Когда я пришёл в себя голова слегка кружилась, а поэтому кровать, на которой лежало моё тело раскачивалась и намеревалась встать вертикально. Хотела поставить меня ногами вверх, да. Я открыл глаза, увидел над собой потолок, побеленный известью и стабилизировал положение тела. Солнце пробивалось через занавески в цветочек.

— О! Почти как мои на плавбазе, — подумал я с теплотой. — Те — ещё бабушкины. Не забрал, жаль.

— Очнулся? Хорошо, — сказал «голос». — Рассказывай про точки входа и выхода.

— Подожди, — сказал я. — Ты говорил, что переносил, э-э-э, «первого» в параллельные миры и, что он сам тоже научился, э-э-э, прыгать. А я? Могу научиться?

— Не думаю, — с сомнением проговорил «некто». — Хотя… То, что произошло, мне не нравится. По логике вещей получается, что этот мир первичнее того, где находится «первый». А из этого следует, что отсюда можно попасть в любой из тех миров, без изменения этого. Ты что-то нарушил в той системе, что создал я. Надо разбираться. Вот вернусь туда и тогда всё станет ясно.

— Станет ясно и что?

— Как что? Я же говорил, что те миры, которые мной открыты, я вынужден поддерживать энергетически. Хотя… Сейчас там на орбите энергетическая станция, снабжающая систему миров силой, и электричеством мир «первого». Однако, раз сюда закинуло меня, то что там вообще твориться я не знаю. Меня, видишь ли, там отключили. А кто — сие пока не ведомо. Не иначе, как «конкурирующая фирма», как у вас говорят.

— Слушай, давно заметил, что ты, будучи инопланетным разумом, разговариваешь очень по-людски. «Сие»… «Конкурирующая фирма»…

— С кем поведёшься, от того и наберёшься, — буркнул «голос». — Сам не замечаешь, как разговариваешь? А «первый», тот вообще, нахватался всякого, как собака блох.

— Но, откуда он взял это: «сие»?

— Откуда-откуда? Оттуда! В прошлое мы с ним «ходили» далёкое. Во времена Ивана Грозного. Всё ему хотелось посмотреть на первого самодержца.

Тон «голоса» был неприятно саркастическим.

— И что? — спросил я, поражённый донельзя.

— Что-что? На бочку с порохом его посадили и…

— Мама дорогая!

— Ага. Предупреждал я его, что не надо к царю на прием напрашиваться с идеями всякими. Не послушался.

Я задумался о возможностях исследования прошлого.

— Какой из тебя исследователь? — спросил «голос». — Ты же не историк. Любопытство это у тебя, а любопытной Варваре, что?

— Ну да… Ну да… задумчиво проговорил я. — Так ты, значит, уходишь и никогда не вернёшься.

— Никогда не говори никогда, — буркнул «голос». — Говори уже про точки бифуркации.

— Какие?

«Голос» вздохнул.

— Те, когда изменился этот мир с приходом и уходом «первого». И ты, изменился, да-а-а… Изменился и ещё больше изменил мир.

— Что ты на меня ответственность перекладываешь⁈ — возмутился я. — Я, что ли к вам пришёл? Это ты со своим «первым» в мой мир заявились. Я-то как мог что-то изменить?

«Голос» помолчал.

— Вполне вероятно, что ты прав, — наконец сказал мой «собеседник» и продолжил в «задумчивости» растягивая слова. — Может бы-ыть, может бы-ыть… Давай, точки, да я пошёл.

— Ты так и не ответил на мой вопрос.

— Какой?

Мне показалось, что «некто» не хочет отвечать на мой вопрос.

— По поводу твоего возвращения сюда…

— М-м-м… Понимаешь, мне придётся там задержаться, чтобы разобраться.

— Задержаться? — «схватился» я за слово. — То есть ты там только на время решения там проблем?

— Ну… Понима-а-а-ешь, тот мир всё-таки первичен… Э-э-э… Был, да… Поэтому мне бы, желательно, находиться там, вместе с «первым».

— Желательно, но не обязательно? — снова зацепился я за его слова.

— Ну-у-у… В общем-то, да…

— Значит ты вернёшься? — продолжал я «давить».

«Некто», назвавшийся Флибером, явно вздохнул.

— Поймал всё-таки! — констатировал он. — В шашки, наверное, хорошо играешь?

— В китайское «го» и наше «реверси», — поправил я и добавил в свои слова строгости. — Отвечай, не забалтывай меня снова.

Из его рассказов мне стало понятно, что «Флибер» субъект подчинения «первого», а значит и моего. Я вдруг вспомнил, как джин из фильма «Волшебная лампа Алладина» говорил: «Я раб лампы». Колдун Магриба требовал: «Скажи, кто ты?», а джин раз за разом повторял: «Я раб лампы!». Но Флибер ответил просто.

— Если скажешь, я вернусь.

— Давай поступим так, — сказал я. — Ты сходишь на разведку и вернёшься. Дней десять тебе на первичную оценку ситуации. Вернёшься расскажешь мне, дальше решим, что делать. Мне тоже хочется знать, что происходит в параллельных мирах. Вдруг и моему миру грозит опасность. Может такое быть?

— Вполне, — согласился «голос».

— И десять дней того мира, а не этого, если они рассинхронизированы.

В своём мире я уже привык, кхм, «распоряжаться» и привык, чтобы меня слушались. Вот и тут, сработал «командный» тон. Не голос, конечно. Разговаривали ведь мы мысленно.

— Ясно, понятно! — проговорил Флибер и я снова услышал «свои» фразы.

— Ну и отлично, что договорились, — сгладил я свой приказной тон.

Через некоторое время я понял, что остался один. Странное это было ощущение. Словно я был богатырём и вдруг, резко, ослаб.

— Хм! Ничего себе! — удивился я, почувствовав, что у меня снова закружилась голова. — Неожиданно!

Я попытался открыть верхнюю чакру, но даже не почувствовал своё биополе.

— Ни хрена себе, приехали, — сказал я и вдруг услышал, за своей головой тихий вскрик.

— О, Господи! Ожил! Пришёл в себя!

Тут же перед глазами появилась молодая девушка в синем халате. Она заглянула мне в лицо, приблизив своё почти вплотную. Что она хотела сделать? Может нюхала?

— Странно, — подумал я.

Потом я понял, что у меня расфокусировано зрение. Странно. Когда-то у меня было минус два, два с половиной, но сейчас я видел на потолке мельчайшие трещинки, а вот вблизи… Девушка отпрянула и я понял, что это она близорука и, приблизив лицо, пыталась разглядеть мои зрачки. Потому, что она тут же надела очки и оглядела меня снова.

— А здесь, значит, у меня зрение само по себе нормальное, а не после моих, э-э-э, моего вмешательства.

Девушка быстро вышла, а я снова вперился в потолок.

— Хм! С таким зрением я метров на сто попаду в «яблочко», — подумал я.

Медсестра вернулась с доктором, явно мне знакомым.

— Ё-моё! Костя⁈ Швед⁈

Лицо Костика расплылось в улыбке.

— Узнал, бродяга! Молоток! Крови из твоей башки выкачали пол литра. Думал, что всё, будет на мне висеть грех твоей смерти, а нет! Выкарабкался! Как самочувствие?

— Подташнивает и колышется всё…

— Ничего. Прокапаем тебя. Кровушки достаточно влили. Ты не шевелись пока. Головой не двигай.

— Затёк весь. Тело чешется.

— Протрёт тебя Галинка. Почухает в разных местах. Да, Галинка?

Медсестра хихикнула, стрельнув по моему телу глазами, как из пулемёта. Она стрельнула, а я почувствовал, что во-первых, — приспичило помочиться, а во-вторых, — на это желание у меня определённая реакция тела.

— О как! — швед посмотрел на середину моего тела.

— Это не то, что ты подумал, — сказал я быстро. — Мне бы отлить.

— А-а-а… Галинка, помоги ему, пожалуйста.

— Да, неудобно, как-то, — прошептал я.

— Ты уже тут десять дней лежишь. Кто тебя, думаешь, обхаживает? Работа у нас такая.

Швед вздохнул.

— Ты меня ковырял? — спросил я.

— Хе! Ковырял! — снова растянул губы в улыбке Костик. — Не… Не я. Я по другим частям тела хирург. Тебя Эммануилыч, хе-хе, ковырял. Я дежурный врач сегодня. Повезло мне, что ты очнулся. Был у тебя уже с утра. Лежал ты, словно… Ну, да ладно… Главное, сейчас поддержать тебя.

Это всё Костик говорил мне, пока я «делал своё дело» в подставленную Галинкой утку. Под простынкой конечно, делал, но всё-таки. Врачи, они такие, да. Пока Галинка вышла, я спросил:

— Костя, а какой сегодня день?

— Хм! Пятнадцатое января.

— Девяносто первого года, надеюсь?

— Ха! Шютъ-н-и-и-к! — проговорил Швед с акцентом персонажа из фильма «Кавказская пленница». — Канешна.

— Что-нибудь произошло существенное в стране за это время?

— За десять дней-то?

Костик почесал затылок.

— В Вильнюсе наши телецентр взяли штурмом. Погибло несколько человек. Ельцин признал прибалтийские республики суверенными.

— А зачем тогда штурмовали телецентр?

— А хрен их знает! — Костик дёрнул плечами. — Да! В Цхинвали введены грузинские войска МВД.

— Что это за войска такие? — удивился я. — Милиция?

— Хрена себе милиция! Там война в полный рост!

— Да-а-а… Пи*дец Союзу! Развалиться к концу года! Ельцин отмежуется от этих войн с Прибалтикой, и на этой волне, выйдет из состава СССР.

— Да ну, — замахал Костит руками. — Сдурел, что ли?

— А вот увидишь… К концу года будем жить в другой стране.

— В стране дураков?

— Ха-ха… Практически. Кстати, Костя, меняй пятидесяти и сторублёвки, если есть. Реформа будет. А менять разрешат не более тысячи рублей на человека и отведут всего три дня.

Костик округлил глаза.

— Ты офигел?

— Я офигел? — удивился я. — Я-то тут причём?

— Откуда знаешь? — спросил Швед.

— Оттуда…

У меня получилось произнести это слово с такой значительной интонацией, что с лица Костика сползла его вечная, при общении с друзьями, улыбка.

— У меня на кооператив лежит и, сука, зарплату ведь пятидесятками выдают. А когда?

— В конце января.

— Сам-то поменял?

— Не успел ещё! Зарплату ведь пятого дали. Но не было реформы ещё?

— Нет, — Костик покрутил головой.

— Значит будет. Сука! И мне нужно менять!

— Твой кошелёк тут. Деньги там?

Меня пробрал озноб.

— Надеюсь. Почти триста рублей было.

— Хорошая у тебя зарплата. С тринадцатой вместе?

— Не-е-е… Обычная. Я же в судоремонте…

— Никуда не денутся твои деньги. У нас не воруют. Принесу тебе, посмотришь, отдашь мне, я поменяю.

— Спасибо, Костя. А я и не знал, что ты тут работаешь. Мы же с тобой после школы почти и не виделись. Очень рад тебя видеть!

— Взаимно, Мишка. Ты лежи пока. Я зайду ещё к тебе.

И он ушёл. А у меня в душе потеплело. Это был Костя Швед с которым мы просидели за одной партой кучу лет. Лет пять — точно. Или три? Да, какая разница. У меня было такое ощущение, что он был мне братом и я его знаю всю свою сознательную жизнь. И мы с ним, действительно, давно не виделись и в этом мире, и в том, где я прожил на два года больше. Хм! Да и в других жизнях мы с ним встретились гораздо позднее. Когда кто-то из моих родственников попал в «тысячекойку». Я-то к больнице рыбаков был приписан. Там и ангину, и желтуху переболел. В этом мире, да… В том я перестал болеть сразу после, кхм, «первого переселения душ», так сказать.

— Хм! Вживаемся в образ? — спросил я сам себя мысленно.

Голова уже почти не кружилась, но свет всё ещё резал глаза. А я никак не мог сконцентрироваться и увидеть своё биополе. Вообще, себя даже раньше разглядывать было ещё той проблемой. На другого взял и посмотрел, а своё биополе даже в зеркале не увидишь. Вот и приходилось «погружаться в себя» и разглядывать свои органы сверху, слой за слоем. А в голову я вообще только-только научился «влезать». А ту хренушки! Да-а-а… Видно, сильно я башкой треснулся. Ага… Ромашка, млять, тут помню, пут не помню…

Хреновые дела. Привык я контролировать своё состояние с помощью регулировки количества в организме праны. Оказалось, что то биополе, что есть «прана», то есть — живительная сила, — совсем не то биополе, которым можно ударить. И те мои щупальца, которыми я расправился с ублюдками в своём гараже, это были именно силовые щупальца, рождённые центром силы из праны. А те щупальца, которыми я щупал ни чего не подозревавших граждан, были производными силы и праны. А ещё можно было создать щупальца из других энергетических центров.

Можно было, да… Но не сейчас. Сейчас бы собрать то, что «лежало» в голове моего, кхм, тела. Кстати, не усопшего ни фига, но параллельных мыслей я не «слышал», хотя и прислушивался, и сторонних позывов тела не ощущал.

— Да и ладно, — решил я. — Живы будем, не помрём. Мы и без экстрасенсорики проживём. Думаю, надо будет комплексы тайцзицюань покрутить, помедитировать. Зачем мне сейчас торопиться выписываться из больницы? Привлекать к себе нездоровый интерес сильных мира сего? Получиться пробудить способности — хорошо. Нет — и ладно. Знание точек акупрессуры во мне как сидело, так и сидит. Кстати, можно сконцентрироваться на меридианах и мысленно погонять по ним энергию. Хуже, — точно не будет.

Настроение у меня, отчего-то, было хорошим. Странно, да? Его грохнули, жена, дети, родители где-то там горюют, а он лежит, пытается почувствовать, или хотя бы, представить, как по его каналам медленно движется жизненная сила. И хихикает к тому же. Даже Галинка после всех процедур и вливаний в меня каких-то растворов, обратила на это внимание.

— Что это вы такой весёлый? — спросила она, слегка нахмурившись. — Если вы, э-э-э, что-то непотребное задумали, то сразу выбросьте из головы.

— Галина, это я своим мыслям смеюсь. Радуюсь! Живой ведь остался. Да и с мозгами вроде бы всё в порядке. Всё помню, провалов памяти нет. Тьфу, тьфу, тьфу…

— Да? — улыбнулась медсестричка, совсем недавно обтиравшая меня во всех даже самых сокровенных местах. — И хорошо. А-то думают некоторые, что мы, медицинские сёстры, это всё делаем и удовольствие получаем.

— Стоит ли говорить об этом, товарищ медсестра? — спросил я, улыбаясь. — Не обращайте внимание на мою, кхе-кхе, реакцию на ваши действия. Основной инстинкт. Но я привыкну абстрагироваться. Буду думать о чём-нибудь постороннем. Это как на нудистском пляже или бассейне.

— Нудистский? Это, где голые все? — спросила медсестра и почему-то покраснела. — А вы были?

— На пляже не был, а в баню как-то попал. Знакомый один, зараза, позвал в сауну, а оказалось, что он состоит в секте «натуристов». Это — как нудисты, только идейные. Я же говорю — секта, пропагандирующая «красоту голого тела» и, якобы, единения с природой, потому и «натуристы». Вот и меня заманил, паразит. Я ему чуть лицо не набил потом. Представляете, Галинка, заходите вы в сауну, а там голые и парни, и девушки?

Медсестиричка покрутила головой и покраснела ещё больше.

— Ну и как вы, э-э-э, вышли из положения.

Я улыбнулся.

— У меня широкий махровый халат был с собой.

Эту историю я часто рассказывал, если представлялся случай и она произошла со мной реально, но в том моём мире. Рассказывал, потому, что она, действительно шокировала не только меня, но и тех кто её слышал. Это была «бомба». А сейчас мне нужно было чем-то сгладить неловкость ситуации, да…

— И, Галинка, вы, пожалуйста поставьте утку на табурет. Я сам в другой раз справлюсь. Да и обтираться я сам теперь сумею.

Медсестра недоверчиво посмотрела на меня, оценила и ничего не сказала, а только пожала плечами.

На следующий день по моей просьбе ко мне пустили родных: маму, папу, жену. Костя сам позвонил и жене, и маме. Были у него, оказывается, их рабочие телефоны. Наши мамы вообще, оказывается, раньше дружили, потому, что работали вместе. А я об этом узнал только сейчас.

Встречи прошли нормально. Лично я никакого дискомфорта в общении с моими близкими не ощутил. Они были такими же и по возрасту, и по внешнему виду. Даже дача у родителей была тоже на Кипарисово. Правда, без моих каменных хором. И машин ни у меня, ни у отца не было. Да-а-а… А мне уже было привычным перемещение на четырёх колёсах. Они ушли, а я стал на эту тему думать. Как разжиться сначала деньгами, а потом и имуществом.

Эта Павловская реформа по обмену крупных денежных знаков — херня. На ней и не заработаешь. Если бы у меня был кооператив, то они на этом поднялись, потому что для них были льготы и они многим «помогли». Но до двадцать второго января остались считанные дни, за которые успеть зарегистрировать кооператив невозможно. А знакомых с кооперативами у меня в этом мире нет. В том были, но не в этом.

— Если бы добраться до Лондона, — мелькнула вздорная мысль. Здесь у меня ни перед КГБ, просравшим перестройку, ни перед папой Элли, с которой мы даже не знакомы, никаких обязательств нет. Но до Лондона далеко, да-а-а… Да и до любой, даже самой ближайшей «заграницы», далеко. Видит око, да зуб не ймёт, хе-хе… Ждать девяносто третьего года и скупать доллары? Тема неплохая, но сколько я смогу их скупить на мою зарплату? Да и жить на что?

Надо заняться каким-то валютным бизнесом. Или просто выгодным бизнесом… Каким? С лекарством у меня произошёл облом. Правда, точки я знаю. И точки вполне себе «рабочие». Нашёл такие, что помогали буквально от любой боли. Боль купировалась на сутки, а это много… Правда нужно будет освоить иглоукалывание. Память «тела» подсказала, что дома даже иглы есть. Один экстрасенс подарил.

— О! Точно! — мысленно воскликнул я, едва не подпрыгнув. — У нас же в доме экстрасенс приём ведёт. Прием больных и кружок, хе-хе, «умелые руки». Я туда похаживаю. Ух ты! Забавно. Но что-то, как подсказывает память «тела» у меня там пошло не так, как хотелось бы. Вместо раскрытия чакр и обретения сверхспособностей, мой мозг закрылся и перестал видеть чужие ауры.

— О, млять! Так вот в чём причина моей «слепоты»! Защита сработала?

Мне четко вспомнился тот вечер, когда мы сообща, сидя вокруг «учителя», который, походу, подпитывался нашей праной, пытались узреть, какое-то отдалённое место указанное нам на карте СССР. Какие-то картинки бродили у меня в голове, а потом вдруг наступила темнота[1]. И после этого, как обрезало. А экстрасенс он был настоящий, да. При мне восстановил тётку, насмотревшуюся Кашпировского, которая не могла ходить, такая была раскоординированная. Её двое парней к нам в «подвал» привели перед учебным сеансом.

— Игорь его зовут, — «вспомнил» я. — Вот он-то мне и поможет.

А потом меня словно стукнуло по голове.

— Так ведь это он мог мне закрыть выход в, хе-хе, астрал, как сейчас говорят. Слишком я тут продвинутый был. Знал дофига и больше. Не умел, правда ничего, но «фарисей» был ещё тот. О, как. Тогда точно путь был ясен и понятен. Надо идти к Игорю. Кстати, про него я много чего знаю из «прошлого-будущего». Могу и удивить, да.

— Долго мне ещё лежать? — спросил я лечащего врача.

— А как вы себя чувствуете?

— Тошноты, головокружения, светобоязни нет. Что ещё нужно для счастья?

— Благодаря вам, Михаил, все сотрудники нашей больницы спасли свои деньги.

Да-а-а… Многих знакомых, а через них и не знакомых я спас от разорения.

— Мне это ничего не стоило, — пожал я плечами.

— Это намёк? — спросил Михаил Эмануилович, человек с явно семитской наружностью.

— Михаил Эммануилович! Ну как вы можете? Я же от чистого сердца. Русский — русскому помогать должен.

Ройзман впал в ступор, а потом улыбнулся.

— Я так и думал, что вы наших кровей, Миша. Как вашего папу увидел, так и понял.

Я тоже улыбнулся.

— Все мы хоть чуть-чуть братья, а некоторые даже и сёстры и даже не чуть-чуть.

— Вы так сложно выражаетесь, Миша. Вам нужно на сцену вместе с Мишей Жванецким.

— Да, что вы! Куда мне до него! Но я стремлюсь брать с него пример.

— Понял-понял! Вы специально демонстрируете свой здравый ум и трезвую память, чтобы я вас таки выписал. А вдруг следующая реформа, а вы не с нами? Может быть останетесь? Или ещё приляжете?

Я разулыбался ещё шире.

— За этот год цены поднимутся в семь — десять раз.

— Вы шутите? — нахмурился Михаил Эммануилович. — Таким нельзя шутить, Миша.

— Я не шучу, — сказал я, убрав улыбку. — Почему и рвусь домой. Закупаться буду.

— Вас осенило? — без тени юмора спросил Ройзман.

— Я знаю, Михаил Эммануилович. Только не говорите никому. В девяносто третьем году будут ходить тысячные и пятитысячные купюры. Только, прошу вас, не говорите никому. Вы мне жизнь спасли, а я спасу вас от голода.

— Но откуда?

— Я не обманул вас с обменом денег?

Ройзман покрутил головой.

— Тогда верьте мне. Хотя… Дело ваше. Можете не верить. Главное, если поверите, не создавайте ажиотаж.

— Соль, сахар, спички, консервы?

— Керосин, кирогаз. Свет отключать будут из-за неплатежей.

— Вы говорите о таких жутких вещах таким спокойным тоном, словно знаете будущее и это будущее вас не тревожит. А мне таки страшно от ваших слов.

— Сделайте, как я говорю, и вы переживёте это страшное время. А ближе к девяносто восьмому найдите меня снова.

— Что, будет ещё хуже? — с ужасом на лице спросил Ройзман.

— Ещё одна реформа. Но немного другая. Нули уберут с миллионов.

Ройзман сел ко мне на кровать. Ноги ему отказали, как и разум, который отказывался верить моим словам. Но я очень убедительно смотрел на него некоторое время.

— К тому времени копите доллары. Они подскочат в цене в несколько раз.

— Но откуда вы можете всё это знать? — со страданием всего еврейского народа на лице спросил Михаил Эммануилович.

Я только вздохнул.

— А вы проверьте меня. Ещё один раз. Двадцать третьего февраля в Москве пожар в гостинице Ленинград унесёт жизни шестнадцати человек в том числе шестнадцати пожарных. Но продуктами потихоньку начинайте запасаться уже сейчас. Потихоньку.

Ройзман встал с кушетки и молча вышел из палаты.

Неплохо себя чувствуя уже на третий день моего здесь появления, постоянно медитируя лёжа, а в последние дни, выполняя комплекс тайцзицюань, я слегка почувствовал жизненные токи. И что, характерно, на кончиках пальцев рук и ног. Такое, э-э-э, покалывание. На руках-то — ладно, а на ногах почувствовать пальцы — дорогого стоит.

Тут моё «тело» (да простит меня мой реципиент за цинизм, но, умерла, так умерла) больше налегало на манипуляции и лечение именно руками: акупрессура, массаж, попытки почувствовать «шарик между ладоней». Хотя пыталось лечить и бесконтактным способом. Хм! Учитель-то был один и тот же — Городецкий Александр. Просто у этого тела не имелось тех способностей, какие проявились у меня в том мире. Не природные, а приобретенные, да, и теперь я знал, как их нужно развивать, но без помощи Игоря я буду раскачивать это тело долго.

Выписывался я в понедельник двадцать восьмого, а потому добирался до дома сам. Сел на троллейбус, отходивший прямо от «тысячекойки», доехал до Некрасовской, пересел на трамвай номер семь и на Баляева поднялся в сопочку пешком. Почти два километра с уклоном градусов тридцать. От Дальрыбвтуза ходила и маршрутка, но, подождав немного, я решил проверить этот организм на прочность и пошёл пешком. А что? Вполне себе нормальный оказался организм! Дыша ровно, я «вспомнил», как в пургу шёл из Диомида, где работал на БТО «Суппорт», до своего дома на Сабанеева двадцать два пешком. А это, между прочим, восемь километров. Нормальный организм, пришлось признать мне, и тело ничего себе.

Сын ходил в третий класс школы, и уже находился дома, как и жена, «сидевшая» в отпуске по уходу за ребёнком и тоже была, соответственно, дома. Все мы обрадовались друг другу и долго обнимались. Особенно я радовался, потому что фактически же умер, но воскрес.

— Прикупила, что-нибудь из продуктов? — спросил я жену.

— Конечно, — сказала благоверная. — Крупы, сахару купили. А ты точно знаешь, что реформа денежная будет?

— Ну, уже же ты видела? Крупные купюры изъяли из оборота? Изъяли! Значит и другая информация правдивая.

— Ты так и не сказал, кто тебе сказал. Что за секреты от жены? Баба какая-нибудь из банка? Или бухгалтерша управленческая, которой ты массаж делаешь?

— Тихо-тихо-тихо, — поднял я перед собой руки. — Никому я давно уже массажи не белаю. Да и ты же знаешь, я в последнее время бесконтактно головную боль убирал, а больше я ничего и нее умею.- А к этим своим, экстрасексам, снова пойдёшь?

Моя Ларисочка распалялась.

— Шагу не ступлю. Скучно там. Они ещё заседают?

— А что может за двадцать дней измениться?

— Ну да, ну да, — сказал я, а сам вздохнул и подумал. — Многое, моя родная.

— Извини, не ждала тебя сегодня. Ты же говорил до конца месяца продержат.

— Кхм! Так, вроде сегодня уже конец. Двадцать восьмое ведь.

— Да? Хм! Упустила. Сходи в третий подъезд, купи что-нибудь.

— Деньги давай!

— А у тебя ничего не осталось?

— Кхм! А у тебя?

— У нас пусто! — с вызовом ответила жена. — Целый месяц жили.

— Э-э-э… Двести пятьдесят рублей я давал. Себе оставил сорок. Ты, что продуктов закупила?

— Платьев я дочке закупила на вырост и сыну рубашек. Тебе тоже.

— Понятно. Нужное дело, — сказал я, внутренне морщась.

На двести пятьдесят рублей можно было купить женских платьев десяток. Рис стоил два — пятьдесят, макароны рубль восемьдесят, молоко — пятьдесят копеек литр. Цены поползли но и зарплата у меня была под пятьсот рублей. «Я» ведь ещё и аванс брал. А денег в доме нет. Да-а-а… Известная песня. Во всех мирах одно и тоже. В руки жене деньги давать было нельзя.

Пообедали сардельками и макаронами. Поставил вариться бульон.

— Сам сварю борщ. Ты устала, наверное, постоянно готовить.

— Хм! Наверное! Сил уже нет. Стирка, уборка, готовка. Сума сойдёшь тут с вами!

Я промолчал. Капуста стояла в бочке на лоджии, которая не обогревалась, а потому подходила для хранения капусты. Картошка хранилась в ящике в коридоре на лестничной площадке. Через часок, добавил остальные ингредиенты, потом сделал зажарку с томатом.

— Да-а-а, — думал я. — Надо ехать в Сингапур. Может там, что собрать получится. «Нычки» гэбэшные я помнил. Мелочёвка там в основном, но на первое время хватит. Может машину получиться купить. Они и сейчас ещё долларов триста-четыреста стоят. Привезти, чтобы перепродать. Не нужна тачка, чтобы «жопу возить». Не баре. Н общественном транспорте поездим. А вот потаскать машины и накопить валюту до девяносто восьмого можно попробовать. В принципе, баксы можно и занять. Например у того же Кима.

Он и тут, наверняка, такой же оборотистый. Или у другого Кима, Валерия Мироныча. У того сейчас… Хм! Нет у него сейчас ни хрена… Только-только передел собственности готовится. Готовится, Майкл! ВБТРФ ещё не акционировалось. Ничто ещё не акционировалось, а значит ничего ни у кого нет. Только у Жоры Кима парусник «Паллада». В «Дальрыбвтузе», в смысле. Вот на нём уже по чуть-чуть из Японии таскают машины. Но у Жоры Кима уже сидит в боксе «Ворон». Гнездо свил, сука. Из группировки Миши Била… Хм. Весь город уже «расчерчивается» на квадратики. И Ворон с машин за охрану берёт мзду.

— Может в бандиты податься? — мелькнула мысль, но я от неё отмахнулся. — А! В бандиты — никогда не поздно. Авторитета и спортивного имени я тут никакого не имею. Ни в каратэ, ни в борьбе я тут не поднялся. Хотя, махался не плохо, но на соревнованиях и в драках не засветился. Ладно, это потом! Надо сначала «прокачать» своё тело. Не особо оно мне нравилось в плане прикладной техники. От меня того, ступеней пять, наверное. Подёргался я в больничке, да. Аккуратно, чтобы не стряхнуть мозжечок, но и плавных движений было достаточно, чтобы смотреть в зеркало и мысленно плакать.

Однако, сначала голову надо залечить. Что-то она мне не нравилась. Дырочка в неё крохотная, а что у ней внутре? Да-а-а… У ней внутре неонка. Эвристическая машина, мать её… Подтормаживала «моя» эвристическая машина. Не выдавала тех знаний, которые были в моей, как называл «Флибер» мой разум — матрице. Не понимал я, что за матрица такая, но даже английский язык из меня выходил с трудом. Выходил, конечно, но с трудом. Как говорил Вини Пух? «У меня правильнописание хромает. Оно хорошее, но почему-то хромает». Может быть я точно сильно головой к крышке люка приложился? Вернее — крышка приложилась к моей голове? Да-а-а… Хорошая голова, но, ска, тупит.

И Флибер, зараза, куда-то запропастился. У меня прошло уже двадцать дней, а его всё нет. Синхронизация? А там тогда сколько прошло дней? Что-то не то происходит в этом мире. Я «спинным мозгом» чувствовал. Хм! Точно! Такое ощущение, что я думаю не головой, а, хм, другим местом. А голова тупит, да…

Флибер говорил про разные матрицы. В своём мире я развил умение управлять матрицей жизненной силы. Её ещё называли — биополе. Она, или оно — суть сама жизнь. Она испаряется во время смерти человека, как это произошло в моём случае. Есть ещё матрица разума и памяти, управляющая самим телом, которую Флибер переместил сюда и насытив тело жизнью, оживил его. Тело не совсем утратило жизненную силу во время моего в него пришествия, но вот-вот и это свершилось бы. Вот-вот…

Это «вот-вот» смущало меня. Анализируя разные варианты перемещений «первого» разума, я не находил подобной ситуации, когда бы тело сохраняло частичку жизни. Во всех случаях предшественник испускал, так сказать, дух. Человеческая матрица, отчего-то задерживалась с покиданием тела и вот в это время и было возможно оживление.

Мои «аутогенные» тренировки и медитации, во время которых я пытался проникнуть в глубины своего биополя, подсказывали мне, что мои проблемы заключаются именно в том, что частичка биополя предыдущего «меня» задержалась в этом теле.

Меня оставили на больничном до конца недели и эти дни я посвятил дому, но больничный лист на работу отнёс. Тогда же и написал заявление об увольнении. Оказывается здешний «я» по совету маминого брата намеревался перейти в Приморское морское пароходство. Об это мне, как не странно, напомнила супруга.

— Ты когда собираешься заявление на увольнение писать и в Находку ехать? — спросила она на следующий день после моей выписки. — Сейчас как раз было бы удобно комиссию пройти.

— Да, какая мне сейчас комиссия? — удивился я. — С дыркой в голове.

— Не ври. Дырки нет. Всё заклеили очень прилично.

— Хм. Может не идти мне в море. Как вы тут без меня? Тяжёлые времена настают.

Жена посмотрела на меня укоризненно.

— Мы же хотели телевизор цветной, приодеться в заграничное. Чтобы тут это всё купить, твоей зарплаты не хватит.

— Но как ты одна с двумя справишься. То я хоть вечером ими позанимаюсь, ты отдохнёшь…

— Привыкла я уже одна. Ты то на тренировках, то ещё где.

— Я не на тренировках, а на занятиях. Деньги сами в карман не залазят, их зарабатывать трудом нужно, а я детишек после работы тренирую. Тренировал, да.

Этот «я» набрал в школе детей и создал из них платную секцию. Случайно так получилось. Во время строительства МЖК он, то есть — я, подхватил желтуху, а после неё спортом заниматься было нельзя и диета особенная требовалась. Вот «я» и обессилел слегка за год без спортзала. А потом нашёл секцию рукопашного боя, которую вел бывший офицер морской пехоты Рокитский Алексей. Год отзанимались и Алексей уехал к семье на Украину, оставив школьный спортзал бесхозным. Вот я и пристроился, на «намоленном», так сказать месте.

Деньги были ерундовые, но всё-таки прибавка к зарплате не была лишней. А жена, как всегда, хотела и мужа у юбки, и денег побольше, которыми разумно управлять учиться не хотела. А скорее — просто не могла. Не дано было ей экономить. А этот «я», по дури, отдавал все деньги жене, да-а-а…

Да и сам умный такой стал только после подселения в меня «первого» с его памятью прошлых жизней. Пролистал я его память и понял, что, если не возьму бюджет в свои руки, удачи нам в семейной жизни не видать. Потому что жена тратила всё, что попадало в её руки, сколько бы там не было денег, за один поход по магазинам. И потом удивлялась и не могла сказать на что ушли деньги. Особенно моя жена любила покупать детям игрушки. У дочери уже было штук десять кукол и других «зверей», у сына — сотня, а то и больше машинок.

Я удивился готовности жены оставаться дома одна с детьми, но, в принципе, её желание немного «прибарахлиться» поддерживал. Да и совпадало её желание с моими помыслами выскочить за границу. Я даже задумался, а не остаться ли там совсем? Стать судоремонтником. Английский я, всё-таки, знаю лучше институтского уровня. Эти мысли растревожили меня и я, созвонившись с дядей Геной, «рванул» в Находку.

Устроиться в Приморское морское пароходство для меня проблем не составляло, хоть я и не был специалистом-дизилистом. Я был механиком другого «профиля». Однако, для меня уже были «сделаны» корочки и матроса, и моториста. «Обучился» я оказывается на соответствующих курсах. И я, оказывается, уже полгода штудировал «талмуд» под названием: «Дизельные установки», взятый в библиотеке управления Владивостокской базы тралового и рефрижераторного флота.

Наука была сложной, но кое-что я в ней понял.

Я заявился прямо к дяде в управление отдела кадров, постучав в дверь с табличкой: «Начальник. Статилко Г. Н.» В приёмной сидела Верочка, которая, оказывается, меня знала.

— Здравствуйте. Проходите. Геннадий Николаевич вас ждёт.

— Здравствуйте, Верочка, — поздоровался я и сунул ей шоколадку.

— Здравствуйте, Геннадий Николаевич! — поздоровался я, открыв добротную дверь. — Разрешите войти?

— О! Миша! Ты чего это так официально? Я даже вздрогнул. Проходи, конечно. Правда, засиживаться некогда. Ты пока попьёшь чай, а я закончу начатое, и отвезу тебя в нашу поликлинику. Там тебе заведут новую медкарту и про свои травмы никому не говори. Ты же нормально себя чувствуешь?

— Нормально, — кивнул я головой.

— Старшего моториста списываем по травме. Упал, балбес при покраске мачты, а страховочный линь оказался длиннее самой грот-мачты. Они не высокие на танкерах. Короче, ему хватило, чтобы достать головой до палубы. А каска, как он сказал, слетела. Танкер стоит в ремонте в Сингапуре. Ты там можешь пригодиться со своим опытом. За это место жуткая драка, поэтому нужно как можно скорее пройти медкомиссию.

— О, как! — удивился я мысленно. — Сингапур, это хорошо.

— Они там уже месяц стоят, скоро выходят из ярда. Возьмут пальмовое масло и вернутся во Владивосток. Потом танкер до мая поработает на югах, а летом повозит ГСМ на север. Зимой снова на юг. Продержишься год — немного с профессией освоишься.

— Спасибо, Геннадий Николаевич.

Дядя удивлённо вскинул на меня глаза и приподнял брови.

— К чему такой официоз? Я дядя тебе.

— Да, как-то… Вроде, взрослый уже…

— Брось! Мне так приятнее.

Дядя Гена был высоким русоволосым красавцем-мужчиной и большим умницей. Голова у него варила — будь здоров. После окончания Владивостокского ДВИМУ он некоторое время походил на танкерах дизельным механиком, а потом его отправили на курсы программистов и назначили начальником электронно-вычислительного центра. Потом избрали секретарём парткома, а теперь вот он стал начальником управления кадров пароходства. У него была прекрасная семья, состоящая из жены и двоих детей и прекрасная четырёхкомнатная квартира. И у него уже была автомашина «Ниссан Глория». А до этого — «Жигули». И у него была такая шикарная библиотека, что я начитывался, только пробежав глазами корешки книг. Короче, дядя знал, для чего живёт и мог этого достигнуть. Я пытался брать с него пример, но был совершенно другим. Он был очень организованным, я был охламоном. И он был явно умнее меня, обыгрывая и в шахматы, и в другие интеллектуальные и не очень игры. Например, в карточного «дурака» он у меня выигрывал постоянно.

Благодаря своему росту он везде играл в баскетбол и поэтому был неплохо физически развит, хотя спорту не уделял такого внимания, как я.

Он отвёз меня на медкомиссию, которую я прошёл, на удивление легко (образцы анализов я привёз с собой). А вечером после работы мы с ним выпили коньяку, который и он, и я предпочитали водке, а потом он меня отвёз на автовокзал.

Почему-то я чувствовал раздражение по отношению и к коммунистической партии, и к Комитету государственной безопасности, и к правительству Горбачёва, и к набирающей силу Ельцинской банде, то и дело собирающей многотысячные митинги против СССР. К чему это приведёт я знал, но ничего поделать с этим не мог. Хотя была мысль поехать в Москву и пристрелить Ельцина, но я понимал, что «свято место пусто не бывает» и приведёт ли его смерть к «взрыву негодования» и не подтолкнёт ли к ещё скорейшему перевороту.

Хотя… Формальным поводом к возвышению Ельцина и его шоблы стал августовский путч и можно было «замочить» Горбачёва, чтобы неповадно было объявлять в стране чрезвычайную ситуацию, а потом открещиваться от людей вставших на защиту социализма. Тогда, может быть, и Ельцина выбрали бы президентом СССР? Ельцин стремился к полной власти, а в этом ему мешал Горбачёв с Союзом «Нерушимым» республик свободных. Президент СССР звучит громче, чем РСФСР. Ельцин мог и повестись.

Но «колёса», закрученные дядей Генной уже закрутились, а разочаровывать родственника мне не хотелось.

Я на все деньги, полученные при увольнении, накупил круп три мешка, макарон целый ящик, консервов: сайры, горбуши, тушёнки. Хотел прикупить доллары, они уже у населения появились, хотя открытого «хождения» не имели, но передумал. Всё-таки надеялся вскрыть в Сингапуре пару-тройку «гэбэшных» тайников. Или счетов. Второе было менее вероятным, но я тешил себя мечтами, надеясь на русский «авось». Хотя… Почему «авось»? Если в других мирах срабатывало, то почему не в этом?

Дроздов начал заниматься переводом финансов на другие счета сразу после распада СССР и своего увольнения из КГБ, а это — декабрь девяносто первого, а сейчас — только февраль. Ну и что! Зато я первичные счета знаю, с которых снимал валюту. Это даже лучше. Но эти счета, в основном в Европе и в Америке. Но и в Сингапуре один имелся. Хиленький, правда… Ха-ха… Придут снимать, а уже и нету ничего. Да-а-а… И где лежит паспорт на имя Джона Смита, я тоже знаю. Хотя… Там ли он сейчас лежит? И моя ли там фотокарточка? Это — вопрос. Был кто-то другой, кто пользовался этим паспортом. Дроздов называл его «твой двойник». А может быть, это я был его двойником? Может быть Дроздов и выбрал меня, потому, что уже имел «двойника», а я был на него похож. Двойник — это хорошо. Это и алиби, и перемещать паспорта можно, чтобы нужные таможенные штампы стояли.

Так размышлял я, плывя, или «идя», как предпочитают говорить моряки, по южно-китайскому морю и загорая на «крыше» ходовой рубки. Я — пассажир, мне было можно. Хотя и другие члены экипажа в свободное время загорали, например штурмана. Танкер «Дальнереченск» имел пять тысяч тон дедвейда и двадцать пять человек экипажа. Внутри него стояла «машина» под управлением автоматики и дизельная команда не стояла вахт, а обслуживала механизмы с восьми до семнадцати. А потому днём была занята. Но в обеденный перерыв и некоторые мотористы выскакивали погреться на «южном» солнце. Уже напротив Тайваня можно было загорать смело, а «ниже» становилось только теплее.

Судно шло прямым ходом в порт Пасир-Гуданг, там выгрузилось. У меня валюты не имелось и потому я со штурманами в город не поехал, а немного погулял по бережку и подивился на местных длинноногих, словно «борзые», собак-дворняжек.

Было непривычно жарко, душно. Экватор, млин…

После выгрузки дизельного топлива танкер обогнул остров Сингапур в востока и встал на внешнем рейде на якорь. Тут капитан попытался меня удивить, выдав тридцать сингапурских долларов, и подсунув документ, где я должен был расписаться в получении тридцати американских. Всего-то разница в трёх буквах, а доходность от операции — сорок процентов…

— Вы перепутали валюты, капитан, — сказал я по-английски спокойно и чуть насмешливо.

— Хм! Да, перепутал, — ничуть не смущаясь, кивнул капитан и вынул из стола другие деньги. — Сейчас подойдёт рейдовый катер. Там вы отдадите десять американских долларов, а отдали бы капиталистам сингапурские.

Я хмыкнул.

— Так и поменяйте мне по курсу, — предложил я.

— Один к ноль четырём, — предложил капитан.

— Один к ноль пяти, — предложил я.

Капитан подозрительно на меня глянул и снова достал сингапурские тридцать баксов и добавил к ним доллар и двадцать центов. От неожиданности я едва не подавился слюной, которая выделилась у меня глядя на американские доллары.

— Э-э-э… А как вы считаете? — спросил я. — Что это у вас за курс такой.

— Хм! — выдавил из себя капитан не очень уверенно. — Шестьдесят американских центов за сингапурский доллар.

— И-и-и…

Капитан «деланно» стукнул себя ладонью по лбу и, надо же, покраснел.

— Извините, — сказал он и к тридцати сингапурским добавил ещё двадцать долларов. Мелочь он, естественно, смахнул в ящик стола.

— Вы отлично считаете, — хмыкнул капитан.

— Чему учили, — промолвил я и улыбнулся.

Поездка на катере мне обошлась не в десять долларов, а… бесплатно. Это был муниципальный портовый транспорт и я знал, что он совершенно бесплатный, а моряки не знали и платили. А я нагло посмотрел сборщику подати в его бесстыжие глаза и, сказав по-английски: «Бог подаст!», отвернулся к морю.

— Сори, сэр, — сказал индус и двинулся дальше.

— А что, так можно было? — спросил штурманец с «Дальнереченска».

— Нужно! — сказал я, не оборачиваясь.

Я дышал Сингапуром. Город приближался и всё больше меня поражал высотными зданиями. Некоторые ещё строились и своим орлиным зрением я видел на них краны. Не рядом с ними, а на них.

— Восемьдесят этажей, — насчитал я. — Строится Сингапур.

Высадившись на причал и махнув рукой бывшим попутчикам, на меня, впрочем, почти не отреагировавшим, а о чём-то спорившим между собой, я перешёл по виадуку, содержавшему небольшие магазинчики, через улицу и зашёл в большой торговый центр. Там у эскалатора стояла корзинка-стойка с рекламками и картами. Вот карту я и взял. Там посмотрел от какой остановки отходит «мой» автобус и пошёл в другую сторону.

И без карты Сингапур мне был знаком, как собственный карман, который я и собирался пополнить уже сегодня. Не мог я удержаться от соблазна. Жажда обогащения за чужой счёт искушала и иссушала меня.

Чайнатаун начинался метрах в пятистах от моего месторасположения и я, закинув ремень сумки через плечо, отправился к известному мне адресу. Двух- и трёхэтажные дома района Аутрам стояли здесь с девятнадцатого века, а магазины-лавки в них были так сильно покрыты пылью, что в древности строений не имелось никаких сомнений. Как и в древности китайцев, сидевших, отстранённые от мирской суеты в своих закутках, как Будды. Мне показалось, что и они были покрыты пылью времён.

— Откуда пыль в этом чистейшем городе? — подумал я, походя наблюдая, как кое-где китайцы перед своими лавчонками моют тротуар, выложенный из каменной плитки.

Поднявшись на верхний третий этаж одного из домов, стоящих на Пагода стрит, к двери конспиративной квартиры, я постучал в неё три раза, подождал, стукнул ещё один раз, подождал, стукнул два раза, подождал. Осмотрел и ощупал торец дверного наличника, а потом торчащую из щели почтового ящика бумажку.

На наличнике сверху я нашёл то, что искал — небольшую щель, как от дверного «английского» замка, куда я засунул вой домашний ключ от квартиры, провернул его три раза и… вынул «настоящий» ключ, который подошёл именно к этой двери.

За дверью, которую я закрыл за собой на тот же ключ, имелась одинокая комната, разделённая небольшой перегородкой. Перешагнув приличную кучу почтовой макулатуры, я прошёл вовнутрь. На всех предметах скудной мебели были надеты коричневые чехлы, которые я стал аккуратно снимать и вытряхивать прямо за распахнутое мной окно. Вытряхивать и аккуратно сворачивать.

Под чехлами оказалась очень качественная и добротная на первый взгляд мебель.

— Хотя, почему на первый взгляд? — усмехнулся я.

И на первый и на стосороковой взгляд мебель была добротной. Постельного белья на полутораспальной кровати по понятным причинам не было. Оно лежало в прозрачных пакетах в небольшом двустворчатом шкафу с дверками, украшенными стеклянными вставками. Там же имелось и какое-то личное чистое нательное бельё, тоже упакованное в целлофановые пакеты.

Паспорт на имя Джона Смита, уроженца Лондона, жителя Австралии лежал за кирпичом несущей стены выходившей на Пагода стрит в тайнике. Кстати, из Лондона прилетевшего в восемьдесят шестом году.

— Ох ни хрена себе, — сказал я и присел на кровать, заправленную покрывалом с двумя великолепными драконами.

Я оглядел квартиру и удовлетворённо хмыкнул. Даже если я вывезу отсюда имеющееся тут имущество, уже моя «командировка» окупит мои нервы. В квартире имелись: телевизор, двухкамерный холодильник, аудиосистема с усилителем и небольшими колонками, микроволновая и двух-конфорочная электрическая печки, электро-кофейник и кухонная посуда.

Судя по почте здесь никого не было чуть больше года.

— Как у нас всё завертелось-закружилось, так и отозвали «товарища», — подумал я, опираясь на память «первого».

В моём мире мы пришли в эту квартиру в январе девяносто первого и почты было больше. В основном, это была информация из банка о снятии средств на те платежи, которые я поручил им оплачивать по приходу счетов от разных поставщиков услуг: коммуналка, электричество, налоги. Ну… Не я, конечно, а мой «двойник». В паспорте фотография соответствовала моей физиономии.

— Ничего не меняется, ска, — подумал я, дёрнув головой.

В дверь постучали.

— Кто там? — спросил я и глянул в дверной глазок. — О, Чен! Входите уважаемый!

Я отпер дверь и впустил «знакомого мне» китайца.

— Здравствуйте, господин Смит! Как поживаете? Вас долго не было. Отсутствовали в Сингапуре, или жили в своей резиденции на материке?

— Ох, Чен, любопытство тебя погубит. Ты же знаешь, что разговаривать о своей жизни с другим, значит — терять «цы» и удачу. А вопрошающий, не получающий ответ на свой вопрос, теряет свою «цы» и свою удачу.

— Вы правы, вы правы, мистер Смит, — потупил глаза старый китаец, выглядевший лет на сто. — Поэтому, не стану вас спрашивать, надолго ли вы?

— Меня никто не искал? — спросил я в свою очередь, не отвечая на вопрос.

— Приходили разные люди. Оставляли вам записки и письма.

— А! Хорошо, сейчас разберу. А у вас, как здоровье, мистер Чен? Как здоровье вашей супруги Мэй и ваших пятнадцати детей и внуков?

— Слава всевышнему, все здоровы, только вы, как всегда, ошиблись. У меня четырнадцать детей, — ответил китаец и мне показалось, что он облегчённо вздохнул, услышав от меня этот вопрос.

Я не «помнил», был ли Чен агентом Дроздова или нет. А может и не знал про то «первый». Но эта фраза всплыла в моей голове сама по себе. И ответ Чена мне почему-то тоже понравился.

— Ну и слава Богу, — кивнул головой я.

— Приходите на вечерний чай, мистер Смит, — кивая головой, сказал китаец и спиной вышел в открытую дверь.

— Спасибо, мистер Чен. Если буду дома, зайду обязательно.

Прикрыв дверь, я постоял задумавшись о дальнейшем. С паспортом в тайнике лежали две тысячи английских фунтов и знакомая мне по «прошлым делам» чековая книжка на предъявителя. Теперь можно было бы расслабиться и просто дожидаться окончания ремонта, потихоньку и не торопясь отовариваясь. Тут же в китайском квартале рядом с жилым районом начинался «торговый ряд» — несколько крупных торговых центров, построенных на месте старых китайских лачуг. Здесь в «бутиках», в которых торговали китаянки неплохо знающие русский язык, и отоваривалось большинство советских моряков, покупающих товар оптом на перепродажу на родине.

Те, кто брал для себя, покупали в другом торговом центре и я знал в каком. А лучше всего было затариваться в индийском квартале, называемом «Маленькая Индия». В «Мустафа Центре» можно было найти всё, от спортивных костюмов до телевизоров и холодильников.

Немного повалявшись на «хозяйской» кровати, посмотрев по телевизору сингапурские новости, и немного вздремнув, я оставил паспорт в тайнике, запер дверь на ключ, который вставил на прежнее тайное место, и пошел на остановку автобуса номер сто шестьдесят девять, на котором и доехал до судоремонтного завода ровно за час сорок пять минут, заплатив восемьдесят центов. То есть, к обеду я уже находился на танкере «Ванино» — брате-близнеце «Дальнереченска». «Мой танкер» всё ещё стоял в доке.

В принципе, я уже считал свою миссию выполненной и был готов к возвращению домой. Деньги, как говорится, «ляшку жгли». И чековая книжка, да… С которой, кстати, нужно было ещё умудриться снять деньги. Сколько в банке «лежит» на счёте, в чековой книжке прописано не было. Функции чеков простые. Я прихожу в банк, выписываю чек, его проверяют, проверяют наличие средств на счёте и выдают наличность если она есть.

Старший механик был мужчиной лет за пятьдесят, низкого роста, выделяющийся очень густыми неопределённого цвета бровями и пышной седой шевелюрой, повышенной кучерявости. Имел стармех фамилию Волков.

— Опыт обслуживания и ремонта дизелей есть? — спросил он меня, глядя в предписание.

— Есть, — почти не соврал я.

— Каких? — удивился он, вскинув свои шикарные брови.

Я перечислил штук пять наименований главных и несколько вспомогательных.

— Хм! А мне сказали, что ты «блатной» и, э-э-э, другого профиля механик.

— Я перевёлся с пятого курса судомеханического на другой факультет. Зрение испортилось.

— Хм! Четвёртый, значит закончил? Что за вуз? Ценз есть?

— Дальрыбвтуз. Двенадцать месяцев, но корку я с собой не брал. Не планирую механиком работать.

Я врал складно.

— Хм! Ладно, там видно будет, что ты за фрукт, пошли, покажу каюту.

Каюта была одноместная и довольно большого размера. Иллюминатор выходил на правый борт.

— Хм, как у меня на плавбазе, — подумал я и спросил. — А почему не открывается?

— Это танкер. И кондиционер у нас, — буркнул стармех.

Я поднял руку к потолочной дуйке.

— В ремонте стоим. Каждый киловатт электроэнергии валюты стоит. Экономим. Потом расписываем на экипаж. В конце года.

— Полная хрень, — подумал я. — Расписывают они, ага. Знакомы мы с вашими экономиями на здоровье трудящихся в свою пользу.

Подумал, но промолчал, даже не хмыкнув, прикинув, что этот механик мог и у угольных котлов стоять с лопатой. Такому никакая жара нипочём, а я от повышенной температуры воздуха уже стал уставать.Такой он — экватор. Днём только под кондиционером и спасёшься. Не всякому по нраву жара. Я, например, больше жары холод люблю. А жару люблю в умеренных количествах.

Приписали меня к третьему механику в обслуживании которого находились вспомогательные дизеля, насосы и сепараторы. Вот это всё мы и ремонтировали, вскрывали, чистили, меняли кольца, форсунки. На одном сепараторе меняли нижний опорно-упорный подшипник. Поменяли на простой радиальный. Я это дело заметил и своему механику сказал. Тот сказал «деду», но тот послал Толика подальше. Я удивился, но лезть вперёд батьки в пекло не стал. Я не собирался долго работать на этом танкере, планируя с первым же заходом во Владивосток, попасть в больничку и уволиться из ПМП, оставив у себя «паспорт моряка». Благо, за поводом ходить далеко было не надо. Голова — вещь сама в себе, которую постичь невозможно.

Работали, как я и говорил с восьми утра до пяти вечера. После работы я ужинал, уходил в город, гулял, анализируя цены, что-то прикупал для жены и детей, относил на «конспиративную» квартиру. На судно нести было нельзя. Денег же у меня иностранных ещё быть не должно. Темнело в Сингапуре мгновенно, а потому гулял я по темноте. Но темнота никого не смущала. Улицы были битком забиты, тем более, что наступил «китайский новый год».

Китайские магазины закрылись и мне приходилось покупать продукты где-нибудь за пределами «Чайнатауна». Потому, что вторично я ужинал у «себя» на квартире, где ночевал и в шесть часов утра уезжал на судно.

— Ты где ночуешь? — как-то спросил меня старший моторист-сварщик Толик Суворов.

— Как, где? В каюте. Иногда на верхней палубе.

— Не пи*ди! Сегодня тебя не было. И раньше тоже.

— Тебя поставили подглядывать, что ли? — усмехнулся я.

— Скажешь тоже, — обиделся Суворов, но тут же хитро улыбнулся и его верхняя губа, обрамлённая щетиной усов, приподнялась, а усы оттопырились вперёд. Виктор был старше меня лет на пять, худощав, низкоросл, русоволос. Он ходил, выпятив вперёд грудь, и отклячив зад, а потому выглядел со стороны презабавно.

— Что лыбишься? — спросил я.

Мы сидели на корме и курили. С нами курили и несколько «заводских» бригадиров. Все они были индусами.

— Да так, — сморщил свое лисье личико Суворов. — Странный ты. Не похож на моториста.

— У меня высшее образование, я был секретарём пятитысячной комсомольской организации, поэтому я никак н е могу быть похожим на простого моториста. А вот у тебя на лбу написан максимум техникум, а скорее всего ВМУ или «шмонька».

Улыбка сошла с лица Суворова. Он сплюнул в обрезанную поперёк бочку, отведённую под «пепельницу», бросил туда окурок и ушёл.

— Зря ты так, — сказал Виктор Митрофанов, — моторист, председатель профкома и библиотекарь в одном лице.

— Как так? — спросил я.

— Ну… Коллектив должен знать, почему член экипажа не ночует на судне.

— Сху*ли? — спросил я. — Может я до утра хожу по Сингапуру, находясь в полном ахуе? Боитесь, что сбегу?

— Да, в общем-то, пох*й, — проговорил Митрофанов.

Это был высокий и сильный парень на год меня старше. Очень сильный и хорошо играющий в настольный теннис. Обыгрывал меня, да. Пока обыгрывал, но я вдруг недавно почувствовал в себе потенциал. Это мы в обеденный перерыв с ним соревновались. Он был светловолос, но короткострижен, светлобров и имел арийский тип черепа и лица.

— Ну, так и что кому от меня надо?

— Зря ты на коллектив плюёшь.

— Вить, вы свои деньги все потратили, поэтому вам в городе делать нечего. Мне выдали аванс, вот я и шляюсь по городу. А где и с кем ночую, не ваше дело.

— Тётку, что ли нашёл? — выпучил глаза Виктор.

Я посмотрел на него сурово.

— Сказано же, не лезь не в своё дело.

Виктор выпятил нижнюю губу и улыбнулся, отстранясь.

— Ну, ты мастак. Не в красных фонарях, хоть?

— Сказано же, отъ*бись, — скривился я и бросил окурок «Лаки Страйк» в 'пепельницу.

Про красные фонари говорили на танкере все, часто подначивая второго механика, однажды побывавшего там и оставившего сто долларов. Хоть и сингапурских, однако при месячной зарплате в пятьдесят американских, получалось, что второй механик оставил, как говорил Суворов, в чужой «пи*де» больше зарплаты. Второй механик был относительно молод, но невысок ростом, что являлось у него комплексом. И знал он английский плохо. С этого больше всего и смеялись моряки, узнав как тот общался с проституткой. Это мне уже, естественно, пересказывали, потому, что история была давняя, по первым дням после постановки в завод.

— Я говорю ей: «Ай эм сори» и на койку. Потом ещё раз: «Ай эм сори» и снова к ней, и так пять раз.

Жены у механика не было, вот он изголодался за «каботажный[2] период». Да и вообще на таком танкере, как «Ванино», с пятью тысячами тонн дедвейта, выгрузка проходила в течение суток. Ну кого ты за такое время снимешь? С кем познакомишься? Это женатый может домой съездить, а если нет? Куда бедному механику податься? Только в бордель! А в СССР борделей нет. Вот и дорвался механик до… Всю ночь кувыркался. Хорошо, что у него только сто долларов было. Но на ночь ему хватило, да, ха-ха…

Меня в таких излишествах заподозрить было сложно и по судну поползла сплетня, что я комитетчик. А Суворов, падла такая, так и сказал как-то индусу-бригадиру, с которым мы разговаривали по поводу трудоустройства к ним на завод, и оценившего мой английский язык на «очень хорошо»: «Майкл фром Кэй Джи Би». Сука такая.

Хорошо, что это случилось за пару дней до выхода из ремонта и когда я уже перевёз всё «нажитое непосильным трудом».

— Ты чью-то квартиру вынес? — спросил Митрофанов, глядя, как я выгружаю из грузового такси бытовую технику, явно бывшую в употреблении. — Где-то комиссионку нашёл? Говорят, где-то в китайском квартале есть. Наши искали — не нашли.

— Сэкэнд хэнд, — поправил я. — В чайнатауне, да. Вон, видишь, китайцы разгружают.

— В плёнку холодильник упакован. Правильно. На рабочей палубе мокро бывает. Даже, хе-хе, иногда слишком. В том году мотоботом переходной мостик замяло, так штормило. Машины везли, посрывало несколько штук с крепежа.

— Тоже вёз? — спросил я.

— Не. Я в этот раз повезу. Ты, я смотрю, тоже волютой заряжен?

— Есть немного, — уклончиво ответил я.

— Будешь машину брать?

— Если получится и если место будет.

— Тут на шестьдесят машин места. Командиры обычно на рубку ставят. Они с каждого захода везут. А мы, как получится.

И вот вечером того дня, когда Суворов меня подставил, бригадир сказал, что их «чиф» хочет со мной переговорить на счёт работы и пригласил в кафе-бар для работников завода.

— О-кей! — говорю я. — Буду в шесть вечера.

Сам говорю, а у самого в голове что-то тикает и на душе кошки скребут, как будто со мной такое уже было. А потом думаю, что конечно же было. Сколько таких жизней прожито «первым»? И сдавал уже Суворов, падла, не раз, и контрразведчики меня крутили тут не раз и не два.

— Так и зачем мне это? — подумал я. — Они мне вколят сыворотку, я «спалю» явочную квартиру, счёт в банке. А там ещё есть. Я ведь снял «кое-что» и перенёс это «кое-что» в банк «Америки» на имя Джона Смита. Короче, не пошёл я в кафе, а на следующий день мы ушли из Сингапура в Малайзию, где загрузились пальмовым маслом и отправились с ним в Японию. Японцы, оказывается, тоже пальмовое масло пользуют.

Я, кстати, купил две пластиковых двадцатилитровых канистры и попросил донкермана, которого все звали «Доня», а по-настоящему Костя, налить от щедрот. Тот налил. Ему было не жалко. В трубопроводе этого масла, или какой другой густой «жижи», если уменьшить температуру подачи, скапливалось дохренища. Я знал про это и «Доня» понял, что я знаю. А поэтому не отказал. Да и потом при выгрузке. Короче этого масла в трюме на бортах оставалось тонны. Мы потом зачищали трюма, я видел.

В Японии заходили в известный мне порт Тибо, где я знал телефон дилера и с которым созвонился ещё из Сингапура и заказал ему что-нибудь в пределах трёх миллионов йен. Дилер не удивился, услышав звонок от незнакомого человека, неплохо говорящего по-японски, но представившимся русским именем, или сделал вид, что не удивился, и заказ обещал исполнить.

Доллар сейчас стоил сто тридцать пять йен. Получалось, что я сделал заказ на четыреста пятьдесят тысяч йен. Это можно было взять двух-трёх летнюю машину, типа «Тойоты Камри».

Когда танкер причалил к нефтеналивному пирсу, нас уже ждало несколько машин, однако дилеров не было. После швартовки, капитан разрешил экипаж у сходн а берег, который был выполнен с большим ажиотажем. Народ буквально сбегал с траппа бросался к «тачкам» тыкая в них пальцами: «Это моя!», «А эта моя!», «Нет моя!», «Я первый сказал!», «Нет я!». Некоторые принялись толкаться.

— Ну, прямо, как дети, — сказал я сам-себе под нос.

— А вы почему не участвуете в распределении? — услышал я за спиной.

Это был старший помощник капитана. Интересный дядька, своей молчаливостью. Крупный такой… Черноглазый…

— Там нет моей, — сказал я.

— А вы берёте?

— Не для себя. Мне заказали.

— Понятно. И что хотите?

— Что-то посвежее. Представительского класса: Глория, Цедрик.

Ямагучи приехал таком на офигительном леворульном Лексусе «LS 400»., что все пораскрывали рты. Я узнал его, спустился на причал по трапу, подошёл и протянув руку для рукопожатия, сказал по-японски.

— Здравствуйте, мистер Ямагучи, это я вам звонил из Сингапура. Меня зовут Михаил.

— О, Мисаир! Рад встрече! Мы с вами раньше встречались?

— Не встречались, мистер Ямагучи. Мне ваш телефон дал один японец, наш общий добрый друг.

Японец, вскинул брови и с интересом посмотрел на меня, ожидая продолжения, но я молчал.

— Отлично! — сказал дилер. — Вы просили Глорию, я дам вам Глорию, но может быть и вашим коллегам нужны машины? То, что я тут вижу, не очень новые машины. Я бы даже сказал, что совсем не новые. Они наверняка быстро выйдут из строя.

— Вполне возможно. Надо спросить моих коллег, на какую цену они рассчитывают.

— Не стоит! Мы пригоним авто и поторгуемся. А вы, если вас не затруднит, предупредите их, что у них будет из чего выбирать.

Ямагучи достал радиостанцию «Кенвуд» и произнёс только одно слово: «Везите» и спросил меня:

— Как там у вас в России? Мы, японцы, ничего не понимаем, что у вас происходит.

— Мы сами не понимаем, — сказал я, пожимая плечами. — Перестраиваем социализм в капитализм.

— А как же Ленин? Коммунизм? — вопрос Ямагучи прозвучал не праздно.

Я снова пожал плечами.

— Пойду предупрежу, — сказал я и подошёл к «своим» наблюдающим за тем, как я балаболю с японцем.

— Сейчас ещё машины пригонят. Не торопитесь эти покупать.

— Ты и японский знаешь, — утвердительно проговорил Митрофанов.

— И что в этом особенного? Если вы неучи, значит и другие должны быть балбесами? Растите над собой.

— Я же говорил, что он комитетчик, — осклабился Суворов.

Я ничего не сказал, хотя мог бы и ответить. Но слово — как выстрел. Сказал, жди ответа. А так, выстрел остался за мной. А за мной «не заржавеет». Я вернулся к Ямагучи.

— Отличная машина, — сказал я показывая на Лексус. — Но страшно дорогая. В Штатах такая тридцать пять тысяч долларов стоит.

Ямагучи расширил глаза до упора.

— Вы видели такие машины в Америке?

Я кивнул.

— Вы, наверное, капитан этого судна?

Я улыбнулся и покрутил головой.

— Капитан вон, у «Цедрика» стоит, — показал я глазами на стоящего возле почти нового ниссана невысокого Колесниченко. На лобовом стекле Цедрика белым маркером было написано по-английски: «Chief».

Вскоре на причал, как на параде, одна за другой стали въезжать машины. Они не особо отличались по «возрасту» от уже стоящих, однако выбор был побольше. Среди них были три «Глории» синего, белого и бордового цвета на лобовых стёклах было написано по-английски «Michel Shell».

— А почему, собственно, нет? — спросил я сам себя.

— Это, как вы и просили, двухлетки. Все машины прошли ремонт и предпродажную подготовку. Как вы и говорили — они раньше были в аварийном состоянии, но сейчас допущены к эксплуатации. На лобовом стекле соответствующий знак пройденого техосмотра.

— Я вам полностью доверяю, Ямогучи-сан. Наш общий друг рекомендовал вас, как добропорядочного и надёжного дилера. И я ещё не раз буду обращаться к вам. Мы ещё обсудим наши дальнейшие коммерческие отношения.

Японец с ещё большим интересом посмотрел на меня. Его точно мучила мысль о том, кто бы мог быть нашим общим японским другом, готовым рекомендовать его какому-то непонятному русскому. Однако если бы он спросил «на прямую», я бы мог ему назвать имя этого достопочтенного якудзы, с которым «меня» и познакомил Ямагучи, но в другой жизни. Я хорошо, до мельчайших деталей помнил эти встречи, проходившие в отличной двухэтажной сауне с номерами, принадлежащей семейству Минобэ. Именно Ямагучи знакомил меня с Тадаси Минобэ, про которого я мог рассказать столько. Что не поверить, что я знаю его давно и лично, было нельзя. Тесен мир, тесен…

— И где ты «моя» Тиэко? — вздохнул я. Вздохнул и вздрогнул. Чего это я? Какая моя? Шарики за ролики заходят?

Мне реально стало страшно. Я ведь, действительно, погрузился в ту, чужую жизнь, где «я» — Мичи Минобэ, был женат на Тиэко Минобэ и имел с ней двоих детей. Фу-фу-фу… Чур меня! Чур! Не хочу сойти с ума! Шестерёнки, пятерёнки, четвереньки… Чужая память — это хорошо, если она помогает жить моей жизнью, и плохо, когда в неё погружаешься с головой и живёшь чужой жизнью. Чужими, млять их, жизнями!

Вздохнув, я отправился смотреть товар. Открыл дверь одной машины. Посмотрел в ремонтный чек лист. Ага… Бит передок и правая сторона. Понятно. Дёрнул рычаг открывания капот. Осмотрел двигатель. Помыт, ага. Вскрыл воздушный фильтр. Новый, ска. Нырнул под днище автомобиля спереди. Крышка картера чистая, млин. И придраться не к чему. Глянул на привода. Глории полноприводные, ага. Всё безукоризненно. Заглянул в выхлопную трубу. Чистота…

— Белоснежка и семь гномов, — сказал я.

Японец непонимающе вскинул брови. Я поднял большой палец вверх. Он заулыбался.

Синяя и бордовая оказались такими же. Все три машины стояли на новой резине.

Пока я рассматривал три «Глории» весь экипаж во все глаза пялился на меня, щупающего пускатели электронного зажигания, проверяющего тормозные колодки, уровень масла и декстрона, ловко выискивая нужные щупы.

— Вы, Мисаир, опытный покупатель, — одобрительно кивая головой, проговорил дилер. — У вас в СССР такая же машина?

— У меня нет личной машины. У нас сложно со стоянками. Я живу в многоэтажном доме без подземного паркинга. А возле дома парковать машины у нас не принято. Я беру машины не для себя, поэтому и осматриваю так тщательно.

В это время к нам подошёл капитан.

— Какую из этих забираешь? — спросил он, «по-хозяйски» тыкая.

— Хм! — сказал я и глянул на кэпа. — Вообще-то, все три.

— Это, хм, как это? — сильно удивился капитан.

— Очень просто. Начальнику пароходства, начальнику управления кадров и начальнику отдела снабжения.

Я уже решил, что надо брать все три и выдумывал версию на ходу.

— Э-э-э… Вы говорили, что себе…

— Себе? А будет и для меня место?

— А вы спросите у него, будет ещё такая «Глория»?

Я спросил. Ямагучи кивнул.

— Есть ещё пять штук, — сказал он.

— Есть ещё пять штук, перевёл я.

— У меня только на одну.

— А я могу и остальные забрать, — подумал я, но вспомнил поговорку про фраера, которого сгубила жадность.

— Ямагучи-сан, а сколько твоя красавица стоит? — спросил я.

— Тебе, Мисаир-сан, за миллион триста отдам.

— Это, это… Десять тонн баксов? Чуть меньше, — быстро посчитал я в уме.

— Почему так дёшево? — удивился я.

— Левый руль. Японцы не возьмут. Русские тоже не возьмут. Дорого для вас. А у тебя, мне кажется, есть такая возможность. Их из штатов отозвали пятьдесят тысяч штук, что-то с тормозами… Ну и остались невостребованными, за которые полную стоимость вернули, около тысячи штук.

— Тысяча штук четырёхсотых лексусов по десять тысяч? Это «всего-то» десять миллионов.

Дело в том, что на том счёте, который я вскрыл в Сингапуре лежало чуть больше восемнадцати миллионов американских долларов. Как «мне» во одной из жизней рассказывал Дроздов, эти миллионы появились на «нашем» секретном счёте после того, как обанкротился «Московский Сингапурский банк». Вернее, они сначала появились на этом счёте, и в банке образовалась недостача на эту сумму, а потом банк обанкротился. Это была «нездоровая тема» с выдачами кредитов кому ни попадя, без обеспечения и покрытия рискованных сделок из других доходов.

Даже залог недвижимостью на сумму около восьмидесяти миллионов долларов оказался обеспеченным лишь на восемь, по причине некорректно составленных договоров. Сингапурские банкиры смеялись, что Сингапур был построен на кредитные средства СССР. Говорили, что руководство банка «лоханулось», но оказалось, что денежки «рассосались» по разным банкам и разным счетам, находящимся под контролем первого главного управления комитета государственной безопасности.

Чужая память сделала меня невосприимчивым к суммам с множеством нулей и когда я задумчиво сказал: — «Если по такой-же цене, то я заберу их все», даже не дрогнув лицом, Ямагучи побледнел.

— Но мы с тобой поступим по-другому. И это «другое» тоже обсудим за обедом.

Наверное он подумал, что так спокойно о разовой сделке на десять миллионов долларов может говорить только человек, за которым стоит серьёзная группировка и кажется Ямагучи понял, кто является нашим общим японским другом Ведь у одного японца не может быть двух друзей, возглавлявших кланы якудза.

— Да-а-а… Можешь ты, Мишка, заваривать кашу. Не хочется тебе жить, как все нормальные люди живут.Как бы теперь не обляпаться этой кашей. Ямагучи сразу поскачет к Минобэ, а тот может обратиться к куратору.

— И вы, Ямагучи-сан, пока не беспокойте нашего общего токийского друга. Сделка ещё не заключена. Я сам ему позвоню, когда всё обдумаю и передам банковские реквизиты.

— Спасибо, Мисаир-сан, за понимание. Вы точно знающий человек, хоть и молодо выглядите. А эту заберёте?

— Заберу.

Наши с капитаном машины подняли портовым краном и поставили на палубе ходовой рубки. Туда же встала машина старшего помощника капитана и стармеха. Меня пытались подъ*бывать, но я сказал, что купил это место для «Лексуса» у капитана за сто баксов. Ии все заткнулись. Но это ещё больше отдалило меня от коллектива.

По выходу из порта я отзвонился «по спутнику» дяде Гене и сообщил ему, что везу аж четыре машины, которые выгружать собираюсь в Находке, и нужна его помощь в перегонке на стоянку. Дядя был умным и лишних вопросов не задавал, а сказал, чтоприедет с начальником отдела снабжения Калиниченко и возьмёт кого-нибудь из своих ребят-кадровиков.

Я облегчённо вздохнул, а капитан, слушавший мои переговоры, кивнул, каким-то своим мыслям.

Однако мы зашли сначала не в Находку, а во Владивосток. И не зашли, а встали на рейде напротив Первореченской нефтебазы, ожидать места под выгрузку пальмового масла. Но ведь у меня были подарки жене и детям… И я рванул на первом же катере на берег, благо, что «мой» третий механик тоже был наш, Владивостокский. Взяв то, что мог унести, я добрался до дома и обрадовал своим появлением близких. Появлением и подарками. Йогурты, мороженное, печенье, шоколадки и напитки. Что ещё нужно детям, не видевшем ничего лучше шоколадки «Алёнка» и печенья «Курабье».

С моей сопки как раз был виден рейд, на котором стоял танкер. И на следующие сутки он с рейда пропал. Значит встал под выгрузку понял я и рванул обратно на судно. Беспокойство за моих красавиц и красавце гложило меня. И оказалось, что гложило оно меня не напрасно.

Поднявшись на борт, я увидел братков, бродивших по палубе между машин, как у себя дома. Кто-то что-то орал с рубки. У меня по спине потекли струйки холодного пота. Пройдя мимо ребят, одетых в кожаные куртки, я рассмотрел внимательно их хамоватые и презрительные лица.

— Чо пялишься? — спросил один в беличьей шапке.

— Пялят Дуньку Кулакову.

— Правильный, что ли? — удивился браток. — В понятиях?

Я цыкнул зубом.

— Захар! — крикнул он, отправляя звук на верхнюю палубу собранными у рта руками. — Тут один дурочку гонет.

— Прихватите его. Побазланим, кто такой. — крикнули с рубки.

Я был в ахуе! Где экипаж? Где все двадцать пять человек?

— Кран где? — крикнули сверху.

— Сёма с Валиком крановщика ищут.

Меня ещё больше прошиб пот, который потёк мне в трусы Ниагарским водопадом.

— Ах вы суки! — подумал я.

— Эй, чо, стой! — окликнул меня «чокальщик»

— Сам стой, — сказал я и смахнул его руку со своего плеча.

Заколотило основательно.

— Вот она минута славы или позора, — мелькнула мысль.

— Чо, стой, говорят, — крикнул парень и получил ногой в печень. А я метнулся ко второму, уворачиваясь от удара справа. Было тесно. На палубе стояли машины, а мы находились возле рубки, до двери которой я не дошёл два шага.

— Сука! — вскрикнул второй, получивший круговой удар ногой справа в колено.

— Падла! — охнул и сел третий, получив серию лёгких отвлекающих ударов кулаками в голову и последний удар тоже в печень, но апперкот.

Пробив первому «обухом» кулака по седьмому позвонку и проконтролировав, чтобы он не упал головой в какую-нибудь железную «хреновину», торчащую из рабочей палубы танкера, я снова атаковал второго по второму колену.

— Сука! — снова вскрикнул тот.

— Странный у него словарный запас, — подумал я, тоже придерживая его.

Третьего, лежащего на палубе скрючившись я пожалел.

— Эй! Что там за хрень⁈ — крикнули сверху. — Ты что творишь, говнюк. Стой на месте, я иду к тебе.

Из двери рубки выглянул донкерман.

— Доня, что тут у вас твориться? — воскликнул я отдышиваясь.

— Да, пи*дец, Миха. О, а ты что, уложил этих?

— Как видишь! Надо чем-то связать.

— Там наверху самый здоровый. Они твой Лексус себе присмотрели. Снять ещё в море хотели. Плавкран подогнали… Да мы сами снялись с якоря.

— Пи*дец! — сказал я. — Вот и оставляй имущество без присмотра. Верёвку давай!

— Не связывался бы ты с ними, Миха. У одного их них ствол. Он там на рубке с самым большим. Там громила такой!

— Тебе все кто выше метр шестидесяти — громилы, — пошутил я и показал на трёх спящих «богатырей». — Назад дороги нет. Выручай. Сейчас те спустятся.

— О! На корме линь, к которому мы робу привязываем для стирки!

— Точно! Неси!

Но Доня не успел. Вернее, сбежать он успел, а верёвку принести — нет.

По правому борту уже стучали дробью по стальным трапам две пары ног. А я успел подумать, что если бы «Лексус» стоял на рабочей палубе, то его бы уже сгрузили штатным грузовым краном, как и грузили те машины.

Большой выскочил на переходной мостик и посмотрел на меня сверху, оценивая ситуацию. Он был мордат. Его злые свинячьи глазки дико сверкали. Или мне так показалось?

— Ну, сука, сейчас ты за всё ответишь! — сказал он и стал осторожно спускаться по трапу на рабочую палубу. Павшие «храбро» уже шевелились. Хотя тот, которому я поломал оба колена, и не терялся. Он лежал на левом боку, прихватив ноги и постанывал. А вот двое очухивались и если были боксёрами, могли и совсем очухаться. Поэтому я добавил каждому под дыхало с носка и снова обернулся к спускающемуся.

— Бля, Вовка! — вдруг узнал я Захара. — Захаров⁈

Он уже спустился на палубу и удивлённо остановился. Его правая рука познялась, чтобы залезть под соболью шапку.

— Ты кто? Я тебя знаю?

Я расставил руки для объятия, шагнул вперёд, оттолкнулся левой ногой и влупил ему подошвой тоби йоко гери. Удар в прыжке в сторону. Развернув в полёте тело и вставив в Захара ногу. Такой удар на расслабоне не мог бы вынести и Брюс ли. Да и не вынес, говорят. Пресс ведь тоже иногда расслабляется. Вот на расслабоне я Захара и поймал. Захарова Владимира Павловича ха-ха. Знал я его, да, только лет через семь, когда он уже банкиром был. Вот ведь жизнь настаёт, — успел подумать я как услышал:

— Бах! Бах! Бах-бах!

Пули засвистели рикошетируя от палубы, выбивая искры.

— Мля-я-я! — подумал я и подхватил оседающего и закатившего глаза Захара, стараясь прикрыться его телом.

— Бах-бах!

— Шесть минус, — мелькнула мысль. — Качаем маятник, млять!

Я выглянул из-за правого плеча тела.

— Бах, — просвистела пуля.

— Тяжёлый, падла, — сказал я и бросив его, метнулся под переходной мостик.

— Бах!

— Всё, сука!

Я выдернул себя как гимнаст на параллельных брусьях и взлетел через два пролёта трапа, сбив тщедушного «говнюка», пытающегося перезарядить обойму.

— Отда-а-а-й! — сказал я, вырывая у него пистолет, схватив его прямо за ствол и всаживая «говнюку» носком ботинка в пах.

— Доня, мать твою, вяжи их, млять! — заорал я.

Донкерман быстро спустился на рабочую палубу и стал скручивать валяющиеся тела. Я взял упирающегося «стрелка» за шиворот куртки и поволок его вниз. Тот верещал как неудачно заколотый свин.

— Сколько у вас было валюты? — спросил опер.

— Три тысячи долларов.

— Ваша?

— Родственника. Дяди. Он взял у друзей и передал мне, чтобы я привёз им машины.

— Привезли. Э-э-э… Привёз, да.

— Сколько?

— Три «Глории».

— А себе?

— Себе «Лексус», но мне его подарили.

— Как это, «подарили»? — опер выпучил глаза. — Кто подарил?

— Японец.

— За что?

— Я его вылечил. Я целитель. Экстрасенс.

Опер откинулся на спинку старого дермантинового стула.

— Что ты мне тут Ваньку валяешь⁈ — вдруг вызверился он из его рта полетели брызги. — Говори откуда валюту на «Лексус» взял⁉ Он стоит тридцать тысяч долларов. Это статья расстрельная. Никто её не отменял!

— Говорю же вам. Я и в рейсе экипаж лечил. Поспрашивайте. А у японца того сердце остановилось, когда мы торговались. А я его запустил.

— Что ты мне тюльку на уши вешаешь?

— Да, у кого угодно спросите. У нас в доме ведёт сеансы экстрасенс. Вот он меня и научил. Игорь его зовут.

— Что за херню ты несёшь⁉

— Вы не верите в экстрасенсорику? Хотите покажу?

— Что ты мне покажешь?

— Вот вы мне не представились, а я знаю, что вас зовут Владимир Семёнович Винников. Вы — майор убойного отдела. Начальник у вас Пацюк, а заместитель у него — Руднев Александр Николаевич. А ещё вы, Владимир — наркозависим от канабисовых наркотиков и слишком злоупотребляете алкоголем. У вас жена Инна и двое детей-девочек. А живете вы по адресу…

Я назвал ему его адрес и замолчал.

Винников смотрел на меня разинув рот. В кабинете сидел и Руднев, и Пацюк.

— И вообще, товарищи, что тут происходит? — меня по какому уголовному делу допрашивают?

— Хм! Что ты ещё можешь?

— Это допрос?

— Нет Это уже вопрос.

— Я могу на него не отвечать?

Руднев с Пацюком переглянулись.

— Можете, — кивнул Пацюк. — Можете идти домой. Но… Марина возьми с него подписку о не выезде.

Марина округлила глаза. Я усмехнулся, но промолчал. Пацюк тоже помолчал, глядя на меня пристально. Потом посмотрел на Руднева.

— Вот, Алексанлр Николаевич какой народ грамотный пошёл. И бровью не повёл. Может к нам в отдел пойдёте?

— Я подумаю. Могу я идти?

— Но всё-таки. Про Винникова вы рассказали, а что про меня можете сказать? Адрес, звание…

— Вы подполковник, прописаны по одному адресу, проживаете по другому, с женщиной, с которой не расписаны. Адреса говорить?

— Всё-всё! Хватит!

— А про Руднева? — попросила следователь Марина.

— Не-не. Про меня не надо. А вот пусть скажет, кто приехал от воров из Иркутска.

Я посмотрел на Руднева в ярко выраженным непониманием. Потом посмотрел на Винникова, потом на Пацюка.

— Вам товарищи, э-э-э, не бандиты, сначала извиниться бы не мешало, а потом уже… Вы только что пытались мне дело сшить. На ровном месте, между прочим и белыми нитками. А теперь… Странные вы… Я могу идти, или я задержан? — обратился я к следователю.

— Пойдёмте, я вас провожу, — сказала она и мы вышли из кабинета, а потом из здания «Управления по организованной преступности».

— Уголовного дела не будет, — сказала она. — Побои ваши минимальные. А вот у них… Молите бога, чтобы они встречное заявление не написали. Но наши ребята с ними побеседуют. И вы не обижайтесь на них. Работа у ребят сложная.

— На обиженных воду возят, — буркнул я.

— Да-а-а, Винников. Дожился, что про тебя каждая собака знает, что ты дурью дышишь, — сказал Пацюк.

— Да это они точно с Хамзиным сговорились, — суки позорные.

— Причём тут Хамзин? — нахмурился Руднев.

— Они в одном доме живут. И вчера Рифат с ним трындел, пока мы Захаровских допрашивали. Он это! Точно говорю. Развели нас, как лохов. Экстрасенс, мля! Соскочил с такой статьи.

— Да, хрен бы ты его на эту статью натянул. Тридцать тысяч долларов? Откуда у него такие баксы? И не наша это статья, Володя. А вот ОПГ Захарову натягивать на его хлебальнк надо. Всех членов экипажа опросили?

— Всех. Все молчат. Хорошо хоть ствол прикрутим к Петрачуку. На кожаной куртке хорошо нагар и порошинки снялись. Он, дятел, левша. И подставлял правую руку, как опору. Весь правый рукав в порошинках, да и патроны в карманах.На них его пальцы. След масляный на рубашке на спине. Хотя бы этого можно за попытку убийства.

— Хотя бы, хотя бы… Коли других. Кто угрожал?

— Колим, — скривился Винников.

— Обыски сделали?

— Маринка не хочет дело заводить.

— Я ей не захочу! — вскинулся Пацюк. — Попытка убийства! Первую ОПГ взяли. С оружием и стрельбой. Захаров там как нарисованный.

Пацюк погрозил Винникову кулаком.

— Только завали мне дело. Пойдёшь в народное хозяйство.

— Да и пойду. Поближе к природе буду. К траве.

Руднев фыркнул и отвернулся.

— Дать бы тебе пендаля, — вздохнул Пацюк, — да кто работать будет?

Так я остался на берегу. Хорошо, мы с ребятами пока ждали милицию сгрузили мои тачки и всё, что нажито, да… Хотя и менты не тормозили, потому что я позвонил сразу в «Управление по организованной преступности». На Тормозную, 40, ха-ха. Каламбур! С тормозной не тормозили! Парадокс. Но «Коля Дёмин со товарищи» подскочил быстрее, да ещё и на грузовичке, куда мы закинули мой шмурдяк. Коля, кстати, краем глаза посмотрел на всех пятерых мною задержанных, и одобрительно покачав головой, пожал мне руку. Они уехали быстрее, чем приехала милиция.

Не хотелось мне подключать никого из криминала к своим делам, но пришлось. Только у Коли был домашний телефон и он оказался дома, да ещё и с машиной. Они на этом ЗИЛе за коноплёй ездили. Хм!

Танкер, естественно, ушёл в Находку без меня. Потом сделал пару больших кругов по Юго-Восточной Азии и в мае ушёл в каботажный рейс. «Ванино» имел ледовый класс и, как и все «Венспилсы», первым обеспечивал «северный завоз». Сначала на Камчатку, а потом и на Чукотку.

Дядя Гена переживал за меня, что я остался на берегу на вынужденной минималке. А мне было в кайф. Никто не мог заставить меня «не покидать» город Владивосток, но мне так было удобнее.

Три «Глории» обошлись мне по две тысячи, а «улетели» по четыре.

Моим детям понравилась сублимированная лапша, которой я из Сингапура привёз два ящика. У нас было две канистры растительного пальмового масла для жарки ии оно именно для жарки оказалось лучше, чем продававшееся соевое или подсолнечное. Оно не горело. А именно тогда, когда масло «горит», то есть — дымится, образуются канцерогенные вещества. Единственное, что могло «кому-то» не понравиться — это то, что масло загустевало при охлаждении. «Ну, так разогрейте», говорил я жене.

Услышав в словах следователя угрозу «невозбуждения» уголовного дела, я снял побои повторно, сымитировав тяжёлое сотрясение мозга, полученное от кулаков, нападавших на меня бандитов, благо, симптомы я знал очень хорошо. Так что, дело возбудили, но нужно было передопросить свидетелей: капитана, старпома и вахтенного матроса, наблюдавших из ходовой рубки за моей, ха-ха, «рубкой».

Угрызения совести я не испытывал. Как и Жеглов я придерживался понятия, что «бандит должен сидеть в тюрьме». А Захаров и его подельники были именно бандитами-грабителями. А грабёж — деяние особо общественно значимое, так как исполняется в открытую, с пренебрежением к закону и правопорядку.

Лексуса я отдал дяде Гене. Мы с ним на время поменялись. Он мне свою Глорию, а я ему тридцатитысячного Лексуса. Это был, своего рода, рекламный ход. Я ему так и сказал. Объяснив, что в Японии ожидают ещё почти тысяча таких машин. И они, действительно, ожидали.

Мы с Ямагучи хорошо посидели в небольшой сауне и хорошо поговорили. Предложенный мной проект по созданию совместного советско-японского предприятия, он воспринял на ура. Для подтверждения, что я не блефую, я за машины выписал ему чек и он его тут же проверил, позвонив из сауны в банк по телефону. Чек я подписал именем Дожн Смит и Ямагучи всё сразу понял. Он был в команде социалиста Минобэ, а значит догадывался о его связи с русскими. Да что там догадывался? «Первый» с Ямагучи в некоторых мирах серьёзные дела проворачивал.

Вот и сейчас лицо Ямагучи не дрогнуло. И теперь не важно было, знал ли я лично Минобэ, или через «некоторых» людей. Я знал «волшебное» слово. Которое и произнёс в трубку телефона и на которое Тадаси Минобэ отреагировал, вопросом: «Вы где находитесь?»

— Я передам трубку мистеру Ямагучи, он пояснит.

Ямагучи пояснил.

— Я срочно вылетаю и через два часа буду в Тибо, — сказал Тадаси.

Так мы и заключили договор о сотрудничестве от имени Джона Смита, который купил тысячу — люблю круглые цифры — автомашин «Лексус» по цене десять тысяч долларов за штуку, оставив у продавца на временном ответственном хранении. И теперь Ямагучи, через связи Минобэ в Москве эти машины должен был продать по цене в тридцать тысяч долларов, как абсолютно новые. А я просто сидел дома и ждал результата сделки на которой должен был «поднять» ещё десять миллионов.

А пока я втаривался продуктами. Мы втаривались. Мы — это: я, отец, тесть, дадька Саша, дядя Гена. Тенденция роста цен и исчезновения продуктов в мае девяносто первого года уже просматривалась чётко и мои закупки, начатые ещё в марте, были оценены родственниками с одобрением.

У дяди Гены был Калиниченко, занимающийся снабжением флота и своих друзей. У моего тестя Олега Ивановича тоже всё было схвачено и прикручено, были бы деньги, а они были. Я, действительно, начал лечить, и неплохо на этом зарабатывать.

Моя заявка в милиции, что я — экстрасенс, не была выдумкой. Меня и вправду вдруг «осенило». Когда я махал руками и ногами. Я тогда так испугался, что чуть не уссался. Когда увидел на палубе «утырков» с дегенеративными лицами и дебильными ухмылками. Просто, э-э-э, в этом мире я очень давно не дрался. А чтобы драться, нужно драться. Чтобы стрелять, нужно стрелять. И так далее.

То есть, нужна постоянная практика. И драка, это совсем не спорт. Тогда я представил, что я кого-то бью и понял, что и не знаю, как бить-то. Это же не в мешок. Почему я и предпочитаю бить в печень, потому что тело, жно именно, как мешок. А в голову кулаком… Это сложно. Нужна сноровка и «целкость». Кость в кость, можно и кулаки переломать и пальцы вывернуть. Макивара, макивара и макивара! Вот что даёт некоторую гарантию успеха, что кулак при драке не пострадает.

И вот когда я «включил заднюю», в смысле, вставил уширо в печень первому, меня словно закружила метель. Вьюга-хавируха! Ха-ха! И тогда я и почувствовал в руках силу, но использовать её не стал, а передавал силу из рук в давно нормально не тренированные ноги. И у Захара была такая жуткая агрессия, что я увидел его ауру. Сначала выплески из центра силы, которые я придушил и он «завис», а потому не смог отреагировать на мой «выпрыг». А так-то у него рефлексы были — будь здоров. Кандидатом в мастера спорта по боксу когда-то был Захаров Владимир Павлович. И даже на «расслабоне», он мог «сделать» меня запросто. Мог, хе-хе, но не смог.

Он потом на очной ставке спрашивал, как это я умудрился по нему попасть? Да ещё и пробить пресс, который у любого боксера напрягается рефлекторно на короткий удар, выполняемый за доли секунды, а тут прыжок… Это не доли секунды, а секунды. А Захаров, будучи на десяток лет старше меня и массивнее двигался по трапу прыжками, как большой опасный кот. До того момента, пока я не отвлёк его своим приветствием и не расслабил, притушив агрессию.

Вот после «озарения» я и сохранял в себе это состояние, как угли в горшке, периодически раздувая в нём огонь. Вот в таком сосредоточенном состоянии я и появился у Игоря в «кабинете». Сегодня был простой приёмный день, когда он принимал «скорбных» умом и телом. К нему часто приводили людей, находящихся в изменённом состоянии. Некоторые в буквальном смысле сходили с ума от сеансов Кашпировского. И таким Игорь восстанавливал и сознание, и, как я уже говорил, координацию движений.

Увидев меня в «сосредоточенном» состоянии, Игорь сначала нахмурился, а потом спросил:

— Встал на поток?

— М-м-м, — не знал, что сказать я. — Типа того.

— В тебе горит огонь жизни. Очень хорошая сила. Как дошёл до жизни такой?

Игорь был смуглолиц, черноволос и кареглаз. Его треугольное лицо с небольшим острым подбородком было всегда сосредоточенным, словно он постоянно размышлял о чём-то глобальном и взгляд его был направлен «в себя». Короче, он был похож на цыгана, которому нужно было украсть или невесту, или коня, спрятанных за семью запорами. Нет, за семьюдесятью.

— Ты всегда хотел лечить, вот ты его и открыл. Что видишь?

— Ауру вижу, наполнение внутренних органов.

— Воздействовать не пробовал?

Я покрутил головой, не желая вскрывать свои возможности. Не верил я ему, помня, кто закрыл мне «внутренний взор».

— Вижу ещё потоки «цы», — сказал я. — А ты как видишь?

Игорь помялся, но не ответил, а спросил:

— Как они идут?

— Перетекают. Очень похоже на китайские меридианы.

— Они не китайские, а индийские, но не важно. Хочешь проверить себя? Сейчас пациентку приведут.

— Не-а, — я покрутил головой. — Потренироваться надо. Тебе показать зашёл. Думал, увидишь или нет.

— А ты свою-то ауру видишь? — чуть дрогнув губами, спросил Игорь, а взгляд его был направлен куда-то вниз и вглубь.

— Нет, — соврал я.

— Жаль, — сказал Игорь.

Я ушёл, а через неделю Игорь пропал. Сказали, что он собрал своих лучших учеников — женщин — и уехал с ними на гастроли по России. Ключ от помещения остался у одной из его учениц Светланы и она, найдя меня, передала его мне.

— Так, — сказала она, — сказал Игорь. Аренда проплачена до конца года. И ещё он сказал, что надеется ты возьмёшь на себя его пациентов.

— Хм! Ни фига себе!

— А мы будем так же собираться?

— Не, Света. Лариска мне голову открутит и даже обратно ставить не будет, просто скажет, что так и было. И с его пациентами не знаю, что делать. Она мне и за пациентов голову отвернёт. Не знаю, как и подойти.

— Я бы тоже голову оторвала. Или что посущественнее, — сказала Светлана, хитро щурясь.

— Кому, мужу? — с интересом глянул я на соседку из соседнего подъезда.

Девушка хмыкнула, отдала мне ключ от двери и ретировалась, оставив меня, разглядывающего, доставшееся в наследство помещение, в задумчивости. Это не был подвал. Наш дом был длинный и по проекту имел сквозные подъезды. Но сильные северно-западные ветры устраивали такой «сквозняк», что двери было невозможно открыть. Вот с южной стороны их и замуровали. Была там предусмотрена и колясочная, но никто коляски внизу не оставлял. Чтобы не захламлялся подъезд установили ещё одни двери и стали сдавать эти «очкуры» в аренду.

Так в нашем доме появились небольшие магазинчики, детская художественная студия, своё кабельное телевидение. В доме было девять подъездов и, соответственно, девять «очкуров» примерно в двадцать квадратных метров площадью каждый. Вот и я теперь стал временным обладателем такого. И что с ним делать?

«Очкур» был тёплым, чистым, хорошо освещённым, побеленным, покрашенным и делился на две части. Имелась и мебель. В первом стояли стулья и другие «сидячки» для «адептов», расставленные по стенам. Во другом, куда можно было спуститься по небольшому лестничному пролёту, стоял диван и какой-то стол.

— В принципе…

Меня посетила идея поставить там массажный стол. Массаж — такая «вещь», что полезен и больному и здоровому. Я, кстати, пробовал «пробудить» в себе «силы», вправляя спину нашему мотористу Вовчику. Ему понравилось, мне — нет. Потом попросилась на массаж повариха Рита. Ей тоже понравилось, а я так ничего сверхъестественного и не ощутил. А тут из меня «попёрло» и грех было не воспользоваться представившимся случаем. Ведь я давно мечтал о таком.

Я «здешний», так же как и прошлый, увлекался массажем с детства. Отец привил любовь. Он мне делал массаж, я ему. А повышенная сэнсорика у меня тоже была с детства. И пальцы были крепкие от скалолазания с класса пятого. Всепроникающие пальцы, ха-ха… Короче, здешний я был продвинут больше именно в массаже, как общем, так и в точечном. Да! И точки знал, и меридианы, и про потоки «цы». Всё, как и в том своём мире, но без мистики, а чисто манипулятивно. И иголки дома имелись. В Свердловске купил ещё в восемьдесят восьмом, но не пользовался. Боялся промазать. Анатомию не знал. А сейчас знаю. И очень хорошо знаю. И не только знаю, но и вижу точки в «нужной подсветке».

Тут же какой принцип? На меридиане есть точки для подкачки «цы», спуска «цы» и точки — пособники для других меридианов. Это, если кратко. Вот и тыкай в нужные, и не тыкай в ненужные, всех делов-то. А здесь и сейчас я не только «видел» энергетическое состояние всей системы и отдельного органа, но и места, где энергия имелась в избытке, а где, наоборот, в том числе и на меридианах. Причём даже и не в тех точках, которые указаны в справочниках. Я на себе попробовал воздействовать с помощью игл на воспаление в правом голеностопе, полученное от соприкосновения с прессом Захарова, вогнав их в «указанные» мне точки. Гиперемия на ноге прошла за десять секунд, отёк спал в течение часа. Связка восстановилась полностью за сутки. Во-о-о-т! То есть, я чувствовал в себе потенциал «целителя», а потому и стоял, разглядывая помещение, время от времени вздыхая и размышляя, под каким «соусом» всё изложить супруге.

— Игорь уехал, — сказал я жене и показал ключ. — Мне ключ оставил. Можно будет там хранить продукты. А то что-то у нас на лоджии… Как бы не рухнуло и не придавило кого.

— Мы ещё много закупать будем? — спросила, нахмурив брови, жена.

— А что не так? Для дома, для семьи…

— Не попортятся продукты? Крупа? Мука? У них же есть свой срок хранения. Консервы, и у тех срок два-три года, у в крупе может всякая живность завестись. Может она уже там есть, только мы ещё об этом не знаем.

— Хм! Логично! Но что же делать? Надо ещё один холодильник. О! Правильно! Как в магазине у Голода поставить в той каморке холодильники. И батареи отключить. Устроить хранилище.

— Тогда уж магазин, — хмыкнула жена.

— А торговать будешь ты? — усмехнулся я.

— Вот ещё! — фыркнула жена.

— Магазинам скоро кирдык. Нечем будет торговать.

— Пойдём, посмотрим, — сказала жена. — Мы как раз собирались с Кристиной погулять выйти.

— Что там смотреть? Не хочется снова обуваться. Только пришёл ведь.

Жена замолкла, и я понял, что надулась. А раз надулась, то вечеру тоже кирдык. Обязательно за что-нибудь зацепится.

— Коляску кто мне поможет спустить?

— Всё-всё! Понял-осознал! Простите, вспылил, готов искупить вину.

— Просто и вправду надоели эти мешки и ящики дома.

— Кстати, ты интересную мысль озвучила.

— Какую?

Жена одевала дочку в зале на диване, а я стоял в прихожей.

— Да, с консервами. Ведь можно же закатать в банки разные овощные заправки для борща и супов с крупой, рисом, например. Как ты делаешь. Очень вкусно получается.

Жена задумалась, а потом вдруг вскинулась.

— Это ты мне предлагаешь переварить пять мешков риса? Это мы сколько электричества пожгём?

Я пожал плечами, взял двухлетнюю дочку на руки и вышел из квартиры, не отвечая на поставленные женой риторические вопросы.

— Сам с дочей погуляю, — сказал я.

— А я что, зря одевалась? Тоже проветриться хочу. Провонялась этой кухней. И что это ты не хочешь ваш вертеп показать?

— Это не вертеп. Там Игорь народ лечил.

— Ой, можно подумать. У Кристинки гайморит так и не вылечил. Экстрасенсы, тоже мне.

— Во-первых, у неё не гайморит, а аденоиды, то есть, увеличенные верхние миндалины, вызванные гиперплазией лимфоидной ткани, а во- вторых, ты заметила, что у неё нос дышит? — спросил я, когда мы ехали в лифте.

Жена удивлённо вскинула на меня взгляд.

— А-а-а… Кстати, да… Что случилось? Это что-то ты сделал?

Я кивнул.

— Не верю!

Я пожал плечами.

— Как это у тебя получилось?

— Вычитал в книге кое-что. Новая методика. В смысле, э-э-э, другая. Другие точки.

— И надолго это? — жена мне не верила.

— Нет пророка в отечестве своём, — подумал я и сказал, дернув плечами. — Посмотрим. Раз дышит, значит лимфоидная ткань рассосалась.

Над дочкой я «колдовал» долго. Потому, что осторожничал. Смотрел, разглядывал, наблюдал, как движутся жизненные токи, и увидел закономерность, между переполнением энергией «цы» мочевого пузыря и недостачей её в меридиане лёгких. Это подтверждало теорию их «противоположности». И мне пришло вголову начать не с наполнения энергией меридиана лёгких, а, наоборот, уменьшением притока силы в меридиан «мочевого пузыря». Кстати, на нём располагаются точки «пособники», влияющие на все меридианы, а значит и на все внутренние органы.

Я не обладал той силой влияния на чужое биополе, как в своём мире, где мог прихватить чужое сердце и сдавить его, но и не старался развить её в этом направлении. Наоборот мне нравилось, что я могу прикоснуться к человеку и почувствовать мышечное сопротивление его тела, связки и суставы. Мне нравились ощущения тактильного, а не энергетического прикосновения.

Как я понял, лимфа — это материальное воплощение внутренней энергии и лимфатические каналы, это параллельная энергетической, система снабжения организма праной. Вот лимфа и компенсировала её недостаток своим способом, увеличивая свои узлы.

Воздействовав на седативные точки мочевого пузыря, я словно эквалайзером подправил и другие параметры дочкиного организма. Это было интересно, хотя и заняло много времени. Ну, так, э-э-э, куда торопиться-то? И главное — зачем?

— Хм! Серёжу посмотри! Вечно в вавках… Съест хотя бы одну конфетку и всё, весь чешется.

— Да-а-а… Это у него моё, — подумал я. — У меня и сейчас такая же хрень, только от мала и дизельного топлива. Дерматиты, млять. А у других мотористов ничего. Ага… Постирал робу в керосине. Чуть не сдох от почесухи. А ещё жарко в Сингапуре этом «долбаном». Хотя… Почему это «долбаном»? Очень даже хороший Сингапур! Вон мне сколько «бабок» принёс! Правда, лежат эти «бабки» в американском банке на чужое имя, но и ладно. Текут сюда товары потихоньку. Можно было бы и не потихоньку, но пока народ не поймёт если привезти «ножки Буша». А вот чуть позже они очень даже будут восстребованы. Девяносто третий, девяносто четвёртый, девяносто пятый… И так до девяносто восьмого, когда доллар скаканёт, как взбесившийся мерин.

Тогда бы что-нибудь закрутить, типа магазина. Или оптом продавать сподручнее? Продавать за рубли, скупать тут валюту, и на валюту снова ввозить окорочка.

«Ножки Буша» завозят уже сейчас, вернее, с девяностого года, когда Горбачёв и Буш подписали торговое соглашение о поставках замороженных куриных окорочков. Так как в девяностом году прилавки пустовали, «ножки Буша» благодаря своей дешевизне и доступности пользовались большой популярностью. Пользуются и сейчас. Но ведь окорочка можно завозить и из Юго-восточной Азии. Нас на танкере закормили окорочками. Я и домой привёз целую коробку.

— Давай, показывай нашу кладовку, — скомандовала жена когда мы «подъехали» с коляской к соседнему подъезду, который был почему-то гораздо выше, чем наш и лестница к нему была значительно больше.

— Ну, Лари-и-са, — заканючил я. — Туда-сюда таскать…

— Что-то ты странный какой-то, — ещё с большим подозрением проговорила жена. — Ну, ка пошли!

Я специально подогревал её интерес к данному помещению, что бы из этого ни вышло. То ли оно станет кладовкой, то ли моим врачебным кабинетом. Просто, я знал, что сейчас у Игоря начинались бы часы приёма и в «очкуре» могли появиться «скорбные» духом или плотью.

И они появились. Мы только-только вощли и жена только-только хотела что-тосказать, показывая пальцем на диван, как дверь отворилась и кто-то спросил:

— Можно? Мы договаривались! На повторный приём.

Я оглянулся. Мы с женой оглянулись. В дверях стоял парень, а за его спиной с трудом стояла, опираясь на дверной косяк женщина.

— Э-э-э, — начал я.

Однако женщина покачнулась и парню пришлось развернуться к ней и придержать, поднырнув ей под руку.

— Держись, мама.

Я шагнул навстречу и тоже помог, сначала им войти, а потом сесть женщине на стул, стоящий прямо у двери.

— А где Игорь Андреевич? — спросил парень, хлопая глазами. — Он придёт?

— Игорь Андреевич был вынужден на время уехать к семье. Он же с Украины.

— А он приедет?

— Обещал вернуться.

— Жаль! — выдохнул парень. — нам бы ещё немного. Пару процедур, наверное. Маме значительно легче. Она уже сама стоит и немного движется, а раньше — нет. Жаль, очень жаль, что он уехал! Ей в последнее время стало хуже. Игорь Андреевич сказал нам прийти ещё зимой, а мы понадеялись, что всё прошло. Но оно вдруг снова вернулось.

И я вдруг вспомнил этих людей. И женщину, которые привели два парня, и парня, который был её сыном.

— Хм! Я помню вас! При мне Игорь ле… Кхм! Игорь Андреевич лечил вашу маму, когда вы пришли в первый раз. Она совсем не могла стоять. И её руки двигались самопроизвольно. Гиперкинез.

— Вы тоже врач? — удивился парень. — Ах да, я вас тоже вспомнил. Вы тогда наблюдали, да.

— Это про них ты рассказывал? — тихо спросила жена мне на ухо. Я кивнул.

— Я не медицинский врач. И не как Игорь Андреевич. У меня лучше получается лечение по методу восточной терапии.

— Э-э-э… Так вы тут вместо Игоря Андреевича?

Мы с женой переглянулись. И я пожал плечами.

— Не вместо Игоря Андреевича — это точно. Я не могу, как он, лечить руками на расстоянии. Моё — это лечение заболеваний внутренних органов воздействуя на точки. Массаж, своего рода.

— А это: — парень мотнул головой на сидящую на стуле мать, тоже не сводящую взгляд, но не с меня, а с моей жены.

— Ну, хоть зрение не расфокусированное, как тогда, — подумал я.

— Это голова. Мозг. Немного, кхе, другое.

Парню понравилось слово «немного».

— Ну, так немного же! Может попробуете?

— Извините, но чужих пациентов лечить, это неправильно.

— Неправильно бросать пациентов не долеченными, — вдруг вставила жена.

— Это мы сами виноваты.

Парень вдруг смутился, но подумав, решился продолжить.

— Мы сами не пошли на следующую процедуру. Кхм. Думали, что всё уже, зачем деньги за следующий сеанс платить. Вот нас Бог и наказал.

— Не Бог вас наказал, а то, что вы не закончили курс лечения, — сказал я. — Причём тут Бог? Это, как таблетки перестать пить, когда немного полегчало.

— Помоги им, если можешь, — тихо попросила жена.

Я оглянулся.

— Мы погуляем, пока.

— Э-э-э… Вы проходите вниз. Пусть мама ляжет на тот диван и посмотрю, что можно сделать. Пошли, дорогая, я спущу по ступенькам коляску.

— Мы погуляем и сразу домой. Не задерживайся там. Ясно всё с твоей «кладовкой».

Я промолчал, решив оставить до своего возвращения омой вопрос о том, что ей вдруг стало ясно.

— Понятно, — сказал я. — Хорошо. Не думаю, что это на долго. Совсем не понимаю, как приступить к этой болячке. Я тогда думал и искал в справочниках…

— Тебя люди ждут, — сказала жена отводя взгляд.

Ей снова не дали погулять с мужем какие-то мужнины дела и чужие люди. И я понимал её, но ничего не мог поделать. Мужик не может быть без дела. Тем более без дела, которое семье приносит доход.

У меня, и вправду, не выходила та встреча из ума. Честно говоря, я был поражён тем, что такие факты, а именно «жертвы экстрасенсов» имеют место, и тем, как тогда Игорь несколькими манипуляциями восстановил этой женщине элементарные функцииравновесия. Она ведь совсем не могла стоять на ногах. Её держали два парня буквально на руках. Я тогда так и не нашёл лечения в имеющихся у меня справочниках, хотя изучил их досконально.

Сейчас у меня был опыт воздействия на мозжечок и другие участки мозга и я знал, что от этого ожидать. Здесь у меня не было той силы, хе-хе, 'в бороде, но была другая — в пальцах.

Осмотрев лежащую с закрытыми глазами женщину я увидел тот сгусток в мозжечке, который мешал ей.

— Лимфа-лимфа, жёлтая лимфа, — пропел я мысленно, разглядывая лимфому, расположившуюся в церебральной ткани мозжечка. — И что делать? Что первично? Лимфома, или лечение Игоря? Или воздействие на женщину телевизионного психотерапевта.

— А у вашей мамы было что-то похожее до телевизионных, э-э-э, сеансов. То есть, до года так восемьдесят восьмого?

— Что именно? — отвёл глаза парень.

— Э-э-э… Потеря координации, например, неожиданные головокружения…

Парень засмущался.

— Если честно, то головокружения у неё давно. Это мы Игорю Андреевичу сказали, что после телевизора. Но после телевизора очень сильно стало. Прямо — сильно-сильно.

— Да-а-а… Не знаю прямо, что вам и сказать, молодой человек. У вашей мамы лимфатический лейкоз. И опухоль находится прямо в мозжечке. Вот тут.

Я показал на его затылок, потому что женщина лежала на спине. Парень дёрнулся и посмотрел на мать.

— Она спит, — сказал я, — и ничего не слышит.

— Вы усыпили её⁈ — удивился парень.

Я кивнул.

— Так легко⁈ — удивился он ещё больше.

— Поверьте, молодой человек, это самое простое для меня, — со вздохом сказал я. — А вот такие опухоли, как у вашей мамы, я никогда не лечил. Хотя… Редко бывают одинаковые болезни и самое главное, — одинаковые лечения.

— Ну, как же, а грипп? Ангина? — воскликнул он.

Я с грустной улыбкой посмотрел на него и хмыкнул.

— И вы думаете, что эти болезни лечатся парацетамолом и анальгином? Отнюдь, сказала графиня.

— Я знаю этот анекдот, — буркнул парень.

— Ну так… Кто бы сомневался. На вашем лице написано минимум одно высшее образование, а скорее всего два. Юрист, гуманитарий?

— Это к делу не относится, — вспыхнул лицом парень. — Что с мамой.

— С вашей мамой беда. Лучше всего — сделать рентген, чтобы убедиться, что я не ввожу вас в заблуждение. И, возможно, подготовиться к лечению традиционными методами. Если у меня не получится.

— Так вы не отказываетесь вылечить?

— Я не отказываюсь попробовать вылечить. И начну делать это прямо сейчас. А вы посидите там на стульчике.

— Надо сделать здесь ширму, — подумал я.

Провозился я с этой женщиной минут тридцать, но найти решение не смог. Нет меридиана, отвечающего за мозжечок. Есть меридиан «перикарда», который относят к сердцу, из-за когда-то давно неправильного переведённого слова «син-по». Что должно означать именно головной мозг, а не сердце. И я это знал, так как «первый», который прожил Бог знает сколько жизней, передал мне свои знания.

— Однако, головной мозг,жто не только мозжечок, думал я, — хотя наверное одна из основных его частей. И человек сначала научился держать свое тело вертикально, а потом уже думать. Или нет? Думают же обезьяны. И мозжечок нужен не только прямоходящим. Да-а-а…

Единственное, что я смог, в конце концов, сделать, — это приоткрыть ей верхний головной канал, через который в женщину потекла прана и минут двадцать его контролировать. Ха-ха! Единственное! Да, уж… Гордыня… Мать её!

Но очнувшись, женщина смогла сама сесть. Она смотрела на меня испуганно и вдруг позвала:

— Сынок, ты здесь?

— Здесь, мама, — отозвался парень и заглянул за занавеску. — Ах! Она сидит! Сама!

— А не сидела? — спросил я.

— Нет. Вернее… Сидела но только облокотившись на спинку и держась за стол. Кормил я её сам.

Он сбежал по ступенькам и подал матери руки. Та взялась и встала на ноги.

— Стою сама! — воскликнула женщина. — Не качает.

— Не думаю, что это на долго, — сказал я. — К моему сожалению, я не знаю, приведут ли мои манипуляции к полному выздоровлению. У вас опухоль в голове.

Женщина опустила взгляд.

— Я знаю. Мне давным-давно делали рентгеновский снимок и предлагали операцию, но я отказалась.

— Что? — воскликнул парень. — Ты мне не говорила.

— Это было очень давно. Так давно, что я про это и забыла. Сейчас вспомнила, представляете. А до этого, как обрезало.

— Такое бывает с нашей памятью, которая стирает то, что мы не хотим помнить, — с умничал я. — Сможете идти?

— Не знаю.

Женщина шагнула раз, другой.

— Вроде не качает. И голова не кружится.

Она отпустила руки сына и самостоятельно, держась только за одну руку сына, поднялась по ступенькам.

— Спасибо, э-э-э, молодой человек. Костя, надо заплатить.

— Не надо ничего платить! — сказал я серьёзно. — Вы первый мой опыт и я вас не вылечил.

— Вы потратили время. И потратили время с пользой для меня, а не для себя.

— Вы не правы. Я потратил время с пользой именно для себя. Вы моя подопытная. Прошу прощения за прямоту.

Женщина посмотрела на меня и улыбнулась.

— Вы, действительно, слишком откровенны. Это в наше время опасно. Да и раньше…

Она махнула рукой.

— Всё равно! Я настаиваю, чтобы вы взяли деньги. Это ваш труд. И не думаю, что он лёгкий. Вы приносите, кхм, даёте людям хотя бы надежду, что жизнь продолжается. Надо на мне учиться — учитесь, чтобы лечить других, надо учиться. Нам когда придти?

— Вы далеко живёте?

— В центре, но это не важно. У Костика машина.

Костик что-то хотел сказать.

— Правда служебная, — добавила женщина.

— Приезжайте завтра, — сказал я, — в это же время.

Они вышли, а я проводил их до крыльца. Женщина шла не очень уверенно, но шла самостоятельно, а сын шёл чуть впереди и придерживал её левой рукой левую кисть. Они сели в тёмно-зелёный УАЗ-469 с водителем, который выскочил помогать и помог, да.

— Получилось? — спросила жена, подойдя по тротуару со стороны нашего подъезда.

— Опухоль у неё в голове. Помог немного. Не знаю, что дальше будет.

— Ты увидел опухоль в голове? — спросила жена, удивлённо на меня уставившись.

— Увидел. Сказал ей, она подтвердила. Говорит, снимок делала давным-давно. Ей предлагали операцию, а она отказалась.

— И что теперь?

— Завтра придут. Подлечу, чтобы ходила уверенно и пусть идут в больницу. Что там? Химия терапия… Бр-р-р… Та ещё процедура…

— Ты увидел опухоль в мозге? — задумчиво произнесла жена и посмотрела на меня. — Значит ты, действительно, можешь лечить?

Я пожал плечами и скривил в сомнении губы.

— Ты с них деньги, я надеюсь, не взял? — спросила жена, сдвинув брови.

— Как можно, Лариса? За что? За полчаса работы? За простой диагноз?

Она с подозрением посмотрела на меня.

— Поставить правильный диагноз тоже нужно уметь, но тут другой случай. С них деньги брать не надо.

Я не стал спрашивать почему. Пофиг, что она скажет и что думает. Она бы вообще, будь у неё деньги, всем вокруг подарки дарила, тратя на них последнее. Но денег у неё теперь нет. Я сам закупаю продукты. Кто на колёсах? Я на колёсах. А «нормальный» магазин у нас аж на Баляева. «Голод-холод-колбаса на верёвочке оса», как мы дразнили Вовки Голода магазин в соседнем подъезде — это так, — обдираловка.

Пришлось открыть кооператив «Целитель», вывеску которого я повесил на двери нашего бывшего клуба юных и не очень «любителей экстрасенсорики». Девушки-женщины попытались сподвигнуть меня на продолжение посиделок, тем более, что среди них были уже «продвинутые» обладательницы «дара», но я не поддался. Они даже предлагали мне платить так же как и Игорю, но «мзды» я отказался, а их энергия, которой, явно подпитывался Игорь, мне была не нужна.

Потому-то я и закрылся, что почувствовал, как из меня окружающие «бабы» сосут силу. Не Игорь закрыл, а я сам закрылся, поставив чёрный щит. Не зная сам. Матрица моя и поставила барьер. Чтобы не лез никто, ха-ха… Я по поведению Игоря понял, что оно ему не надо было, кому-то барьер ставить. Наоборот он подпитывался от нас, чтобы других лечить. А я и закрылся. Непонятно от кого. От всех, наверное. А сейчас открылся?

Ну, как сказать? Сейчас я почувствовал свою силу и силу других. Почувствовал, и стал уметь защищаться, уплотняя вокруг себя поле и видя, между прочим, чужие попытки проникновения в него. И таких оказалось очень много. Почти каждый человек пытался нащупать щель в оболочке и просунуть в неё своё щупальце. Жена первая, так сказать прочувствовала мою защиту. Не стану рассказывать как.

И оказалось, что держать оборону круглосуточно и ежедневно не очень сложно. Просто надо бать команду матрице держать оборону. На неё расходуется чуть больше энергии, но зато моё, так называемое, «тонкое тело», чувствовало себя стабильно и безмятежно. А с ним и моя психика. А сие было так необходимо.

Людишки — они такие эгоцентричные.

Маргарита Петровна — моя первая пациентка, приходила ко мне ежевечерне ровно неделю, потом ровно на три дня исчезла. К этому времени она уже совершенно нормально передвигалась и даже стояла на одной ноге. Но, всё равно, приезжала только с сыном. Через три дня она снова появилась.

— Мы летали в Москву, — сказала она. — У Виктора образовалось окно, и мы полетели. Меня обследовали. Подтвердили наличие опухоли, и она, вы знаете, Миша, даже меньше той, что у меня была.

Я молча ждал, что она мне скажет дальше.

— А это значит, Миша, что вы, что вы…

Женщина заплакала, но вскоре взяла себя в руки.

— Это значит, Миша, что вы большой молодец. И это значит, что у вас получится меня вылечить.

— Ну и хорошо, — сказал я. — В следующий раз, Маргарита Петровна, когда вы соберётесь исчезать, сообщите мне, чтобы я не ждал вас и не думал Бог знает что.

— Вы за меня переживали, Миша?

— А вы как думали? То, что опухоль уменьшается я вам говорил, и слава, таки, Богу. Но зачем мне эти нервы?

Женщина рассмеялась.

— Вы такой смешной, Миша, когда пародируете Одесситов. А я так давно не была в Одессе.

— Так и слетайте, пока она ещё почти наша и никто не догадался ввести визы и загранпаспорта. Но к этому всё идет.

— Думаете?

— Знаю, — вздохнул я.

— И я вам, почему-то, верю, — вздохнула Маргарита Петровна.

— Пошлите, таки, продолжать оздоровление.

— А, пошлите, — махнула она залихватски рукой.

Забавная была мама у городского прокурора. И вот она была самой удобной, для моего биополя. Оно без сопротивления принимало мои потуги. А вот другие, не смотря на то, что приходили лечиться, чаще всего, активно сопротивлялись. Приходилось их «выключать», то есть — усыплять. У меня это лихо получалось. Знал я на какие точки надавить либо ментально, либо физически.

Приходили даже с вывихами и переломами, но этих, оказав первую медицинскую помощь, я отправлял в травмпункт. Растяжение лечилось легко. Приходили язвенники и гастритчики, коих тоже получалось залечить не до смерти, а до полного выздоровления. Сеансов за пять. До запрета в девяносто третьем году Минздравом нетрадиционных методов лечения оставалось время, которое можно было использовать себе на пользу. А почему бы и нет? Вот я и использовал.

Захарова не посадили, как и других его бандитов, кроме стрелка. Ему инкриминировали попытку убийства, потому, что он сам сказал, что пытался в меня попасть, потому, что я «побил его друзей и Захара». «Хилого» довели до суда, а Захар пытался на меня наехать, придя в мою «лекарню», но я тогда просто улыбнулся ему, сказав, что он ещё легко отделался, но и я, и мои друзья знают, где найти его жену и его дочь Веронику. И он отстал. Он не был отмороженным и я знал это.

Сейчас многие пытались «быковать», даже обычные люди, но не у всех получалось. Кто-то огребался люлей и «съезжал с темы», кто-то просто одумывался, оценив риски, кто-то погибал и таких было больше. Но «сенокос» только начинался. Тётка с косой только-только пробовала свой инструмент на «остроту». Из ПМП мне пришлось уволиться на сейчас уже вовсю торговали паспортами моряка и такой паспорт я себе оставил. По нему я пару раз скатался в Японию, где встречался и с Ямагучи, и с Татаси Мнобэ. Просто поболтать, как «старые» бизнес-партнёры.

Жить советским гражданам по паспорту моряка в Японии было нельзя, но некоторые умудрялись. Как я, например. Мне было легко узнавать, когда и в какие порты будут заходить танкера, вот я и пользовался возможностью, организовав им подгон автотранспорта по списку и его предпродажную подготовку. Были у меня знакомые с прошлой работы, имеющие квалификацию и электромехаников, и автоматчиков, и дизелистов. Вот их мы с Тадаси Минобэ и оформили в гастрбайтеры, оформив их работниками моей (Джона Смита) фирмы, которому Тадаси пробил вид на жительство. Хотя для настоящего британца получить вид на жительство в Японии, как два пальца об асфальт… Особенно для того, кто ведёт в Японии свой бизнес.

Ребята вымели все свалки, собрав более-менее восстановимую бытовую технику. А что там было нашим спецам, восстанавливать, допустим, стиральные машины. Автоматики в них было ноль целых хрен десятых. В основном меняли щётки на электродвигателях. А холодильники? Вообще легкота. Подпаять и забить фреоном? Снять с одного холодильника датчик и переставить на другой?

Попутно с легальным бизнесом у Тадаси Минобэ был и нелегальный. Он же якудза был, а не плюшевый мишка. И у него имелись заботы-хлопоты криминальные, как, например, «тёрки» с конкурирующими структурами, чаще, почему-то, с китайцами.

Тадаси один раз посетовал на вредных китаёзов, другой раз, и я понял, что он таким образом просит меня обратить внимание на его проблему. Я спросил, что не так, но он сказал, что мне самому влезать в эти дела не по статусу, а вот если бы я привёз в Японию человека с нужной квалификацией…

Я подумал, и привёз ему Колю Дёмина. Почему-то мне казалось, что он человек именно такой квалификации. Как известно, Чеховское ружьё когда-нибудь но обязано стрельнуть, а у Коли, я знал, имелся самодельный револьвер. Странно если только для того, чтобы его ручкой колотить орехи. Коля же через некоторое время вернулся из Японии, стал ездить на новеньком «Мицубиси Паджеро» и собрал вокруг себя солидную вооружённую бригаду, которая взяла под контроль Баляевский рынок, весь Патрисовский микрорайон и часть Луговой. Опирался Коля на «блатных», а потому ни в какие «спортивные» группировки не входил. Да ег и не приглашали, хотя он имел определённый вес среди каратистов.

В это время иркутские «воры» надумали подмять Владивостокскую братву и между ними шли пострелушки. Приехавший из Иркутска ставленник воров в законе Банин, пытался заставить местных авторитетов жить по понятиям, но на него было совершено несколько покушений. Местного авторитета Макаренко, бывшего боксёра, тоже подстрелили, но не насмерть.

Ко мне тоже приходили бандиты. От Миши Била приходил сам Костя Воронов. Но я сказал, что целителей грех облагать данью особенно тех, кто лечит не скальпелем а силой мысли.

— Вот у тебя, Константин, большие проблемы с желудком. Пока это не проявлялось, но зреет большая язва и ты скоро ко мне придёшь, если хочешь жить. Прямо завтра и придёшь.

Ворон посмотрел на меня настороженно, но скептически, примеряясь, сразу пресануть, или потом. Но я скрутил им «агрессию» напрочь.

— И вы, ребятки, придёте, — сказал я Костиным подобревшим «ребяткам».

И Константину, и ребяткам было едва ли по двадцать лет, но уже при деле, да.

— Самое плохое в общении с такими целителями, как я, это то, что если со мной вдруг что-то случится, вы сгорите в два счёта. И сейчас вы будете защищать меня со страшной силой. И вы Константин, и ваши ребята.

— Ну-ну, — сказал Костя Ворон, и пришёл-таки ко мне назавтра. Пришёл скрюченный и зелёный. И ребятки его пришли.

— Вылечить такую болячку очень трудно, — жестоко сказал я. — Не труднее, конечно чем язву толстой кишки. Там вообще беда. Тут хоть есть нельзя, а там срать не можешь. И кровь хлещет, как из… Ну, вы понимаете, Константин, что я имею ввиду. Жуткие боли. Походить ко мне вам придётся с недельку. Но уже сейчас станет легче.

И им стало легче, да. А через дня три вообще полегчало, но до конца недели они доходили. Потом ко мне пришёл сам Миша Билл. Зашёл о дин, спросил не обижает ли меня никто. Его это район, дескать. За всех радеет и отвечает.

— Так кто же разумный «целителя» обидит? — удивился я. — Это же, как себе в ногу стрельнуть. Или в голову. Смерть после моей смерти обязательно найдёт «героя». У нас с ней договор.

— Даже так? — вскинул брови Миша. — Так вы, действительно, целитель? Или гипнотизёр?

— Про гипноз я слышал, но не видел. Но я исцеляю, да. Вон ваших ребят исцелил.

— Здоровы они были до прихода к вам, — хмыкнув, сказал Миша.

— Это им так казалось. Вот и у вас имеются проблемы, Михаил. Не очень серьёзные, но проблемы.

— Какие?

— Вас убьют, Михаил Костюков. Или, скорее так… Вы с двадцатого апреля девяносто четвёртого года будете считаться без вести пропавшим. Вас и вашего подручного похитят вместе с деньгами общака. Труп подручного найдут. Вас нет.

— Вы откуда-то знаете мою фамилию. Откуда?

— Мне кое-что видно в будущем. Не всё. Кое-что.

Миша Билл с прищуром посмотрел на меня.

— И кто меня похитит? Что за подручный?

— На первый вопрос у меня ответа нет, а подручный — Матёрый кличка. Зарежут его.

— В девяносто четвёртом? — хмыкнул Билл. — Я думал раньше.

— И раньше тоже будут попытки. Но я лучше не буду о них говорить, чтобы не изменить ситуацию в худшую сторону. Выживете же, и слава Богу.

— Хм! Слава Богу… И чем обязан такой вашей заботе о моём будущем?

— Ничем! Вы пришли справиться о моём житье-бытье, — это стоит того, чтобы позаботиться о вашем.

— И всё-таки, неужели у меня всё в порядке со здоровьем?

— Нет таких людей, вы же понимаете. Но у вас, Михаил, более-менее здоровый организм. Если что-то станет вас беспокоить, приходите.

— Спасибо! Сколько берёте за сеанс?

— Я не беру. Люди сами дают. Вон, в тот ящичек кладут.

Я указал взглядом на почтовый ящик, прикрученный у двери к бетонной стене. Миша Билл заглянул внутрь через верхнюю щель.

— Ух ты! — воскликнул он и обернулся ко мне. — Почему так? Вам не нужны деньги?

— Нужны. Но у меня, скажем так, есть другие доходы. Если мне совсем будет тяжко, я возьму отсюда. Но, думаю, до этого дело, в ближайшем будущем, не дойдёт. А так, вдруг кому-нибудь эти деньги будут нужнее, вдруг я не смогу помочь целительством, а нужна будет срочная операция, допустим, а у человека не будет денег. Я ведь всё равно не смогу отказать в помощи и дам свои. А так… Чужие, ха-ха, не жалко.

Билл смотрел на меня с интересом.

— Очень интересный вы человек, — наконец проговорил он с улыбкой. — Надо будет с вами поближе познакомиться. Вы не против?

— Почему бы и нет? Приходите. Чай-кофе-коньяк… Но куда-то в другое место я не поеду.

— Почему? — удивился Билл. — Мне не показалось, что вы чего-то или кого-то боитесь.

— Не хочу, чтобы меня посчитали виновным в чужих болячках, когда я уйду.

— Да, ну. Кто посмеет?

— Вот вы же посмели подумать, что это я навёл порчу на ребят, что ко мне приходили.

— Хм! — мотнул головой Билл. — А это, разве, не так?

— Не совсем так, — серьёзно сказал я. — У них имелись внутренние проблемы. У каждого свои. Я эти проблемы чуть «подогрел», чтобы они пришли ко мне. Спровоцировал так сказать.

— Как триппер после лечения провоцируют водкой? — выказал знание предмета Билл.

— Именно! Вот они и пришли. Теперь здоровы и полны сил.

— Напугали вы их, Михаил, э-э-э, Васильевич, — Билл показал, что тоже навёл обо мне справки. — Не уж-то и впрямь, тот кто на вас покуситься, хлебнёт той же мерой?

— А вы как думаете?

— Думаю, что это возможно. В церкви говорят, что целительство — грех, если они преследует стяжательство. У вас не так. А потому, думаю, Бог на вашей стороне.

— Я не склонен считать себя приближенным к Богу, но дар — есть дар и даётся он свыше, — это точно. Заезжайте, поговорим.

— Договорились. Заеду как-нибудь к вам.

— Кстати, у вашего подручного, что за дверью стоит, геморрой в сложной форме. Наверно от долгого сидения.

Я хотел добавить: «на параше», но передумал.

— И желудок испорчен. Пусть зайдёт как-нибудь.

— Хм! Вы и геморрой лечите? — усмехнулся Билл.

— Нет, — улыбнулся я. — С геморроем он пусть в простую больничку идет, похоже, там операция потребуется, а вот желудок я ему поправить попробую.

— А вы его узнаете, если он к вам придёт?

— Зачем? — удивился я. — Если придёт, приму. Для меня нет разницы, кто пришёл.

— Всего хорошего, — попрощался Билл.

— И вам не хворать! — пожелал здоровья я.

Так мне довелось познакомиться с «положенцем» по Приморскому краю Биллом. Его назначил на этот «пост» «комсомольский» вор в законе «Джем» — ответственным за Дальний Восток, которого, в свою очередь, поставили «воры» из Москвы. Такая вот уголовная иерархия, до которой бы мне не было никакого дела, если бы не приходилось сталкиваться с «братками» практически ежедневно.

На следующий день после Билла пришёл «Ворон» с братками. Они приехали до указанного в вывеске времени приёма и встретили меня у подъезда. Я увидел стоящий «джип» Паджеро' и ауры сидящих в нём четырёх ребят и напрягся. Человеческие ауры я теперь видел издали, особенно, если закрыть глаза. Метров с пятидесяти очень чётко, если сфокусироваться, дальше — хуже.

— Здравствуйте, Михаил Васильевич.

— Доброго здоровья, Константин.

Ворон улыбнулся. Это был симпатичный парень высокого роста с длинными руками. Видимо боксёр.

— Вашими молитвами… Кхе-кхе… Я что приехал? Если кто вдруг на районе вас не поймёт, отсылайте их ко мне в бокс, что выше Дальрыбвтуза. У нас там каждый день сходка в двенадцать часов дня.

Он посмотрел на меня ожидая вопросы, но я помолчал немного, потом сказал:

— Спасибо, Константин. Буду иметь ввиду. Но, полагаю, что если кто меня не поймёт с первого раза, второй раз меня не потревожат.

Я посмотрел на «Ворона» и он отшатнулся. Появился у меня, когда я смотрел «в человека», такой расфокусированный и, почему-то, тёмный взгляд, что люди пугались.

Вы не замечали, что когда собака смотри вам в лицо, она не следит за движением его глаз, а человек следит, фокусируясь на каком-то одном зрачке и переводя взгляд с одного на другой. Бойцам каратэ тоже рекомендовано смотреть либо в переносицу противника, либо в центр груди. Тогда работает периферийное зрение, реагирующее на движение.

Вот так и я приловчился смотреть сразу и на человека, ловя его реакции, и на его так называемое «тонкое тело», которое проецировало внутренние исходящие токи через излучающие центры. Например, проявление эмоций, определяемых разноцветным свечением через грудной центр чувств. Или агрессии, через центр в «солнечном сплетении». Кстати, о дурном характере говорила и «пылающая огнём» печень. И как прикажете лечить её, если у человека дурной характер, от которого и желчный пузырь переполняется камнями.

Лечи не лечи, а не изменит человек образ жизни, или отношение к окружающим, так и будет болеть. Как меня в этом мире желтуха скрутила от перенесённых переживаний. Так я боролся за выход в стройотряд, что печень взбунтовалась. Да и вообще… Тут я слишком эмоциональным был. До того как, это, да. Меня «тутошнего» по башке крышкой люка огрело и в этот мир переселился я «тамошний»… Тьфу! Запутаешься! Слишком уж «тутошний» я хотел людей лечить. Целитель душ, мля!

Циником я стал, после вселения в меня «первого» и передачи… Да, нет, не передачи, а обвале на меня «огромной кучи» знаний и себя любимого, и моих будущих жизненных вариаций, и обычных практических и, даже, научных знаний. Думаете для чего я занялся целительством? Чтобы лечить скорбных умом и телом? Хренушки! Чтобы заявить о себе, как о странной и опасной африканской пчеле, которую трогать себе дороже, но которая может принести и пользу, если её не расстраивать.

Слишком пугало меня скорое будущее. Я-то его не переживал, а только знал про него. А знать по рассказам и знать переживши, — это разные состояния. Не то, что я трусил… Хотя… Чего скрывать? Откровенно подссыкивал. А с другой стороны, пережил же «первый» и многие другие эти бандитские годы. Некоторые даже не заметили, что кто-то кого-то прессовал, отбирал бизнес. Правильно говорят, если ничего не имеешь, что с тебя взять? Кому ты интересен? А вот если у тебя есть, что отобрать, то почему бы и не отобрать?

Сейчас наступало именно такое время, когда те, кто мог отнимали то, что видели у тех, кто не мог сохранить нажитое непосильным трудом. Так и в «Иване Васильевиче». Вор пришёл к определённому человеку, точно зная к кому и зачем.

И я, кстати, знал, что такие, как Билл и другие братки-спортсмены, не впустили во Владивосток «воров», которые не просто собирали бы дань, а отбирали бы всё. Как во время революции и гражданской войны. Поэтому, я был за Билла, а не за Иркутских воров. Даже Джем, сидевший в Комсомольске на Амуре был не такой «падлой», как Московские или Иркутские воры. У нас, видимо, климат другой. А может, потому, что он был местным?

Потому-то я и не заводил сюда свои деньги, потому что не хотел привлекать к ним внимание ни правоохранителей, ни бандитов. Того бизнеса, что работал в Японии и который отдал мне Ямагучи-сан, а именно — продажу морякам восстановленной бытовой техники, мне на хлеб с маслом хватало.

Тибо — был нефтепортом и портом сыпучих грузов, куда заходили в основном танкера и сухогрузы. Чтобы «охватить» наших рыбаков, я предложил Ямагучи открыть «контору» в рыбном порту Сакаиминато, расположенном на северо-восточном побережье Японии. Зная будущее, можно было и «соломку стелить». Сакаиминато был не самым ближайшим портом к Владивостоку, о самым мне известным.

На этом побережье было ещё много портов, например, тоже известный порт — Таяма-Шинка, но все их охватить мы не могли физически. Людей не хватало. Хотя, Тадаси Минобэ оценив перспективы, подключил к моему' бизнесу своих людей. А что⁈ Якудза не брезговали ни какими доходами, а помощь от них была колоссальная. Хотя бы в борьбе на выживание с пакистанцами, которые тоже «прочухали» тему с машинами и стали, как и мы, варить кузова и по новой собирать «тачки».

А в Сакаиминато с помощью Тадаси Минобэ получилось взять в аренду большой кусок терминала и устроить прямо на нём участок по «реновации»[3] автомобильного хлама. Причём, ненужный металлолом мы пакетировали и, договорившись с местными рыбаками, безжалостно и без особого зазрения совести, топили в море за пределами Японской экономической зоны.

Было такое местечко перед банкой Кито-Ямато, в исключительной экономической зоне СССР, где японские суда вели незаконную добычу тихоокеанского кальмара, а также морских ежей, креветок и гребешков. Это было связано с тем, что район банки Кито-Ямато — один из главных миграционных путей кальмара к местам нереста. К слову, на банке «паслись» не только японцы, но и северные, и южные корейцы. А перед банкой имелся маленький такой треугольник, находящийся за пределами двухсотмильных исключительных экономических зон всех выше названых государств.

Супруга знала о моём бизнесе в Японии и мои ежемесячные туда поездки одобряла, тем более, что я привозил из Японии разные вкусняшки. Вкусняшки приходили, в основном, из Южной Кореи, с которой фирма Джона Смита наладила поставки продуктов и кожаных курток в Сакаиминато. А в Сакаиминато и Тибо куртки уходили «влёт», раскупаясь российскими (после декабрьского переворота) моряками.

Причём, первым в Сакаиминато за машинами пришёл Дальрыбвтузовский парусник «Паллада», а следом за ним и ДВИМовский парусник «Надежда». Отправили мы в эти высшие учебные заведения «коммерческое предложение» со списком предлагаемых на продажу автомобилей. Всё честь по чести и без обмана. Фирма «Джон Смит Авто Лтд» гарантировала качество предпродажной подготовки и наличие сопутствующих товаров, которые можно было выбрать по предзаказу, отправив заявку факсимильной связью.

Тадаси Минобэ удивлялся моей предприимчивости и организации бизнеса. Мои друзья-знакомые, которых я привлёк в Японию на работу, кстати, тоже. В Японии работали вахтовым методом две бригады. Отработав месяц в Японии, ребята возвращались во Владивосток и работали в автосервисе, который мы организовали недалеко от дома с Зауром Абсандзе, взяв в аренду приличный кусок земли под стоянку автомашин. Ка раз только-только начинал функционировать авторынок «Зелёный угол».

Я пока автомобилями торговать в России не собирался, а вот авторемонт, считал делом перспективным. Тем более, что японские машины, так как наши ребята, больше никто во Владивостоке, не знал, ха-ха… А ведь везли из Японии такой хлам, что машины можно было сразу загонять в ремонт. И загоняли… Уже через пару месяцев по «Зелёнке», как прозвали зародившийся авторынок, поползли слухи о наших мастерах, и возникла очередь. Так правильно! Зря, что ли наши ребята прошли курсы на автозаводах Тойота, Ниссан и Мицубиси?

И то, что никто не уйдёт на сторону, на, так сказать, «вольные хлеба», я был уверен. Потому, что все рвались на работу в Японию. А пока такую работу мог предоставить только я. И Тадаси Минобэ был мне в этом помощником и гарантом. Прессовали русских, которые хотели организовать такой же бизнес, по всем портам. Потом приходил я, весь в белом, и предлагал «крышу», материальную поддержку и официальное трудоустройство. Уже к середине девяносто второго года мы взяли под контроль девять портов, в том числе: Фусики, Ниигата, Кобэ, Миядзу, Майдзору, и на Хоккайдо: Хакодате и Отару.

Не то чтобы мы не зарабатывали на привезённых из Японии автомобилях. Было бы глупым не воспользоваться отсутствием пошлин. Но мы возили из раз в месяц, заказывая какой-нибудь «пароход» и забивая его под жвак. И когда приходил «пароход» во Владивосток, то, во-первых, его никто не встречал, кроме своих, во-вторых, машины сопровождала бригада из тридцати рыл, готовых за своё порвать любого, а в третьих, — наш пароход встречали вооружённые и очень опасные ребята из «Управления по борьбе с организованной преступностью», с которыми я таки сдружился в ходе общения по уголовному делу. Ну и городская прокуратура была тут, как тут. Куда же без неё. Мы обеспечивали гарантированный привоз машин не только Дальрыбвтузу и ДВИМУ, но и правоохранителям. По разумным ценам, естественно, но не в убыток, ха-ха, бизнесу. Приплачивали за охрану СОБРу, не без этого, зато с гарантией безопасности.

Наши «моряки» с удовольствием покупали не только машины, но и другую технику: холодильники, электроплиты, чайники, микроволновки, тостеры, бытовуюи автомобильную аудиотехнику, носимые вещи «секонд-хенд». В японских магазинах вторичной одежды продавались вещи «винтажные» и даже редкие дизайнерские вещи. Мы же собирали шмотьё с помоек, отдавали его в прачечные, выглаживали и торговали. Пришлось открыть небольшой магазинчик. Уходило всё быстро, даже детские плюшевые игрушки. Не было в России таких вещей: ярких, оригинальных. Да, никаких, собственно, не было, кроме медведей разных размеров, да-а-а…

Тадаси удивлялся тому, на чём я делаю деньги, но не выражал своего отношения к нему. Наоборот, выделял «помогаек», собиравшие по мусоркам и свалкам нужные нам вещи. В конце-концов пришлось брать эти свалки под контроль, так как на них «полезли» сами русские «моряки».

В девяносто втором году в Японии был принят Закон о форсировании использования вторичного сырья. Закон закрепил принцип «3R» (reduce, reuse, recycle) — сокращение количества отходов, повторное использование и переработка в качестве вторичных материальных ресурсов.

Государством выделялись территории для строительства полигонов, и комплексов где бы мусор сортировался и вещи использовались повторно, а всё что горело — сжигалось и приносило энергию.

Наибольшие резервы для складирования отходов были на юге Кюсю (префектура Кагосима), в обращённых к Японскому морю префектурах в средней части Хонсю, на северо-востоке и севере Хонсю, а также на Хоккайдо. Меньше всего возможностей для дальнейшего захоронения отходов — в районах Осака и Токио.

Вот мы с Тадаси и взяли приличный кусок земли, пообещав построить мусороперерабатывающий комплекс, куда бы входил сортировочный конвейер, измельчительные линии и мусоросжигательный завод. Нам даже выделили государственные субсидии и освободили он каких-либо налогов. А население заставили мусор сортировать, раскладывая по разным контейнерам.

Когда я предложил Тадаси Минобэ построить мусоросжигательный завод в центре Токио, его непроницаемое лицо потомственного самурая слегка дрогнуло.

— Если не мы, так другие построят и будут не только снимать с города плату за тепло- и электроэнергию, но и получать доходы от переработки пластика, стекла и алюминия. Плюс станет самым уважаемым человеком в Токио, спасшего экологию столицы. А это — прямой путь в муниципалитет, губернаторы или в правительство. Причём, цена вопроса всего миллионов десять долларов.

— У меня сейчас нет возможности выдернуть такие деньги из бизнеса, — честно признался Тадаси Миинобэ. — А идея мне нравится. Ты не подключишься финансово? А я займусь всем остальным. За тридцать процентов…

— Я готов с тобой Тадаси-сан, делить бизнес пополам, но если ты обязуешься в течение какого-то времени уровнять наши финансовые затраты. Не думаю, что в муниципалитете станут противиться такому проекту. Токио задыхается от мусора. А так, через четыре года там будут чистота и порядок. Поэтому, проталкивать проект не придётся.

— Я согласен.

— Отлично!

Мне всё равно не хотелось вкладывать «Сингапурские деньги» в какой-то бизнес сейчас. Во-первых, это привлечь к себе внимание, а во-вторых, не хотелось попадать под пресс процессов, набирающих ход в России. Может быть ближе к двухтысячному году, но не раньше. Слишком уж я мелкая сошка, чтобы не захотеть у меня отобрать то, что я построю. У государственного руля стоят такие же, как Билл, а то и беспредельнее. Отведут какой-нибудь участок земли, а потом окажется, что он отведён с нарушением, или построен неправильно. Нет-нет и нет! Туда я точно не ездец! С большими деньгами, в смысле.

Муниципалитет рассматривал наше с Тадаси коммерческое предложение на удивление долго, — около года. То есть, с середины девяносто первого, до середины девяносто второго. Но мне было чем заняться и я не особо нервничал, тем более знал, что иностранные инвестиции японским правительством поддерживаются. Однако проект установки мусоросжигательного завода в центре Токио был очень спорным и подвергался критики со всех сторон. Наконец, Тадаси Минобэ высказался от моего имени, что инвестор принимает все риски на себя и, в случае несоответствия проекта высочайшим экологическим требованиям, готов проект демонтировать за свой счёт. Это сообщение вызвало взрыв положительных эмоций в муниципальном комитете по надзору за экологией и проект прошёл.

Город превращался в картину постапокалипсиса и одновременно на сумасшедший дом. Люди растеряно блуждали в поисках пропитания. Некоторые сначала пытались что-нибудь продать. Возникли стихийные «блошиные» рынки на всех ключевых трамвайных остановках. Торговали всем, что имелось в доме. В основном хрусталём и книгами. И тут я ещё острее прочувствовал фразу из фильма «Кавказская пленница»: «Ты видишь жизнь из окна моего персонального автомобиля!». Если ездить на автомобиле, то вроде всё хорошо, а если на трамвае, то — беда-беда.

Сходили с ума подростки, сбивающиеся в группировки и девочки понявшие, что на пропитание могут заработать своим телом. И тех и других «подогревали» и наставляли на путь истинный ответственные за район.

Наш дом был по-своему уникальным. В него вселились люди примерно одного возраста. Вернее — двух поколений: таких как я — тридцатилетних и сорокалетних. Плюс-минус, да… И у всех нас имелись дети. Соответствующего возраста. И вот представьте, сколько во дворе вдруг оказалось подрастающих потенциальных «бандитов». Ведь большинству нравилась игра в «полицейского и вора», и понятно роль кого они применяли на себя с большей охотой.

Сын в девяносто втором был десятилетним ребёнком, попавшим под пресс «старшаков», пытавшихся перемолоть отказников под свои понятия и пристроить к «делу». Да, во дворе были те, кто не хотел становиться ворами и бандитами. Хотя, откровенно сказать, таких было немного. Дом имел девять подъездов по десять этажей и по четыре квартиры на каждом. Сто восемьдесят квартир с двумя и более детьми, и сто восемьдесят с одним ребёнком. Всего больше пятисот детей. Около двухсот — совсем малыши. Остается триста человек вполне пригодных для обработки сознания и из них примерно половина мальчишек.

Рота малолетних бойцов, пообещавших как-то мне, что «подтянут меня на стрелку с Биллом», когда я попытался их, шумящих в подъезде, где проходил один из сеансов, утихомирить. Натурально грозили Биллом, обещая, что он точно придёт меня поучить! Не пришёл, да… Странно, было бы если бы случилось наоборот.

После этого инцидента некоторые пацаны стали со мной здороваться, а некоторые окрысились на моего сына. Детям не объяснишь, кто такой «целитель» и что он может их твёрдый стул превратить в мягкий. Да и много их и дети они, хоть и великовозрастные. Вот и стал я задумываться о том, что в этой войне нужно чётко позиционировать себя, на какой ты стороне. Пока только задумываться, не представляя, в каком качестве именно я могу проявить себя в этой криминальной войне.

И тут однажды встречаю я своего бывшего коллегу по комсомольской работе Николая Пенькова. Я крутился в Диамиде, пытаясь вербануть ещё несколько нормальных специалистов для работы в Японии. Оставались ещё такие, а работы для них становилось всё меньше и меньше. Вовремя я сбежал из судоремонта.

— О, Мишка, привет! — обрадовался он нашей встрече. — Что тут делаешь?

Коля был выпускником Дальрыбвтуза, спортсменом-каратистом и работал вместе со мной в комитете комсомола ВБТРФ, исполняя роль секретаря комсомольской организации добывающего флота.

Я рассказал.

— Эх, жаль, что я технолог. Но и я при деле. Пресервный цех собираюсь строить.

— Ого себе! — удивился я. — Дорогое удовольствие. Кого грабанул?

— Не-е-е…

Коля смутился, и его, только что бывшее жизнерадостным, чуть курносое простецкое лицо, «подвяло».

— Не себе. Пригласил человек один. Бывший директор угольного разреза. Клёвый мужик!

— И что ты тут делаешь? — спросил я. — Тоже ищешь рабочую силу?

— Хм! Как ты догадался? — удивился он. — Механика себе ищу. Одному не справиться. А ты ведь механик «тэо»[4] был?

— Был, да. Но я сам по горло в делах.

— Жаль, а так бы мы с тобой…

Он не смог выразить словами что бы мы с ним и просто сжал кулак правой руки.

— Хороший кулак, — отметил я мысленно и спросил. — Тренируешься?

— По чуть-чуть. В «Труде» у Миши Бунакова. Слышал?

Я покрутил головой.

— Тебя куда подвезти? — спросил я. — Мне уже ехать надо.

— Мне на молочный комбинат. С руководством встречаться. Там будем строить цех.

— Пресервный цех на молочном комбинате? — удивился я. — Это же несовместимые производства. У них даже канализация не должна пересекаться. Хранение сырья… Вы хорошо подумали?

— Вот видишь! — восхитился Николай. — Ты даже это знаешь, а не технолог!

— У меня мама технолог, я столько за свою жизнь услышал, что никакие профессора не смогли бы… Короче! Мне на Баляева, могу подвезти.

— Спасибо! — обрадовался Николай.

Знал бы я, что мне принесёт эта встреча, рвал бы от него «когти» со страшной силой. Но, почему-то чужая память в этот раз молчала.

Николай, когда мы работали «на комсомоле», был очень тихим и безобидным парнем. Он был младше меня на год и относился ко мне с большим уважением, потому сто, как оказалось, тоже ездил в стройотряд на Шикотан и имел возможность наблюдать, как я отбивался от целой толпы «калининградцев», напавших, с какой-то стати, на барак «иркутян». А я пришёл иркутян спасать, так как мы с ними «дружили», а с «калининградцами» нет. Да-а-а… Молодёжь…

После увиденного боя одного со многими противниками, Николай активно увлёкся каратэ и в восемьдесят шестом уже был довольно сильным спортсменом, однако, по моему мнению, он слишком увлекался силовыми упражнениями, «перекачивая» мышцы.

То, что я знал его «безобидным» и сыграло со мной недобрую «шутку». Я не посмотрел его ауру. Не любил я заглядывать людям в души. К этому времени меня от людских душ подташнивало. Слава Богу, что поток страждущих исцеления сильно истощился. Вылечил я всех, что ли?

Довёз я Николая до молочного комбината, что находился на улице Жигура, ниже Баляева и поехал домой, обменявшись с ним номерами телефонов и забыл про него. Однако примерно через месяц вспомнил. Просто мне стало интересно, умер их проект или нет? У меня всё шло стабильно. Я ежемесячно ездил в Японию, проверял бизнес, затариваясь вкусняшками и контролируя процесс перемещения автомобилей через Японское море, предварительно согласовав и организовав встречу на родном берегу, а бизнес приносил мне стабильный небольшой, откровенно говоря, доход. Рук и ртов было много и делить пирог, чтобы не обижать никого, приходилось на много-много частей. Но всё в этой жизни относительно и то, что для меня было 'небольшим доходом, для основной народной массы было доходом запредельным.

— Привет! Как дела? — спросил я, дождавшись ответа.

Честно говоря, я после встречи с Пеньковым, сам стал загораться мыслью построить что-нибудь рыбоперерабатывающее, но не в России, а в Японии, и, помня, что он человек дотошный и скрупулёзный, готов был предложить Николаю должность технолога.

— Хорошо, — ответил Николай, — только я так и не нашёл себе механика. Справляюсь я со всем сам, но Смирнов требует чтобы я нашёл себе зама по механической части. Он хочет, чтобы всё было как на советском производстве.

— А проект согласовали? — с недоверием в голосе спросил я.

— Согласовали, — радостно сообщил Пеньков.

— Ни хрена себе. И СЭСка?

— И СЭСка. А ты почему интересуешься? Не надумал ко мне? Мы бы с тобой сработались.

— Хм! Не знаю-не знаю, как на счёт сработались бы. Мне многое не нравится в вашем проекте. Например то, что вы хотите красную солёную рыбу катать в жестяные банки. Это ведь деликатесный продукт. Он всегда в стеклянных банках выпускался.

— Мы в Якутск будем её отправлять. Там, Смирнов говорит, есть уже нечего.

— Там, что в Лене рыба кончилась? — удивился я.

— Тебе бы со Смирновым пообщаться. Это его задумка.

— Странная, на мой взгляд, задумка, — буркнул я. — но почему бы и не пообщаться.

— Ну так приезжай. Я сейчас как раз собираюсь на работу.

— Куда ехать?

— Дзержинского, ой, то есть — Фонтанная, 6[5]. Там, где городское ГАИ.

— Понятно. Сам как доедешь?

— Я машину купил. Смирнов денег занял.

— Нормально, — одобрил я, понимая, что у «прожектёра» какие-то деньги есть.

Так и оказалось. У Смирнова было торговое предприятие, продающее китайцам всё, что не попадя, в основном бронзовую трубную арматуру. В смысле: вентили, заглушки, переходники. Ну, что ж. Не мне их судить. На таком товаре «поднимались» сейчас многие, да-а-а…

Смирнов мне понравился. Это был круглолицый, темноволосый кучерявый и кареглазый человек. Он и сам, как оказалось, был родом из Якутска, но на якута походил только круглым лицом. Он говорил тихо, не особо стремясь артикулировать, поэтому его речь иногда сходила на бубнёж. В нём чувствовалось влияние партийной работы и я, как потом оказалось, не ошибся.

Смирнов аргументировал своё решение о строительстве именно такого заводика тем, что некие японцы готовы вложиться в строительство во Владивостоке большого рыбоперерабатывабщего комплекса, если у него, у Смирнова, получится самостоятельно построить малый и подобрать хорошую «команду». Смирнов сказал: «коллектив».

— Обманут, — уверенным тоном сказал я. — Вернее… Они же вам ничего не обещали, да? Докажите, что можете, наверняка сказали они. А доказать и м что-то не получится. Поэтому, нужно исходить из того, что этот проект — билет в один конец. Что не будет ничего после него. Не будет японских субсидий. Да и не пустит их сюда никто. Кому тут японцы нужны? Конкурировать?

— Ну… Вы верно рассуждаете, Михаил Васильевич, сказал Григорий Леонидович. Поэтому мы, помимо японцев, рассчитываем и на другие источники финансирования. Какие — это наш секрет.

— Мне ваши тайные источники финансирования не интересны, хотя, самое простое это взять кредит под залог производства. Но для этого нужно показать хорошие объёмы и торговые обороты. А для этого нужно солидное производство. А как рассказал Николай Иванович, вам выделяют совсем не большое помещение, где и разместить минимальное количество оборудование весьма проблематично.

— Поясните, — попросил Смирнов, нахмурившись.

— В технологии есть такое понятие, как пересечение процессов. То есть, приёмка сырья, его подготовка и разделка не должны соседствовать с укладкой. А на тех площадях это сделать проблематично.

Смирнов посмотрел на Пенькова.

— Я вам говорил, — сказал он, пожимая плечами. — Вы сами настояли.

— Я настоял потому, что другого помещения вы так и не нашли и проект уже сделан под него.

— Проект, извините, ущербный изначально, — сказал я. — Пресервы — продукт скоропортящийся и требующий абсолютной чистоты производства. Везти его в Якутск? Из Владивостока? На чём? Самолётами Аэрофлота? Извините, но это какой-то блеф.

— Спасибо, Михаил Васильевич, за беседу и высказанное мнение, — поднялся из-за стола Смирнов. — Был рад познакомиться.

— И вам спасибо, за оказанный приём, — улыбнулся я, а сам подумал: — Что-то тут не чисто.

Не похож Смирнов на наивного «якутского мальчика». Он был похож на «хитрого еврея», задумавшего долгосрочную перспективную аферу и, скорее всего, действительно с японцами. Уже через полчаса я забыл о нашей встрече, погрузившись в свои «заморочки». Однако вечером мне позвонил Пеньков.

— Ну, ты и выдал, Мишка! — жизнерадостно заявил тот не здороваясь. А что, виделись же. — Смирнов весь день рвал и метал. Я-то уехал на Молочный комбинат. Мне ведь и кабинет выделили.

В голосе Николая слышались нотки торжества. Он, видимо, ждал от меня реакции,типа: «Ух, ты! Кабинет⁈ С телефоном?»

— С телефоном, — добавил он.

— Отлично, — сказал я. — Чего звонишь? Мы уже спать нацелились.

— А! Да? Извини! Смирнов сказал, что если ты примешь предложение, даст тебе приличную зарплату.

— Какую? — вздохнул я начиная с самого простого.

— Восемь тысяч. У меня — десять. Это очень хорошая зарплата!

Я помолчал, раздумывая. В принципе, пока идёт стройка, можно «повалять ваньку». За восемь тысяч-то. Это и впрямь были очень приличные деньги.

— Коль, там у вас, чтобы оно работало, весь проект нужно переделывать.

— Ну и переделывай, — сказал он жизнерадостно. — Я ему всё тоже самое говорил, что и ты… Ну, почти… А он не слушал. Якуты — то, якуты — сё… Они и юколу едят…

— Но ведь как туда возить-то?

— Железную дорогу скоро достроят.

— Ты шутишь? — спросил я. — Её-то и при СССР не очень строили, а сейчас вообще строительство остановлено.

— Откуда знаешь?

— От верблюда. Ладно, Коля, только чтобы тебя выручить, а то я так думаю, тебя Смирнов сгрызёт.

— Это да. Он, как начнёт нудить… Хоть вешайся.

— А как он хоть, как начальник?

— Очень требовательный к выполнению плана. Достал меня с проектом. Сам навязывает нереальные сроки, а потом нудит.

— Хм! — хмыкнул я неопределённо. — И какие у вас планы по строительству? Сроки?

— Год.

— Год? — удивился я. — Это много.

— Там запущенное строение.

— Давай завтра посмотрим и я дам ответ.

Назавтра посмотрели «объект». Хм! Часть первого этажа творожного цеха стояла заброшенной, с отсутствующими окнами и дверьми.

— Так тут всё в грибке, Коля! — охренел я от увиденного. — тут стены нужно отдирать от краски, обрабатывать… Это пиз*ец, сколько работы!

— Поэтому и год…

— Тогда понятно.

Спустились в подвал, который тоже отдавали в аренду. На кафельном полу в луже сыворотки, подтекающей из сточной трубы, ползали опарыши. Я вздохнул и сказал:

— Я согласен.

Почему согласился?

— Да пофиг! — подумалось мне тогда. — Это их игра. Что надо построим. Зато будет определённый опыт коллективной работы и коммуникации с надзирающими структурами.

— Скоро самому себе строить, а пока обзаведусь контактами и знакомствами, — решил я. — Ещё и зарплату платить будут за бесценный опыт. Приличную зарплату, между прочим.

Мы съездили к Смирнову и переговорили с ним уже по существу производственных взаимоотношений. Он показал пальцем на Пенькова и сказал: «Вот ваш начальник цеха. Все вопросы к нему».

— Понятно, — сказал я.

Когда мы вышли на улицу падал декабрьский снежок.

— Чёрт! У меня резина плохая.

— Я машина не вэдовая, — подумал я и, глянув на его «Ниссан Сани» восемьдесят пятого года выпуска, и решил заглянуть ему «в душу». Не Ниссану, да, а Коле, хе-хе…

Заглянул и ахнул. Мысленно, конечно ахнул. Его верхняя чакра светилась фиолетовым. И аура его тонкого тела светилась также, но дымчато. У обычных людей верхняя чакра имела светло-светлый фиолетовый цвет. Со светлым явным фиолетом мне встречались люди, но они были точно не от мира сего. Чаще всего, это были увлечённые разными духовными практиками люди. Э такой жёсткий ультрафиолет, по моему мнению, должен был проявляться у священников, или у других каких просвещённых. Например, у Игоря верхняя чакра не была ярко фиолетовой, а всего лишь чуть темнее обычной. И он уже был не от мира сего. А тут… Я попрощался с Николаем и поехал домой в большой-пребольшой задумчивости.

Николай был странноватой личностью ещё когда мы вместе работали. Он казался простецом и даже простофилей. Деревенским таким улыбчивым парнишей. Ему бы гармонь в руки и косоворотку… Но вёл он себя тише воды, ниже травы, хотя на симпатичных девушек заглядывался и вёл с ними себя активно. Жена его Ольга работала в бухгалтерии базы флота, то есть этажом ниже комитета ВЛКСМ, и контролировала мужа тщательно. Внешне она не была сильно симпатичной, наверное поэтому супругу вои не давала, но тот только посмеивался и были у меня подозрения, что причины у него на то имелись. И тут на тебе! Коля — пророк? Или мессия?

Однако я пережил это ночь и со следующего дня от этих мыслей свой мозг отключил. Они маячили где-то вдалеке на заднем плане, но общаться с Колей не мешали. Распределив обязанности, мы принялись за дело, однако я вытребовал у него время на свои другие дела. Николай отнёсся к моей просьбе положительно, сказав, что и у него своих дел по горло. Причём, сказав это, он сделал «таинственное лицо».

Так прошёл декабрь. Наступил девяносто третий год. Предварительные работы по подготовке помещения мы закончили. Нашли подрядчиков, каких-то шаромыг, что-то строивших на комбинате. Я занимался контролем изготовления оборудования, которое Коля заказал в Дальрыбтехцентре. То что они делали, требовало доводки, а иногда и переделки. На православный праздник Рождества Христова Коля Пеньков сказал мне, глядя прямо в глаза:

— А ты знаешь, я ведь Иисус Христос!

— Да? — я постарался сделать вид, что не удивился. — И такое бывает.

— Я это понял, когда мне исполнилось тридцать три года. Год назад в этот же день.

— У тебя же день рождения в мае.

— Я же сказал тебе, что я Иисус Христос. И с тех пор я проповедую. У меня уже и ученики есть. Мои апостолы.

— У-у-у, — подумал я. — Как всё запущено.

— Я и лечу людей, как он, и ученики мои тоже лечат. Помнишь, ты головную боль снимал? Я сейчас одним движением руки убираю.

— А ты ауры видишь? — спросил я.

— А зачем? Мне это не надо. Я человека насквозь вижу. Вот, например, вижу, что ты меня предашь.

— С чего бы это?

— Ну, ты ведь не пойдёшь за мной?

Я покрутил головой.

— Куда идти? — спросил я. — Нам цех строить надо.

— Вот видишь. Не пойдёшь, значит предашь.

— Знаешь, я тебе не присягал, чтобы предавать. И откуда ты взял, что ты Иисус Христос?

— Господь Бог мне испытание послал. Хочешь, расскажу?

— Расскажи, — пожал я правым плечом.

Мне было, честно не до смеха. Ведь я же, в отличие от него, видел его ауру.

— У меня ноги заболели. Колени застудил. Мы с Гришей Смирновым на рыбалке были… Но это ладно. Сильно застудил, долго лечил и вдруг услышал голоса, зовущие куда-то. Потом в телевизоре стал видеть знаки. Они говорили, что что-то вскоре должно случиться. Потом, я не помню, что произошло, но жена и Гриша рассказывали, что я сидел на стуле и смотрел в окно несколько дней не вставая. Жена позвонила Смирнову, тот приехал и они отвезли меня на Шепеткова. Там я и очнулся связанный. Оказывается, пытался задушить медсестру.

Коля рассказывал это всё с улыбкой пытаясь что-то разглядеть в моих глазах. Невольно я дрогнул. После слов о попытке удушения. Он ещё больше улыбнулся.

— Шизофрения, — сказали доктора и держали меня почти месяц. И этот месяц за меня боролись тёмные и светлые силы. Христос победил именно в этот светлый праздник. Он вселился в меня. Но и «тот» тоже не ушёл совсем.

Коля замолчал. Единственное, что я смог сказать, это «Суховское»:

— Понимаю…

— Не-е-е… Ты не понимаешь. Хочешь, я покажу тебе «его»?

— Ну, покажи, — пожав плечами, сказал я, приготовивщись.

Коля посмотрел на меня, как-то мерзко ухмыльнулся и вдруг его словно вывернуло. Словно его лицо ушло вовнутрь, а вместо него проявилась звериная морда. И он зарычал и из его пасти пахнуло… Блять! Смертью пахнуло! Он рычал утробно так, как настоящий зверь. От такого рыка и тигр бы сбежал, а медведь бы точно обделался.

Я, собрав всю волю, смотрел на Колю и видел его почерневшее тонкое тело. Вот это было страшнее звериного рыка и облика. Коля снова «вывернулся» и стоял так же улыбаясь и так же внимательно глядя мне в глаза.

— А ты молодец, — сказал он. — Я всегда знал, что в тебе есть сила. Значит, не пойдёшь со мной[6]?

Я покрутил головой.

— Я не верю, что ты Иисус Христос. Он таким не был.

— А ты знаешь каким он был?

— Конечно знаю! Христос — это любовь и доброта!

— Так и я — любовь и доброта. Знаешь, как меня девчонки любят? Пошли со мной. Мне надо проповедовать, а с тобой я ещё сильнее буду.

— Вот ещё одна жертва перестройки, млять! — подумал я и снова покрутил головой. — А ведь какой парень был…

Коля ушёл и больше на работу не приходил. Я ходил на совещания к Смирнову один. Один и отчитывался за проделанную работу. Он повысил мне оклад до Колиного, но всё-таки ждал, когда тот вернётся. В конце мае Коля на совещание по понедельникам пришёл в шортах, в рубашке с коротким рукавом и с галстуком, и тростью с «серебряным» набалдашником в виде головы пуделя. Он поставил трость у себя между ног и положил на эту голову одну на другую свои ладони.

Пришёл и сел, как ни в чём не бывало. Меня поразило, что Смирнов, как ни в чём не бывало, провёл совещание и мы все вышли из его кабинета.

— Привет, Мишка, как жизнь? — спросил Николай, когда остальные коллеги скрылись за дверьми своих кабинетов.

— Нормально. А у тебя, я вижу, не очень, — я намеренно сделал ударение на слове «вижу».

Его тонкое тело темнело дымчато-серым. Верхняя чакра была закрыта наглухо, зато нижняя…

— Видишь? — он удивился.

— Вижу Коля, вижу. Хочешь, попробую помочь тебе. Ты же сам сказал, что ц меня есть сила. А она, подтверждаю, есть.

Его вдруг вывернуло, как тот раз на стройке в цеху, и он превратился в зверя.

— Только попробуй, — прорычал он так, что из дверей соседних кабинетов выглянули сотрудники.

— Что тут проис… — спросил Саша из экспортного отдела, но Коля так стукнул по двери ногой, что Побегайло отбросило вовнутрь и он там, в кабинете, видимо, собрал телом пару столов. Прогрохотало сильно.

— Только попробуй, — повторно прорычал Коля и замахнулся на меня тростью, но трость у него вылетела из рук, а самого Колю отбросило на пару метров от меня.

— Уходи! — сказал я. — И не вставай у меня на пути. Не знаю кто ты, но ты не Христос.

— Ладно! Посмотрим! — буквально не человеческим рычащим голосом крикнул он, делая акцент на «а» в первом слове и втором «о» во втором. Очень похоже разговаривают на русском некоторые народы Кавказа. Словно камни с гор сыплятся…

Подхватив трость, Коля так быстро сбежал с пятого этажа, что его топот, кхк-хк, копыт, не дай Господи, прозвучал барабанной дробью.

Сердце учащённо билось, дышал я как паровоз, тянущий в подъём тяжёлый состав и в голове был хаос. Сделав четыре вдоха и выдоха по системе «ибуки», я стал прокачивать живой энергией тонкое тело делая долгие вдохи и долгие выдохи. Для этого я подошёл к окну и поднял взгляд в чистое голубое весеннее небо. Однако мельтешащие в небе, чему-то радующиеся птицы, покоя сердцу не приносили и я закрыл глаза.

Слышал, как открылась одна дверь, другая. Кто-то подошёл ближе. Я медитировал, пытаясь успокоить «бурю в сердце».

— Что это с ним? — спросил меня Саша Побегайло.

— Не знаю, Саша.

— Крыша совсем съехала? Его же Смирнов из дурки забирал, знаешь? И он нормальный был до… кхм, недавнего времени.

— У них так всегда. Ремиссия, кажется, это называется…

— Так его снова нужно в дурку. Он же опасный тип!

Я промолчал, мысленно соглашаясь с парнем, но в то же время поимая, сколько таких как Коля бродит по свету. Я сам таких человек десять «вылечил». Возможно, смог бы поправить мозги и Пенькову, но где его теперь ловить и как подчинить? Я закончил процедуру восстановления утраченной праны — выхлест силы много отнимает энергии — и развернулся. Вдали возле двери своего кабинета стоял Смирнов.

— Зайдите ко мне, Михаил Васильевич.

Я зашёл.

— Присядьте.

Присел на «своё» место за длинным совещательным столом.

— Я слышал о чём вы говорили, — сказал он, не глядя на меня, а глядя в окно.

Наш «разговор» с Колей проходил рядом с дверью кабинета Смирнова, и не услышать рычание Коли было трудно.

— Вы, действительно, можете ему помочь?

— Полагаю, у меня есть такая возможность.

— А у меня есть возможность поймать его. У меня есть телефон его старшего брата Сергея. Я позвоню ему. Коля слушается его, а тот знает, где Колю найти. По крайней мере, он знает где найти его, кхм, учеников. Поможете?

— Он вам родственник? Почему вы о нём печётесь? — спросил я.

— Кхм! Он вылечил мою дочь. Она не спала ночами. Просыпалась в полночь и кричала. Что мы только не делали. Даже священника приглашали. А Коля что-то пошептал и она успокоилась. Правда вскрикивает иногда по ночам. Но редко.

— Надо посмотреть вашу девочку, — вздохнул я. — Дальше может быть хуже. Прямо сегодня поедем.

— Она в Новошахтинске.

— Значит, везите её сюда. Иначе… Вы итог видели перед собой.

— Вы так думаете?

— Уверен. А на счёт Николая… Ловите, вяжите, зовите… И обязательно крепко вяжите. Он и так-то парень сильный, а в изменённом состоянии он очень опасен. Я как-то девочку трёхлетнюю удержать не мог на руках, когда лечил.

— Так вы лекарь⁈ — удивился Смирнов.

— Я предпочитаю слово: «целитель». Лекарь — те кто лечат, то есть врачи. Я не лечу, а исцеляю.

— И что, если не секрет?

— В основном — души. Но и кое-какие внутренние повреждения.

— Диагноз ставите?

Я скривился.

— Предпочитаю по уже имеющемуся врачебному диагнозу. Так легче доказать результат лечения. Но и сам, да, диагностирую.

— А у меня? — задал Смирнов обычный, для меня, вопрос.

— У вас? У вас много чего по мелочам. Вас ведь тоже Николай лечил. Но у вас сильная натура. Разрушить у него ваше «тонкое тело» не получилось. Вы же «Лев» по гороскопу, а значит натура пылкая, страстная. У вас проблемы с моче-половой системой. Николай не терпит конкурентов в этой, кхм, сфере. И… Вы можете подняться из кресла?

Смирнов послушно встал и вышел из-за стола. Я тоже. Мы постояли некоторое время друг перед другом, потом я кивнул и показал ему на его кресло, предлагая сесть. Сел и сам.

— Он вам передавил седалищный нерв. Массаж делал?

Смирнов кивнул.

— И там периодически болит, да? Тянет ногу в тазу?

— Тянет. И сейчас.

— Похоже, он только что «придушил» вам нижнюю чакру. Э-э-э… Вторую с низу, да. Которая за «это самое» отвечает.

— Как это «придушил»? — удивился Смирнов.

— Э-э-э… У человека, говорил классик, всё должно быть прекрасно, и душа, и тело, и помыслы. Поэтому у гармоничного человека энергия проистекает через, э-э-э, допустим, семь выходов сброса. У не гармоничного, в основном, через три-четыре. Остальные, очень не развиты. Потому и болеют люди, переполняясь энергией в относящихся к этим центрам, органах. Но и другие органы тоже страдают, от перерасхода силы, из-за, э-э-э, слишком открытых, кхм, центров.

— У йогов, эти чакры, да? — Смирнов смотрел на меня недоверчиво.

— Это у всех людей, чакры. Просто, йоги ими занимаются целенаправленно, а обычный человек нет. И не надо ему ими заниматься. Нужно жить гармонично.

— Вы живёте гармонично?

Я покрутил головой.

— Человек грешен и, как вы говорите, ленив изначально. А потому для него придуманы «разгрузочные мероприятия»: посты, молитвы, законы и правила.

— Хорошо сказали! — одобрил, мной сказанное, Смирнов. — Если можно, восстановите нарушенное, кхм…

— Второй центр я вам приоткрыл. А с остальным надо возиться. И, желательно, не здесь. Тут вы — царь и Бог, а это вам же и мешает.

— Кхм! Коля здесь лечил.

— Он лечил? Хм! Я же говорю, что я не лечу. Нет у меня квалификации врача. У меня другие методы воздействия на организм. Я его перенастраиваю.

— Но вы же вылечиваете⁉

— Это, извиняюсь, побочный эффект.

Я заранее «подстилал себе соломку», чтобы меня не обвинили, в последствии, в лекарстве, то есть — в занятии медицинской деятельностью.

— Какая разница⁈ — махнул рукой Смирнов. — Куда придти?

— У меня есть место. Я арендую в нашем доме. Приходите. Лучше сегодня. Сразу после работы. В девятнадцать часов вас устроит? Я всегда держу свободным первый час приёма для экстренных случаев.

— Вы ежедневно принимаете? — удивился Смирнов и посмотрел на меня настороженно. — И давно?

— Года два уже, — кивнул я головой своим мыслям, удивляясь, как быстро летит время. — Не ежедневно. Только по понедельникам. Вам повезло.

— Сколько берёте за сеанс?

— Я не беру. Люди сами дают.

— И сколько дают?

— По разному. От достатка.

— Хм! Разумный подход. Вы этим зарабатывали на жизнь до прихода в «Эксполис»?

Я покрутил головой, но своих способах заработка промолчал. Почему я о них должен кому-то рассказывать? Смирнов, не дождавшись развития темы, хмыкнул и мне показалось, одобрительно. Обычно руководители давят своим авторитетом и считают, что подчинённые на то и «подчинённые», чтобы подчиняться всему, что он ни прикажет. Но я не подчинялся. Я исполнял свои обязанности.

— Так зачем же вы согласились на наше предложение? Вы и в разумность проекта не верите.

— Верить — это понятие метафизическое. Я исполнитель. Это ваш проект. Он вам для чего-то нужен. Вы платите за его реализацию хорошую зарплату. И где нарушение логики?

— Хм! Логично! — улыбнулся Смирнов.

Честно говоря, я не собирался работать именно руководителем рыбного цеха, когда он станет функционировать. Наладить процесс, чтобы оно работало, — это да, а дальше…

— Ищите нам механика, Михаил Васильевич. Перевожу вас на должность директора.

— Есть, искать механика! Разрешите идти?

— Идите, но вы не сказали адрес, куда мне вечером…

— А-а-а… Семён Семёныч! — я стукнул себя по лбу. — Значит, решились? Сабанеева двадцать два шестой подъезд. Там увидите вывеску: «Целитель».

В июне девяносто второго года были введены импортные пошлины на автомобили в России: пятнадцать процентов таможенной стоимости с новых машин (до трёх лет) и двадцать пять процентов — для подержанных. Это ещё было «по-божески», но мы в поставках автомашин активизировались. Моя фраза: «Будет только хуже», произвела на моих соратников по автобизнесу неизгладимое впечатление.

Мы забили «свою» автостоянку под жвак и запустили слух о повышении таможенных пошлин в следующем году. Машины разбирали, как свежие пирожки и мы значительно «поднялись». Платили в милиции не очень, СОБР и управление по организованной преступности знали, что наша автостоянка не «бандитская», а «красная» и охотно иногда подрабатывали на ней сторожами. Однако хватило несколько раз провести показательные «маски шоу» с заварачиванием «ласт» и доставкой на «Тормозную», и от нашей стоянки отстали. Поэтому мы вызывали ребят тогда, когда приходил особо ценный груз. А так, другие автостоянки по ночам «бомбили» регулярно. Может быть те, кто её «крышевал» и «бомбили».

У нас пока всё шло на удивление гладко, а я помнил классическую фразу про несчастные случаи на стройке: «Были? Нет! Будут!» и ждал, ждал, ждал. А они всё не случались и не случались. Даже как-то обидно было. Я в напряжении, а торпеды мимо и мимо…

Однако, пришлось вписаться за одиннадцатилетнего сына и слегка надавать затрещин одному шестнадцатилетнему балбесу. Совсем слегка. Но он «подтянул» старшую братву, самбист оказался — и они ничего не придумали лучше, чем забрать у сына простенькие часы «Касио», плейер «Саньё» с наушниками и «поставили» моего пацана «на бабки».

Пришлось идти на «тормозную» и писать заявление о вымогательстве.

На «стрелку» решили идти вдвоём. Ребята там были взрослые, если что, получу пару оплеух, на среднюю тяжесть, вот тебе и живая статья, а не «попытка вымогательства». Не сына же подставлять? А меня они бить не постесняются. А я даже сопротивляться не буду. Так сыну всё и объяснил, чтобы не подумал, что батя «зассал». Сын у меня разумный, сразу всё понял.

— Главное, — ты сам не подставься. Не вздумай меня защищать. Даже если там будет оружие. Нож, например. Это ещё и лучше. Ты не бойся. Папа увернётся. Порежут немного, — это даже хорошо. Им больше дадут.

Сын хоть и верил мне, но слушал со страхом. Можно было бы самому поехать на стрелку и их там всех отбуцкать, но ведь могло прилететь и «бумерангом». Сейчас писали друг на друга и те, кого «грузили» и те, кто «грузил» если его прижимали. Никаких понятий, мля.

— Ух ты, какая тачка!

— Слышь, братва, какую нам тачку подогнали!

Так отреагировали ребятки, увидев моего сына, вылезающего с заднего сидения зелёно-перламутровой «Глории». Однако, показав сына, я запер его в машине, а ключи положил во внутренний карман.

— Э-э! Ты, дядя, ключи-то не прячь!

— И паренёк пусть выходит.

— Он нам бабки привёз?

— Я за него отвечу, — сказал я. — И бабки я привёз. Только хотелось бы понять, за что вы с него требуете деньги?

— Как за что? — выступил вперёд парень килограммов под сотню. — Это ты его батя? Ты же побил нашего парня? Вот за это!

— Во-первых я не бил вашего парня, а наказал, потрепав за ухо, за то, что он сломал сыну игрушку и избил его. Ему ведь шестнадцать лет, а сыну одиннадцать. Чувствуете разницу? Или нет? Как взрослые наказывают, детей, так и я вразумил и научил, что так делать нельзя.

— А он сказал, что ты ему печень пробил. У меня, если что, коричневый пояс по каратэ. Если бы я пробил, то мало бы не показалось.

— Ой, да ладно пугать! — осклабился второй. — Мы тут все самбисты-каратисты.

— Я не пугаю, а отвечаю на ваше обвинение. И зачем вы забрали у сына плейер и часы?

— Вот отдашь сотку баксов, тогда и вернём. Вот они, если что, — третий парень показал Серёжкины часы, на своей руке и плейер на брючном ремне.

— Вам бы это всё вернуть, а то ведь грабёж получается. Да ещё в составе организованной преступной группы.

— О, как! А ты не мент, дядя? — насторожился первый.

— Не мент. Был бы я ментом, вы бы уже мордой в землю лежали. Э-э-э… В асфальт, то есть…

— Ой, не надо нас пугать. У Санька батя мент и что?

— Мы сами «Динамовцы», ха-ха… И у нас милицейская крыша!

— Это кто, если не секрет? Станет кто-то из ментов за вас впрягаться!

Я сказал с таким пренебрежением, что они все чуть не поперхнулись от возмущения. И заговорили на перебой.

— Да у нас весь Фрунзенский отдел друзья.

Я никого не перебивал. Беседа писалась на диктофон, прикреплённый мне на поясной ремень сбоку. Потом первый опомнился:

— А что мы с им цацкаемся? Дадим раза два и отберём тачку. Делов-то. Он уже меня выбесил.

Парень, стоявший ближе всех, а их было четверо, ударил прямой правый беззамаха и очень грамотно, откуда-то снизу. Я оценил и подставил под кулак лоб.

— Ах, блять, больно! — вскрикнул я.

— Ой! — взвыл парень, отбив кулак и вероятно сломав пальцы. — Мля-я-я-ть, я пальцы выбил.

— Ах, ты падла, — сказал третий и пнул меня правой ногой боковым в голову.

Я отшатнулся ровно на столько, чтобы убрать висок и подошва скользнула по брови, рассекая её. Хлынула кровь. Я вскинул руки вверх и, зацепив ударившую меня ногу, подкинул её выше своей головы. Парень ойкнул и схватился за промежность.

— Су-у-у-ка! — простонал он и схватился за растянутую связку.

Следующий ударил меня передним ударом ноги в прыжке, сделав ножницы, а я снова опустив руки, развернул тело влево и перенёс туда же вес. Парень пролетел мимо и зацепившись за мою правую руку ногой, грохнулся спиной на асфальт и замер. Ловя воздух ртом. Он был так похож на выброшенного на берег сома, что я рассмеялся, но изобразил смех, как стоны. Однако, на моём лице отразилось, таки ехидство и четвёртый, со словами: «Ах ты сука!», вытащил нож, который, щёлкнув, раскрылся.

— Только бы не сухожилие, — подумал я и шагнул вперёд, подставляя живот.

Парень, как тореадор, бросился вперёд, целя в живот. Захватив его кисть, я развернул тело по часовой стрелке, ткнул ножом себя в живот вскользь, протянул вперёд и убрав левую ногу назад и крутанув тело против часовой стрелки, перекинул его тело через его руку с ножом. Потом я схватил его кисть, что бы он случайно не выронил нож, стал дожидаться контролирующих нашу стрелку убоповцев. А моя кровь заливала дорогую куртку убийцы-неудачника «Санька» у которого папа был ментом. И мне было грустно.

Грустно от того, что если не получилось видео- аудиозапись то я сяду сам. Не отдадут этого «сынка» папы-мента под суд. Поэтому я и держал его руку за кисть плотно-плотно, пока на подбежали «собры» и опера и не забрали у меня нож в полиэтиленовый пакет. Не в какую-нибудь тряпочку, которой можно легко стереть пальцы, а прозрачные пакеты для вещдоков, которые я закупил в Южной Корее. Ну… Это были пакеты для хранения и заморозки продуктов, но кому какое дело? В нём и ножик с моей кровью и чужими отпечатками пальцев очень нормально смотрелся. Профессионально так… Как в зарубежном кинодетективе.

— Ты где так научился людьми швыряться? — спросил Орлов, когда мы сидели у него в кабинете.

— В спортзале, — пожал я плечами. — С детства то борьба, то каратэ, то всё вместе.

— Шел бы ты к нам. Нам правильные ребята нужны. Видишь, хорошо, что к нам пошёл, а не в простой отдел. Там бы сразу зарубили дело, а мы, глядишь и раскрутим. Папа у того, что с ножом нападал, действительно в Ленинском управлении служит. Да не просто кем-то, а следаком. «Французы» только бы фамилию услышали, к тебе бы этот ножичек и «прикрутили». Закрутили бы руки и вложили в них орудие убийства.

— Так специально и обратился к вам, что вы по ментам работаете. Извините, э-э-э, милиционерам.

— Так они и не милиционеры. Даже не менты, а мусора, против которых работает наш отдел по борьбе с коррупцией. Знаешь, сколько таких сейчас развелось?

— Знаю. К нам на стоянку приходили из Луговского отдела. Вымогали машины и деньги.

— А что же ты? Сказал бы Рифату.

— Да, я говорил.

— Да? Хм! Ну, ладно. Другой раз возьмём. А этих ты хорошо разговорил. Грамотно. Грабёж уже имеет место, вымогательство, средние телесные. Сотрясение! Попытка убийства. ОПГ[7] с явным лидером. Не отдадим это дело никому. Хоть и пытается Руднев отобрать, но хрен ему на постном масле. Ну, как ты его? Винтом ласты! Млять! Пропеллером!

— Это очень простой приём. Даже легче простой передней подножки.

— Да, ну, на! — удивился Орлов.

— Не. Очень простой. Так только кажется, что сложный.

— Шёл бы ты к нам, а, Михал Васильевич. Сейчас и юридического образования не требуется. Преступность вон, как всколыхнулась.

— Вашему ремеслу учиться надо. Дела расследовать… А какой из меня мент? То есть милиционер…

— Дела расследуют следователи. А мы — опера. Мы информацию собираем о преступлениях. А знакомых у тебя много. Опять же, по милиции информации столько, что… мама дорогая. Нас даже больше интересует администрация и гругие государственные структуры и у нас нет «палочной» системы. То есть, у нас нет ежемесячного плана раскрытия преступлений, как в уголовном розыске или в ОБЭПе[8]. Можно с толком и чувством завести оперативное дело, собрать доказательства и потом реализовать его. И это не так сложно, как кажется. Я вон, тоже в ТУРНИФе работал раньше. Потом в рыбном отделе в ОБЭПе. Теперь вот тут начальником отдела по коррупции.

— У меня фирма.

— Целитель, что ли? — улыбнулся Орлов. — Да и бог с ней. Лучше закрыть, конечно. Но ведь это так… Эзотерика.

— Лучше закрою. Толку с неё…

— Так ты согласен? — обрадовался Орлов.

— Ещё возьмут ли? Комиссию проходить надо… Проверки.

— Что тебя проверять. Мы тебя проверили уже. Передадим материалы в Эсбэ, да и всё. Нам не откажут. Главное, чтобы по здоровью прошёл.

— Со здоровьем вроде бы всё в порядке.

Я просто вдруг осознал, что с красной коркой и менты не тронут, и бандиты шарахаться будут. А так, болтаться между тех и этих. Белые грабят, красные тоже грабят… А выезжать в Японию можно и будучи ментом. Делают так некоторые милиционеры, знаю. Сам же им паспорта и делал, и на судно сажал, если что.

И всё-таки устроиться в УОП оказалось не так просто, как говорил Орлов. Начальник «Управления по организованной преступности» отказался меня брать, как он сказал: «человека с улицы». Пусть, — говорит, — отслужит годик на «земле», а там видно будет по результатам.

Не-е-е… Служить на земле я не хотел. Да и вообще… Походил я походил по кабинетам, посмотрел-посмотрел, как следователи меня допрашивали-передопрашивали намекая на замирение сторон и расхотел становиться ментом правильным. Где тут правильные-то? А с волками жить по волчьи выть, я не хотел. Кто там был правильным-то в этом управлении, хе-хе? Всяк себе мышковал. Я же видел и не только видел, а на своей шкуре ощущал. Тому дай, этому дай. Орлов, вон, колёса для своего джипа попросил, а расплатиться забыл… Где они, люди с чистыми руками и холодными сердцами? Расхотел я вступать в ряды борцов с организованной преступностью. Расхотел.

— Сам, что ли не справлюсь? — подумал я? — А семью надо бы куда-нибудь прятать, да-а-а… Но куда? Лариса от своих: мамы, папы, сестры с братом никуда далеко не уедет. Да и куда ехать? Везде одно и то же. Если только в Японию? Но и я там больше трёх дней не выдерживаю. Чужое всё… И улыбаются не искренне.

Короче, после долгих раздумий, я всё-таки уволился из «Экспополиса» и пошёл в школу, где учился сын.

Да, к стати… Цех я запустил. И даже, к моему удивлению, смотреть на него приходили два японца. Но им наше детище не понравилось. Хотя они улыбались со страшной силой, но я-то видел, как им было неприятно и неловко смотреть на наше убожество.

Но цех работал и давал требуемую Смирновым продукцию. Закатанные в стотридцатиграммовую жестяную банку с этикеткой, которую, между прочим, я заказал в Дальпрессе, а макет нарисовал лично. И товарный знак: «три стилизованные рыбы», тоже моя придумка. Вложил, короче, я в этот цех и силы, и разум, но лучше от этого он не стал. Людей каких пригласил! Начальника пресервного цеха нашего Владивостокского рыбокомбината переманил с её пятью девочками. Как они работали⁉ Любо было дорого взглянуть.

То оборудование, которое заказал в Дальрыбтехцентре Пеньков, оказалось негодным и резать на ломики рыбу решили в ручную. Но сырьё было, извиняюсь, не слабосол, а солёное в бочках. Своего-то посолочного цеха не было. Где его разместить? Чтобы работать на мороженном сырье и самим солить нужно ого-го какие площади и холодильные камеры. Короче…

Жестяную банку через Гришку Мицуру на Находкинской ЖБФ взял, рыбу через мамину знакомую. Короче, всё сделал, что нужно, но сколько не садитесь, а музыка получается, э-э-э, не та…

Я показал Смирнову, что он, кхм, был не прав, и ушел работать в школу, оставив хозяйство на Эмму Ивановну и на взятого механика Сашу Прилепко. Для такого производства другой директор был не нужен. И цех ещё и проработал кстати, года два, пока Эмма Ивановна не наработала себе прекрасную пенсию. А Смирнов, взяв кредит в банке под это производство, не кинулся в бега.

Вот такие, кхм-кхм, «пироги с котятами».

А в школу меня взяли, вы не поверите, директором. На все другие должности, кроме хозяйяственной части, нужно было педогогическое образование, а для директора — нет. Не шёл никто в директора. Зарплата меньше, чем у учителя с полной нагрузкой а ответственность выше крыши. Особенно за сохранность имущества. А имущества в шестьдесят девятой школе по адресу Сабанеева восемь, было огромным.

Школа имела кроме огромной территории со своим футбольным стадионом: теплицу и двадцатипятиметровый тир с настоящим пулеуловителем из стальных полуторасантиметровой толщины пластин, установленных под углом для рикошета вниз с наклёпанной на них трёхсантиметровой толщины резиной. В школе, естественно для того времени был кабинет труда с раздельными помещениями со станками по металлу и дереву, для мальчиков и рукоделия и домоводства для девочек со швейными машинками и электроплитами и кастрюлями-посудой. Школа была шикарной, только жить всему этому хозяйству оставалось года три, максимум. Разворуют! Поснимают даже электродвигатели с вентиляторов в подвале.

Когда я пришёл в школу «поговорить» с учителями сына, на меня сошлись посмотреть все преподаватели. Ну как же! Пришёл в школу папа! То мамы обычно ходят, а тут пришёл отец. Сам пришёл, не вызывали! Мало того, чт о пришёл, так ещё и предложил бесплатно вести спортивную секцию. Бесплатную! Мало того, что бесплатную, так ещё обещал и ремонт в спортзале сделать за свой счёт! Мало того! Закупить новый спортивный инвентарь и форму.

— Вы откуда такой взялись? — спросила исполняющая обязанности директора учитель русского языка и литературы. — Словно джин из волшебной сказки…

— Мы в двадцать втором доме живём, — вроде, как не понял шутки, сказал я.

— На счет секции, — это вам нужно в РОНО обращаться.

— Да, как же? Я в другой школе с директором договаривался.

— Нет у нас директора и я сегодня напишу заявление, чтобы сняли нагрузку. У нас второй завхоз за учебный год сменился. А увольняются, имущество не передают. Этот посмотрел на остатки и сбежал. На меня «вешают», а я сидеть не хочу. Там на сотни тысяч имущества. А ревизии не было уже два года.

Я прикинул сколько это будет в долларах, вздохнул и поехал в РОНО. Так я стал директором школы.

Вот кого бояться все школьники — директора школы. И школьники, и родители, и, даже, бабушки с дедушками учеников. Некоторые родители «из крутых» поначалу пытались «быковать», но только до тех пор, пока не встречались с «ребятами» Билла, который, кстати, хоть и с трудом, но избежал двадцатого апреля девяносто четвёртого года похищения и гибели. А пытались его похитить, да. Грузинские наёмники, как оказалось. В смысле, — грузинских «воров в законе» из Москвы наёмные убийцы. Славяне, кстати.

Однако, Билл сделал «красивую подставу» и взял «похитителей» на горячем. Потом долго-долго пытал и дознался, кто был заказчиком его похищения с последующим уничтожением. Он мне сам рассказал, когда я его «слегка» усыпил в директорском кабинете и поспрашивал. И общаковую кассу, ему удалось сохранить, за что мне было высказано особое «спасибо» в виде обещания помочь с ремонтом школы. А что? Нормально! Храмы же бандиты строят, а чем школа не храм? Ещё какой храм! Храм, так сказать, знаний! Всем известно! А что? Я слышал, они по пятьдесят кусков зеленью за месяц мзды собирают. Вот и пусть делятся не только с уголовниками, которых на зонах «греют», но и с детьми! Это я Мише во сне внушил. Во сне люди такие внушаемо-податливые.

Не пересчитывая, я взял на свой подотчёт всё школьное имущество. Сменил замки и поставил в школе круглосуточную вооружённую охрану. Заключил договор с частным охранным предприятием, оплачивая его из внебюджетных поступлений. Имел полное право, так как в школе хранилось боевое оружие в виде четырёх мелкокалиберных винтовок. И, хоть и выхолощенные, но, всё-таки, автоматы Калашникова, которые «вернуть в строй» не так уж и сложно. Мы с Биллом организовали фонд «Содействие», выбрали Попечительский Совет, ревизора… Ну, всё, как положено. А, что? И Свирид, предыдущий «положенец», царство ему небесное, тоже организовывал фонд поддержки семей правоохранителей, погибших на боевом посту. Да и сам Джем не гнушался благотворительности.

В фонд «Содействие» и поступали деньги от разных физических и юридических лиц. На строительство «Храма Знаний», так сказать. Причём, в попечительский совет официально вошёл и Михаил Костюков по кличке Билл, а потом и другие «уважаемые в узких кругах» люди нашего микрорайона. Не собирался фонд распыляться на остальную часть города. Пока… И у нас тут подрастающего поколения было как… Много, короче! Школа была рассчитана на две с половиной тысячи учеников! Представляете⁈

Я пересчитал имущество и казалось, что не так уж много и расхищено. Тысяч на пять долларов всего. Тогда я позвал свою Ларису на должность заместителя директора по административно-хозяйственной работе. И она согласилась. А что ей оставалось делать? Оставлять меня на «растерзание» бабского коллектива? Ха-ха! Да и работа была аналогично той, какой она занималась в Дальрыбвтузе, только поменьше забот-хлопот. А хозяйка она у меня отменная. И управлять «метёлками-вениками» уже научилась. С восемьдесят пятого года она работала в должности помощника проректора по АХР. И к дому ближе и сын под присмотром. И муж. Живи, работай, радуйся и тому, и другому.

Уволилась моя Лариса из Дальрыбвтуза, но Жора Ким не утратил интереса работы со мной. Слишком уж «мои ребятки» хорошо раскинули щупальца по островам Хоккайдо, Хонсю и Сикоку «выметая начисто» стоянки-отстойники, где стояли более-менее приличные машины, но и собирая по «крашстоянкам» те машины, которые возможно восстановить. Практически мы с Тадаси Минобэ взяли японский рынок «автохлама» под полный контроль.

А Жора Ким каким-то образом понял, что я как-то связан с «японской» мафией, держащей в руках авторынок бэушных машин. Слишком уж качественные машины я поставлял, хоть и старенькие, но в отличном состоянии. Фирма гарантировала, что ни амортизаторы, ни «линки» с приводами, ни электрика, беспокоить в ближайшие годы владельца купленного у нас авто не будут. Да и не стало в Японии такого бардака, что был до девяносто второго года. Не надо было шариться по помойкам, выискивая машину или холодильник. Во-первых, все помойки охранялись, а во-вторых, ничего там путного не осталось.

По вечерам, сразу после последнего урока я стал вести секцию стандартного, можно было даже сказать: «классического» каратэ. Каратэ — шотокан, или сётокан. Кому как удобнее называть. Я считал, пройдя и в этом, и в том мире шотокановскую школу, что для детей — это самое то. База, так сказать. Чтобы понять принципы-основы каратэ, поставить дыхание, почувствовать силу тела и духа, поставить правильную технику движений. Классика — она и есть — классика. Эталон! Мера веса!

Сразу поставив себя «сенсеем» с ритуалами поклонов и приветствием «ос», я чувствовал себя уверенно, не приближая к себе учеников досужими разговорами о постороннем. Зашли в зал — забыли о внешнем. Кто не готов заниматься — уходят. И постепенно ребята в ритуал втянулись. Буквально через месяц школу было не узнать. Учителя изумлялись, как на детей подействовали занятия каратэ.

Первый тренировочный день был ознакомительным занятием, поэтому дети, особенно маленькие, пришли с родителями и я, в основном, демонстрировал то, чего должны они достигнуть через какое-то время. Сразу сказал, что нацелился на чемпионат Японии в девяносто четвёртом году. Буду и сам участвовать, и возьму с собой двух-трёх самых лучших, чтобы подышали мировым первенством. А в дальнейшем, будем ездить по мере готовности команды.

— А деньги где возьмёте? Валюту? — спросил с недоверием чей-то папа.

— Спонсоры помогут, — уверенно сказал я. — Мы уже сейчас могли бы поехать, но команды пока нет.

После вступительного слова я продемонстрировал несколько кат, несколько связок, показал блоки и удары, разбил пару заготовленных заранее кирпичей. Хлопали, да.

— Не-не! Вы этот разбейте! — сказал другой папа и вытащил из спортивной сумки «свой» кирпич. Старинный. У нас во Владивостоке достаточно зданий дореволюционной постройки. Город-то с тысяча восемьсот шестидесятого года стоит.

Я осмотрел кирпич.

— Крепкий кирпич. Такой, наверное, не смогу, — сказал я, крутя головой. Со стороны зрителей послышались смешки, — но попробую. Нельзя не попробовать. Только если попробуешь, узнаешь, сможешь, или нет. Нельзя отступать перед неизвестным, если надо идти.

Я установил кирпич на несколько других и примерился, сделав несколько движений рукой вверх-вниз, приближая к самому кирпичу, но не касаясь его.

— Плотный, зараза, — поморщился я.

Зрители снова захихикали.

— Им смешно! Директор сейчас руку сломает в пяти местах, а им весело, — подумал я хмыкая и сосредотачиваясь.

Я и те кирпичи не бил кулаком, и этот не собирался бить костяшками. Зачем кости ломать, действительно⁈ Ещё Городецкий Саша говорил в далёком восемьдесят первом году: «бить надо слоем силы, собравшимся перед кулаком. Не чувствуешь её, и не пытайся крушить что-то серьёзное». Я тогда втихаря смеялся. Потом, когда смотрел, как он это делает, уже не смеялся, а думал. Но ничего не придумал. А сейчас и подавно не собирался травмировать кулак. Сам так научился бить. Получится разбить — хорошо. Не получится? Ну, что ж?

Я сконцентрировался, сформировал «победитовую» рукавицу, примерился, подбирая позицию по эффектнее и быстро опустил кулак на кирпич. Он даже не развалился, а просто лопнул, разломился и грохнулся двумя половинками на принесённый из кабинета труда коврик.

— Ох! — выдохнули зрители.

— Да, это подстава! — крикнул кто-то из взрослых ребят. — Он уже ломанный был!

— Сам ты подстава! — сказал папа, принёсший кирпич. — На второй посмотри.

И он и впрямь вытащил из сумки второй, похожий на первый, кирпич и кирпич прошёлся по рукам, дйдя до меня. Я улыбнулся, поставил и его на собратьев, и тоже «ударил». На самом деле, удар не был проникающим. Кулак останавился в миллиметре от ярко коричневого блока и кирпич снова лопнул. Сам лопнул. И это снова заметили.

— Он его даже не коснулся! — крикнул кто-то. — Я видел! Видел!

— И я видел!

— И я!

Зрители зашумели.

— Это, чтобы меньше было шума и пыли, — сказал я. — Есть такая техника. Чтобы не травмировать тело. Ведь кирпич тверже кулака. Какой бы кулак не был набитый.

— Бесконтактный бой! Я слышал! — сказал кто-то.

— Не, это не бесконтактный бой. Контакт есть, но очень тонкий. Не проникающий. Это если ломать черепицу, как японцы, тогда да. Надо двигать кулак сквозь стопку, чтобы коснуться всех. Хотя… Там немного другой принцип.

— А вы ломали стопку черепиц? — спросил кто-то из взрослых.

— Ломал. У меня друзья в Японии. Как-то они предложили мне выступить в девяносто втором году на чемпионате Японии вне соревнований, в показательном статусе. И тогда я ломал стопку из трёх черепиц.

— Тогда у меня не было этой силы, — подумал я.

После показательных выступлений я провёл с учениками разминку.

— А для взрослых будет секция? — спросил, подойдя ко мне, кто-то из взрослых, парень лет двадцати.

Я посмотрел на него и спросил:

— Интересуетесь?

Он кивнул.

— Чуть попозже. Со школьниками определимся, сколько групп будет, а потом и со взрослыми решим. Будет объявление.

— Хотя, конечно, нужно бы со взрослых начинать, — подумал я. — Хотя… хе-хе-хе… Я уже начал.

Начал, когда всех «учеников» посадил в позицию «сейза».

— Зачем мы так садимся? — начал я. — Традиция каратэ уходит во времена самураев, которые носили меч слева. Поэтому, сначала на колено ставится левая нога, потом правая. Пальцы ног упираются подушечками в пол, чтобы можно было встретить атаку, или резко встать, быстро вытащив меч. Самураям тоже иногда нужно было отдыхать, или беседовать сидя в полевых, так сказать условиях, где стульев не было, а опасность присутствовала. Да и приводить в порядок своё внутреннее состояние в такой позиции легче.

— Самурай садился в «сейза», закрывал глаза и сосредотачивался, стараясь успокоить сердце и мысли. Мысленно повторяя определённые фразы, он подавлял свои страхи.

— Молитвы, что ли? — спросил кто-то.

— Нет. Не молитвы. Фразы простые. Успокаивающие. Например я сам себе говорю: Я совершенно спокоен. Я чувствую приятную тяжесть. Лёгкий ветерок овевает мой лоб. Моё дыхание ровное и спокойное. Дыхание ровное и спокойное. Я совершенно спокоен. Я отдыхаю, но всё слышу и всё чувствую. Я совершенно спокоен. Совершенно спокоен.

Прикрыв на время глаза, я подал пример остальным и почти все последовали за мной. Родители сидели на скамьях, привалившись спинами к стене и многие отключились. Тех кто не отключился, я своими «щупальцами» не трогал, а с остальными провёл терапию по снижению уровня стресса и агрессии, «придушив» её центры, расположенные в миндалевидном теле и в заднем гипоталамусе. Тех, у кого гипофиз изливался красным, взял на заметку, решив уточнить как они ведут себя в семье и в обществе. Не хотелось их лишать тестостерона, то есть — мужской силы, но если что вдруг, то придётся вмешиваться и сюда.

— Нормально, — подумал я, продолжая проводить аутогенную разгрузку. — Лёд тронулся, господа присяжные и заседатели.

И тут я впервые понял и почувствовал, что у меня «работают» два сознания.

— Оба-на! Проснулся пациент? — спросил я мысленно, но мне никто не ответил.

Однако, я мог одновременно и думать, и говорить, а это, скажу я вам, дело не простое. Попробуйте как-нибудь.

Ровно через месяц, когда дети пришли в «норму», и стало понятно, что трёх раз в неделю для того количеству учащихся, что записались в секцию каратэ, достаточно, я сделал объявление, вывесив его на магазин, о наборе взрослых.

Школа, как уже было сказано, рассчитана на две с половиной тысячи учащихся. Столько в ней сейчас и было. Чуть меньше… Но записалось в секцию всего сто пятьдесят два ученика. Поэтому, я смело набрал ещё две группы взрослых, и уже за плату. Этих я тоже научил правильно медитировать, направляя энергию на снижение стресса, агрессии и тонизирование мыслительного центра. Да-да. Я не сам это делал, а мысленно и словами показывал, куда нужно направлять свою силу, на что и для чего. Особенно важна была заминка после тренировки, во время которой люди концентрировали своё внимание на своём организме и заключительная медитация.

Моё голосовое сопровождение медитаций сначала «работало» как аутотренинг, а потом ученики сами научились направлять мысли в правильные места своего организма. И они чувствовали, как говориться, разницу. Причём, некоторым я не давал заснуть. Были такие, ха-ха, хитрецы, которые не хотели над собой работать.

— Вот о чем хотел поговорить с вами, Михаил Васильевич, — сказал Билл.

Он буквально напросился ко мне на встречу. Мы сидели, пили чай у меня в кабинете. Сначала я, как директор фонда «Содействие», отчитался о потраченных «фондовских» деньгах, рассказав, что отремонтировали, подготовили к посадке и засадили овощами теплицу. Хоть и поздно взялись… Пришлось покупать рассаду помидор у частников, но процесс, как говорится, пошёл. Что приступили к ремонту крыши по японским технологиям, которые не боятся нашего июньского тумана.

— Заливаем специальным бетонно-пластовым составом, что бы не ремонтировать крышу каждый год. В перспективе что-нибудь на крыше установим полезное. Хоть те же теплицы на гидропонике.

— Что такое «гидропоника»? — не смог сдержать любопытство Билл.

— Это, когда растения без земли растут, прямо из воды берут питательные вещества. А садят их в «маты» из кокосового волокна или минеральной ваты.

— Хм! Чего только не придумают учёные. Но я не об этом хотел вас спросить.

— А о чём же? — удивился я.

— Помнится, почти два года назад, вы мне сказали, что меня должны убить. И это едва не случилось. Я не говорил вам, но именно двадцатого апреля, как вы и предсказали, на меня напало четверо и пытались увезти. На нас двоих. Как вы и сказали. Странно, что вы не поинтересовались, почему я до сих пор жив? Вам было не интересно, сбылось ли ваше предсказание, или нет?

— Михаил Иванович, я не предсказатель. Я не предсказываю будущее, а знаю что будет со мной и с теми, кто рядом. Чуть-чуть знаю про других. Но тоже опосредованно, так сказать. То есть, косвенно касающихся меня.

— Хм! Косвенно? Значит не про всех?

— И это не так просто, Михаил Иванович. Это нужно думать, напрягаться и зачем это мне? Да и вам нужно ли что-то знать про других?

— А про меня? — сощурился Билл.

— Про вас.

Про него я не знал ничего, но признаваться в этом не собирался.

— Помните, что я сказал, что о том, что с вами случится до двадцатого апреля девяносто четвёртого года я говорить не буду потому, что опасаюсь испортить то, что закончится для вас благополучно. Вот и сейчас. Скажу только, что устоять Приморью от проникновения москвичей не удастся. Те, кто не подчинится, будет рано, или поздно убит. Только в этом году убьют четверых. В том числе и «Сверида». Но вы ему не говорите об этом. Не надо. Он не хочет отдавать якутское золото и чукотские алмазы. Они с Джемом возомнили себя супер-пупер дельцами. Думают, что если они «греют» зоны, то они неприкасаемые? Другое время сейчас. Закончились воровские понятия. Рухнула система. Москвичи делят Россию. Сепаратизм на местах будет жестоко подавлен. Иваньков по прозвищу Япончик и из американской тюрьмы рулит. Да и Дед Хасан остаётся у руля.

— Откуда вы это всё знаете? — ошеломлённый моими словами Билл откинулся на спинку стула. — Вы так говорите, словно знаете всех лично. Это ведь такие «люди»! А вы про них так просто рассуждаете.

— Не говорите ерунду, Михаил Иванович, — скривился я. — Это для вас они, может быть, «такие люди». Для обычного человека, каким являюсь я, они тоже обычные люди.

— Ничего себе, обычный, — хмыкнул Билл.

Я посмотрел непонимающе.

— Это я про вас, — снова хмыкнул Билл.

— Я обычный директор школы и немного целитель. Кстати, у вас в поясничном отделе грыжа образуется. Сходите к врачу.

— Да? А вы не сможете помочь?

— Я бы помог, но вправляю диски только в бане. Не станете же вы поворачиваться ко мне, кхм, голой спиной.

Бил напрягся. Потом улыбнулся.

— Понимаю вашу шутку. Но, в каждой шутке есть доля правды.

— В каждой шутке есть только доля шутки, — сумничал я.

— Или так… Значит не расскажете даже мою судьбу?

— Не расскажу. Тут же есть определённая зависимость. Произошедшего с будущим. Уже сейчас будущее у вас изменилось по сравнению с тем, что я мог бы вам, кхм, предсказать два года назад. У вас всё будет относительно хорошо, если вы не станете слишком, э-э-э, настаивать на лидерстве. И вообще… Отдали бы шапку «Мономаха» Михо.

— Вы и про Михо знаете. Вы не мент, случаем?

— Кхм! Звали, да. Сразу в «Управление по организованной преступности». Чуть было не пошёл. Да передумал.

— Даже так⁈ Вы со мной так откровенны! Почему?

Я посмотрел на него и вздохнул.

— Потому, что с вами можно иметь дело, Михаил Иванович. В это трудное для страны и для людей время вы — один из немногих, с кем можно иметь дело.

Я беззастенчиво врал, но Билл, и вправду, «немного» изменился после нашей с ним первой встречи.

— А вот скажите мне Михаил Васильевич, если уж вы со мной настолько откровенны, откуда у вас связи с японскими якудза? Мне сказали, что в Японии сейчас никто пукнуть не смеет без вашего разрешения. Это я про автобизнес и бизнес вторичного шмутья.

Я посмотрел на Мишу Билла и понял, что возомнил о себе невесть что. Этот мужик не даром назначен положенцем. Не зря, да-а-а… Что-то волчье проявилось в глазах собеседника. Словно эти глаза увидели перед собой жертву.

Я прижал палец к губам и посмотрел на дверь. Бил удивлённо обернулся.

— Не дай Бог жена услышит. Скажу уж, так и быть если мы откровенны, ха-ха… Я знаком с дочерью главы одного из центральных Токийских кланов. Не буду говорить какого.

— Я и сам знаю, — усмехнулся Билл. Его глаза оттаяли.

— И не буду говорить, как мы с ней познакомились.

— Не надо, — ещё больше разулыбался собеседник.

Такой расклад ему был понятен. А мы, действительно, были с Тиэко знакомы. Но не так, хе-хе, близко, как я заявил. Но проверить это никто не в состоянии. А у Тиэко ко мне имелись чувства, да. И не имелось мужа. Дети были, а мужа не имелось. Мальчик и девочка, да. Как и в другом мире, где мы с ней были близки и эти дети были от меня. А может это был тот самый мир? И именно поэтому Тиэко, может быть, так смотрела на меня, когда мы с ней впервые повстречались в «офисе» её отца. Долго и будто что-то вспоминая. Но тогда она должна была меня помнить. Или я всё-таки немного тут другой?

Я, действительно, находил некоторые отличия во внешности себя того, от себя этого: родинки, шрамы, фигура, походка, взгляд. Взгляд совсем другой. Но ведь в том мире «я» был крут и мог перескакивать из мира в мир и жил я совсем по-другому. Не-е-е… Бред. Просто Тиэко так же как и другие девушки чувствовала моё мысленное проникновение в её тонкое тело. В её мозг. Вот она и пыталась меня вспомнить. Но дети какие похожие на меня… Особенно девочка Мичи. Как и в том мире… Странности, однако… Главное, что про отца этих Мичи и Мичи, Тиэко мне ничего не сказала, а странно посмотрела на меня.

Я долго-долго и тщательно-тщательно «копался» в своей «этой» памяти, пытаясь найти хоть что-нибудь про Тиэко и Тадаси, но, даже разложив «свою» жизнь практически по дням, ничего не нашёл. Не встречались они с «этим» мной в этом мире. Но и поведение Тадаси было какое-то неправильное. Слишком он мне доверял. С чего бы это?

Ну, пришёл человек, знающий гэбэшный пароль ну и что? Мало ли гэбэшников с ним связывались? Хм! И что, у всех был один и тот же пароль? Не смешите мои тапочки. Пароли — вещь индивидуальная. Стоп! Твою мать! Меня прошиб пот. Это же был пароль, который я давал Тадаси для того, чтобы он узнал меня, в каком бы я обличи не был. Мало ли в каком я «боте» предпочту к Тадаси явиться? Это был провал, как иногда говорят в кино про разведчиков.

Хотя, почему провал? Это был не провал, а… а что? Не мог этот Тадаси знать пароль того Тадаси. Из того мира. Из мира, откуда в меня вселился «первый». Или какой он там по счёту? Млять! Млять и млять! Сука! Неужели, это и есть мир «первого»? Но почему тогда он совершенно другой? Я же «свалился» в него, когда «этот» я был простым слесарем-судоремонтником. Не-е-е-е-т что-то тут не совсем так, как кажется, ага, как видится.

Все эти мысли мелькнули у меня за долю секунды и, видимо, моё лицо вдруг изменилось, потому что Билл вдруг напрягся.

— С вами всё в порядке, Михаил Васильевич? Вы как-то резко побледнели.

— Наверное сахар упал. Я сегодня весь день в спортзале. Физрук уволился. Уж я и так и этак, а он ни в какую. Домой, говорит, поеду. На Украину. А другого пока не нашли. Даже мне разрешили замещать, ха-ха. Без образования. Теперь я ещё и физрук, ха-ха.

Я, тем временем, налил ещё чаю, сыпанул в кружку четыре ложки сахара и стал «жадно» пить. Потому, что вдруг понял, что с этим миром что-то не так. И со мной что-то не так. И с Тадаси и Тиэко что-то не так. Короче — всё не так. И, главное, Флибера так и нет. Где он, мать его, делся? Десять дней, десять дней! Много раз прошло по десять дней! Меня вдруг затрясло от страха и зубы мои застучали по кружке.

— Может доктора позвать⁈ — взволновался Билл.

— Надо же! — удивился я, но сказал. — Я сам себе доктор. Пройдёт сейчас. Говорю же!

Придушив центр чувств почти до нуля, я истерику прекратил, но посидел некоторое время, как истукан.

— Загоняли вы себя, Михаил Васильевич, — качая головой, проговорил Билл. — Не бережёте здоровье. В школе трудно работать. Не всякому дано. Тут надо быть таким же стальным, как в «Республике ШКИД, помните? Ему об голову табурет разбили, а он говорит: 'не шали». Не всякий потянет. Вы, всё же, извините за откровенность, излишне эмоциональный. И философствуете излишне много. Каратэ это ваше… Медитации. Одно дело самому тренироваться, а другое дело других учить. Две больши-и-и-е разницы. Я ведь тоже когда-то спортсменом был.

— Да-да, — не стал я перечить собеседнику, дабы не затягивать разговор. Надо было остаться одному.

— Мне надо отдохнуть.

— Да-да, — сказал гость. — Я пойду. Спасибо, что были со мной откровенны. До свиданья.

Я покивал.

— Да-да. До свидания.

МЫ пожали руки. Он ушёл. Я остался при своих мыслях-раздумьях, которые крутились вокруг да около Флибера. Даже стишок сложился:

— Флибер-флибер, где ты был? На Фонтанке водку пил. Выпил рюмку, выпил две закружилось в голове…

— А может быть он не может сюда попасть? Не не хочет, а не может? Если предположить, что этот мир вдруг стал «первым»… Не-е-е… Бред! Нет тут ничего от того «первого» мира. Нет изменений, нет других «попаданцев»: Судоплатова, Женьки Дряхлова, Дроздова… Хотя, нет! Дроздов не попаданец. Он из того мира. Голова кругом! А может быть они тоже в этот мир переместились? Зачем? Вслед за «первым». Хотя… Какой он первый? Он, млять, последний. Первый ушёл в нирвану. Он ушёл и всё полетело в тартарары.

Мне вдруг показалось, что я понял, что происходит. Последняя мысль подтолкнула разум.

— Правильно. Он ушёл, но ведь это он создал все «его» миры. Вот они и «тают»… Да-а-а… Таю-таю, таю на губах… Как снежинки таю я… Да-а-а… Херня получается, если это правда. Ведь кто-то же Флибера в том мире заблокировал. Он сам сказал. Значит кому-то не нравится то, что происходит. Не нравиться ему такое множество параллельных миров. Кому ему? Но кто-то же Флибера создал. Или изготовил? Вот, пришёл этот кто-то, посмотрел на кучу-малу из множества повторяющихся реальностей и сказал: «Это не хорошо». В первом случае Он сказал: «И это — хорошо», а в этом: «И это — не хорошо». Да-а-а… Этот кто-то, кто-то, к то-то, он похож на бегемота… прости, Господи. Глупые стишки лезут в голову. Это от нервов. Но я-то что нервничаю? У меня мир изначален. Ну, почти… Биллу вот жизнь сохранил… Но, не на долго, полагаю. Москва слезам не верит. Зачистят поляну и заберут всё. Вон, Милашевич, хлопчик двадцати лет, выпускник «физмата», со своим фондом собрал приватизационные чеки и выкупил акции «Востортрансфлота» и ВБТРФа, а кто-кто в эом фонде живёт? Ага и мышка-норушка, и лягушка-квакушка, только все в больших чинах и с большими звёздами на пагонах. А краевого прокурора Василенко, который против него сейчас войну ведёт, в две тысячи двадцать пятом году посадят. Бывшего прокурора на тот момент. Не прощает мафия никому и ничего. И пишется это всё через букву «и».

— Ибуки, млять! — выругался я и начал прокачивать через лёгкие кислород. Дыхание — наше всё.

Решил не тянуть кота и других животных мужского пола за причендалы, и рванул «в Париж по делу срочно». Кхм… То есть, в Японию, ближайшим пароходом. Зудело так, что я чесался во всех, даже самых интимных местах. Прибыл в Сакаиминато, взял машину и даванул на газ, с трудом сдерживая себя на поворотах и под знаками, ограничивающих скорость. Можно было бы и самолёт попросить. Тадаси бы выслал, но я только узнал у него, на месте ли он и, получив утвердительный ответ попросил никуда не исчезать, бо «дело есть».

За девять часов езды я хотел точнее сформулировать вопросы и ещё раз обдумать версии происходящего. Я ехал и думал, почему они, если помнят меня другим, не спрашивают меня, что со мой случилось? Ведь даже дети, мальчику Мичи уже было пятнадцать, а девочке Мичи — четырнадцать, смотрели на меня с удивлением и обидой. С другой стороны, если они полностью зависели от «последнего», то ждали инициативы от него, то есть от меня. А я инициативу не проявлял. Значит, или у меня что-то с головой, или одно из двух…

— Ещё раз… Какие есть варианты? Этот мир девственен, как слеза младенца и аналогичен первому миру. Я уже проверил и сопоставил. Вообще самому первому. Без всякого попаданчества. То есть, предположительно отсюда ушел в свой первый «скачок», или как он там называется, этот переход, сознания «первого» в другой мир и другого «меня»? Во второго, так сказать. Во второго, который, с помощью подаренного ему инопланетянами Флибера, попытался изменить будущее. Изменил его, но что-то пошло не так, и его снова закинуло в другое тело. И пошло поехало…

Круговорот, е*ать его в р… Господи! Как же отучиться матами думать⁈ Я же не матерюсь вслух… Эмоции, мл… Прав Билл. Прикручиваешь, прикручиваешь сердечный центр, а натура всё равно берёт верх. Вылазит натура, как не старайся её спрятать за… И все эти мальчики и девочки, и их родители… Все снова станут такими, какими их сделала природа. Гены, мать их, прости Господи! Надо заставить развить их другие центры. Центр творчества, например, или ума. Всё равно больше трёх центров редко у кого активно работают. Хоровое пение! Шахматы! А ты со своим каратэ! Значит, игра в «го».

— Что то ты сбился с темы, — сказал я сам себе, давя на педаль и внимательно смотря вперёд.

Левостороннее движение, однако, как бы не вырулить на встречку. Часов пять у меня уходит, чтобы привыкнуть, что встречный транспорт проносится справа. Страшно поначалу. Вздрагиваешь даже. Особенно, когда большегруз тебе на встречу… Ух! Холодком по сердцу.

— И та-а-а-к… Если этот мир первый, то как тут оказались «мои», кхм, дети? Ну и их мама, конечно. И Тадаси, который знает нужные слова. И, может быть, кто-то ещё. Вот прикол будет, если тут и Джон Дряхлов, и Судоплатов. Хм. А ведь кто вселился в Джона Дряхлова я так и не знаю. Какой-то парень из школы номер один. И кто это? Какой-то спец в электронике, который потом учился в ДВПИ и на гитаре играл отлично. Хм! А они нужны мне? Судоплатов? Тот парень? Не-а! Не нужны. Тиэко с Тадаси — да. У меня с Тадаси бизнес, а Тиэко с детьми оставлять без внимания нельзя. Дети то тут причём, если их закинуло чёрти куда, а у их отца крыша поехала. Забыл он, что они его дети!

— Б-р-р-р… Бред какой! — тряхнул я головой.

Спал плохо эту ночь перед поездкой. Не впендюриться бы… Надо было самолёт попросить. Надо было бы! Да, кабы! Два часа и в Токио. Хорошо Тадаси мне права сделал. И визу рабочую. Фирма тут у меня. Инвестиции японцы любят. Да-а-а… И-и-и…

— Допустим, остальным мирам кирдык. И Флиберу тоже кирдык. Его в этом мире у меня ещё нет. Он может появится только в двадцать каком-то там году, если я нырну и спасу инопланетян тохов. Но тегда снова завертится эта карусель. Или не завертится? Ведь это зависти от меня. Нахрена мне что-то менять? Я уже сам вижу, что и человека-то не поменяешь, а мир… Сам себя изменить не могу. О и дело срываюсь на эмоции. Как ты гены подправишь? Генная инженерия, мать её! Надо тебе что-то менять? Изменись сам, и изменится мир. Примером своим меняй других! При-ме-ром! Целитель душ, млять! Прости, Господи!

Тадаси ждал меня у себя в офисе, куда я вошёл внешне спокойный.

— Здравствуй, Мичи-сан.

— Здравствуй, папа Тадаси.

Тиэко плакала у меня на груди и я плакал тоже. Всё-таки я слишком чувствительный. Причём, к чужому, так сказать, горю. Ну, кто она мне? Э-хз-хе… Однако, я плакал и за неё, и за того, кхм, парня, что остался где-то в другом мире. Но она этого не знала и плакала от радости, что снова обрела своего Мичи Минобэ, на время потерявшего память.

— Я так долго тебя ждала, — то и дело повторяла Тиэко.

Оказалось, что они переместились в этот мир в тот год, когда Тиэко ходила беременной обоими детьми сразу. То есть, она не знала, что двумя. Здесь у ней родилась сразу двойня. Пятнадцать лет назад, да… Удивительно, но это факт! Кто бы сказал, как это получилось? Кто позаботился о психическом здоровье матери, едва не оставившая свою дочь в другом мире. Тиэко точно сошла бы с ума за эти пятнадцать лет. Сошла бы с ума и прокляла бы меня. Но, слава Богу, у неё родились двое: Мичи и Мичи! Почему и была Тиэко при наличие детей и хорошего наследства до сих пор не замужем. Она ждала меня. Все эти пятнадцать лет ждала.

Кстати, папа Тадаси сказал, что уже выправил мне гражданство Японии, но на имя Мичи Минобэ. Здесь у мальчика Мичи проявился волшебный дар рисования. Как у его отца. И он нарисовал, вернее, фотографически воспроизвёл его портрет. А Тадаси воспользовался им когда оформлял на Мичи Минобэ паспорт.

Уже сейчас многие «россияне» кинулись получать второе гражданство. Например Израиля, Германии. И я вполне себе законно мог получить гражданство Японии, при наличии здесь работы, то есть, — бизнеса. Папа Тадаси пошёл старым путём, сделав меня, названным сыном, то есть его наследником.

— Зачем? — спросил я, а он пожал плечами.

— Тут другая жизнь, — сказал я. — Тут у тебя уже был наследник — твой внук Мичи.

— Другая жизнь? Да, я это понял сразу, — кивнул головой Тадаси, — но те знания будущего, которые ты мне оставил, позволили мне развить свой бизнес и я считаю, что часть его принадлежит тебе, Мичи-сан. Тех производств процессоров, что ты организовал на Тайване в том мире, таких у меня нет, конечно, но фабрики по сборке компьютеров, и разных игровых приставок, имеют очень хороший доход. Причём я точно запомнил «архитектуру» электрических плат и смог её легко воспроизвести. И с Россией по шельфу мы ведём переговоры и судно СПГ под этот проект строится. Технологий таких не было до девяносто второго года, поэтому мы начали эти проекты поздно. А места, где нужно бурить скважины я помню.

— Там же куча денег нужна, — удивился я. — Ты вложил все средства, кхм, семьи?

— Э-э-э, так офшорные зоны, же, — сильно удивившись, уставился на меня Тадаси, словно я не знал ответа на вопрос: «сколько будет дважды два»? — Кхм, кхм… И ваше, кхм, партийное золото. Мы же вместе переводили его в деньги. Вот я и… Извини, если что не так.

Я рассмеялся и погладил маленькую Тиэко, притихшую у меня на груди, по голове.

— Всё так! Всё так! — Тадаси-сан.

— Я же говорю, что благодаря памяти о будущем, я кое что в нём изменил, а кое что повторил. Не всё мы с тобой делали неправильно. Но куча денег лежит под проценты в банках и одновременно работают, потому что, это наши с тобой банки. Ты там, Мичи Минобэ, везде, как мой партнёр.

Он с грустью и умиротворением посмотрел на нас с Тиэко.

— Хорошо, что у тебя проснулась память. А что с теми мирами?

— Там меня убили, Тадаси-сан, и меня перебросило сюда. И вас перебросило сюда. Не от меня зависит… Я не знаю, как это происходит, когда я умираю. Не я выбираю. Но я так не хотел с вами расставаться, что, наверное, поэтому и вас перекинуло сюда. Простите меня, если это принесло вам горе.

— Да, какое горе? — удивился Тадаси. — Подумаешь, начать жизнь заново… Хорошо хоть не с пелёнок! Как пришлось некоторым…

Он рассмеялся. А Тиэко «прыснула».

— Ты подарил мне моих детей! — проговорила она шёпотом и поцеловала меня в губы. _ Спасибо тебе.

— Дело в том, Мичи-сан, что мы с Тиэко там тоже, кхм, погибли. В автокатастрофе. Ты пропал и долго не появлялся. Десять лет не появлялся. А потом мы вчетвером ехали на моей машине и я не справился с управлением. Дорога была скользкой.

— Ты вернул мне моих детей, — снова прошептала Тиэко и снова поцеловала меня в губы.

Я не убирал их. Она была в своём праве на меня. Что делать, если я сам заварил такую кашу. Кхм! Сам не сам, но каша заварена. Да-а-а… Мы в ответе за тех, кого приручили. Вот уж по факту!

— Узнает Лариса, убьёт, — подумал я. — И ведь кто поверит, что это дети не мои, а какого-то другого Миши Шелеста из другого параллельного мира? Здесь никаких параллельных миров нет. Хрен докажешь! И предъявить нечего!

И вдруг меня «осенило».

— Так детям там было сколько? Во время аварии?

— Э-э-э… Так, взрослые уже. И не сосчитаю сейчас.

— И сейчас они в телах заново рождённых⁈ О, Господи! И как они?

— Нормально, — сказала и хихикнула Тиэко. — Сейчас нормально. А когда были в пелёнках и подгузниках было забавно, хи-хи… Как они ругались на тебя!

— Представляю, — крутнул я головой.

— Не-е-е… Не представляешь, — продолжала хихикать Тиэко. — Сейчас всё по-другому. Они взрослые. И оценили тот дар, который ты оставил им в виде прошлой памяти. Они ведь помнят всё. Химию, физику, другие предметы. Их тела быстро набрали нужную физическую форму, вспомнили прошлые навыки. И я тоже… Мы вместе тренировались.

— И ещё… Кхм… Не знаю, как сказать, но мы приобрели способность контролировать свои нейросети. Кхм… И даже управлять ими. И они нам сильно помогают. Словно второй разум, или компьютер в голове.

— Да… Ты много нам дал, Мичи. — сказала Тиэко. — И главное, ты нам дал вторую жизнь. И наших детей.

Она снова поцеловала меня.

А потом я встретился с Мичи и Мичи и когда увидел их, сердце так защемило, что я понял, что они мои родные, кровь от крови, плоть от плоти. Странное это было ощущение — обнимать «чужих», но таких близких, своих детей. Они подходили ко мне настороженно. Но я обнял их и мы тоже долго плакали. Плакала и Тиэко, и якудза Тадаси. Японцы такие сентиментальные люди. Даже якудзы.

— Не надо ничего менять, Тадаси-сан. Пусть всё идет так, как шло. Кто-то за нами обязательно наблюдает. И хорошо, что у меня есть Японское гражданство. Давно?

— Э-э-э… С восемьдесят седьмого. Семь лет уже. Я, почему-то, был уверен, что ты вернёшься.

— Да-а-а. Я всегда возвращаюсь, — сказал я задумчиво.

— Что? — не понял Тадаси, потому что я сказал это по-русски.

— Ерунда. Сказал, что должен был вернуться и вернулся.

Я смотрел на свой японский паспорт и на свою «фотографию» в нём.

— Как настоящая фотография. Мичи здорово рисует.

— Весь в тебя. Они оба в тебя. Хм! Они вдвоём нарисовали твои манги и мы издали их. Хорошо продаются! Они оба отличные спортсмены. Они даже в хоккей так же хорошо играют, как ты, а в своём мире не играли.

— Не понимаю, как это происходит, — честно признался я.

— Зачем пытаться понять? — пожал плечами Тадаси. — Надо принимать всё как данность. Как дар богов.

— Согласен, — кивнул головой я и, оглядев зал в Токийском доме Минобэ, облегчённо выдохнул. — Я словно вернулся к себе домой.

Тадаси прикрыл глаза веками, открыл их и сказал:

— Спасибо тебе за эти слова. Это твой дом, Мичи Минобэ.

— Ты так выглядишь, словно отдыхал, а не работал, — сказала жена, увидев меня зашедшим в её школьный кабинет. Довольный, как кот объевшийся сметаны. Мы тут со стихиями боремся, а он по Япониям разъезжает. Светится он. Надо бы мне съездить в Японию. Вон, Ким Георгий Николаевич приходил, предлагал на «Палладе» съездить.

— Сходить.

— Что?

— Сходить, милая. Сходить. На парусниках по морю ходят.

— Мне всё равно, хоть ползают! Тоже хочу в Японию.

— А я думаешь, чего свечусь?

Жена насторожилась. Я достал из сумки плотный синий пластиковый пакет на молнии, открыл его и достал четыре красных японских паспорта.

— Это что?

— Наши Японские паспорта. Теперь мы, как подданные Японии, можем свободно приезжать и в Японию, и в сто девяносто стран мира без визы. Просто, садимся в самолёт и летим. Ты куда хочешь сначала?

— Мы в Москве-то толком не были, — нахмурилась жена.

— Правильно. У нас с тобой в июле отпуск? Вот и поедем. Сорок два календарных дня! Можем полмира посмотреть!

— Устанем! — моя жена продолжала хмуриться.

Почему-то она у меня не умела радоваться, и всегда во всём искала негативную сторону. В отличие от меня. Да-а-а…

— Чем ты недовольна? — спросил я.

— Почему? Я довольна, только скажи мне, почему это мы стали вдруг японскими подданными? Мы даже японский язык не знаем. И мы — граждане России.

— У нас теперь два гражданства, — вздохнул я. — И Российское, и Японское. И в этом ничего нет предосудительного. Это разрешено Российским законодательством.

— А ты меня спросил? Хочу ли я иметь японское гражданство? И детей наших японцами сделал⁈

Я демонстративно положил паспорта обратно в пакет, закрыл его на молнию, положил пакет в сумку и вышел из кабинета заместителя директора по административно-хозяйственной работе.

Вечером Лариса сказала:

— Ты не вздумай паспорта назад сдавать!

— Что я дурак, что ли? Это гражданство стоило мне столько трудов и засунуть его коту под хвост? Ну уж дудки! Это в Израиле тебе паспорт сразу выдадут. А в Японии нужно прожить пять лет, работу иметь, язык знать. Сто девяносто стран без визы и сто пятьдесят стран с бесплатной визой по прибытию. Не хочешь путешествовать, мы с детьми поездим.

— Всё бы тебе одному, без жены по миру шарахаться! — возмутилась Лариса.

Я посмотрел на неё и только улыбнулся. Реагировать на все её «инсинуации»? Нервов не хватит.

В июне мы активно снимали огурцы в школьной теплице и кормили салатами пришкольный лагерь в котором, в основном, оставались школьники младших классов. Они же в меру сил работали в пришкольном садовом участке, пропалывая траву вокруг слив и вишен, посаженных давно, но и давно не получавших нужного ухода. Мы же их ещё по ранней весне обработали, подкормили, и теперь ждали урожай ягод и фруктов.

Мне было интересно. Лариса поначалу фыркала, кривясь от необходимости работать лопатой или тяпкой, а потом тоже втянулась. Хотя у неё было много работы по контролю побелки, покраски и другому ремонту. Крышу контролировал я сам. Но её ремонтировали мои ребята. Мы «слямзили» технологию в Японии и внедряли у нас первыми. Эта технология позволяла не только бетонировать пол идеально ровно, но и покрывать его специальной плёнкой, предохраняющей бетон от солнечных лучей и агрессивных сред, например кислотных дождей.

Но главное — на такой поверхности не было пыли и на ней можно было ставить любое чистое пищевое производство. Ну, или играть в баскетбол. И главное, это покрытие обходилось не дороже рубероида, если считать, сколько раз его нужно восстанавливать за двадцать лет гарантии армированного бетоннопласта.

Цеха по производству курток-пуховиков не останавливали работу и на каникулах. В них работали старшеклассницы, получающие за свою работу зарплату в виде продуктовых наборов, что надо сказать, было весьма востребовано, так как цены на рынках и в киосках, где торговали в основном азербайджанцы, сильно кусались. Да и не было у многих взрослых зарплаты. Например в милиции стали задерживать выплаты… Знакомые сотрудники, дети которых ходили в школу, рассказывали.

Столовая продолжала работать и кормить учеников по многоразовым ежедневным талонам, которые мы напечатали на Дальпрессе. То есть нельзя было сразу «отоварить» все талоны поменять еду а спиртное и пропить. Можно было прийти и покушать в школе. Родители не имеющие постоянного заработка, а были и такие, я трудоустраивал на свои точки или в школьные мастерские. Например в кожевенное или тоже швейное производство. Были и мужики — станочники: токари-фрезеровщики, которые, например, точили заклёпки для джинсов. А других, Олег Выходцев учил шить обувь.

Пока производство дохода не приносило, но я знал, что пуховики к зиме разойдутся, как пирожки, да и обувь тоже. Наши простейшие тёплые чуни пойдут нарасхват. Себестоимость у них была копеечной.

Да и своих учеников надо было одеть по сезону. Ветры у нас жуткие, вот мы и шили пуховики с капюшонами. И форму разработали и тоже шили. Наша, в отличие от производства фабрики «Зари» была и удобнее, и дешевле. Только не успевали наши швеи-мотористки. Пришлось даже кинуть клич по району. Главное, что было из чего шить и обувь, и пуховики с формой. Кожу, ткани и фурнитуру я возил из той же Южной Кореи. Так подошло время нашего с супругой отпуска и мы, оставив хозяйство на завучей и учителей, отправились с семейством по Японским «злачным местам». Под «злачными местами» я имею ввиду: Диснейленд, аквапарк «Круглое лето», и Парк «Си», с тематическими зонами и множеством развлечений.

В Токио мы пробыли целую неделю, но даже полностью все аттракционы Диснейленда не обошли. Пришлось задержаться ещё на неделю, а потом ещё на неделю. Ха-ха… Но дети были довольны, а значит и моя Лариса была довольна, хотя сама она многих аттракционов просто боялась.

Тадаси выделил нам апартаменты в одной из своих гостиниц и мы прекрасно провели время семьёй. Редко такое бывало раньше. Отщёлкали аж десять плёнок. Куда потом фотографии вставлять? — подумал я, но об этом подумала и Лариса и купила три больших альбома. К альбомам присоседилось ещё куча всяких подарков для Ларисиной родни и мне пришлось отправлять багаж в контейнере отдельно следующим грузом, благо вес не достигал двадцати пяти килограммов, а стоимость тысячи долларов. Обошлись без ввозной пошлины. И это ещё кое-что мы везли с собой. Чтобы сразу подарки раздать. Любит моя Лариса подарки покупать и дарить.

У меня оставалось ещё много отпускных дней, но надо было ещё отдать дань родительской даче. У отца машины не было и добирался он до и от дачного участка, что находится в почти в восьмидесяти километрах от Владивостока, на электричке, а потом пешком через сопку, которую он называл «Горячей», потому что пока влезешь на неё, согреешься. Вызревали огурцы и надо было спасать и урожай, и отцовский, отнюдь не семижильный, организм. Да и одуванчики с травой атаковали просторы десяти соток.

Это была моя «отмазка» от дел домашних, которых тоже скопилось невпроворот, но действительности мне нужно было место и время поразмыслить над, кхм, «глобальной» ситуацией.

Отец обрадовался наступившим солнечным дням и рад был проводить время на море, и переложить на сына, хоть на короткое время, дачные хлопоты. А для меня дача была как раз таким местом, чтобы подумать. Правда пару раз на дачу пришлось пригласить семью, но Лариса сразу сказала, что ей и пришкольного хозяйства «выше крыши». Я повздыхал для вида и стал ездить сам, собирая попутно и смородину и этим свою жену радовал больше всего. Очень она любила пересыпать ягоду сахаром и хранить до зимы в холодильниках.

А я ещё в Японии купил «тримеры», которые там использовались для «сенокоса», и приспособил для расправы над травой и одуванчиками. Имелся на даче кусок лужайки без грядок, активно зараставший травой. Да и сад с фруктовыми деревьями тоже нужно было содержать в чистоте.

Однако справлялся я с поставленными «родиной» и «партией» задачами в течение пары часов. Остальное время я медитировал. Медитировал по «взрослому». Медитировал не на себе, а на окружающем меня пространстве. Вбил я себе в голову, что если не пойму, что происходит, мой мир «накроется медным тазом». Этот мир. Почему я так решил, честно говоря, не знаю. Но ощущение имело место. И устойчивое такое ощущение. Приближения конца ощущение. Очень тревожно мне стало после разговора с Тадаси. Когда он про нейросеть рассказал, которая, фактически управляет его организмом.

Я посмотрел их биополя. Идеальные биополя. Даже у меня хуже биополе. Почему? Да потому, что я сам настраивал ауры своих внутренних органов, на основе своих ощущений, а у них матрицы, которые им подарил «последний». Они развились у них в полноценные комбинаторные структуры, взявшими на себя задачи управления их организмами.

У меня матрица, переданная мне «последним», так ещё не «проросла».

Однако у меня развилась другая способность — видеть внутренние и внешние поля. И теперь я концентрировался, опять же с помощью данной мне «последним» част его матрицы, на этом мире и на поиске точки перехода в тот мир, куда ушёл Флибер. Куда ушёл и не вернулся. Вот и я мог уйти и не вернуться. Именно поэтому я организовал такой насыщенный семейный отдых.

Три недели в Японии стоили мне дорого, но это же были просто деньги. А у детей останутся обо мне добрые воспоминания, если что-то вдруг случится и я не вернусь. Как это может случится я не представлял, как не представлял и как может случится мой переход в тот мир. Всем телом, или только разумом? А если разумом, то в кого? В того, в «последнего»? А он пустит меня в себя?

Мои медитации в школьной секции каратэ тоже не были бесполезны. Я и в них больше погружался не в себя, а в окружающий мир, пытаясь увидеть его внешнюю оболочку. Почему-то мне казалось, что у мира должна быть оболочка, через которую можно шагнуть в другой мир. По крайней мере, я читал про это в памяти «первого», переданной мне «последним». Естественно в ней сохранились воспоминания, как переходы совершались. Только «последний» так толком и не научился видеть миры. Не было у него такой способности видеть поля людей и этого мира, а у меня были.

После некоторых дней одиночества, выпрошенных у жены под предлогом ремонта домика, и постоянных усилий, я наконец-то увидел точку перехода «Флибера» в «иной мир». Это даже была не точка, а дыра. Она, между прочим, находилась прямо над моей головой и проявилась, когда я сконцентрировался на верхней чакре не на «вход» сила, а на «выход». Почему-то я всегда думал, что там должен быть только вход, но недавно понял, что где вход, там и выход. И наоборот. Вот и перестал искать далеко, а снова сконцентрировался на себе. Вот тут мне и помогли мои концентрации на верхней чакре.

Мне увиделся туманный след, ведущий из моей макушки далеко-далеко. И это не был мой след. Почему-то я сразу понял, что он не мой. Потому, что я никогда не тянулся этим центром далеко. Боялся. А этот след, туманной дымкой, словно дымок из жерла вулкана, устремлялся куда-то. Ну, очень далеко.

И вот как-то ночью, мне не спалось, набравшись храбрости, я потянулся за ним, и стал, как фридайвер, перебирая руками, подниматься «вверх».

— Вот, сука, — пробормотал не я, ощущая боль в спине и в груди, где по белой рубашке расплывалось красное пятно, и разглядывая только что образовавшееся отверстие в ней и в спинке водительского сиденья. Водитель тоже кряхтел и вертелся.

— Млять! — выругался водитель. — Как вы? Михаил Васильевич?

— Хреново, Валёк, — ответил здешний «я» и потерял сознание. Потому что сердце, в которое попала пуля, остановилось. Этот «я» умер. Умер и из тела исчез. Моя матрица четко определила этот момент, когда чужая матрица покинула мой новый организм. Мой новый, но мёртвый организм.

Однако биополе тело не разрушилось, потому что в нём «вдруг», о чудо, оказалась моя матрица. И это было удивительно. Сердце биться перестало, а организм пока живёт на том кислороде, которым оно насытилось. Однако запасы кислорода таяли. У меня в запасе имелось минут пятнадцать, если «прикрыть подачу» кислорода в другие органы, кроме мозга. Не совсем прикрыть, а процентов на семьдесят. Что я и сделал.

— Однако! — с восхищением повторил я, «осматривая» «себя» изнутри.

У «ей внутре», как писали братья Стругацкие, все органы были настроены идеально. И в идеальном же состоянии находились.

— Хм! И что оно тебе дало? — спросил я с ехидцей, вспоминая анекдот про двух хохлов, наблюдавших за тем, как тонет «полиглот», видевший «хохлов» и кричавший «помогите» на разных языках. Думал, что они не знают русский язык. «Дывись, яка вумна людина! Скильки мовы знает!», — удивился один хохол. «Ну, и шо воно ему дало?» — спросил другой, видя, как «полиглот» скрылся под водой. Да-а-а… Вот тебе и анекдот!

Нащупав сердце я надавил на него своей силой. Сжал-отпустил, сжал-отпустил, сжал-отпустил…

— Пошла мазута, — положительно оценил я свои усилия.

— Вези в больницу Железнодорожников, — сказал «я».

Тело лежало на заднем кресле. Машина продолжала двигаться целенаправленно.

— Туда и едем, — бодро откликнулся водитель.

— Сам ты как? Попало?

— На излёте пуля вошла. Не думаю, что проникающее. Скорее всего — поверхностное. Вы-то как? По отверстию и по звукам — калаш, семь шестьдесят два. Как вы-то ещё держитесь⁈

— Так и держусь. На морально-волевых.

— Хорошо! Скоро уже приедем!

Я услышал вой нашей сирены и переговоры в нашей радиостанции. Стояло у нас на машинах специальное оборудование. Оно сейчас на любом китайском рынке продаётся. Сирена на «любой вкус». Хоть с бубенцами.

— Держитесь?

— Держусь! Держусь, Валёк.

В голове пульсировала песня:

— Он мне сказал: Держись, браток! И я держался.

— Ага! Он резал вдоль и поперёк… Он мне сказал: держись, браток…

Сознание было чётким. А каким ему ещё быть? Моя матрица его контролировала. Сердце «работало» под моими нажимами, хоть и редко, чтобы не выгонять кровь в средостение, но достаточно, чтобы кислород в организм попадал. Да и, к моему удивлению, в этом теле активно «работал» анаэробный гликолиз, при котором, в результате расщепления глюкозы, высвобождается энергия и получается молочная кислота. А молочная кислота перерабатывалась почками и печенью снова в глюкозу. Вечный двигатель, однако!

Это тело, при необходимости, могло практически весь кислород отправлять в мозг, а двигаться только за счёт гликолиза. А что? Углерод выдыхать не надо. Молочная кислота — это ведь простейшая формула «цэооаш» (COOH). А глюкозы — C6H12O6. И если воздержаться от испражнений при которых на удобрение уходят необходимые организму силы… Хм-хм… Так вот почему некоторые йоги не кушают, а значит и не тратят всего лишь три элемента: углерод, кислород, водород. Ха-ха! Вот это вывод! Надо будет попробовать.

Так я лежал и, сжимая-разжимая сердце, думал о какой-то фигне. Всё-таки бредил, наверное. Потом машина остановилась и через минуту меня уже катили куда-то на носилках. Куда же меня катили? Хе-хе! Вот, млять, секрет «полишинеля»! Кто такой «Полишинель» и что там был за секрет, я не знал.

Когда меня положили на операционный стол и вокруг меня собрались врачи, я немного успокоился, а то потряхивало от адреналина меня изрядно. А как без него? Адреналин — вещь нужная в таких ситуациях.

— Общий наркоз не нужен! — сказал я.

— Бредит, — сказало лицо в очках и в маске, и скомандовало. — Наркоз!

Перед глазами поплыло.

— Хотя… Почему не надо? — Подумал я матрицей. — Мне не пофиг? Пусть ковыряются.

— Вскрываем грудину. Срединная стернотомия.

На грудине посередине сделали насечку, чтобы придать направление грудинной пиле. Короче пошла та работа от которой меня точно стошнило бы, если бы я её увидел. Мелькнула мысль: «А может, ну его, это тело? Спасут, так спасут. Я уже и там, в другом мире, прекрасно устроился. Да и где мне найти для этого тела лишнюю полноценную матрицу? Мне же дальше надо! Но, раз уж 'взялся за гуж», надо «тянуть лямку». Хм! И матрицы немного придётся отщипнуть от себя.

— Ух ты! — сказал тот же голос. — Никогда не видел такого. Пробитое с двух сторон сердце работает, как часы.

— Хорошо, что правый желудочек пробит, а не левый, — сказал женский голос.

— Ну да, ну да. Мозг снабжается, да-а-а… Но лёгкие почти не обогащают кровь кислородом.

— Так, он же не дышит! — сказал третий голос, тоже женский.

— Млять! Точно! А как же он тогда?

— Возможно — анаэробный гликолиз. Знал я таких спортсменов-ныряльщиков…

— Почему, э-э-э, знал?

— Да потому, что нет их уже. Доэспериментировались. Та-а-а-к…

— Подключаем аппарат ИК[9], — услышал я через некоторое время.

— Быстро работают! Молодцы! — подумал я продолжая качать кровь.

К моей аорте подключили одну магистраль, к венам другую. Кровь постепенно охладилась и обмен веществ замедлился.

— Кардиоплегический раствор, — сказал хирург.

— Не надо, — сказал я сам себе мысленно и перестал сжимать сердце.

— О, как! Словно услышал! Ну и ладненько! Приступаем шить. Быстро! Быстро! Сначала заднюю стенку.

От названия инструментов тоже подташнивало, но я терпеливо ждал.

— Запускаем сердце. Электроды.

— Не надо, — сказал я мысленно, и надавил на переднюю часть «своего» сердца.

— Ух, ты! — воскликнул хирург. — Само пошло.

— Нихрена не пошло, — сказал я, чувствуя, что сердце не хочет включаться. Живое сердце трепещет, как птица. Как рыбка в руке. А сейчас я не чувствовал ничего.

— Та-а-а-к… Где там мой плазменный друг? — Спросил я себя.

Я отпустил своё сердце и ударил его привлечённым извне очень маленьким плазменным сгустком. Тело выгнуло дугой. Как-то мне уже приходилось в этом мире реанимировать. Эксперименты по «прощупыванию» людей не всегда заканчивались удачно.

— А это было здесь? — спросил я сам себя и сам себе ответил. — Здесь-здесь! В «последнем мире» я уже граждан и гражданок не «щупал», хе-хе…

— Ух ты! Да он сам себе запускает сердце! Феноменально!

— Это же тот экстрасенс, что в «Меридиане» сеансы психотерапии вёл.

— Помню-помню. Ходили мы. Впечатлились, да Света?

— Ага, — буркнула Света. — Никогда не забуду тот наш поход. Я словно сучка текла.

— Фу, Светочка, не вспоминайте.

— Так, сами начали.

— Да-да-да… Стучит моторчик, — голос хирурга был задумчив, но потом он встрепенулся. — Всё в зад! Всё в зад! И смотрите внимательнее на аорты, чтобы повреждений на них не оставили. Изойдёт ещё кровью, когда закроем грудину!

— Всё-ё-ё, можно и дальше двигаться, — сказал я сам себе.

Сильный запах нашатыря ударил в мозг. В мой, но и не мой мозг. Зрение расширилось и в нём появились какие-то лица.

— Повезло парню. Не об бетонный пол головой приложился, — сказал кто-то мужским голосом.

— О, как! Я в поликлинике! Когда «последний» покинул меня, а я от этого сознание потерял! — оценил я своё «местопопадание».

— Это я вышел от врача, — подумал тот «я», — который взял у меня из вены кровь для анализов, подошёл к окну и, потеряв сознание, упал с прямой спиной и стукнулся затылком об пол. Хорошо, что возле окон пол был деревянным. Там трубы, наверное проходили, вот его и не забетонировали.

— Повезло, да, — услышал я мысли того «меня», который поднялся сначала на колени, а потом и на ноги.

— Всё? Всё в порядке? Не грохнешься снова? — спросила девушка в белом халате, держащая остро пахнущую даже издалека ватку.

— Нормально, — кивнул «я» головой и боль резанула лоб.

— Не хватало сотрясение получить, — мелькнула «чужая» мысль.

— Та-а-а-к… Поехали дальше. Кстати… Может Флибер ещё здесь?

Я с сомнением «посмотрел» на «нить», уходящую в туман. И, подумав: ' Чем «чёрт не шутит?», позвал Флибера. Тот не отозвался. А должен был, если был тут. По «штату» ему положено, оказывается, откликаться на мой зов, даже если он находится в спячке.

— Ладно, поехали, помолясь, — подумал я и, потянув за видимую только мне, «нить», снова ушёл в «сиреневый туман».

— Я умер, что ли, или сплю? — подумал «последний». — Если умер, то почему продолжаю мыслить? Если нет, то почему перестал видеть глазами своих ботов? И своими остальными матрицами я управлять не могу.

— Какими, млять, ботами⁈ Какими, млять, матрицами! — подумал здешний «я».

— Это — точно — сон! — продолжил рассуждать «последний». — Но, почему-то, было больно во лбу, когда пуля ударила в голову.

— Почему болит голова? Или это прострел в голове? Что-то в последнее время стала часто болеть голова. Переутомление? От двенадцатичасовых вахт?

— Какие вахты? — спросила «последний». — Охренел я, что ли?

Тут я почувствовал, что тело, в которое я переместился, лежит на спине, что мои глаза, действительно, прикрыты веками, за веками светло, а я слышу какой-то несильный гул и небольшую вибрацию.

— И что тут необычного? — подумал «я».

— Херня какая-то, — подумал «последний». — Где это я уснул?

Глаза открылись, и возник «тот» потолок, серо-бежевого цвета, явно — пластиковый, слева ограниченный шторкой, спускающейся до самой кровати. Кровати узкой, не такой, к каким я привык.

— А-а-а… Это я в своём теле в момент перехода в меня «последнего», — осторожно подумал я, всё ещё контролируя нить, по которой пришёл в этот мир. — И куда пришёл Флибер, ища точку перехода, или, как он её назвал, «точку бифуркации». В точку перехода матрицы «последнего» в моё тело.

— У, блин, как интересно! Ну, спорьте-спорьте, кто из вас главный! Хе-хе… А я пошёл дальше. Стоп! А куда это я пойду дальше? В тот мир, где убили «последнего»? Именно в тот момент? И зачем это мне? Меня же там снова убьют! Не-не! Как-то надо так туда шагнуть, чтобы… Чуть раньше бы. Хм! Ладно! Там видно будет. Может, успею увернуться, хе-хе. Куда его? В голову приложили из снайперки? От автоматной очереди увернуться как-то не очень получилось. А с дыркой в голове можно в больницу прийти? Был какой-то фильм южнокорейский: «Пуля в башке» назывался. Он там ходил и жил с пулей. Хм! В любом случае, даже если там у меня голова разлетелась, как арбуз, мне то что с этого? Мне нужно понять, где Флибер? Он должен быть там!

Я снова потянул «верёвочку» и стал мысленно напевать, видя себя волком из мультфильма «Ну! Погоди!», поднимающегося по верёвке к балкону зайца:

— Сиреневый туман над нами проплывает. Над тамбуром горит полночная звезда. Кондуктор не спешит, кондуктор понимает, что, хм, с девушкою я прощаюсь навсегда. Кондуктор не спешит, кондуктор понимает, что с девушкою я прощаюсь навсегда…

— Дун! — ударила пуля в лоб.

Вернее, она ударила в «тело», в которое вселился я, чуть раньше. На какую-то долю секунды раньше. Поэтому-то матрица из него и вылетела.

— Это эхо загудевшей от попадания пули в голову я услышал, — понял я. — Ни чего себе! Она у него, что, чугунная? Голова? До сих пор звук отражается от стен. Или это в голове у меня гудит?

Потрогав то место на лбу, из которого обильно струилась кровь, я убедился, что пуля именно торчит в голове. Оболочечная пуля двадцать второго калибра, очень распространённого здесь для стрельбы по чайкам. Это наш калибр пять и шесть миллиметра, от мелкокалиберной винтовки. Я посмотрел на ряд катеров, пришвартованных к длинному причалу. Мелкашка, чем и хороша, что почти бесшумна, и тем, что медно-оболочечной пулей со ста пятидесяти метров вполне себе возможно пробить голову человека. Но не эту.

Пуля должна была войти в лицо и выйти из затылка, но так как я по смотрел вниз, наклонив голову, то она и угодила в лоб. Тут и непростое стекло притормозило пулю, и сам лоб. Я потрогал новое отверстие в стекле, укреплённом специальной плёнкой. А вот если бы ниже, то, кто его знает. Лицевые кости всё же тоньше лобной.

— Да-а-а… И что делать?

Отправился в ванную комнату своего тайваньского кабинета.

— Шила в мешке не утаишь. Вон какое стекло менять придётся! Хотя… В него никто не заходит. Только уборщица, но она бот. Кровь уберёт.

Из зеркала на меня смотрел человек, сильно похожий на меня, но я уже научился видеть отличия. Этот был почти смугл, чист лицом, так как регулярно посещал косметолога и очень коротко стрижен. Почти смугл потому, что загар меня не делал коричневым. Особенно тайский. Я от него почему-то становился жёлтым. Причём, нормальный загар сползал в душе и появлялся этот. С желтизной. Жена шутила, что кожа помнит моих китайских предков.

— Хм! Жена… Как много в этом звуке… А ведь я только-только переместился сюда из своего дома на Космонавтов. Да-а-а… Восемьдесят шестой год. Ничего себе, какой он для меня в этом мире!

Открыв ящик с «аптечкой», достал бинт и салфетки и, обработав рану вокруг пули йодом, наложил салфетку и сделал себе повязку.

— Голова обвязана, кровь на рукаве. След кровавый стелется по сырой траве. Эх, по сырой траве! — пропел я.

Пуля в «башке» мне не мешала. Кто знает, как далеко она вошла и пробила ли пуля кость? Вынимать её? Нафиг-нафиг! Этот организм уже принялся заращивать неожиданно образовавшееся отверстие в голову и выдавит-таки из неё чужеродное тело. Недели через две примерно. Он и титановую пластину выдавил и гвозди, которыми её прибили, ха-ха…

— Ну, да ладно! — сказал я сам себе. — Флибер-то где? Я же сюда зачем пришёл? Эге-э-й! Флибер, ты где!

Однако, никто не проявился. Хм! Да мне никто другой был и не нужен!

— Флибер, ты где, мать твою⁈ Не откликается, зараза. Мёртвые с косами стоят! И тишина! И что мне теперь делать?

— И что мне сейчас делать? — снова подумал я. — Возвращаться в «тот» мир? А как? По какой нити ползти. Из нижней чакры, хм, сиреневый дымок не идёт. И никакая «нить» не свисает, ха-ха! А вот из верхнего центра «нить Флибера» куда-то ведёт, да… Только мне, почему-то, не хочется по ней «ползти». Вот, совсем-совсем не хочется. Просто не представляю, куда она может меня привести? В какой мир?

— Посижу-ка я здесь пока, — решил я.

Ну, не здесь в Тайланде, а здесь, в этом мире. Там за меня прежний «я» справится. Наблюдал же он за тем, что происходит. И матрицу его я подкачал. А я пока здесь пособираю свои матрицы. У людей их уже отнять можно. Всё равно они уже должны были скопировать и перенести им в разум то, что нужно исполнителям. Вразумить, так сказать. «Последний» через матрицы контролировал мир, а мне он без Флибера совсем не нужен. Не собираюсь я в нём задерживаться. Если один раз пытались ликвидировать, то и ещё раз попытаются. Лучше оставить в этом теле одну из «простых» матриц, и вернуться назад.

Я не верил, что если Флибер не нашёлся сейчас, то найдётся позже. Не знаю почему, но не верил. Хм! Вернутся назад! Легко сказать, но как сделать. Я-то на Флибера рассчитывал. А сам я по мирам прыгать не могу. Может «последнего» дождаться? Когда он сюда вернётся. Тот-то умеет перемещаться по мирам. Хм! А как он вернётся? Я же тут! Не думаю, что у него получится «запрыгнуть» в это же тело.

Его снова выкинуло из моего мира и моего первого тела потому, что его тут, скорее всего, реанимировали. А сейчас я здесь нарисовался и не дал тонкому телу растаять. Хм! И как он тогда будет жить во мне? Там же моя матрица. Они же спорили между собой! Млять! Ничего не понимаю! Совсем запутался! Моя матрица со мной переместилась в иной, кхм, в смысле другой мир. И сейчас она со мной, тогда какая матрица там? М-м-м… Да, наверное, никакая. Она была, пока я там был, а ушёл и растает она. Это же след от неё. Так, наверное. И поэтому «последний», так и хочется продолжить: «герой», да-а-а, останется там, пока я снова туда не вернусь.

А в том моём теле? Во втором? В последнем? Похоже, что та его родная матрица не исчезла. Проявилась она, да! Я почувствовал! Хм! Так и это не плохо! Я ведь не подумал, что станет с тем телом. Или подспудно подумал про первого его хозяина? Подумал-подумал… Хм!

Значит все тела при матрицах, кроме… Да, нет! Все при матрицах! Это мы с «последним» поменялись телами. И, честно говоря, мне что в этом не хочется оставаться, что в то переходить. Ссыкотно мне с нашей российской мафией в прятки-догонялки играть. Без Флибера-то. Да-а-а… Ситуёвина. Интересно, кто тут меня «заказал»? Кто-то из мирового правительства, не иначе. Масоны, мать их в душу так!

Мог бы я прыгать по мирам и в этом мире, я бы им показал, где раком зимуют. Я так… Сейчас не знаю, как во Владик вернуться? Самолётом, что ли? Так не улетал я с родины. И паспорта, наверное, тут нет. Хм! Надо посмотреть…

Я ещё раз посмотрел на себя в зеркало и вернулся в «кабинет».

— Поесть бы чего, — подумал я и снова увидел аккуратное отверстие в панорамном оконном стекле и подумал. — Зеркальной плёнкой нужно заклеить. А то…

Прозвенел звонок стационарного телефона.

— Слушаю, — сказал я по-английски.

— Мистер Минобэ, а вас всё в порядке? Сработала система охраны периметра у вас в кабинете. Прислать контролёра?

— Не надо.

— Тогда прошу вас назвать кодовое слово.

— Хризантема.

— Хорошего дня мистер Минобэ.

— И вам спокойной службы.

Повесив трубку я удовлетворённо хмыкнул, вспомнив, что в помещениях помимо объёмной сигнализации, контролирующей нахождение сторонних объектов, имеется и периферийная. В стекло окна встроена тонкая сетка и стоят вибрационные датчики. Вот они и сработали. Так тело и нашли. Причём, я двигался и переместился в санузел, вот охрана и не стала сразу звонить. Хм! Работает система охраны.

Снова почувствовав голод, вспомнил номер телефона кухни и набрал его.

— Чен? Добрый день! Что у нас сегодня на обед? Пришлёшь Милу? Отлично!

Ми-Лу пришла через пять минут с папками меню. Полистав его, я выбрал себе обед, отметив галочками, что хотел бы съесть и вернул карту. Сам прошёл к холодильнику и взяв бутылку простой воды, сел в кресло и, откинувшись в нём, положил ноги на рабочий стол с клавиатурой и плоским монитором, и стал думать. От моих действий экран осветился и на нём появилась таблица с постоянно меняющимися цифрами. Производственный процесс, «вспомнил» я.

Пробежав глазами по «рядам и колоннам» доблестных тружеников учёта и контроля' (моё любимая цитата Владимира Ильича Ленина), имеются ввиду цифры, я глубоко вздохнул. Вникать в глобальные проекты предшественника не хотелось от слова «совсем».

— А чем тогда заняться? — спросил я сам себя и тут же ответил. — Как, чем? Я тут сижу, а у меня шведы Кемь взяли! Ска! Сходил за хлебушком и не вернулся!

Я нервно дёрнулся из-за стола и метнулся к окну, моему излюбленному месту для «подумать» во всех мирах и жизнях. Упрусь так в стекло лбом и стою. Хм! Вот и хотели «поймать» меня на такой позиции. «Позишн намбер ван». А «последнему» что-то вдруг приспичило разглядеть сразу под домом. Интересно, что? А? И не интересно! До окна не добежал. Остановился.

Мой кабинет находился в двухэтажном здании «моего» персонального особняка. Только моего и ничьего больше. Сюда я «прихоил», отсюда «уходил». Охранники все были ботами, а потому никого из них не смущали мои таинственные возникновения и исчезания. Появился здесь, прислонил палец к считывателю, глянул в бинокуляры доступа, сиди работай. Или встречайся с кем надо. Или на море иди купайся.

— Сейчас и на море хрен покупаешься, — буркнул я, видя, как Ми-Лу закатывает тележку с омаром, лёгкими овощными салатами и напитками: зелёным чаем и простой водой. Омар уже был разделан и на тарелке лежало только его мясо. Не хотел я его сегодня вскрывать. Щипцы. Бр-р-р… В памяти всё ещё звучали слова хирурга: «Вскрываем грудину». И стук стального молотка по большому ампутационному скальпелю. Бр-р-р-р…

— Приятного, млять, аппетита! — сказал я своей матрице.

— Приятного, вам, аппетита, — сказала Ми-Лу.

— Кхм! Спасибо!

Мясо омара, политое специальным соусом, было великолепным и моё настроение улучшилось. В конце концов, что-нибудь да получится.

Ко мне пришло понимание, что проход во Владивосток отсюда «стандартный» через «дверь» в соседней комнате, предназначенной для отдыха. Значит, «домой» я вернусь. А там с масонской мафией должно быть попроще в эти годы. И, кстати, Григорьеву надо бы рассказать про покушение. Камеры наружного наблюдения надо проверить. Где там мой начальник службы безопасности?

Вызвав Лао Цзы, я рассказал ему о случившемся. У этого бота стояла матрица «первого», который всю жизнь служил в контрразведке комитета госбезопасности СССР и дослужился до начальника службы Приморского управления и генеральских погон.

— Всё понятно, мистер Минобэ. Займёмся. Стекло постоянно срабатывает. Надо менять.

— Меняйте, — сказал я и подумал. — Хорошо хоть я от «аквариума» отказался. А ведь хотел устроить себе вид на море на всю стену… Вот бы сейчас хлопот было стёклышко поменять.

— И ещё… Сделайте мне «похороны». Скромные. И обязательно камень поставьте. Как положено. И я теперь сюда не буду приезжать. Будет приезжать мистер Смит. Джон Смит. Надо будет на него допуски оформить.

— Прибудет, оформим. В кодовое слово помните?

Я кивнул.

— Называл уже сегодня.

— Если называли, поменяем. Какое выберете? Напишите.

Я написал. Лао Цзы бумажку забрал.

— Ок. Свободен?

— Работайте! И надо расширять агентурную сеть.

— Надо. Мы расширим план мероприятий.

— Ок, — сказал я, а сам подумал, о том, что крепкий лоб — это хорошо, но как и, главное, чем,, если что вдруг случись, мне будут делать, хм, вскрытие. И ведь не усилишь кость до нужной прочности. Мозг вскипит от температуры. Заварится. Хотя надо бы поработать над теплоотдачей.

— Тьфу! — «сплюнул» я. — Миша, о чём ты думаешь⁈ О чём я думаю⁈ Тебе нужно нырять поглубже и не высовываться. Имитация смерти — это хорошо. Но ведь суть даже не в тебе, а в том, что СССР сейчас развивается благодаря технологиям и производству раскручиваемому здесь, на Тайване. И, кстати, в самом СССР. Не позволят ему развиться. Я у них лишь первый в очереди. Сейчас в ход пойдёт всё: санкции, политический прессинг, какая-нибудь эпидемия. Ковид какой-нибудь… С биологическим-бактериологическим оружием штатовцы и британцы как баловались, так и балуются. Да и Французы… Человеконенавистнички…

— Ладно, пора домой, — решил я и перешёл комнату отдыха. — Или поваляться — подумать?

Посмотрев на уютную тахту, я понял, что после такого обеда проваляюсь до вечера и лучше это будет делать с семьёй. «Перейдя» во Владивосток, я «перешёл» в свой дом «своего» мира на берегу бухты Новгородской. Хорошая бухта! Закрытая! И берег низкий и ровный. А оленей тут сколько! Диких кабанов! И тигры, да. Где еда, там и тигры. Водоплавающих птиц и фазанов видимо невидимо! «Мои» китайцы их сотнями на силки ловят. Маринуют, коптят… Удивительно вкусный продукт получается. И тигров регулярно охотники отстреливали. Очень много в округе было этих хищников. Хоть и забор стоял высокий, однако, не они тут хозяева, а мы. Кстати, мясо тигриное очень неплохое на вкус. Жилистое немного. Но котлеты из него великолепные.

Змей, да, много, но «последний» понавёз южноафриканских мангустов и выпустил их на волю. Получилось очень полезное соседство. Мангусты понаделали нор и прекрасно зимовали. Кстати, и шубы, я знал, из их шкурок неплохие получатся, но до до промышленных количеств их поголовье ещё не расплодилось.

Поигрался с четырёхлетним сыном, забавно. Забыл уже какой он был. С ним же и поспал на тёплой веранде. Здесь начинался декабрь, вьюжило, было очень красиво, а во Владивостоке начинался сырой июнь.

— Что там у нас на стройках народного хозяйства? — спросила Лариса.

— Пуско-наладка линий крабовых палочек идёт в Находке, — «вспомнил» я.

— Да-а-а… Это ты здорово с фаршем сурими придумал. Очень вовремя.

— Ты же знаешь, что это не я придумал из него крабовые палочки делать.

— Не важно! Главное, у нас будут производить такую вкуснятину. Крабов на всех не хватает.

— Хм! Тебе ли быть в печали из-за отсутствия краба?

Лариса посмотрела на меня с удивлением, вскинув вверх тонкие брови.

— Я не о себе забочусь, а о наших гражданах. Мало ли что у нас есть. Мы же не о себе думаем, а о том, что будет на прилавках наших магазинов. В смысле — городских магазинов.

Я улыбнулся.

— Конечно-конечно, дорогая. Позволь мне на недельку на рыбалку съездить на Бикин? Мужики Лучегорские зовут.

— Да, и езжай, — пожала плечами жена. — Только рыбу свою домой сырой не привози. Копчёную — пожалуйста, а…

— А когда я её сырой привозил? — удивился я.

— Как когда? Прошлый раз. Решил проверить, как коптит наша коптильня.

— Так это проверить… Не стоит выделка свеч.

— На машине поедешь?

— Да. Прокачусь по нашим ухабистым дорогам. О! Надо, кстати, ходовую проверить и передние амортизаторы заменить… Хоть коня из стойла вывести. Загрустил мой конь в белом полюшке. Без меня ему тоскливо на волюшке. Так скачи родной, позови друзей, приведи жену, приведи детей… — пропел я.

— Ты это чтой-то? Не знаешь, что ли, как я не люблю эту песню[1]? — вдруг 'взъерипенилась жена. — На дорожку беду кличешь?

Жена погрозила мне кулаком. И в который уже раз посмотрела на мою забинтованную голову. Объяснил, что об открытую дверцу стенного кухонного шкафа задел. Жена просила пониже повесить, вот я и бьюсь об эти дверки постоянно головой. Об углы. А кость лобная хоть и твёрдая, а всё равно больно. Но жена знала, что раны у меня быстро заживают. У нас у всех быстро заживают.

— Когда собираешься поехать?

— В следующую пятницу. До аэропорта Дальнереченского, а там самолётом.

— Хорошо, когда есть хобби, — вздохнула Лариса.

— Рыбалка не моё хобби. Я в это время года люблю тайгой дышать. Сижу на бережку, дышу. Всё цветёт! Елки и кедры новые иголки выпустили… Такие запахи! С ними хорошо чай пить. Ни сахара не нужно, ни заварки. Иголок заваришь и всё…

— Да-а-а… Иголки кедровые мне понравились. Привези ещё.

— Если не забуду, Солнце моё.

— Я тебе за… Как ты меня назвал?

Я прикусил язык. Так Я называл свою жену, а не «последний».

— Солнце. А что, плохо? Ты же для меня — солнышко лесное, — сказал я словами любимой Ларисиной песни.

— Не плохо. Просто ты сказал так, словно всегда так меня называешь. Или кого-то, хм, другую.

— Окстись, Лорик.

— Во-во, Я у тебя всегда Лорик, а тут вдруг… Ну ка говори, стервец: бабу себе нашёл?

— Э-э-э, — завис я. — Побойся Бога, Солнце. Тьфу! Лорик!

— А! Вот опять! — возопила жена. — Плюёшься уже!

— Да, стояла ты, напротив солнца и мне показалась ты, как солнце. Понравилось слово. Ты же огонь по гороскопу! Значит солнце. А я — вода! Мне и одного солнца за гланды!

Я постепенно вскипал. Вода же. Жена заметила. И прищурила на меня левый глаз. Я нахмурился. Орать всё равно бесполезно. Только себе печень рвать. Здесь-то у меня энергетические центры вообще не регулированы.

— Как хочешь думай, — сказал я, вздохнув, — но ты у меня одна, словно в ночи луна… И ты это, свети-свети…

Ни на какую рыбалку я, естественно, не поехал. Что мне там делать на той рыбалке, когда Родина в опасности? А то, что это было именно так, я спинным мозгом и всей кожей, как рыба чувствовал. Колебания эфирные, да. Экстрасенс я, или одно из двух? Хм! Вот и проверим, какой я тут экстрасенс… Энергетические поля и жены, и сына, и других окружающих меня людей я видел так же, как и в своём мире, и в последнем. А тут ещё родная матрица этого тела совместилась с моей и я увидел не только энергетические поля, но и нейронные сети.

Дело в том, что хотя матрица и улетела, когда в лоб этому телу прилетела пуля, в его тонкой биоэнергетической оболочке осталась её копия. Вот мне она передалась. Моя матрица «автоматом» сканирует и считывает всю информацию по объекту. А если учесть, что память дублируется ещё и в нейросеть, то у меня получилось управлять ею сразу. Ну, как же, хм. Попробовать же надо было. Как раз на лбу поотмирало миллионов пять нейронов. Вот их я и попытался восстановить в ускоренном темпе и в ручном режиме, так сказать.

И так, на рыбалку я не ехал, а ехал не на рыбалку, но на Бикин. На Бикин, но не на рыбалку. И не ехал, а летел. Но не на самолёте, а на космическом челноке. На реке и вправду мне очень хорошо думалось и погружалось в… Не знаю куда. Особенно — на Бикине. Не знаю, может коренными народами эта река «намолена», но там я и в самом своём худшем уровне сознания достигал интересных результатов. И там, я точно знал, что-то такое, или кто-то такой обитает. Дух, не дух, тайги, или реки? Бог его знает, кто. Но что-то, или кого-то я даже «видел», своим внутренним взором. Ну, в смысле, не я, конечно, а кто-то из тех «я», которыми случилось быть «первому» я. Первому нашему «танатанафту»[10], хе-хе.

Я решил воспользоваться космическим челноком пришельцев, чтобы побыть одному и соединиться с природой и послушать её. Одно дело тупо медитировать, когда ничего не умеешь, а другое дело, как я сейчас… А трястись четыреста километров до аэродрома, когда их можно преодолеть с комфортом, без шума и пыли — глупо. Причём, связь с челноком тоже осуществлялась не только через плазмоидов, на которых я сейчас повлиять никак не мог, но и через одну из «моих» матриц, оставленную в искусственном интеллекте челнока. Я просто отдал ему команду и челнок уже висел над городом прямо над крышей моего дома-гаража на бухте Тихой. Мне оставалось только выйти на площадку и шагнуть в, хм, снова в «сиреневый туман»? Нет, в серый туман! В серый! Не стану врать! Я и жене не соврал, что лечу на Бикин. Только не самолётом и не с мужиками.

Мужики, которые меня звали на Бикин, улетели в самые верховья за рыбой и за дичью. Браконьерить собирались, ага. Мне же рыба и охота была не нужна, а нужна была тишина, покой и одиночество. Поэтому я выбрал среднее течение реки и один их тех рукавов, по которому никто не плавает на лодках.

Тут надо понимать, что река Бикин похожа на Амазонку. Она тое течёт по равнине и разделяется на множество рукавов и часто меняет судоходный фарватер. Она подмывает в «высокую воду» деревья, которые падают, плывут и скапливаются на крутых поворотах, забивая русло на огромную высоту. Метров на пять семь завалы-заломы бывают.

В небольших заломах делают пропилы для прохода узких деревянных лодок, называемых местными «баты», а большие забиваются камнями и землёй, и русло становится старицей. Вот на один такой рукав, с двух сторон закрытый заломами, я и высадился. До того, чтобы ему стать старицей, рукаву было ещё жить и жить, а потому вода через заломы протекала бодро и журчала отменно. Что мне было и надо.

Мне даже палатка пока была не нужна. Если только дождь пойдёт… Но главное было начать. И я начал сразу по прибытии. Тут было-то полчаса лёта. Пятьсот километров по прямой всего. Ха-ха! Самое смешное, что, похоже, э-э-э, не надо было уходить так далеко от людей и садиться медитировать у текущей реки, ожидая, когда она пронесёт мимо труп моего врага, потому что буквально через пять минут я увидел путь в обратный мир. В мир, где остался «последний». А это было уже кое, что.

Тот мир, в котором находился я сейчас, мне не нравился хотя в нём у меня имелся даже космический челнок, а ещё космическая энергетическая установка, которая без проводов передавала электричество на землю, а тут хоть в любую подстанцию ставь токоприёмник и распределяй электричество по имеющимся сетям. Были тут ещё и «ручные» плазмоиды, с помощью которых можно было тоже много чего всего, но кроме осуществления мобильной связи «последний» их никак не использовал.

А мой первый мир, в котором я родился, куда можно было хоть сейчас шагнуть, мне был по душе. Хоть и ждала меня там война с русской мафией. Э-э-э… В смысле, — с советской. Там же ещё и грузинские воры, и армянские, и просто чеченцы… Салат оливье, млять! Или винегрет с окрошкой⁈ Но про тех я хоть что-то знаю, а про этих масоно-иезуито-банкиров я не знал ничего. Как от них спрятаться? Не думаю, что они надолго поверят в история и моей преждевременной кончине. Я-то, Миша Шелест, живой, кхм, пока. Что же у них здесь в Союзе нерушимом своих «спяще-дремлющих» нет? Да, полно, думается. Те же воры в законе. Тот же Миша Япончик, которого штатовцы ещё в это время не прижали, но ведь запросто могут через здешнюю «элиту» попросить устранить.

Странно получилось с поиском обратного пути. Странно… Я расширил своё биополе с помощь нейросети чуть ли не за пределы возможного, увидев даже Москву и Красную площадь. Именно увидел, да. С высоты птичьего полета. В смутной ауре, да, но раньше, когда нас настраивал Игорь, у меня совсем не получалось перемещать своё эфирное тело так далеко. Ха! Да никуда у меня его не получалось перемещать! Ни-ку-да! А тут… Но это было не то, чем я интересовался сейчас.

— Подглядывать в чужие спальни потом будем, — буркнул я сам себе, и вдруг с помощью нейросети — она работала как-то самостоятельно, решая поставленные мной задачи, почувствовал, не только эфирное тело, которое было самое близкое к физическому, но и другое тонкое тело — астральное. И вот, почувствовав его, я вдруг «увидел» ту нить, исходящую из него, которая вела «вниз». А та, поднимающаяся «вверх» спиралью «нить», стала не нитью, а, кхм, тропинкой. Но мне по этой тропинке, почему-то совсем не хотелось идти. Я чувствовал себя как «Красная Шапочка», которая узнала, что в лесу водятся волки, которые могут её съесть. Ага. Неожиданно так узнала. Аж мороз по коже пробежал…

Однако тянуть за нижнюю нить я не стал, а открыл глаза и удовлетворённо, с хрустом в суставах и позвоночнике потянулся.

— Сделал дело — гуляй смело, — сказал я сам себе, вынимая из «челнока» своё рыбацкое имущество: кофр с удочками, прорезиненный комбинезон с сапогами и спасательным жилетом из специальной ткани, пропускающей воду в виде пота из него, но не впускающую в него. Много ещё чего было у «последнего» в этом мире удобного в эксплуатации.

— Явно из будущего вещи, — понял я. — Жирует плесень. Ну ничего, придёт время я тебя раскулачу.

Почему-то я оставался негативно настроенным к посетившему меня «последнему». Хотя именно благодаря ему я стал тем, кем стал. Не «ввались» он тогда в меня, и не начни распоряжаться моей жизнью так «беспардонно», я бы так и прозябал либо слесарем судоремонтником, либо мотористом. Хотя нет. Наверное, стал бы ментом и душил бы сейчас организованную преступность.

Первым делом я развёл костёр, благо, сучьев на плёсе было изрядно… Даже не сучьев а деревьев, с которых я эти сучья пообламывал. Сухие деревья, прошлогодние, или даже старее, сучья словно сублимированные, такие сухие и лёгкие. Вспыхнули, как порох. Вскоре большой костёр полыхал, охватывая котёл с водой, а я со спиннингом бродил по берегу и бросал, и бросал блёсенку. И к моему удивлению, рыба в этом забытом рыбаками рукаве имелась.

Уже через полчаса на берегу лежали три полуторакилограммовых ленка. И это, я вам скажу, приличный для этой рыбы «размерчик». С отключённым, хе-хе, биосканером, который «видел» в каком-то инфра-ульта-красно-синем диапазоне всё, что шевелилось подводой и не только. Хотя… Ну знаешь ты, что рыба тут есть, но попробуй, заставь её твою блесну или другую приманку есть! Перед «клювом» многих ленков я проводил разные блесны, пока не подобрал нужную. Ленок, это вам не дурной бикинский хариус, которому дай оранжевую нитку, намотанную на крючок, он и попадётся. Ленок — умная рыба.

Трёх штук мне хватило для того, чтобы сделать из них рыбу горячего копчения. У меня для этого имелся с собой специальный агрегат, собираемый из жестяных конусообразных колец, превращающихся в коптильню. Так что, через полчаса я уже со зверским аппетитом поглощал произведение собственной кулинарии с пренебрежением вспоминая утреннего омара. Солнце садилось, костёр становился всё краснее и краснее, а я всё сытее и сытее.

Попив вкусного горячего чая «с дымком», я растянулся на надувном матрасе и задремал. Шумела река. Квакали из заболоченной лесной низины лягушки, крякали дикие утки, а я спал. Ночь то в июне короткая. Смеркалось поздно. Вымотался я за длинный денёк: то сердце мне оперировали, то в голову стреляли… Вот и зачем мне такая «другая жизнь»? То ли дело у меня в последнем мире. Даже с мафией дружно живу.

Никто меня на этой косе ночью не съел только потому, что челнок накрыл меня своим защитным полем. А так, хе-хе, шарахались вокруг и тигр, и медведь. Видел я их своей матрицей, которая «стяла» в челноке за навигатора. Мы ж с ней как одно целое. Млять! И с другими как одно целое. Вот зачем нужна такая жизнь с такой степенью многозадачности и постоянным бдением? Хотя… Может быть «последий» как-то отключается от своих тысячи глаз?

Медведь чуял оставшуюся копчёную рыбу, которая издавала такой аромат, что я даже ночью, вставая «отлить», не удержался и заглотил пару кусков. На сон грядущий, так сказать. Он пытался к ней приблизится, но что-то его не подпускало и он ревел, ска, всю ночь прямо у меня под боком. Проснувшись, я стал швырять в него камни, чтобы он ушёл, чем взбесил ещё больше. Тигр, тот, ска, умный… Он, ткнувшись пару раз носом в вязкую «хрень», отступил и прилёг в травке, не особо прячась. Причём друг друга они словно и не замечали. Вот и я их игнорировал, занимаясь своими утренними делами, словно их и не было. Тигр впечатлился моей наглостью и нервно дёрнув несколько раз хвостом, ушёл с гордо поднятой головой. А мишка ещё какое-то время пытался сквозь невидимую преграду прорваться, то и дело нарушая тишину недовольным сопением и, тихими уже, взрыкиваниями.

Так, находясь в абсолютной «нирване», пьяный от воздуха и от обжираловки, светясь от фосфора и не только, я, перелетая с места на место, пробыл на речке ровно семь дней. Особо не «зверствуя, я наловил килограммов десять ленков, и примерно столько же хариусов. После того, как я раскрыл секрет этого самого, хм, Полишинеля, прятаться по тихим рукавам мне не было резона, тем более, что я рыбачил, а с уловом надо было что-то делать. Поэтому я пролетел туда-сюда над речкой и вычислил одно удэгейское зимовье из которого только-только, что 'отъехали» хозяева. Они уехали, а я заехал. Заехал, вывесил просушится уже просоленного хариуса. Вывесил, а сам пошёл рыбачить дальше. Хм! Ну, как, пошёл! Не пешком пошёл, а на резиновой лодке с мотором, за которой пришлось слетать во Владивосток в гараж. А! Полчаса туда, полчаса обратно…

Всего на Бикине я знал двенадцать заломов. «Здешний Я» в том году поднимался с друзьями на батах от самого Бикинского моста к устью речки Зевы. Вот поэтому я и знал где пропиленные заломы. Пропиленные они-то пропиленные, но они ведь образуются на крутых поворотах русла и поэтому в этот пропил, шириной чуть больше метра, надо суметь ещё попасть. И, если идя на моторе снизу против течения, можно скорость снизить до минимума и лавировать, то спускаясь вниз по реке, тормозить не получается. Удэгейцы, как-то умудряются попадать на скорости, но такой заход, это что-то похожее на катание на «американских горках». Дух захватывает так, что холодеет в паху.

Но я в пропилы не лез, а катался между ними. Река-то огромная. Пятьсот шестьдесят километров. Хватало мест, где можно было и поплавок макнуть, и с блесной поохотиться. Выше по течению река сжималась сопками и спрямлялась, а потому заломов становилось всё меньше и меньше. Так я и провёл с пользой для своих нервов время. Ещё и рыбы накоптил. И не только накоптил.

Хм! В челноке не портились продукты. Даже хлеб не сох и не плесневел. Вот и привёз я домой не солёную рыбу, как в прошлом году, а потрошённую, но свежую, чтобы жену жаренными хариусами и ленками порадовать. А что? Порадовал. Сказал, что прямо из нашего Владивостокского аэропорта летали поэтому и удалось рыбку свежей сохранить в специальных коробках со льдом.

— Точно, какую-то бабу нашёл, — саркастично встретила мои душевные порывы жена. — Давно так не старался.

— Давно мужики хотели домой привезти свежую рыбу, — возмущённым от обиды тоном сказал я. — Вот я и посоветовал термобоксы сделать из пенопласта и льдом засыпать. А ещё зимой отправили на Улунгу льдогенераторный шкаф. Авиаотряд у меня его выкупил. Их же там пожарная база. И лесной охраны, что пожары тушат. Охота, рыбалка — это их бизнес. Я им шкафы морозильные подарил, а они мне участок отдали в аренду. Сейчас там мужики местные домик рубят.

— Там ещё и местные есть? Улунга, — это же, ты говорил, глухая тайга.

— Глухая. Только самолётом можно долететь… — пропел я. — Там даже света нет. Кхм! Не было!

— А холодильники-морозильники?

— А моя волшебная солнечная батарея? Сейчас в этом посёлке есть и свет, и даже, прости Господи, телевизор со спутниковым ретранслятором!

— Они на тебя не молятся?

— Они на тебя молятся.

— Почему? — удивилась и заинтересовалась Лариса.

— Потому, что я сказал, что когда моя жена услышала, как они тут, бедненькие, страдают без, э-э-э, цивилизации, приказала мне это всё им подарить.

Жена фыркнула и ушла за железную дверь в иной мир, где Серёжа с няньками и их детьми лепили снежную бабу. И я пошёл туда же, волоча за собой огромный ящик с добычей. Сам я, что ли, буду её жарить? А прислуга китайская на что?

Тут в речках тоже было рыбы полно. Хариуса, правда не было, но тридцатисантиметровая пеструшка — так называемая молодь симы, водилась круглогодично, даже подо льдом, но я подлёдную рыбалку не люблю. Заходят в эти реки, как и в нашем обычном мире, и горбуша, и кета, и нерка. Видели бы мои друзья-рыбаки какие мне экземпляры попадаются!

— Хм! — подумал я. — Я уже что, так в здешнюю матрицу пророс, что про рыбалку размышляю, как про свою? Рвать когти и немедленно!

Поиграв немного с сыном в снежки и покатав на санках, я пошёл, принял душ и принялся отбирать матрицы. Отобрав, перво-наперво ту, самую первую матричную матрицу. Основу основ, так сказать. Из-за отдачи которой и заварилась у этого «меня» карусель. Для этого не нужно было ходить «в люди» и побираться. Все матрицы были со мной на контакте и при первой же команде возвращались в моё здешнее тело. Возвращались и растворялись уже в моей матрице. А я, приобретя первродную матрицу, вдруг понял, что могу хоть сейчас вернуться не в предыдущий мир, а в свой последний. Да и в любой другой, открытый и созданный Флибером я мог по желанию шагнуть хоть сейчас.

— Да-а-а… И стоило было огород городить? Ха-ха-ха! — я откровенно веселился над собой. — Притянул бы первую матрицу и… Ну, хоть на рыбалку в кои веки сподобился! Я-то, хм, настоящий, по рыбалкам не ездец, и не ходок. Хм! И на челноке покатался. Мне понравилось. Космическом, млять! Бр-р-р… Всё-всё-всё… Пишите письма мелким почерком. Адью-адью…

Я принципиально не стал дёргать за нить, кхм, торчащую у меня снизу, а сразу шагнул в предыдущий мир, и провалился в тело, лежащее на больничной койке.

Хм! В этом мире прошло столько же времени, сколько в том, где находился я. Хотя… Стоит ли удивляться, ведь в нем находился я из другого мира — «последний». Нормально он так вместо меня поработал. Даже послание для меня оставил. Прописанное в тонком теле:

— Не знаю, как это у тебя получается, но предлагаю встретиться и обсудить ситуацию.

— Хм! — подумал я. — Вот он удивится, когда узнает, что у него не только большинства матриц нет, но и одного челнока который тоже, кстати, мог быть ретранслятором но мне он как энергостанция был не нужен. Очень мне понравилось на нём рыбачить. А космическая энергия к нам и так попадает. Она во все параллельные миры этого сектора попадает. Предок немного перебдел и, предполагая полёт к звёздам, не захотел оставлять Землю без энергии, вот и заказал энергостанцию. Я никуда улетать не собирался, да и запитывать полпланеты тоже, поэтому взял «лишь» челнок и токоприёмники, что в нём оставались. Около десяти штук. Не пересчитывал. Те, что хранились в том мире на складе, не взял. Не грабитель же я, в самом деле…

Моё родное тело лежало в реанимации, присоединённое ко всему к чему возможно. Причём, датчики, облепившие моё тело, и приборы, считывающие их показания, были явно лишними. И помещение… Хм!

— На простую реанимацию не похоже, — подумалось мне. — Интересно, отметили приборы наш, кхм, обмен матрицами. Хм! Самому даже интересно. Млять, что это?

Я почувствовал у себя в, кхм, внизу, кхм, катетер.

— О, как! Я что лежу тут, как овощ? А сменщик мой, что тут делал? М-м-м… И был ли он тут, вместо меня?

Я подумал-подумал, прочитал память тела, и понял, что нихрена не было его тут. Вернее, он сюда заскочил, и его сразу выкинуло отсюда. Только куда? Наверное в его мир. Куда же ещё. Из той точки входа и выкинуло. А тут часть моей матрицы не смогла полноценно управлять телом и оно потому как овощ и лежит. А ведь на операционном столе оно показало себя, как автономный разум, управляющий своимтелом даже в бессознательном состоянии. А потом, раз, и отключившийся. Загадка? Загадка! Вот её и пытаются разгадать. Благо, ситуация позволяет. Тело-то в бессознательном состоянии. Куда хочешь катетеры вставляй. Хм! И не только катетеры…

— Фу-у-у! Шелест!

— А что, Шелест? Промыли, наверное, и сверху, и снизу. На искусственном питании ведь. Вон! Бутылка слева, бутылка справа. Капают, млять, какую-то смесь питательную.

Я скосил глаза на ноги.

— Ага! В ноге бутылка и в другой ноге… Ну правильно! Но тогда лучше катетер в самый мочевой пузырь ввести. В данном случае показана не катетеризация, а цистосома, то есть вывод мочи через искусственно созданное отверстие между мочевым пузырём и поверхностью кожи в мочеприёмник. Хм! Знаю, да. Много, млять, чего знаю. За тысячу жизней-то память какая, и с таким количеством матриц даже и умею. Н-д-а-а-а… Токарь-многостаночник, ска.

Что-то с кучей матриц во мне, мне было как-то не уютно. Это в «последнего» вселился «первый» ещё в детстве, когда личность ещё не сформировалась, а я-то уже о-го-го какая, кхм, личность…

Я повернул голову налево и увидел большое горизонтальное зеркало, похожее на окно.

— Хм! Вот оно, что! — подумал я. — Наблюдатели. Ну-ну… Даже интересно. Наблюдают они! Это кто так распорядился? Не Григорьев, ли? Хотя, вряд ли. Это точно не Владивосток. Хм! Оборудование импортное… Иностранная служба меня похитила? Хм! Не успели бы они меня к себе доставить за семь суток. Кто бы им позволил? Значит свои. Дроздов, скорее всего.

Здесь Юрий Иванович про моё попаданство не знает. Он просто был моим руководителем по линии внешней разведки и до сих пор курирует меня. Даже после того, как ушёл из «комитета». Он и тогда, когда нас пытались отравить в Трускавце, нас с Ларисой к московскую клинику перевёз, а потом в санаторий ЦК ВЛКСМ, где у меня завязались деловые отношения с первым секретарём комсомола Мироненко. Потом молодёжный центр, где мне удалось саккумулировать имущество (а главное — суда) двух предприятий: Владивостокской базы тралового и рефрижераторного флота и Востокрыбхолодфлота. Всего более трёхсот рыбодобывающих, транспортных и вспомогательных судов. Я тут круче Ласкаридиса. Хм! Десяти Ласкаридисов.

— Но какой смысл меня убивать? Завещание? Оно у Дроздова. Ему я полностью доверяю. Не нужен мне лично такой флот, мне и одного судоремонтного завода по самые гланды. Да и вообще… Я бы всю жизнь с детишками каратэ занимался. В школе, кстати, мне нравилось. Да-а-а… Как там моя школа. Готов тот «я» посвятить всю жизнь чужим детям? Может, кхм, возьмёт и уволится из школы, нахрен! Туда! Туда стремиться надо. Но там чужое «я». Хм! Взять и перенести его матрицу сюда! Волевым решением, так сказать! Хм!

— А кто ты такой, чтобы проявлять своеволие.

— Он бы без меня не выжил! Умер он! Это уже моя жизнь! Пусть радуется тому, что дадут! Меня, между прочим, тоже никто не спрашивал, хочу я, или не хочу, чтобы моё тело занял какой-то «Последний». Он вон сколько времени моим телом управлял! Стоп!

Я вдруг понял, что с кем-то спорю, но точно не с собой. Подозрительно странно знакомые интонации…

— Флибер, ты, что ли?

— Хм! А кто ещё может потревожить такого важного «попаданца», как Миша Шелест. Этого, такого важного, Мишу Шелеста.

— Ой! Только не надо! — проговорил я и скривился. — Явился не запылился.

— Где был-то? — спросил я с ехидцей?

— И тебе здравствовать. Там, где и ты.

— Почему не откликался? Я звал тебя, хм, Саид. Переживал даже.

— Занят был. Восстанавливал торсионные связи между мирами. Чуть не разлетелись.

— Что значит «чуть»?

— То и значит, что сказал. «Того тебя» выкинуло из того мира, а первичная матрица, к которой миры, э-э-э, «привязаны» осталась без управления. Не считать же китайца управляющим. Хм! Хотя, мог бы и он им стать, если бы догадался. Вот была бы вам «хохма». Говорил же, чтобы не передавал никому первую оболочку. Иван Царевичем, ты его назвал? Очень похоже!

— А ты его почему не удержал?

— Это же быстро делается. Ты же сам их собирал, матрицы эти. Она отправил и уже всё. Связь я с ним потерял. Э-э-э… Формальную связь. Потом его вообще выкинуло из того мира. Я пытался до него добраться и меня выкинуло. Эти миры какие-то другие. Не в той реальности.

— Так куда его тогда выкинуло из моего тела? Из этого тела? Он же должен был назад вернуться в тот мир.

— Он и вернулся в тот мир. Но ты его обратно в этот мир перебросил своим приходом.

— Сложно как тут у вас, — посетовал я мысленно.

— У нас, «третий», у нас.

— Третий? — переспросил я. — Не нравится мне это имя. Третий — всегда лишний.

— Вот то-то и оно… Ты вот сейчас матрицу забрал из того мира и там всё сейчас может пойти на раскоряку. И меня там нет. Не сможет «второй» управлять всеми параллельными мирами. Прервутся связи.

— Всеми не сможет, а какими сможет?

— Теми двумя, которые его.

— Ну и хватит ему. Заводы на Тайване он построил, денег до… Много денег! Короче! Все основные проекты проплачены. Хрен ему, короче!

— Ты на него обиделся, что он с тобой по-хамски обошёлся, да, вселившись?

— Обиделся? Не то слово! — возмутился я и повторил. — Обиделся! Да, я его порвал бы как пачку маргарина, если бы встретились. Да, видимо, не судьба. Ввалился в меня в грязных ботинках. Всю душу истоптал. Сколько лет я наблюдал, как он распоряжается. Может я не хотел всего этого. Меня расстреляли из автомата, понимаешь⁈

— Понимаю, — грустно вздохнул Флибер'. — Первый был деликатнее. Но ведь и ты… Тоже не особо собираешься деликатничать с тем, другим.

Я понял, что он меня поймал в логическую ловушку. Сказать мне было не чего и я молчал.

Однако пришли два медработника и не глядя на меня, словно видели уже сотню раз, как я шевелю глазами и головой. Хм! Руки и ноги мои, как оказалось, были пристёгнуты ремнями. Только сейчас заметил. Ну да, ну да… Исследуют меня, значит.

— К-х! — проверил я свой голос, кашлянув. — А я так долго ещё лежать буду?

Обе оглянулись на меня.

— Сколько нужно, столько и будете. Вам нельзя шевелиться. У вас была операция на сердце.

— И что в этом такого неординарного? Буянить я не собираюсь.

— Ага! — со странным значением в тоне голоса произнесла вторая. — Проходили! Знаем! А а кто порывался встать и уйти? Подумаешь, что вы — экстрасенс! Здесь вы простой больной.

— Хм! Да, не простой, видимо, раз я весь датчиками обклеен. Где я нахожусь?

— Одно другому не мешает.

И тут я вдруг понял, что транспортировать человека, перенёсшего такую операцию, опасно. А меня явно транспортировали куда-то в Москву. Значит желание поисследовать мой организм было выше опасности? Хм!

— Есть хочу, — буркнул я.

— Вам пока нельзя, — буркнула первая посетительница.

— Что-то вы, какие-то неприветливые. Не позовёте главного врача или начальника отделения?

Первая посмотрела на меня с интересом.

— Не позовём, — отрезала она. — Всё равно он ничего не изменит в вашем положении. Вам нужно лежать ровно, чтобы не повредить грудную рану.

— Так, загипсуйте меня и освободите конечности, — стал «закипать» я.

— Там датчики. Надо закончить биоэнергетическое сканирование. Если бы вы не прерывали его пять раз, уже бы давно всё кончилось.

Да-а-а… В моей памяти имелись «кадры», как «я» тут вёл себя. «Недоматрица» не справлялась с поставленными ей задачами. Но так, их сейчас у меня «легион». Оставить одну в этом теле и погулять в другом. Хотя бы в теле этой красавицы. Определиться с местом попадания… С целями и задачами. А то ведь меня сюда везли в закрытом боксе. Словно в барокамере. Хм. Странно, что Григорьев это допустил. Не смог противостоять своим, кхэ-кхэ, коллегам по мечу и щиту? Кхм! Вернее, по «плащу и кинжалу». Хотя на эмблеме у гэбэшников щит и меч, да.

— Попить хоть можно?

— Попить можно, только немного.

Вторая девушка взяла ёмкость с длинным изогнутым носиком и поднесла его край к моим губам. Я втянул жидкость и застонал от блаженства. Вода смочила язык, нёбо и глотку, попала в желудок.

— Три глотка и всё, — сказала первая.

— О-о-о! — застонал я от блаженства. — Волшебная жидкость.

Девушки что-то проверяли в выходящих из приборов лентах, сверяя их с какими-то книжками, типа брошюр или тетрадей. На некоторых удалось узреть гриф «ДСП».

— Биоэнергетическое сканирование, млять! — подумал я. — Устроить бы вам тут «армагедон» и сжечь нахрен все ваши приборы. Но… Не время! Не время! Приборы-то, скорее всего, наши. Хоть и надписи на них немецкие. Государственное — хотел сказать «народное», но передумал — имущество выводить из строя — государственное преступление. Низя-низя-я-я…

— Что тут у них, Флибер? Плазмоиды здесь есть?

— Плазмоиды везде есть, — буркнул Флибер. — Они существа без определённого места жительства. В смысле, без привязки к материальному миру.

— Ну, так и что я ещё ничего не вижу? — возмутился я.

— Сейчас увидишь. Привязать тебя нужно к ним. Переподключить первую матрицу. Перепрошить твой коммуникатор. Готово.

Я увидел себя, как бы, со стороны. Со всех сторон сразу. Удивительное возникало ощущение, когда, концентрируясь на одном ракурсе, в «тень» отступали другие.

Это не была Москва и не Россия, понял я, когда «вознёсся» взором на достаточную «высоту», чтобы определить континент.

— Всё-таки США, — вздохнул мысленно я. — Ну, тем хуже для них.

Место, где располагался этот исследовательский центр находился на севере восточной части Северной Америки. В штате Огайо. Я знал эти штаты: Иллинойс, Индиана, так как они были самыми близкими к большим озерам штатами. В одной из жизней я провёл много времени на озере Эри, проживая в Кливленде, который считался одним из ведущих центров здравоохранения, а также научных исследований в области медицины и биотехнологий в США. В нём была Кливлендская клиника (медицинский научно-исследовательский центр и клиническая больница). Но меня в нём не было.

Я находился чуть юго-западнее Кливленда. Подписей, хе-хе, на моём «атласе» не было и я не знал названия своего точного местоположения. Но я знал главное, что это территория потенциального противника, и сие знание несколько «развязывало» мне, хе-хе, пока ещё связанные руки. Однако меня смущало, что медицинские работники разговаривали по-русски. И ещё, что меня смутило, это, как мне добираться домой, если я, чего доброго, сбегу.

— Ха! Челнок! — вспомнил я. — Ха-ха! Это я здорово придумал взять его с собой! Теперь он будет прыгать вслед за мной по любым мирам, куда я совсем не имею желания скакать.

— Ах, делайте со мной, что хотите, — проговорил я таким тоном, что медики настороженно переглянулись.

— Вы что-то опять задумали? — спросила одна. — Смотрите, мы снова введём вам снотворное!

— Да, и вводите, — обречённо вздохнул я. — Невозможно чувствовать себя прикованным.

— А как другие лежат, полностью загипсованные. Вы хоть ворочаться можете. Шея у вас и позвоночник сильные. На борцовский мостик становились. Вот вас и привязали ремнями.

— О, как! У меня ещё и грудь прикована к лежанке! — подумал я.

— Вы-то как тут оказались, красавицы? — с сочувствием спросил я.

— То есть, как? — удивились «красавицы». — Где это «тут»?

— Как где? В иноземном госпитале!

— Почему в «иноземном»? — снова «удивилась» первая «красавица». — Откуда вы взяли, что в иноземном?

— Ну, как, откуда? Оборудование германское, обстановка не наша. Даже халатики у вас, хе-хе, импортные. Таких в России не сыщешь.

— А-а-а… Иностранном? — выдохнула облегчённо первая «красавица». — А мы уж подумали…

— Что подумали? — удивился я. — Что иноземный — это инопланетный? А что, есть и такой вариант? Это инопланетная лаборатория, где меня изучают пришельцы?

Я с деланным ужасом на лице захлопал веками.

— О, ужас-ужас…

Девушки посмотрели на меня, скептически оценивая моё актёрское мастерство.

— Не надо паясничать. Вполне себе могли бы попасть и в инопланетную лабораторию.

Я воззрился на них тоже скептически.

— Ага. В ангаре восемнадцать.

Первая нахмурилась и спросила:

— Смотрели фильм?

— А кто его не смотрел? Он же старый, как дерьмо мамонта!

— Как что? — не поняла «первая», а «вторая» прыснула в кулак.

— Щит-щит, красавица, — сказал я по-английски. — Не знаешь, как по-русски произносится слово «дерьмо»?

— Нет. Я не знаю, что такое мамонт. Кто это вообще такой?

— Ну, вот и приплыли, — выдохнул я и повернувшись к зеркалу, произнёс. — Выходите уже господа полковники. Поговорим серьёзно. Иначе я разнесу вашу халабуду вдребезги пополам. Дверь открылась и вошёл человек лет пятидесяти одетым в серы костюм без халата.

— Что это вы такой нестерильный? — по-английски спросил я, поглядывая на него с некоторой опаской.

— А зачем? — спросил он радостным голосом и тоже по-английски. — У вас ведь всё уже зарубцевалось. Причём, и рентген показывает положительные результаты на сердце. Вот мы и исследуем вас в нашем центре регенерации в Дейтоне.

— Не слышал про такой центр в это время, — удивился я мысленно. — Когда «первый» жил в Кливленде такой «центр» был, да, но это ведь в две тысячи тридцатом году было, а сейчас девяносто третий. Значит — секретная лаборатория.

— И кто это вам позволил вывезти меня и проводить исследования? Родственники давали разрешение?

— А как же. Жена, мать, отец — все подписали.

— Развяжите меня! — приказал я. — И поговорим. Ничего не дадут вам ваши обследования.

Потом посмотрел на профессора и добавил:

— Ничего, что вас бы продвинуло в технологиях регенерации.

— Ну-у-у… Мы не только ею интересуемся.

Я вздохнул и оглядел помещение.

— Это дорогое оборудование? — спросил я.

— Дорогое, — кивнул головой профессор.

— Вы сильно станете горевать если оно сгорит?

Профессор посмотрел на меня, поиграл туда-сюда губами.

— Очень сильно. Это, видите ли, частная лаборатория.

— Тогда мне вас повторно просить или продемонстрировать свою силу? Поверьте, моя демонстрация ничего не даст вам, кроме убытков. Может быть и вам не удастся выбраться из того хаоса, что начнётся через минуту.

— А вы?

— И я сгорю. Но я сразу воскресну, а вы нет. Хотите испытать судьбу.

Я, действительно, был готов пожертвовать этим телом.

— Дурак что ли? — спросил меня Флибер. — Богом себя возомнил? Иисусом Христом? Вызови ботов и они разнесут тут всё, как ты сказал. Вооружённых ботов. В параллельном мире я их вооружу и они тут будут уже через секунду. И челнок уже висит над крышей этого здания. Они захватят здание выведут тебя наружу за десять минут. Здесь и военных-то нет. Так, пара охранников.

— Э-э-э, всё-таки, — профессор мельком посмотрел на потолочную систему пожаротушения, — я хотел бы посмотреть на ваши возможности.

— Мне очень жаль, профессор, но я не хочу оставлять вас в живых. Вы поступаете не гуманно, а значит получите той же монетой.

После моих слов прошло три секунды и в лаборатории из воздуха материализовались четверо экипированных, закамуфлированных и вооружённых короткоствольным автоматическим оружием бойцов. Они спокойно уложили профессора и «красавиц» лицом в пол и ввели им с помощью автоматического инъектора какие-то препараты.

— Полагаю, им лучше спать, когда здесь всё взорвётся, — подумал я, поднимаясь с ложа и растирая ноги и руки.

Мы вышли. Ботов было много. Они поднимались с нижнего этажа и стояли на лестницах, ведущих наверх.

Взорвать это здание, полное людей? Да легко! Жалко их? Нисколько! Это не наши люди. За своих я глотку перегрызу! Хм! А я сам не «свои»? Вот-вот! Защити себя сам, как говорится. Здание имело пять этажей. С крыши я шагнул в серый туман, высветивший для меня вход. Боты остались, но я знал, что они скоро исчезнут. Спроецировав себе иллюминатор снизу, я отдал мысленный приказ. Внизу вспыхнуло совсем не ярко и здание осыпалось вовнутрь себя. Звуков слышно не было.

— Да-а-а… С тобой значительно проще решать насущные проблемы.

— Да-а-а… Второй забыл об этом и наделал себе проблем. Да и не только себе. Те миры постепенно совсем закроются от него.

— Да, всё равно, — скривившись, ответил я, думая совершенно о другом. — Это не тот ли центр регенерации, что приютил германских исследователей оккультизма «Аненербе»?

Флибера об этом спрашивать было бесполезно, да память «предков» тоже ничего не дала. Даже в позднее время, когда этот центр существовал, открытые источники информацией о нём не обладали, и, видимо не горели желанием обладать. Ни одной фамилии или имени исследователей в средствах массовой информации. Хм! Интересненько…

Понятно, что никто из моих родственников никаких разрешений для моей транспортировки в Соединённые Штаты аж-таки Америки не давал. Жена была сильно удивлена и ещё сильнее обрадована, когда я появился в нашей четырёхкомнатной квартире. Через дверь появился, а не из воздуха, да. Не позвонив, а открыв дверь своим ключом. У нас так было заведено. Они могли спать с сыном, или она могла спать, а сын мотаться на улице.

Здесь на Второй Речке в эти годы «держал мазу» воровской авторитет Юра Трифонов. Из бывших сидельцев, ставленник московских воров и противник Комсомольского Джема. С ним у меня отношения не задались, так как бизнеса у меня в этом районе не было, зато были отношения с неким Олегом Ерилиным по кличке «Солнышко», спортсменом-каратистом, «державшим» этот район, бывшим учеником Сергея Степанского, у которого в этом мире тренировался и я. Поэтому мой Серёжка был в относительной безопасности. Солнышко на районе, хе-хе, «котировался», хоть и не бандитствовал. Да и охрана у нас на районе была такая, что чужие там силы не имели, а свои сильно хулиганить опасались. У нас была наша Организованная «непреступная» группировка.

День был во Владивостоке, когда я прибыл. Сутки я потратил на урегулирование вопроса, кто будет хозяйничать в моём «крайнем» мире? Оказалось, что «тот» я, что остался вместо меня, очень даже неплохо справляется с намеченными мной задачами и не против их продолжать. Копия моей матрицы позволяла ему и заниматься лечением, и управлять своим тонким телом и телами окружающих граждан, если понадобится. Фактически он стал моей копией, так как его матрица истончилась донельзя, а потому впитала мою сущность. Ту мою сущность, что была у меня до ухода на поиски Флибера. Сейчас она стала совсем иной.

Ко мне пришли не просто знания, а понимание сущности бытия. Поэтому я так легко расправился с лабораторией, ставящей опыты над людьми. Я помнил, что и германцы в сороковых годах, и американцы в позднее время не стеснялись «работать» с человеческим материалом, используя или военнопленных, или преступников, заключённых в тюрьмы. Не было в них гуманизма. Поэтому, мне не кого было там жалеть.

Григорьев не мог мне ответить, как так получилось, что я попал к американцам в исследовательскую лабораторию.

— Ты был в тяжёлом состоянии, решили перевезти тебя в Москву. Врачи сделали запрос в минздрав. Оттуда пришёл ответ. Мы заказали спецборт со спецоборудованием. И отправили тебя в сопровождении четырёх бойцов. Бойцы отбили кодом, что прибыли на место, всё благополучно. А ты как тут очутился?

— Не важно, Константин Александрович. Стрые связи помогли.

— Да-а-а… Вот это, как сейчас говорят, косяк, так косяк. Вина моя безусловная. Не просчитал возможность подставы бригады Баула более серьёзными игроками. Надо же, как нападение подгадали под встречу с губернатором. Может быть и там сидит кукловод.

Я смотрел на старого чекиста, который добрался до верха карьеры, став начальником хоть и краевого, но управления и который уже разучился работать ногами и руками.

— На пенсию мне пора, — сказал Григорьев печально.

— Хорошо хоть не упирается, — подумал я, но сказал. — Не на пенсию вам пора, а поставить вместо себя на безопасность молодых и дерзких. А самому заниматься общим контролем. На пенсию и не рассчитывайте. По крайней мере не мне капитану отправлять вас на пенсию. Есть для этого свои генералы. А нам нужно, чтобы морские комбайны выходили в море и привозили на стол народный рыбу. Скоро все компании-рыбодобытчики распадутся. Только мы и камчадалы останемся. И транспорный флот бы распродали. Но кто эту операцию провернул надо, Константин Александрович, разузнать.

— Москвичи продали, — Григорьев скривился.

— Москвичи-то ладно, но здесь? Кто в нас стрелял установили?

— Исполнители установлены. Это — бывшие спецназовцы ГРУ из морских пловцов, но не наших ТОФовских, а Черноморских.

— Хм! Тогда, вот что, Константин Александрович, проверьте на причастность братьев Ларионовых. Там у них полковник Полубояринов начальником службы безопасности. Они военных спецназеров привечают. Хм! Говорил я вам, чтобы создали структуру из увольняемых гэрэушников… И не получил понимания.

— Всех не трудоустроишь, — буркнул Григорьев. — Тут своих бы всех распихать…

— Отправить куда-нибудь в Анголу! — пожал плечами я. — Долго там создать ЧВК?

— Что, простите?

— Частную военную компанию. В Африке любой диктатор согласится принять «советников».

— Наёмничество запрещено.

— Кто говорит о наёмничестве? Даже нашему охранному кооперативу не возбраняется заключить договор с любым иностранным юридическим или физическим лицом. Вон, в Афганистане наши сталкиваются с таким ЧВК, защищающими какой-нибудь отдельный, кхм, хутор, или даже семью. Подумайте об этом.

— Я подумаю, Михаил Васильевич.

— И ещё подумайте, как тех спецназеров, что уже работают на братьев Ларионоых, прибрать к рукам. Может быть вместе с Полубояриновым.

— Кхм! Вы не понимаете. ГРУ и КГБ — это как кошка с собакой. У них соперничество заложено на генном уровне. Это, как гадюку с ежом свести.

— У нормального хозяина кошка с собакой ладят и выполняют свои функции: одна мышей ловит, другая дом стережёт.

— Хм! Ловко вы распределили функции, — сказал Григорьев и уважительно посмотрел на меня. — Я сделаю всё, что смогу. Если они не погрязли в криминале…

— У них сейчас серьёзный, внутренний конфликт. А сами братья очень подозрительны до паранойи и по моим сведениям, имеют поддержку Московского олигархата и, одновременно, воровских авторитетов.

— Кхм! Они же бывшие комсомольские работники!

Я вздохнул.

— Не мне вам раскрывать глаза, Константин Александрович. Ларионовы уголовные преступники. За ними уже около десятка убийств. Причём, как чужих, так и своих.

— Я понял. Посмотрим, что можно будет сделать.

Я снова вздохнул и подумал, что Григорьева нужно менять. Мавр сделал своё дело. Мавр должен уйти. На заслуженную и достойную пенсию. Кого поставить? Вот вопрос. Они же буквально все, кхм, безопасники, в конце концов, совершают попытки переворота, что в государстве, что в корпорации. Так всегда было и так всегда будет. Не даром Сталин их тасовал. Но под конец жизни не успел-таки Берию снять. Видимо устал. Поэтому я и привлёк к управлению самих безопаснков. И фактически передал им свой бизнес. С Дроздовым мы решили ещё до создания молодёжного центра, что всё имущество, нажитое непосильным трудом, отойдёт «системе».

Он тогда ещё не понимал, что я имею ввиду, так как я в этом мире не пророчествовал о развале СССР, а просто создавал параллельную государственной финансовую копилку для комитета. Я объяснил Дроздову к чему приведёт приватизация и акционирование и мой прогноз поразил его до глубины души. С одной стороны поразил, а с другой воодушевил. Он тогда ещё не верил в распад СССР. Хотя, я и об этом говорил. Не пророчествовал, но рассуждал, да.

Про Ларионовых я знал из чужой-своей памяти и из источников, приближённых к ним непосредственно, а именно — средств прослушивания. Плазмоиды были отличным инструментом сбора информации, особенно в, хм, руках Флибера. Ещё на рыбалке я, размышляя о том, кто бы мог организовать моё убийство, «отмёл» Баула и губернатора. Это не их методы. За мной явно стояли силовики, хоть и бывшие. Но «бывших комитетчиков», как говорится не бывает. Не могли бы они покуситься на «святая святых».

А вот братья Ларионовы — могли. Они вообще были какие-то безбашенные. Правда в этом мире я им совсем не дал шансов, на что-то «наложить лапу». Но парни были дерзкими и считали ВРХФ своей вотчиной. А поэтому побороться за имущество могли бы. Тем более, что бандитские наклонности у них имелись, а капитан первого ранга Полубояринов (один из бывших руководителей Разведывательного управления Тихоокеанского флота), которого они привлекли в «систему» в девяносто втором году, убедил их создать охранное предприятие по нашему типу, только из спецназеров ГРУ, а это, как правильно говорил Григорьев, две большие разницы. Если КГБ — корпоративная система единоначалия, то ГРУ — сплошной волюнтаризм, так как спецназеров, в первую очередь, учили выживать самостоятельно, любыми путями и способами выживать, зачищая свой путь антигуманными методами.

Вот и Ларионовы то ли тоже стали такими, рыба, как известно, не может не просолиься, если находится в растворе соли, то ли были такими, кхм, «романтиками». Младший из братьев Сергей (пятьдесят девятого года рождения) при управлении «Востокрыбхолодфлот» создал спортивно-технический клуб, а потом на базе спортклуба — охранный кооператив «Румас».

Несколько позже он же организовал фирму по торговле недвижимостью «Клобук». Это предприятие действовало по весьма распространенной в последствии схеме — выбирались одинокие пенсионеры, в обмен на завещание жилплощади с ними заключался договор на пожизненное содержание, а затем старики бесследно исчезали. Таким образом братья завладели семью квартирами, а затем продали их.

Если бы всё пошло не по моему сценарию, то в девяносто втором году Ларионовы бы припугнули взрывом гранаты президента Приморрыбпрома Андрея Захаренко, и захватили бы Востокрыбхолодфлот, проведя акционирование узким кругом заинтересованных лиц, ограниченных действиями «карманного» ЧОПа.

Андрея Захаренко, друга Бауло, потом всё равно убили бы, как и его самого. А банду Ларионовых разгромили бы правоохранители. А теперь точка преломления это я и они, скорее всего, могли подружиться против меня. Но я им не предоставлю этой радости. Вор должен сидеть в тюрьме, а убийца, не считающийся с чужими жизнями, должен быть лишён возможности убивать.

Офис охранного кооператива братьев Ларионовых базировался на первом этаже здания номер двадцать восемь по улице Тополевой. Там же располагалось совместное советско-японское предприятие «Киоейавто» импортирующее в Россию японские подержанные автомобили и автозапчасти и магазин автозапчастей, «Сансио Азидосия», «Сокол Корпорейшин». Эти фирмы, я знал, имели даже Токийский офис, так как учреждены были в том числе и управлением «Востокрыбхолодфлот». Солидной организацией между прочим, имевшей более ста пятидесяти судов, да-а-а, если бы не я, хе-хе…

Но, суть не в этом. Суть в том, что, собрав достаточно информации о преступной деятельности организации я, решился на «акцию». И дело было даже не в покушении на меня и отмщении за него. Не было во мне на них злости. Раньше я может быть и завёлся бы, но сейчас, почему-то, мне не хотелось мстить. Что-то со мной произошло после «вбирания» в себя матриц «предка». Многие знания — многие печали.

Можно было, конечно, сдать банду милиции, тем более, что я знал, в какой арендованной квартире находится хранилище оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ и шпионской техники. Но следствие — дело запутанное и не гарантирующее нужный результат. А так… Пришли, зачистили по списку, и готово. Полубояринова и Гольдберга я сначала не думал ликвидировать.

Потом, в ходе дальнейших «проверочных мероприятий», оказалось, что именно бывший глава разведки ТОФа имел выходы на самый «верх» и имел прямое отношение к попытке моего физического устранения. Причём, без согласования с Ларионовыми. Поолубояринов вёл свою игру. Хм! А я его в замы Григорьеву рекомендовал, да-а-а… Не надо, кхм, торопиться. Тем более, что есть надёжные средства проверки. А я поспешил.

Гольдберг же полностью перешёл на сторону «тёмных сил» и выполнял все «грязные» поручения Ларионовых. На его руках уже была «кровь» пятерых стариков. Так что, сомнений у меня ни в отношении одного, ни в отношении другого не имелось.

Полностью созрев, с целью предотвратить несколько запланированных новых убийств, я отправился по этому адресу лично. Флибер заверил меня, что: во-первых, сможет в нужный момент замедлить время, а во-вторых, отмотать его назад, если что-то пойдёт не так. Зачем пошёл сам? Не расстреливать их, нет. Просто поговорить по душам. Уговорить бандитов жить мирно и может быть даже, хе-хе, дружно.

Офис имел несколько помещений, а здание два этажа. На втором этаже находилась служба снабжения ВРХФ. Так что, со стрельбой стоило быть аккуратнее. А то с «сорок седьмого калаша» можно было и старые потолочные перекрытия прострелить.

В офисе как раз совещалась верхушка. Понедельник, однако. Всё по установленным ранее традициям.

— Вы к кому? — спросил меня на входе коренастый «спецназер» не особо высокого роста, стоящий за стойкой, сверху закрытой решёткой. Дальше мне проход преркрывала стальная дверь.

— К руководству на совещание.

— Нас не предупреждали. Представьтесь и предъявите документы. Мы сообщим о вас.

— Шелест Михаил Васильевич. Компания ВБТРФ.

У дежурного дрогнула правая бровь. В руки я паспорт ему не дал, а показал сначала вторую страницу с фамилией, именем и отчеством, а потом четвёртую с фотографией. Охранник даже соизволил слегка улыбнуться, но, посмотрев на меня оценивающе, его улыбка превратилась в кривую скептическую гримасу. По его лицу мне стало понятно, что он может отобрать у меня паспорт в пять секунд. Тем более, что дверь за моей спиной щёлкнула дистанционно закрывающимся замком. Мне не хотелось его разубеждать. Скорее всего, так бы оно и было, если бы не кабы… Мы встретился с ним взглядами и я вздохнул.

Нажав кнопку, охранник вызвал помощника.

— К руководству, — сказал дежурный.

Он передал помощнику какую-то записку. Тот ушёл, простучав берцами по деревянному полу коридора. Где-то клацнул ещё одни замок двери.

— По серьёзному у них тут всё, — отметил я мысленно. — И если бы не Флибер, штурмовали бы мои боты первый этаж долго. И то не факт, что успешно, ведь не спецназеры же они, а просто такие же как я, только слегка подготовленные.

На столе дежурного звякнул телефон.

— Так точно! — сказал в трубку дежурный. — Есть, запустить.

Он положил трубку. Следующая дверь тоже клацнула.

— Проходите! Вас ожидают!

Я прошёл. Меня безо всякого смущения обыскали, разув, раздев, тщательно прощупав одежду и осмотрев обувь. Вынули из карманов всё. В том числе и паспорт. Я не возмущался., а терпеливо ожидал. Хотел пошутить на счёт «а не раздвинуть ягодицы», но подумал, что могут не правильно понять и, не дай Бог, принять предложение. Объясняй потом, кхм, что пошутил.

Я оделся. Мне вернули паспорт, остальное обещали вернуть, если я вернусь. Дежурный позволил себе ухмыльнуться, и я понял, что это у них такой специфический юмор. Проводили по коридору до крайней, тоже стальной, двери, за которой оказалась большая приёмная с секретарём — мужского пола. Он ещё раз погладил меня со всех сторон и приоткрыл дверь.

— Входите, — сказал он.

Я вошёл в помещение с окнами, закрытыми изнутри стальными ставнями.

— Вот дурдом, — подумал я. — Шепеткова отдыхает.

— Вижу, удивлены такой безопасностью, — сказал Полубояринов, улыбаясь. — Берите на вооружение. Ваш ЧОП можно взять штурмом за пять секунд. Не успеют оружейку открыть.

— Да-да… Вполне возможно. Но зачем же гостей так тщательно обыскивать? Это, кхм, как-то, кхм, унижает.

— Гостей мы не обыскиваем, — снова улыбнувшись, проговорил Полубояринов. — А тех кто пришёл с неожиданным визитом, не грех и прощупать.

— А-а-а… Не званный гость хуже татарина⁈ — усмехнулся и я. — Ну-ну! Вы такого принципа придерживаетесь?

— Однозначно! — кивнул головой мой собеседник.

Все остальные присутствующие в этом помещении, а их было четверо, просто разглядывали меня, как некое диковинное животное в зоопарке.

— Так, зачем же вы пришли, Михаил Васильевич?

— Я пришёл спросить вас, зачем вы устроили на меня покушение?

У Полубояринова даже приоткрылся рот, а брови полезли наверх.

— Почему вы считаете, что это мы? — спросил он.

— Я не считаю, я точно знаю, что это устроили вы, Владимир Иванович. И даже знаю по чьей просьбе. У нас тоже все ходы записаны. И чужие тоже. Причём записаны так, что мы их можем предъявить в компетентные органы.

Полубояринов посмотрел на меня пренебрежительно. Другие четверо никакого интереса к моим словам не проявили.

— Во-первых, — сказал Полубояринов, — никакого покушения мы не организовывали, а во-вторых, — если бы вы действительно знали, кто стоит за «системой», сидели бы засунув язык в задницу. Так как то, что делаем мы, дело государственной важности. А то, что делаете вы и ваши отставные друзья — самодеятельность. А если станете распространятся о том, что я вам сейчас сказал, никакая мнимая гэбэшная крыша вам не поможет. Нет сейчас реальных рычагов ни у Григорьева, ни у Дроздова.

— Попал я из нашей больницы прямиком в центр регенерации, который нахоится в Соединённых Штатах в городе Дейтоне. Это тоже дело государственной важности?

Полубояринов вздрогнул и нахмурился.

— А ведь действительно! Как ты оттуда выбрался?

— А нет теперь этого центра по исследованию регенерации. За сколько вы меня продали американцам, Владимир Иванович? Государственно важности вы человечище…

Полубояринов выхватил из-под левой руки пистолет Макарова и выстрелил в мою сторону. Довернув тело против часовой стрелки, уворачиваясь, таким образом, от пули, я выбросил правую руку, пальцами стряхивая заряд плазмы. Бам-бам, слились два «выстрела». Только мой «бам», звучит, когда плазма соприкасается с препятствием. И таким препятствием оказался лоб Полубояринова, в котором образовалось «девятимиллиметровое» отверстие.

— Бам-бам-бам-бам, — прозвучало ещё четыре попадания и ещё четыре тела обмякли на стульях, стоящих вдоль длинного стола, за которым они сидели все пятеро в ряд. Это был третий вариант наших переговоров.

— Даже и не думайте, — сказал я, по очереди направляя на оставшихся свой указательный палец.

— Ни х*я себе! — выдохнул старший Ларионов. — Это что сейчас было?

— Это было вот что, — я снова шевельнул пальцами.

По ним пробежала электрическая дуга и я «катнул» в его сторону плазменный шарик. Все четверо моментально ожили и нырнули под длинный стол, за которым они сидели все в ряд. Хотя… Тело Полубояринова под стол свалилось несколько раньше.

— Всё-всё-всё-всё, — заверещал помощник Полубояринова по диверсионной работе. — Мы-то тут причём? Это он сам. Мы и не знали о его инициативе.

— Тогда вылазьте, — сказал я спокойно. — Плазмоид вас не тронет. Он послушный.

Четверо выглянули из-за стола и с ужасом посмотрели на висящие над столом шарики. Как раз четыре штуки. По одного на каждого. Я крутнул пальцем и шарики закружились хороводом. Красиво так, завораживающе.

— Уберите пожалуйста, это, — попросил младший Ларионов. — Мы, действительно, не причастны к покушению на вас.

Я почесал затылок тем же пальцем, которым выпускал и закручивал шарики.

— Мы, действительно, выполняем задачу по внедрению, поставленную нам ГРУ, — сказал Гольдберг.

— Хм.

Я втянул плазменные шарики в другую руку.

— Ладно, — сказал я со вздохом. — Вы и вправду не причём. Я же сказал, что контора пишет. Знаю я про ваше государственное задание. И про то, что старики, чьи квартиры вы продали, не пропали без вести, а живут себе припеваючи.

Все четверо активно закивали.

Только нихрена не жили старики припеваючи. И с государственным заданием тоже всё было не так однозначно. Под предлогом задач творился беспредел. А зачем я затеял переговоры? Не знаю. Не мог я вот так просто убить наших граждан. Преступники они или нет. Сложно казнить людей. А ведь я, фактически, их казнил. Ведь они мне сделать ничего не могли. Они не знали этого и пытались меня убить. Но я-то знал.

Бам-бам, слились два «выстрела», Полубояринова и мой. Бам-бам-бам-бам ответили мне из-за стола.

— Молодцы мужики! Наловчились! Матрица, млять! — подумал я, наблюдая, как летящие кучно пули проскальзывают мимо.

Стреляли все, даже действующий офицер спецназа ГРУ Самойлов. На рефлексе? Ну-ну…

Бам-бам-бам-бам, прозвучали мои ответные «выстрелы».

— Бам-бам-бам-бам, — сказал я и вздохнул.

Когда приехала милиция и я открыл дверь, встав лицом к стене и поставив на неё руки (в правой был паспорт), картина им в кабинете открылась прелюбопытная.

Действующий сотрудник ГРУ лежал у входной двери расстрелянный из четырёх пистолетов.

— Что тут произошло? — спросил у меня милиционер.

— Они повздорили, — сказал я, пожимая плечами. — Этот сразу вышел ко мне. Я обвинил Полубояринова в организации на меня покушения. Тот выстрелил в меня. А этот стрельнул в него. А те открыли огонь по нему. А он по ним.

— А вы?

— А я? — я снова пожал плечами, — Стоял и смотрел. Что мне оставалось делать. Всё быстро произошло.

— Так и зачем вы сюда пришли?

— Поговорить.

— Поговорили? — хмыкнул опер.

— Поговорили, — вздохнул я.

— А у вас оружия не было?

— Да, откуда? Меня же обыскали. До трусов раздевали.

— До трусов⁈ — удивился опер и оглянулся на местного дежурного.

— Приказ такой поступил, — буркнул тот, косясь на «беспорядок» в комнате. — Он не врёт. Не было у него ничего, кроме паспорта.

Меня опросили под запись и отвезли в Первомайский отдел милиции, где закрыли в «обезъянник», в котором я «добросовестно» намеревался просидеть до возвращения следственной группы. Мог бы оставить какую-нибудь матрицу, чтобы время двигалось, и свинтить в какой-нибудь другой мир, но мне было интересно, как я поведу себя в таких необычных условиях. Чем-то же надо себя развлекать, а новое — какое-никакое, а развлечение.

Однако долго поразвлекаться не удалось. Пришёл начальник управления, с которым мы неоднократно пили коньяк в его кабинете, который и отремонтирован был за счёт моей ВБТРФ. Да и многие меня тут просто знали с восемьдесят шестого года: ОКОД[12], ДНД[13], тренировал я многих…

— Чего же ты, Михаил Васильевич, не маякнул оперу, чтобы тебя ко мне отправили. Зачем же в антисанитарии…

Я посмотрел на Леонидыча и он запнулся.

— Чаю, кофе, или что покрепче?

— Потом-потом… Хотя… Налей граммов сто. Что-то отойти не могу от той стрельбы, что они учинили.

— Сейчас Константиныч твой приедет, — сообщил начальник районной милиции. — И он удивлён, что ты отправился к этим… Без охраны…

— Да, что-то вдруг… спонтанно…

— Мы, это, запись вашего разговора послушали. Записывали они его. Всё так и было, как ты говорил, только не могу я понять, из чего они стреляли? Эксперты руками разводят. Выстрелов на записи больше, чем пуль и гильз.

Я пожал плечами.

— Ты меня, Леонидыч, спрашиваешь? Я не эксперт. Там не до счёта выстрелов было! Такой грохот стоял. А я сидел зажмурившись. Чуть-чуть не обделался!

— Чуть-чуть — не считается. Ты на удивление хорошо держишься. Ребята рассказывали, что стоял спокойный, как удав.

— Медитация, — вздохнул я. — Меня словно там и не было. Словно со стороны наблюдал за собой.

— Да-да! Есть такое дело! Бывает в стрессовых ситуациях.

— Как будто бы ты, Илья Леонидович, стоял под градом пуль, — подумал я. — Не было у тебя ещё войны.

А мне пришлось поуворачиваться сегодня изрядно, прежде чем получилось найти нужную комбинацию положений и выстрелов. И попадало в меня сегодня не раз и не два. Неприятные, скажу я вам, испытал я ощущения от пулевых ранений. Да-а-а… Пренепреятнейшие ощущения, когда дырявится тело.

— Ключ нашли в столе кабинета. Допросили всех. Оказалось — от адреса арендуемой квартиры. Приехали, а там целый арсенал: автоматы, пистолеты, пластид, патроны в цинках, гранаты, шпионская и радиоаппаратура. Вот это улов ты нам обеспечил, Михаил Васильевич. Спасибо тебе. Если бы не подставился ты, то не знаю, кого бы они взрывали и убивали.

— А я знаю, — подумал я. — Знаю, но это уже никому не интересно. Потому что, уже не случится.

Не смоглось мне сделать тотальную «зачистку» банды Ларионовых. В ней как раз назревал кризис. Некоторые «спецназеры» уже стали прозревать, что их деятельность не коррелируется с моральным обликом защитника Родины и это должно было вылиться в ликвидацию девяти несогласных бандитствовать, тех, которые отказались давать присягу «чужой кровью». Я опередил события буквально на пару дней. Вот так-то. Эти-то девятеро и давали показания против остальных. Очень серьёзные показания. Так и свершилась моя месть за покушение. С одной стороны, я с удовольствием и многократно убил моих недоброжелателей, а с другой стороны в глазах остальных остался «белым и пушистым». Только Григорьев на меня как-то странно стал посматривать. И я понимал его. Сам бы напрягся, если бы он учудил такое. То, освобождение из рук американских спецслужб, то массовое самоубийство конкурентов. Фантастика.

И всё-таки в «моих» мирах творилось что-то необычное. Об этом скулил и скулил Флибер, предрекая скорую их кончину. Удивительно, как изменился моё сознание после того, как в меня перешли матрицы того, кхм, «меня», который первым перешёл из своего мира в другой. Конечно же я понимал, что это не я, и это не мои матрицы, и не моя в них жизнь и опыт, но они так слились со мной, что разницы между моим прошлым и чужим я не чувствовал. А какая разница? Это ведь всё равно прошлое, которое можно, в принципе и выдумать. Как выдумывают себе легенду разведчики-шпионы, вживаясь в чужую жизнь и нереальное «своё» прошлое.

Так и у меня всё перемешалось в голове. А главное, мне вдруг стало казаться, что я уже сделал всё, чтобы сохранить СССР, чтобы в магазинах не исчезла еда, чтобы людям платили зарплату, чтобы не закрывались предприятия и люди не оставались безработными, чтобы, чтобы, чтобы…

Но вернувшись к реальности я понимал, что ничего этого я не сделал и сделать физически не могу, так как не могу побороть алчность и жажду наживы одних и пассивность и ожидание «манны небесной» других.

Я сохранил рабочие места для пятидесяти тысяч «тружеников моря», но ведь я понимал, что управленческий аппарат и кадровый состав береговых служб слишком раздут и моему предприятию нужны сокращения. А я не хотел этим заниматься. Жалко было народ, привыкший работать в половину, или даже треть, силы. Работать кое-как, пьянствовать на рабочем месте, как делали большинство слесарей-судоремонтников, и не думать о качестве, допуская приписки.

Перестройка на производстве, нужна была давно, и мы её кое-как осуществляли ещё до перестройки СССР в Россию. Теперь «процесс пошёл» ещё активней. Имелись недовольные, но куда, как говорится, деваться, когда предприятие стало вдруг частной собственностью. Некоторые этого ещё не поняли, год-то всего прошёл, но постепенно начинали прозревать и чувствовать разницу.

Но мне всё это было абсолютно не интересно. Не было стимула. Я и в «простом мире» не стремился забраться на высокую гору раньше других и плюнуть вниз. Даже скалолазанием я занимался больше для тела, а не ради того, чтобы посмотреть на мир свысока. Как и САМБО, как и каратэ. Не ради побед над кем-то, а ради победы над собой, над своей человеческой немощью. А сейчас и в этом не надо было напрягаться. Куда развиваться? Как «расти над собой»? Куда выше-то? На уровень Бога? А где тот уровень?

Шло время.

Мы проводили производственные совещания. Большие — с Григорьевым и руководителями управлений, малые — на «моём» судоремонтном заводе. Но я лично не чувствовал интереса к происходящему. Всё мне вдруг «обрыдло». Интересное, кстати, слово «обрыдло». В своём «первосмысле» означало «обостилось». То есть, — накопленные неприятия бытия обострилось до невозможности терпения.

Я вдруг почувствовал себя одиноким. Даже самые, казалось бы, близкие люди стали мне чужими. Даже в этом мире, где я родился и вырос. Среди именно этих людей вырос и жил. Почему так? Да потому, как-то понял я, что понемногу оставлял часть своей души, которую называл матрицей, другим родным, близким и друзьям.

Это как иметь «кучу» постоянных любовниц. Как бы ты к ним не относился, а всё равно часть себя ты им отдаёшь. Причём постоянно, а не один раз. Тонкая связь, даже если мужчина расстался с женщиной, всё равно остаётся. Мужчина так устроен, потому, что, как самец, полигамен по природе своей.

Вот и я, чувствовал, что у меня не одна жена, а тысячи. И я физически ощущал с ними связь, потому что они продолжали существовать даже в тех мирах, которые мой «предок» уже прожил. И я, млять, переживал за них! Переживал за те миры, которые оставались только для меня реальностью, а на самом деле уже давно изменились и ушли в небытие.

Странно, но почему-то предыдущий «я» таких метаний не испытывал. Наверное, потому, что у него имелось конкретное дело, цель если не сохранить СССР, то хотя бы существенно помочь, перестроить. Я же выбрал «простой» путь по сохранению СССР в пределах ВБРТФ.

Почему он нашёл себя в своём мире, даже путешествуя по другим больше меня, а мне вдруг всё резко наскучило? Я поразмышлял некоторое время, продолжая ежеутренние и ежевечерние медитации, и пришёл к выводу, что лично я слишком зациклился на познании как себя нематериального, так и нематериальности миров. Астрал, то, сё… Вредно это для человеческого бытия. А меня так и тянуло, хм, помедитировать и «уйти в астрал». Там было прикольно, да… И не надо было заниматься мирскими скучными делами. Я даже, грешным делом, подумывал о переходе в какой-нибудь из миров, или даже в этом, и отдаться медитации полностью. Но это означало оставить семью, жену, детей… Не был готов я на такое, кхм, предательство.

Побродив по мирам и помедитировав там, мне не удалось найти причины беспокойства Флибера, хотя я уже чувствовал торсионные связи между мирами. И, по-моему, они были стабильными. К сожалению, мне не с чем было сравнить их состояние, но вибрации, от них исходящие, не вызывали у меня возмущение. Они не отличались от вибраций моего мира. И это говорило, что в других мирах или всё хорошо, или всё плохо и в моём мире.

Однако, безоблачным моё пребывание в этом мире назвать было нельзя. В любом из миров были те же самые люди, с теми же самыми «жуками» в головах. Везде в это время были бандиты, те, кому я, в принципе, не нравился, те, кто завидовали и хотели «справедливости», ну, или просто сумасшедшие.

Был тут и свой Коля Пеньков, сошедший с ума в том, одна тысяча девятьсот девяносто втором году. Здесь мы тоже с ним работали вместе «на комсомоле» и здесь он тоже был отличным спортсменом и добрейшим парнем. До того, как сошёл с ума…

Но здесь мы с ним не встретились случайно. Здесь он пришёл ко мне, как к руководителю ВБТРФ, но по дружбе, так сказать. Как к бывшему сослуживцу. Запросто! Ко мне многие так заходили. Знакомых было много. Вот и Коля зашёл. Кхм! Хотел трудоустроиться на какой-нибудь пароход. Но ведь я-то знал, что с ним станет в этом году. А он не знал, и чувствовал себя превосходно.

— У тебя я слышал, ноги больные, — утвердительно сообщил я.

— Ноги? — удивился он. — От кого слышал? Ольга моя растрепалась? Вот я ей!

Коля улыбнулся.

— Справлялся я о тебе, да. Так, что у тебя с ногами? Комиссию пройдёшь?

— Да, в порядке всё! Застудил немного на зимней рыбалке. Под лёд провалился и вылезти не мог, представляешь? Думал и член там оставлю. Яйца аж звенели, когда меня вытащили. Смирнов, знакомый, помог. Он директором угольного разреза был. Сейчас у него свой бизнес. С Китаем торгует. Меня к себе зовёт, но я ведь не торгаш.

До его «кризиса» оставалось совсем немного времени. Коля уже был в дурдоме на Шепеткова, но об этом пока умалчивал.

— Интересно, как он собирается проходить комиссию? — подумал я. — Ведь справку нужно брать. Что не состоишь на учёте…

— Ты, короче, иди в кадры. Тебе дадут направление на комиссию. Признают годным к работе в море, посажу на лучший пароход.

— Вот, спасибо, Мишка! — искренне обрадовался Коля.

— Да не за что, пока. Давай, заходи!

И мы пожали друг другу руки. А я подумал, что вот ещё одна угроза обществу и, в частности, моему здешнему и моих родных существованию. Вот я и подумал, а не попробовать ли «исцелить» Николая Ивановича Пенкова? Пока он ещё не шагнул за черту очередного безумия.

— Кстати, — подумал я. — А не получилось ли так, что из-за того, что его не взяли на работу, как тут говорили, «в моря», Коля и сошёл с ума. Ольга — его жена — так и говорила, что Колю не взяли в море из-за его ног, вот он и сорвался с катушек. Он же спокоен раньше был, как скала. А в тихом омуте, ясно кто водится. А тут…

Я не помнил, чтобы Пеньков приходил проситься на работу. Все входящие кадры шли через меня. Я просто пробегал списки глазами. Мне этого было достаточно, чтобы вычленить, тех, кого знал раньше и запомнить всех. Не было Коли Пенькова в тех списках. Да и Ольга бы зашла ко мне, если бы его не брали.

Я набрал номер зама по кадрам ВБТРФ. Хоть и курировал я завод, но всё-таки был президентом компании.

— Слушай, Егор Кузьмич. Тут к тебе в кадры должен Пеньков зайти Николай Иванович. Это мой бывший сослуживец по комсомолу, но пусть его наша эсбэ проверит получше. Тщательнее. Парень он был надёжный и планирую я его продвинуть, но всё течёт всё меняется. Вдруг болел он чем-то, или связи порочащие заимел, хе-хе… Ну, понимаешь?

— Понимаю, Михаил Васильевич. Исполним.

— Спасибо.

Потом я позвонил заму Григорьева по безопасности.

— Такое дело, Игорь… Запиши фамилию: Смирнов Георгий Леонидович, бывший директор угольного разреза в Новошахтинске. Узнать про него всё.

— Принято. Срочность?

— Пока — неделя. Дальше видно будет.

— Есть.

Я повесил трубку. Почему я не озадачился этим раньше? Вот убей Бог, не знаю. Заморочился сначала Баулом, потом Ларионовыми. Да и времени-то здесь прошло не так уж много. Два месяца всего…

Вот это меня больше всего угнетало и даже раздражало. Все мои «достижения» в постижении астрала и секретов собственного бытия и бытия окружающего мира, ну никак не помогали мне в простейших бытовых проблемах материального мира. От слова «совсем никак».

К слову сказать, аура у «здешнего» Коли Пенькова не была такой насыщенно фиолетовой. Слегка гипертрофирована, да, но не слишком. Другое меня смутило в его биополе — наличие торсионных нитей, ведущих в другой мир. Вот это меня сильно насторожило, но я ещё не понимал толком, что это значило. Не мог я поверить, что кто-то ещё кроме меня обладал способностью хождения по мирам. Да и Флибер с полной уверенностью в том, что говорил, сообщил мне, что такое, без его помощи не возможно.

Меня «пробило» через три дня. Никак не выходил Коля Пеньков у меня из головы.

— Э-э-э… Флибер, дружище, а не может тут быть ещё парочка таких же, как и ты, Флиберов?

Флибер даже взял серьёзную паузу перед ответом, так я его озадачил.

— В принципе, это возможно, но тогда это должен быть чей-то злой умысел.

— И-и-и…

— Что и?

— И чей это может быть злой умысел?

— Не знаю.

Меня аж подбросило от такого ответа. Дело происходило вечером. Мы гуляли с сыном на детской площадке. Вернее, он гулял, гоняя на двухколёсном велосипеде по дорожкам велодрома, а я сидел и щурился на заходящее солнце.

— Ты, что, старик! А кто должен знать, я что ли? Кто у нас космическо-аналитический умище? Кто должен знать своих братьев по разуму? Уж точно не я. Но я могу предложить вариант.

— Ты? — удивился Флибер.'

— Ага. Это могут быть те, кого вы с тем мной «прижали» в том мире. Кто охотился на «беглеца».

— Вотнаты? — спросил Флибер.

— Ну… Могут?

— Хм. Почему бы и нет?

Почему бы и нет? — передразнил его я. — Почему я должен дальше тебя думать⁈

— Потому, что ты — хуман, — спокойно, с полной уверенностью, в своей правоте ответил Флибер.

— Ну, да, — хмыкнул я. — У тебя сбоит система, а отвечать должен я? Почему?

— Потому, что ты — хуман, — снова повторил Флибер.

— Хм! Логично! — я снова хмыкнул и даже улыбнулся, хотя мы «разговаривали» ментально.- Тогда, слушай мою команду! Просканируй его торсионные связи везде, по всем нашим мирам. Это сильно меня тревожит. Особенно то, что в этом мире он, как псих, пока не активен. А его поведение там характеризовало его, как сильно сдвинутого и ментально, и астрально.

— В отличие от тебя, мне не видны биополярные характеристики гуманоидов. Энергетических сущностей — да, гуманоидов — нет. У вас слишком сложные зависимости. Я-то, откровенно говоря, только с тобей, кхм, с твоим «предком», немного разобрался с вашими нейронными связями. А ваш «астрал» для меня, как вы говорите, — «тёмный лес».

— К сожалению, для меня пока тоже, — вздохнул я. — Боюсь я его.

— А оказалось, что твои предшественники перемещались между мирами с его помощью. Вот так! И сами того не ведали. Как это у вас получается? Делать делаете, а как делаете, не знаете.

— Да… Мы такие. Сначала сделаем, а потом разбираемся. Или не разбираемся. Дар Божий, говорим.

— Да-а-а… Я теперь начинаю понимать, что такое Бог?

— Правда? — удивился я. — Расскажи! А то я не верю в него.

Флибер замолк, переваривая «услышанное».

— Как это можно не верить в того, кто помогает вам жить? Кто одаривает вас такими способностями? Ты ведь не думаешь, что, допустим, виртуозная игра на скрипке передаётся генетически? Или способность к рисованию?

— Хм! Но у меня же передается через матрицы.

— Именно, что через матрицы, а не через гены. А матрицы тебе кто переносит?

— Ты, — не понял я его намёка.

— А я кто? — спросил Флибер.

— Конь в пальто! — не выдержал я.

— Правильно. Сторонняя сущность. Не было бы меня, и рисовал бы ты, как третьеклассник, а не как Микеланджело Буонарроти. Кстати, почему перестал радовать людей?

— Хм! Люди не правильно реагируют на мои творения, — буркнул я. — Значит ты полагаешь, что кто-то или что-то управляет нашим миром?

— Я не утверждаю, но то на то и получается. Я ведь могу любую матрицу, окончившего жизнь человека перенести любому. Могу и не, кхм, окончившего жизнь, но это не кажется мне гуманным.

— Хм! Ничего себе! Не думал об этом! Может так это и происходит? Не души переселяются, а матрицы.

— Под «душами» ты подразумеваешь тонкие тела? Да-а-а… Для меня они — темный лес. Куда деваются? Где растворяются? Но ведь растворяются же! Причём — бесследно. Не вижу я их! Не чувствую!

— Так! Ладно! Ближе к делу! Будем исходить из твоей логики и допустим присутствие какой-то сущности, расположенной к гуманоидам положительно! Хм! Тогда, исходя опять же из этой логики, резонно предположение и о противоположной сущности, вредящей «человецем». Хм! Что-то меня на церковный язык потянуло! И даже захотелось осенить себя крестным знаменем…

— Потянуло — крестись. Я бы и сам перекрестился, да рук нет. Что-то тревожно стало. Никогда со мной такого не было.

— И вот опять, — добавил я.

— Чего?

— Да. Это я так… Присказка есть такая шутливая: «Никогда такого не было, и вот опять…»

— М-м-м… Не логично, но забавно. Странные вы люди. Смеётесь над нелогичностью, а сами…

— Так! Продолжим нелогичную логику, — прервал я его размышлизмы. — Значит, предположив наличие, хм, и присутствие рядом субъект, прости Господи, под названием Сатана, можно предположить, что некто пользуясь его услугами вредит тебе. Ведь если предположить, что вредитель существует, у него не может быть сил больше, чемм у тебя. Логично?

— Хм! Логично! Не может! Он может быть таким же, но не 'круче, как ты говоришь. Во-от… Значит, подведём итог.

— Не надо итог. Что-то страшно мне стало.

— Да, иди ты⁈ — удивился я. — Ты это брось! Если ты будешь бояться, то мне куда деваться?

— Интересные вы существа, люди, — задумчиво произнёс Флибер. — Вроде бы ничего сами не можете, а про Бога знаете.

— А-а-а… Поверил в Бога⁈

— Как тут не поверишь! Всё правильно ты говоришь! Логично!

Я в удивлении покачал головой.

— Короче. Действуем с учётом вновь открывшихся обстоятельств, — сумничал я.

— Слушаюсь! — прикололся Флибер.

— Вольно, — хмыкнул я. — Работаем.

Через неделю, заслушав доклад безопасников о Смирнове, я некоторое время чесал затылок. Получалось, что Коля Пеньков, вместо того, чтобы строить рыбный цех, вдруг бросил всё и пришёл ко мне. Причём, в его биографии уже имел место «поход в психушку». Со всеми там приключениями в виде покушения на убийство санитарки путём удушения. Бр-р-р… Такой сзади подкрадётся и «хренак» по голове! И не определишь его по «нормальной» ауре. Нормальной, мля!

Естественно, Колю «на флот» по медицинским показаниям не пропустили. Он даже до медкомиссии не дошёл. Его завернули сразу. И он пришёл ко мне. Пришёл и утруждал себя рассказом о своём житье-бытье больше часа. А я терпеливо слушал. Потом спросил:

— А на берегу тебе работать можно? Комиссия пропустит. Иди в береговые технологи. Контроль качества, то-сё…

Он посмотрел на меня с хитрецой.

— Тебя не смущает, что я стою на учёте в псих-диспансере?

— А почему это меня должно смущать? Ты — мой друг.

— Но ведь я могу в любой момент сорваться.

— Можешь? А почему же ты пришёл ко мне, если считаешь сам, что ты не здоров? Ты же не хочешь меня подвести? Может тебя в санаторий отправить?

Коля дёрнулся, как от тока.

— Вместе с супругой, — продолжил я, как бы не заметив его реакции. Мы сейчас японское оборудование завезли. Разное. В «Меридиане». Там ванны, девчонки молодые…

Коля разулыбался. Любил он разговоры про молодых девчонок.

— В санаторий лучше без жены. А в Меридиан, ну его… Дом совсем рядом. Жена… Но как же ты меня отправишь в санаторий, когда я не работник ВБТРФ?

— Оформим! — я махнул рукой. — Мы помогаем бывшим работникам. А подлечишься, если ты говоришь, что болен, и трудоустроим! Ольга твоя хорошую зарплату получает, отоваривается в рыбкоопе, как все. Не голодаете же?

Коля мотнул головой. Лицо его стало задумчивым.

— Ну вот, — продолжал я его обрабатывать. — Помедитируешь там. Помнишь, как мы с тобой в совхозе «Синиловском» медитировали? Не забыл ещё? Дыхание ровное и спокойное. Ровное и спокойное. Ровное и спокойное. Прохладный ветерок овевает голову. Тело наполняется приятной тяжестью. Веки тяжелеют. Глаза закрываются. Дыхание ровное и спокойное.

Коля закрыл глаза и сидел, дыша ровно и спокойно. Я «пошарился» у него «внутре», о ничего даже править не стал. Организм у него работал, как, хм, вечный двигатель.

— Что-то я даже вздремнул, что ли? — спросил Коля, очнувшись. — Мастак ты успокаивать. Я бы к тебе походил на психотерапию. Помнишь, как ты в Меридиане вел.

— Как не помнить? — вздохнул я. — Интересное время было. Вроде, недавно, а словно сто лет назад.

— Ага. Тысячу, — хмыкнул Коля. — А у тебя здорово получается в транс вгонять. С девчонками не пробовал?

Я посмотрел на него улыбаясь, но осуждающе. С укором, так сказать.

— А я пробовал, — вдруг сказал он. — У меня тоже неплохо стало получаться, кхм, в последнее время.

— Смотри, — покрутил я головой, — Обвинят в изнасиловании.

— Хе! Так у меня же справка! — рассмеялся он.

— До суда дойдёт, права отберут, — пожал плечами я.

Коля нахмурился и посмотрел на меня.

— Можешь ты обосновать всё юридически! Вроде и не юрист!

— Логика, Коля! Простая логика!

Прозвенел телефон. Я взял трубку.

— Да. Освобождаюсь через пять минут. Тогда и заходите.

Поднялся из-за стола.

— Всё, дорогой! Всегда заходи! Всегда рад тебя видеть. На счет санатория подумай.

Коля тоже поднялся.

— Спасибо, что не «отфутболил». Человечище ты, Мишка. И всегда таким был. Не испортила тебя должность.

— Всё-всё… Давай-давай… Люди полчаса ждут, пока мы с тобой наговоримся. Производство, млять.

— Пока!

— Пока!

Он ушёл, а я остался сидеть в полнейшем недоумении. Провёл совещание, в задумчивости и не задав ни одного вопроса. Когда такое было⁈ Коллеги ушли от меня тоже в задумчивости. Озадачил я их своей молчаливостью.

— Что думаешь? — спросил я Флибера, когда вокруг меня закончилась суета.

— Хм! Да, что тут думать? Плохо дело! Обложили нас, а этого «жука в муравейнике» подсовывают, чтобы глянуть, как ты поведёшь себя? Но ты — орё-ё-ё-л! Сфинкс!

— Да, мне, действительно, его жалко. Он хороший парень-то… Кхе-кхе… Был, да. Но как они ему ауру подправили до нормы?

— А как ты подправлял?

— Я подправлял, а она тут же, возвращалась в своё состояние. Даже если подкачаю на максимум. Сутки и всё. А тут же на «нормале» стоит и не шевелится.

— Значит прав ты, кто-то правит в реальном времени.

— Не умничай! Ты, в конце концов смог установить его торсионные связи? Кроме с самим собой.

— Пришлось «попотеть», хозяин, но удалось-таки.

— Ой, да ладно тебе подначивать! Что ты обижаешься? Что-ты, правда, банальные вещи говоришь? «Правит в реальном времени»… Знаем мы уже, что кто-то правит. Уже об этом и говорить — время терять. И? Какие связи?

— Всё, как ты говоришь, предельно банально. Челнок стоит за вашей луной.

— Че… Чего? Чей челнок?

— То мне пока не ведомо. Закрыт защитным коконом.

— Ты же говоришь, что Колю «правят в реальном времени»?

— Это не они. Мы же про торсионную связь говорим, а те связи про которые ты говоришь, мне не видны. Это жрецов надо наших спрашивать, да и то… Не ответят они…

— Жрецов… Хм! К вашим жрецам мне и самому не хочется обращаться. Да, и к своим тоже, кстати. А челнок… Он же опять проник в наше, э-э-э, территориальное пространство без разрешения? Может по нему бабахнуть?

— Это не тот «челнок» по которому можно «бабахнуть» и чтобы нам за это ничего не было. Оружие нашего, кхм, челнока не причинит пришельцу летального урона.

— Фатального, балбесина! Фатального урона!

— Ну, фатального, — вздохнул Флибер. — Замучил своими придирками.

— Хм! Извини! Это я что-то нервничаю!

— Понимаю. Сам на взводе! Не пойму, как сочетаются эти две связи твоего Пенькова.

— Да, никак, наверное. Просто, так звёзды сошлись. Думаю, сначала Коля сошёл с ума, а потом его нашли эти, с челнока. Знаешь, на поражённого демонами он не охож. Читал я про это. Если бы он не называл себя Христом, то может быть, да. А когда называются, то таких священники даже не отчитывают. Сразу ставят диагноз — «шизофрения».

— Однако, сам говоришь.

— Слушай! — вдруг осенило меня. — А может быть он сам научился себя контролировать7 Я же тут тоже вон какой продвинутый был. А мы с им много медитировали раньше. Хм! А ведь это мысль! Что это мы сразу о мистическом? Бог, небог… Человек, мать его, звучит гордо!

— Такая логика мне больше нравится! — сказал Флибер.

— И мне! — радостно откликнулся я. — Слава тебе Господи!

— Хм! Аминь! — пошутил Флибер.

Приняв такое предположение за аксиому, я задышал ровнее. Однако, тогда предполагалось, что Коля продвинулся в управлении своими тонкими телами дальше, чем я. А значит и в управлении силой. И тогда я могу попасться ему под «горячую руку» и мало мне может не показаться. Правда, у меня есть Флибер, а значит была надежда, увернуться от Колиной, хм, «горячей руки». Но пробовать, почему-то не хотелось. Флибер сам говорит, что биополя — для него тёмный лес, а значит он может и пропустить «вспышку справа, или слева». Бабахнет Коля меня прямо в сердце и «Вася не чешись».

— Может просто его грохнуть и всё? — подумалось мне. — А Ольге пенсион выписать по утрате кормильца… Кхм… Как-то это не гуманненько! А гуманненько рисковать своей жизнью и, главное, жизнями детей и Ларисы. Водь Коля в одной из историй, ходил по дрйзьям и знакомым и разными способами показывал своим адептам свою силу. На друзьях и знакомых. И а моей семье, было дело…

Даже его родной брат в одном из миров хотел Колю «грохнуть» и предлагал мне поучаствовать. Сильно я на Колю был зол, но отговорил Сергея брать грех на душу. Вот и здесь… Знал я, что не поднимется у меня рука на хорошего человека, каким был Коля раньше. Был бы «козлом», придавил бы не раздумывая. А так… Будь, что будет, решил я. У меня всё-таки больше козырей на руках.

Мы с Флибером настропалили плазмоидов контролировать околоземное пространство. У меня самого общение с этими энергетическими существами, пока не получалось. Надо было «включать» свою нейросеть и передавать команды через неё, а с нейросетью у меня имелся некоторый конфликт. Долго я её нащупывал, почему-то. Мне легче было выйти сразу в эфирное тело, а уже от него я «спускался» в физическое, где проникалл в нейронную сеть, а из неё… Мутотень, короче!

Выхватить плазмоид из «эфира», в котором они обитали, это запросто, потому, что эфир роднился с астралом. Однако, роднился — не значит, управлялся из астрала. Вернее, управлялся, но не ментально, а физически. Совсем запутался в терминах. Плазмоид можно было взять и запустить куда-нибудь, закрутить, поиграться им, как мячиком, перекидывая из «руки в руку», как с помощью ветра. Но не приказать сделать то-то и то-то. Но я старался и учился.

Честно говоря, для меня не была ясна связь Коли Пенькова и инопланетного челнока… Торсионная, млять, связь. Это кто там мог находиться, с кем Коли периодически связывался? Гуманоид или энергетическая сущность. Может они посадили в себя Колю Пенькова из «того» мира? Может «тот» Коля управляет «этим» Колей? Б-р-р-р… Хрень какая! Как, тогда тот, млять, Коля, оказался в челноке, которого мы, млять, не можем расстрелять?

Меня, когда я думал о Пенькове, буквально «рвало на Родину», как Штирлица, смотревшего с бодуна на карту Германии.

— Да ну его нахрен, этого Колю! — сказал я сам себе. — Буду я ещё рефлексировать! Порешаем вопросы по мере их поступления. Уеду-ка я в командировку. На месяцок. Отдам распоряжение, чтобы Пенькова направили в санаторий куда-нибудь в Геленджик, а сам спрячусь. В Японию, например. Вместе с семьёй. Как решил, так и сделал. Нужна же мне какая-то реабилитация после всей этой нервотрёпки. Да и с семьёй надо было хоть немного побыть. Только не в Японию я поеду, а в Сингапур. Там сейчас тепло. Фрукты овощи…И порядок на улицах. Хоть всю ночь гуляй, никто не обидит.

Месяц отдыха прошёл прескверно. Ожидание «бумса» утомляло, а «бумс» всё не случался. Никто мне не звонил, не просил вернуться, не кричал панически в трубку: «Шеф, шеф, всё пропало. Гипс снимают, клиент уезжает!». Но, нет. И тишина угнетала. Жена, дети радовались экваториальному солнцу, аттракционам острова Сентоса, огромным, по меркам советского союза, торговым центрам, на первых этажах которых имелись развлекательные площадки для детей и меня, было прохладно от кондиционеров, имелось кафе, а выше несколько этажей бутиков для жены.

В Сингапуре был открыт филиал Владивостокской базы флота и у меня была оформлена рабочая годовая виза, по которой можно было брать с собой семью. Филиал арендовал жильё в спальном районе в девятиэтажном доме, и проживание нам обходилось не дорого. Жена даже стала привыкать к сингапурскому житью-бытью, а дети, так те в общении между собой перешли на английский и немного на малайский.

— Вот бы сюда маму с папой и Тимку с Элей, — как-то сказала она мне.

— Хм! Какие вопросы? Финансовое обеспечение имеется. Но тогда и нам придётся переезжать.

— Естественно! Я их тут одних не брошу.

— Надоест постоянно жить, — скривился я. — Тут и климат не ахти, и народ с чужим менталитетом. За солью к соседке не зайдёшь. Да и друзья-товарищи там останутся. Лучше наезжать сюда, чтобы оскомину сбить. Тесть хорошо пристроился у нас в конторе. По снабжению трудится. Здесь заскучает. Командировку можем ему оформить. Пусть сюда тёщу возьмёт, и твоих Тиму с Элей. Не проблема.

— Да? А так можно? — жена посмотрела на меня задумчиво.

— Я же говорю…

Меня так и тянуло зайти в известные мне банки, где под именами Джона Рэдклифа и Джона Смита лежали, кхм, миллионы, но я себя категорически сдерживал даже о т того, чтобы хотя бы одним глазком посмотреть на эти цифры. Не мои это были денежки, хе-хе. Ими активно пользовалась «контора». Вернее, её тайная структура, которая с развалом СССР нырнула на глубину и продолжила свою нелегальную работу. Я, кстати, тоже иногда выполнял простенькие поручения Дроздова. Чаще всего, они заключались в проверке агентуры «на вшивость».

Две недели мы отдохнули в Сингапуре, неделю на Борнео, где Ларисе категорически не понравилось из-за неприятной и ядовитой фауны в виде слизняков и насекомых. Очень не любила она этих тварей наших меньших.

Потом мы вернулись в Сингапур, где сели на наш танкер и переехали на нём во Вьетнам, где я им показал настоящую тропическую погоду в виде жесточайшего ливня и молний, бьющих в море и в нефтяные платформы.

На танкере мы перешли в Японию, где тоже погуляли пару дней и наконец-то, уставшие от впечатлений, вернулись домой.

— Мы, кхм, не стали вас беспокоить, так как всё, вроде как, решилось, — сказал мне Григорьев, когда я позвонил ему из своей квартиры.

— Хм! — недовольно хмыкнул я. — Я вернулся. Беспокойте.

— Ваш Пеньков устроил в управлении разгром. Он приходил несколько раз, пытаясь встретиться с вами. И домой тоже приходил, но охрана его не впускала. Тут неплохо сработала система доступа по индивидуальным магнитным ключам. Ну… Относительно неплохо. Пеньков всё равно проник в подъезд и ломился в вашу дверь. Но это уже после того, как он проникнул в управление и пронёсся, как ветер по кабинетам первого этажа, переворачивая столы и стулья.

— Как же он ушёл? — удивился я. — А охранники?

— Он отключил обоих чем-то вроде электрошокера и выпрыгнул из окна женского туалета второго этажа, а там, по сути, третий этаж… высота приличная.

— Ничего себе «приличная»! У нас потолки четыре метра.

— Там травяной откос. Ушёл, короче.

— Хрена себе, «ушёл»!

— В тот же день его и взяли в вашем подъезде. Специально позволили зайти вместе с жильцом.

— Где он сейчас?

— На Шепеткова. В Изоляторе. Буйствовал неделю как. Сейчас успокоился. Уже неделю… Но находится в изоляторе.

— Это хорошо, что в изоляторе.

— Кхм! При задержании пришлось применить электропарализаторы. Он покалечил двоих спецов. Тяжкие телесные. Двум спецам.

— Он сильный, как слон и быстрый, как пантера.

— И он швыряется электрическими шарами, — тихо проговорил Григорьев. — От которых у тренированных парней останавливается сердце. Всего в задержании участвовало восемь человек. Дошло до твоего Пенькова двое. Остальные или лежали в отключке, или реанимировали их. Говорят, что у этого монстра электрический заряд кончился.

— О, как! Электрический заряд? Батарейка, что ли разрядилась? Аккумулятор?

Я позволял себе шутить с Григорьевым, якобы не веря в то, что он говорит, а самого изрядно подёргивало.

— Не знаю, что там у него разрядилось, — буркнул Григорьев, — но своим спецам я верю. У них и следы на груди, как от удара электротоком.

— Думаешь, поймал меня⁈ — спокойно проговорил Коля, как обычно, улыбаясь. — Всё равно меня выпустят. Сейчас время другое. Гуманное.

— Разве я тебя ловил? — спросил я его, пытаясь разглядеть его тонкие тела.

— Ловил-ловил. На любовь ловил. Но я — не человек, меня на пустой крючок не поймаешь. Любовь, это для меня пустой звук.

— А что для тебя не «пустой звук»? — просто спросил я.

— Ха! Хитрец! Хочешь узнать, на что меня можно поймать? Так не обольщайся! Не поймаешь ты меня ни на что! Но получить моё покровительство можно, обменяв его на жертву. На человеческую жертву.

— Фу, млять, какая пошлость! — подумал я, продолжая «ковыряться» в оболочках Пенькова. — Псих-псих, а туда же… Мессия, ска! Да, что ж такое⁈ Не могу пробиться дальше его нейросети!

Коля посмотрел на меня с интересом.

— Попытка не пытка, правда, товарищ Берия? Сказал товарищ Сталин. Так, что ли в анекдоте? Не получается?

Я посмотрел ему в глаза. Он сидел, пристёгнутый ремнями к креслу.

— Что не получается?

— Поковыряться во мне не получается? И не получится. Всегда ты во мне ковырялся. И когда вместе работали в комитете ВЛКСМ. Думаешь, я не чувствовал? Я всё чувствовал. Ты тогда был силён, а я слабый. Но сейчас я сильнее тебя. Потому, что я много медитировал. Я очень много медитировал! Чакры раскручивал! Чуть не ослеп. Из глаз и из ушей кровь шла. Горлом кровь шла. Но я поборол себя. И сейчас я сильнее тебя.

— Если бы я хотел в тебе что-то сломать, я бы сломал. Но нет. Нет у меня такого желания.

— Это пока. Скоро ты захочешь меня убить и это и будет та жертва, за которую я прощу тебя.

— Хм… Коля, ты болен! — я вздохнул. — Не хочу и не буду я тебя убивать. Ты — мой друг.

— Никогда мы не были друзьями, — вдруг ощерился он. — Ты всегда считал себя выше меня и даже говорил со мной свысока. Мастер каратэ! Да, я лучше тебя! И лечу я лучше тебя!

Пеньков побагровел. А я так и не мог пробраться сквозь его нейросеть. Она словно настоящая сеть предотвращала мои попытки проникновения «глубже».

— Зачем я должен убивать кого-то? Зачем это тебе?

— Это докажет, что ты действительно мне друг. И что ты готов идти вместе со мной. Зря ты тогда отказался, когда я тебя звал.

— Когда это ты меня звал? — удивился я. — И куда?

— Как куда? Со мной. Я же миссия. Помнишь, я говорил, что я — Иисус Христос.

Внутри меня похолодело и сердце сделало «тык-дык-дык», вместо «тык-дык».

— Не помню, что-то. Когда это было?

— Ой, да, ладно крутить со мной! Всё ты прекрасно понимаешь и помнишь.

— Что я понимаю? — продолжал я играть «дурака», а у самого два ли не зубы застучали друг о дружку.

— Что я везде! — вдруг рыкнул Коля словно, млять, «терминатор». Он вдруг потянул руки друг к дружке. Вены на его руках набухли неимоверно. Потом он чуть дёрнул руками и кожаные ремни лопнули.

— Меня бы и цепи не удержали, — сказал он и поднялся с кресла-каталки.

Ноги у него не были привязаны и он шагнул ко мне. Я не отступил. Он шагнул ещё. Я стоял. Между нами оставалось метра полтора.

— Смелый, да? — спросил он продолжая улыбаться, но прищурившись — он, вообще-то. Был близорук, но скрывал близорукость такой «ленинским прищуром». — Не веришь в мою силу?

— Верю, как не поверить, если собственными глазами видишь?

Коля посмотрел на свисающие с рук обрывки ремней и скривился.

— Это ерунда. Смотри, что я умею.

Он сделал рукой движение, словно он что-то подбрасывает на ладони и с неё сорвался и завис в воздухе плазмоид.

— Что молчишь? Видишь, что я могу?

— Что я должен видеть?

Коля удивился.

— Как, это что? Вот! Шарик видишь⁈ — повысил голос Пеньков, продолжая делать движения, словно он подбрасывает на ладони мяч. Плазмоид послушно подлетал и опускался в его ладонь.

— Шарик? У тебя в руке? — спросил я.

— Да.

— Не вижу. Откуда ему там быть?

Коля посмотрел на меня не понимающе.

— Ты прикалываешься? — спросил он. — Вот шар.

Он ткнул в шар указательным пальцем другой руки и тот втянулся в него.

— Чёрт! — сказал он и тут я ударил.

Я хотел сначала долгое время с ним играть в «почемучку», но быстро понял, что это не продуктивно. Коля шарахнет плазмоидом по чему-нибудь более материальному, чем я, и поймёт, что я с ним «валяю дурака». Да-а-а… Николая Ивановича Пенькова валяю, ага…

Если драки не избежать, надо бить первым.

Я ударил его не плазмоидом, а своим силовым полем, пытаясь достать его тонкое эфирное тело. Ударил, словно кнутом. Ударил так, как бил тогда, в коридоре офиса «Экспополиса». Ударил так, что Коля отлетел к стене.

— Жертву, так жертву, — сказал я сам себе перед ударом. — Я принесу тебя в жертву, но не тому, кому ты думаешь, а самому себе.

Я сказал так, потому что не верил ни в бога, ни в дьявола.

— Вот так, да⁈ — удивился Коля даже как-то обиженно и махнул в мою сторону рукой, из которой вылетело несколько искрящихся бело-голубым светом «электросварки» шариков. Однако они, подлетев к моей, поставленной перед ними ладони, все исчезли.

Пеньков махнул рукой ещё раз и ещё. Но всё с тем же результатом. Шарики летели в меня как из пулемёта, но растворялись при соприкосновении с моей ладонью. Без шума и пыли, только с лёгким потрескиванием.

В то же время я хлестал его своим «кнутом», как «сивку бурку», пытаясь выбить из него «всю дурь». Со всей «любовью» бил! От души, как говорится! От каждого удара Пенькова корёжило. К моему удивлению удар по нейронам, то есть по нервам, имел не просто болевой эффект, а эффект сверхболезненный. Через какое-то время у Коли энергия кончилась, а боль от моих ударов не прекращалась.

— Хватит! Хватит! — наконец-то взмолился он забившись в угол.

Ещё два раза ударив кнутом, я удивился тому, что активно дышу. Словно во время силовой нагрузки. А ещё я заметил, что во мне клокотали, соединившись, две силы: электрическая, пришедшая от плазмоидов, и биоэнергетическая, вливающаяся в меня таким потоком, что позавидовал бы Ниагарский водопад.

Коля сидел скрючившись, но мне не было его жалко. Моя левая рука, кроме того, что вбирала в себя плазмоидов, держала Пенькова, прижимая его силовым полем. Продолжала она его держать и сейчас.

— Отпусти, раздавишь, — наконец взмолился он.

— Не-е-е, — сказал я и несколько раз выдохнул, вытолкнув воздух диафрагмой. — Пока я не оторву тебе голову, я не успокоюсь. Ты же предлагал себя в жертву, вот и терпи.

Я так надавил на его нейронную оболочку, что она в конце концов лопнула, пропустив меня к эфирному телу, которое тоже лопнуло, как радужный мыльный пузырь, а там! Мама дорогая! Его астральное тело кипело и бурлило сине-лиловыми всполохами, словно северное сияние, а торсионные жгуты были не расслаблены, как у меня, когда я по ним перемещался из мира в мир, а напряжены, как торсионы на автомашине, выполняющие функцию рессор и пружин.

Видно было, что по ним шли потоки, но не силы, как у меня, а информации. Потоковый информационный обмен, мать его.

— Руби его! — крикнул я мысленно Флиберу и Флибер рубанул. Сине-фиолетовая аура вокруг Колиного тела стала медленно меркнуть и через минуту совсем погасла, а само тело обмякло и не сползло по стеночке, только потому, что находилось в углу. Его астральное тело погасло совсем. Я переключил свой взор на его эфирное тело и увидел, что и оно начало таять. Стала гаснуть и нейросеть.

— Млять! Что делать! Что делать! Что делать! — мне не хотелось, чтобы он умирал здесь.

— Давай вставим ему чужую матрицу, — сказал Флибер. — Я пока приторможу время, пока ты думаешь.

— А как это?

— Ну-у-у… Я же говорил. Мало ли кто умирает в данный момент.

— Но он же снова сойдёт с ума, когда воскреснет в чужом теле.

— Сойдёт, не сойдёт… Он и так в дурке. Посидит, оклемается. Всё лучше, чем умирать.

— И сколько ты так уже пересадил? — с подозрением спросил я.

— Не очень много. И только по указанию «твоего первого я».

— Не-е-е… Ну его на хрен! Умерла, так умерла. Запускай время.

Дверь распахнулась, я отступил в сторону, и к Пенькову метнулся санитар. На самом деле наша с Колей схватка промелькнула за пару секунд. Поэтому, наблюдающие за нами в дверное окошко, санитары во-первых, — всё видели, а во-вторых, — появились довольно быстро после того, как Коля разорвал ремни и метнулся от меня спиной к стенке, ударившись об неё головой. Я его руками не трогал. Зачем махал на него рукой? Да хрен его знает!

— Сердце остановилось, — сказал санитар, раскладывая Пенькова на полу и приступая к массажу сердца. — Покиньте палату, пожалуйста.

Уходя, я с трудом сдержал себя, чтобы сердце не запустить.

— Не-не-не… Умерла, так умерла, — снова успокоил я себя. — Я-то тут причём, если он и так был мёртвым? Он держался на чужом астрале!

— А что с другими, э-э-э, Колями? — спросил я Флибера.

— Все в таком же состоянии.

— О, как! — удивился я. — А челнок?

— Рванул, как ты говоришь, по бездорожью. И, я так и не понял, кто кого держал?

— Дела-а-а…

Кто-то, для кого время течёт не линейно, давно наблюдал за мирами, созданными Флибером и локализовал их в пространственно-временном коконе.

— А нельзя их оставить? — спросил я.

— Это физически невозможно.

— А можно, чтобы тохи не прилетали?

— Не возможно повлиять на будущее других миров.

— Ну, тогда, чтобы их не сбили?

— Нельзя. А зачем ты думаешь о них и за них?

— Ну… Мне их жалко.

— Да-а-а… В этом вы, люди отличаетесь от тех же тохов. Им никогда не придёт в голову мысль думать за другого и попытаться исправить ошибки других. Это их судьба. Тем более, что они ведь не умерли. Они впали в сон. Сон до тех пор, пока их не найдёшь ты и в тебя не вселится один из них. А потом и в других твоих коллег. Потом они будут жить в вашем мире и может быть этот симбиоз поможет человечеству. А может и не поможет. Кто знает?

— Так, значит, всё было зря?

— Для кого?

— Ну… Для этого мира…

— Разве ему от этого стало хуже? Мир существует и уже только это одно — хорошо. Помнишь? И он сказал, что это — хорошо.

— Помню. Тогда зачем это всё было нужно?

— Это же ты захотел? Тебе казалось, что тебе под силу изменить будущее. Оказалось, что можно, но только в своём мире, не создавая прокладок и не плодя параллельных сущностей, которые постепенно пожирают всё тобой сделанное.

— И что же мне сейчас делать?

— Как что? Живи! Изменяй этот мир! Любой человек изменяет мир под себя и для себя.

— А потом? Потом я умру?

— Конечно умрёшь, ты же существо биологическое.

— Но мой разум? Матрица?

— Разум живёт вечно и ты будешь жить вечно, как и другие человеческие и не человеческие матрицы. И тот путь, что прошла твоя матрица, есть бесценный дар тебе от меня. Будет о чем вспомнить на досуге.

Я проснулся и долго размышлял об увиденном во сне.

— Это был точно сон? — спросил я у Флибера.

— Ты о чём?

— Я же сейчас спал? Спал и проснулся, да?

— Да. Что-то снилось необычное?

— Беседовал. Хм! С Богом, наверное. А правда, что наши миры закрыты коконом?

— Правда. Я же сам тебе говорил об этом. Это происходит одновременно с созданием первого параллельного искусственного мира.

— А кто закрывает?

— Оно само закрывается.

— Но ведь Коля Пеньков перемещался по мирам?

— Нет, он по мирам не перемещался. Я бы знал.

— А торсионные связи?

— Это же просто информационные потоки. Его матрицы были связаны, чтобы усилить ту, которая противостоит тебе.

— М-м-м… А челнок?

— Что челнок?

— Как он тут оказался?

— А где он должен был оказаться?

— Ну… Где вы с пришельцами воевали? Там!

— С чего бы это? Ты с основной матрицей здесь, значит этот мир — первый. Главный. Закрыты оболочкой другие миры. Они, как бы — опухоль в теле этого мира.

— Ничего себе сравнение!

— А как тебе ещё объяснить?

— Значит, проникая сюда, другие могут проникнуть в другие миры?

— Без меня не могут, — снова сказал Флибер. — Это мои миры. Они, по сути, иллюзия.

— Значит, если ты уйдёшь, миры исчезнут?

— С чего бы это? Я уйду куда?

— Ну… Откуда я знаю, куда вы уходите.

— Мы? Уходим? Ты о смерти говоришь? У нас нет такого понятия. И, по вашим меркам, мы живём вечно. Мы для этого и придуманы, чтобы создавать вариацию миров. Модели, так сказать, прошлого. Только используют нас не гуманоиды, а существа вне времени и пространства. Поэтому то, что воспроизвожу я, — это жалкое подобие того, что я могу. Мне даже учиться пришлось использовать минимум вводных и выходных функций.

— Даже так? Даже боюсь представить на что ты способен.

— Чего? — удивился Флибер.

— Опасаюсь, что не выдержит мозг. У Коли, судя по всему, не выдержал именно от переизбытка информации.

— Может быть, может быть… Он здесь сильно ударился в мистику. Ты пошёл немного другим путём.

— Каким? — заинтересовался я тем, что он про меня понял.

— Ты стремился познать людей, а Коля замкнулся на себе.

— Бр-р-р… Не хочу думать о нём! Ты лучше вот, что скажи… М-м-м… Ты говорил про переселение чужих матриц.

— Мы говорили. Ты тоже рассуждал на тему, как Бог дарует людям сверхспособности.

— Ну, да-да… рассуждал. Мне интересно знать… Вот рождается в начале восемнадцатого века, например, Кулибин. В семье какого-то мелкого торговца рождается… Учится читать и писать у какого-то дьячка. Потом, правда, обучается слесарному, токарному и часовому делу. А в тридцатилетнем возрасте изготовил уникальные карманные часы. В их корпусе, помимо собственно часового механизма, помещались ещё и механизм часового боя, музыкальный аппарат, воспроизводивший несколько мелодий, и сложный механизм крошечного театра-автомата с подвижными фигурками. Это как? Возможно ли это, что матрицу из будущего кто-то перемещает в прошлое.

— Скорее не матрицу и её копию, что остаётся в эфирном теле. Я тоже думал над тем, что ты тогда сказал. Я знаю, о ком ты говоришь.

— Откуда? — я удивился.

— «Твой первый» тоже задумывался над этими курьёзами и, я же говорил тебе, что даже сам однажды попросил перенести себя в матрицу одного из бояр московского царя, которого вы называете Иваном Грозным.

— Да, ну⁈ — удивился я. — И что?

— Ну… Прожил там немного. Попытался что-то поменять. Ему чуть голову не отрубил царь, когда тот начал целительствовать, да не спас жену царскую, но потом на царя самого лихоманка, как они говорят в прошлом, напала. Вот он и позвал Фильку поправить ему спину.

— Фильку? В пацанёнка, что ли вселил ты «первого»?

— В Фёдора Захарьина-Юрьева, родного племянника первой жены царя Анастасии.

— Племянника первой жены царя Анастасии⁈ — удивился и одновременно ужаснулся я. — Это в Филарета, что ли[14]?

— Да. Он потом стал патриархом Филаретом. Но «первый» не дорос до Филарета. Утомили его дела царские. Хе-хе. Слишком там всё сложно было.

— Почему «царские» дела? — не понял я.

— Потому, что царь, устав слушать его советы, сделал того царём,. Я потому и знаю ваше прошлое, что оно настоящее прошлое. Потому и про Кулибина знаю.

— Не был Фёдор царём, — мысленно сказал и даже покрутил головой я.

— Откуда знаешь? — усмехнулся Флибер.

— Из истории.

— И что же ты из истории про Филарета знаешь?

Я постарался припомнить и оказалось, что до самого восемьдесят пятого года — ничего. А будущий патриарх Филарет родился в пятьдесят третьем году.

— А когда это случилось? — спросил я.

— В 1564 году. Как раз перед опричниной.

— Это, когда царь, высказал своё «фи» боярам и князьям и, типа, отрёкся от престола?

— Во-во. Типа… Вот, тогда он и назначил малолетнего Фёдора на царство.

— Почему его? У Ивана Васильевича, вроде, своих двое уже должно было быть.

— Так, то свои, а нужен был чужой. Чужая рука нужна. Фёдор царю все уши «прожужжал» по поводу реформ. Вот тот и поставил его, чтобы его руками боярам головы пооткручивать. А за одно, чтобы повод был его царём назначить, если что вдруг с его наследниками случится после его смерти.

— Хм! Интересная версия. Теперь понятно, почему Фёдора насильно в монахи определили, а потом его сына на престол возвели. А то, хрень какая-то получалась. Никак я понять не мог, почему выбрали именно Михаила Романова? И понятно теперь, почему Филарет, когда вернулся из польского плена, стал ему соправителем. Хм! Всё, как-то другими красками заиграло. А то — брат жены царя — и поэтому сам достоин стать царём… Полная хрень, по-моему.

— Не стану критиковать твои предположения. Зерно здравого смысла присутствует, но в те времена логика была несколько иной. Могло бы быть и так. Тем более, что Михаила, фактически, британцы избирали, а не Минин с Пожарским. Те могли кого хочешь выбрать.

— Про это не слышал, но предполагал, — проговорил я.

— Так и зачем ты про прошлое заговорил? — спросил. — Захотелось примерить шапку Мономаха?

— Да, не дай Бог! Хотя… Если только посмотреть, что там твориться? Скучно что-то мне.

— Хм! Скучно ему! Смотри, у Фёдора было пять жён. Будет не до скуки. Справишься?

— Как это пять жён? Зачем пять? Почему пять? — совсем потерялся я, тут же представляя свальный грех, который, я читал, был распространён среди русских христиан в деревнях перед бракосочетанием на так называемых «девичнике» и «мальчишнике». Причём, «спали» именно что «вповалку». И это ещё в девятнадцатом веке. А что творилось в шестнадцатом?

— «Первый» проштудировал всю каноническую и апокрифическую христианскую литературу и запрета многожёнству не нашёл. Он и шёл в прошлое, чтобы, кхм, отбить у Ивана Васильевича его вторую жену Марию Темрюковну.

— А как же? Ты говоришь, на время царём стал… А ведь князь Темрюк-то на долгое его царствование рассчитывал, когда дочек отдавал? Не оскорбиться?

— У Темрюка много жён и много дочерей. Да и выходили они ещё в шестьдесятпервом за него, когда Фёдор только соправителем Ивана Васильевича был. Потом-то, хе, брак на пятерых расторгнут. И в тридцать с лишком лет оженят его на матери будущего царя Романова. Не понесёт ни одна из Темрюковых дочерей. Бесплодны они все поголовно. Кстати, царь тоже женится на одной из дочерей Темрюка и та родит ему сына, но странным образом умрёт через год после родов вместе с сыном.

— Не-е-е… Не хочу я в прошлое. Там потом смутное время… Голод, мор, жадные и хитрожопые князья и бояре, церковный раскол… Не интересно.

— Зато не скучно, — хмыкнул Флибер.

— Это — да-а-а… Со скуки не помрёшь. Отравят скорее…

— Ну… Со мной это вряд ли получится. А «первый» рисковал сильно.

— Что так?

— Он попросил отключить ему память о том, кто он и откуда. Знания оставить, а всё остальное отключить. И «включить» через десять лет. Ха-ха… Я включил, он и бросил всё сразу, ха-ха… «Нахрен, — сказал он, — мне эти 'галеры»! А у него там даже космический челнок был. Но он всё бросил и вернулся в свой мир.

— Челнок? Откуда у вас был челнок?

— Как это откуда? Мы же его репарациями получили.

— Так это мой челнок⁈ — удивился я. — А когда же он «летал» в прошлое?

— Да вот, кхм, в том предыдущем мире и «летал». Когда ему сильно скучно стало, а потом вернулся и сразу куда-то, кхм, «испарился», оставив «второго» сам на сам.

— Интере-е-е-сно, — задумчиво «проговорил» я, но тут же опомнился.

Путешествие в прошлое, это ведь то же самое, что в чужое будущее. Там много чего интересного, но оно не имеет отношение к моей жизни, а «строить» чужую, мне совсем не хотелось. Тем более не хотелось, хоть что-то в этом прошлом менять.

— Не-е-е… Не хочу я жить чужой жизнью, — проговорил я. — И менять ничего не хочу.

— Ну, во-первых, так далеко в прошлом чего поменять, чтобы оно повлияло на будущее, и не получится. Тем более — это период времени, который будто специально стёрт стирательной резинкой. Вымараны многие места. Поэтому и выбрал «ваш 'первый» этот период. Дальше уже сложнее было бы сохранить настоящее будущее. А во-вторых, можно ведь и в своём теле переместиться. Вернее, создать здесь бота и его переместить. Это же твоё прошлое! Ты даже можешь сделать из него параллельную версию.

— Не-не-не… Не хочу плодить сущности. Я бы и те миры позакрывал, да «второго» обламывать не хочется. Живёт же человек… К чему-то стремиться…

Я вздохнул.

— Что, сильно тяжко? — спросил Флибер.

— Да, не то слово! — со вздохом ответил я. — Вроде, как я сам переживаю жизнь заново.

— Так, оставь за себя матрицу, а сам поживи другой жизнью. Оно трезвит. «Первый» же не один раз нырял в прошлое. Думаешь он вынес бы непрерывный круговорот одних и тех же событий и лиц? Он бы на десятом перерождении свихнулся. Только он всегда выбирал второй вариант. То есть, с ботом. Он это компьютерной игрой называл. Особенно помахать мечом или сабелькой любил. Мастер был и из лука пострелять. На складе в его мире даже его амуниция храниться.

— Хм. Почему не знаю про амуницию? — напрягся я. — Не ничего в памяти про его путешествия.

— Это его «закрома», как он любил говорить. Нет его сейчас, а то бы так и не раскрыл… Кхм… Если бы ты не спросил, да… Спросил бы — сказал.

— Интересно девки пляшут, — подумал я.

Компьютерные игры я успел полюбить. Хоть и простенькие они были в этом мире. Но я же «летал» и в другие миры… И даже компьютеризировал свою бухгалтерию. Да и чужая память «помнила» игры. А может это были и не игры?

— Надо поду-у-мать… Мать-мать-мать-мать… Какой прекрасный день, сказал джигит в русских горах. Мать-мать-мать-мать, — ответило эхо привычно.

Вспомнил я какой-то анекдот[15].

— Про опричнину понять бы хотелось. Да-а-а… Толком ведь никто не понимает, что и зачем творил Иван Грозный. А с другой стороны… Я, что, историк какой? Зачем оно мне? Монограмму издать? Так, кто поверит? Документы где? Источники, так сказать… Зарыть клад, а потом найти. Рукописи… Или библиотеку Ивана Грозного… Да-а-а… Был бы я шутником, можно было бы столько фальшивок налепить. С моим умением рисовать и писать… Хм! Но я не шутник и не получаю удовольствия от вранья. Хм! Хоть и не без греха. Приврать всё-таки мастак. Присочинить, ага.

— О-о-о… А может книжки начать писать? Сидишь себе в тереме, глядишь на улицу, смотришь на то, что происходит, и пишешь. Или не в тереме. Пристроиться бы дьяком. Хм! Посольского приказа, хм! Феофан!

— Слушай! — обратился я к Флиберу. — А ведь мы можем в Фёдора, э-э-э, Филарета одну из матриц посадить.

— Зачем тебе это? — удивился Флибер.

— Как, зачем? А он меня куда-нибудь пристроит. Землицы отпишет, на службу возьмёт. Я же могу каким-нибудь, э-э-э, фрязиным быть. Или немцем. Сильно умным. Построю что-нибудь. Или войско стану обучать. Во! Точно! Можно ведь и ботов с собой взять! Иботов, ха! Иботов… Ты говоришь, «первый» был мастером из лука пострелять и сабелькой помахать. Вот и наделаем копий его матриц и ботам вставим. Ии будет у меня армия.

— Кхм! — прервал мои измышлизмы Флибер. — Не желательно бы дополнительных ботов плодить. Один-два — куда ни шло, но армию…

Я вдруг понял, что меня «занесло на повороте».

— Хм! Извини! Размечтался!

— Возьмёшь с собой человек пять и достаточно. Ну, десять… Но сразу предупрежу… Огнесрел с собой не бери. А вот гранаты можно. Гранаты уже есть. Не такие, конечно, как ваши, но хоть не привлекут внимание. А за автомат могут и на костёр отправить. Да и зачем тебе, если ты именно, что «поиграть» хочешь. В смысле, — пощекотать нервы. Жить же ты там не собираешься долго?

— Нафиг, нафиг! Нас и тут неплохо кормят! Какой смысл?

— Ну-у-у… Как какой смысл? «Первый» у испанцев картофель и помидоры заказал и начал культивировать. Глядишь и кто-то от голода из селян не умрёт. То же и с мором. Я бы вакцинацию от оспы провёл, чумы, грипа, тифа. В тысяча пятьсот семидесятом году во время эпидемии чумы в Москве летом-осенью умирало ежедневно по шестьсот-тысячу человек в день. Людей едущих в Москву конная стража ловила и жгла вместе с товаром и лошадьми. А началась эпидемия в шестьдесят седьмом в Пскове и Новгороде.

— Ничего себе! — обалдел я. — Сурово.

— Причём, мор в Москве продолжался до семьдесят второго года, а по россии до восьмидесятого. И, естественно, после мора — голод. Землю-то некому было обрабатывать. Запустение. Вот и смотри: «Какой смысл?».

Я вздохнул и кое-что вспомнил.

— Так резня в Новгороде в семидесятом случилась из-за эпидемии и голода?

— Новгород отказался перестать продавать хлеб за границу, а монастыри, наиболее обеспеченные зерном, отказались передать хлеб Москве. За это и был наказан митрополит Пимен, который наложил запрет передавать зерно в Москву.

— И писали, что бунтовщики и хотели отдать Новгород Литве.

— Это будет повод.

— Хм! А я всё время думал, зачем Грозный крестьян и торговцев грабил и казнил? А они взбунтовались против продразвёрстки. Ха-ха… А ещё советскую власть ругали.

— А вообще-то на Руси эпидемии практически не прекращались. Антисанитария и безграмотность. Болезни «перетекали» из региона в регион и возвращались обратно. Чума в Москве свирепствовала и в тысяча пятьсот пятьдесят четвёртом году, когда из города уехала вся знать, а потом город закрыли. И по косвенным событиям можно предположить, что Грозный уехал в Александровскую слободу в шестьдесят четвёртом году из-за признаков начавшейся эпидемии в Новгороде.

— Интере-е-е-сно. Игра, говоришь? Цивилизация? Сим Сити? Крусадер Кингс? Хм! А почему бы и нет? Приехал такой весь из себя немецкий лекарь и давай всех вакцинировать. Ведь на вилы поднимут. Но… Если эти эпидемии с пятьдесят четвёртого года, а может и ранее, то зачем начинать с шестьдесят четвёртого года?

— Когда, говоришь, Фёдор Романов родился? — спросил я Флибера.

— В пятьдесят третьем.

— Да-а-а… Поздновато… Хотя… Эти эпидемии как блуждали по миру караванными путями, так и поныне блуждают. И если по-настоящему бороться с ними, то бороться надо снизу, от сохи, так сказать. Не верит народ в государеву милость. Вернее, в милость то верит, но ежели царёвы слуги начнут простой люд насильно хватать и иголки в него тыкать, царя назовут каким-нибудь дурным словом. Например, — Иван Ужасный. А если бы мне пристроиться сельским лекарем-знахарем, вот тогда бы да… Можно было бы попробовать полечить народ. Не много вылечишь, таким способом, конечно, но… Всё ведь в этой жизни относительно.

Помнится мне вакцины, бывают и сухими, и это очень здорово, так как и противочумную вакцину и вакцину против оспы можно наносить безыгольным методом. Развёл в растворе поваренной соли и вводи. Да-а-а… Это мне бы было интересно. Хм! Только как реализовать сей интерес? Кто же меня в свою общину примет?

Однако, мысли о путешествии в прошлое ушли на второй или третий план. События «октябрьского восстания» Верховного Совета против президента России Ельцина мы пережили, переезжая с одного курорта на другой. Поводом для вооруженного восстания послужил указ № 1400 «О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации», который Борис Ельцин подписал 21 сентября после длительного противостояния с парламентом. Этим указом он фактически упразднил деятельность Съезда народных депутатов и Верховного Совета и назначил выборы «нового парламента Российской Федерации» — Федерального Собрания.

Конституционный суд под председательством Валерия Зорькина признал указ Ельцина неконституционным. Противники политики Ельцина и правительства, возглавляемого Виктором Черномырдиным, в лице вице-президента Александра Руцкого и председателя ВС Руслана Хасбулатова объявили о прекращении полномочий главы государства. Исполняющим обязанности главы государства назначили Руцкого.

Возникшие разногласия переросли в массовые беспорядки, которые начались в Москве 3 октября. «Молодежь, боеспособные мужчины, формируйте отряды, и надо сегодня штурмом взять мэрию и "Останкино», — объявил Руцкой.

После этого вооруженная группа сторонников Верховного Совета, возглавляемая генералом Альбертом Макашовым, попыталась захватить здание мэрии и телецентр «Останкино».

Мэрию захватили быстро и без жертв, а вот столкновения возле телецентра продолжались в течение всего вечера и ночи. В ходе штурма применялись гранатометы и тяжелые пулеметы. В результате погибли 46 человек — журналисты, врачи скорой помощи и прохожие.

Затем Макашов приказал отступать к Белому дому. К зданию, где заседал Верховный Совет, подтянулись сторонники парламента. Всего собралось более 10 тысяч человек. В Москве было объявлено чрезвычайное положение.

4 октября по распоряжению Ельцина начался штурм Белого дома, во время которого здание обстреляли танками. В ходе боевых действий погибло не менее 157 человек, среди которых около 30 военных и сотрудников МВД. Порядка 400 человек были ранены, большинство из них — мирные жители.

В итоге победу одержали сторонники президента. Хасбулатова, Руцкого и других лидеров восстания задержали и поместили в СИЗО «Лефортово». Однако суд над ними так и не состоялся, а позднее они были амнистированы новоизбранной Госдумой.

— Бурой, да?

— Ты всё слышал.

— Думаешь, тебя от пули прикроют твои дуболомы?

Я встал и гости встали со стульев.

— Без виры вас из города не выпустят. Могу отправить на заработки в моря…

— У нас нет с собой таких денег. — буркнул «положенец», после обдумывания «предложения».

— Будешь должен? — спросил я.

— Буду должен, — буркнул «гость».

— Хорошо. Но смотри. За должком рано или поздно придут. Ты понял, что не там ногу поднял? Что это не твоя территория?

— Меня послали…

Передашь тем, кто послал, что они ошиблись.

— Ты не представляешь, с кем ты связался.

— Не заставляй меня нарушить закон гостеприимства, — сказал я, глядя ему не в глаза, а сквозь него. — Я ведь не связан вашими понятиями и гарантий никому не давал. Ты мне угрожаешь, и твои слова я могу воспринять, как реальную угрозу моей жизни и здоровью прямо здесь и сейчас. Всё ведь пишется на камеру и звук.

Я показал на камеры.

— Конторские штучки, — сказал «гость» и сплюнул на площадку.

Ну, это он сделал зря.

— Вытри, — сказал я.

— Чего? — с вызовом спросил и скривился «гость».

— В уши долбишься? Вытри, я сказал. Или сейчас вылижешь асфальт.

— Да, пошёл ты! — сказал «вор» и я, слегка приостановив время, шагнул вперёд.

Шагнул вперёд и чуть вбок к его правой руке. При этом, я своей левой рукой сделал круговое движение и попал ему ладонью прямо по затылку, а правой рукой ударил его в живот. «Положенец» охнул, закатил глаза и встал в колено-локтевую позицию. Не отпустив его шею, я аккуратно, чтобы шея не хрустнула, приложил его голову носом об асфальт. Как раз к тому месту, куда он плюнул.

Его напарник дёрнулся, было, но наткнулся на носок моего ботинка, вошедшего ему под правое подреберье. Он тоже согнулся, и мне оставалось только отпустить первого и дёрнуть второго вниз и встретить его лицо у самого асфальта. Придержав обе головы в таком положении, я отступил в сторону.

— Отвезите их, — сказал я. — И передайте из рук в руки. Сами они не доедут. Да, и не дай Бог, что-то случится по дороге. И проконтролируйте их до их отъезда. Надо будет посадить всю шайку лейку в поезд. Созвонитесь с Леонидычем. Пусть поможет с опергруппой. Сопроводят, чтобы не барагозили. Помогли, хм, вещи собрать. Он ждёт. Он в курсе. Ты, Дмитрич, проконтролируй, пожалуйста. Я в ребятах не сомневаюсь но мало ли что… И обыщите их хорошенько. Я их воровские приколы знаю.

— Сделаем, Михаил Васильевич! — ответил командир моего СОБРа.

Бойцы забрали «блатных» с изменёнными мной матрицами и отбыли. Мы с Григорьевым и его замом по безопасности, как и было запланировано заранее, отправились в баню.

— Что же ты сразу не дал их хорошенько обыскать? — спросил Григорьев с недовольными нотками в голосе. Всё-таки Григорьеву лет уже было много и он иногда «срывался», переходя на «ты». Я не обращал на это внимание.

— Со мной у этих «гавриков» не прошёл бы «финт ушами», а за ребят опасаюсь. Слишком они у нас самоуверенные.

Григорьев вздохнул.

— Что дальше с пришлыми делать собираешься?

Я глянул на Григорьева вопросительно?

— Неужели, так и отпустишь, кхм, до дома до хаты?

Я ещё больше «удивился».

— Конечно отпущу. А что мне с ними делать? Их ведь «легион». Этих уберёшь, других отправят. Систему не победить. Вернее, победить её можно только сверху.

— То есть? — пришло время удивиться Григорьеву. — Поясни.

— Пока наверху власти не окажутся те, кто сможет подавить эту систему и навязать свою. Или подчинить и, кхм, «облагородить» сбор дани.

— Ты имеешь ввиду государственную машину?

— Да, — сказал я и кивнул.

— Контора ведь, хм, пишет, — улыбнулся я. — УБОП, потихоньку, работает, тоже правда больше документируя. Но и это хорошо. Многие ведь организаторы преступных групп в бизнес уйдут, а некоторые и во власть. Вот тогда их и возьмут за жабры.

— Откуда ты это всё знаешь, Михаил Васильевич? Я-то — понятно… Нас в академии учили на примере стран капитала, а тебя кто учил?

— Сейчас много книжек умных, по которым, наверное, учили и вас, вышло в нашу печать. Наверное, те же переводы и методички, что и у вас в академии лежали под грифом.

— Хм! Да-а-а… Может быть. Может быть. Всё равно… Удивляюсь я тебе. Ты, словно, будущее знаешь.

— А вам Юрий Иванович Дроздов разве не рассказывал, про мое, кхм, ясновидение?

— Рассказывал, но я не очень в это верю. Мы — материалисты.

— А то, что я вас силой мысли исцелил от ишемической болезни и болезни почек. А то, что я нашим спецназерам физические показатели «подкрутил» в течении месяца до максимальных? И то, что они сейчас стреляют лучше, чем биатлонисты — мастера спорта международного класса? И с обеих рук, по-македонски, как Таманцев в «Августе»[17]?Это вас не убеждает, что есть что-то, в этом мире, кроме материального.

— Ну, да, ну, да… — задумчиво произнёс Григорьев и вдруг со вздохом сказал. — Что-то, Михал Васильевич, трудно мне перестроиться. Может, пора мне на пенсию?

Я посмотрел на замотанного в простыню генерала и без улыбки сказал.

— Я бы не хотел, чтобы вы уходили. Здоровья у вас сейчас на троих хватит. А психологическая усталость и профессиональное выгорание лечится сменой сферы деятельности и новыми интересами. Освойте компьютер. Зря вы его сторонитесь. Увидите, на сколько он полезен.

— Не верю я ему. И считаю, что оперативный учёт на этих ваших жёстких и мягких дисках — подарок для шпиона.

— И ловушка, — улыбнулся я. — Зато аналитика скоро будет осуществляться только искусственным интеллектом.

— Интеллект не может быть искусственным, — буркнул Григорьев.

— Не придирайтесь к словам, — ещё шире улыбнулся я. — прогресс не остановить. Раньше люди передавали знания путём пересказа, потом стали записывать, шифровать, печатать на пишущих машинках. Теперь печатают на принтерах… А-а-а-х… Как хорошо!

Я приступил к обрабатыванию себя дубовым веником. Григорьев по привычке, вызванной ишемической болезнью, которая уже «прошла», сидел на нижней полочке. Он не любил сильный жар и всегда закутывался в простыню. А может продолжал стесняться меня? Не знаю. Может быть он просто не любил баню, но об этом никому не говорил, потому что многие вопросы в СССР решались «через баню», вот он и привык, хм, соответствовать.

— Если вы будете рядом, мне будет спокойнее. Вы же знаете, что этот, кхм, бизнеспроект, не только моя инициатива.

— Да-да… Знаю-знаю… Но слишком уж какой-то явно, кхм, хе-хе, конторский.

— Значит, так надо, — улыбнулся я. — Мы же не играем в шпионов-разведчиков. Мы просто спасаем Россию. Хотя бы в её небольшой части. Вот и сегодня мы, по сути, объявили себя защитниками, м-м-м, хоть и не большой, но значительной части города. Сто тысяч жителей в Первомайском районе. А кто будет планировать превентивные и оперативные мероприятия по реализации взятых на себя, хм, «повышенных» обязательств?

— Не знаю, зачем ты их взял на себя? — поморщился Григорьев.

— Свято место пустым не бывает. Они же пришли дань взымать. То есть — хоть так война, хоть так война. Только в их варианте мы безропотные «терпилы». А в нашем варианте — наоборот, — мы — защитники, кхм Отечества. И на нашу сторону даже наши бандиты встанут. Может не явно, так в душе, хе-хе… Этих Иркутских даже наши блатные не терпят.

— Просто, кхм… Ты этих опустил, думаешь, наши не полезут на эту землю? Ещё как полезут. Объединятся против тебя, распишут участки и полезут. Ну, а мы, что пальцем деланные?

— У нас ограничения, — скривился Григорьев.

— У всех ограничения. Их методы нам не годятся, но ведь есть принцип: «Разделяй и властвуй»… Не нами придумано, но правильно подмечено. Вот поэтому вы нам и нужны, товарищ генерал.

Обе мои матрицы чувствовали себя в телах бандитов «уютно». Почему я и вызвал гостей на личный разговор, что нужно было отключить «родные» матрицы от контроля тела. Чтобы со стороны это не выглядело, как «Кукол дёргают за нитки. На лице у них улыбки». Чтобы никто не заметил подмены менталитета. А что? Сидят два ёжика с разбитыми мордами и сопят каждый в свои две дырки.

Их привезли к «офису», где милиция уже провела осмотр места происшествия, организованного кем-то из оперов, «уронивших» боевой автоматный патрон прямо у входной двери, «повязали» всех. Также провели осмотр места происшествия на снимаемой пришлыми квартире. Ни там, ни там, ничего не нашли, дали собрать вещи, привезли на железнодорожный вокзал, посадили на поезд «Владивосток — Москва» и сопроводили до самого Хабаровска, где передали из рук в руки операм Иркутского УБОПа, но оставили нашу группу сопровождения аж до самого Иркутска. Да-а-а… Такие дела. А по другому как?

Вот мои «марионетки» и молчали всю дорогу до «Добайкалья». Хотя… Смотря в какую сторону смотреть. Всё ведь относительно. Относительна и жизненная позиция человека. То он так себя ведёт, то вдруг его отношение к своим же поступкам изменилось. Осознал он, что живёт не правильно. Так и эти два чучела. Получили незнамо откуда по два ТТшника и расстреляли из них «сходняк», ликвидировав всю иркутскую «воровскую» верхушку. В корабля на бал, так сказать, прибыли. Причём, насмерть расстреляли не всех. Оставили свидетелей и убыли в неизвестном направлении. Конечно, в неизвестном! Прямо в… Не скажу, куда. Потом. Когда-нибудь.

Так мы и жили, а организованные преступные группировки и не организованные постепенно самоликвидировались. Как демоны в «Иване Васильевиче». А кто они были? Демоны и были. Бесы.

Началась эта «самоликвидация» примерно через год. Прямо, мор, прости Господи, прошёлся по лидерам и активистам ОПГ Приморского края и его «окрестностей». Как в том, почти одноименном фильме из будущего. Очень он мне понравился этот фильм. Вот и навеяло… А почему бы и нет? Чуть-чуть по-другому, но ведь результат схож. Я даже объявил Григорьеву благодарность. Тихо, кулуарно, полунамёками… Премию выписал за результаты, кхм, трудовой деятельности… Он, правда удивился такой результативности, но вида не подал. Кое-кто из коррупционеров и «оборотней в погонах» собой покончил, прости меня Господи. Березовский в ванне утонул… Кхм… Намного-намного раньше, кхм-кхм, своего времени утонул.

Да-а-а… Взял я на себя роль «целителя» и совсем не ту к которой стремился. Однако, болезни бывают разные… Жёлтые, белые, красные.

Реальные события из жизни автора.

Каботаж (каботажное судоходство) — транспортировка грузов или пассажиров судами между портами в пределах одного государства.

Реновация (от лат. renovatio — «обновление») — процесс улучшения, реконструкции, реставрации без разрушения целостности структуры.

ТО — технологического оборудования.

В 1992 году улицам Владивостока «вернули» дореволюционные названия.

Реальная история из жизни автора.

ОПГ — организованная преступная группа.

ОБЭП — отдел по борьбе с экономическими преступлениями.

Аппарат ИК — аппарат искусственного кровообращения.

Читайте Бернара Вебера.

Игорь Робертович Белов

ОКОД — оперативный комсомольский отряд.

ДНД — добровольная народная дружина.

См. «Филарет. Патриарх Московский». https://author.today/work/318994

Вышел мужик из лесной избушки. Заросший, бородатый, опухший. Огляделся: солнышко, птички поют, ветерок… — Эх, красота-то какая!!! — Мать, мать, мать…- ответило эхо по привычке.

Государственные краткосрочные облигации — государственные ценные бумаги, эмитентом которых выступало Министерство финансов Российской Федерации. ГКО выпускались в виде именных дисконтных облигаций в бездокументарной форме (в виде записей на счетах учёта). Генеральным агентом по обслуживанию выпусков ГКО выступал Центральный банк Российской Федерации.

Имеется ввиду произведение «В августе 44».