Я родился в городе Красный Лиман Донецкой области. Там же окончил медучилище и до поступления в медакадемию год работал фельдшером на скорой. В Днепропетровскую государственную медицинскую академию поступил я самостоятельно, то есть без блата и взяток, что в 90-е было счастьем на Украине. После окончания Медакадемии в 1999 году интернатуру (врачебную практику) проходил в Кировоградской областной больнице. Сертификат анестезиолога получил с отличием, так как, помимо того что в полной мере овладел всеми видами анестезии и мои наставники доверяли мне самому проводить наркозы, я улучшил своё семейное положение, то есть женился на самой красивой анестезистке и ко времени окончания интернатуры у нас родилась дочь.

Вечный вопрос молодой украинской семьи «Как прожить на такую зарплату?» решился в районах Крайнего Севера с получением гражданства России. Лучшие свои годы – десять лет без права переписки – мы прожили в городе Новый Уренгой Ямало-Ненецкого АО. Каждый год мы приезжали в отпуск на Украину, где встречались со всеми родственниками и друзьями. Разделение на два разных государства с одним народом мне искренне казалось условным, нужным только для того, чтобы на украинской таможне у меня «шукали евро та доляры», а на российской таможне изымали контрабадное хохляцкое сало. Русский язык на Донбассе до революции (не)гiдностi[1] имел статус регионального, то есть обучение и делопроизводство велось как на украинском, так и на русском. Все разговаривали на неповторимом местном диалекте суржике – русском с украинскими словами.

Несмотря на то что я нормально адаптирован и социализирован в реалиях нашего времени, по своему воспитанию и убеждениям я, как и многие мои сверстники, наверное, остался человеком советским.

Но по современной социологии, представленной одним из моих друзей в соцсетях, «есть условно 5 % патриотов, готовых воевать и деятельно помогать фронту, ещё есть 5 % деятельно несогласных с войной и политикой начальства.

Остальные делятся на тех, кто приветствует славные победы русского оружия по центральному ТВ, но ничего для них не делает, и на тех, кому эти победы глубоко безразличны. И тех и других объединяет одно – они очень хотят, чтобы война не выходила из телевизора или телеграм-канала и никаким образом их не касалась».

Я оказался среди тех, кто периодически помогает своим, работая в командировках в прифронтовых госпиталях и поддерживая своего мобилизованного медбратика, но, как и большинство нашего «сплочённого скрепами» российского общества, больше переживает за победу русского оружия в Телеграме.

Мой родной брат Сергей младше меня на четыре года, но, как мне всегда казалось, гораздо серьёзней и практичней меня. Учились мы с ним «в лихие 90-е» в самом лучшем городе мира: я в меде, а Серёга – в Днепропетровской строительной академии.

Жили вместе в одной комнате в медобщаге на 6-й Победе, пока он не познакомился со своей будущей женой – студенткой Медакадемии. О нашей не беззаботной, но весёлой студенческой жизни я написал рассказ «От сессии до сессии… пьют чай студенты весело!». Как вы понимаете, пили мы не только чай и, чтобы как-то жить в то время, крутились как могли. Серёга тоже без блата и денег достиг очень многого. Один раз мой друг-коллега, после того как я переговорил с Сергеем по телефону, спросил меня: «А твой брат такой же активный, как и ты?» Я подумал и ответил: «Такой же, но раза в три активней». Тогда у него было только трое детей. Так сложилось, что у меня одна дочь. Наверное, потому, что часто дежурил по суткам и некогда было этим заниматься. До известных событий я даже хвастался перед своими друзьями-коллегами тем, что у моего брата вообще всего в четыре раза больше, чем у меня: детей, денег, жилплощади, лошадиных сил, и не только в автомобиле.

Помню, как в Новом Уренгое я был приглашён в гости своей коллегой-педиатром по случая приезда её дочери. Её дочь училась в Днепропетровской медакадемии и в Новый Уренгой прилетела на каникулы, чтобы проведать родителей и покормить комаров. За чаем она рассказывала, какую красивую Европейскую площадь со скрытыми фонтанами построили у них в центре города. Я как раз вспомнил, что Серёга, когда я был у него прошлым летом в отпуске, водил меня по этой площади и рассказывал, что на этом проекте он хорошо поднял денег и купил мебель в свою квартиру. Получилось, что эта девушка-студентка оценила работу моего брата, не зная о нашем с ним родстве. То есть выступила в качестве независимого эксперта. Конечно, мне это было приятно слышать, но я, не подавая виду, спросил как бы между прочим: «Европейская площадь с фонтанами, которая по Карла Маркса? Так это мой брат строил. Хороший у вас чай, спасибо!»

У Сергея многодетная семья – четверо через одного: сын – дочь – сын – дочь. Он был хорошим прорабом-строителем в нулевые – десятые, а в первые два года двадцатых стал успешным предпринимателем. Брат построил дом и посадил сад. И я завидовал ему белой завистью.

Наши родители в любви и согласии прожили вместе 25 лет. В 80-е мы уехали на Крайний Север, где прожили восемь лет. Потом вернулись обратно в Красный Лиман. В 90-е, как и многим людям бывшего СССР, им пришлось много работать, чтобы как-то жить и учить двух своих сыновей-студентов. Мама умерла в возрасте 49 лет. Заснула и не проснулась.

В апреле 2014-го, после зимнего Киевского майдана, в Красный Лиман пришла Русская весна и наступила вольница, повязанная георгиевскими ленточками.

Если кто из местных активистов и агитировал за ДНР, как известный в Лимане пчеловод по фамилии Тертычный, то без списков и правильных рейтингов. Впоследствии, как писали украинские ресурсы, «12 апреля, на 5-й день после провозглашения Донецкой Народной Республики, сепаратисты захватили городское отделение милиции города Лиман. Но в ходе переговоров с ними по инициативе мэра города Леонида Перебийноса было решено, что они покинут город». И действительно, по рассказам лиманцев, они с комфортом расположились на загородной турбазе «Лесная сказка», куда мэр организовал доставку продовольствия. Далее, опять же из украинских источников, стало известно, что «30 апреля вооружённые сепаратисты ворвались на сессию городского совета и, взяв в заложники депутатов и общину, вынудили руководство города включить в голосование вопрос о признании независимости Донецкой Народной Республики. Оккупанты (из местных. – Прим. авт.) установили блокпосты на въезде в город. 8 мая 2014-го в Грековском лесу Луганской области было найдено тело руководителя Всеукраинского общества «Просвiта»[2] имени Тараса Шевченко Валерия Сала, которого «пророссийские боевики» похитили накануне в селе Шандрыголово Краснолиманского района».

Несмотря на мрачность украинской версии развития событий, мой троюродный брат Роман, проживающий в Лимане, писал мне, что не припомнит «таких радостных выборов, как референдум 11 мая. А людей сколько было!». Сам тоже, будучи верующим, «сперва сходил в храм, помолился, а потом проголосовал ЗА!».

Свобода была недолгой. 3 июня «силы АТО перешли в наступление и залпом из вертолёта уничтожили “Лесную сказку” вместе с “отдыхающими”».

Затем, вероятно, для острастки обстреляли мой город: железнодорожную станцию Красный Лиман, хлебозавод и ж/д больницу, в которой я вырос от санитара до фельдшера.

Погибло 10 гражданских и восемь ополченцев. Были раненые, в их числе на своём рабочем месте получил тяжёлое ранение главный врач Василий Иванович Шистка, который впоследствии скончался. Министр МВД Украины с армянской фамилией тогда сказал по телебаченню[3], шо, мол, «мы предупреждали, что будем бомбить Лиман, так шо питаннь до влади буть не може»[4].

Донецкие и российские ресурсы, по горячим следам, написали страшные вещи о расстреле 25 раненых ополченцев в ж/д больнице прямо на операционных столах, но это, слава Богу, не подтвердилось.

«В течение 3–4 июня СБУ провела специальную операцию по задержанию пророссийских преступников в городе Красный Лиман, в ходе которой был ликвидирован захваченный в середине апреля опорный пункт боевиков. Зачистка города продолжалась 4 и 5 июня, обнаружение боевиков проводилось с обысками домов и горожан», – прочитал я на украинских сайтах и представил, как это было в действительности: когда в Лиман вошли ВСУ и нацики, в администрацию мiста почали пiдходити свiдомi лиманцi зi списками своïх сусідів-ополченців[5].

«Сепаратисты и их сообщники были задержаны, а местные жители оказали помощь в их обнаружении», – читал я дальше в укро-СМИ на русском. Как это происходило, мне потом рассказали. Пчеловода Тертычного, активно агитировавшего за ДНР, приехавшие за ним нацики ударили прикладом и увезли на пасеку. Там они, на глазах его товарищей, вчетвером избили до полусмерти, а потом, полуживого, забросили в кузов, и больше его никто не видел. Всего, по рассказам местных жителей, взяли 17 человек, в основном это были молодые пацаны. Всех вывезли на Голубые озёра, на турбазу «Малибу», где, по рассказам взятых впоследствии в плен нациков, их избивали, а потом убили и где-то там закопали. Главу города Перебийноса и редактора местной газеты забрали в СБУ.

А убитых при обстреле 3 июня похоронили через несколько дней с посмертными диагнозами инфаркт или инсульт. Такое тоже могло случиться, ведь «Лиман был под оккупацией», «он был дэнээровским», «они грабили магазины»… и прочий бред оправдания и самоуспокоения я слышал от моих любимых родственников. На вопрос отца «Как же так, ведь людей убили, и за это никто не ответил?» его младший сын – мой родной брат – отвечал:

– Если бы этого не случилось в Лимане, то дошло бы до Днепра. Ты этого хочешь? – И мне: – Война, брат, война… Сам знаешь, кто её начал.

Про Одессу 2 мая 2014-го тоже:

– Война, брат, была, война! Если бы там не задавили, такое было бы и у нас в Днепре.

Я в свою очередь ему тоже отвечал:

– Да, в Белоруссии в 1941-м тоже война, брат, была, война. И в Хатыни 18 марта 1943-го тоже война была, в которой также отличились украинские полицаи. Но я представить не могу, чтобы вы в этом участвовали.

Сначала события на своей Родине я переживал у телевизора, а потом задал самому себе вопрос: если это тебе не даёт покоя, значит, надо как-то в этом участвовать? По зову сердца надо было собраться и поехать на Донбасс, как это тогда сделали многие русские люди. Но в то время, как и многие понаехавшие в Москву, я брал кредиты, чтобы перекрывать уже имеющиеся, и работал на трёх работах, чтобы оплачивать ипотеку. Несмотря на это, просто болеть за Донбасс, как мои братья болели за Украину, ничего при этом не делая, было не по мне, и в июле 2014-го я начал отправлять гуманитарку в Луганскую область. У меня ведь была семья – жена и дочка, и я решил, что если ехать туда, то только с какими-то гарантиями. В августе я отправился в Ростовскую область, в свою первую командировку от России оказывать медпомощь беженцам с Украины. Несмотря на предостережения отца особо не распространяться, я не стал скрывать от родственников, где был и чем занимался. Ведь врач – профессия благородная: лечить больных и пострадавших, а в моём случае, по риторике моих любимых родственников, оживлять и обезболивать.

Но это «в Украине», а события на Донбассе летом 2014-го – это «было другое». Поэтому мой старший и, как считалось в нашей большой семье, умный двоюродный брат Игорь, писавший ранее про клятву Гиппократа применительно к моим пациентам – заробитчанам из Западной Украины, легко переквалифицировал меня из «светилы медицины» в «помощника бандитов». Весь 2014-й у меня, как и у многих россиян, имевших родственников или друзей на Украине, прошёл в ожесточённой переписке со своими братьями, которые проживали в Днепропетровске и Николаеве. Они были уверены в том, что «через два года россияне будут жрать одну картошку и ездить на “запорожцах”», наверное, имея в виду известную иномарку украинской марки. Эту тему можно продолжать и дальше, но я – врач-реаниматолог, а не военный психолог, поэтому не буду загружать вас, мои дорогие читатели, файлами из этой History morbi.

В 2015-м, после Дебальцева и заключения пресловутых минских соглашений, наша риторика стала менее агрессивной. Скоро мой младший брат, прораб-строитель, с бригадой украинских хлопцев приехал строить большой загородный дом в подмосковном Королёве и заехал ко мне в Химки на картошку, запечённую в духовке. Выждав время, в 2017-м и я приехал к нему в Днепр на день рождения. Следом за ним, в 2018-м, мой младший двоюродный брат – предприимчивый Санька, любитель украинского автопрома, – тоже приехал развивать торговлю металлом в Центральном федеральном округе (России, разумеется). Своё «открытое письмо к Путину» от 18 марта 2014-го по поводу присоединения Крыма к России, отправленное почему-то мне, а не адресату, он благоразумно оставил дома «в Украине». Это понятно, ведь бытие определяет сознание, особенно когда твою большую квартиру в центре Днепра за неуплаченную ипотеку кредиторы собираются пустить с молотка. Как там у Ильфа и Петрова? «Запад нам поможет»? Кто бы сомневался, а пока тоже – к брату «в рашку на картошку».

Так мы начали ездить друг к другу: они на заработки в Подмосковье, а я в Днепропетровск к тёте и в Лиман к бате. В Харькове на ж/д станции была таможня. Первыми заходили пограничники и проверяли паспорта. В одну из таких поездок праворуч[6] плацкартного вагона зашла справжня дівчина[7] и представилась низким грудным голосом: «Прикордонна служба Украïни»[8]. И сказала дальше: «Будь ласка, ваші паспорта на провірку!»[9] Но я сидел ліворуч[10], когда ко мне подошла действительно ласкавая девушка-пограничница со смеющимися глазами на симпатичном, но достаточно серьёзном лице, и спросила: «Вы в Днепропетровск едете? К брату в гости? Ваш паспорт, пожалуйста!» После погранцов зашли ленивые украинские таможенники и между «откройте – закройте сумку» спросили, не везу ли я валюту.

Поезд ещё почему-то стоял, я расслабился и открыл книжку Олеся Бузины «Революция на болоте», когда незаметно ко мне подошёл крепкий парень в штатском и, не представившись, ненавязчиво спросил тоже на русском: «У кого были в Украине, куда и с кем сейчас едете?»

Книжка на моём столике его не интересовала, потому что опытному человеку из СБУ про меня всё и так было ясно, для подтверждения достаточно было разархивировать мои соцсети. Но он не спеша перелистывал страницы моего паспорта, задавал другие незначимые вопросы, видимо прикидывая, стоит ли этого снимать с поезда.

– Да, кстати, покажите, что у вас в сумке. Вот в этом файле! Справка с места работы? Федеральный центр сердечно-сосудистой хирургии… Дорого, богато. Счастливой дороги!

Правильно, платные услуги для граждан Украины предусмотрены в реестре оказания высокотехнологической медицинской помощи в Минздраве РФ.

Вспомнилось, как в июле 2018-го или 2019-го я был приглашён своей однокурсницей по Краснолиманскому медучилищу на праздник Ивана Купала в город Дружковка Донецкой области, тогда подконтрольный Украине. Мои друзья были заняты в театральной массовке. Приехал с племянниками – детьми своего младшего брата. Было забавно и весело, девочки спускали венки в воду ставка, загадывая суженого. Но все песни и прибаутки со сцены были на украинском. Вечером взрослые немного озябли под дождичком, разожгли большой костёр, но прыгать через него не стали, предпочитая согреваться самогоном местного разлива. Продолжать праздник поехали домой к моей однокурснице. После первой и второй перерывчик был небольшой, и я не сразу понял, что все вокруг разговаривают на русском. На третий тост я взял слово:

– А чего ж не продолжаете на украинском? Або забули рiдну мову пiсля перших 100 грам?[11]

– Да если бы нам разрешили сделать Купалу так, как мы хотели – не на украинском и не на русском, а на нашем суржике, там такие бы сцены были! – ответила мне самая обаятельная и привлекательная.

А дальше как у Высоцкого: «Что же тут началось, не опишешь в словах…» Одним словом, девчата у нас на Донбассе очень эмоциональные. Меня спасла однокурсница – хозяйка праздника, которая встала и сказала:

– Так, стопэ! Доктору больше не наливать!

Наверное, каждый из нас сам себя успокаивал тем, что, несмотря на всевозможные ток-шоу в телевизоре и непримиримые посты в интернете, связь мы не потеряли, ездим друг к другу в гости и неплохо зарабатываем. Разговоры с братьями «за рюмкой чая», как правило, заканчивались взаимными объятиями и посыланием тех, кто «всё это замутил», в пешее половое путешествие.

В июне 2021-го я последний раз побывал в мирном Лимане. За столом, как всегда, разговорились с батей про политику.

– А ты послушай, что наши идиоты по телеку балакают! – предложил он мне.

Я и в Москве-то телек почти не смотрю, а дома в благостной обстановке «слухати украïнськi новини»[12] вообще не было никакого желания. Но батя взял пульт от тв, и мне открылся динамичный мир перемог та зрад[13]. Между нашими тостами пошли репортажи «про те, як украïнскi хлопцi воюють з Росiею та с донецькими сепарами»[14]. Я подумал: якщо моï свiдомi брати та друзi також п’ють каву бiля телевізору[15] – это ж спиться можно!

Далi пiдключилися всiякi експерти та аналiтики, якi почали мiркувати про прийняття Украïни в Евросоюз тa вступ до НАТО[16]. Интересно было бы переключиться на Евроньюс или Би-би-си и послушать, что об этом думает принимающая сторона. Но я, уже не совсем трезвый, переключился на Высоцкого:

– «Дорогая передача, во субботу, чуть не плача, вся канатчикова дача к телевизеру рвалась!»

На что батя, вполне серьёзно констатировал:

– И так, мой дорогой Константин, с утра до ночи: «Россия – агрессор, Россия – агрессор… Путин – Путин… Путин», как будто это их прэзэдэнт! Как же они надоели! Выпросят у Вашего когда-нибудь, да так, что мало не покажется!

На следующий день я проснулся поздним утром от того, что по нашей улице медленно ехала машина и кто-то в рупор что-то вещал на рiдній мові. Голова болела после вчерашнего, и я, выпив минералки, закрыл окна. Но ненадолго, потому что, кроме воды, хотелось ещё июньского солнца и летних запахов. Я открыл окно и опять услышал приближающиеся звуки Славы и понад усэ. Мне стало даже интересно. Я выглянул в открытое окно и увидел подъезжающий микроавтобус под чёрно-красным флагом и какими-то надписями типа «Слава Украине» или «Украина понад усе»[17].

Отец как раз пришёл с рынка:

– Добречкое утречко, сынок! Я тебе сальца взял. Немного в дорогу, остальное нашим повезёшь.

– Па, а это кто такие? – Я даже про спасибо забыл.

– А, это придурки из «Правого сектора».

– Со Львова приехали? Чё они в Лимане делают?

– Не, это местные, у них здесь в ДК Артёма ячейка «Правого сектора».

Для меня это было тем более удивительно, потому что, когда я в конце 80-х учился в Краснолиманском медучилище, в нашей группе только селяне по-украински балакали.

– И что тебе наши лиманские правосеки плохого сделали? Отобрали твои любимые книжки с жёлтыми страницами? Так их давно надо на макулатуру сдать. Что тебе с их речёвок, они же тебя на гилляку[18] не собирались вздёрнуть? – спрашивал меня потом Сергей.

Красный Лиман – городок небольшой, до войны тысяч под 20, но железнодорожная станция – это крупный логистический узел Донецкой области. На следующий день мы с отцом решили поехать на дачу.

На путях стоял эшелон с зачехлёнными «Градами» и танками. Это укровояки ехали в сторону Донецка. Так лиманцы, спеша с нами на дачную электричку, очень нелестно высказывались про своих «захистныкiв»[19]. На моё «да тихо вы…» один пожилой мужик на ходу ответил: «Та щоб ïх там всiх повбивало!»[20] – и императивно плюнул с моста.

Всё время, пока был дома, испытывал какой-то когнитивный диссонанас: все говорят на русском, а передачи по телеку, объявления на вокзале и вывески на магазинах – всё на украинском. За всю неделю, проведённую дома, я заметил только двух парней лет около 25, приверженных Украине: у одного на жёлто-голубой футболке было написано «Донбас – це Украïна»[21], а другой, расплачиваясь в супермаркете, говорил с продавщицею на украинском.

В гостях у троюродного брата Романа опять завёлся спор на избитые темы украинских «зрад та перемог», про которые было известно всем кухаркам, управляющим этим государством, и я невежливо переключил разговор на другую тему:

– Слушайте, как же вы надоели со своей политикой! Давайте лучше молодёжь послушаем! Катя! – обратился я к племяннице, которая окончила предпоследний класс. – Расскажи, что у вас там в школе. Вы историю, русский и литературу изучаете?

– А у нас русского языка уже два года как нет – отменили, а русская литература идёт как иностранная, в сокращённом варианте.

– То есть князь Андрей полюбил Наташу Ростову и уехал на войну, а она в это время ему изменила. Князь Андрей пал на поле брани, а Наташа досталась Пьеру Безухову?

Или как Раскольников зарубил старуху и уехал на каторгу искупать грех убийства, а Сонечка Мармеладова поехала вместе с ним искупать грех прелюбодеяния?

И чего детей мучить русскими вопросами типа «Кто виноват?» и «Что делать?», всё и так понятно – преступление и тут же наказание! А история Украины?

– Брат, это надолго. Пожалей нас с дядей Юрой! – взмолился брат Ромка.

Они были правы, потому что история «в Украiне» – это отдельная история, которая, может быть, будет в другом рассказе.

И никто из нас тогда не вспомнил, что сначала было слово, а потом возникла письменность. Но если не преподавать язык, на котором разговариваешь, то что лет через пять будет с грамматикой и орфографией, а через десять с фонетикой? Через сколько лет люди начнут думать на «ридной мове» и что надумают, помятуя из «Iсторii Украiни», шо Чорнэ морэ выкопали своими руками древние укры?

Несмотря на все разговоры и переговоры с роднёй, последний свой короткий отпуск в мирном Лимане в июне 2021-го я провёл очень хорошо. Позвал всех родственников на шашлыки на Голубые озёра, дал брату денег как родному, рассказал бате о своих семейных делах и выпил с другом в Славянске. Погода была замечательная – солнечно, тепло, и вода в озере была уже тёплая. До сих пор жалею, что не остался ещё на пару дней. Я тогда, грешным делом, ещё подумал: если бы в Лимане не было этих украинских условностей и все люди жили так, как захотели весной 2014-го, насколько комфортно я бы там себя чувствовал?

Перед самой войной, 20 февраля, на день рождения самой младшей внучки, отец приехал в гости к брату.

Как бы мы при редких семейных встречах ни зарекались не говорить о политике, всё равно возвращались к событиям, которые нас разъединяли. На повторяющийся вопрос отца про обстрел Лимана 3 июня 2014-го «Как же так, ведь людей убили, и за это никто не ответил?» ответы его младшего сына становились всё более радикальней: «А ты хотел, чтобы у меня в Днепре такое было?», «Опять ты будешь нам рассказывать, что главврача при освобождении убили ни за что?». То, что в 2014-м в Лимане не было российских войск, всем моим родственникам было хорошо известно, но никто из них не задумался, от кого тогда украинская армия освобождала Лиман?

– Украiна понад усе! Дед, а скажи «Слава Украiне!», – забавляясь, встревал в разговор мой старший 20-летний племянник. И родители его не останавливали, наверное, потому, что считали своих детей, как и себя, свободными людьми.

Мой дед по отцовской линии после войны на Западной Украине рассказывал, как он гонял бандеровцев по Карпатам. Остался жив, потому что автоматная очередь из схрона была выпущена из-под его ног, а его боевой товарищ, стоящий напротив, погиб, истекая кровью.

Дед кинул вниз гранату и сам полез проверять, или, как сейчас говорят, зачищать, схрон. «Страшно было, ждал, что сзади удавку на шею накинут», – рассказывал он мне – своему 14-летнему внуку.

А бабушка – старшина медицинской службы, когда возвращалась из Германии летом 1945-го, случайно пересела в другой эшелон, а тот, на котором должна была ехать, на Западной Украине взорвали бандеровцы и добили всех раненых и медперсонал. Наверное, под крики «Слава Украiне!».

Мне об этом рассказал отец, а я пересказал это родному брату, но в его семье ходил другой рассказ деда, который целился в бандеровца, а тот от него ушёл. «А теперь его внуки, может быть, работают у меня на стройке».

«Что было делать деду, приехавшему к младшим внукам? Встать, собраться и уехать?» – спрашивал меня потом отец.

Вот такие «семейные разговоры» были в гостях у младшего брата. Я вот сейчас думаю: а почему, когда они приезжали ко мне в Москву, я не включал Первый канал или Россию-1, когда там шли новости, а тем более не включал наши ток-шоу? Или надо было тоже между рюмками чая требовать: «А ну, братик, скажи «“Россия вперёд!”» – и только после этого переходить к тосту «ну… поехали!»?

Но мы говорили друг другу совсем про другое:

– Война? Да какая, на х…р, война в XXI веке? Летят самолёты и танки горят? Ты это, батяня комбат, серьезно, а? А экономика тоже будет горе…еть синим пламенем?

– Да брось ты… Это всё пропаганда, неужели не понятно? Все восемь лет одно и то же трендят по телеку, чтобы пенсионеры не скучали, а сами договариваются и бабло пилят.

24 февраля 2022 года специальная военная операция у меня началась с неудавшейся банковской операции. Брат позвонил и попросил денег, чтобы выкупить заложенные в ломбарде семейные драгоценности. Я побежал в банк, но с первого дня начала СВО переводы на Украину уже не работали. Я успокаивал себя тем, что и так перевёл им предостаточно на развитие бизнеса. Но слова благодарности были до, а теперь от них начал приходить совсем иной контент, списанный, наверное, с бегущей строки «Новин»: «Выходите на свою Красную площадь и митингуйте против войны!»

Такие призывы уже были в истории России. «Решительно протестую я против того утверждения, будто все мы виноваты в этой войне, а стало быть, и я. Смешно даже спорить! Конечно, по их мнению, я должен был всю жизнь не есть и не пить, а только орать на улице «долой войну!»… но интересно знать, кто бы меня услышал, кроме городового? И где бы я теперь сидел: в тюрьме или в сумасшедшем доме?» – ответил бы за меня либеральный писатель Леонид Андреев в 1914-м[22].

Но, честно сказать, у меня был другой, не озвученный с 2014-го, вопрос к моим дорогим родственникам на Украине:

– Интересно, а почему вы, мои родные, 2 мая 2014-го, когда людей в Одессе заживо жгли и насмерть забивали, когда 2 июня по парку возле Луганской администрации с самолёта ракетами ударили, когда в Горловке в июле 2014-го в парке убило мамочку с ребёнком и все 200 раз по каждому убитому на Донбассе ребёнку не выходили большой дружной семьёй против войны? Зачем опять начали бомбить с 18 февраля? Да-да, с 18-го!

– Меня это не интересует. Чтоб ты знал – я присылаю тебе только для того, чтобы вы там (в России) поняли, что мы вас здесь (на Украине) всех убьём. Всё, давай…

В воскресенье 27 февраля я, как всегда, быстро собирался на дежурство в кардиореанимацию и пропустил два звонка в 06:52 от абонента «Сергуша».

– Сергунечка, что случилось?

– Что, собираешься в свою больницу? Иди сегодня на Красную площадь и ори так, чтобы ваш Путин услышал. Вокруг Днепра заводы, там ёмкости с окислителем, если туда долбанут, я ни в каком подвале не спрячусь!

По надорванному хриплому голосу я понял, что он не спал всю ночь. Днём, между операциями, я его набрал и не знал, что сказать. В трубке завыла сирена, и брат сам прервал паузу:

– У нас воздушная тревога, мы в подвал. Вечером позвоню.

В 22 часа я вышел из операционной и думал: звонить ли брату, а что сказать? Он как будто знал это и сам набрал:

– Был сегодня на Красной площади? Нет? Мы сегодня будем ночевать в подвале. Интеллигент такой в очках, я тебя ненавижу! – и отключился под вой воздушной тревоги.

– Наш отец, который проживал на подконтрольной Украине части Донецкой области, пытался его успокоить: «Не бойся, они (то есть русские) знают, куда бить». Телефонная трубка перегревалась и автоматически включался диктофон:

– Так ты, значит, оправдываешь российскую агрессию?

– Да нет же! Успокойся! Пройдёт время, и мы втроём сядем за одним столом (хотел дописать – как родные. – Прим. авт.) и спокойно переговорим, кто во всём этом виноват.

– С кем? C этим рашистом?! Он что там, сидя в Москве, себе думает: побомбят нас, а потом он ко мне в Днепр мириться приедет? Как всегда, моим детям подарочки разные привезёт? И мне его рубли рваные на х…р не нужны! Я хороший человек, я построил дом, воспитал четверых детей. Вам вообще у меня учиться надо! У меня на Украине своё дело, о котором ты в своё совковое время даже мечтать не мог. Поехал на Север зарабатывать и нас с собой забрал сопли морозить. И что? Мать рано умерла, а детей моих чужая бабка типа воспитывала. Я хочу жить не в подобие эсэсэра, а быть свободным в свободной стране. Но знай – я хороший, очень хороший человек, но не надо заходить на мою территорию. Передай брату, что мой ответ будет максимально жестоким.

– А мне что, тоже теперь своего старшего сына врагом считать? Он, что ли, всё это затеял? Кончай своё бла-бла-бла…

– Тогда ехай на х…й, будете в рашке вдвоём жить… как два 3,14-ра!

– Дед! – вклинился старший внук Максим. – А скажи «Слава Украине!». Не слышу… не слышу! Ах ты, 3,14с!

Трубка не выдержала перегрева, и контакты сгорели.

На следующий день отец пошёл в нашу пустую квартиру, как обычно, посидел перед маминым портретом, наверное, что-то вспомнил и вышел с таким ощущением, что «как будто у нас кто-то умер». По словам Ольги Александровны (формально мачехи), наш батя два дня ни с кем не разговаривал, больше лежал, отвернувшись к стене, и она боялась, как бы он в свои 74 «не нарушился». Дело в том, что в нашей семье матом вообще не ругались. Я за свои полста лет от отца вообще матерного слова ни разу не слышал. А тут такое разом услышать от младшего сына и от старшего внука.

– Ты знаешь, если бы у Максима тогда был автомат, то он бы точно в меня выстрелил, – сказал он мне через время.

Я пытался перевести всё это на медицину:

– Все преступления совершаются в состоянии аффекта.

– Если Сергей убьёт Костю, то я убью Сергея, – передала Ольга Александровна мне его слова.

Я попробовал его успокоить:

– Пап, у него сейчас всё рухнуло, подожди с выводами, дай Бог им всем живыми остаться.

Весь холодный март 2022-го брат писал мне в Телегу: «Ваши пацаны лежат в полях под Киевом, никто их даже не закапывает. Мы вас всех тут убьём, затопим кровью вашу… Красную площадь и будем иметь ваших женщин от Москвы до Уренгоя». И пересылал эти месседжи своей невестке, которая раньше, когда он приезжал к своему старшему брату в Москву, пекла тёртый пирог по маминому рецепту. Но что меня больше всего поразило – и своей племяннице-студентке тоже такое прислал. Она встретила меня, пришедшего после суточного дежурств, с округлёнными глазами: «Папа, ты меня извини, я, конечно, всё понимаю, и мне их жалко, но я дядю Серёжу заблокировала».

«Если вы не осудите российскую агрессию, то я отправлю вас на «Миротворец» и пожгу (как миротворец, видимо. – Прим. авт.) все ваши квартиры в Украине!»– писал он своим крёстным. И прочая, и прочая психопродукция, вызывающая недоумение даже у тех, кто не ожидал «такого освобождения Украины от бандеровцев», но вполне понятная мне, как врачу.

В марте – апреле 2022-го в моей голове звучал лейтмотив:

Через некоторое время я понял, что лучше этот клин выбить другим клином, потому что «крыша уже начинала сама подъезжать» к бывшей российско-украинской границе.

В апреле я взял отпуск и отправился в свою первую командировку в Белгородскую область оказывать медпомощь нашим раненым:

Прости, Сергун, но я не мог остаться в стороне. Это тоже, брат, моя земля, здесь дед лежит и мать. И знай, врагу я не отдам ни метра и ни пядь[24].

С приближением войны к Лиману наш отец, несмотря на наши приглашения переехать либо ко мне в Москву, либо к брату в Днепр, никуда из Лимана выезжать не хотел. Но в середине апреля 2022-го армия РФ под аккомпонемент Вагнера начала подходить к Лиману, а ВСУ отступать под симфонии Баха. Их «музыка» была всё громче и ближе и действовала на психику всё сильнее. В начале апреля, после последнего предупреждения Лиманской громады[25] срочно покинуть город, мой отец согласился.

На следующее утро он со своей Ольгой Александровной (формально моей мачехой) выехали поездом до Львова с пересадкой в Краматорске. Хорошо, что успели, потому что на следующий день – 8 апреля – по краматорскому ж/д вокзалу ударили баллистической ракетой малой дальности «Точка-У», состоящей на вооружении Украины. На мой месседж: «Зачем Украина убила 52 и ранила около 100 своих людей?» – брат Роман подтвердил, что «Точка-У» осталась только у них и что «это, конечно, уже слишком». Там пострадала одна 17-летняя девушка – знакомая моих однокурсников из Дружковки. Они потом сбрасывались ей на операцию и рассказали, что она тоже считает, что во всём виноват ВВП.

Наверное, испытывая ненависть к врагам, легче переносить боль, причинённую своими…

Дальше отец с Ольгой выехали в Польшу, затем оказались в Австрии. Все наши соседи по дому в то время стали такими же интуристами поневоле. Не теряя связи с оставшимися в Лимане, звонили друг другу из разных стран Еврозоны и обменивались информацией: все ли живы-здоровы и насколько сохранилось или разрушилось их жильё. Война онлайн. XXI грёбаный век на дворе!

«К концу весны – началу лета 2022 года определяющим фактором боевых действий стало получение Украиной западного вооружения и технических средств. С самого начала на службу ВСУ были поставлены колоссальные разведывательные возможности Запада, что обеспечило превосходство в разведке и целеуказании. Особенно это касается космической разведки, обеспечиваемой комплексом западных военных разведывательных спутников и многочисленными коммерческими спутниковыми западными компаниями-поставщиками геоизображений. Это позволяло вести мониторинг зоны боевых действий и территории РФ непрерывно и практически в режиме реального времени.

Главным результатом применения ВСУ HIMARS с ракетами GMLRS летом 2022 года стали не столько поражения штабов и складов с боеприпасами, сколько удары по расположениям воинских частей и резервов. Российской стороне пришлось оттянуть резервы вглубь контролируемой территории, а частично даже и на территорию РФ.

В сочетании с общей нехваткой сил у ВС РФ и количественным превосходством ВСУ именно это стало предпосылкой успешного украинского наступления в Харьковской области в сентябре 2022 года.

Не имея возможности быстро и эффективно ввести в бой оттянутые резервы, российская сторона оставила восточную часть Харьковской области и выстроила из введённых резервных сил линию на западной границе ЛНР, на которой украинский набег был остановлен и которая сформировала основу линии фронта на севере, существующую поныне (март 2024 г.)»[68].

Тогда, спустя два с половиной дня освещения этого манёвра в Телеграме, МО РФ заявило, что российские войска из Балаклеи и Изюма перегруппировались на донецкое направление для достижения заявленных целей специальной военной операции по освобождению Донбасса. «С этой целью в течение трёх суток проведена операция по свёртыванию и организованной переброске изюмско-балаклейской группировки войск на территорию Донецкой Народной Республики».

Успевшие набраться боевого опыта части, подразделения, дивизии и армии перебрасывали на юг, заполняя бреши луганскими резервистами, чевэкашниками, росгвардейцами и луганской милицией. Все имеющиеся в наличии силы растягивали в цепочку, оставляя гарнизоны лишь в городах, порой без связи и обеспечения флангов.

Но не везде укры легко прошли сквозь такую оборону. В Балаклее два сводных отряда Башкирского и Самарского СОБРов двое суток держались и вышли только по приказу, прорвав окружение.

Под Камышевахой полтора десятка бойцов, окружённых в подвале дома, погибли, но в плен не сдались. Взвод 200-й арктической под Слатином также погиб в полном составе, но в плен не сдался[69].

Но есть одно «но», озвученное даже блогером Юрием Подолякой: «Нельзя вот так кидать сотни тысяч гражданских людей, которые работали с российскими властями на местах, организовывали референдум, получали паспорта и так далее. Это как минимум создаст большие проблемы на других освобождённых территориях, ну и как максимум бросает тень на основную цель специальной операции – защитить мирных граждан от произвола нацистского режима».

В Харьковской области остались «мобики» из ЛНР: первая линия обороны – пацаны призывного возраста, призванные через военкоматы и выловленные в марте – апреле, вторая и третья – их отцы и деды. Первые сидели в окопах, их постоянно обстреливали и поэтому каждую ночь доставляли к нам в республиканскую больницу с минно-взрывными травмами.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивал ваш знакомый московский анестезиолог 26-летнего луганского парня в реанимации, загипсованного по рукам и ногам, с катетерами и дренажами в груди и животе.

– А ты как думаешь? – отвечал он, с трудом ворочая сухим языком.

В карте предоперационного осмотра появлялась запись: «Состояние тяжёлое, сознание ясное, адекватен». И больной на каталке ехал на релапаро- или реторакотомию[70].

Со второй и третьей линий обороны больше доставляли в наркодиспансер с алкогольными психозами. Там безвылазно работала наша психиатр-нарколог. Пообщаться с ней мне удалось после окончания командировки, когда можно было немного расслабиться и утолить жажду красным сухим вином местного разлива. Как психиатр-нарколог, зная специфику работы анестезиологов-реаниматологов, она не стала осуждать своего подуставшего коллегу, но сама пить отказалась. Примерно через полчаса я выговорился и под действием лёгкого алкоголя уже находился в нирване, когда мою совершенно трезвую коллегу буквально прорвало. По сути, она пересказывала мне обобщённый anamnesis vitae своих бредящих пациентов: как мы уходили из Харьковской области, оставив под Балаклеей тела своих погибших, как не могли вытащить всех раненых и видели, как один наш, попав в окружение, застрелился, чтобы не попасть в плен. Я быстро протрезвел и вышел из нирваны с головной болью. Знаете, я уже 20 лет как работаю в реанимации и отношения с алкоголем у меня договорные. Иначе, будь я человеком с тонкой душевной организацией, после таких рассказов мог бы, как некоторые мои коллеги, стать перед выбором: обращаться к ней в дальнейшем как к наркологу или сейчас обратиться как к психиатру по поводу своих слуховых галлюцинаций. Но самой доктору психиатру-наркологу, чтобы не возвращаться домой с паническими атаками и бредом поражения, тоже мог понадобиться звонок другу. На такой случай я оставил ей свой телефон доверия.

Прошёл месяц, и укры, обходя небольшими отрядами блокпосты союзных сил в Харьковской области и соединяясь на пересечении просёлочных дорог в боевые группы, перешли в стремительное наступление. Наши, осуществляя перегруппировку, оставили Изюм и, взорвав мост через реку Оскол, закрепились на западной части полуразрушенного Купянска. Те, кто недавно заверял поверивших нам мирных жителей, что «Россия здесь всерьёз и надолго», сами куда-то вдруг исчезли с экранов ТВ и своих телеграм-каналов тоже всерьёз и надолго. А телевизионные ток-шоу после нескольких сюжетов о расправах украинских националистов над мирными жителями Харьковской области скоро переключились на другие темы.

В начале октября укры подошли к Лиману, и я не находил себе места, привязанный к основной работе. Нет, с личной мобилизацией, независимо от объявленной частичной, у меня всё было в порядке: график командировок, по известному из песни о комсомольцах-добровольцах направлению, был расписан на три месяца вперёд. Но, просматривая сводки в телеграм-каналах, я мучился вопросом: может быть, я сейчас должен быть рядом с домом, на Северском Донце под Лиманом, вместе с добровольцами БАРСов? Нет, я понимаю, что, в соответствии с принципами военно-полевой хирургии и своей квалификацией, моё место в госпитале 3–4-й линий, где оказывается специализированная медицинская помощь. Но как в песне на слова Расула Гамзатова: «Речь не о том, но всё же, всё же, всё же…» Что будет с моей однокурсницей Аней и её братом Лёней – одноклассником моего брата, если эти свидомиты зайдут в Лиман? Ведь у Лёни, когда он меня окликнул в Лимане, был российский триколор на футболке, и это видел не только я, но и те, кто ждал возвращения Украины и по чьей наводке укры били по городу. У Ани была возможность уехать вместе с дочерью и внучкой в Россию, но она осталась в Лимане с больной матерью.

По словам правозащитника Павла Волкова, единственного из политзаключённых вышедшего из украинских застенков, на ноябрь 2023-го на Украине заведены 56 тысяч уголовных дел с обвинениями в «госизмене» и «передаче данных российской армии». Только в официальных тюрьмах Украины на сегодняшний день содержится около 10 тысяч политзаключённых. И неизвестно, сколько людей без суда и следствия ещё томится в тюрьмах неофициальных. Во время своего трёхдневного пребывания в Лимане я, например, как «агент ФСБ», по словам своего младшего брата, успел «завербовать» его одноклассника, которого потом, когда в Лиман вошла Украина, взяла СБУ. Самое интересное, что этот «глупый» компьютерщик переписывался со своими «кураторами из России» по WhatsApр и скрины переписки о выполнении заданий не оставили никаких сомнений у его «умного» одноклассника. Я без иронии отношусь к своим близким родственникам, ведь, чтобы сегодня на Украине защитить себя и свою семью от подобных обвинений, ещё и не такое придумаешь.

Мы с отцом заходим в нашу квартиру. Я с порога клацаю выключателем в прихожей, и на секунду в комнатах включается свет. Это же чудо! Но отец почему-то этого не замечает. Я ему говорю: «Па! В Лимане провели свет! Смотри – в доме напротив уже горят несколько окон, не видишь, что ли? Провели свет и дали воду, значит, жить в Лимане теперь можно. Возвращайся домой!»

Мы подходим к окну в зале и видим, что наша улица по-прежнему темна и обгоревший дом напротив смотрит на нас пустыми глазницами разбитых окон. Там уже давно никто не живёт. Я каким-то образом знаю, что наши уже ушли из Харьковской области. Чтобы понять, что там сейчас происходит, достаточно двух известных роликов. Один из Балаклеи, когда на улице задерживают мужика и «пакуют» за то, что «работал на оккупантов и получал зарплату в рублях», с комментариями на украинском. А другой – из Купянска, где полураздетых людей ведут на расстрел, а потом сбрасывают в ров. Значит, и Лиман уже сдали, и там такое тоже может быть с моими знакомыми и соседями, которые кипятили мне воду на костре. Я слышу, как кто-то из них душераздирающе кричит и громко плачет.

Я в ужасе просыпаюсь и вскакиваю. Боже, что это было? Заснул после дежурства и проспал до вечера. Я у себя в подмосковных Химках, и меня разбудил ребёнок, которого, видимо, забрали из садика, а он кричит и плачет, потому что не хочет идти домой. Может быть, и я так кричал во сне, потому что сейчас был в Лимане?

…Но я вроде не страдаю алкогольной зависимостью и синдромом отмены с галлюцинаторным бредом.

Как говорит дорогая мне женщина: «Работать тебе надо поменьше, а спать по ночам дома и желательно не одному». Что ей ответить?

– Друг мой, друг мой, я полгода как тяжко болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль – то ли ветер свистит над пустым и безлюдным полем, то ль, как рощу в сентябрь, орошает мозги алкоголь…[72]

Без строк из любимых классиков и современников в этом рассказе мне, видимо, не обойтись, потому что

Но я пытаюсь найти разумное объяснение происходящим на Родине событиям.

До всех этих событий в переписке со своим умным дядей из Днепропетровска и старшим двоюродным братом мы спорили друг с другом на тему истории. Вернее, они кидали мне ссылку типа: не было того, не было сего, всё это, например подвиг героев-панфиловцев, выдумки советской пропаганды, а молодогвардейцы Краснодона – «так их вообще не было».

– Но ты же наш, родной, мы всё понимаем, но думай, Костик, думай! И помни, что твоя Родина – Украина.

– Вот интересно, а почему я раньше от вас этого не слышал? Мы в детстве читали книжки, которые вы, дядя Толя, мне давали, а своих сыновей – моих двоюродных братьев – даже заставляли читать Аркадия Гайдара. Да и сам Санька – ваш младший сынка и мой двоюродный брат, – помню, на каникулах читал про партизан «От Путивля до Карпат» Сидора Ковпака и «Сильные духом. Это было под Ровно» Медведева.

– Понимаешь, Костик, мы все тогда жили в такой обстановке…

– Понимаю, а сейчас живёте совсем в другой, и книги у вас на полке совсем другие. Вот, например, «Украина и Германия во Второй мировой войне» – это о чём?

Честно сказать, это уже мой внутренний отсроченный диалог с моим дорогим и уважаемым дядей. А тогда я, зная добрый характер моего дяди, попросил:

– А отдайте тогда мне трилогию Константина Симонова «Живые и мёртвые» или «Тёркина» Твардовского! Всё равно ведь никто из ваших такого не читает (если вообще что-то, кроме постов в соцсетях, читают).

– Да, ты прав, Костик, никто у нас такого не читает, но отдать тебе всё сразу пока не готов.

– Это правильно! Вдруг «вы вернётесь и надо будет опять библиотеку менять», – это я сейчас мысленно троллю своего хорошего и, как мне кажется, обманутого дядю.

И дай Бог ему дождаться своего племянника в добром здравии!

Тем не менее, в отличие от моих братьев, все ссылки, отправленные мне дядей и старшим двоюродным братом, я перепроверял. Если честно – просто не хотелось за просто так, на веру моим дорогим родственникам и для сохранения с ними хороших отношений сдавать свои позиции. Через некоторое время я так увлёкся историей Великой Отечественной, что года на четыре, до начала ковида, запал на сайты «Цифровой истории» и «Тактик-Медиа». Ответы на вопросы, заданные мне в мессенджерах под ссылками, я находил не сразу, но отвечал, как мне кажется, вполне обстоятельно, со своим мнением под ссылками. В ответ мне приходили ещё десять вопросов, что соответствовало классике жанра: тебе задают вопрос, через время ты на него отвечаешь, но визави не помнит, что конкретно его интересовало, и тут же задаёт ещё десять вопросов по ходу. Если начать на них отвечать, то получите следующие сто, и так до бесконечности, пока не забудете, о чём вообще речь и с кем спорите.

Тем не менее я очень им благодарен за то, что история Великой Отечественной предстала передо мной не в книгах и мемуарах, а в живых дискуссиях, за что я искренне благодарен Алексею Исаеву, Егору Яковлеву, Михаилу Тимину со товарищи. Профессиональная работа наших историков, основанная на достоверных документах, подтверждённая внутренней и внешней критикой источников, не билась с мировоззрением моих дорогих родственников, отдаляя нас всё дальше и дальше друг от друга по мере нарастания агрессивной риторики украинских СМИ и обоюдного сосредоточения войск у российско-украинской границы. После 24 февраля наши дискуссии прекратились, и связь с ними прервалась.

Во время вышеописанных событий в Харьковской области я последний раз был на конференции «Цифровой истории». Я не сразу понял, что события 1980 года на Фолклендских, например, островах меня никак не трогают и что истории о приключениях советских хоккеистов в Канаде, рассказанные самим Макаровым, меня не прикалывают. «И какая может быть «История взаимоотношений Запада и СССР времён холодной войны», когда сейчас идёт война горячая?» – спрашивал сам себя.

В перерыве между лекциями я подошёл к известному историку, курившему вместе со своими слушателями на улице, и, отведя его немного в сторону, спросил:

– Слушайте, а что на самом деле сейчас происходит и как вы всё это оцениваете?

Он понял, что мой вопрос не относится к теме конференции.

– Знаете, я в эту х…ю не лезу. У меня есть своё понимание происходящего, но ну его на х… Вам зачем, повестку из военкомата получили?

Профессор снова закуривает и предлагает мне. Я отказываюсь.

– Не курите? Правильно, берегите здоровье и не спешите по повестке. Лет через пятьдесят откроют архивы, тогда сами на свой вопрос и ответите. Вы на предыдущей лекции были? Слышали, что сказали по поводу всего этого? «Читайте философические письма Чаадаева».

«И “Клеветникам России” Пушкина, для полноты картины», – мысленно советую я своим дорогим родственникам и их российским друзьям Эзопа.

В августе 2022-го, прожив четыре месяца на турбазе в австрийских Альпах, отец вернулся на Украину. Повод был нерадостным, у Ольги Александровны умирал сын. Онкология. В мирное время была бы возможность побороться, а в военное всё закончилось за месяц. «Что людям, то и нам», – решили они с Ольгой и остались в/на Украине, в городе, где проживал его младший брат, мой дядька. Мне стало спокойней – батя на здоровье хоть и не жалуется, но 76 – это всё же возраст.

В начале ноября они решили съездить в Лиман, чтобы подготовить покинутое жильё к зиме: забить наглухо окна в квартире, проверить трубы отопления и вообще прикинуть, можно ли там жить дальше. Так как они граждане Украины, то поехали домой не моим маршрутом. Ясное дело, что я переживал, потому что в пути им снова играла опасная музыка баха и вагнера. Наконец раздался звонок, и я услышал напряжённый голос Ольги Александровны:

– У кого ключи от подъезда?

Ба-бах!

– Здрасте! Зайдите в угловой дом, там телефон на двери написан.

Бах!

Через полчаса уже отец набрал меня:

– Молодец, что навёл порядок в квартире! Всё, пока! Бережём зарядку.

В начале ноября на улице была уже минусовая температура, и ночевать им пришлось в неотапливаемом доме в зимней одежде, накрывшись всеми одеялами. Но скоро их разбудили знаменитые композиторы, на которых удалённые пользователи Телеграма – одни с трезубцами, а другие с Z-аватарками – сделали ставки в своих чатах. После 0 часов начался бесплатный ночной концерт для оставшихся 3000 жителей города. От ближних прилётов наша двухэтажная сталинка вздрагивала, но стояла. Как в стихотворении Симонова, бате впору было приговаривать: «Я верю, мои снаряды не могут тронуть меня!»[73]

И, слава Богу, не тронули, вернее – не долетели. Я вспомнил, как в 2015-м, во время Дебальцева, отец сказал мне, что если дэнээровцы будут заходить в Лиман, то он не станет прятаться по подвалам, а…

– Намахну стакан, возьму аккордеон и буду встречать их военными песнями.

Но если так случилось, что эта война для тебя гражданская, то кого встречать с музыкой, когда, по риторике наших военкоров, «мирняк» на территории ДНР – ЛНР убивают укронацисты, а на территории Украины, по риторике киевских властей, – «мiсцевi жителi гинуть вiд обстрiлiв окупантiв»?[74] И жители Донбасса порой не доживают, чтобы почувствовать разницу между теми, кто их освобождает, и теми, хто их захищае.

На следующий день, выйдя на улицу, метрах в 150 от нашего дома, рядом со «стратегическим объектом» – бывшей цветочной галереей, они увидели глубокую воронку и… «с добрым утром» – тут же прилёт рядом, от испуга Ольга Александровна упала и сломала себе руку.

На третий день, опасаясь, что могут разбомбить переправу через Донец у Кривой Луки, отец со своей пострадавшей Ольгой несолоно хлебавши маршруткой поехали обратно. Вовремя, потому что на следующее утро, в 4:25, неустановленная высокоточная ракета, сбитая с курса вражеской РЭБ-установкой, ударила в девятиэтажку рядом с нашим домом и обрушила весь угловой подъезд. Слава Богу, люди остались за уцелевшей стеной и, открыв дверь, не сразу поняли, как теперь спускаться вниз, если нет пролёта с девятого по второй этаж.

Они вернулись в районный город Киевской области. Это Центральная Украина, и там, наверное, нет военных объектов, регулярно ходит транспорт, работают магазины, люди гуляют в парке, даже приезжает театр из Киева. После ранее перенесённого ковида, несвоевременной потери единственного сына и этой поездки в Лиман вид у Ольги Александровны, наверное, был, что называется, не очень. «Рухлядь», – как сказал мне дядька. Даже мне, никогда не испытывающему к ней любви, было её в какой-то степени жалко. Ранее на её вопрос «За что нам это?» я отвечал своим вопросом «А жителям Луганска и Донецка за что?». Теперь она, худая и сгорбленная, ходила с загипсованной рукой, опираясь на палочку. Батя рассказывал, как на рынке к ней подошла дивчина и спытала: «Вы с Донбасу? Возьмить, будь ласка! Грошей не трэба!» – и протянула банку со сметаной. Когда батя рассказывал мне это по телефону, было слышно, что у него и правда «аж слёзы на глаза навернулись».

В июне 2022-го в составе первого сводного медотряда я отправился в Мариуполь лечить выживших гражданских. Свой телефон, где неудаляемый номер брата в Телеграме был обозначен аватаркой полка «Азов» (украинской националистической террористической организации, запрещённой в России), я предусмотрительно отключил. Брат звонил моим друзьям, спрашивал про меня и просил их предупредить меня о всех последствиях. Видимо, понимал, куда я мог пропасть из эфира, и переживал, несмотря на свои пожелания первых недель СВО. Мне в последнюю неделю командировки тоже приснился сон.

Я захожу в нашу комнату. На кровати, где в детстве спал Серёжа, кто-то лежит, накрытый знакомым ковром, снятым со стены. Я откидываю этот пыльный, в извёстке ковёр и вижу под ним человека, похожего на моего брата. Но он не открывает глаз и жмурится, как будто чего-то боится. «Чего, чего ты боишься?» Я хочу, чтобы он открыл глаза, но сам начинаю понимать, отчего он накрыт ковром и засыпан известковой пылью.

Я нарушил конспирацию и с другого телефона позвонил нашей двоюродной сестре в Киев, спросил про Сергея. С её слов, он был жив, но, видимо, не совсем здоров, потому что разослал всем Леушиным сообщение, что наш дед-фронтовик на самом деле в 1944 году получил орден Отечественной войны II степени не за взятие высоты, как сам рассказывал и как мы потом, после его смерти, прочитали на сайте «Память народа», а за то, что в составе заградотряда расстреливал отступающих красноармейцев. Мой дядька спросил брата:

– Откуда ты это взял?

– А он (дед) мне сам об этом рассказал. – «И я 30 лет после его смерти никому об этом не говорил», – добавил я за брата. – Поэтому мы решили взять другую фамилию.

– Ага, могу даже подсказать какую, – позлорадствовал я в свою очередь.

– Да это вряд ли. Придётся менять кучу документов, а это всё деньги. Но как способ отмежеваться от тебя и привлечь на свою сторону, например, ваших двоюродных братьев вполне прокатит.

Когда я читаю про когнитивную войну и формирование так называемой постправды, у меня есть живой пример. И, закалённый в переписке со своими братьями, не спешу реагировать в рабочих чатах на случаи выпадов со стороны некоторых коллег.

– Если человек не готов сказать тебе в лицо то, что он тебе пишет, не принимай это близко к сердцу. И не рви так сердце, Константин Юрьевич, а то тебя надолго не хватит! – сказал как-то мой начальник, чем меня и успокоил.

О своих командировках в Белгородскую область и в Мариуполь я давал интервью главному редактору новостного канала «Сегодня. ру» легендарному военкору Юрию Котенку, таким образом передавая «привет» своим «святым» родственникам на Украине в ответ на их заочные обвинения во всех моих смертных грехах. Несмотря на запрет, российские социальные сети доступны на Украине через VPN, так же как и в России уверенным пользователям доступны Facebook или Instagram, а моя страница ВКонтакте открыта для всех братьев и небратьев. Кто из них больше мною интересуется, для меня значения не имеет. Как говорит на официальном уровне один наш харизматичный министр: «Мы открыты для переговоров». Но, забывая, что микрофоны всегда включены, добавляет: «…дебилы, б…ь!»

В итоге ваш покорный слуга, с подачи младшего племянника, которому через два года тоже идти в армию, оказался на сайте «Миротворец» с обвинениями на русском языке.

«”Изменник Родины” – имеется в виду СССР? Так не я же подписывал пресловутые Беловежские соглашения в 1991-м».

«”Пропаганда российского…” Да, я действительно рассказывал в своих интервью о преимуществах российской медицины в освобождённом Мариуполе и приглашал всех своих родственников с Украины пройти там бесплатное обследование и лечение».

«”Информационная поддержка…” И не только, начиная с 2014-го».

«”Сознательное нарушение границы Украины”, которая не была обозначена в пункте пропуска Новоазовск».

Дальше – моя реклама с сайта «Миротворец».

«”В 2022 г. занимался незаконной медицинской практикой в Мариуполе и Луганске…”, от которой выздоравливали сепары и агрессоры. Не зря, значит, командировочные получил! Ещё планировал продолжить в Николаеве, Одессе и Запорожье. Ссылки админа сайта на мои соцсети с постами и видео, без ложной скромности, рекомендую вам к просмотру, мои дорогие украинские читатели».

Но, как сказал классик, «всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно». Чёрные трансплантологи из «цивилизованного мира» Джон Уэсли, Эндрю Мильбурн, Генри Розенфельд и Элизабет Брю занимаются на Украине, конечно же, «законной» медицинской практикой, и будущие потенциальные доноры ничего против этого не имеют. На видео от октября 2023-го, снятое с нашего беспилотника в Запорожской области, видно, как горит БМП ВСУ с красными крестами на борту и через вырванные взрывом задние двери видны оплавленные контейнеры для забора донорских органов. Визовый режим в Европу отменили задолго до войны.

В августе 2022-го, в предверии контрнаступа на Херсон, старшему племяннику пришла повестка из военкомата. Первым делом он написал мне в WhatsApp: «Я убью тебя и ещё много русских свиней!» – и остался дома под гарантии будущего тестя.

Но на всякий случай принимается, хлопчик мой украинский, если разглядишь своего дядю Костю через очки –6 диоптрий, а он тебя узнает через свои –8.

Вы, мои дорогие читатели, наверное, помните, что в первой книге у меня были рассказы про то, как мы с братом в студенчестве жили в общаге и были такие времена, что делили пополам сперва буханку хлеба, потом половинку, а потом и четвертинку, ездили домой без билетов и до зарплаты занимали на двоих 10 гривен у своего дяди-еврея. Помните мои философские рассуждения про сознание и – главное – подсознание, которое определяет наши поступки? Так вот, уезжая из нашего дома, я оставил половину своего сухпая на столе и наполнил бак колодезной водой. Наверное, в глубине души я, как и 25 лет назад в общаге, поделился с братом. Но как это объяснить самому себе – я не находил ответа. Ведь ответные нашему высокоточному оружию месседжи в духе «Сдохни, тварь рашистская», «Мы вас всех убьём» приходили, наверное, не только мне в личку. И пересланные мачехой его сообщения «От ответа не уйдёте, сохраняйте сканы переписок с братом» никаких иллюзий не оставляли. Ответ пришёл неожиданно, когда от воображаемой половинки осталась четвертинка. Я буквально почувствовал, что, если бы брат раньше меня побывал в доме, мне этот сухарь стал бы поперёк горла.

Но, как говорят мои православные друзья, главное – никого не осуждать.

Каждый раз в храме я ставлю свечи за себя и за брата. Один раз в храме Тихона Задонского я рассказал батюшке о наших с родным братом отношениях, спросил у него, как мне быть.

– А ты подойди к иконе, перекрестись, помолись, зажги свечечку и попроси: «Господи, вразуми его!»

– Да я, батюшка, это и так каждый раз делаю.

Он меня будто не слышал и продолжал дальше:

– А потом… Ты слышишь меня? Потом зажги вторую свечку и скажи, только искренне: «И меня вразуми, Господи!»

14 января 2023-го над Днепропетровском украинская ПВО сбила ракету с курса, и она упала на третьем массиве Набережной Победы, обрушив подъезд девятиэтажного дома. Среди погибших была старшая дочь моего наставника времён интернатуры по анестезиологии в Кировоградской областной больнице, хорошего человека Сергея Владимировича К. Женщине было 36 лет, двое детей остались без мамы.

Через день, 16 января, в восемь утра укронацисты нанесли ракетный удар по Донецку. Попали в аптеку. Там погибла провизор-фармацевт, жена Д. – сокурсника моей дорогой женщины. Д. работает в Донецке врачом МЧС и сам выезжал на этот обстрел и опознание. Их дочь-студентка осталась без мамы. В последнее время Д. пишет, что старается начать жить заново. По фоткам видно, что получается не очень.

– Господи, вразуми меня! – говорю я, зажигая свечку перед иконой. – И брата моего вразуми, – говорю, зажигая вторую свечку.

На следующий день я иду к себе на работу в клинику сердечной хирургии. В Москве снег и морозец. За утренним кофе, общаясь с коллегами, я не испытываю коллективной бессознательной радости, читая в Телеграме о «поражении энергетической структуры Украины». Появляются тревога и беспокойство, и я жду вечера, когда там, может быть, дадут свет, включится интернет и я узнаю, что мой брат появился в сети.

И опять, уже для нас двоих, пел Василий Аксёнов:

«Как же так, скажи, братуха, повело тебя? Ты за тех, а я за правду! Вот оно-то как…»[75] – подходит как для моего внутреннего диалога с братом, так и для его нормального разговора со мной:

«Есть такой грех – обострённое чувство несправедливости и негодование по этому поводу, когда близкие люди оказались по другую сторону:

Стоим двое с братом Костей на берегу Днепра. Ты на левом, я на правом – почему же так? Жаль, без потерь не будет сладу, поймёшь ли без гранат? Что ты за тех, а я за правду – вот оно-то как»[76].

Но, как в изматывающей позиционной войне, в этом военном конфликте никто из нас не хочет сдавать свою линию обороны, надеясь на то, что наше дело правое и Победа будет за нами. «Перемога» здесь не работает, потому что, как говорят посвящённые, в нас обоих зашит код 1941 года. Но мы с братом, находясь по разные стороны баррикад, не сразу начали понимать, что Победы, в понимании 9 мая 1945 года, в этой не-войне – СВО – не предполагается.

Признаюсь честно – я избалован судьбой и, наверное, не виноват в своей популярности среди прекрасной половины человечества. Меня всегда ждали после суточных дежурств в реанимации, а в последние полтора года считают дни до конца моих командировок в относительно безопасные области нашей Родины, обозначенные как зоны СВО.

Я приходил на дежурства порой не выспавшись, но всегда хорошо одет-наглажен, с приготовленный обедом-ужином и с утра, на позитиве, предлагал коллегам заварить свой только что смолотый кофе. Они мне тоже предлагали разные напитки, но ближе к ужину.

Кроме счастья, мои подруги жизни дарили разные подарки и нужные в быту вещи. Заботились обо мне, за что я им искренне благодарен, потому что дома я, что называется, «не забил ни одного гвоздя». Наверное, поэтому, по общему мнению коллег из той же прекрасной половины, в свои 50+ я выгляжу на 40+, несмотря на свой анестезиологической анамнез. Я и по сей день дежурю сутки через сутки, иногда сплю между днём и ночью. Наверное, поэтому однажды мне были подарены белая футболка, белый термос и небольшая атласная подушка, тоже белая, с одинаковой надписью красными буквами «Когда проснусь, тогда и утро!».

Лето 2022-го в составе первого сводного медотряда из сотрудников федеральных медицинских центров я провёл в больнице скорой помощи Мариуполя (БСМП). Напомню для связки, что жили мы там же, где и работали, – в больнице, и, заходя на кухню попить чаю-кофе, я всех находящихся за столом в любое время дня и ночи приветствовал одинаково:

– С добрым утром, уважаемые коллеги!

И ко мне не было вопросов, потому что на моей белой футболке красными буквами было написано: «Когда проснусь, тогда и утро!»

Мы отработали и отдохнули на славу. Я вернулся из Мариуполя с наградой. Заслужить её было непросто, благо в начале лета там, невзирая на пережитый весной апокалипсис, снова проросла трава и Азовское море с песчаным пляжем нагрелось раньше обычного. В мариупольском парке расцвели розы, которые никто не охранял, потому что срывать и дарить их мало кому осталось.

Белый термос с надписью «Когда проснусь, тогда и утро!» особенно пригодился, когда осенью и зимой 2022–2023-го я работал на скорой в известном городке Шебекино Белгородской области. Потому что, если помните из второго рассказа, время на чай-кофе иногда было только в машине.

В феврале 2023-го во время своего отпуска вне графика, связанного с боями за Бахмут, я нанялся подработать в ЧВК (честная врачебная компания). Работал в этот раз в Луганске, в госпитале второй линии, где практиковал галоперидол vs этанол. Без суточных дежурств в реанимации, но каждый день без выходных и проходных, потому что вдали от МКАДа время сейчас военное. Но меня и тут достали из отдела кадров ведущей клиники города-героя Москвы:

– Константин Юрьевич, здравстуйте! Вы представлены к государственной награде!

– Здравствуйте! Спасибо! А за что?

– Мы вам поэтому и звоним, чтобы вы написали за что.

– Очень интересно… Да, заведующий что-то там писал в моей характеристике, посмотрите!

– Константнин Юрьевич, там всего пара слов: «Был направлен в Мариуполь, потом в Луганск. Оказывал медпомощь мирному населению и раненым ВС РФ». Всё. Для государственной награды этого недостаточно, напишите, пожалуйста, поподробнее!

Прямо как у Высоцкого: «Вот те раз, нельзя же так!»

– Но мне некогда, извините. Я как раз этим сейчас и занимаюсь, то есть оказываю помощь раненым, правда из спецконтингента.

– Да, но вы уже в планах! Константин Юрьевич, как закончите, пожалуйста, напишите, чтобы было на двух листах, и отправьте мне на WhatsApp, ладно? А то опять нам сверху звонить будут.

Хорошие девчонки у нас в кадрах, надо что-нибудь придумать, раз просят. Но, выходит, мне надо написать наградной на самого себя? Ладно, думаю, для проявления ложной скромности сейчас не то время. Вот сейчас спасу ещё одну жизнь:

– Давай, давай, боец, просыпайся, операцию уже сделали, у меня мало времени!

Я не профессор Преображенский, но мне тоже пора обедать! Поэтому сперва схожу в буфет, пообедаю-поужинаю, потом у себя в комнате заварю чайку покрепче, закину ноги и напишу о боях-пожарищах, а мои друзья-товарищи за себя пущай сами пишут. Только улёгся, открыл комп, а они тут как тут, легки на помине, мои злейшие друзья-хирурги – Maх et. Compani:

– Добрый вечер! Я – диспетчер!

– Пригрелся, бакулевский котик?

– Я не котик, я – Костик!

– Юрич! Чё пишешь? «Апрельские тезисы» на конференцию или воспоминания, как лечил сердешных бабок-дедок?

– Наградной пишу.

– Ого! На кого?

– На себя. Не мешайте.

– Молодец! А на нас напишешь?

– На себя сами пишите, потому что мы тут один за всех, но все до одного отвечаем за имущество ЧВК (частной ватажной компании)! Я вот сейчас пишу, как летом транспортировал раненого из Лисичанска в Луганскую республиканскую. Потому что врач-анестезиолог, довольно интересная женщина, попросила с ней съездить за тяжёлым в прифронтовой госпиталь. Ну, вы уже в курсе, что моё жизненное кредо – «Всегда!», поэтому был рад такому предложению. Навигатор не работал, так водила по дорожке фронтовой чуть к укропам нас не привёз! Ну и обратно с раненым на ИВЛ и норадреналине между воронок… Пока ехали, от нора ушли, а к взаимопониманию пришли. Как приехали – познакомились поближе, за чаем, разумеется.

– Юрич, я не понял, а за такие знакомства тоже награждают? – спросил Макс.

– За знакомство с вами могут только на алкотест отправить, а вот с женщиной анестезиологом-реаниматологом – да! Это, понимаешь, заслужить надо! Не отвлекайте, я сейчас вспоминаю, как мы с ней потом по экстренке дежурили: раненых привозили к полуночи, и начинались операции одна за другой, только под утро на пару часов заснули на одном диване. Потом она ушла в операционную, а её место занял Серёга, тоже анестезиолог из Москвы. Хорошо, что спали не раздеваясь.

– Так тебя за неё или за Серёгу представили? – спросил «диспетчер».

– Пошли вон, придурки! Не мешайте, тут дело государственной важности!

Ну, так вот, я воодушевился и наваял, наверное, на представление к Герою. Ясное дело, в протокольном стиле. Ничего удивительного, ведь у нормального человека самооценка должна быть завышена. Насколько – это вам решать, когда прочтёте этот рассказец.

С тех пор прошло полгода, и я узнал, что, пока был в командировке, кого-то вызывали в МО (мощную охрану) на вручение, кто-то получил благодарность от губернатора Белгородской области. Хорошо, что он тогда приехал на место обстрела после того, как мы уже отъехали. Иначе пошёл бы по назначению моего боевого фельдшера вместе со своим электоратом. Я не о том, что после войны награда всё же найдёт героя. Вот половцев с печенегами мы всё же победили в аккурат к началу «военного противостояния с блоком НАТО», и все главврачи получили Золотые Звёзды Героев и ордена Пирогова. Никто из высоконаграждённых не отработал ни одной смены в ковидной реанимации. Некоторые, особо ценные кадры, опасаясь за своё драгоценное здоровье, вообще в красную зону не заходили. После первой, второй и третьей волн ковида с нас, простых бессмертных, тоже зачем-то требовали автобиографии с послужным списком. И вот сейчас у меня закралась крамольная мысль: если переставить в наших характеристиках паспортные данные и переписать биографии, то жизнеописание подвигов некоторых виртуальных героев выглядит вполне убедительно и они вполне достойны полученных высоких званий и правительственных наград.

До начала этой войны я успел написать книжку «Разряд!..» про случаи из практики анестезиолога-реаниматолога и про то, как тяжела и неказиста жизнь врача-анестезиста. Теперь, рассылая друзьям на рецензии и отвечая на их комментарии, я подолгу сидел в телефоне. Моим коллегам было интересно, что я всё там печатаю. Даже наш признанный блогер, тоже Макс недоумевал:

– Юрич! С кем это ты чатишься? Новую, что ли, завёл?

В скором времени скрывать свои «таланты» уже не было смысла, потому что в одно прекрасное утро на переменке моя коллега (женщина-врач!) и тайная почитательница моего творчества предъявила:

– Так, мой дорогой К. Ю.! Где моя книжка с автографом?!

А другой коллега старой закалки, не признающий новоделов, тоже спросил:

– Это та, где ты про меня написал? А дашь почитать?

Уходя в следующий отпуск вне графика, я подарил ему свою книжку с автографом: «Если найдёшь какие-то совпадения, не принимай, пожалуйста, на свой счёт!»

Через месяц я вернулся живой-здоровый и приступил к своей основной работе в реанимации, но мне было интересно узнать мнение своего старшего, за время моей командировки порядком подуставшего коллеги, о жизнеописании наших с ним дежурств по пятницам, как правило совпадающими с днём анестезиолога.

– Прочитал мою книжку?

– Не-а. У меня сейчас такой лютый трендец с родственниками… Поболели разом. Кручусь как белка в колесе. Некогда читать.

Всё с тобой ясно. Лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянье… (это не я, это Есенин).

Дальше у моего коллеги наступили тяжёлые времена, закончившиеся похоронами родственников. К сожалению, так бывает и в мирной жизни. Но жизнь продолжалась, и в прошлую пятницу мы работали по стандартам, когда-то предложенным в российских ОРИТах и принятым в ICU Departament, то есть без перегруза по больным. Один из залов нашей реанимации, после санобработки, был свободным. В ожидании поступления больного из операционной, подложив под голову уже известную вам атласную подушечку с надписью «Когда проснусь тогда и утро!», я улёгся с телефоном на функциональной кровати и задремал, телефон выпал из рук. Со скрещёнными на груди руками я лежал на реанимационной койке, не подключённый к мониторингу АД, ЧСС, ЭКГ и сатурации. Таким меня и застал мой коллега, пришедший сообщить, что «уже позвонили из оперблока насчёт выезда». Когда я открыл глаза, он отпрянул от койки:

– Костя, ты охренел?!

Я вскочил с криком, хорошо, что не в боевую стойку (так бывает, когда меня резко будят). Потом я покраснел, видимо, мне стало стыдно, что заснул в рабочее время. А он выдохнул:

– Ну, слава Богу…

И ушёл. Я его не понял: чё хотел-то? Поднялся, упал-отжался, затем умылся, подобрал с пола телефон и пошёл в ординаторскую выпить кофе. А что? Когда проснусь – тогда и утро!

А там мой коллега уже травил про меня очередную байку:

– … захожу в палату, а он лежит такой бледный на атласной белой подушке, руки на груди сложил и на приходящие смс не отвечает. Блин! У меня и так перед глазами эти атласные подушки… Я к нему, а он как вскочит с криком, чуть меня не вдарил! Ну слава Богу, думаю, всё в порядке. А вот и он – розовый, здоровый. Костя! Ты чё меня так пугаешь?!

– Я нечаянно, простите, заснул в рабочее время. Больше не повторится.

– Да спи ты, ради Бога, пока больные не выехали (из операционной). Но, прошу тебя, не на атласной подушке.

– Дорогие коллеги, должен вам сообщить, мне звонили из кадров.

– Ну и…

– Возможно, скоро я буду представлен к государственной награде. Если что, эта подушка может вам пригодиться.

– Ага, мы поняли! Только если вдруг ударят в бубен и грянет оркестр, ты, пожалуйста, так резко не вскакивай! И не ори, тут тебе не спецвоенная операция: вперёд, в атаку! Нам инфаркты в мирное время не нужны. Подумай, кто тогда о нас – простых смертных – вспомнит и куда напишет?

Дорогие мои, в заключение могу вам сказать: что бы там сегодня ни говорили по телеку и не писали в Телегах про успешный ход СВО, большинство вольных и невольных участников ждёт и надеется, что их затянувшаяся командировка когда-нибудь закончится. Наверное, для всех, кто вернётся и кого дождутся, Владимир Семёнович, доживи он до наших дней, смог бы снова спеть:

– Я поля влюблённым постелю, пусть поют во сне и наяву!

А я хочу, чтобы наши мужики, вернувшись домой и вдохнув полной грудью, попали бы в такт такому же неровному дыханью и могли бы повторить вслед за Высоцким:

А для тех, кто в этой жизни свою половину уже не дождётся, мы, живые и счастливые, хотели бы пожелать, чтоб:

Наверное, за время с начала СВО каждый из нас, по своим убеждениям, давно определился по отношению к происходящим событиям, а кто-то, в меру своих сил и возможностей, даже успел поучаствовать.

В конце апреля 2023 года я снова обозначился, откликнувшись на вакансию по своей специальности в медботе известной ЧВК (честной врачебной компании). Бот не ответил. Тогда написал контакту по предыдущей командировке:

– В мае могу приехать, поработать в компании.

– Есть место в мобильном госпитале. Это передвижная реанимация и операционная на базе «Уралов».

– Я в курсе.

– Я зверху бачу все, про то ти знай! – с той стороны мне тоже ответили словами из песни пилотов Великой Отечественной, переведённой на украинский.

– Да знаю, хлопци, знаю! Но когда русских это останавливало? Даже в эту войну беспилотников.

В купе фирменного поезда Москва – Ростов я познакомился с боевыми бурятами и на всякий случай составил им русско-украинский разговорник: «Руки вгору, швидко!», «Як справи, хлопче?»[87].

Выговаривать «паляныця» они так и не научились, как потом оказалось – и незачем. На станции Миллерово наши пути разделились. Я направился на базу известной ЧВК, а боевые буряты поехали дальше, как потом мне отписались – на запорожское направление.

На вокзале меня встретили, и скоро я был на базе. В ангаре свободных мест на деревянных поддонах уже не было. Немного покумекав, я соорудил себе лежбище: сдвинул стулья и сверху положил два матраца. Вполне себе комфортно, но, несмотря на то что спал в одежде, всё равно было холодно. Накрылся с головой второй курткой. Но никак не мог заснуть на новом месте. Всю ночь ворочался, вставал, чтобы согреться, пил кипяток. Под утро заснул и слышу сквозь сон:

– Ну что, пригрелся, бакулевский котик?

– Не котик, а Костик… Макс, это ты, что ли? – Я вскочил, не веря своим глазам.

– Ну а кто ж? Здорово!

– А где диспетчер?

– Диспетчер будет, если будет добрый вечер. Ты как здесь? Опять туда? А я в отпуск на майские и с наградой. Зав. амбулаторией не обидел – представил всех, меня – к медали. Смотри! – Он открыл бархатную коробочку.

«За мужество» – было написано на обратной стороне медали.

– Здорово! Слушай, а как ты в амбулаториии без анестезиолога справлялся?

Тут надо заметить, что выполнение операции без анестезиолога требует от хирурга хорошего владения местной анестезией, а от раненого – достаточного мужества.

– Костик, ну что ты в самом деле! Говорю же – начмед нормальный мужик, сказал заведующему, тот представил, чтобы был повод посидеть за рюмкой чая!

– Ясно… – Хотя я не представляю, как так можно. – Я тоже в отпуск, ближе к ЛГБТ… Там уже ждут.

– Помню, Серёга – анестезиолог из Москвы.

– Иди ты… то есть ехай в свой Хабаровск! В этот раз ближе к ЛБС.

– К линии боевого соприкосновения, значит. Ясно. Давай, береги себя. Я ненадолго – на пару недель, туда-обратно, надо отметиться.

– Значит, увидимся!

Мы обнялись на прощание, и я подумал, что с учётом его непростого семейного анамнеза медалька Максу будет как раз кстати – у жены не будет вопросов, где был и что делал, когда на оборотной стороне выбито «За мужество». Но вообще-то, чтобы не накапливать кармические долги, было бы неплохо такую награду отработать.

В сопровождении сопровода с автоматом я выехал в городок Первомайск ЛНР. В Первомайской больнице, попавшей под удар Himarsов в новогоднюю ночь, меня встретил куратор:

– Вы на жетоне или гражданский? К нам на сколько?

– На месяц, приехал к вам поработать на время отпуска.

– Хорошо. Поедете в Светлодарск или в Бахмут, на Рюмку. Не переживайте, там под землёй – самое безопасное место. Не пьёте на работе? Смотрите сами, если что – можете сразу отказаться.

Я прислушался к себе – вроде нигде не ёкнуло, значит, всё в порядке, можно ехать. Но если бы я и почувствовал, как вдруг засосало под ложечкой, то, наверное, счёл бы это за проявление здорового голода. Одним словом, я обрадовался предоставленной возможности поработать врачом в самом Бахмуте, в ЧВК, которая тогда, на пике своей популярности, была у всех на слуху. Как потом написал один мой друг: поставил ещё одну жирную точку на свою биографию.

Мне как гражданскому врачу из всей пацанской снаряги полагались только каска и бронежилет класса, наверное, четвёртого. Сопровождающий меня фельдшер с боевым опытом прошлых войн, в панаме и полном экипе, перед выездом демонстративно пристегнул две гранаты на жилете – для врага и для себя, обнял двумя руками «Ксюху»[88], врубил музон, и мы поехали под Акима Апачева: «Лето и арбалеты, ща вагнера подъедут…»

Проезжая через лесопосадку, он приглушил звук в динамике, и я ему заметил:

– Для врага и для себя у тебя гранаты есть, а для своего доктора – нет. Поделишься, если что?

Он удивился:

– Вам зачем, док? Если вы про ДРГ – так это вряд ли. Это я так…

Рюмка – госпиталь первой линии, куда поступали раненые с ЛБС (линии боевого соприкосновения), – располагался под горой метров 40–60 и на глубине 6–8 метров ниже уровня моря в гипсовых штольнях бывшего Артёмовского завода шампанских вин. Его открыли ещё в феврале, когда до ЛБС было всего 500 метров. Сейчас, в начале мая, это тоже было самое близкое место к передовой – 10–15 минут быстрой езды на «скорой». Но, по сравнению с не раз обстрелянными госпиталями в Светлодаре и Первомайске, действительно самое безопасное – прилёты достигали только железных ворот, закрывающих въезд в подземелья Рюмки. Но отсутствие солнечного света, свежего воздуха и молодой зелени в мае было для меня, мягко говоря, неожиданно.

Пока ждал деловода, чтобы оформиться, к полиэтиленовым воротам госпиталя подлетела «скорая» – тёмно-зелёный ПАЗ без красных крестов. Открылись задние дверцы, и я услышал фразу, хорошо знакомую всем практикующим реаниматологам:

– Он стоит! Качаем! (то есть у больного остановка кровообращения, продолжаем непрямой массаж сердца.)

Санитары приняли носилки с раненым и, прямо с колёс, в грязном камуфляже, пропитанном кровью, покатили в операционную на непрямом массаже сердца и ручной ИВЛ мешком Амбу в исполнении медика ЧВК.

«Нормально работают парни», – мелькнула мысль.

– Где же этот деловод? Может, мне сейчас лучше пойти помочь коллегам в операционной?

– Не переживай, здесь всё работает как часы, успеешь ещё… – Мой боевой фельдшер, наверное, и правда имел опыт, несмотря на свой молодой возраст.

– Здравствуйте! – поприветствовал меня большой сытный парень. – Вы наш новый доктор? Очень хорошо! Я решил пообедать и знаю, что вы обо мне сейчас думаете. Позывной себе придумали? Насчёт телефонов знаете? Если надо позвонить – только отсюда по спецсвязи, если, конечно, у ваших родственников скачана программа «Стриж».

– Вот те раз! Кто ж меня об этом предупреждал? Нет, конечно! Что они теперь будут думать? Уехал на месяц в отпуск и пропал с радаров.

Такого, признаться, я не ожидал.

– Я думаю, пропадёте ненадолго, на неделю – дней десять максимум. Поедете в Луганск на эвакуацию, а там можно будет позвонить по Ай-пи-телефонии, – ответил он буднично.

– А когда можно будет выехать? – Я пытался сориентироваться.

– Когда больной на перевод созреет, – ответил он.

Я уже видел, что этот парень – деловод и впрямь деловой, за словом в карман не полезет. Поэтому решил уточнить:

– Какой больной?

– Вот тот, например, которого сейчас привезли. – И он указал на полиэтиленовые двери операционной. – Видели? С ним и поедете в ЛРКБ, если выживет, конечно, – ответил он и невозмутимо занялся своими бумажками.

Поводами для такого оптимизма я не располагал.

Первое моё впечатление было, что всё здесь и вправду работает как часы при графике дежурств в реанимации и экстренной операционной по 12 часов в сутки. Выходило, что кто-то дежурит постоянно в день, кто-то – в ночь. Но это не имело никакого значения, потому что вместо солнца нам светили операционные лампы. Руководством медгруппы на Рюмке были исключены интриги, присущие медицинским коллективам с коммерческим уклоном, а также тёрки и подставы, присущие спецконтингенту, с которым нам предстояло жить рядом.

В дополнение к этому на Рюмке запрещалось пользоваться телефоном и интернетом. Если у кого достаточно развито воображение, добавьте сюда ещё бойцов ЧВК (честной ватажной компании) из категории «К» (то ли Каторжане, то ли Красавцы – я пока не понял), которые спят рядом с вами в одной палатке, едят в одной столовке, непрерывно курят и, надсадно кашляя, хрипло, вполголоса спрашивают: «Ты с какого ИТК (интересного трудового коллектива), браток?»

Но человек привыкает ко всему, а если не привыкает, то как-то приспосабливается. Как сказал один мой коллега по прошлой командировке, которого я, на счастье, там встретил: «Константин! Здесь всё жёстко: за телефон или обмен бабла zэкам можно и на подвал попасть. Одиночек здесь не любят. Но будь осторожен, если надо что-то узнать или просто хочется с кем-то потрендеть – не стесняйся, обращайся ко мне или, например, к Мирному. Ему тоже можно доверять».

Мирный, о котором дальше пойдёт речь, как раз был первым моим соседом по палатке. Сразу при заселении он предоставил в моё распоряжение шкафчик между нашими койками и свою настольную лампу, за что я ему был искренне благодарен. Какое-никакое, а всё-таки своё жизненное пространство, несмотря на соседство с бывшими ЗК. После двенадцати часовых дежурств в реанимации я мог читать лёжа в кровати взятый в пересыльной библиотечке роман «По ком звонит колокол» непревзойдённого военкора Хэма. Гражданская война в Испании 1936–1938 годов, диалоги американского добровольца с испанскими партизанами у костра в пещере хорошо заходили вместе с моими собственными ощущениями.

В нашей медгруппе Мирный распределял потоки раненых, а после выполненных операций по стабилизации состояния занимался их эвакуацией дальше по госпиталям. При этом, надев очки на шнурке, всегда спрашивал нас, реаниматологов, о состоянии раненого и возможности транспортировки на обычной «скорой» или в реанимобиле, аккуратно всё записывая в блокнотик.

У него были ясные серые глаза, модный причесон и аккуратная седая борода. И при своём небольшом росте, если без камуфляжа и бронежилета, выглядел он, скажем так, не богатырём. Говорил негромко, умел слушать без подтверждения «я вас услышал» и почти не ругался, полностью соответствуя своему опасному среди спецконтингента позывному. Я не помню, чтобы он на что-то, кроме своей мигрени и остеохондроза, жаловался или на кого-то конкретно злился.

Одним словом, он не отличался выгодной в ЧВК брутальной внешностью и с «Ксюхой» не спал в обнимку. Со стороны он походил на чеховского персонажа и, пожалуй, даже на самого Антона Павловича. Но ваш покорный слуга – любитель юмористических рассказов русских классиков – отмечал, что, несмотря на внешнее сходство с Чеховым, они существенно различались. И заключалось это различие в том, что, когда мой коллега сопровождал раненых в республиканский госпиталь, ружьё у него висело не на стене, а за спиной и было заряжено калибром 5,45 на все четыре рожка.

Мирный производил впечатление человека непростого и достаточно рассудительного. Несмотря на скромность, он был весьма общительным собеседником и доверительно рассказывал много о чём, и о себе в частности. Без ложной скромности, с учётом своего места рождения и семейной аnamnesis morbi, начавшейся весной 2014-го и обострившейся в феврале 2022-го, я ему тоже был небезынтересен. На мой вопрос, как удалось свести с ума большинство моих родственников по ту сторону, он рекомендовал обращаться не к нему, а к Густаву Лебону – там, в «Психологии народов и масс», всё написано.

Но я не мог похвастать глубокими знаниями в области психологии и приводил примеры из своих жизненных наблюдений:

– Да какой такой украинский народ, который в массе своей говорит на русском? Есть, конечно, «украинская Украина» – там, где кот – це кiт, а собака – це вiн[89].

– Про крымского кота понятно. «Спасибо, что больше не кiт», – промяукал он в 2014-м. Но какой такой вiн? – в свою очередь спрашивал меня Мирный.

– Не какой, а чей. На Украине собака мужского рода. Вон – дивись, панова собака побiгли![90] – щеголял я знанием украинськой мовы.

– Рыжий! Фьють-фьють-фьють, ко мне! Ах ты, мой хороший! Любит, когда его за ухом чешешь…

– За вухом… – не унимался я.

И дальше он, как и все друзья-коллеги, выслушивая мою бесконечную семейную сагу, советовал не изводить себя и не обслуживать чужие эмоции. Я с ним, конечно же, соглашался, но про себя отмечал, что до известных событий, приведших меня в эту трезвую рюмочную, мы с братьями, оставшимися в Днепре и Николаеве, чужими не были.

Хлебнув двойного GreenField без сахара, к дискуссии подключились ещё двое наших коллег:

– Все теперь, задним числом, считают, что России надо было свергнуть власть 95-го квартала и создать новую, лояльную нам украинскую власть и… что тогда? Создать марионеточно-опереточное правительство во главе с этим деятелем, как ты его называешь? Ага, Медвечгук! А что, если не закрыли бы все набранные ими кредиты? Ждать нового майдана? – спрашивал доктор Шунт.

– Да вы вспомните лицо ВВП на открытом заседании Совбеза, когда решали признавать или не признавать ДНР и ЛНР! Никто же не хотел такого геморра, но «нам просто не оставили выбора…» – отвечал ему я.

– На 2018 год у нас планировалось перевооружение армии. До этого мы были просто не готовы, как сейчас, фактически воевать с НАТО, – авторитетно заявлял Прилив.

Я вспомнил присланную мне в Телеграме ссылку на Bloomberg, который сообщал: «Россия как была, так и остаётся ключевым звеном поставок редкоземельных металлов из Китая в Евросоюз. Несмотря на бои, что идут на Украине, а также санкции, объём перевозок по российским железным дорогам вырос более чем вдвое за 9 месяцев 2022 года. Сообщается, что КНР поставляет более 90 % редкоземельных металлов, используемых в ЕС. В частности, китайский лантан широко применяется западными производителями бронебойных боеприпасов. Из Китая везут и наиболее востребованный в Европе вольфрам, который используется в производстве противотанкового оружия. Также отмечается, что поставка металлов по морю занимала бы вдвое больше времени». И от себя добавил:

– Как говорит Мирный, «ничего личного», но нашим партнёрам тоже есть чем с нами воевать.

И кто-то меня дополнил цитатой, приписываемой маршалу Жукову:

– … а русские бабы ещё нарожают.

В это время вокруг нас пили чай или курили бойцы и сотрудники ЧВК. Все обитатели Рюмки, разбившись на небольшие компании, вели свои разговоры. О чём именно говорили – можно было догадаться по их мимике и жестам. В такой среде человек с отстранённым взором и ничего не выражающим лицом, подсевший к нам поближе, сразу привлекал моё внимание, и я начинал пальцем будто бы прочищать себе ухо. Мирный внезапно повышал голос и, не оборачиваясь, посылал невидимого им со спины слушателя в пешее половое путешествие. Все удивлённо обращали на нас внимание, и к человеку, стоящему рядом с нами, возвращались эмоции, похожие на те, когда тебя застают за юношеским грехом и он исчезал так же незаметно, как и появлялся.

А мы, слушая рацию, продолжали пить чай и слушать мнение нашего третьего друга – Амирхана, у которого с детства, времён первой чеченской, были все основания не любить своих русских братьев. Чтобы не ошибиться в пересказе, скопирую текст из переписки со своими украинскими братьями: «Что бы мы сейчас ни говорили, но, по факту, мы первыми начали эту войну. Они же на нас не нападали? А мы сейчас находимся на их территории. Поэтому никто в мире нас и не понимает!»

Сейчас можно бы продолжить в том же духе, но Амирхан – наш старший реаниматолог, был немногословен и, в отличие от моих украинских братьев, умел слушать не перебивая, чем я не преминул воспользоваться:

– Ты прав, брат[91], но дьявол кроется в мелочах, которые для каждого отдельно взятого человека мелочами не являются. Твоя же гордая республика входит в состав РФ, так? Но вы между собой разговариваете там на своём родном языке. Теперь представь себе, что принимается решение, что так как ваша горская республика – это всё же Российская Федерация, то с некоторых пор ваш родной язык детям в школе отменяется, все вывески только на русском, отныне никакого «дон»[92], передачи по телеку и документооборот только на русском, и вас всех обязывают на работе и в общественных местах говорить только по-русски. Потом появляются деятели, которых вы в детстве троллили по какой-нибудь ущербности, а сейчас они в полной мере осознали своё национальное достоинство и полны решимости восстановить справедливость. Ты же знаешь, что по законам физики сжимать пружину можно только до определённого предела, после которого она сама разжимается, и сила разжатия будет равняться силе сжатия. Но твои друзья детства, як мiй друг Валик, фiзiку та хiмiю забули вiдразу пiсля сдачi iспитiв, i пишуть зараз тобi у Фейсбуки: «Мова! Нi капiтуляцii!»[93] Вот скажи мне, пожалуйста, дорогой Амирхан, в России такое возможно?

Амирхан, видимо, понимал, что мой вопрос чисто риторический, поэтому не спешил с ответом, пока я не выговорюсь. Я продолжал:

– Ну это так, вместо предисловия. Можешь мне поверить, что эту тему я могу продолжать до окончания своего отпуска, а ты можешь мне рассказывать о своём детстве времён первой чеченской. И не факт, что через месяц мы поймём друг друга.

– Хе…вое детство было, Лиман. Много плохого могу рассказать о федералах. Вам тогда по телеку не показывали. Всё сам видел.

Ну да, а про чеченских бандитов многие русские жители Грозного уже никогда никому не расскажут. А то, что это происходило на глазах мирных чеченцев, так они тоже про события, происходившие в Чечне до ноября 1994-го, как-то не вспоминают, а свои рассказы, как и мои братья на Украине, начинают с того момента, когда русские начали войну.

– А у меня в стране Советской – хорошее детство было, – ответил я.

– И оба сегодня оказались под Бахмутом. Вот теперь, в этой пещере, ты, Лиман, и поймёшь Амирхана, каково оно сидеть в подвале, – рассудил нас Мирный.

– Ну да, на Донбассе это уже восемь лет как понимают. А ты где в Москве живёшь, кстати? – спросил я Мирного.

– Надо нам, парни, как всё это закончится, как-то собраться. Лучше у меня на даче, – предложил Мирный. – Амирхан нам барашка приготовит.

В знак подтверждения достопочтенный кивнул, улыбнулся, погладил бороду, и мы обменялись телефонами.

К слову сказать, выслушивая моё отношение к нашей вынужденной перегруппировке в сентябре 2022-го из Харьковской области, мои эмоции тоже никто на Рюмке не обслуживал. Я старался объяснить своим друзьям-коллегам, что там остались наши люди, которые поверили, что Россия здесь всерьёз и надолго. Также в Красном Лимане остались мои одноклассники, соседи, просто знакомые, с которыми я в августе прошлого года кипятил чай на костре у себя во дворе. И как можно было раздавать им российские паспорта, при этом отправляя наши боеспособные части на учения «Восток-2022», оставляя поверивших нам людей под охраной луганских «мобиков», которых самих охранять надо?

– Понимаешь, Лиман, – обратился ко мне Мирный. – Восток – дело тонкое, а русский с китайцем – братья навек. Ты с какого года? Тогда должен помнить про Даманский[94]. Когда сегодня наш друг Си затевает масштабные учения на Дальнем Востоке, то как бы там не появились новые спорные территории. Ты в курсе про нашу часть зерновой сделки? Там не только про удобрения в беднейшие страны. Так вот, аммиакопровод Тольятти – Одесса проходит как раз по Харьковской области, рядом с Изюмом. Так что, дорогой мой Лиман, в отношении твоего Красного Лимана – никакого предательства, просто бизнес.

Но сам Мирный тоже признавался, что перестал что-либо понимать, когда мы после репортажей из Мариуполя марта – апреля 2022-го и анонсированного в июне того же года суда над пленными азовцами и наёмниками вдруг, в преддверии пресловутый зерновой сделки в Стамбуле, обменяли этих сволочей на известного украинского олигарха по фамилии Медведчгук. Это после намёков из всех наших утюгов, что их будут судить в ДНР, а там смертную казнь ещё никто не отменял. Хоть бы один из этих гадов подавился в полёте поданным Абрамсовичем тирамису! Может, и правда всё сейчас происходящее – это не война, а какие-то специальные высокопоставленные отношения, по аббревиатуре совпадающие с проводимой спецоперацией, и нам надо просто подождать, пока они там на самом верху между собой договорятся?

Мои друзья – коллеги по ЧВК (честной врачебной компании), кому Мирный поведал свою историю, могут подтвердить, что по довоенным критериям успешности, с точки зрения российского обывателя, он был, что называется, self-made man, то есть человек, сделавший себя сам. В 90-е эмиграция в Европу, приобретение испанского гражданства, успешный рекламный бизнес и коттедж на берегу Бискайского залива. Жена и дети, младшей дочери десять лет. Наверное, сам Мирный тогда ощущал себя счастливым.

Вы спросите: «А что тогда забыл этот “счастливый” человек с двойным гражданством под Бахмутом?» Наверное, не все поняли? «Под Бахмутом» – значит под разрушенным городом, в пыльных гипсовых катакомбах бывшего винзавода. Надо сказать, что, в отличие от автора, Мирный практически не пьёт и оставленные украми стеллажи с бутылками артёмовского игристого его ничуть не волновали, к тому же в ЧВК действовал сухой закон. А я отвечу вам светло и грустно: «Шерше ля фам».

«Женщина теперь тоже человек!» – сказал всем известный товарищ Сухов, обращаясь под белым солнцем пустыни к свободным женщинам Востока[95]. Но в наше время в просвещённой Европе её свобода ничуть не заканчивается там, где начинается ваша. И если вы этого вовремя не поняли, то ваша свобода может закончиться в прямом смысле слова. Сегодня в Евросоюзе это очень просто. Например, достаточно на Лазурном Берегу или в прибрежном ресторане сделать понравившейся вам женщине тонкий намёк на продолжение вечера, и в случае её усталости от вечера жизни или от мужчин вообще вы не получите, как поручик Ржевский по е…, то есть по лицу, а получите реальный срок. Что-то подобное произошло и с ним, на что его благоверная закатила длительную истерику, а придя в себя, подала заявление в суд и сразу на развод, предполагавший отчуждение имущества. А там процесс беспроигрышный – достаточно пожаловаться следователю, как своей лучшей подруге, на его избыточную маскулинность, посягающую на вашу женскую непрекосновенность, и дело в шляпе: грубому мужлану воздастся по заслугам. Так и произошло: полисы взяли его в собственном доме, заломили назад руки, защёлкнули на них браслеты и, не дав попрощаться с детьми, упекли в тюрьму. Дальше «демократические свободы» объединённой Европы продолжились: после недолгого следствия и условного суда ему накрутили немалый срок. Но мой друг, даже после двадцати лет скитаний от Севильи до Гренады, всё же остался не лыком шит. Мирный нанял себе адвоката, который составил иск в грёбаный испанский суд. Дело развалилось «за отсутствием события преступления». Это, мои дорогие, не опечатка эмоционального писателя: за отсутствием не «состава», а именно самого «события преступления». События и состав наших мужских преступлений, как правило, известны только самой жертве и её сочувствующим подругам. Рассказывать подробности всего этого дела он не стал, потому что это, наверное, грёбаный испанский стыд. Одним словом, его выпустили из зала суда без извинений. По иску адвоката Мирного уже забытый нами ЕСПЧ по факту его незаконного задержания и удержания в испанской тюрьме в качестве компенсации обязал выплатить ему как потерпевшему порядка много тыс. евро.

Он был православным и, как сам про себя говорил, человеком верующим. После всего пережитого Мирный для себя понял, что эту вырождающуюся цивилизацию «общечеловеческих ценностей» может спасти только русский мир с ценностями традиционными. А может, его настигла болезнь всех эмигрантов, именуемая ностальгией? Я не спросил. Незадолго до начала СВО Мирный вернулся в Россию, и визиту в испанское посольство он предпочёл визит в райвоенкомат. Мирный точно не еврей с многочисленными родственниками во всех инстанциях. Он скорее как герой клипа Караченцова конца 80-х – мои сверстники должны помнить: «А у меня всё схвачено, за всё заплачено».

«Даже за командировку на войну?» – хотелось бы спросить у этого героя. Иначе как объяснить, что, несмотря на его полста лет и наличие хронических заболеваний, в МО (мощной организации) с ним подписали шестимесячный контракт? Нет, ну почему меня того же года выпуска, хоть в очках, но в хорошей физической форме, в Химкинском военкомате завернули в пропрозапас, а его, красавца в пенсне а-ля Чехов, зачислили медиком в дивизию ВДВ?

Прибыв в место расположения легендарной дивизии ВДВ, Мирный, по своему обыкновению, вышел на прогулку.

– Стой! Кто таков? Почему не приветствуешь старшего по званию? Ты откуда такой загоревший?

– Из Барселоны.

– Чего? Ты в футбол, что ли, играешь? В смысле «приехал воевать»? А за кого? Смотри у меня, я тебя запомнил, испанец…

Это, оказывается, был комбриг. А Мирный не сразу сориентировался, что он не на гражданке и начальство надо знать не только по ФИО, но и по званию.

Помните видеорепортажи конца февраля 2022-го о наших десантниках, неожиданно для хохлов захвативших Гостомельский аэропорт и неделю дравшихся в окружении? Он как раз был там ротным фельдшером, вытаскивал раненых из-под обстрелов и оказывал им неотложную помощь в подвалах аэропорта. Слава Богу, вышел живым-здоровым, даже не задело. К ордену не представили, потому что не командир, а «За отвагу» дали только раненым. Пятая часть гостомельских богатырей, на радость своим близким, целыми и невредимыми вернулись в расположение своей части. Их встречали сослуживцы из РМО (роты морального обеспечения) с медалями Жукова на кителях.

Как русский человек справляется со стрессом, знает только русский человек. Но он, в самом деле, хоть и русский, но какой-то не такой, то есть непьющий.

– А как стресс снимал?

– Да так, покурю, прогуляюсь туда-сюда… и вроде отпускает. Но, знаешь, Лиман, очень некомфортно находиться среди всех единственным трезвым.

Как в песне Шуфутинского: «…Так лучше быть богатым, но здоровым, так лучше водку пить, чем воевать!» Но это не про него, потому что в первые полгода Мирный повоевал на трёх главных направлениях СВО.

Он рассказывал, что в Херсоне их обстреливали по десять раз на дню. Они неделями сидели в подвалах и укрытиях на армейских сухпайках. На рынке местные торговали рыбой, но у «освобождённого» населения что-либо покупать было опасно – своей «любви» к нам они даже не скрывали. Но Мирному везло на хороших людей. Там он познакомился с отцом Михаилом – всем известным десантным батюшкой, как его называли в ВДВ. Помните «У каждого десантника есть девушка, но не у каждой девушки есть десантник» и другие высказывания отца Михаила, в том числе и про себя: «Я не поп-звезда, я просто поп». Мирный говорил о нём, что «душа человек, очень искренний». Погиб на паромной переправе через Днепр. Спастись от HIMARSa, начинённого шрапнелью, вариантов не было.

– А зачем было принимать Херсон в РФ, чтобы через месяц его сдать? – задавал я вопрос не совсем в тему.

Мирный очень спокойно, не вступая в политические дебаты, старался объяснить логику принятия наших непростых решений:

– Понимаешь, Лиман, если, например, забрать у человека вещь, то потом её можно ему же и продать, рублей за сто, например, а если эту вещь оформить как свою собственную, то цена выкупа будет на порядок выше. Это я так, к слову, не про Херсон и не про зерновую сделку, конечно…

В Новую Каховку Мирный приехал уже обстрелянным бойцом и предусмотрительно расположился вместе со своей медгруппой в подвале гостиницы. В гостинице же остановился один-единственный человек из высшего командного состава, только что прибывший в зону СВО. Ночью бронебойный HIMARS доставил боезаряд прямо к нему в номер и, взорвавшись на нижних этажах, сложил здание. Потолок номера люкс придавил генералу ноги, и до приезда «скорой» он орал от боли.

Встретив «скорую» с травматологами, Мирный первым делом обратился к водителю насчёт домкрата.

– Ты чё, крышу хочешь поднять? – спросил тот.

– Да, попробую.

Атлант расправил плечи? Да какой он, прости, Господи…

Наоборот, согнувшись в три погибели (благо небольшого роста), разгребая битый кирпич, Мирный с домкратом полез под завалы к орущему благим матом пострадавшему. Наверное, при этом сам матерился, задыхаясь от пыли.

Пока травматологи думали, как в нестерильных условиях ампутировать пострадавшему раздавленные под завалом ноги, наверное, по Божьему велению и хотению Мирного, рухнувшая крыша на глазах у его изумлённых боевых товарищей действительно начала медленно подниматься, и крики раненого сменились стонами. Подоспели санитары и на носилках унесли пострадавшего в «скорую». Мирный вылез весь измазанный извёсткой, долго откашливался и отплёвывался, а потом спокойно закурил, присев на битых кирпичах.

Всё было сделано с максимальным усилием и ускорением настолько, что через час пострадавший уже лежал на операционном столе с раздробленными, но ещё тёплыми нижними конечностями, которые собрала та же бригада травматологов. Видимо, артерии и крупные вены повреждены не были, и по окончании наркоза генерал проснулся в госпитальной палате, на кровати, весь бинтах и гипсе на всю длину обеих ног. Боевые товарищи доложили комбригу о подвиге Мирного и попросили представить спасателя к награде. Но комбриг не понял:

– Это как так? Наш испанец сам поднял крышу? Атлант расправил плечи, что ли? Вы сами видели этого, прости, Господи, «атланта»? Молодец, конечно, но медали «За сообразительность» у нас в МО (в нашей мощной организации) нет.

После завершения бахмутской мясорубки я рассказывал про Мирного своему другу, и тот сказал: «Мужик искал драйва от игры со смертью». Да и сам Мирный признавался: «Раз, два пройдёшь по лезвию, и если выйдешь живым и невредимым – так тянет ещё рискнуть, что остановиться просто невозможно».

Те, кто побывал на передовой, могут подтвердить, что среди военных по обе стороны ЛБС (линии боевого соприкосновения) есть люди, хоть и контуженные, но не на всю голову отмороженные и не совсем майданутые. Несмотря на запреты с обеих сторон, они как-то пользуются сотовой связью и общаются в закрытых телеграм-каналах, обсуждая погоду, разумеется. У этих людей, наверное, как ни у каких других, есть вопросы к «верхам», но они трезво осознают, что могут изменить и чего изменить сейчас не в силах. И у них, слава Богу, хватает ума та думки, чтобы отличить одно от другого.

В последнее время в телерепортажах про обмены пленных показывают, как на линии соприкосновения стоят экипированные бойцы: с нашей стороны с российскими триколорами, с сопредельной – с трезубцами и жовто-блакiтнимi шеврономи. С той стороны подъезжают микроавтобусы, и наши, зачастую на костылях, идут на Родину. Их встречают «скорые». Конечно, не нам их судить – ведь мужикам, что называется, там досталось, но вид у них не такой уж измождённый, и они на камеру передают приветы родным и особо не рассказывают о пережитом в украинском плену. С нашей стороны подъезжают большие автобусы, и довольные хлопцi идут до дому, до хати, демонстративно выбрасывая сухпайки с логотипом «Армия России».

Сейчас все, наверное, уже забыли первые обмены пленных донецких и луганских ополченцев на пленных вэсэушников. Кликните в поисковике, чтобы вспомнить вид бойцов Новороссии, возвращающихся из эсбэушного плена, и послушайте их рассказы.

Это я к тому, что и сейчас есть такие бойцы и командиры, возвращающиеся из длительного украинского плена, которых не показывают по телеку. Наверное, берегут нашу с вами психику. А может, потому, что их рассказы, кроме благородной ярости, могут вызвать ещё и неудобные вопросы?

Вы знаете, что такое неофициальный обмен пленными? Нет? Ну тогда и мой рассказ считайте основанным на непроверенных данных. Но не верить своему товарищу Мирному у меня поводов не было.

По его рассказу, обменять пленных укры согласились только на своей территории и чтобы русские были без оружия. Поэтому в группу сопровождения фэбос взял с собой только добровольцев: двух разведчиков и его – медика. Все за други своя.

К ЛБС подъехали ночью на двух «тиграх». Спецназёры заверили:

– Будем смотреть за вами через тепловики. Если укропы откроют огонь, сразу падайте, мы их подавим. Ну, мужики, с Богом!

Группа из четырёх человек, без оружия, сопровождая восьмерых укров с развязанными руками, пошла на ту сторону. Там их ждали трое наших, выживших в плену. Первый освобождённый, 24-летний Ростик, – водитель, перевозивший БК. Прямое попадание в гружёный «Урал» и взрыв чудовищной силы. Его товарищ погиб на месте, а Ростика взрывной волной выбросило через лобовое стекло. Четверо суток был без сознания, пока его не нашли хохлы. Ослепший от осколков стекла, попавшего в глаза, с переломами лицевого черепа, рук и ног, Ростик, наверное, не сразу понял, что с ним и где он. Укры, его нашедшие, добивать не стали, но и на обмен сразу не предложили. За те полгода, которые он провёл в украинских тюрьмах, его никто толком не лечил. Но раны тем не менее затянулись, и переломы кое-как срослись. Даже если бы в плену и нормально кормили, всё равно со сломанными челюстями нормально жевать наш боец не смог бы, поэтому и выглядел «как тростинка». Микрохирургия глаза на Украине самим украинцам далеко не всем доступна, это вам не российское ОМС. Ростик остался слепым. По завершении своего контракта Мирный собирается съездить к нему в Калининград. Как писал Антуан де Сент-Экзюпери: «Мы в ответе за тех, кого приручили». А про этот случай как бы написал этот французский писатель, лётчик Второй мировой?

А что могут рассказать два бойца, на глазах которых их товарищей в марте 2022-го зверски убили грузины, воевавшие на стороне укронацистов в Киевской области? Это жуткое видео с хрипящими перерезанным горлом нашими пленными до сих пор в свободном доступе. Этих двоих оставили в живых, потому что у них с собой были документы, что давало возможность насчёт них поторговаться.

По словам Мирного, укры пообещали ещё вернуть одного нашего парализованного лётчика со сломанным позвоночником. Но не довезли, по их словам, «сам задвухсотился по дороге».

– И здесь нас нае…ли! – хотелось бы добавить.

Я не знаю, кого из пленных хохлов Мирный, под прикрытием наших «тигров», сопровождал на ту сторону. В курсе был только фэбос. Накануне выхода аптекарь рекомендовал Мирному принять 70 % Spiritus Aetilicis, тот отказывался. Боевые товарищи, приняв наркомовских 100 грамм, его спросили:

– Ты, чё, самый смелый здесь, да?

И это оказалось правдой. Погрузив трёх вызволенных из плена бойцов в бронированную линзу, Мирный отправил их в госпиталь в сопровождении разведосов. Места под бронёй ему не хватило. Обратно он поехал на легковом Forde. Скоро шины были порезаны осколками. Доехал на скатах, на скорости, позволяющей противнику спокойно прицелиться.

После возвращения из этого неофициального рейда фэбос официально подтвердил высшему командованию, что их там не было. Но разведка доложила, что медик хоть и Мирный, но каким-то образом вызволил из плена трёх наших бойцов. Четвёртого, предназначенного на обмен парализованного лётчика, живым так никто и не увидел. Но мы знаем, что на войне лётчики не погибают, они улетают и не возвращаются.

Я, конечно, поверил этому рассказу про рейд на ту сторону, но, признаться, не сразу осознал. Примерно через неделю, на спокойном дежурстве, переспросил его:

– Слушай, расскажи, как ты всё-таки туда ходил? Совсем без оружия?

– Ну да, правда, с гранатой под броником, так – на всякий случай. Я же знал пути эвакуации раненых. Если бы укры взяли живым, размотали бы по полной.

Мирного всё же представили к государственной награде – к медали «За спасение погибавших». Как говорится, точнее не скажешь.

Провоевав полгода, перед самым дембелем Мирный получил тяжёлую контузию и попал в госпиталь. Как и положено, на него тоже оформили форму 100 – полевой документ о характере ранения. Но он не стал подавать документы на трёхмиллионную выплату по ранению, объяснив это нам – своим братьям по медгруппе, что «если взять больше, чем тебе предназначено, то потом придётся отдавать, и, не дай Бог, не деньгами».

Его контракт с МО на этом закончился. Осталось чувство сопричастности к общему делу. Но мы «по-настоящему ещё даже не начинали», правда?

Мирный недолго отдыхал после отработанного контракта в МО и через некоторое время заглянул в Телеграм Wagner-МедслужбаБот: «Уважаемые мужчины! Продолжаем набор врачей по военной линии. Условия: работа в военном госпитале, прибытие через Молькино».

Он решил попробовать в организации мужского ордена, известного нам по книге военкора Кирилла Ремесленникова, и подписал контракт с ЧВК.

По прибытии в Молькино всех новобранцев, без разбора по возрасту и социальному статусу, построили в одну шеренгу. После формального приветствия и объяснения цели СВО в духе «денацификация, демилитаризация» (малопонятные большинству вовлечённых в это дело) объявили более доходчиво, что «организация кровью зарабатывала свою репутацию и похабить её никому не позволит», поэтому их – новобранцев разных возрастов – «здесь будут нагибать и нагибать, нагибать и нагибать». В ответ раздался один спокойный негромкий голос человека предельного возраста набора:

– Меня нагибать – что небо красить.

– Мы это ещё посмотрим! – ответил ему начальник из бывших, которому администрация учреждения оказала доверие «сделать штурмов из этого сброда».

С конца мая 2022-го в эту организацию набирали добровольцев ЗК из колоний, обещая амнистию после отработки полугодового контракта. С ноября 2022-го, с началом «бахмутской мясорубки», брали всех подряд: слабовидящих, слабобегающих и слабодышащих с обструктивной болезнью лёгких и туберкулёзом.

Условия проживания в лагерях боевой подготовки были на выживание. Другой мой друг, попросивший ничего про него не писать, рассказывал, что спали они в холодном ангаре на пеноплексе, бок в бок, поставив в головах свои котомки. В целях проветривания брезентовые полы откидных дверей не доходили до пола, и холодный мартовский ветер выветривал лишние мысли. Но неужели нельзя повесить занавески в душевых и сделать что-то типа отхожего места? Зачем больных с температурой гоняли на полигон, выматывали построениями и обысками, вместо того чтобы после полигона отправить в душ и повести в столовку?

У одного сдали нервы, выступил – избили перед строем и увели, больше его никто не видел.

– Я сам, – продолжал тот же коллега, пожелавший оставаться неизвестным, – хотел выпрыгнуть из окна и без документов автостопом уехать домой. Но ведь я записался добровольцем. Вся семья этим гордилась. Что сказали бы?

«На Молькино главное было не “запятисотиться”», – слышал я от других своих коллег.

И это, заметьте, не бойцы-«кашники», а врачи и фельдшера, добровольно подписавшие шестимесячный контракт с ЧВК.

Когда повально заболели пневмонией, названной потом «мулькинской», то обходились без антибиотиков. А зачем, если во всём мире уже появились устойчивые штаммы микроорганизмов? Как в палате номер шесть доктора Чехова, практиковавшего в конце XIX века, на больничке фельдшер промывал заболевшим ЗК носы концентрированным раствором поваренной соли, а вместо антибиотика выдавал в качестве фитонцида лук репчатый, убивающий все известные микробы наповал. По одной луковице на брата, записывая позывные в «Журнал учёта лука» (и это не стёб).

Где Вы, Виктор Петрович Астафьев, когда-то тоже ушедший добровольцем на войну, где Вы со своей «Чёртовой ямой» про учебку времён Великой Отечественной? За восемьдесят лет ничего не изменилось. А народ здесь с душком, очков не носит, поэтому про ваши «Прокляты и убиты» вообще не слышали, когда контракт подписывали. Впору мне по рассказам своих коллег из медгруппы ремейк писать, да не потяну.

– Неужели нельзя было проводить простые противоэпидемические меропрития? – задавался вопросом мой друг доктор Шунт. – Например, на входе ставить всем градусники и отделять больных от здоровых.

– Их же потом лечить надо. Зачем на это деньги тратить, если их и так скоро задвухсотят? – отвечал ему Мирный и, спокойно закуривая, развивал свою мысль дальше: – Понимаешь, брат, это такой бизнес – «дешёвый вход – дешёвый выход», ничего личного.

В начале января 2023-го наши штурмовые отряды несли большие потери в наступлении. Но потери среди бывших заключённых тогда не озвучивали, и Первый, обращаясь матом к командованию с надрывом в голосе «Дайте снаряды вагнерам!», со слезами не просил оператора: «Саня, давай снимай! Смотрите – вот они лежат, ещё кровь не запеклась!»

Как потом стало известно, во второй половине мая бойцы с жетонами «К» стали заканчиваться, и в бой шли и погибали кадровые бойцы, прошедшие Сирию и Африку. Конечно, всех жалко, но по zэкам Первый не истерил и не рыдал на камеру. Мирный как бывший бизнесмен оценил его предприимчивость:

– Они все на контракте. С «кашниками» всё по-честному – им дали шанс вернуться к нормальной жизни. Они им воспользовались, и кое-кто даже вернулся… живым. Первый просто продаёт на камеру страховой случай.

Получается, что в массмедиа продавать можно не только сам товар, но и то, что от него остаётся после страхового случая? Я этого понять не мог.

В условиях современной войны, время от начала необратимого шока до смерти от кровопотери в среднем составляет 2–2,5 часа. Все реаниматологи знают о правиле «золотого часа», во время которого всеми доступными методами надо остановить кровотечение, обезболить и начать вливать кровезаменители, лучше – донорскую кровь и плазму, ещё лучше – цельную кровь, и быстрее везти раненого в госпиталь.

О том, кто где работал до заключения контракта с ЧВК, можно было догадаться по тому, кто как выполнял свой функционал и мог на врачебном обходе или консилиуме рассказать, что происходит с раненым, какова дальнейшая тактика и перспективы лечения. Обращение друг к другу по позывному нивелировало возрастные различия и прошлые заслуги согласно учёной степени, врачебной категории и выработанному медицинскому стажу и предполагало завоевание положения и авторитета с нуля.

Это для восприятия на уровне сознания. Но, как известно из психологии, в 93 % случаев нами движет подсознание, а в экстренных ситуациях вы больше чутьём определяете уровень квалификации и компетентности своего коллеги.

Когда-то во время учёбы в мединституте я подрабатывал по ночам и по выходным медбратом в реанимации. И одна доктор, с которой мы сработались, говорила про меня: «Тебе чем хуже, тем лучше». То есть в переводе с медицинского: чем тяжелее больные, тем мне интереснее. Но скажу честно: такого реанимационного драйва, как на Рюмке, я за свои 20+ стажа не припомню.

Коллектив врачей в медгруппе ЧВК собрался очень разнообразный, каждый со своим клиническим опытом, но каждый из нас был одержим общей идеей помощи раненым, формирующей единый вектор силы.

Один известный московский хирург, приехавший в аккурат ко взятию Бахмута, не был задействован в операционной, но убеждал нас при боевой политравме, сопровождающейся геморрагическим шоком (шоком от потери крови), как можно раньше переливать кровь раненому. Его позывной был засекречен, и мы, не сговариваясь, стали называть его Профессором. Может быть, потому, что он, по своей кафедральной привычке, пытался контролировать, кто с каким ранением поступает, и давал советы не только хирургам, но и нам – реаниматологам.

– Бери первую отрицательную и начинай переливать прямо в окопе или по пути в госпиталь! – советовал он нам в столовке и на перекурах.

– Согласен, при такой быстрой езде можно проскочить даже нашу смертельную триаду: гипотермию, ацидоз и гипокоагуляцию![96]

– Даже тетраду, мой дорогой Константин Юрьевич! Гипокальциемию[97] тоже не забываем. Как можно быстрее ставим вену и переливаем! Весь мир к этому возвращается.

Но в Бахмуте плечо доставки от передовой до нашего подземного госпиталя занимало минут 15–20 быстрой езды на скорой. Во время транспортировки сопровождающий медик ШО (штурмового отряда), придерживая раненого на ухабах, подчас успевал его только перевязать и обезболить. И лучше было не задерживаться в пути с гемотрансфузией, а быстрее доставить раненого на операционный стол, пока он не «вытек» по дороге.

Однажды, за чаем, я пожаловался на него своему приятелю-травматологу: мол, между нами – анестезиологами и хирургами – проблем нет, но один человек меня раздражает своими советами. Он сразу понял, о ком речь:

– Это ты о Профессоре, что ли? Не парься, не только тебя он достал. Я на него вообще внимания не обращаю. Но скажи, Лиман, по твоему мнению, профессора, например, патофизиологии и биохимии больше тебя понимают в патогенегенезе травматического шока и цитокиновом шторме?

Вопрос был для меня неожиданным, и я, выбирая между самоуверенностью и самоуничижением, ответил нейтрально:

– По идее – да.

– Тогда скажи мне, Лиман: они, эти профессора патофизиологии и биохимии, лучше тебя разберающиеся в травматическом шоке, смогли бы здесь в реанимации лечить этот шок? А вы, анестезиологи, не этим ли каждый день занимаетесь в операционной? Кстати, ты сам-то защищённый? Кандидат или доктор наук?

– Да некогда, знаешь… То ипотека, то ковид, теперь вот война.

– Эх, капитан, никогда ты не будешь майором! – заключил мой брат-травматолог и переключился на рацию.

Я не обиделся, потому что сидели мы с ним не в ресторане и нас уже запрашивали в приёмник.

В следующий перерыв я обедал с Профессором и между первым и вторым спросил его:

– А вы, дорогой Сергей Александрович, вообще, как здесь оказались? – Мы демонстративно нарушали принятые нормы ЧВК, обращаясь друг к другу по имени и отчеству.

– А я сюда для этого и приехал! Надо внедрить протокол переливания цельной крови! Руководство, кстати, меня поддержало, и уже начали определять группу-резус и антиэритроцитарные антитела у добровольцев.

– Ясно. А почему сами не оперируете? Неужели не интересно? – Я хотел узнать, что он за человек.

– Да я пару раз «помылся» на операцию, вижу – всё здесь и так правильно делают. Надо помочь – ещё «помоюсь», но пока не просят.

Мы, анестезиологи, тоже особо не просили друг друга о помощи. Каждый отрабатывал согласно занятой в операционную очереди, кроме одного коллеги. Назову его Михай. Я ранее знал его по работе в Луганске под настоящим именем и отчеством. Мы тогда работали в госпитале второго уровня, согласно плану операций. Но на Рюмке Михай оброс бородой и забурел: втихаря ходил в приёмник, высматривал поступивших раненых и, не дожидаясь, пока хирурги по рации запросят анестезиолога, уже катил в операционную. На недоумение оставшегося без работы коллеги: «Моя же очередь!» – Михай, смущённо опуская глаза, отвечал тихо и не совсем разборчиво: «Да всё нормально, я его уже взял…» Было бы понятно, если бы он уже деньги взял, то есть родственники пациента заранее с ним договаривались насчёт хорошего наркоза, но здесь-то какая выгода? Надо сказать, что присказка насчёт тех, кого работа любит, в его случае не работала. Михай, будучи англоязычным, перевёл с оригинала и поделился с нами методичкой Damage Control Resuscitation в её последней версии, что можно перевести как «борьба с повреждением за выживание раненого».

Но, когда привозили крайне тяжёлого, я не спрашивал брата Михая, занятого интубацией трахеи и подключением раненого к ИВЛ, а ставил центральную вену и струячил кровезамещающий раствор, или, по ситуации, мы менялись местами в операционной. Ведь анестезиолог анестезиологу – анестезиолог! В таких ситуациях Михай, забывая мой позывной, говорил разборчиво и громче обычного: «Спасибо, Константин Юрьевич!» И некоторые коллеги недоумённо переглядывались: мол, что это за позывной такой – «Константин Юрьевич»?

Я не ошибусь, если скажу, что здоровое большинство врачей, приехавших сюда из федеральных медицинских центров, не вдохновлял тюремный фольклор и выражения, пришедшие в ЧВК вместе со спецконтингентом: типа «опустим на подвал», «прострелим коленки» и тому подобное. От лица всех врачей, оставивших свои топовые клиники в Москве, Питере и Екатеринбурге, Мирный мог спросить у бывшего zэка, которому оказало доверие начальство и он пришёл на должность смотрящего уже с богатым тюремным лексиконом: «А ты, вообще, братец в курсе, с кем сейчас имеешь честь разговаривать?» И спрашивал меня, приехавшего сюда в отпуск на подработку: «Как ты думаешь, Лиман, контракт нашего ЧЛХ[98] много выше, чем его з/п в Ёбурге?»[99]

Ответ был очевиден, а спрашивать некогда, потому что в это время на приёмник привезли раненых и одного, с ранением лицевого черепа, наш ЧЛХ покатил в операционную.

У этого раненого не было трудных дыхательных путей, известных моим коллегам-анестезиологам. Взрывом ему оторвало обе ветви нижней челюсти и разворотило верхнюю. Анатомических ориентиров тоже уже не было, язык разрезан пополам осколком, и кровь из повреждённых подъязычных артерий во время осмотра заливала мне поле обзора. Чтобы пострадавший не захлебнулся своей кровью, я попросил санитаров повернуть его на живот лицом вниз, а сам подлез под пациента. На адреналине, под капающей за шиворот кровью раненого, я пытался с помощью ларингоскопа найти вход в его гортань, чтобы вставить интубационную трубку в трахею, но не находил ориентир – надгортанник. ЧЛХ, обработав руки, просто взял и раздвинул кровавые ошмётки, бывшие раньше лицом этого человека. Я увидел голосовую щель с вяло играющими связками и без помощи ларингоскопа вставил туда интубационную трубку, раздул манжету и подключил этого пациента к апппарату ИВЛ. Оказалось всё просто, раненый даже не успел аспирировать, то есть наглотаться своей крови. Санитары перевернули его на спину, мой друг Прилив поставил центральную вену, и я начал наркоз, как песню – с таким хирургом, как наш ЧЛХ, работать одно удовольствие.

Он наложил зажимы на повреждённые артерии языка, перевязал вены и закоагулировал там, где кровило, затем выполнил трахеостому. В целом операция прошла успешно. Кровопотеря была значительная, и, несмотря на перелитую донорскую кровь и размороженную плазму, в реанимацию этого больного я вывез на ИВЛ и продолжающей инфузии норадреналина, который поддерживал артериальное давление. Повязки на забинтованной голове продолжали промокать геморрагическим отделяемым, несмотря на введённую суточную дозу гемостатиков.

В таких случаях иногда помогает прямое переливание одногруппной тёплой донорской крови, в которой присутствуют все факторы свёртывания и глобулярные компоненты, включая тромбоциты.

Старший реаниматолог Амирхан спросил:

– Всё ушили, но продолжает кровить? Надо сделать прямое переливание. У меня как раз первая положительная, больше месяца не сдавал. Готовь свою систему![100]

Мы уложили его рядом на свободную койку и начали прямое переливание от донора к реципиенту, то есть забрали у него 500 мл горячей кавказской крови. За ним свою кровь отдал ещё начальник роты охраны. Суммарный объём прямой донорской трансфузии получился 1000 мл, и после перевязки повязки на забинтованной голове уже не промокали. Доноры, не отходя от больного, пили принесённый мною чай со сгущёнкой.

К утру гемодинамика (пульс и давление) этого пациента стабилизировалась, норадреналин отключили, но седацию, то есть поверхностный наркоз, продолжили. Было ясно, что этот пациент уже транспортабелен, но трястись три часа до Луганска ему лучше будет под наркозом на ИВЛ.

Работать в подземных катакомбах, даже в оборудованных операционных и палате реанимации, когда наверху месяц май, было не совсем комфортно. Поэтому все хотели подвизаться на сопровождение раненого в Луганск. Мне как раз надо было позвонить в Москву. Старший врач, уважаемый Амирхан, об этом знал и, помолившись за меня пророку Магомеду, сказал, чтобы я писал на этого больного переводной эпикриз и собирался. Эпикриз – два слова, и я опять пристал к фельдшеру:

– Слушай, ты же с автоматом поедешь?

– Ну да.

– А возьми ещё свой ПМ с двумя обоймами.

– И одним боевым на всякий случай? Ты чё, док, бриллианты в бойца загипсовал? – спросил меня фельдшер Викинг – огромный парень из российской глубинки, который соответствовал своему позывному только по габаритам. Как фельдшер он был необучаем, поэтому только мешал в операционной своими размерами, но как сопровод на эвакуацию вполне подходил, чтобы, сидя на переднем сиденье, в случае чего закрыть своим телом от осколков доктора вместе с раненым. Поэтому в основном и катался в Луганск и обратно.

Пришлось рассказать ему и водителю свою историю с братом и племянниками, которые после просмотра моих видосов из Мариуполя отправили меня на «Миротворец». Поэтому в случае плена я в обменный фонд не попадаю, а отправляюсь в украинскую тюрьму. И жду «освобождения Украины от нацистов» как минимум лет пятнадцать, если, конечно, мы не достигнем заявленных целей СВО в ближайшей перспективе.

Парни меня выслушали и, как мне показалось, зауважали, но своего оружия не дали: «Доктор, ваше дело – лечить, а мы вас доставим в целости и сохранности, не переживайте!»

Всё обошлось благополучно, и раненого мы доставили в стабильном состоянии. Я, счастливый, позвонил домой: «Привет! Всё нормально, я в безопасном месте. Целую!»

Но то, что своего доктора надо охранять, фельдшер Витинг понял буквально. На обратном пути в Рюмку мы затаривались в известном магазине «Пеликан». Я покупал свежие овощи, а парни – сигареты и энергетики. Потом я, без задней мысли, зашёл за магазин, извините, по малой нужде. Викинг следом за мной с автоматом наперевес. Со стороны это, наверное, выглядело прикольно: огромадный детина в полном экипе под дулом автомата ведёт за угол какого-то худосочного очкарика. «В расход, походу. Жалко, конечно, но сам виноват – ибо не фиг писать в сети х… ю всякую», – могли подумать парни в камуфляже, ожидающие своих из этого магаза.

Когда сели в машину, Витинг как-то смущённо признался: «Доктор, вы не подумайте чего. Я теперь за вас головой отвечаю». Возвращаясь обратно на Рюмку, я сидел на переднем сиденье и, глядя в открытое окно, понимал, что ещё на неделю надо запомнить это голубое небо и свежую зелень.

Со сроками я не ошибся, и ждать долго не пришлось. Примерно через неделю поток раненых увеличился раза в два, и мы догадались, что начался анонсированный полгода назад «контрнаступ сбройных сил», на «зустричь» с которым я сюда и приехал.

Как раз с передовой доставили раненого с торакоабдоминальным ранением (в грудную клетку и в живот), которое во время транспортировки сопровождалось острой массивной кровопотерей с развитием геморрагического шока, то есть частым слабым пульсом и низким артериальным давлением. В операционную его закатили уже с агональным дыханием, без пульса и давления, то есть в состоянии клинической смерти. Мы начали сердечно-лёгочную реанимацию (СЛР): я – непрямой массаж сердца, мой друг Прилив быстро заинтубировал (поставил трубку в трахею) и подключил пострадавшего к ИВЛ. Доктор Шунт поставив катетер в подключичную вену, начал болюсить адреналин и шприцами-пятидесятками нагнетать кровезаменитель гелофузин.

Вы в курсе, что такое «тоннельное зрение»? В практике анестезиолога-реаниматолога – это когда он видит только показатели на мониторе и не замечает, что происходит вокруг. Так, в процессе непрямого массажа сердца, фиксируя на ЭКГ-мониторе только фибрилляцию желудочков (несинхронные сердечные сокращения), я не заметил, как за моей спиной хирурги уже начали операцию: разрез, лапаротомия, зажимы на ворота размозжённых селезёнки и левой почки и – остановка внутрибрюшного кровотечения. Фельдшер за это время успел сгонять в реанимацию за дефибриллятором. Набираю на бифазнике заряд 200 Дж, чтобы никого не стукнуть током, командую «От стола!» и слышу за спиной:

– Что значит «от стола»? Мы оперируем.

У главного хирурга Радуцея в это время, видимо, тоже было включено тоннельное зрение, и он не понял, что оперирует на трупе, а алая кровь, бьющая из повреждённых артерий органов брюшной полости, обеспечивается адекватным массажем сердца и вентиляцией лёгких со 100-процентным кислородом.

– Отпрыгни, щас током жахну! – Я потерял субординацию. – От стола!

Отпрыгнули все. Я сказал:

– Разряд! – и жахнул двумястами джоулей.

Больной подпрыгнул и завёлся.

– Синус, кажется… – заценил друг Прилив и обратился к хирургам: – Продолжайте!

Больной, на наше счастье, завёлся с первого раза: на мониторе пошёл синусовый ритм, и на сонной артерии стал пробиваться пульс.

– СЛР 82 секунды, – сказал потом брат-травматолог, который, будучи не занятым в этой операции, включил хронометр.

Молодец Шунт! Хоть и тормоз по жизни, но успел накачать в него «гелыча», пока я качал ему грудную клетку. Непревзойдённый хирург Радуцей со вторым хирургом Родосом довольно быстро ушили разорванный край печени и хвост поджелудочной железы, поставили дренажи в левую плевральную полость и в живот. В реанимацию я вывез этого больного на инфузии адреналина, который поддерживал сердечную деятельность. Там его подключили к мониторам, начали согревать, артериальное давление начало подрастать, и он закономерно потёк не только по дренажам, но из всех щелей. Разворачивался хорошо известный всем реаниматологам синдром диссеминированного внутрисосудистого свёртывания крови (ДВС), обусловленный острой массивной кровопотерей. Кровь при этом сперва интенсивно сворачивается, образуя кровяные сгустки, закупоривающие повреждённые сосуды, а потом наступает коагулопатия потребления, когда кровь практически не свёртывается. Это было видно невооружённым глазом без подтверждения по тромбоэластограмме, недоступной в этом прифронтовом госпитале.

По дренажам из брюшной полости продолжала поступать кровь, и, несмотря на то что суммарно уже было перелито по 10 доз донорской эритроцитарной взвеси и размороженной плазмы, гемоглобин снизился до критического. Главный хирург Радуцей уже приказал Родосу снова «точить ножи».

Но их остановил старший реаниматолог Амирхан, который открыл журнал учёта потенциальных доноров и начал поочерёдно вызывать их по рации в соответствии с совместимостью к реципиенту по группе крови и резус-фактору.

Много позже, вспоминая этот случай, я думал, что, в соответствии с законом боевого братства, весь ходячий и стреляющий банк крови, состоящий из медиков и бойцов ЧВК, по системе сообщающихся сосудов стремился к равномерному кровенаполнению среди всех братьев по оружию. То есть по просьбе реаниматолога каждый, кто подходил по группе и резусу, мог отдать свою дозу крови раненому товарищу. При этом истекающий кровью реципиент мог принять по 500 мл крови от каждого из незнакомых ему доноров, различающихся по возрасту, социальному статусу и вероисповеданию.

Начали с первого добровольца – санитара Егора[101], который и принимал этого раненого в приёмнике. Положили его рядом на койку, замерили давление и пульс, поставили венозный катетер, и я начал забирать из него кровь в шприцы по 50 мл.

«Что мы здесь творим? – думал я, выкачивая кровь из двадцатилетнего Егорки и передавая тёплые шприцы фельдшеру, который сразу, без какого-либо фильтра, вводил её раненому через центральный венозный катетер. – Ведь так могут образоваться микротромбы, и всё – привет! – умрёт от тромбоэмболии. Прямое переливание одногруппной донорской крови вообще не предусмотрено приказом Минздрава № 1170 “О трансфузиологической помощи”!»

Профессор, как всегда, после успешной операции, выполненной непревзойдённым Радуцеем, зашёл проведать больного в реанимации. После формального «Как дела, Константин Юрьевич?», будучи человеком проницательным, он ответил на мой немой вопрос:

– Не переживайте, мой дорогой, чем быстрее донорская кровь переливается, тем меньше в ней образуется сгустков.

В это время фельдшер, закончив забор крови от Егорки, бинтовал ему локтевой сгиб, а новоявленный почётный донор уже прихлёбывал принесённый ему кем-то из столовки чай со сгущёнкой.

Пользуясь тем, что Профессор отошёл от нас к другому раненому, старший реаниматолог Амирхан, заправляя систему для следующего забора крови, негромко меня спросил:

– Слушай, Лиман, тебя не раздражают люди, которые сами ничего не делают, а только дают советы?

– До определённого предела. Но, может, пора дать шанс им себя проявить? Как думаешь, достопочтенный? – ответил я вопросом на вопрос.

Мудрый Амирхан почтительно обратился к светиле трансфузиологии:

– Профессор! Скажите, пожалуйста, какая у вас группа крови и резус?

– Дорогой Амирхан, группа у меня первая, а резус значения не имеет, потому что у меня низкий титр антиэритроцитарных антител. Сколько надо? Четыреста? – Профессор быстро переключился от теории к практике.

– Нет, уважаемый Профессор, все пятьсот.

– Забирайте! – сказал Профессор и, разогнув в локте свою правую руку, зажал плечевую артерию ладонью левой.

Надо ли говорить, что тех, кто за свой разговор отвечает, уважают всегда и везде? А в Честной Ватажной Компании по-другому и не прокатит, потому что твоё положение на гражданке никому здесь не интересно. На всякий случай я подключил Профессора к кардиомонитору и измерил давление. Профессорская кровесдача тоже прошла нормально, несмотря на возраст, и, слава Богу, без осложнений, несмотря на скрытые болячки.

Но одного литра кровезамещения было мало – больной продолжал кровить по дренажам, и доктор Шунт собирался с ним в операционную. Но Амирхан, глядя на темп поступления крови по дренажам из брюшной полости, не торопился, рассуждая вслух:

– Наверное, кровопотеря больше одного ОЦК[102], тромбоцитопения[103] и коагулопатия потребления[104]. У меня тоже первая положительная, но я сдавал неделю назад. Лиман, посмотри в журнале, у кого ещё первая положительная.

Первая группа крови с положительным резусом была у Прилива и у деловода. В то время я, по приглашению Прилива, из палатки с «кашниками» перебрался в его большую комнату с кроватями в два яруса. Под утро Прилив, как всегда, крепко спал и просил будить его в 07:30, потому что будильник, заведённый на семь утра, он обычно не слышал. Я почему-то вспомнил, как в детстве по утрам наш отец не хотел будить Серёгу – моего младшего брата, потому что он так сладко спал, и просил меня его разбудить, чтобы он не опоздал в школу. Но также первая плюс была и у нашего деловода. По журналу они оба сдавали кровь месяц назад.

«Начну, пожалуй, с деловода», – подумал я.

На ужине он достаточно насытился тушёнкой, выпил на ночь чай со сгущёнкой и в шесть утра крепко спал в своей каптёрке, ни о чём не подозревая. На моё «Просыпайся, брат!» он не сразу открыл глаза, но, когда я потряс его за плечо, он сел в кровати, крепко потёр лицо руками, отчего стал ещё более розовощёким. «Очевидно, гемоглобин у него выше среднего. Можно легко слить пол-литра», – подумал я, вспоминая его «тёплый приём» при своём приезде.

– Слушай, док, я не против, но у меня кровь густая. – Он, кажется, начал просыпаться.

– Вот и хорошо, разбавим! – Я понял, что он ещё и упёртый.

– А сегодня какое число? Нет, не могу, ещё месяца не прошло. – Нашёлся-таки!

И правда, по календарю в мае 31 день, а в апреле было 30. Одного дня не хватило.

– Ладно, поспи ещё!

Я выключил свет и закрыл дверь.

Между тем кровотечение у раненого продолжалось, и требовались ещё доноры.

– Ну что, Лиман, не хочет? Тогда давай буди своего Прилива! – настаивал Амирхан.

– Вань, а Вань, слышь, вставай, – начал я тормошить его – мирно сопящего и распаренного во сне.

– Сколько времени? – ответил он полусонно.

– Шесть, но надо кровь сдать.

«Надо, больше некому», – хотелось добавить.

– Без проблем. Щас встану.

Досыпал он под капельницей. А я в это время скачивал со своего младшего брата по 50 мл крови и передавал шприцы фельдшеру, который тут же вводил эти болюсы раненому.

– Всё. Как себя чувствуешь? – Слава Богу, я закончил забор и начал перевязывать ему локтевой сгиб.

– Да как-то так… походу, не проснулся ещё.

– Короче, пей чай со сгущёнкой и иди дальше спать. Если что, я за тебя пока поработаю.

– Да, Приливчик, иди досыпай, дорогой. Извини, что рано разбудили. – Профессор успел выкурить утреннюю сигарету и, похоже, садаптировался к своей кровопотере.

Тем временем наступило утро и пришла дневная смена. Мы пошли на завтрак. Пользуясь случаем, я заварил Профессору свой молотый кофе и сделал пару бутербродов. Спать после бессонной ночи нам не хотелось – видимо, от перенапряга или выпитого кофе. В который раз мы говорили о том, что здесь, в непосредственной близости от передовой, нам предоставлен уникальный шанс внедрить в практику Red-протокол. То есть при острой массивной кровопотере сразу начинать переливать цельную кровь не только универсального донора – первую отрицательную, но и первую положительную с низким титром антиэритроцитарных антител.

– Константин Юрьевич, ты представляешь себе, сколько раненых спасли амеры в Ираке и Афганистане, когда переливали тёплую донорскую кровь прямо на поле боя? Пусть сегодня это наши враги, но суть дела от этого не меняется.

Признаюсь, что низкое артериальное давление до работы с боевой политравмой противоречило моей клинической интуиции, предполагавшей, что давление кровотока равно кровоснабжению органов.

– Согласен, Профессор: пиндосы – это не арийцы с голубой кровью. Но если военный конфликт на Украине мы предотвратить не смогли, то возможный гемотрансфузионный конфликт предотвратить обязаны.

– Ты, как всегда, прав, мой дорогой, – сегодня в сообществе трансфузиологов[105] считается, что переливание донорской крови через фильтр снижает риск тромбообразования, частоту температурных реакций и предотвращает передачу цитомегаловируса. Но какой в Бахмуте цитомегаловирус у наших бойцов? Они сами как вирусы для врагов!

Перед тем как завалиться спать, мы зашли в реанимацию с «профессорским обходом». Там бессменный Амирхан всё ещё стоял рядом с нашим ночным пациентом.

– Как дела, достопочтенный?

– Вроде не кровит. Хирургам дал отбой. Нормально сработали, не переживай, уважаемый. – И обратился к медбратьям: – Парни, слейте сукровицу с дренажных мешков. Наблюдаем. – И опять ко мне: – Иди спать, Лиман, если что, я позову.

– Ага. Прилива не буди пока, ладно? – Я уже сам спал на ходу.

– Ок!

Засыпая, я подумал, что каждый из моих братьев, отворивший этой ночью свою кровь для раненого, приобрёл индульгенцию перед Всевышнем за все свои земные грехи. А я оказался не первый по группе и не положительный по фактору.

На четвёртые сутки состояние этого больного стабилизировалось: по дренажам не кровил, давление держал без норадреналина, почки фильтровали мочу, но после отключения наркоза в сознание он не приходил. По идее, после перенесённой острой массивной кровопотери, сердечно-лёгочной реанимации и острой постгеморрагической анемии надо было разбираться с его головой, то есть для начала сделать компьютерную томографию головы и шеи (КТ). Разумеется, для этого отвезти этого чудом выжившего бойца в Луганскую республиканскую больницу.

– Лиман, ты его хорошо знаешь, поэтому собирайся, пиши бумажки, надо отвезти, пока не присоединились гнойные осложнения в виде той же пневмонии. – Старший реаниматолог Амирхан будто бы читал мои мысли.

Я обрадовался возможности вырваться на свежий воздух. Мы аккуратно переложили дорогого нам пациента на мягкие носилки «скорой», зафиксировали липучками, подключили к транспортному монитору и портативному аппарату ИВЛ, сами надели бронежилеты и каски и поехали в Луганск.

По дороге уставший после дежурства мой фельдшер Витинг спал крепким сном, и его храп заглушал алармы монитора. Чтобы без помех определить сатурацию (насыщение гемоглобина кислородом), сердечный ритм и замерить АД (артериальное давление), мы останавливались три раза. Доехали нормально, но по приезде в ЛРКБ Витинга пришлось разбудить, так как формально он был с оружием. Из комнаты для переговоров позвонил дочке в Москву. Она у меня студентка государственного вуза. Когда после «Привет пап!» она сразу спросила: «Ты там хоть не в Бахмуте?»– я сразу понял, что она чем-то явно встревожена и поспешил успокоить:

– Нет, дочь, я в безопасном месте (под Бахмутом, то есть в подземных штольнях).

– А то тут пишут…

– Про контрнаступ?

– Да. Я открыла украинский Facebook… и там…

– Враньё… Да не переживай ты так, мышонок! Не сдадим мы Артёмовск!

Ну а как успокоить ребёнка на грани истерики? Клин клином, как известно.

После возвращения из ЛРКБ меня встретил Прилив. Он теперь больше ходил на стрельбы и, как мне казалось, был чем-то загружен.

– Как съездил? – спросил он меня, закуривая.

– Нормально. Слышь, Прилив, у тебя есть оружие?

– Ну да… А тебе зачем?

– Ну так… наверху реально контрнаступ…

– Знаю, говорят, «минка» сдала несколько позиций, которые мы им передали.

– Я об этом же.

– Слушай, Лиман, а чего эта тема тебя так торкает? Случаев захвата в плен медиков ещё, слава Богу, не было.

– Да я на «Миротворце». Если, не дай Бог, возьмут укры, могут потом размотать под камеру.

– Ну ты крут, брат! А как оказался на «Миротворце»?

– Да заплатил.

– Кому? В смысле «заплатил»?

– Дал перед войной брату денег на развитие бизнеса.

– На фига? Он же у тебя на Украине. И много отвалил?

– Примерно з/п за весь контракт. Как раз хватило на уставной капитал, чтобы открыть фирму Leushin and C^o.

– Ну и?

– Дальше началась война, и у них, на стрессе, включилась практика лихих 90-х, ты этого не знаешь. Ничего удивительного, если у тебя такие партнёры по бизнесу и такой форс-мажор прописан в договоре. Но у меня, как гарантия, было слово родного брата, которому я, без всяких договоров, хотел помочь.

– Ты что, не знал, что всё это рано или поздно начнётся?

– Вот честно, не мог даже представить, что такое возможно в XXI веке.

– А мой отец уехал на Донбасс сразу в 2014-м и провоевал до середины 2015-го.

– Короче, Прилив, если укры зайдут сюда выпить артёмовского игристого, я напоследок хочу встретить их брызгами шампанского и забрать с собой за компанию, пока у меня не включился внутренний критик.

Мой друг Прилив докурил третью за время этого разговора сигарету и ответил вполне серьёзно:

– Есть приказ по ШО (штурмовому отряду), который нас охраняет, что в случае эвакуации медгруппу вывести в целости и сохранности при любых раскладах. Ты же сам знаешь.

«Даже если мы умрем, то в Вальгаллу попадём…» – как подтверждение звучало на всю громкость из приёмника.

– «Быстро перегруппировка и опять врагу въе…м!» – подпел мой друг и добавил: – Даже обойму перезарядить не успеешь. Но на всякий случай, Константин, я дам вам парабеллум. В случае чего займём круговую оборону. Всё, я на стрельбы.

Прилив ушёл, а я немного подзавис, прикидывая, кто мог ему меня рассекретить. Подошедший Мирный вывел меня из ступора:

– Лиман, ты в штурмовики, что ли, собрался?

Оказывается, он тоже в курсе моих намерений.

– Да нет, это крайний случай. Вообще, меня вся эта военщина, честно говоря, не заводит.

– Это взаимно, ты интересен компании только как эффективный реаниматолог, ничего личного.

Подошедшие в это время друзья-коллеги – Шунт и компания – подкурили от его зажигалки и кивнули в знак подтверждения. А Мирный начал нам рассказывать, как вчера во время транспортировки подранков (легко раненых) в ЛРКБ он снова слышал от очередного героя историю с повторяющимся сюжетом о том, как тот под своим бронежилетом вынес из-под обстрела мальчика. Возраст ребёнка, по предыдущим рассказам, варьировал от младенца до четырёхлетнего. Как он, боец с жетоном «К», бежал с ним по «открытке», прилёты ложились всё ближе, а пули свистели почти над ухом, но он думал, как бы мальчику под бронежилетом не придавить яички. В других повторяющиеся описаниях этого подвига у этого мальчика ещё была сестричка, судьба которой варьировала по мере эмоциональной вовлёченности слушателей.

– Звиздёж, конечно, – заключил Мирный, – но не сказать, что ложь, а тем более не провокация, потому что мне от их рассказов даже веселее становится.

Дальше речь пошла о складе шампанского, который мы оставляли МО. И у нас, ставших непьющими на срок контракта, возник соблазн скоммуниздить по бутылке-другой артёмовского красного игристого. Но бутылки были упакованы, и никто не решался даже подойти к ним. Я не знаю, откуда медбрат принёс одну пыльную бутылку шампанского без этикетки. Никто из жетонщиков, памятуя о порядках в ЧВК (чисто вашей компании), опасаясь за своё здоровье, к ней даже не прикоснулся. Он, будучи тонким психологом, сказал, что если бы сам был гражданским врачом, то забрал бы её на память как трофей. А отправиться «на подвал» – это не в испанскую тюрьму, поэтому «не рискую здоровьем, мне ещё воевать придётся».

Я забрал эту пыльную бутылку с собой и, записав его московский телефон, решил ему сделать подарок после окончания контракта за всё хорошее, что он для всех нас сделал. Мирный оставил о себе тёплые чувства, соответствующие его позывному. Уверяю вас, что более отважного персонажа, чем этот человек в пенсне, похожий на чеховского интеллигента, я не знаю.

Из штурмовых отрядов, воюющих в Бахмуте, к нам на практику отправляли медиков ШО, которым за неделю надо было что-нибудь рассказать про неотложку и обучить практическим навыкам ручной ИВЛ и сердечно-лёгочной реанимации.

Когда про военных медиков говорят, что, мол, спасают жизни, я не верю. Мы работаем, чтоб внуки всем сказали: дед – красава[106]. Спасают медики штурмовых отрядов. В первую очередь, конечно, свою жизнь, когда между прилётами ползком добираются до раненого на поле боя или во время обстрела кидают ему трос, чтобы зацепить и вытащить. В красной зоне, то есть на поле боя, наложение кровоостанавливающего жгута и обезболивание раненому фельдшер делает в положении лёжа, прикрываясь его телом от пуль и осколков. Потом тащит раненого в жёлтую зону – в какое-нибудь укрытие, опять прикрываясь его телом, где можно будет, уже стоя на коленях, продолжить осмотр и выполнить перевязку.

В зелёной – безопасной – зоне, то есть в подвале, в оборудованном медпункте можно будет уже поставить вену, начать инфузию, даже выполнить ручную вентиляцию лёгких незабвенным мешком Амбу. И дальше, на «скорой», петляя между воронками, гнать к нам на Рюмку.

Вы спросите, а почему медик вытаскивает с поля боя, прикрываясь раненым? Я не спросил, стажёр мне сам ответил: «Наша жизнь в приоритете. Потому что если этого раненого задвухсотят на эвакуации, а я останусь жив, то смогу ещё многих вытащить из красной зоны. Поэтому снайперы и охотятся за нами. Вообще, знаете, сколько наша жизнь стоит? – Он назвал сумму. – А вы – доктор, поэтому ваша стоит ещё дороже. Поэтому будьте, пожалуйста, поаккуратней на выездах!»

Этим смелым парням – и беда не беда, если в рюкзаке неотложки есть сигарета ожидания. Закуриваешь её после окончания обстрела и не спеша выкуриваешь до фильтра. Получается две минуты – за это время враг успевает перезарядить свой АГС (автоматический гранатомёт) и опять начать из него крыть. Ну а если докурил – и тишина, можно выходить из укрытия.

Занятия вёл Прилив, передавая им свои знания питерской школы «Джаника» – института скорой помощи имени Джанелидзе. Когда не было поступлений раненых, я сам слушал его с удовольствием. Но, соответственно своему темпераменту, иногда играл в «остановку», падая на свободную койку со словами «Я умер! Поехали!», и парни очень аккуратно, чтобы не переломать мне рёбра, начинали непрямой массаж сердца и, стараясь не задушить, прикладывали лицевую маску и дышали мешком. Я старался дышать синхронно и просил давить мне на нижнюю треть грудины, а не на печень, которой предстояло хорошо поработать сразу после контракта.

Но по своему опыту я знал, что толк от таких тренингов сомнительный, и при первой возможности показывал это на практике.

«Человек смертен», – когда-то написал классик[107], «а на войне он смертен внезапно», – добавил бы наш современник. «…но подчас обратимо», – продолжил бы мой брат-реаниматолог, когда в палату на третью койку закатили открытое огнестрельное ранение головы без дыхания и пульса на магистралях[108].

– Он стоит! – прозвучал краткий диагноз сопровождающего медика.

– Так! Качаем! – Я сам ожил после лекции и от теории приступил к практике сердечно-лёгочной реанимации, комментируя свои действия: – Трубу!

Прилив заинтубировал трахею и подключил пострадавшего к аппарату ИВЛ.

– Центр!

Доктор Шунт с лёту поставил центральную вену и начал струячить физраствор.

– Адрен!

Фельдшер уже подавал шприц с адреналином.

Завели быстро, минут за пять, но повязка на месте выбитого глазного яблока набухала кровью, и опять на ЭКГ-мониторе пошла брадикардия – редкий пульс, свидетельствующий о нарастающем отёке мозга. Пока делали рентген черепа, Амирхан начал противоотёчную терапию.

«Счастье – это когда тебя понимают», – читаем мы у философов. Применительно к этой ситуации я бы добавил, что счастье – это когда вы с коллегой находитесь в одной парадигме. Амирхан достаточно хорошо разбирался в патофизиологии черепно-мозговой травмы и мог титровать препараты по их воздействию на рецепторы. Мы понимали, что, скорее всего, у пострадавшего мозг сдавливает гематома и он вклинивает в большое затылочное отверстие черепа, передавливая жизненно важные центры дыхания и кровообращения. Ему срочно надо было делать КТ головы и оперировать в условиях ЛРКБ. В то же время, объективно, этот раненый был нетранспортабелен – сто пудов помрёт в дороге. Наверное, я завис, и Амирхан вовремя переключил меня на другого пациента:

– Лиман! Собирайся, повезёшь первую койку.

Поясню: мы, реаниматологи, настолько выгораем, что и в мирной жизни не запоминаем своих пациентов по фамилиями, а сейчас, по перегрузу, раненых – по позывным.

– А этот?

– Да помрёт скоро… Не судьба.

Я сник и обратился к своим стажёрам:

– Парни, вы хоть поняли, как качать-то надо?

– Да, спасибо! Супер!

– Продолжайте в том же духе… – ответил я им «на автомате» и покатил «первую койку» в «скорую».

По возвращении увидел, что третья койка пуста. Всё ясно. Чудес не бывает.

Амирхан, сидя ко мне спиной, что-то писал. Я подошёл:

– Когда помер?

– О, Лиман! – Амирхан, самый спокойный наш доктор, вдруг вскочил и, почти как я, замахал руками: – Ты только уехал, он опять остановился. И этот стажёр ка-ак давай его месить! И тут у него (у раненого) фонтан крови из глаза – вах! Этот стажёр перепугался. «Я ему глаз, – говорит, – выдавил».

– Чего? Какой глаз? У него же энуклеация (выбит то есть).

– Ну да, точно! Из глазницы фонтан крови миллилитров двести-триста ка-ак даст фонтаном! Вах!

– И что? – спросил я, уже зная ответ.

– … и всё – пошёл синусовый ритм, давление поднялось, больше не останавливался. Значит, точно – гематома была. Резко надавили на грудину – внутригрудное давление передалось на внутричерепное и выдавило гематому через глазницу. Больше не останавливался. Прилив его в Луганск повёз. Иди отдыхай, Лиман. – И он снова стал что-то писать.

«Всё ясно… Теперь мозг ничего не давит, если он там ещё остался», – думал я в столовке, полоская чайный пакетик в пластиковом стакане.

Один из счастливых случаев. Но, к сожалению, мы не отслеживали дальнейшую судьбу своих тяжёлых пациентов, которых переводили в ЛРКБ. После завершения бахмутской мясорубки мои коллеги, отработавшие до конца этот контракт, подсчитали сравнительную летальность и выживаемость в прифронтовых госпиталях ЧВК и МО. Оказалось, что выживаемость на Рюмке была много выше, чем в других таких же госпиталях первой линии. Может, за счёт короткого плеча доставки раненых – всего 10–15 минут бешеной езды на «скорой» под обстрелом? «Профессионализма и самоотверженности» врачей, фельдшеров и операционных сестёр, как пишут в наградных? Благодаря логистике и медобеспечению? Или за счёт моря донорской крови и айсбергов плазмы в холодильнике? На мой взгляд, все эти факторы имели место быть и сложились в единый вектор взаимодействия благодаря толковому главному врачу с позывным вождя мирового пролетариата.

Каждый из моих коллег, недавно сдавший кровь для раненого, в феврале 2023-го сам мог попасть под обстрел, выезжая с ним на эвакуацию в Луганск. Спокойный Амирхан на эту войну попал много раньше нашего знакомства и как-то рассказал, что пули на самом деле не свистят, а издают характерный стук, когда пролетают рядом. Тем не менее про нас – гражданских врачей, отработавших на Рюмке во время своих отпусков, – отважный Прилив потом написал в общем чате: «Никто из вас не виноват в том, когда он приехал работать. Кому-то повезло больше, и он приехал раньше и отработал на Рюмке, в Светлодаре, в Первомайке весь контракт, кто-то, как Лиман, залетел на время своего отпуска, а кто-то, как Профессор, приехал под самый конец и не успел толком себя проявить, но ведь главное – это то, что человек приехал. Это уже очень дорогого стоит – просто приехать. Особенно для гражданского человека, с войной незнакомого».

Но все мы, отработавшие в Рюмке свой контракт, раньше были гражданскими врачами. Например, непревзойдённый Радуцей заведовал отделением торакальной онкохирургии в областной больнице. И всё у него ладилось с дальнейшим карьерным ростом, потому что его отец – видный профессор, зав. кафедрой. Но, как сам Радуцей сказал в интервью корреспондентам, приехавшим в госпиталь Рюмку много позже вышеописанных событий, он, «когда всё это началось, приехал сюда и ни разу об этом не пожалел». После завершения «бахмутской мясорубки» прошло полгода. Радуцей работает там же, но уже под другим патроном. Как хирург он по-прежнему не превзойдён. С цензурой теперь стало полегче, и Радуцей иногда скидывает в чат короткие видео, где в режиме реального времени, не отходя от операционного стола, рассказывает об очередной спасённой жизни. Правда, заканчивает теперь слоганом «Ахмат – сила!». Наверное, тоже, как и автор, любит крепкий чай, предпочитая «Ахмад».

После возвращения я, со слов своих друзей-коллег, узнал предысторию второго хирурга – Родоса. Почему он взял себе такой позывной, мне до сих пор непонятно, потому что еще после окончания мединститута по распределению он поехал работать хирургом не в Грецию на остров Родос, а в Забайкалье. В небольшом городке районного значения как хирург он был востребован 24/6/365. После того как вылечил сына мэра города, его карьера стремительно пошла вверх. Но и без связей, года через три, Родос вполне соответствовал должности заведующего хирургическим отделением. Через пару лет, отучившись дистанционно на организатора здравоохранения, он стал главным врачом Забайкальской больницы. Родос с командой, сам будучи оптимистом, начал оптимизацию медицины Забайкальского края.

Его заметили в округе. Начались проверки по вскрывшимся фактам здравозахоронения, и к мэру города появились вопросы. Но ведь человек не безгрешен. Родос, по виду обычный российский мужик из сибирской глубинки, внешне похожий на ныне покойного губернатора – юмориста Михаила Евдокимова, тоже, видимо, был не без греха. Наверное, как и все мои коллеги – хирурги и анестезиологи-реаниматологи, считал, что все грехи он каждый божий день и через ночь отрабатывает в операционной. Мэр этого не ведал, он ночью спал, но проверяющие надзорные органы работали в обе стороны.

Как известно, далеко от Москвы закон – тайга. Двум медведям стало тесно в одной берлоге. Как раз вскоре предстояли выборы местных органов самоуправления, и среди электората крутилась похабная песенка: «Выборы, выборы, Сергей Саныч – наш директор, остальные – 3,14…ы». Остальные это знали, но то, что это стало известно всем, им, наверное, не понравилось. Его сперва сняли с предвыборной гонки, а потом сняли показания у соучастников. Бежать из России он и не думал. А куда бежать, когда вокруг:

Но за ним машина приехала, и он попрощался с семьёй.

Стройная история? Не буду лукавить – образ немного собирательный, составленный из anamnesis vitae нескольких моих друзей-хирургов, с кем посчастливилось познакомиться в этой ЧВК. Может, он кажется не вполне соответствующим нашим российским реалиям? Так вы поправьте меня, уважаемые читатели. Но этот персонаж реально, будучи хирургом, баллотировался в мэры. Его предупредили. Он не понял. И попал в тюрьму. Оттуда – на СВО. Воевал четыре месяца штурмовиком(!), потом медиком ШО. Не знаю, какими судьбами, попал в эту ЧВК, названную мною Честной Врачебной Компанией, и стал вторым хирургом после непревзойдённого Радуцея.

При общении с Родосом ощущался контакт не только с раненым, но и с анестезиологом. Поэтому работать с ним в операционной было комфортно. В реанимации он на пару с Амирханом мог бесконечно стоять у койки со своим пациентом, пока не приходило понимание, что делать дальше: опять брать в операционную или пока понаблюдать за дренажами.

Родос отработал три полных контракта. И вернулся в семью, которая всё это время его ждала. Если бы я отработал хотя бы один контракт с этим человеком, то, наверное, написал бы больше и интереснее в духе классиков русской литературы: мол, глыба, матёрый человечище. Но если не знать его историю, у вас, мои дорогие читатели, при общении с ним сложилось бы впечатление о нём как о человеке добром и с мягким характером. К его чести, Родос, в отличие от автора, никогда не матерился, даже когда в операционной была полная ж…

20 мая 2023-го Первый объявил о взятии Бахмута, и после 25 мая начались передача позиций МО РФ и Росгвардии и поэтапный выход ЧВК из города и окрестностей. Бойцов роты охраны на Рюмке становилось всё меньше, а раненых стало поступать всё больше. Но не это меня тревожило. Я представлял, что может быть, если укры, пользуясь нашей ротацией, повторят харьковский прорыв сентября 2022-го. Сперва по трубам вентиляции мы услышим оглушительный прилёт в ворота Рюмки, погаснет свет, потом почувствуем запах гари, станет трудно дышать… и другие варианты развития событий представлялись мне в соответствии с моим воспалённым воображением.

Тем более что совсем рядом находилась «Стена плача» – мемориал на месте убийства евреев, которых немцы 11 января 1942 года вывезли в заброшенные шахты по добыче алебастра в черте города. После того как евреев завели в шахту, раздались выстрелы, и вход в шахту был завален, в результате чего те, кто не погиб от выстрелов, задохнулись. Согласно немецким и румынским отчётам, было убито 1317 человек, из которых 1224 были евреи. После войны над шахтами построили Артёмовский завод шампанских вин. В 1999 году благодаря усилиям еврейской общины города и поддержке директора завода на месте массового убийства установили памятник, известный как «Стена плача».

Отдыхая после дежурств в опустевшей комнате, наедине с самим собой, без отвлекающего интернета, я старался вспоминать солнечные и радостные дни своей жизни, предполагая, что можем оказаться все мы за «Стеной плача» вместе с евреями, замурованными здесь немцами в январе 1942 года, и грунтовые воды сильнее потекут по этой стене. Через какое-то время далеко отсюда моя дочь, открывая своего любимого Хемингуэя, вдруг поймёт, по ком сегодня так звонит колокол.

Пару раз, когда в подземелье выключался общий свет, приходило ощущение какого-то сюрреализма.

В столовке горит фонарь, и рядом со мной сидит парень лет около тридцати и рассказывает, как сам два года сидел в одиночной камере и так привык к тишине, что начал слышать стук своего сердца. После, вспоминая его отрешённый взгляд, я гадал: а за что он мог присесть на десятку? Понятно, что в этой Честной Ватажной Компании за любопытство язык не отрежут, но лучше как Петя Ручечник в известном фильме: «Я помолчу лучше, здоровее буду»[109].

К нам подсаживается его брат по отряду, с забинтованной рукой и опалённой бородой, вежливо при этом меня спрашивая:

– С вами можно, доктор?

Я не в белом халате. Откуда он знает, что я доктор?

– Да, конечно. Вода в чайнике пока ещё не остыла. Вам чай, кофе? – спрашиваю.

– Капучино, – отвечает он, и я понимаю, что, раз с юмором у человека всё в порядке, можно его и поспрашивать.

– Что, парни, как там дела? Потери большие? Пленных берёте?

– Дожимаем последний квартал. Потери сейчас не такие, как вначале. Когда идём в накат, командир всё видит по квадрику и координирует по рации. Пленных не берём. Куда их девать, когда идёшь в первой волне? А в спину выстрелить потом могут, хоть и раненые. Когда уже прошли, на зачистке забираем тех, кто выжил, и отправляем в тыл, но мало кто из хохлов до этого доживает. Мирняк, тот, который ещё остался по подвалам, молчит, когда мы кричим «Живые есть?». Если ответа нет, то надо кидать туда гранату – а вдруг засада? Но они, перепуганные, не знают, на каком языке отвечать, потому что укры тоже кричали «Живые есть?» и, если им отвечали «да», а не «так», кидали гранату. Поэтому мы не торопимся. Один раз отводили человек десять из подвала в наш тыл, так один дед всю дорогу не унимался: «Агрессоры, агрессоры! Слава Украине, слава Украине!» Контуженый был, походу. Вот куда такого девать? Он же в ПВР (в пункте временного размещения) взбаламутит всех беженцев! Отвели его подальше и говорим: «Дед! Если не замолчишь, прям сейчас здесь тебя на ноль помножим». Что это значит, он, видимо, сразу понял и замолчал. А как вы хотели? У хохлов вообще разговор короткий. Но и мы их кошмарим, чтобы не расслаблялись. Недавно парни засекли одного – выходил каждое утро на зарядку, так они его под раз-два и сняли с дальней дистанции.

Я представил: апрельское утро, солнце. Человек проснулся и понимает, что ему надо подняться, умыться и, как раньше, сделать зарядку на свежем воздухе. Тогда, несмотря ни на что, ему вновь захочется жить. Я сам, чтобы не закурить, в перерывах хожу в качалку, расположенную между винных бочек, и тягаю железо под музыку.

Уважаемые Z-писатели, пишущие сегодня на востребованную тему СВО только на основе представляемых образов героев и своих ассоциаций! Должен сказать, что вы упустили шанс написания по мотивам подобных рассказов увесистого кирпича, который мог бы быть отмечен всевозможными премиями со множеством переизданий с приличными гонорарами.

Они бы вам тискали свои тюремные ро́маны[110], а вы бы их обрабатывали, литературно, конечно.

Жанр «штрафных батальонов», задействованных в СВО, в полной мере пока ещё не освоенный, но, как показывает набирающая популярность книга бывшего Шторм-zетовца Даниила Туленкова, довольно востребованный. Особенно если сам автор в этом участвовал.

Один мой коллега, категорически просивший ни сном ни духом о нём никак не упоминать, человек с двумя высшими образованиями – медицинским и психолога, в курилке подолгу с ними общался и пересказывал мне некоторые истории из прошлой жизни бойцов К. от смешных («Я при поиске новой работы, если там нечего украсть, вообще её не рассматриваю») до трагичных, сравнивая со своей, приведшей его в эту ЧВК на добровольный контракт.

Я, слушая его длинную историю с жёнами, детьми, ипотеками и судебными приставами, больше думал про себя: а мне на что, в принципе, жаловаться? Мне бы самому больше послушать да записать из первых уст, но я после дежурств в реанимации, наверное, достаточно уматывался, поэтому больше подсознательно стремился к уединению.

Или нашим современным рифмоплётам не отправлять бы свои стихи на конкурсы Z-поэзии, а по примеру Сергея Есенина, но на трезвую голову, почитать бы их раненым «кашникам» – бывшим ворам и бандитам, но не в кабаке, а здесь – в катакомбах Рюмки. Вот бы где вдохновение их с головой накрыло!

Про певцов, рвущих свои голосовые связки за Россию и свободу до конца, всё ясно: не приехали с концертом, потому что с акустикой в катакомбах было всё в порядке. Так, что украинцы под Часовым Яром, докуда простираются подземные лабиринты, могли услышать: «Москва! Звонят колокола! Москва – златые купола!» – и явиться на концерт без билетов, чтобы посмотреть, как у них под носом проходит летопись времён.

Тем не менее мы продолжали работать. Наши экстренная помощь, послеоперационное лечение и эвакуация были одинаковы для всех: бойцов ЧВК категории «К» (уже не Каторжан, а Красавцев), военных МО, добровольцев и мобилизованных. Но те раненые, кто после наркоза приходил в сознание, как правило, отличались друг от друга отношением к своему новому положению: от агрессивного до пофигистического и даже юморного.

С точки зрения повреждений были и счастливые случаи для хирургов и анестезиологов. Объясню на примере. Поступает боец с жетоном «К» с ранением ягодицы, вернее без одной ягодицы, которую напрочь срезало осколком. Понятно, потерял до одного литра крови, но это не страшно, потому что раненый в ясном сознании, давление в норме, пульс не частит – значит, шока нет. Гемоглобин мы всем подряд не определяем – бережём реактивы, а уровень анемии определяем по цвету кожных покровов и по склерам, они у него не бледные, значит, кровопотеря незначительная. Но все хирурги знают, что ранение ягодицы опасно, если повреждена нижняя ягодичная артерия, которая может «спрятаться» в полость малого таза и там кровить. Сразу и не распознаешь. Дальше при осмотре видим, что половые органы бойца в целости и сохранности и очень ему пригодятся в его 40 лет. Анестезиолог делает ему комбинированную спинно-эпидуральную анестезию: укол в спину выключает болевую чувствительность, а через катетер в это же место анестезия поддерживается на операции и пойдёт обезболивание в реанимации. Пострадавший при этом в сознании и спрашивает:

– Доктор! Там у меня всё цело?

Хирург Родос в это время осматривает рану и констатирует:

– Реально повезло, всё на месте, даже анус не повреждён.

Но чтобы лучше заживало и не присоединилась инфекция, Родос выводит кишку на брюшную стенку. Ничего страшного, через полгода вернут обратно. Но боец под спинальной анестезией находится в сознании и не знает, что его уже оперируют. Больше его беспокоит другой вопрос:

– Доктор, а как я теперь сидеть буду?

Родос, не обделённый чувством юмора, ему и отвечает:

– Всё, успокойся, сидеть больше не будешь. Если на гражданке не накосячишь.

– На какой такой гражданке? Я женат, доктор! Кстати, у меня там всё цело?

– Да, слава Богу, хозяйство на месте. Раз увернулся от осколков, реакция у тебя хорошая – дети будут. Но сидеть уже не сможешь, только присаживаться на одну сторону.

– Ага, ясно. Доктор (это ко мне. – Прим. авт.), а вы не подскажете, сколько в Москве стоит сделать жопу?

Помимо основной работы, я подрабатывал ещё и в пластической хирургии и немного ориентировался в прейскуранте, но только на женскую красоту.

– Слушай, это индивидуально, но у тебя же не всю жопу надо делать?

– Ну да, одно полужопие.

Боец понял, что всё не так плохо, и начинал хохмить. Я знал, что это эйфория, когда опасность миновала и уже ничего не болит. Чтобы подыграть, ответил в том же духе:

– Оставь телефон, я узнаю. Как спросить: «Сколько стоит силиконовые ягодицы? Дорого… А можно в рассрочку – сперва одну сделать?»

На следующее утро я с ним счастливо скатался в Луганск. В ЛРКБ из комнаты ЧВК по Ай-Пи-телефонии дозвониться можно в любую точку мира.

– Алло, привет! Долетела нормально?

– Да, через Белград, и, ты знаешь, сербы нас – с российскими паспортами – так встречали! – Связь была не очень, но я хотя бы слышал приятные мне интонации.

– Как море, солнце? – спросил я своё солнце.

– Всё прекрасно! Да, тебе привет от Сosa Nostra! Но с визой теперь будут проблемы.

– И Аль Капоне не хворать! Виза теперь не актуальна. – Настроение у меня явно повысилось, и работать оставалось всего ничего.

В последние две недели я не брился и оброс бородой, так что не очень отличался от обитателей Рюмки. 30 мая, после последнего дежурства, главный врач предложил остаться: «Сойдёшь за «Кашника». По пути в Луганск мы, будучи уже ничем не связанные, говорили о нарастающем в публичном пространстве противостоянии руководства МО (мощной охраны) и Первого[111]. У каждого было своё мнение, но вывод следовал один на всех: «Как бы гражданская война не полыхнула». Главный врач с позывным вождя мирового пролетариата подарил мне на память свои военные часы, какие вы, мои читатели, наверняка сами носите или видели в «Военторге» или «Милитаристе», сказав на прощание:

– Я их сам раньше носил, пока не стали. Но они рабочие. Вставишь батарейку – снова затикают.

Сам он возвращался обратно к своему пролетариату, который считал его своим вождём. Время на часах остановилось 30 апреля этого года, когда руководство медгруппы в составе четырёх человек возвращались на свой первичный медпункт. Не доехали. Дрон-камикдзе ушатал «скорую» «Соболь» лоб в лоб прямо в капот (что их и спасло). В результате четверо посечённых осколками и контуженых, но живых благодаря надетым бронежилетам и каскам. Я знаю, что если носить подаренные часы, то их механизм по-прежнему будет отсчитывать секунды, минуты и часы жизни того, кто их носил раньше.

«Видим, что ты вернулся. Мы все за тебя переживали. Если ты погибнешь на этой позорной войне, папа откинется следом», – прочитал я первое сообщение в Телеграме. Это был брат.

«Интересный поворот, – подумал я, – а как же «мы вас всех убьём?». Или после вашего контрнаступа что – то изменилось? Кстати, а почему на зустрi зi мною нiхто з вас не приïхав?»

– А ты что, хотел с ним в Бахмуте красное игристое откупорить? Под тра-та-та? – ответил мне за брата мой бывалый друг-коллега.

Свои первые заметки о проведённом отпуске я начал делать в купе поезда Ростов – Москва, понимая, что в Москве начнётся другая жизнь и на других батарейках. Подаренные мне военные часы я забыл в поезде, наверное на столике вагона-ресторана, сразу захмелев после холодного бокала вожделенной «крушовицы». Сегодня меня могут упрекнуть: мол, «да, сейчас можно всякое писать про «Вагнер», это даже пойдёт в плюс. Но вы, уважаемые, сами попробуйте, когда таким работодателям известны ваши паспортные данные. В общем, я рад, что вернулся живым, не очень свежим, но трезвым и здоровым, потому что в ЧВК (честной врачебной компании) был сухой закон. Признаться, я соскучился по своей непыльной работе, информативным мониторам и комплексным анализам. Коллеги обрадовались моему возвращению:

– Юрич вернулся! Живой! Ну как там?

– Должен вам сказать, уважаемые коллеги, что лечить можно без анализов, дневников и эпикризов, лекарственные препараты не списывать и переливать цельную кровь напрямую от донора к реципиенту.

Дальше всё закрутилось-завертелось: работа – дом – работа. И не хватало времени собрать свои записки в Samsung Notes в один рассказ о людях, которые запали мне в душу.

23 июня, пятница – день моего дежурства в кардиореанимации. Вечером дочка скинула мне в Телеграм сообщение, пересланное с Verum Rеgnum: «Совет командиров ЧВК “Вагнер” принял решение атаковать руководство Минобороны. Граждан Пригожин просит сохранять спокойствие и просит никого не оказывать им сопротивление, иначе будут уничтожены. После разборки с военными руководством ЧВК “Вагнер” вернётся на фронт, заявил Пригожин». И спросила:

– Это что за настроения такие у господина Пригожина? Попахивает «гражданкой».

– Сиди завтра дома и сохраняй спокойствие, – ответил я ребёнку, а про себя подумал: в удивительное время живём.

После заявления Первого об артиллерийском ударе по базе ЧВК в Ростовской области мне стукнуло в голову: «Там же мои!» Но появившееся в сети видео вызывало сомнения и как-то даже успокоило.

На следующий день, в субботу, после утреннего врачебного обхода в реанимации я сказал своим друзьям-коллегам:

– Как же я вовремя свалил оттуда!

– А ты представляешь, в какой рукомойник мог бы попасть? – спросил меня начальник.

– Да уж… Хорошо, что вы мне отпуск тогда не продлили!

Но на душе в тот день было тяжко. Несмотря на бессонные сутки, я, приехав домой, никак не мог успокоиться, ни есть, ни спать не получалось. Метался по квартире как загнанный зверь, рассылая друзьям в Телеге один риторический вопрос: «Как же так, братцы?» В чат больницы скинули видео обращения Главного врача с поддержкой руководства страны, и следом пришла эсэмэска: «Всем быть готовыми приехать на работу!» В принципе, с начала СВО мы – медики экстренной помощи – и так в тревожном ожидании 24/7. Слава Богу, этот «марш справедливости» закончился на марше и остановился на М-4 у Коломны. Все мы облегчённо выдохнули. Но страшно даже подумать, что если бы у России не было друга – усатого бацьки, к чему пришлось бы тогда всем нам готовиться. Я бы, например, раньше времени мог встретиться со своим другом Приливом. И не артёмовским красным могли бы мы окропить свою встречу с Мирным. Не приведи Господь…

Мы встретились в августе, как раз перед 28-м – Днём военного врача (оказывается, есть такой день в календаре). И я узнал, что 24 июня отважный Прилив всё же отдал свой парабеллум другому ботанику и они заняли круговую оборону, ожидая штурма Росгвардии. На собрании медгруппы Мирный сложил оружие, заявив, что со своими воевать не будет. Мудрый Амирхан заметил, что это незаконно, а доктор Шунт до того, как об этом высказался в своём обращении 24 июня ВВП, сказал, что не желает повторения 1917 года. Главный хирург Радуцей объявил их предателями, и они, под конвоем, отправились на тюрьму в тюрьме. Три дня они соображали на троих, как быть дальше, а ночью ожидали, что за ними придут их братья, которые до 23 июня чужими не были. Слава Богу, всё обошлось без ревтрибунала и братоубийства.

И тут бы автору вставить известную речь, произнесённую молодым ВВП в палатке с военными после того, как мы в августе 1999-го разбили банды Басаева и Хаттаба, вторгшиеся в Дагестан: «Очень хочется помянуть погибших, выпить за здоровье раненых и всем пожелать счастья, но у нас с вами впереди много проблем и большие задачи. Поэтому я предлагаю сегодня не поднимать рюмку. Мы обязательно выпьем за них, но пить будем потом, когда эти задачи принципиального характера будут решены».

Но Амирхан не пьёт, потому что исповедует ислам, а Мирный хоть и русский, но какой-то не такой, то есть непьющий, если помните. Мы с ними за компанию. Поэтому отёртая от пыли бутылка артёмовского шампанского осталась стоять у Мирного в баре как трофей.

После событий, произошедших 23–24 июня 2023-го, образ ЧВК «Вагнер» у многих полярно изменился. После объявления о причинах авиакатастрофы над Тульской областью 23 августа того же года нейросеть голосом Первого подтвердила, что да… «Конечно! Обнюхачились кокосом и давай друг в друга гранатами бросаться»! Боевыми – замечу.

Сегодня название этой доблестной ЧВК стараются не упоминать вслух даже бывшие участники вышеописанных мною событий.

Профессор, например, в своём интервью военному историку Алексею Исаеву на канале Tactic Media на вопрос, как было с медициной в «этой организации», более подробно и обстоятельно, чем автор этой повести, рассказывает о медицине и логистике в «корпусе». На самом деле он много пользы принёс компании. Например, прочитал нам лекцию о переливании цельной крови и в завершение работы Рюмки рассказал о принципах Damage Control[112]. А главное, выпуская сигаретный дым во время частых перекуров, научил своих адептов, как правильно произносить «тью-ю-юздей…». Кстати, рекомендую к просмотру и стрим основателя медгруппы ЧВК доктора Ливси на YouTube, где он также упоминает Профессора как выдающегося хирурга, напуская туман войны на его заслуги перед ЧВК, наверное, для привлечения аудитории.

Но человек не может воспринимать действительность как таковую. Кто-то пьёт, кто-то курит, кто-то пишет как дышит. Мы мыслим образами. Наверное, про любого из нас, как в известном фильме, можно сказать: «Каждый человек на что-то способен, но не каждый знает, на что он способен». Я тоже не знал до определённого времени. В нашем Федеральном медицинском центре проходила защита очередной диссертации, а после неё, как известно, был затеян товарищеский ужин. По очереди поднимали тосты за нового доктора медицинских наук и хмелели соответственно выпитому. У меня на следующий день был запланирован выезд на природу, поэтому я разминался красненьким.

Наконец очередь дошла и до меня. Я тоже хотел произнести тост во славу восходящей звезды отечественной медицины: «Что бы там ни говорили…» и так далее. Но, когда я уже поднялся с бокалом, мой начальник неожиданно представил меня приглашённым коллегам из других клиник:

– Это наш Константин Юрьевич. Страшный человек, должен вам сказать! От него всего можно ожидать. Недавно он участвовал в государственном перевороте!

Я слегка качнулся влево, хотя был ещё более-менее.

– Но на каторгу так и не попал! – поддержала его сидящая рядом со мной женщина-врач и, будучи сама в лёгком подпитии, качнулась вправо и добавила: – Красавец!

– Так давайте за это и выпьем! – предложил сам виновник торжества. – Чтобы каждый, зная, на что он способен, никогда никуда не попадал!

Далее, в течение вечера, мне казалось, что мой бокал всё время наполовину пуст, к тому же красное сухое хорошо утоляло жажду. По законам жанра в это время за соседним столиком одиноко сидел персонаж, чем-то похожий на бывшего губернатора – юмориста Михаила Евдокимова, который почему-то не пил, но внимательно наблюдал за шумной врачебной компанией. В перерыве между нашими тостами, воспользовавшись тем, что сидящая рядом со мной женщина-врач вышла подышать свежим воздухом, он подсел ко мне и спросил типа:

– Не узнаёшь? Я тебя тоже не сразу признал. Ты зачем маску снял, дурик? Может, выпьем?

– Выпьем, – ответил я отрешённо и заметил, что он наполняет мой бокал только наполовину.

Дальше, мои дорогие, почти как в любимом фильме, в соответствии с вашим воображением. Но если представить, что мой друг Прилив при выходе из Бахмута всё же отдал мне свой парабеллум, то на следующее утро я, проснувшись дома в помятом костюме и галстуке набок, весь взъерошенный, кричал на свою дорогую женщину:

– Как, как ты могла подумать такое? 23-го я был на дежурстве, а 24-го сидел дома под твоим арестом! – Я взялся за голову, она реально болела, и, по сценарию, продолжил: – О горе мне, горе!

– Но что, что я должна думать?! По возвращении оттуда ты стал другим. И откуда у тебя… (боюсь даже написать что. – Прим. авт.).

– Оттуда! Молчи, несчастная! Я там был на задании. Может, даже меня наградят…

– Всё, хватит мне твоих заданий! Ты мне живым нужен! Собирайся, на природе тебе легче станет. Поехали, Костя…

Легче не стало, потому что на природе я протрезвел окончательно. Ночью мне не спалось, за каким-то чёртом щёлкнул дистанционкой, и по второму каналу мне запел ночной Соловей, как царь из сказки «Про Федота-стрельца»:

ну и дальше по тексту Леонида Филатова.

Моя дорогая женщина уже спала, разговаривать мне было не с кем, и я, лишённый алкоголя, начал монолог у телевизора:

– Вы чё так тужитесь, господа хорошие? Вон уж все кровью налились! Осторо-о-ожней… Не то в вашем возрасте и до апоплексического удара недалеко. Чем так переживать, лучше бы вы, уважаемые, по пол-литра своей крови отдали тому, кто сейчас, раненный, замерзает на снегу. Полистайте Телеграм и увидите своего потенциального реципиента с перебитыми ногами, снимающего на телефон, быть может, своё последнее видеообращение.

И тут я вспомнил, что сам сдавал кровь 23 года назад, когда жена была в роддоме. Слава Богу, лично ей не понадобилось. Как раз на следующей неделе в нашей больнице был объявлен День донора. Откосив от работы в день кровесдачи и получив один день к отпуску, я получил ещё и надежду на то, что кому-то не получится откосить в отпуск бессрочный.

Тем же вечером на полагающуюся мне по закону премию я, по совету друзей, восполнил свой дефицит ОЦК. Будучи некритичным к своему состоянию, я чувствовал себя вполне счастливым. На следующее утро, чтобы избежать общения с ГИБДД, поехал на метро, имея небольшую одышку при подъёме по ступенькам эскалатора. Наверное, так совпало, что через пару дней награда нашла героя. СДЭКом мне пришла медаль «За взятие Бахмута» как напоминание о майском отпуске, проведённом в компании WagnerMedGroup. Я отписался в ВК: «Уважаемые друзья! Бахмут я не брал, отсиделся на винзаводе, но артёмовского красного так и не попробовал».

В завершающий период битвы за Бахмут, в интервью военкору Семёну Пегову, Первый предрёк, что «…ЧВК “Вагнер” уходит в историю. Ничего страшного, так бывает». Позже Мирный дополнил своими стихами:

Я надеюсь, что эта повесть о врачах и фельдшерах, отдавших свою кровь и своё мастерство раненым, останется легендой в истории доблестной ЧВК.

Сегодня для того, чтобы быть в курсе происходящего и разбираться во всех проблемах современности, не обязательно (как это было в советское время) много читать и что-то там заканчивать. Достаточно заглянуть в соответствующий телеграмм-канал или прослушать ролик какого-либо эксперта на интересующую вас тему, и всё – вы уже можете начать или поддержать разговор на должном уровне. Вот, например, пара выдержек от экспертов по экономике.

В начале января 2024-го РБК и другие медиа сообщили, что США в 2023 году вдвое нарастили закупку обогащённого урана у России. По данным издания NYT, американские компании платят около 1 млрд долларов за российское топливо, на основе которого вырабатывается более половины безэмиссионной энергии США. Примерно треть обогащённого урана, используемого в Соединённых Штатах, импортируется из России. Зависимость делает американские АЭС уязвимыми при прекращении Россией продаж урана, заключила NYT.

Эксперты по экономике углеводородов пишут, что 5-летнее, с 2019 по конец 2024 года, соглашение на транзит российского газа принесло Украине около 7 млрд долларов. Ежегодно «Газпром» платил Украине около 1,2 млрд долларов но с учётом обслуживания самой трубы доходов «Нафтогаз» до украинского бюджета доходило примерно 400 млн долларов в год. И эти выпадающие из дохода «копейки» при невозобновлении контракта после 2024-го по принципу «качай или плати» вовсе не та сумма, которая добьёт украинскую экономику, истерзанную СВО.

В то же время в телеке Вечерние и Ночные соловьи без конца поют о поставках Украине германских «Леопардов», американских «Абрамсов», французских «Брэдли» и даже американских истребителей F-16. И почему-то нигде не обсуждается, как можно перекрыть пути их доставки.

Дорогие мои читатели! Я не преследую цель добить текст до целевого количества печатных знаков и авторских листов, чтобы его приняли как книжку в издательство.

Поэтому не буду копирайтить из Телеграма статистику поставок вооружения киевскому режиму. Те, кто слушает наших стоящих военных экспертов, и так в курсе, а мы – врачи экстренной помощи, работающие в СВО – косвенно можем это подтвердить по количеству раненых.

Пусть меня уважаемый мэтр шансона опять простит за плагиат, но под прогнозы всевозможных аналитиков – наших и ненаших – и мою писанину:

и каждый божий день ему:

У ВСУ нет транспортной авиации, поэтому песня пилота «Чёрного тюльпана» времён афганской войны 80-х – это не про них. Про рефрижераторы, едущие на захид, и украинцах, встречающих их на коленях, песню не сложишь. И только колышущиеся моря жовто-блакитных прапоров с островами червоно-чорних на кладбищах Незалежной подтверждают сводки официального представителя МО РФ.

Когда-то я сам назвался человеком советским, но всегда помнил, что, получая в 16 лет красный «молоткастый и серпастый» главный документ СССР, в графе «национальность» я записал – русский.

У каждого писателя есть своя творческая кухня. Не буду вас, мои терпеливые читатели, утомлять примерами из жизни классиков, хотя бы потому, что я им не современник. Но развитие сюжета требует приоткрыть дверь в свою комнату, где я, по выражению одного своего коллеги, «всю ночь пишу, а утром комкаю» (то бишь удаляю файлы). Мои давние друзья и недавние единомышленники, ставшие первыми редакторами первоначальной версии этого рассказа, настоятельно не рекомендовали мне использовать соответствующие эпитеты в обозначении идейных врагов автора, отдав это право вам – моим читателям. Я, конечно же, соглашался с их доводами, но, признаюсь, рука не поднималась написанное ночью утром отправлять в «корзину». Вообще, наверное, есть смысл в наше быстротечное время не спешить отдавать такие рукописи в редакцию, хотя бы потому, что букву ё, с которой начинается ключевой глагол и незаменимые прилагательные нашего великого и могучего, несколько лет назад удалось отстоять в составе русского алфавита, и желание автора попасть в Z-мейнстрим вследствие нечаянной опечатки может превратиться в liberi-мейнстрём со всеми вытекающими.

С начала этих событий я всё чаще думаю о своих, оставшихся по ту сторону. У меня на сегодняшний день всё хорошо, все они, слава Богу, живы и почти здоровы. Но иногда, слушая свою дорогую собеседницу, «зависаю» среди разговора. Она уже не спрашивает, потому что знает, где я, и просит вернуться.

Я как-то подумал: то время, в котором зависаю, прошло много лет назад. Что самое счастливое в моей жизни уже было. Скоро будет десять лет, как я живу в Москве, как говорили про меня братья – «в шоколаде». Зачем мне полуразрушенный, запустевший Лиман, из которого я вырвался тридцать лет назад, поступив в Днепропетровский мединститут? И Днепропетровск, в котором я, после окончания медакадемии, не нашёл себе работу по специальности и уехал в Россию на Крайний Север? С тех пор я, конечно же, счастлив тем, что врач, по современным меркам, тоже может нормально жить.

– У нас кого больше всех любят? – спрашивают меня друзья-коллеги, когда я им опять начинаю рассказывать свою «семейную сагу». – Правильно, бедных и больных, короче – неудачников. А ты как посмел купить квартиру в Москве, устроиться в Центр сердечно-сосудистой хирургии и ездить в клинику на своей «Тойоте»? В последнее время вообще ни в чём себе не отказываешь, катаешься в командировки на войну! Тебе здесь, в реанимации, адреналина, что ли, не хватает? А у твоих братьев так же?

– Раньше, до войны, у них даже больше было, при этом в Днепре – лучшем городе мира. Но сейчас, в общем, им жалеть меня не за что.

– Вот! Ключевые слова «раньше» и «сейчас»! Понял?

Я не спорю, даже соглашаюсь мысленно с коллегой и наливаю сперва ему чай в рюмку. На следующий день весь чай уже выпит, но меня не отпускает, и я понимаю, что сейчас все мы – герои этой грустной повести – хотим, чтобы было как раньше.

По поводу всего написанного мой отец как-то сказал: «В нашей семье как в гражданскую войну: один за красных, другой за белых. А мне ни те ни другие нормально дожить не дают. А все, кто всё это затеял, смотрят, как мы друг с другом ругаемся, и радостно хлопают в ладоши. Какие же мы в самом деле неумные, и пожалеть нас, несчастных, некому».

Не знаю, насколько интересно было вам, мои дорогие, читать эти рассуждения и переживания, но человек живёт надеждой, и я хотел бы лет эдак через десять продолжить.

Я просыпаюсь в московской квартире, окна открыты, и через открытое окно я чувствую запахи начала лета. Я в отпуске, поэтому можно ещё поспать. Закрываю глаза, но заснуть не получается, потому что мои спиногрызы один за другим, как всегда, после «пора вставать!» начинают:

– Не хочу – не буду, не пойду в садик! Деда, а ты сегодня заберёшь пораньше?

Дальше слышу, как к дому подъезжает тяжело гружённая машина. Я поворачиваюсь на другой бок, но в это время во дворе начинают чем-то греметь, а потом через стену кто-то начинает стучать и сверлить дрелью (мой мозг). Как же вы меня достали! И в отпуске поспать не дают. Надо было сразу в Лиман, подальше от всех уехать.

Я просыпаюсь. В Красном Лимане июнь, с утра ещё не так жарко, и меня разбудил шум с улицы. Пора вставать и собираться, чтобы успеть на электричку. На даче поспела клубника, надо с ней что-то делать. Потом можно сходить на Голубые озёра и отдохнуть в домике. Вечером полить смородину. Ведь я на Родине, но помогать больше никому не нужно.