Льет все масло сразу, болван!.. Нет, а каша-то, каша-то!.. Какое разочарование!» Maman вычитала в своей книжке рецепт гречневой каши с рябчиками. Она так обдумывала эту кашу, так лелеяла мечты о ней, об ее успехе… «И что же? Вчера подали; все съели, и никто не похвалил, никто не заметил, какое это блюдо… Зато соусом Спиридон Иванович был очень доволен, давно уже он ничем не был так доволен…»

«Слава Тебе Господи, слава Тебе», – пели на клиросе, и maman опускала голову, готовясь слушать Евангелие.

На будущей неделе Спиридон Иванович хочет позвать обедать кой-кого из сослуживцев. Maman думает сделать так: consommé и crème d’asperges[138] – пирожки с мозгами и с говядиной. Filet de boeuf[139]. Потом заливное из осетрины; он это хорошо делает. Кажется, только это, дурак, и умеет… А подливки maman сделает сама. Потом sauté de gibier aux truffes[140]… A сладкое уж придется заказать в кондитерской. Этот остолоп не справится, еще напортит что-нибудь… Уж черт с ним! Пусть себе позаботится о жарком, о пирожках да о говядине… Заливное приказать ему сделать заранее… И непременно самой купить всю провизию. А то они черт знает чего подсунут… Что это за народ, право: ни стыда ни совести… И вечные ссоры и свары… Дарья плетет на Марью, Марья на Лукерью, Лукерья – на Катю… Но сладкое, однако, что же: parfait[141]?..

«Марфо, Марфо», – взывал между тем зычный бас диакона. Очнувшись и услыхав знакомые слова Евангелия, maman снова принимала строгое выражение лица.

А старушка, служившая в молодости лукавому, все более и более покрывалась багровыми пятнами негодования по случаю того, что перед ней неожиданно встала какая-то нарядная самозванка, впервые зашедшая в их церковь. И старушка кряхтела и злобно кашляла, пока та не догадывалась и не подвинулась в сторону.

По прочтении Евангелия все крестились и кланялись в землю, старушка снова принималась перелистывать свою литургию в переплете из гранатного бархата, a maman, с усилием поднявшись с колен, возвращалась к мыслям о соусах.

При всем этом maman искренно считала себя религиозной, возмущалась кощунственными шутками Спиридона Ивановича и огорчалась равнодушием Мимочки к вопросам религии. Теперь, впрочем, она надеялась обратить ее.

И Мимочка стала говеть. Она приезжала к концу обедни, так как ей вредно было рано вставать. Maman являлась к «часам» и отсылала карету обратно за дочерью.

Медленно поднявшись по устланной мягким ковром лестнице, Мимочка входила в залу, обращая на себя всеобщее внимание. Отыскав глазами maman, она здоровалась с ней и садилась на стул перед иконой. Ей тоже нравилось сидеть именно здесь. Ей было также гораздо легче в церкви, чем дома с мужем, с детьми, вообще с постылыми людьми, которым не было дела до ее сердечного горя. Откинувшись на спинку стула, она дремала с открытыми глазами, убаюкиваемая стройным пением или монотонной скороговоркой чтеца. О службе, о смысле выходов, возгласов, молитв она имела самое смутное понятие… О Боге она тоже ничего не знала и никогда о Нем не думала. Давно когда-то, в детстве, она учила про Авраама, Ноя и Сампсона; но, выросши, она все это перепутала… Библию она и не видывала, а Евангелие хоть и видала, но никогда не читала его, потому что рассуждала так: ведь если и прочтешь, все равно не будешь делать ничего из того, что там сказано. Ведь даже и ханжи, которые читают Евангелие, не делают ничего из завещанного Христом. И на что все это Мимочке? Все, что интересовало ее, что составляло ее жизнь: туалеты, выезды, увлечения, – все это не имело ничего общего с религией… «Неблагодарный! – думала она о Жюле. – Как она любит его, несмотря ни на что!.. О, как она его любит!..» И Мимочка вспоминала о том, какие у нее были хорошие минуты в жизни, минуты, за которые все можно было отдать!.. И теперь они прошли. Все прошло, все кончено. Кончена жизнь… И, Боже, до чего ей теперь все, все равно! Хоть никогда не вставать, не уходить отсюда…

Но когда все молились и крестились, и Мимочка, переглянувшись с maman, вставала со стула и тоже крестилась, грациозно наклоняя головку. Все крестятся; отчего и ей не креститься? Может быть, это так нужно… Кругом старухи шепчут что-то и с усилием опускаются на пол и с усилием поднимаются. «Несчастные! – думает она. – Им тяжело уже сгибаться… О чем им-то молиться?.. Верно, они молятся с отчаянья». И Мимочка хотела бы молиться с отчаянья, но она не умеет. Они всем кругом просят. И, может быть, что-нибудь и получат? «О, если б знать, что молитва поможет и мне!» – думала Мимочка. И, подняв печальные глаза, в которых дрожат слезы, на икону, она пробует молиться и мысленно шепчет: «Je vous saluer, Marie, pleine de grâce…»[142] Сказать свое желание?.. О, Боже, Боже! И зачем явилась эта Ольга и стала между ними и разбила ее счастье?.. О, проклятая, проклятая! Змея! Мимочка проклинает и ее, и всех близких ей… Мимочка ненавидит их всех и проклинает, проклинает их…

И с проклятьями Мимочка вставала с колен…

Когда снова приглашались верующие к молитве, Мимочка снова опускалась на стул и, поглядывая со страхом и с отвращением на окружающих ее старух, думала: «Как ужасно, должно быть, так состариться!.. Утратить свежесть, красоту, мягкость очертаний… Что за безобразное существо старая женщина!..»

И подумать, что и они недавно еще были молоды, улыбались, наряжались, кокетничали, любили; а теперь сморщились, покривились, растеряли зубы и волосы и кряхтят, и кашляют, и трясут головами… Неужели и Мимочка сделается таким же сморчком?.. Боже сохрани! Боже, спаси ее от этого!.. «О! je vous salue, Marie, pleine de grâce…»

Накануне дня причастия, перед тем как дамы собирались ехать к исповеди, француженка от Бертран привезла картонки с переделанными чепчиками maman и новой шляпкой Мимочки.

Мимочка задумчиво стоит перед зеркалом и примеряет оригинальную шляпку vieux rose, затканную серебром и отделанную шелковыми жгутами crème с серебром и темно-коричневым бархатом. И на что ей эта шляпка? И не все ли равно, что ни надеть?..

– Ты не будешь всего говорить священнику? – спрашивает maman, озабоченно роясь в своих картонках.

– С какой стати? – хмурясь, говорит Мимочка и, не глядя в зеркало, завязывает бархатные бриды.

– То-то я и хотела тебе сказать… Совершенно достаточно покаяться перед Богом (Мимочка пожимает плечами и развязывает бриды)… А то старик, говорят, постоянный гость Екатерины Александровны и за чаем рассказывает ей все исповеди. Все – люди, все – человеки… Покажись-ка!.. Мне кажется, чуть-чуть надо вперед подвинуть… Вот так, прелестно!.. А ведь барометр падает. Как досадно будет, если не удастся причастить и деток. Так хорошо бы всем вместе. Так ты не скажешь ему?..

На следующее утро вся семья приобщалась. Спиридон Иванович был в мундире, мальчики – в матросских платьях, maman – в платье vieil or, Мимочка – в новой шляпке, а Адель на руках няни казалась херувимом, вылетающим из кружевного облака. В церкви было много солнца, много причастников, много светлых туалетов. И семья Спиридона Ивановича представляла такую счастливую семейную группу, что почти все в церкви смотрели на них с удовольствием и с любопытством. Maman сияла и ликовала. Выпив теплоты и положив на тарелку крупную бумажку, Спиридон Иванович поцеловал Мимочку, мальчики целовали бабушку, бабушка – Адечку…

А Анна Васильевна, тоже только что приобщившаяся, с большой просвирой в руках, с восторгом глядела на семью Мимочки и говорила Марье Петровне:

– Что это за милая дружная семья! Какая она прелесть!.. И он чудный человек, добрейший человек! А дети! Ах, какие дети!.. И как они религиозны!..

Время – лучший утешитель. Время шло и, вероятно, утешило бы Мимочку, если б она не противилась его утешениям, всеми помышлениями цепляясь за прошлое и ежеминутно растравляя себя воспоминаниями. Стоило, например, Федечке запеть:

и y Мимочки мгновенно делались необъяснимые истерические припадки.

Maman не знала уж, что и придумать, чтоб развлечь и рассеять дочку. Они записались в члены благотворительного общества, председательницей которого была тетя Жюли. Мимочка раздавала своим знакомым билеты на благотворительные базары и концерты и побывала на двух-трех заседаниях. Кроме того, они получили свой «район» или участок, который им поручено было объезжать, наводя справки о бедных, подавших прошение в общество. Мимочка объезжала своих бедных, не выходя из кареты (не лазить же ей было по чердакам и подвалам, где могли быть и больные, и пьяные, и раздетые, и мало ли что еще!..). Обыкновенно, выезжая на благотворительность, они брали с собой Катю и лакея, которому заранее вручался список адресов «бедных». Карета останавливалась, лакей слезал с козел, отворял дверцы, и Катя отправлялась на предварительные разведки. Если оказывалось, что в помещении бедных не было, ни заразных больных, ни пьяных, ни сумасшедших, ни дурных женщин, и если там не было слишком грязно, то maman и сама вылезала из кареты и лично посещала каморки просителей и просительниц.

Войдя к ним, maman прежде всего подозрительно оглядывала их обстановку; затем вынимала шагреневую книжку с серебряным карандашом и предлагала бедным вопрос за вопросом, занося их ответы в книжку. Если в прошении упоминалось о детях, то maman требовала, чтоб ей сейчас же показали всех этих детей, так чтоб она могла сама пересчитать их и занести в свою книжку их имена, возраст и характеристики. Если в прошении упоминалось о том, что просительница занимается работой, maman желала видеть и осязать эту работу – словом, ей нужно было вложить все свои персты в язвы горемык, обративших с упованием очи на «общество». Записав все нужное и неторопливо вкладывая серебряный карандашик в петли шагреневой книжки, maman вставала и говорила «бедным», что общество не помогает деньгами, но постарается доставить им работу. Если в семье были дети, то maman прибавляла, что похлопочет о том, чтоб кому-нибудь из них общество выдало старые сапожки или фуражку. В заключение она говорила краткое наставление о том, что не надо падать духом… «Каждый из нас несет в жизни свой крест, и в большинстве случаев мы только пожинаем то, что сами посеяли… Не падать духом, терпеть, терпеть и трудиться!»

С приятным сознанием исполненного подвига (еще бы не подвиг – добровольно лезть бог знает в какие трущобы!) maman возвращалась к дремлющей в экипаже дочери. Отыскав ногами меховой мешок и развалившись в подушках кареты, пропитанной ароматом тончайших духов Мимочки, maman говорила, в то время как кучер направлял сытых холеных лошадок по адресу следующих «бедных»:

– И совсем ее положение не так ужасно, как я думала. За четыре рубля в месяц общество дает ей комнату, и ведь не угол какой-нибудь, а просторную, светлую, теплую комнату… По-моему, этого уже вполне достаточно. На стол и остальное она может и сама заработать. Правда, у нее восемь человек детей. Но кто ж их просил иметь их столько?.. При такой бедности и у нее еще грудной ребенок!.. Люди нашего круга не позволяют себе такой роскоши; а она – нате-ка – восемь человек детей! Кто ж виноват?.. Конечно, виноват ее муж, мерзавец и пьяница… Он их и разорил, и довел до такого положения. Теперь общество дало ей комнату с тем, чтоб он не жил с ними; но ведь мы не можем запретить ему приходить… И он приходит пьяный, в ужасном виде, дерется, пугает их. У двух маленьких уже сделалась падучая от испуга. Она сама мне все это рассказала. Представь, институтка!.. Et très bien de sa personne…[143] И теперь сама моет пол, топит печи, стряпает… Несчастная! Как, однако, каждый из нас должен откладывать на черный день! Она плачет и просит денег. Я ей говорю: «Как мы можем дать вам денег? Муж придет, и вы ему отдадите. Может ли общество раздавать деньги пьяницам в ущерб действительно нуждающимся и достойным?»… Она говорит: «Нечем накормить их, не во что одеть их…» Конечно, это преувеличение. У них так пахло капустой, когда я вошла… Кстати, Катя, напомни… Надо еще к Point’y заехать за консервами… Ну, я пообещала ей похлопотать, чтоб одному из мальчиков выдали сапожки. Я даже думаю, – конечно, торопиться не буду, посмотрю еще, – и если она действительно окажется порядочной женщиной, я думаю послать ей кое-что из нашего детского старья.

– А от меня дайте ей денег, – лениво говорит Мимочка, вынимая душистое маленькое портмоне из слоновой кости с золотыми застежками, подбитое шелковистым ярко-красным муаром.

– Нет, нет, голубчик, не увлекайся, пожалуйста!.. Побереги это; бедных много на свете, и мы можем найти еще гораздо более нуждающихся. И надо помогать бедным толково и разумно, а не приучать их к роскоши!

Maman вполне входила в свою роль деятельной и опытной благотворительницы и, вероятно, сделалась бы со временем достойной помощницей тети Жюли, если б не один случай, вполне охладивший ее рвение.

Разлетевшись как-то к бедной вдове с тремя детьми, слезно расписавшей в прошении свою горькую нужду, maman нашла у этой особы и самовар, и кастрюли, и кофейную мельницу, и кровать с подушками, и сундучок под кроватью. Детей оказалось не трое, а только двое, так как третий умер в больнице от бугорчатки мозга. В довершение всего просительница была прописана в паспорт вовсе не вдовой, а девицей.

Наглость обмана возмутила maman, и она осыпала ложную вдову горькими упреками, которые та выслушивала, хмурясь, но молча. Две маленькие бледненькие девочки забились за ситцевый полог кровати и испуганно выглядывали оттуда на разгневанную благотворительницу. Вид этих жалких детских рожиц смягчил maman, и, подавив негодование, она уже хладнокровнее стала наставлять недобросовестную падшую женщину. Высказав в заключение, что надо «терпеть, не падать духом и работать, работать», maman вышла и стала спускаться с крутой и темной лестницы, но не успела она спуститься и до первой площадки, как дверь просительницы распахнулась, и эта дерзкая особа, перегнувшись через перила, громко крикнула вслед maman: «Не знаю я, что работать надо?! А ты сама работай! Таскаются – над бедным людом бахвалиться! В грех только вводят, окаянные!.. Слышишь ты: сама работай!..» И дверь с шумом захлопнулась.

Maman побагровела, страшно обиделась и чуть не упала в обморок. После этого случая обе дамы выбыли из общества, тем более что, в сущности, все это нисколько и не занимало Мимочки.

Спиридон Иванович с своей стороны тоже делал все возможное для того, чтоб стряхнуть апатию своей супруги. Решено было, что в июне он возьмет отпуск и они поедут вдвоем за границу рассеяться и освежиться, а детей с бабушкой отправят в деревню. И с наступлением весны поезд железной дороги умчал из Петербурга бабушку, детей, няню и нового гувернера; а Мимочка осталась в опустевших хоромах одна со своим генералом, со своими воспоминаниями и своей тоской.

В Петербурге пора белых ночей. Летний сад зазеленел и наполнился гуляющими. Приближается час заката. Нева величественно катит свои холодные серые волны; пароходы дымят и свистят, делая первые рейсы, а по Троицкому мосту торопливо и радостно несутся щегольские экипажи, увозящие бледнолицых петербуржцев на лоно природы: в «Аркадию», в «Зоологию», на «pointe»…

Пара серых в яблоках мчит ландо, три четверти которого занимает грузная фигура генерала в пальто с красными отворотами; на остальном пространстве грациозно примостилась генеральша в парижском пальто и крохотной шляпке, над которой кивает и колышется капризный хохолок. Генерал славно пообедал и довольными и сытыми глазами посматривает на Божий мир и на столицу России. Он любит Петербург, любит Неву и Острова и это катающееся фешенебельное общество, среди которого у него так много знакомых. Супруги то и дело раскланиваются.

Вот они и на Островах. По берегу Невки тянется узенькая дорожка, окаймленная тощими кустиками, на которых наливаются молодые свежие ночки; в густой сырой траве белеют уже кое-где весенние цветочки, но в воздухе не слышно дыхания весны. Пахнет болотом и сыростью. Ветер гонит свинцовые тучи и колеблет, и треплет бледно-зеленые верхушки деревьев. В роще каркают вороны. Несмотря на холод и на надвигающийся дождь, стечение экипажей и катающихся так велико, что нет возможности быстро ехать. Приходится тащиться чуть не шагом. Супруги продолжают раскланиваться направо и налево… И кого-кого тут нет… Тут и «jeunesse dorée», и «vieillesse argentée»[144], и кокотки, и посланницы, гордые потомки Рюрика, благочестивые и солидные люди, довольствующиеся своим происхождением от Адама, материалисты и скептики, довольствующиеся своим происхождением от обезьяны, петербуржцы всех оттенков, всех направлений, всех ведомств и профессий. Лошади всех заводов, экипажи всех фирм и фасонов. Полицейские на своих постах строго и озабоченно поглядывают на кучеров; кучера с высоты своих седалищ сурово и величественно поглядывают на полицейских… Кони храпят и фыркают, и экипаж мелькает за экипажем.

Группа веселых румяных камер-пажей, развалившихся в наемной коляске и намеревающихся здорово кутнуть по случаю окончания экзаменов, сдерживает шутки и смех, отдавая честь красным отворотам Спиридона Ивановича. Им на смену показываются группа бледных правоведов, молодой купчик на рысаке в купеческой упряжке, две пестро одетые танцовщицы в шарабане на высоких колесах, веселый и жизнерадостный испанский посланник, молоденькая амазонка, бледненькая и чахленькая, напоминающая белый весенний цветочек, распустившийся на сырой и скудной почве Петербурга, в сопровождении надменного тощего кавалериста на чистокровном скакуне, гвардейцы в белых фуражках, гвардейцы в темных фуражках, входящий в моду адвокат с женой известного доктора, известный доктор с женой знаменитого художника, лицеист в эгоистке, биржевик с любовницей, консул с супругой, и в глубоком, медленно двигающемся ландо, напоминающем колыхания похоронного катафалка, в трауре по недавно застрелившемся внуке и наследнике, сидит старушка-богомолка, с собачками, с верной компаньонкой и огромным выездным лакеем на козлах.

Фешенебельная нарядная толпа кишит и копошится на излюбленном кусочке болотца, а над ней висит холодное, бесцветное, хандрой веющее небо. Со взморья дует резкий холодный ветер, и Мимочка ёжится и вздрагивает, кутаясь в пальто.

Как холодно, как холодно! И как все это ей надоело, как все это ей пригляделось: и эти лица, и эти дачи, и аллеи, и повороты… В прошлом году она часто каталась здесь с сыновьями и с ним; но, Боже, как тогда все здесь было по-другому! Они вставали из экипажа и шли пешком и уходили далеко от толпы туда, в глубину парка. Мальчики бегали, обгоняли друг друга, бросали камни в воду и хохотали и веселились, как уличные мальчишки. Они пугали ее и пугали друг друга лягушками, ломали для нее ветки черемухи и душистых тополей. И она садилась с ним на зеленую скамейку, на их любимую скамейку под двумя старыми соснами. У ног их, как зеркальце в мшистых топких берегах, светилась темная прозрачная вода. Рой комаров жужжал и кружился над ними, и Жюль закуривал папиросу, чтоб разогнать их, а Мимочка отмахивала их веткой черемухи… И сквозь сосны они любовались заревом заката. Небо горело как расплавленное золото… Ни одна душа не нарушала их уединения. Мальчики бегали, где хотели. Тихий свежий ветерок кружился над ними, ловя редкие словечки, которыми они обменивались, а в кустах, над рекой, стонали и свистали соловьи… И никогда больше не будет такого вечера, такого заката, никогда, никогда!

Как холодно, как холодно!.. Сегодня утром, смотрясь в зеркало, Мимочка заметила у себя на лице много морщин, которых она раньше не видала. И два-три седых волоса то покажутся, то спрячутся, то снова покажутся, как назойливое напоминание о старости… Да, ей уж много лет! Она помнит, с каким ужасом она прежде думала о том, что когда-нибудь ей минует тридцать лет. А теперь?.. И что она будет думать, когда ей минует шестьдесят? Положим, это все вздор!.. Хуже старости – молодость без радости. Ведь будь он тут, будь он с ней, разве легли бы ей на лицо морщины?.. Да, явись он сейчас, покажись только, и она мгновенно помолодеет… Только он не покажется… О, как холодно, как холодно!.. Есть ведь женщины, которых любят. Говорят, есть женщины, с которыми мужчины так сливают, так сплетают свою жизнь, что любят их и в старости… Говорят, есть такие счастливые женщины; им не страшно состариться. Никто не любил Мимочки. Прежде это не приходило ей в голову, потому что и сама она не любила и не знала, что это можно и нужно. А теперь ей больно и грустно, что никто не любил ее! И отчего?.. Что-нибудь в ней самой, что-нибудь в ее жизни было не так?.. А все ей говорили, что женщине нужней всего красота. Ведь у нее же была, у нее есть эта красота. Не одно зеркало – все говорят ей это; и, если лгут люди, не лгут их взгляды. А что дала ей ее красота? Ею любовались, ею забавлялись и проходили мимо, мимо… ею играли и ее бросали, и никто не любил ее: ни Спиридон Иванович, ни Валерьян Николаевич, ни Николай Валерьянович, ни он… О, как холодно, как холодно!..

И, ёжась и кутаясь, Мимочка отвечает улыбками и грациозными кивками на вежливые поклоны встречающихся знакомых.

Как холодно и как скучно!.. И как чужды ей все эти весело движущиеся, весело улыбающиеся люди! Что ей они?.. Они счастливые, они не убиты, не покинуты!.. Все, все счастливы. Вон сидит на скамейке молодая женщина в светлой весенней кофточке и большой круглой шляпе и чертит по песку зонтиком, вглядываясь в даль… Она ждет кого-то… И дождется! И эта толстая женщина, так доверчиво улыбающаяся своему невзрачному кавалеру, счастлива… Все, все счастливы, кроме Мимочки! Дети бегут и смеются… Еще бы им не смеяться – перед ними целая жизнь! Толстяк в мягкой шляпе, с роскошными, тщательно расчесанными бакенбардами, едет, обхватив сильной рукой талию молодой женщины в шляпке с сиренью, а она краснеет и испуганно и смущенно озирается и улыбается… Какая-нибудь чужая жена!.. Куда они поедут отсюда?.. А эти-то, эти, что идут им навстречу!.. Как они улыбаются, как не видят никого и ничего… Кто они? Любовники?.. Жених и невеста?.. Невеста!.. Хорошо, должно быть, быть невестой того, кого любишь. Удается ли это кому-нибудь? Мимочка была невестой Спиридона Ивановича. И гадко, и стыдно вспомнить об этом времени. Да, сама испортила себе жизнь! И сколько дур делают то же самое! И сколько еще несчастных дур сделают то же самое! Вон эти две, что сидят, как куклы, спиной к кучеру, в шляпах с белыми бантами, в одинаковых пелеринах и одинаково держат локти, одинаково поднимают подбородки, как они напоминают Мимочке ее девичество, ее молодость!..

О, как холодно, как холодно! Прежде Мимочка так не думала об этом, да прежде она и ни о чем не думала. И ей было лучше. Зачем он встретился на ее пути? Пришел, показался, околдовал, измучил, перевернул ей душу, разбудил в ней то, что ей и не грезилось, разбудил в ней жажду другой, лучшей жизни и ушел, и бросил, отравив ей сердце, отравив ей жизнь такой горечью… И что ж ей теперь делать?.. Плыть по течению, как плывет вон та сухая ветка, крутясь и переворачиваясь в волнах… Доплывет ли она в далекое неведомое море, застрянет ли где-нибудь по дороге?.. И Мимочка отдастся потоку, отдастся волнам. Что ей?..

И на заботливый вопрос супруга, не прозябла ли она, генеральша отвечает, не глядя на него и устремив рассеянный взгляд на бегущие мимо волны:

– Да, холодно, холодно!..

– Да и дождь сейчас пойдет. Не стоит ехать до стрелки. Поворачивай-ка, любезный, в «Аркадию»!

У подъезда «Аркадии» супруги сталкиваются с только что подкатившим Вовой и его женой. Жена Вовы – некрасивая бледная женщина с длинной талией и огромными торчащими вперед зубами. Она считает себя очень добродетельной и очень умной, потому что влюблена в Вову и о каждой женщине находит сказать что-нибудь дурное. И желая сказать ей комплимент, ей говорят, что у нее злой язык. К Мимочке она относится с нескрываемым презрением, как к «колоссальной дуре», но к генералу благоволит и считает его своим другом, не подозревая, что за глаза он не называет ее иначе, как «эта рожа». «Эта рожа» оскаливает огромные зубы, радостно приветствуя Спиридона Ивановича, а Вова, бережно приняв из экипажа свою прекрасную кузину, ведет ее под руку в ложу.

Оркестр играет веселенькие мотивы, приятно щекочущие слух и нервы публики, и занавес поднимается.

Спиридон Иванович, вооружившись биноклем, впивается в показавшуюся при взрыве рукоплесканий декольтированную звезду и, добросовестно оглядев ее с головы до ног, переходит к обзору хористок, их ног, рук и плеч. Почти все невозможно скверны, и бессознательно нос генерала недовольно вздергивается, а толстая отвисшая губа складывается в брезгливую гримасу.

Вова, облокотившись на спинку стула Мимочки, оглядывает женщин, сидящих в ложах, а жена его ревниво следит за его движениями и за направлением его бинокля, не забывая, впрочем, критиковать все, что представляется ее взорам.

– Comment? Aussi vieille que ça? – говорит она о «звезде». – Mais elle est vieille!.. Et pas la moindre ressemblance avec ses photographies!.. Je la croyais belle…[145]

– Elle est belle, mais fanée[146], – говорит Спиридон Иванович, отыскавший наконец молоденькую хористку с порядочными ногами и недурными руками.

– Elle chante faux!.. Elle est vulgaire![147] – критикует жена Вовы, сердясь на близость мужа к затылку Мимочки, которая не обращает на это никакого внимания.

«Как она глупа! Как она глупа! И как мужчины сейчас чувствуют это и сейчас держат себя совсем иначе… Отчего никто не разваливается так подле меня?.. Оттого что всегда все зависит от самой женщины. А она глупа! Она возмутительно глупа!..»

Наискось от их ложи сидит Нетти с мужем, с черномазым Альбером и еще каким-то лысым штатским. При виде Альбера Мимочка чувствует, как к сердцу ее приливает горячая волна и к щекам – румянец. Незаметно и украдкой она поглядывает на эту ложу. Нетти постарела и сильно подмазана, но эффектна, весела и элегантна, как всегда. Муж ее годится ей в сыновья; он красив и похож на Ольгу, только лицо его глупее и менее выразительно. Мимочка с любопытством и с волнением разглядывала их и, поймав взгляд Нетти, обменивается с ней поклоном и улыбкой.

А спектакль идет своим порядком. Капельмейстер, ёрзая на своем престоле, усердно помахивает и кудрявой головой, и своим жезлом; и, поощряемые им, скрипки пиликают, флейты свистят, барабан гремит. Суфлер надрывается, силясь перекричать музыку, а кокетливые француженки говорят свои пикантные куплеты и песенки, подчеркивая их двусмысленности взглядами, жестами и гримасами. И публика в восхищении, и одинаково обезьянья улыбка играет и на лицах «потомков» Рюрика, и на лицах потомков Адама. Представление идет мило, бойко, весело… Тучное тело Спиридона Ивановича колышется от хохота, вызываемого гримасами Рауля Гюнсбурга. Мимочка тоже улыбается и делает вид, что смотрит на сцену и на актеров, но она не слушает и не видит их. Такая волна нежности, грусти, страсти и жизни охватила ее при виде этих нескольких лиц, знающих его, не чуждых ему, что она не в состоянии сосредоточиться на спектакле и уносится душой далеко-далеко…

В антракте все выходят в сад. Дождь шел и прошел. На дорожках стоят лужи. Тучи, разрываясь в беспорядочные туманные клочья, спешат очистить небо…

Жена Вовы, слегка приподнимая юбки, стоит на мокрых ступеньках выхода и оглядывает проходящих мимо нее женщин с такой бесцеремонностью и с таким любопытством, как будто это жирафы или крокодилы, на которых она приехала сюда посмотреть, заплатив за вход. На Нетти она смотрит с таким ужасом, с таким нескрываемым отвращением, что та едва удерживается от добродушной улыбки и нарочно, чтоб поддразнить ее, развязно подходит к Мимочке:

– Как я рада!.. А ты все молодеешь и хорошеешь… Серьезно, ты отлично выглядишь. Вы незнакомы?.. Mon mari[148]. Здравствуйте, генерал! Как я рада!.. Ну, как вам нравится Тео? Очаровательна, не правда ли?.. А та другая, маленькая? Это моя любимица. Elle est drôle, n’est-ce pas?.. Elle est drôle!..[149] Вы не знакомы? Mon mari… Да, да, сестры в Риме с Натальей Николавной. Счастливые! Подумайте, это у нас весна. Дождь и холод, дождь и холод… И говорят, все лето будет такое…

И пока Спиридон Иванович с напускным радушием обращается к выпрямившемуся перед ним юноше и развивает начатый разговор о погоде, Нетти ласковой скороговоркой говорит Мимочке:

– А ты меня совсем забыла! Как тебе не стыдно! Приезжай ко мне. Или начальство не пускает? Пора бы уж тебе из своих рук смотреть. Слава богу, мы не маленькие. А я буду так рада. Приедешь?..

– Постараюсь.

– Да ты не старайся, а приезжай. Знаешь, как один умный человек говорит: если не сейчас, значит, никогда. Это и мое правило. Чего хочу – подавай сейчас, а потом я и сама не захочу. Так смотри же, я буду ждать тебя завтра. Кажется, звонят… Где же мои?.. A demain! C’est entendu[150].

Мимочка дружелюбно кивнула ей и крепко пожала ее руку, к величайшему негодованию жены Вовы.

– Non, elle a du toupet![151] Заговорила бы она со мной!.. И намазанная, накрашенная… Какая гадость!

Когда спектакль кончился и генерал с генеральшей стояли в подъезде в ожидании своего экипажа, Нетти еще раз промелькнула перед ними, уже облаченная в длинную гелиотроповую мантию с шестью пелеринами и огромным стоячим воротником, до половины закрывающим ее накрашенное лицо. Увидя Мимочку, она послала ей воздушный поцелуй и, крикнув: «A demain: sans faute!»[152] – исчезла в поданной карете, поглотившей вслед за ней и ее трех спутников.

Ветер стих. Небо очистилось. Белая ночь смотрит бессонными глазами на дремлющий Петербург. Вереница экипажей катится назад по Троицкому мосту, возвращая освежившихся петербуржцев в их зимние квартиры. Пара серых в яблоках мчит обратно генеральское ландо. Спиридон Иванович беззаботно мурлыкает только что слышанные мотивы, а Мимочка тихо дремлет, то открывая, то закрывая усталые глазки. И, закрывая их, она видит своего Жюля, меловые горы и рощи курской деревни: открывая их, видит белую ночь над Петербургом и Спиридона Ивановича. Где сон, где действительность?.. Она зевает и, снова закрывая глаза, видит Нетти и Альбера, оперетку и актеров, которые поют, и говорят, и напоминают ей не то Валерьяна Николаевича, не то Николая Валерьяновича… Она открывает глаза и видит перила Троицкого моста и холодные волны Невы. Вид этих вздымающихся, непрерывно бегущих волн убаюкивает ее; мягкое колыханье экипажа на резиновых шинах тоже убаюкивает ее, и дремота сильнее и сильнее овладевает ею… Мимочка отдается этому сладкому забытью; сознание ее ослабевает, и она уже ничего не может вспомнить: что было сном, что было действительностью?.. Жила она или не жила, любила или не любила, отравилась или не отравилась?..

Пенсне (фр.).

Круг плотнее!.. Хоровод!.. (Фр.).

Вечеринка (фр.).

Зеленый с яшмой (фр.).

Небесно-голубой (фр.).

¹ Теща (фр.).

Как бы вернее выразиться (фр.).

А тут дело нечисто (фр.).

«Жила-была пастушка…» (Фр.).

«Мальбрук в поход собрался» (фр.).

«Спряжения» (фр.).

«Пансион» (фр.).

Шоколадный миньон (фр.).

Буквально (фр.).

Шоколадное пралине (фр.).

Фриволите (фр.).

Без денег (фр.).

Бедный юноша (фр.).

Заурядны (фр.).

Давать частные уроки (фр.).

«Жизнь – это не роман» (фр.).

«Хроники элегантности и хорошего вкуса» (фр.).

Актер, играющий героя-любовника (фр.).

Лекарственную воду (фр.).

«Мне еще никогда не было так весело, как здесь, в Виши… Можете себе представить…» (Фр.).

Кабаре (фр.).

«Положение в свете» (фр.).

«Ах, оставьте! Я абсолютно здорова! Я прекрасно себя чувствую!» (Фр.).

В конце концов, у нее есть ребенок. На что еще ей жаловаться? (Фр.).

Предмет особой ненависти (фр.).

«Опять Баттенберг! Как он меня раздражает!» (Фр.).

Ужас (фр.).

Еще вчера он мне сказал… (Фр.)

Нюхательная соль (фр.).

«Жюли – весьма рассудительная женщина, но ей не хватает чувствительности. Она противоположность Аннет» (фр.).

Ой, мне не нравится на даче. Я предпочитаю остаться здесь (фр.).

А Луиза?.. Она все еще в Неаполе?.. (Фр.)

Как? Бордо с бледно-розовым… О, когда за дело берется хорошая портниха, да еще и настоящая француженка… эта смесь цветов просто восхитительна… (Фр.)

Каждый вечер они ходят на острова. Каждый вечер одно и то же. Как это скучно… (Фр.)

Была обычная беременность… (Фр.)

Если это нервное заболевание (фр.).

Он восхитителен (фр.).

Наконец, ему удается… (Фр.)

О, это вовсе не одно и то же… Вы полагаете? Но он святой! (Фр.)

Я не верю в его святость. Это дань моде и ничего более… (Фр.)

Кто такой этот Бадмаев? Еще один святой? (Фр.)

Нет-нет, он врач… (Фр.)

Счастливого пути! Счастливого пути! (Фр.)

Добрые слова всем приятны (фр.).

Весьма рассудительная женщина, но ей не хватает чувствительности (фр.).

Чаю… с сахаром… да, и немного сахара (фр.).

Видный мужчина (фр.).

Из муслиновой ткани (фр.).

В ее возрасте, при ее положении в обществе (фр.).

Человек с собакой (фр.).

«Определенно, Жюли весьма рассудительная женщина, но иногда бывает чересчур бесчувственной» (фр.).

В его-то годы (фр.).

Все дороги ведут в Рим (фр.).

«Матроска» (фр.).

Муж все знает… Это ясно как Божий день… (Фр.)

Персикового цвета (фр.).

Она была хорошего происхождения и со связями (фр.).

«Этот шашлык восхитителен!» (Фр.)

Лекарство, очищающее желудок (лат.).

Пользоваться скандальной славой (фр.).

И вправду (фр.).

Вечной женственностью (нем.).

Вдвоем (фр.).

Она была прекрасна, и если бы ночь, что дремлет в часовне… (Фр.)

Спинная сухотка (лат.).

Красивые мужчины не самые подходящие мужья… (Фр.)

Тем не менее (фр.).

Комплимент? (Фр.)

Я люблю! – вот это слово, что есть вся природа.

Плач ветра, который сметает, чтобы птица следовала

за ним!

Темный и последний вздох земли,

Когда она попадает в вечную ночь!

О! Вы ропщете в ваших священных сферах,

Утренние звезды, это грустное и очаровательное слово!

Самый слабый из вас, когда вас Бог создавал,

Хотел пересечь эфирные равнины,

Достичь солнца, его бессмертной возлюбленной.

Она впала в глубокую ночь.

Но она любила себя и миры,

Путешествуя по небосводу (фр.).

Превосходный довод!.. (Фр.)

Как? Вы считаете, это не причина?.. (Фр.)

Это волшебно (фр.).

«Уже поздно, поздно!» (Фр.)

До завтра! (Фр.)

Теперь все кончено, она погибла! (Фр.)

Любовь с первого взгляда!.. (Фр.)

Да, это на всю жизнь, навсегда!.. (Фр.)

Матушка ничего не подозревает (фр).

Женщина должна нравится. Нужно уметь нравиться (фр.).

Подушечка с ароматом цветения вишни (фр.).

В конце концов, я погибла (фр.).

Живут как могут (фр.).

Любовь, преданная огласке, подобна вырванному розовому кусту (фр.).

Это на всю жизнь, не так ли? (Фр.)

Это навсегда! (Фр.)

Самка (фр.).

Все равно (фр.).

Послушай, мужайся… (Фр.)

Никогда, никогда… (Фр.)

Ты меня никогда не любил!.. (Фр.)

Дитя, послушайте, ну не плачьте же… (Фр.)

Я хорошо знаю жизнь!.. (Фр.)

«Ты помнишь, как пугливая Аврора…» (Фр.)

Она вовсе не пустышка (фр.).

За тобой кто-нибудь ухаживал? И тебе никто не приглянулся? (Фр.)

Что вы говорите, тетушка!.. (Фр.)

Дитя богемы, которое никогда не знало законов (фр.).

Все живут, как умеют (фр.).

Жизненная позиция (фр.).

Матине – утренняя домашняя одежда в виде широкой и длинной кофты из легкой ткани.

Какой убогий наряд, боже мой, какое убожество! (Фр.)

Бумажник для визитных карточек (фр.).

Она всегда была так поверхностна (фр.).

Раньше она, наоборот, вела себя недобродетельно (фр.).

Одолжи мне твои серые туфельки, Маргарита-парижанка, чтобы я в них отправился в рай… (Фр.)

Достаточно, хватит! Прекратите! Меня это раздражает!.. (Фр.)

Рука как железо и мускул как сталь, / Сердце для друга, кто может чувствовать / Волю, однажды созданную, ни один смертный не способен отменить (англ.).

Я опытный воин

И точно знаю,

Что нет места радостям на войне… (Фр.)

Компаньонка (фр.).

Милая девочка (фр.).

Страсть (фр.).

Однако никого не застала дома (фр.).

«Что-то здесь неладно!» (Фр.)

И правда!.. (Фр.)

Цвета старой позолоты (фр.).

Есть долг, есть Бог в конце концов (фр.).

Презрение всего света… (Фр.)

К тому же, нужно ли мне быть его законной женой?.. Все чего бы я желала, это верность его сердца… (Фр.)

Сначала все строят иллюзии, которые потом разбиваются (фр.).

Простолюдин (фр.).

Разве любовь разумна?.. (Фр.)

«Порочном круге» (фр.).

Загадочный, гордый,

Пытка и восторг в сердце… (Итал.)

Вейка – финн-извозчик, приезжавший для катания на Масленице.

Оно и видно!.. (Фр.)

Она должна быть очищена с помощью дисциплины.

Та, кто служит здесь, прославлена выше… (Нем.)

«Господи Иисусе!.. Какая голова!.. Какое остроумие!..» (Фр.)

Пижоны (фр.).

Кто знает… (Фр.)

Чувствовала себя ужасно… (Фр.)

Горбатого могила исправит (фр.).

Здесь этого нет… Я вам говорю, что этого здесь нет… Найдите мне отрывок!.. (Фр.)

Крепкий бульон и крем из спаржи (фр.).

Говяжья вырезка (фр.).

Жареная дичь с трюфелями (фр.).

Пломбир (фр.).

«Пресвятая Дева Мария, Богородица…» (Фр)

И очень хороший человек (фр.).

«Цветущая молодость» и «серебряная старость» (фр.).

Как это? Она так стара?.. Но она так стара! Ни малейшего сходства с ее фотографиями!.. Я думала, она красавица… (Фр.)

Когда-то она была красива (фр.).

Она фальшиво поет!.. Она вульгарна! (Фр.)

Мой муж (фр.).

Она забавна, не правда ли?.. Как она забавна!.. (Фр.)

До завтра! Решено! (Фр.)

До чего же она дерзкая (фр.).

«До завтра; без всяких но!» (Фр.)